Туннель Золотого Пламени гудел жизнью, когда Рекош шагал по нему. Вриксы, как самцы, так и самки, молодые, старые и все, что между, разговаривали, работали и играли. Кузницы золотых дел мастеров в дальнем конце Туннеля распространяли тепло даже с такого расстояния, окутывая грубо отесанный камень оранжевым сиянием, которое делало тени глубже, темнее и холоднее, но в этих тенях не было угрозы. Лязг инструментов, шипение пламени и расплавленного золота эхом отражались от стен, накладываясь на голоса вриксов, создавая паутину звуков.

Работы здесь, разумеется, хватало. По указу королевы Ансет тес Ишуун'ани Ир'окари, вскоре весь Такарал засияет золотыми отблесками, демонстрируя неукротимый дух его обитателей. В соответствии с этим приказом, Клыки королевы — самки-воины, служащие элитной стражей города, — отказались от многих тяжелых, непрактичных золотых украшений, предоставив золотых дел мастерам обильный материал для переделки.

Ансет стремилась возвысить весь Такарал. Практика обогащения только самых близких к правителю города умерла вместе с бывшей королевой Зурваши.

Под руководством Ансет Такарал стал почти неузнаваем. Рекош знал, что сами туннели были теми же, но свет казался ярче, воздух свежее, а камень более гостеприимным, чем когда-либо.

Шелк, висящий над входами в логова, мимо которых проходил Рекош, колыхался от нежного воздушного потока Такарала. Как и камень вокруг них, ткани были грязными и в пятнах сажи, далекими от тех ярких цветов, какими они когда-то были. Но, по крайней мере, они были целы.

Это показалось Рекошу уместным. Горьким, но уместным.

Группа самок сидела в нише впереди, разрисовывая глиняные горшки. От такого зрелища дух Рекоша наполнился радостью и гордостью. Он и его друзья покидали Такарал без намерения изменить его навсегда, но теперь тот, несомненно, изменился.

— …не то, что я слышала, — говорила самка, когда Рекош приблизился к ним.

— Ты не можешь принимать все, что говорит Джирас, за правду, — ответила одна из ее подруг, чьи волосы были заплетены в массу тонких косичек.

— Но ему сказали, что ее последователи остаются в Такарале. Они прячутся в погребальных камерах, в глубоких и давно забытых покоях.

— И как это кому-то узнать, если комнаты давно забыты? — спросила самка с косами. — Откуда бы ее последователи вообще узнали, что нужно спрятаться там?

Несмотря на его нетерпеливое желание закончить то, ради чего он пришел сюда, Рекош замедлил шаг, подтягивая завернутый в шкуру сверток нижней правой рукой ближе к телу. Многие подобные слухи, ходившие шепотом среди обитателей Такарала, имели лишь самую слабую связь с истиной, но от этого они не становились менее ценными. Знать, во что верят другие вриксы, часто так же важно, как знать, что является правдой.

— Я не знаю, — ответила первая самка, — но Джирас сказал, что ни один живой врикс не забирался так глубоко с тех пор, как сама королева Такари ходила по городу.

Третья самка фыркнула, ставя горшок. Ее большие руки были испачканы желтой краской.

— Только странники-духи проникают так глубоко, и мы должны умолять Восьмерых позаботиться о том, чтобы эти бледные существа никогда не поднялись из глубин.

— Под Такаралом ведь нет настоящих странников-духов, не так ли? — спросила вторая самка. — Это были просто истории, которые рассказывали наши матери и отцы, чтобы заставить нас вести себя хорошо. Так ведь?

— Я ничего не знаю о духовных странниках или забытых погребальных камерах, — ответила последняя из группы, крупная самка с темно-коричневой шкурой и бледно-зелеными глазами, — но я знаю Уршар, чья сестра по выводку, Улкари, была одним из Клыков Зурваши. Она утверждает, что ее сестра по выводку и остатки последователей Зурваши находятся в Клубке, ожидая шанса отомстить за свою павшую королеву.

Рекош остановился рядом с самками, взявшись за оборванный конец куска шелка, висевшего на стене туннеля. Он приподнял потертую ткань, словно осматривая нанесенный ей ущерб.

Но его внимание оставалось прикованным к разговору. Подобные слухи были не новы. О них шептались и в Такарале, и в Калдараке, и воины из обоих городов были бдительны в лунные циклы, что прошли с момента падения Зурваши. Но сейчас Рекош был далеко от своего племени — от Ахмьи. Даже при самой высокой скорости ему было бы трудно добраться до Калдарака менее чем за четыре дня.

Расстояние между Рекошем и теми, о ком он заботился, в то время как потенциальные угрозы оставались в джунглях, было в лучшем случае удручающим.

И он знал о Клыке, о которой только что упомянули. Улкари. Он был уверен, что видел ее в армии Зурваши при Калдараке, когда была убита старая королева… Но он не мог вспомнить ее судьбу.

— Королева Ансет все это время оставалась в Такарале, помогая нам. Зачем врагам поджидать ее в джунглях, если они намереваются нанести удар? — спросила первая самка.

— Их слишком мало, чтобы напасть на Такарал, — ответила самка с перепачканными краской руками.

— Разве не ходят слухи, что Кетан незамеченным прокрался в личные покои Зурваши? Он же был всего один… — сказала самка с заплетенными в косу волосами.

— Но кто еще сможет это сделать? Никто среди ее Когтей не мог сравниться с Кетаном.

Рекош отпустил шелк и повернулся лицом к самкам.

— Это потому, что королева Ансет не убивала Зурваши.

Их взгляды остановились на нем, и он заметил заинтригованный огонек в их взглядах, неприкрытый интерес. Слабый, но соблазнительный аромат, исходивший от них, только усиливал его.

Они желали его.

Его друзья-люди называли такие запахи феромонами, которые должны были вызывать реакцию у других существ. Феромоны, излучаемые самками вриксов, часто могли вызывать возбуждение у самцов независимо от их истинного интереса — даже если самец презирал самку.

И первые проблески этого он уже почувствовал, к своему большому раздражению.

— Так ты действительно веришь, что Зурваши была убита одним из этих… странных существ? — спросила женщина с косами.

— Я знаю, что так оно и было, — ответил он.

— Откуда ты можешь знать?

— Он видел это собственными восемью глазами, — сказала зеленоглазая самка, отставляя горшок в сторону. — Я тебя знаю. Тебя зовут Рекош, да? Ткач?

Он склонил голову и развел руки.

— Да.

— Ты Рекош? — спросила первая самка, снова оглядывая его с блеском в красных глазах. — Ты даже привлекательнее, чем говорят в историях.

Запах желания усилился, затопляя его чувства и заставляя тепло разливаться под поверхностью шкуры. Несмотря на его незаинтересованность, несмотря на то, что он направил всю свою силу воли против этого влияния, его сердца участили ритм, а ствол запульсировал внутри. Застежки мягко, но твердо вдавились, удерживая щель закрытой.

Это было не то, чего он хотел, совсем не то. Эти самки были не теми, кого он хотел.

— Один из наших величайших воинов, — сказала самка с косами.

— И я слышала, что он довольно искусен в обращении с шелком, — добавила зеленоглазая самка, распрямляясь.

Хотя он не жалел, что подслушал их разговор, отвечать этим самкам было ошибкой. У Рекоша изначально не было свободного времени. Он, конечно, не мог больше тратить его впустую.

И у него не было никакого желания бороться с этими проклятыми феромонами.

Самка с краской на руках протянула к нему переднюю ногу.

Рекош неторопливо отступил назад, прежде чем она успела прикоснуться к нему, и изобразил поклон.

— Пожалуйста, ваши слова гораздо добрее, чем я заслуживаю.

Она тихо защебетала.

— Я помню, как моя старшая сестра упоминала, что время от времени разговаривала с тобой. Красивый ткач из Лунного Заката… Ты…

— Это правда, что ты друг королевы? — спросила первая самка, привлекая пристальный взгляд говорившей.

Он достаточно часто сталкивался с таким интересом, и его манера говорить, как правило, не сдерживала его. Теперь, когда он принял участие в падении Зурваши, многие самки будут видеть в нем еще более желанного партнера. Но ни одна из них никогда не привлекала его. Ни одна самка не пробуждала в нем такого интереса.

До тех пор, пока он впервые не увидел Ахмью, маленькое, мягкое, нежное создание, которое пробудило в нем все защитные инстинкты, чей аромат разжег незнакомое раньше всепоглощающее желание, и каждое прикосновение которой заставляло его жаждать большего.

Ахмья, которая была парой его сердца.

Ахмья, которую он не видел почти целый лунный цикл.

Заставив свои жвалы оставаться в нейтральном положении, он сложил обе пары предплечий вместе, образовав вертикальную линию, в знак своего извинения.

— Простите меня, но я должен идти. Есть важные дела, в которых мне нужно принять участие, и я уже слишком сильно опаздываю.

У зеленоглазой самки отвисла нижняя челюсть.

— Тебе обязательно уже уходить?

— Я должен. Возможно, я вернусь в другой раз. Я уверен, что мы могли бы обменяться множеством слов, многие из которых гораздо приятнее, чем разговоры о мертвой королеве.

— Ты даешь мне в этом слово?

Он защебетал и отступил на шаг.

— Этого я предложить не могу. Я не дам клятвы, которую не смогу сдержать.

Например, клятва защищать Ахмью от вреда, которую я дал? Та, которую я нарушил почти сразу после этого?

Женщины разочарованно загудели, когда он повернулся и зашагал прочь, но он не замедлил шага, не оглянулся. Даже когда одна из них сказала:

— Интересно, выполняет ли он приказ королевы.

— Возможно, — ответила зеленоглазая самка. — Но я полагаю, что у него здесь есть родственники.

— Родственники? Кто?

Рекош зашагал быстрее, увеличив расстояние между собой и группой, чтобы убедиться, что их голоса заглушаются другими звуками, эхом разносящимися по широкому коридору.

Та небольшая информация, которую он собрал, все еще имела некоторую ценность. Это оправдывало его дискомфорт, не так ли?

Если бы я мог сказать то же самое о том, что должно произойти.

Наконец он добрался до места назначения. Для большинства это было бы просто логово, одно из множества, расположенных вдоль туннеля, с грязной тканью, висящей поперек входа, неотличимое от остальных. Но Рекош боялся этого места.

Каждый шаг этого путешествия усиливал его желание развернуться и уйти. Конечности были напряжены, тонкие волоски на ногах встали дыбом, а сердца бешено колотились. Побег от самок не ослабил его напряжения. Тело реагировало так, словно он собирался вступить в бой.

Чего он надеялся добиться здесь, кроме как задержки возвращения в Калдарак, к своему племени?

Кроме задержки его воссоединения с Ахмьей?

Он поднял сверток и провел по нему большим пальцем. Его величайшая работа находилась внутри. Творение, созданное с такой сильной страстью и мастерством, что этого было почти достаточно, чтобы заставить его поблагодарить Восьмерых.

Но боги не приложили к этому рук. Ахмья была его вдохновением, его целью. Это платье было для нее, из-за нее, и единственной вещью во всем мире, которая превосходила его красотой, была сама Ахмья.

— И все равно этого будет недостаточно, — прохрипел он, опуская сверток.

Были цели, за которые стоило сражаться, стоило истекать кровью, стоило умереть. Битва с Зурваши стоила всего риска и даже большего. Но прийти к этому логову… не было такой целью, благородной или иной. Это не было необходимой битвой. Ему вообще не нужно было быть здесь.

Его жвалы сомкнулись еще плотнее, когда он отодвинул задние лапы. Телок и Уркот ждали его, сгорая от нетерпения уйти. Все они хотели добраться до Калдарака до того, как Айви родит своего птенца, что могло произойти со дня на день. Ему не следовало заставлять их ждать так долго.

Когда он начал отворачиваться, шелковая занавесь логова отодвинулась в сторону. В большом отверстии стоял врикс с тускло-красными отметинами — самец, не такой высокий и худой, как Рекош.

Заставив жвалы расслабиться и желая, чтобы сердце успокоилось, Рекош повернулся к старшему вриксу.

Глаза Райкарна расширились. Дрожь пробежала по нему от затылка до кончиков ног, и он судорожно втянул воздух через щели в ноздрях.

Пальцы Рекоша сжались. Несмотря на то, что звуки туннеля не стихли, его мир был тих и неподвижен, пока слова не вырвались непрошеными из его горла.

— Приветствую тебя, родитель.

Райкарн бросился вперед, поднялся, обхватил лицо Рекоша ладонями и соединил их головные гребни.

— Спасибо Праматери, Защитнице, спасибо всем Восьмерым!

Голос его отца был тоньше, чем Рекош помнил. И хотя в его запахе были старые, знакомые нотки, они были подавлены стойкими запахами незнакомого врикса, дыма и сажи.

Рекош не мог решить, что он чувствует по этому поводу — и заставляет ли это его вообще что-либо чувствовать. Он боролся с желанием отпрянуть от прикосновения отца.

— Когда они шептались о том, что натворил выводок Ишууна, о том, что ты бежал с ними из Такарала, и что Зурваши охотится за тобой… — слабое рычание прозвучало в груди Райкарна, больше от облегчения, чем от чего-либо другого. — Но ты жив. Ты дома.

— Да, жив, — Рекош отстранился, хотя его родитель не ослабил хватку.

— Пойдем. Нам нет нужды разговаривать здесь, среди шума, — Райкарн практически втащил Рекоша в логово.

Рекош не сопротивлялся. Внутри было прохладнее, и звуки туннеля приглушились, как только плотная шелковая занавеска опустилась на место позади него, но напряжение и беспокойство не исчезли.

Райкарн отпустил Рекоша и отступил назад. Два врикса изучали друг друга в мягком голубом сиянии кристаллов на стенах.

— Ты выглядишь измученным, — сказал Райкарн, опустив жвалы.

Рекош защебетал.

— А ты выглядишь старым, но я не собирался упоминать этого.

— Я провел лунные циклы, гадая, выжил ли ты, а ты шутишь?

Гнев всколыхнулся в животе Рекоша, кислый и горячий.

— Учитывая все, что я пережил вместе со своими друзьями, я бы сказал, что я более чем заслужил право шутить.

Пыхтя, Райкарн отвернулся. Его плечи поникли, а движения стали скованными, когда он шагнул глубже в логово.

— Не могу себе представить, Рекош. Я не могу представить, с чем ты столкнулся, точно так же, как не могу представить, с чем, должно быть, столкнулась твоя мать.

Сердце Рекоша сжалось. Он сжал челюсти и развел жвалы, пусть и едва-едва.

— Я также не могу понять, почему, даже после всего, что мы выстрадали, ты предпочел встретиться лицом к лицу с Клубком, Терновыми Черепами и гневом королевы… — Райкарн развернулся обратно к Рекошу, внезапно показавшись меньше и слабее, шкура его потускнела. — Но это не имеет значения. У Такарала новая королева, наша жизнь с каждым днем становится немного лучше, а не немного хуже, и ты дома.

— Родитель… — Рекош покачал головой. Он не был уверен, что хотел сказать, что ему следовало бы сказать, не из-за недостатка слов, а из-за их переизбытка. Долгие годы мыслей, которые он жалел, что не озвучил, боролись за то, чтобы вырваться наружу все сразу, такие многочисленные и содержательные, что у него образовался комок в горле.

После стольких рисков, после преодоления стольких опасностей это было слишком сложно для него?

— Твои братья и сестры будут в восторге наконец-то познакомиться с тобой, — продолжил Райкарн. — Все, что у них было, — это мои старые истории, а ты всегда рассказывал сказки лучше, даже когда был ребенком.

Твои братья и сестры.

Рекош разжал пальцы, прежде чем они смогли сжать сверток еще крепче. Он сделал медленный, успокаивающий вдох.

— Я не уверен, что это было бы к лучшему.

Райкарн тихо защебетал и свел руки вместе в извиняющемся жесте.

— Прости меня, Рекош. Ты проделал долгий путь, чтобы вернуться в Такарал, если истории правдивы, и ты, должно быть, устал и проголодался. У нас припасено мясо. Поешь со мной, — он метнулся через логово к полке, уставленной глиняными горшками и плетеными корзинами.

Медленно выдохнув через носовые отверстия, Рекош огляделся вокруг. Это было логово для выводка, просторное и обжитое. Вдоль одной стены лежали взбитые шелковые и тканые одеяла, на которых Райкарн спал вместе со своей супругой Эшхет и их выводком. Сколько сейчас было малышам? Пять лет? Шесть?

Маленькие игрушки, вырезанные из дерева и камня или сделанные из ткани и набивки, были разбросаны по комнате. И снова что-то сжалось в сердцах Рекоша, и долго дремавшая боль пронзила грудь. Логово его юности часто выглядело так, прежде…

Нет. Не сейчас, не здесь.

— Куда она его положила? — пробормотал Райкарн, роясь в контейнерах на полке.

Рекош опустил взгляд на завернутый в шкуру сверток, который держал в нижних руках.

— Я пришел с определенной целью, родитель.

— Конечно, да, — рассеянно ответил Райкарн. — Нити судьбы были запутаны, но в конце концов они привели тебя туда, где твое место.

Жвалы Рекоша чуть не сомкнулись. Он не сразу отвел взгляд от свертка, и перед его мысленным взором возник образ того, что в нем находилось.

Платье, которое он соткал для Ахмьи. Лучшая работа, которую он когда-либо создавал. Когда до него дело дошло, нити судьбы совсем не перепутались. Они были сплетены — изящно, замысловато, мастерски. И они направляли его руки в этой работе.

— О, они привели меня туда, где мое место. Наконец-то я это знаю, — тихо сказал Рекош.

Райкарн открыл банку и поднес ее к ближайшему кристаллу, сузив глаза, когда заглянул внутрь.

— У нас были разногласия, но я всегда знал, что однажды ты поймешь.

Когда Рекош поднял глаза, его взгляд упал не на отца, а на широкую каменную плиту, вырезанную в нише на дальней стене. Инструменты и материалы, разложенные на ней, принадлежали золотых дел мастеру. Там же лежали украшения и бижутерия в различной степени готовности, большинство из них демонстрировали сложные детали и узоры.

Он не мог не заметить, что многие инструменты на правой стороне стола были такими же, как и на левой, только большего размера. Размера для рук самки.

Размера для Эшхет, золотых дел мастера, которую Райкарн взял в жены десять лет назад.

Ничто в этом логове не намекало на ту жизнь, которую Райкарн оставил позади. Ничто в этом логове не указывало на то, что он когда-то выполнял другую работу, что у него была другая пара, что он был отцом другого выводка. Ни иголок с нитками, ни ткацкого станка, ни инструментов для шитья или ткачества. Никаких кусков дерева, из которых руками опытного воина медленно формуются дубинки или древки копий, никаких обломков черной скалы, придающих этому оружию силу. Ни одна из игрушек, которые были любимы братьями и сестрами Рекоша, не занимала почетного места на многочисленных полках.

На стенах не было ни одной из ранних попыток Рекоша украсить ткань, демонстрируемых с гордостью родителя за усилия своего выводка.

Казалось, что матери Рекоша, Лошей, и его младших братьев и сестер никогда не существовало.

Как будто Рекоша никогда не существовало.

— Я понимаю, — сказал Рекош.

Я только надеюсь, что однажды ты тоже поймешь.

Рекош осторожно сунул свернутое платье под мышку. Он пришел сюда, чтобы показать работу отцу, но даже малейшая надежда на то, что это хоть как-то повлияет на Райкарна, была глупостью. Ничто уже не могло быть как прежде. Его отец нашел кого-то, с кем мог жить и работать бок о бок, кого-то, кто заполнил пустоту в его сердцах так, как Рекош никогда не смог бы.

Райкарн накрыл корзину тканью и выпрямился, глядя на Рекоша.

— Возможно, нам следует дождаться Эшхет. Она скоро вернется с выводком, и мы сможем поесть все вместе.

Резкие слова ядом вертелись на кончике языка Рекоша, но он сдержался.

— Нет, родитель.

— Нет? — Райкарн склонил голову набок. — У тебя есть еще какие-нибудь дела?

— Мне предстоит долгий путь до захода солнца.

— Долгий путь? — кончики ног Райкарна заскребли по полу, когда он подошел ближе. — Ты только что прибыл, Рекош. Если ты все еще сохранил свое логово в Туннеле Лунного света, то добраться до него не составит труда.

— Мое логово в Калдараке. С моим племенем.

Жвалы Райкарна раздвинулись, и тонкие волоски на ногах встали дыбом.

— Рекош, это…

— Я пришел не для того, чтобы спорить, родитель, — твердо сказал Рекош, выпрямляясь еще больше. Ярость и печаль бушевали в нем. — Наши нити давно разошлись, и мы оба были дураками, не признавая этого. Твой дом здесь. А мой — в другом месте.

— Ты пришел сказать это? Сказать… Сказать что, Рекош? Что ты больше не хочешь иметь ничего общего ни со мной, ни со своей семьей?

Рекош зашипел, широко раскрыв жвалы.

— Моя семья в Калдараке. Не здесь.

Он подчеркнул последнее слово, топнув ногой по полу.

Райкарн стукнул себя кулаком в грудь.

— Ты — моя кровь!

— И предполагается, что это имеет значение? — потребовал ответа Рекош, шагнув к отцу. — Когда я больше всего нуждался в тебе, когда мой мир рушился, где ты был?

Райкарн встретился с Рекошем лицом к лицу, их груди почти соприкоснулись.

— Я никогда не бросал тебя.

Хриплое рычание вырвалось из горла Рекоша.

— Но ты это сделал, родитель. Здесь, — он постучал костяшками пальцев по груди Райкарна, над сердцами.

— Мой мир тоже рухнул, — сказал Райкарн сквозь оскаленные клыки.

— И все же вместо того, чтобы цепляться за оставшихся у тебя родственников, ты позволил своим сердцам и разуму уплыть.

— Я никогда…

— Пощади меня. У меня нет желания выслушивать твои оправдания, — сжав челюсти, Рекош обвел взглядом кабинет, все свидетельства жизни, семьи, которые его отец создал здесь. — Я пришел попрощаться. Ты снова обрел радость и цель, и я не буду стоять у тебя на пути. Будь доволен, зная, что я нашел свой дом в другом месте, и пусть на этом все закончится.

Их взгляды встретились. Невыразимые эмоции бурлили в глазах Райкарна, которые служили зеркалом смятению внутри Рекоша.

Это было не то, чего он хотел. Не то, на что он надеялся.

Но это было именно то, чего ему следовало ожидать, не так ли?

— Я знаю этот свет в твоих глазах, Рекош, — сказал Райкарн прерывающимся голосом и с поникшей позой. — Тебя не переубедить. За все, что я сделал или не сделал…

Райкарн вздрогнул, его жвалы задергались. Когда он снова потянулся к лицу Рекоша, тот не отстранился. Их головные гребни мягко соприкоснулись, и пальцы Райкарна дернулись на шкуре Рекоша.

— Я не позволю нам расстаться с ненавистью, сын мой. Я не позволю гордыне ослепить меня из-за ран, которые я тебе нанес. Мне жаль, Рекош. Я сожалею о боли, которую я причинил тебе, о своих неудачах. Я молюсь, чтобы ты нашел в себе силы простить меня. Но если ты этого не сделаешь… Знай, что из-за этого я не буду любить тебя меньше. Пусть глаза Восьмерых смотрят на тебя с благосклонностью, Рекош. Мои сердца переполняются гордостью за тебя, и дух твоей матери поет вместе с этим.

Дрожь пробежала по телу Рекоша. Он крепко зажмурился, как будто темнота за веками могла каким-то образом прогнать бурные чувства. Как будто она могла успокоить бурю, бушующую внутри него.

— Будь здоров, родитель, — прохрипел Рекош, прежде чем отстраниться. Он не оглянулся, выходя из логова, хотя и чувствовал спиной пристальный взгляд Райкарна, пока не прошел через проем.

Он не обращал никакого внимания на вриксов, мимо которых проходил, когда шел по Туннелю Золотого Пламени, — ни на их внешность, ни на позы, ни на разговоры. Большую часть своей жизни он был очарован сплетнями и слухами, перебирал бесконечную информацию, которая текла по Такаралу так же верно, как воздушные потоки, но сейчас это его не интересовало.

Его место было не здесь, в Такарале. Так было гораздо дольше, чем он готов признать.

Его место, его дом были в Калдараке. Ему нужно было только заявить о себе. Ему нужно было только найти в себе смелость заявить о себе.

Заявить права на Ахмью как на свою.



Логово Духов долгое время было священным местом для вриксов Такарала. Говорили, что духи предков обитали в светящихся голубых кристаллах, доминировавших в пещере, наполняя ее мудростью и силой неисчислимых поколений. Предположительно, здесь сильнее всего ощущались сила и влияние богов.

Рекош ничего этого не почувствовал, когда пересекал массивное помещение.

Солнечный свет струился сквозь дыру в потолке высоко над головой и падал на кристаллы внизу, отражаясь бесчисленное количество раз, наполняя пространство ярким, мерцающим светом. Там, где на стенах не было кристаллов, камень покрывала замысловатая резьба прошлых веков, изображающая историю Такарала, восходящую ко временам основательницы города, королевы Такари.

Рекош всегда находил это место красивым, хотя она никогда не побуждала его молиться или возносить искреннюю благодарность богам.

Но теперь все было по-другому. Стало чище, ярче. Спокойнее.

Помогло то, что огромная статуя, которую Зурваши строила, чтобы увековечить себя в камне, была снесена. Этот материал использовался для создания новых скульптур в честь истинных героев Такарала.

Это был еще один способ убрать тень бывшей королевы с города.

Здесь присутствовало несколько вриксов. Некоторые изучали резьбу, другие отдавали дань уважения Восьмерым, а остальные грелись на солнце.

Рекош обратил внимание на многоярусный каменный помост в центре пещеры. Там его ждали друзья.

Уркот полулежал на краю нижнего яруса, упершись всеми тремя руками в каменную поверхность. Отблески кристаллов подчеркивали синие узоры на его черной шкуре, резко выделяя шрам на боку — след оторванной нижней руки. Телок стоял неподалеку, прислонившись плечом к резной колонне и скрестив руки на груди, за исключением одной, в которой держал зазубренное копье. Во время правления Зурваши любое оружие в Логове Духов было запрещено, за исключением того, что носили ее Клыки и Когти. Указ был продиктован страхом, который Зурваши носила в своих сердцах — страхом, что вриксы, которыми она правила, восстанут против нее.

Ансет отменила это правило, поощряя доверие, а не страх.

Неудивительно, что Телок, всегда бдительный охотник, нашел одно из немногих мест в пещере, где тень была плотнее, из-за чего его зеленые глаза и отметины слабо светились в относительной темноте.

Через плечо у него была перекинута сумка с припасами, и пара таких же сумок, в каждой по копью, лежали рядом с Уркотом на возвышении. Один комплект принадлежал ему, другой — Рекошу.

Жвалы Телока задергались от явного волнения, когда его взгляд упал на Рекоша.

Сложив предплечья вместе, бок о бок, в знак извинения, Рекош поспешил преодолеть последние несколько сегментов, чтобы добраться до своих друзей.

— Я потерялся, блуждая по туннелям.

Телок усмехнулся.

Уркот стукнул ногой по полу.

— Я испугался, что ты уколол палец, когда шил, и поспешил к говорящим с духами за помощью.

— Тебе следовало выпустить нить, чтобы отмечать свой путь, — сказал Телок своим грубым, скрипучим голосом.

— Забавно, как всегда, друзья мои, — Рекош вытянул передние ноги, коснувшись одной — ноги Телока, а другой — Уркота. Тонкие волоски на конечностях улавливали знакомые ароматы друзей, один с оттенком джунглей, другой — камня.

— И все же я не могу не задаться вопросом, не стоило ли мне задержаться подольше.

— Зачем? — спросил Уркот с ворчанием. — Жаждешь, чтобы Телок отлупил тебя и за волосы выволок из Такарала?

Рекош защебетал и, схватив свою сумку, потащил ее к краю помоста.

— Нет. Потому что это дало бы вам обоим больше времени, чтобы придумать оскорбления, которые были бы хоть немного кусачими.

— Я с удовольствием покажу тебе, как кусаться, Рекош, если ты задержишься еще немного дольше, — ответил Телок, щелкнув клыками на жвалах.

Открыв сумку, Рекош сунул руку внутрь и сдвинул ее содержимое, освобождая место.

— Для такого опытного охотника тебе определенно не хватает терпения.

Телок фыркнул.

— У меня предостаточно терпения. Я просто отказываюсь тратить его еще и на тебя.

— Тогда, боюсь, наше путешествие может показаться тебе в восемь раз более долгим, — Рекош осторожно убрал свернутое платье в сумку.

Уркот наклонил подбородок в его сторону.

— Ты показал ему?

— Для этого я и пошел в его логово, Уркот.

— Это не ответ на мой вопрос, Рекош.

Телок звонко постучал концом копья по полу.

— Вот тут-то ты и попался, ткач.

— Друзья мои, вам понадобится сеть покрепче, чтобы поймать меня, — Рекош закрыл пакет и закрепил ремень. Хотя он не собирался больше ничего говорить, слова все равно вырвались. — Но нет. Он… Такой возможности не представилось.

Уркот вздохнул и стукнул задней ногой по заду Рекоша.

— Прятался, работая над ним несколько дней, и даже не смог показать его родителю?

Подергивая жвалами, Рекош схватил свою сумку и перекинул ее через голову и плечо.

— Ты ошибаешься, каменный череп.

— В каком смысле, иглоногий?

— Это не для него, и я не прятался, пока работал над этим.

— За последние несколько дней я входил в твое логово восемь раз, и Телок, — Уркот кивнул в сторону их друга, — сказал, что делал это еще шесть раз, но ты ни разу не заметил нашего присутствия.

— Действительно, — решительно сказал Телок.

— Я знал о вашем присутствии, — ответил Рекош. — Я просто решил сосредоточиться на работе.

Судя по тому, как остальные смотрели на него, они поверили его заявлению не больше, чем он сам. Они знали, что он был полностью поглощен своей задачей… И он тоже это знал.

— Ты хоть что-нибудь ел с тех пор, как начал? — спросил Уркот.

Рекош тяжело вздохнул, повернув руку ладонью вверх.

— Я ел достаточно. Я был так сосредоточен, что не чувствовал необходимости есть больше.

Уркот выпрямился и соскользнул с помоста.

— Итак, ты морил себя голодом и прятался в своем логове. Ты вполне мог бы сделать это еще в Калдараке.

— В Калдараке нет всех моих инструментов.

Телок беспокойно поскреб кончиком ноги по полу.

— Здесь у тебя есть все инструменты, которые могут понадобиться.

С низким рычанием Рекош указал на свою сумку.

— Это лучшее изделие, когда-либо производившееся в Такарале. Ему нет равных. Ни здесь, ни там. Его нельзя было изготовить никакими инструментами, кроме моих собственных. И как только я отдам его Ахмье, все узнают, что и ее красота, и ее пара не имеют себе равных.

Уркот защебетал.

— Ты не ее пара.

— Пока, — поправил Рекош.

— И ты не несравненный, — добавил Телок.

Рекош выпрямился, расправив плечи.

— Назови мне того, кто лучше за ткацким станком.

Подняв жвалы в том, что люди называли улыбкой, Уркот сказал:

— Кетан, по крайней мере, равен тебе.

— Кетан давно не практиковался, не то чтобы практика что-то изменила. Это оскорбление, что кто-то из вас даже задумывается о возможности того, что он мне ровня.

Телок щелкнул клыками.

— Я не верю, что он согласится.

Рекош фыркнул.

— Потому что его гордость перевешивает честность.

— Он также равен тебе в непоколебимой сосредоточенности на соперничестве, которое вы двое вновь разожгли, — сказал Уркот.

— Сосредоточенность — это не то слово, которое ты имеешь в виду, Уркот, — сказал Телок. — Это одержимость.

Уперев руки в бока, Рекош свирепо посмотрел на Телока.

— Нет, это страсть. Возможно, однажды ты поймешь.

— Я все еще готов кусаться, Рекош.

— Ах, но ты этого не сделаешь, — Рекош приподнял жвалы. — Ранение только задержит нас еще больше.

— Я воздержусь не потому, что это задержит нас, а потому, что твое мучительное нытье по дороге повергнет меня в безумие.

Уркот скрестил руки в знаке восьмерки — неполный жест, учитывая отсутствие руки.

— Восьмерка, защити нас от этого. Мы бы не пережили такого путешествия.

— Однако если мы будем полагаться на Телока в беседах, то умрем от скуки, — сказал Рекош.

Пренебрежительно махнув рукой, охотник сказал:

— Это было бы менее болезненно.

— Когда кого-нибудь из нас останавливала боль, Телок?

— Кроме как прямо сейчас?

— Ты действительно собираешься подарить платье Ахмье, когда мы вернемся? — спросил Уркот, серьезность в его тоне пробилась сквозь веселье Рекоша.

— Да.

Уркот снова защебетал, в его голубых глазах заплясали веселые огоньки.

— Что такое, каменный череп? Что тебя забавляет? — требовательно спросил Рекош.

— Мысль о маленькой Ахмье, одетой в твой шелк, такой тонкий и причудливый, но с большими черными фотинками на ногах, которые носят все люди.

— Ботинки, — прошипел Рекош по-английски. — Они называются ботинками.

— Да, они. Дотинки. Всегда в грязи. Твой шелк будет сиять по сравнению с ними.

Жвалы Рекоша опустились. В голосе Уркота явно слышалась насмешка, но он не ошибся. Ботинки были прочными покрытиями для ног, которые защищали мягкие ступни людей от бесчисленных опасностей в путешествии по суровой дикой местности между Такаралом и Калдараком. Они были полезны.

Но они не были элегантными, грациозными или украшающими. Они были бы полной противоположностью платью, сшитому Рекошем.

А в случае Ахмьи они были слишком большими. Сколько раз за время их путешествий ботинок соскальзывал с одной из ее изящных ножек? Если он собирался подарить ей платье, ей нужна была подходящая обувь к нему — подходящая как по функциям, так и по внешнему виду.

— Ты сокрушил его дух, Уркот, — сказал Телок. — Он не подумал о ее ногах.

Сузив глаза, Рекош раздраженно фыркнул и щелкнул клыками.

— Если вы закончили бросаться колкостями, давайте уйдем. Мои сердца рады этому путешествию. Мы воссоединимся с нашим племенем, и я заявлю права на свою пару и положу конец любым вопросам о том, кто лучший ткач. Даже Кетан не сможет отрицать, что мое мастерство выше.

— Это зависит от того, о каком умении ты говоришь, Рекош, — сказала самка глубоким, теплым голосом у него за спиной.

Он защебетал, чуть приподняв жвалы, и повернулся лицом к новоприбывшей.

— Умения, моя королева. Есть несколько дел, в которых я лучше вашего брата.

Ансет, королева Такарала, остановилась в двух шагах от Рекоша и остальных. Она вместе со своими братьями по выводку Кетаном и Ишкалом, который пал во время войны с Зурваши, были старейшими друзьями Рекоша, Уркота и Телока.

Хотя прошло несколько лунных циклов с тех пор, как она в последний раз надевала золото, кожу и бусы, что обычно носили Клыки Королевы, все равно было странно видеть ее без этих украшений.

На ней было свободное белое шелковое одеяние, закрывавшее грудь и спускавшееся ниже талии, стянутое голубым поясом. Люди называли это туникой. Это казалось идеальным сочетанием простоты, скромности и элегантности для такого создания, как Ансет.

Верховный Клык Корахла, супруга королевы, стояла рядом с Ансет. Склонив голову, она постучала костяшками пальцев по головному гребню в знак уважения и приветствия Рекошу, Уркоту и Телоку. Она тоже избавилась от атрибутов, которые когда-то ассоциировались с ее положением, в пользу туники, похожей на одеяние Ансет, но все еще держала боевое копье, древко которого было зажато в сгибе нижней руки, а наконечник направлен вниз.

Единственное золото, которое носили обе женщины, — одинаковые золотые обручи — один вокруг правого жвала Ансет, другой вокруг левого Корахлы.

— Могу ли я угадать, какие именно? — весело спросила Ансет, ее фиолетовые глаза задорно сузились.

— Я бы не осмелился навязываться, прося вас об этом, — Рекош склонил голову и коснулся костяшками пальцев головного гребня.

Ансет выставила переднюю ногу вперед, мягко коснувшись ею ноги Рекоша.

— Ты же знаешь, я не хочу, чтобы между нами были такие формальности.

— Он ничего не может с собой поделать, — сказал Уркот, слегка поклонившись, прежде чем вытянуть переднюю ногу и коснуться конечности королевы. — Распушенный шелк в его голове занимает все пространство, поэтому слова просто слетают с его губ.

Телок оттолкнулся от колонны, к которой прислонился ранее, и поприветствовал королеву таким же образом.

— Она знает, Уркот.

— Да. Ансет прекрасно осведомлена, — сказала Корахла.

— Это бóльшая честь, чем мы заслуживаем, — сказал Рекош, делая шаг назад. — Сама королева Такарала пришла проводить нас.

— Значит, ты уходишь, — жвалы Ансет отвисли. — Как это ни глупо, я надеялась, что ты передумаешь. Здесь еще так много предстоит сделать.

— Мы нужны в Калдараке, — сказал Телок. — Диего сказал, что у Айви скоро родится птенец.

Уркот задумчиво промычал.

— Мы намерены присутствовать там и сделать все возможное, чтобы помочь им.

— Хотела бы я сама быть там, — ответила она низким и хриплым голосом.

— Мы понимаем, Ансет, — сказал Рекош. — Я знаю, Кетан пригласил бы тебя туда, если бы это было возможно, но ты несешь ответственность перед Такаралом. И, между нами и Корахлой, об этом городе хорошо заботятся. Вы двое более чем способны сделать то, что должно быть сделано.

Ансет повернула голову, бросив взгляд на статуи в глубине пещеры. Выше всех возвышались восемь каменных столбов, расположенных по кругу, каждый из которых был инкрустирован восемью драгоценными камнями — символами богов вриксов, Восьмерки. В центре круга находилась статуя основательницы — королевы Такари. У подножия этого монумента уже вырезали новые изваяния.

Рекош знал, на какую из этих статуй уставилась Ансет, знал это по задумчивому огоньку в ее глазах. Он проследил за ее взглядом своим собственным.

Пара новейших статуй не походили ни на какие другие в Такарале, и они стояли бок о бок. Две руки, две ноги, два глаза. Нет жвал, задней части тела или головных гребней. Люди. Когда Рекош и его спутники прибыли в город два восьмидня назад, лица этих статуй были невыразительными, но теперь они действительно напоминали существ, которых должны были изображать.

Первой была женщина, которую окрестили Бывшей королевой, чье правление было самым коротким, но самым значимым в истории Такарала. Айви Фостер. Та, что убила Зурваши, та, что освободила вриксов этого города. Она стояла с копьем в руке, расставив ноги, ее поза была мощной, несмотря на странную фигуру.

Рядом с ней был милый, болезненный человек, которого Зурваши убила в этой самой комнате. Элла. Теперь она стояла во весь рост, свободная от разрушительных последствий своей болезни. Свободная от ужасов, с которыми столкнулась здесь. Статуя, на которую сейчас смотрела Ансет, принадлежала ей.

Пока Рекош работал за ткацким станком, Уркот проводил здесь все свое время, придавая форму этим каменным лицам, правя каменные тела, вселяя жизнь в статуи. Ансет попросила его о помощи не потому, что камнерезам Такарала не хватало необходимых навыков, а потому, что никто из них никогда не видел человека.

Даже после той трагической ночи количество вриксов в Такарале, видевших человека, можно было пересчитать по пальцам четырех рук.

И вряд ли это изменится в ближайшее время. Ходили разговоры о том, чтобы привезти несколько человек на Такарал во время этого визита, но, хотя оставшихся сторонников Зурваши было немного, невозможно было угадать, как другие вриксы отреагируют на появление странных маленьких существ.

Первым и единственным человеком, попавшим в Такарал, была Элла, и конец, который она встретила здесь…

Острая боль пронзила грудь Рекоша. Даже сейчас, когда Зурваши не стало, никто не смог полностью избежать последствий ее жестокости. Ее дух все еще бродил по самым темным коридорам Такарала. Пройдет немало времени, прежде чем она будет изгнана по-настоящему, но Ансет упорно трудилась, чтобы добиться этого, и она уже далеко продвинулась на этом пути.

— Если бы я могла согласиться, Рекош, — тихо сказала Ансет.

Корахла придвинулась ближе к ней, прижимая ногу к задней части Ансет.

— Не говори так, моя королева.

— Ты сомневаешься и все же идешь вперед, именно поэтому ты — лучшая надежда Такарала, — сказал Телок.

Ансет тяжело вздохнула.

— Я хочу, чтобы смерть Эллы имела смысл. Это единственный известный мне способ почтить ее память. Единственный известный мне способ показать, как я сожалею, и извлечь что-то хорошее из ужасного наследия Зурваши.

Рекош изучал человеческие статуи. Было странно видеть их изображенными таким образом — такими большими и цельными, такими чопорными и неподвижными. Такими тихими.

— Дух Эллы здесь, с тобой, Ансет, — мягко сказал Уркот. — Она знает.

— Я надеюсь на это. Я буду работать над тем, чтобы Такарал стал местом, где она чувствовала бы себя желанной и в безопасности. Стал таким местом для всех.

Жесткий свет в зеленых глазах Корахлы — свет воина, защищающего свою королеву, — смягчился, когда она взглянула на Ансет.

— И ты добьешься успеха, нить моего сердца.

Жвалы Ансет поднялись, когда она повернулась к своей паре и наклонилась ближе. Самки осторожно соприкоснулись головными гребнями, закрыв глаза.

Тяжесть сумки Рекоша внезапно увеличилась. Он еще не установил такой связи, еще не закрепил эти узы с Ахмьей. Он еще не заявил права на свою пару. Теперь платье в его сумке больше походило на спутанные нити судьбы, о которых упоминал его отец — каждое мгновение его жизни завязалось в узел, стало таким невероятно тяжелым, что его невозможно распутать.

Когда женщины разделились, Ансет повернулась к Рекошу и остальным. Она посмотрела каждому в глаза, наконец остановив свое внимание на Рекоше.

— Я попросила Телока стать Главным Когтем, а Уркота — камнерезом королевы. Они отказались.

По обе стороны от Рекоша его друзья поклонились, демонстрируя жест извинений.

Ансет махнула им, чтобы они встали.

— Я не ожидала ничего другого. И хотя я знаю, что ты также откажешь мне в просьбе, я должна попросить тебя, Рекош.

— Я не считаю себя лучшим выбором ни для Главного Когтя, ни для королевского камнереза, Ансет, — сказал Рекош.

Она защебетала и вытянула переднюю ногу, игриво задев Рекоша.

— Я бы хотела, чтобы ты был моим советником, Рекош. Ты постоянно был в курсе того, что думают и чувствуют вриксы этого города, и твоя паутина шепотов оказала бы большую помощь в исправлении ошибок Зурваши.

Тяжесть судьбы все еще давила на него. Он не знал, через что эти нити проведут его, но знал, куда они приведут его в конце концов — обратно в Калдарак.

Обратно к Ахмье.

— Ты оказываешь мне честь такой просьбой, — мягко сказал Рекош, дотрагиваясь костяшками пальцев до своего головного гребня, — но ты права, Ансет. Я должен отказаться. Мое место больше не в Такарале.

— Я знаю, Рекош. Без тебя в этих туннелях будет слишком тихо.

— В то время как в Калдараке будет слишком шумно, — вставил Телок.

— Я буду скучать по шуму, — Ансет развела руками, подзывая Рекоша, Уркота и Телока поближе. Когда они приблизились, она обхватила мужчин всеми четырьмя большими руками в том, что люди называли объятием. — Вы такие же мои братья, как и Кетан, хотя у нас и нет общей крови.

Она наклонила голову вперед, и все трое мужчин соприкоснулись своими головными гребнями с ее лбом.

— И ты наша сестра, — прохрипел Телок.

— Берегите себя, — сказала Ансет, ее голос грохотал вокруг Рекоша. — Берегите наше племя. Я приказываю это как ваша королева.

— И мы будем повиноваться тебе как твои братья, — ответил Рекош. — Я вплетаю свои слова в узы, Ансет.

— Я тоже, — эхом отозвались Уркот и Телок.

— Хорошо, — Ансет ослабила объятия и выпрямилась, издав тихую трель, когда посмотрела вниз на мужчин. — А теперь уходите, пока я не решила приказать вам остаться.

— Пусть глаза Восьмерых присматривают за тобой, Ансет, — сказал Уркот, делая неполный знак Восьмерки.

Ансет скрестила руки в том же жесте.

— И вы, друзья мои. Мои братья.

Когда Уркот и Телок удалились — первый прихватив свою сумку и копья с возвышения, — Рекош наклонился ближе к Ансет, понизив голос.

— Последний шепот перед нашим уходом.

По жесту Ансет Корахла тоже придвинулась ближе, не сводя глаз с Рекоша.

— Ходят свежие слухи о последователях Зурваши, скрывающихся в погребальных камерах, — сказал он.

— Мы тщательно обыскали погребальные камеры, и Архиречица Валкай и ее говорящие с духами остаются бдительными, — сказала Корахла, — но мы проверим еще раз.

— Также ходят слухи о ее последователях в Клубке, — продолжил он, — как мы давно подозревали. Говорят, информация пришла от Уршар, сестры по выводку бывшего Клыка по имени Улкари. Она утверждает, что Улкари скрывается с другими последователями Зурваши в Клубке.

Корахла хмыкнула, звук был низким и обеспокоенным.

— Я знаю о ней. Мы выясним, говорит ли Уршар, исходя из знаний или предположений.

— Спасибо тебе, Рекош, — сказала Ансет. После последнего соприкосновения передними ногами и долгого взгляда она отстранилась.

Рекош взял у Уркота свое копье, и трое самцов отправились в путь.

В первый раз Рекош покинул Такарал более чем на несколько дней, когда отправился участвовать в войне Зурваши против Калдарака. Он был молод, жаждал приключений и славы вместе с друзьями. Жаждал увидеть дебри Клубка собственными глазами после того, как в течение многих лет слышал рассказы о его красоте и опасностях.

Второй раз — когда он присоединился к Кетану в яме. Когда он отказался от связей с этим городом, чтобы помочь старому, самому близкому другу. Тогда он был более осторожен, но не мог скрыть волнения, несмотря на простиравшуюся перед ним необъятную неизвестность — и ярость бывшей королевы, пылающую у него за спиной.

На этот раз все было по-другому. Он уходил не со смутным ощущением цели, а с полным ее пониманием. Он точно знал, куда направляется и что будет делать, когда прибудет туда. Это не было путешествием в неизвестность… по крайней мере, не в том смысле, как его прежние странствия.

Он снова оглядел Логово Духов, впитывая безмятежность, вернувшуюся сюда после очищения от скверны Зурваши, восхищаясь блеском кристаллов. Возможно, духи его предков действительно жили здесь, но будущее Рекоша было за пределами Такарала.

Оно ожидало его в Калдараке.

— Скажи Кетану, что я скоро нанесу визит, — крикнула Ансет, и ее мощный голос эхом разнесся по пещере.

— Обязательно, — ответил Рекош через плечо.

— Ансет, — нараспев произнесла Корахла.

— Скоро, Корахла. Такарал и раньше обходился без королевы. Конечно, он сможет снова прожить восьмидень или два без королевы, особенно если ты будешь здесь присматривать за всем.

Корахла зарычала, и конец ее копья стукнул по полу.

— Меня не будет здесь, чтобы присмотреть за всем, Ансет. Город проживет восьмидень без своей королевы, но я не смогу выжить без тебя еще хоть день.

Грудь Рекоша сжалась, а сердце бешено заколотилось.

Он не собирался терять ни минуты. Он ждал достаточно долго, достаточно долго откладывал. Когда он вернется в Калдарак, то изготовит обувь — завершающую часть свадебного подарка — и как только будет сделан последний стежок, он подарит наряд Ахмье.

Он заявит права на свою пару перед всеми и больше ни дня не проведет в разлуке с ней.



Затаив дыхание, Рекош вонзил кончик костяной иглы в шелк. Весь его мир замер в тишине, лишь пальцы и игла оставались в движении. Тот самый момент. После более чем восьмидня тяжелого труда в Такарале и еще трех дней работы здесь, в Калдараке, его творение, наконец, было готово к завершению.

Игла проткнула ткань. Он зажал ее между указательным и большим пальцами и протянул. Сердце бешено колотилось, когда он осторожно натянул тонкую нить, завязал ее и обрезал излишки маленьким ножом из черного камня.

Рекош медленно выпустил воздух через носовые отверстия. Почему-то от этого у него только сильнее сжало грудь. Пальцы болели, а руки дрожали, когда он отложил иголку с ниткой в сторону. Приподняв крошечный чехол для ног, он изучил кружевные украшения, которые только что закончил прикреплять вокруг отверстия.

Его жвалы приподнялись. Белый шелк был прочным, а низ каждого чехла был укреплен толстой, эластичной кожей. Изящные на вид и надежные — совсем как Ахмья.

Он просунул пальцы глубоко в туфлю и раздвинул. Она плотно прилегала именно там, где и должна была. Рекошу оставалось только надеяться, что его измерения были правильными. Он лишь смутно помнил, как его руки касались тела Ахмьи, и даже до возвращения в Такарал у него почти не было шансов прикоснуться к ней. Положив чехол для ног рядом с другим, он взялся за платье и приподнял его. Солнечный свет, проникающий через окно логова, падал на одежду, оттеняя неокрашенный шелк.

Материал был соткан настолько тонко, что казался прозрачным, что выделяло искусно сшитые украшения. По шелку бежали узоры из цветов и листьев, нанесенные с учетом того, какую часть тела Ахмьи они будут прикрывать — как те нежные холмики плоти, которые люди называют грудями. Вкрапления белого хрусталя, которые он вшил в узоры, поймали свет и заставили платье засиять, когда он повернул его.

Оно было прелестным и, на первый взгляд, чрезвычайно изящным. Но, как и самка, для которой он его сшил, одежда была намного прочнее, чем можно было предположить по внешнему виду.

Он не хвастался, когда говорил друзьям, что это его лучшая работа. Ни Такарал, ни Калдарак никогда не видели ничего подобного, и это был идеальный подарок для очаровательного маленького существа, вид которого также не походил ни на что, что когда-либо видели вриксы.

— Больше ждать нельзя, — сказал он.

С того момента, как Рекош впервые увидел ее, его тянуло к Ахмье. Ее внешность заинтриговала — маленькая и гибкая, с нежной бледной кожей, она отличалась от ему подобных, была его противоположностью во многих отношениях, и он находил в этом красоту. Красота была в ее странных, подвижных карих глазах, которые блестели на солнце, в шелковистом мерцании черных волос, в податливости ее губ, когда они изгибались в улыбке или неудовлетворенно сжимались. В легком, лиричном звучании ее смеха и успокаивающей мягкости голоса.

Его желание, его нужда в ней росли день ото дня, и контролировать инстинкты становилось все труднее. Все внутри требовало, чтобы он завернул ее в свой шелк и объявил своей парой.

И недавний визит в Такарал только еще раз доказал, что время пришло.

Зурваши умерла, Такаралом правила Ансет, люди поселились в Калдараке, и между двумя городами вриксов был заключен мир.

Рекош не станет ждать ни мгновения дольше, чтобы забрать свой маленький цветок.

Помня о декоративных узорах, он сложил платье и положил его на большой кусок ткани. Прикрыв платье, он поднял крошечные чехлы для ног и положил их сверху, прежде чем завернуть вещи в аккуратный, плотный сверток.

Мысленным взором он видел, как его длинные пальцы с когтями натягивают эти чехлы на ступни Ахмьи, видел, как она снимает свою человеческую одежду, обнажая мягкую, гладкую плоть под ней, прежде чем натянуть платье, видел, как прозрачный шелк — его шелк — ласкает ее кожу, и…

Нет. Я не буду воображать. Я увижу это сам всеми восемью глазами и обоими сердцами.

Нижними руками Рекош прижал сверток к животу и полностью поднялся, отступив от стола. Направляясь к двери, он отмахнулся от разноцветных лоскутков шелка и пучков сухих цветов — последние были подарками Ахмьи, — свисавших с потолка. Ароматы этих цветов, хотя и увядших, наполняли его нос. Какими бы сладкими они ни были, они не могли сравниться с единственным ароматом, который он желал иметь в своем логове.

Аромат Ахмьи.

Скоро.

Платье продемонстрирует его мастерство, заявит о его намерениях и передаст его чувства, желания, страсть и преданность. Оно произнесет все слова, которые он еще не осмелился сказать.

Распахнув тяжелую занавесь, закрывающую дверной проем, Рекош вышел наружу.

Теплый, приятный воздух овевал его шкуру, благоухая цветущими растениями, готовящейся едой и туманом от близлежащего водопада. Хотя он и его спутники прожили здесь всего несколько лунных циклов, за время отсутствия он сильно соскучился по здешнему воздуху.

Его окружали высокие деревья с пышной листвой, их стволы простирались как вверх, так и вниз. Дома в Калдараке стояли на платформах, построенных вокруг стволов деревьев и на основаниях самых толстых сучьев, их стены и крыши были сделаны из переплетенного дерева, листьев и шелка. Сеть мостов соединяла платформы, образуя подобие паутины.

Когда семь лет назад вриксы из Такарала, теневые охотники, развязали войну с Терновыми Черепами, они часто говорили о том, чтобы отправиться в Калдарак и сжечь его дотла. Но к тому времени, как они добрались до этой стороны болота, разделявшего территории двух городов, Рекош и его друзья почти утратили желание это делать. У них открылись глаза. Жизни их товарищей, их друзей были выброшены на ветер из-за жадности королевы.

Зурваши начала войну, чтобы захватить районы, где в изобилии рос корень Мендера — не из-за целебных свойств корня, а потому, что из него можно было получить ее любимый оттенок фиолетовой краски. Не имело значения, что Терновые Черепа свободно обменивались корнями с теневыми охотниками. Королева решила, что ей нужно захватить эти земли и все корни для себя.

Уркот потерял руку, Рекош, Кетан и Телок обзавелись бесчисленными шрамами, а Ишкал, старший брат Кетана — наряду со многими другими теневыми охотниками — умер, и все это ради того, чтобы Зурваши могла повесить на свой пояс фиолетовый шелк.

Получив то, что она хотела, Зурваши потеряла интерес к войне с Терновыми Черепами и отозвала свою армию прежде, чем они смогли выступить на Калдарак. Рекош сомневался, что она знала, сколько ее воинов утратили волю к битве, сомневался, что она знала, сколько из них были готовы бросить все и вернуться домой.

Но это знание ничего бы не изменило. Королева всегда принимала во внимание только свои собственные чувства.

Он никогда бы не подумал, что увидит это место, не говоря уже о том, что он и его товарищи будут жить здесь в мире и дружбе с теми самыми вриксами, с которыми так жестоко сражались много лет назад. И все же он уже давно чувствовал себя в Калдараке как дома, больше, чем в Такарале.

Рекош с легкостью ориентировался в Калдараке. К настоящему времени он мог бы дойти от своего логова до дома Ахмьи даже с завязанными глазами, двигаясь только на ощупь и по памяти. Сколько раз он проделывал этот путь? Сколько раз он наблюдал за самкой, которую страстно желал сделать своей, произнося любые слова кроме тех, которыми побуждали поделиться его сердца?

Хотя Рекош и здоровался со встречными Терновыми Черепами, он не останавливался, чтобы завести разговор, как обычно.

Сегодня не день для паутины шепотов. Никаких сплетен, никаких слухов, никаких забавных историй. Каждый шаг был быстрее предыдущего, неся его со все возрастающей скоростью к месту назначения.

Навстречу судьбе.

Во время визита в Такарал он болезненно чувствовал нити судьбы, которые были натянуты туго, несмотря на то, что оставались запутанными. Но когда он и его друзья вернулись, он почувствовал, что эти нити сплетены в гармонии. Они образовали веревку, бесконечно более прочную, чем любая отдельная нить.

Веревку, ведущую его прямо к Ахмье.

Прибытие Рекоша и его племени привело к расширению этого города. Искусные мастера из Терновых Черепов соорудили три новые платформы на одном из массивных деревьев, соединив их с остальными мостиками из толстого шелкового шнура. Прочные ступени соединяли платформы друг с другом, облегчая передвижение людей между ними.

На самой низкой и широкой платформе располагались два самых больших сооружения. Одно из них было местом, где люди могли собираться, чтобы разделить трапезу и поговорить — место для тусовки, как они говорили. Рядом с ним находилось логово, которое делили Уилл и Диего, что было почти в три раза больше других. Такой размер был обусловлен его двойным назначением как жилого пространства для пары и места исцеления, где они ухаживали как за людьми, так и за вриксами.

На верхнем ярусе располагалось логово Коула, сразу бросавшееся в глаза благодаря просторной деревянной террасе, которую он построил вокруг. Резные столбики невысокого ограждения и изготовленные им же стулья со столом — ничто в Калдараке не могло сравниться с этим.

Но внимание Рекоша всегда привлекала средняя платформа с тремя маленькими домами на ней — Келли слева, Лейси посередине и Ахмьи справа, где платформа расширялась и становилась более просторной.

Его сердца бешено заколотились, когда он посмотрел в сторону ее логова. Она была снаружи, стояла спиной к Рекошу, и пряди ее длинных черных волос развевались на ветру. С его позиции были видны только ее голова и плечи.

Он ускорил шаг, перепрыгивая через веревочный мост, чтобы добраться до человеческих платформ, надежно прижимая подарок к животу.

Рекош прожил целый лунный цикл, не видя ее и не разговаривая с ней, и гораздо дольше мечтал заявить о своих правах, которые так долго ощущал в сердцах.

Он промчался через нижнюю платформу и поднялся по лестнице на следующую. Проходя мимо домов Келли и Лейси, он даже не взглянул на них, устремив взгляд вперед в ожидании момента, когда из-за плавного изгиба платформы Ахмья снова появится в поле зрения.

Слова роились в его голове, формируя сотню фраз, которые он мог бы сказать ей, сотню способов заявить о своих правах. Но какие из них были правильными? Какие действительно выразили бы его тоску, его обожание?

Мог ли он вообще должным образом выразить свои чувства на ее языке?

Затем его взгляд остановился на ней, и его сердце бешено забилось, отбрасывая все сомнения.

Его ви’кейши — его маленький цветок, который сиял так же ярко, как солнце.

Она стояла лицом к своему логову, скрестив руки на груди, приподняв одно бедро и насмешливо скривив губы.

Жвалы Рекоша дернулись вверх в улыбке, но опустились, когда его взгляд пробежался по ее телу. Вместо синего комбинезона или белой рубашки и шорт, которые обычно носили она и другие люди, Ахмья была одета в ярко-розовый шелк — одна часть была обернута вокруг груди, обнажая живот, другая обвязана вокруг талии и свисала до колен.

Он сжал пальцы, прижав когти к ладоням, и едва сдержал рычание. Ему страстно хотелось сорвать этот шелк с ее тела не потому, что он был недостаточно хорош, каковым он, безусловно, и был, а потому, что он был не его. Она заслуживала носить только самый лучший.

Предполагалось, что она будет носить только шелк Рекоша.

Ахмья рассмеялась. Легкий, музыкальный звук прогнал напряжение Рекоша, успокоил его дух и потянул за нить его сердца, маня к себе немного быстрее.

Успокойся, Рекош. Терпение. Она твоя, и она никогда больше не наденет ничьего шелка, кроме твоего.

Когда он приблизился к логову Ахмьи, его внимание привлекло движение слева. Рекош замер.

Коул стоял на коленях перед окном, держа в руках концы шелковой веревки, обмотанной вокруг распиленного пополам бревна. Вторая веревка была привязана к другому концу бревна, подвешивая его к каркасу из толстых ветвей, который выступал из верхней части окна.

— Так хорошо? — спросил Коул по-английски.

— Немного выше, — сказала Ахмья.

— Ты говорила это в прошлый раз, а потом оказалось, что слишком высоко!

В прошлый раз? Как часто Коул навещал Ахмью в отсутствие Рекоша? Что еще самец-человек сделал для нее?

Она снова рассмеялась.

— Не моя вина, что ты передернул.

Коул хихикнул.

— Невозможно переборщить с передергиванием!

— О, ты такой отвратительный.

Рекош склонил голову. Он понимал их слова, но интонация Ахмьи заключала в себе скрытый смысл — эта странная человеческая привычка вплетать дополнительные значения в речь.

И, судя по его наблюдениям, больше всего они любили использовать совершенно посторонние слова, чтобы намекнуть…

— Я просто мужчина с элементарными человеческими потребностями. Я же не прошу кого-то другого передернуть мне. Если только ты не хочешь…

Покраснев, Ахмья ткнула пальцем в самца.

— Прекрати сейчас же! Этого никогда не случится, Коул.

…намекнуть на спаривание.

Хотя Рекош не до конца понимал, люди были способны исказить, казалось бы, любое слово в своем языке, чтобы подразумевать что-то сексуальное. Судя по их тону — и реакции Ахмьи — это было именно то, что Коул сейчас делал.

Жар вспыхнул в груди Рекоша и вырвался наружу из-под шкуры. Сжав кулаки, он сократил расстояние между собой и людьми.

— Да ладно тебе, — продолжил Коул. — Я не могу…

— Я передерну, — прорычал Рекош.

Оба человека вздрогнули, Ахмья резко втянула воздух, а Коул выругался, пытаясь ухватиться за маленькое бревно.

— Черт, чувак! — Коул резко повернул лицо к Рекошу. — Ты напугал меня до чертиков.

— Рекош! — воскликнула Ахмья с ослепительной улыбкой, сверкнув ровными белыми зубами. — Ты только что вернулся?

— Нет, — ответил Рекош так мягко, как только мог, протягивая переднюю ногу, чтобы погладить голую икру Ахмьи. Ее соблазнительный запах дразнил его.

Но ни сладость ее запаха, ни мягкость кожи не погасили огонь внутри него. Его пальцы сжали свернутый подарок, жвалы сомкнулись сильнее, а шкура ощетинилась. Напряжение пробежало по конечностям. Хотя Рекош ни о чем так сильно не мечтал, как прижать Ахмью к груди и отнести в свое логово, он свирепо посмотрел на Коула.

Пучки шерсти над глазами Коула, его брови, сдвинулись вместе.

— Э-э…привет?

— Ты слышал мои слова, человек? — Рекош вытянул верхние руки, растопырив пальцы, прежде чем сцепить когти. — Я передерну это.

Коул вздрогнул и неуверенно рассмеялся.

— Смею предположить, что ты даже не понимаешь, о чем речь.

Рекош шагнул ближе к Коулу, не обращая внимания на урчание в груди. Человек положил разрубленное пополам бревно на платформу и поднялся на ноги.

— Я знаю, что его нельзя дергать слишком сильно, — сказал Рекош.

На этот раз смех Коула был более уверенным.

— Так в чем же дело, чувак? Покажи. Тогда мы узнаем, правду ли ты говоришь.

Покачав головой, Коул провел пальцами по своим желтым волосам.

— Рекош, это была шутка о…

— Веревке, — поспешно сказала Ахмья, подходя к Рекошу с ярко-красными щеками.

Опустив жвалы, Рекош уставился на нее.

— Веревке?

Она кивнула и указала на деревянную раму.

— Он просто пошутил насчет веревки, на которой подвешивает кашпо.

— Конечно, да, — усмехнулся Коул, потирая короткие волоски на подбородке.

Рекош перевел взгляд с Ахмьи на разделенное пополам бревно. Оно было выдолблено в форме чаши с несколькими маленькими отверстиями на дне.

— Я знаю много слов, но что такое кашпо?

Коул присел и поднял бревно, положив его поперек бедер.

— Это для выращивания растений. Нужно насыпать немного земли и посадить семена. Это, — он указал на отверстия, — для дринажа. Мне пришла в голову эта идея, когда я нашел естественное углубление внутри расколотого мною бревна, и я подумал, что Ахмье это может понравиться.

Она улыбнулась.

— Мне нравится. Это было действительно заботливо с твоей стороны, Коул. Спасибо.

Волосы на ногах Рекоша встали дыбом.

Это кашпо было подарком — подарком ручной работы от самца самке. В сочетании с их разговором о том, чтобы передернуть, что, как знал Рекош, не имело отношения к веревке, это можно было истолковать только одним образом.

Коул пытался заявить права на Ахмью.

Он бросал вызов Рекошу.

Коул ухмыльнулся.

— Без проблем. У меня здесь нет ничего, кроме свободного времени и дерева, так что я могу сделать еще, если хочешь.

Зарычав, Рекош заскрежетал жвалами.

— Ей не нужно твое дерево, человек.

Самец встал, зажав кашпо под мышкой.

— Этот финт такой очевидный, что я даже комментировать не стану — из уважения к Ахмье. И потому что ты явно не в духе. У тебя в сумке по дороге домой нитки размотались или что-то в этом роде?

— Ты голову опилками набил?

— Ты про древесную пыль?

— Именно ее между ушами и не видно.

— Это не то, что значит «опилки», дружище. Может, отдохнешь минутку?

Рекош щелкнул клыками. Его сердца бешено колотились, вызывая колючий жар в конечностях.

Вызов — это то, с чем нужно столкнуться лицом к лицу. Претендент — это тот, кого нужно сокрушить. Единственное требование, которое могло быть предъявлено Ахмье, принадлежало Рекошу, и он повергнет любое другое с яростью.

— Все в порядке, Рекош? — спросила Ахмья. Хотя она и не прикасалась к нему, она придвинулась достаточно близко, чтобы он почувствовал, как потревоженный поток воздуха коснулся его шкуры, и тонкие волоски впитали ее запах.

Он вдохнул еще больше этого аромата через отверстия в носу и повернул к ней голову. Беспокойство таилось в складке между ее бровями, в глубине карих глаз, в едва заметном хмуром взгляде.

Я не собираюсь сражаться с человеком. Я не собираюсь причинять вред члену своего племени.

— То, что не в порядке, пройдет спустя немного времени, — ответил Рекош. — Скоро.

— В любом случае… — Коул покачался на пятках, прежде чем взять кашпо в руки, — я собираюсь закончить, если ты не против, Рекош?

— Я помогу, — Рекош выхватил кашпо из рук Коула и поднес его к окну, игнорируя протест другого мужчины. Он посмотрел на Ахмью через плечо. — Здесь?

— Спасибо, — пробормотал Коул.

Ухмыляясь, Ахмья отступила назад, чтобы понаблюдать. Она подняла руки.

— Только чуть выше.

Рекош осторожно приподнял кашпо, перемещая ее едва ли на пядь за раз.

— Вот! — крикнула Ахмья, выставив ладони. — Отлично.

Щебеча, Рекош приподнял жвалы в улыбке и повернул их к Коулу.

— Просто не двигайся, ты, смердящий ублюдок, — проворчал Коул, закрепляя веревки на месте.

Хотя Рекош держал руки совершенно неподвижно, его глаза свободно двигались, следя за пальцами Коула.

— Твой узел нетхорош.

Коул сердито посмотрел на Рекоша и затянул узел потуже.

— Нетхорошо — не слово.

Рекош с трудом подавил рычание. Почему язык людей должен быть таким неоправданно сложным, таким непоследовательным?

— Я видел, как птенцы завязывают узлы получше этого.

— Ну, тогда тебе и карты в руки…

— Держи, — Рекош подвинул бревно к Коулу, который схватил его с отсутствующим выражением лица. Руки Рекоша действовали без лишних раздумий, завязывая веревку элегантным, но крепким узлом, прежде чем развязать и снова закрепить другую веревку на том же уровне.

Закончив, Рекош отступил назад. Коул сделал то же самое, отпустив кашпо, чтобы оно повисло. Бревно мягко, почти незаметно покачивалось на ветру.

Самец-человек упер руки в бока.

— Выглядит чертовски хорошо.

Ахмья провела пальцами по краю бревна.

— Спасибо. Не могу дождаться, когда посажу что-нибудь в него.

Наклонив голову, Рекош рассматривал кашпо. Его узлы были самой изящной деталью; ничто другое в нем не отличалось элегантностью или утонченностью. Теперь, когда Рекош вернулся, попытки Коула заявить о себе потеряли смысл. Он ему не конкурент.

— Спасибо за помощь, Коул, — сказал Рекош. — Счастливого пути в твое логово.

— Вау. Ты что, только что послал меня нахуй? — Коул скрестил руки на груди, уголок его рта приподнялся в веселой полуулыбке.

— Никакого хуя, — прорычал Рекош, указывая на логово Коула. — Иди.

— Спокойнее, ребята, — сказала Ахмья, вставая между ними. — Мы все друзья, верно?

Рекош стиснул зубы и скрестил руки на груди. Потребовалось невероятное усилие, чтобы не клацнуть клыками на жвалах в сторону Коула.

Коул отряхнул руки о штаны.

— Я абсолютно спокоен, Ахмья.

Она снова посмотрела на Рекоша.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? Что-то случилось?

Улыбка растянулась во весь рот Коула.

— Почти уверен, что это больше связано с тем, чего не случилось.

По веселому огоньку в его глазах и дразнящему тону голоса намек Коула был очевиден.

Рекош не был уверен, злиться ли ему на то, что Коул снова намекал на совокупление, или на то, что он был прав.

— Приободрись, парень, — Коул похлопал Рекоша по плечу.

Рекош взглянул на руку человека.

— Ты прав, речь идет о том, чего не произошло. Я еще не выбросил тебя из Калдарака. Мне любопытно, что тогда случится.

Прищурившись, Коул склонил голову набок.

— Человек превратится в лепешку, вот что произойдет. Послушай, я привык к дружеским угрозам смерти от Кетана и Телока время от времени, но обычно это не в твоем стиле. Так что… — Коул поднял руки ладонями к Рекошу и отступил на шаг, — я просто оставлю тебя в покое. Мы поговорим, когда твои, э-э… яйца будут не такие синие.

— Коул! — Ахмья ахнула.

— О, точно. Они не синие, а красные. Того же цвета, что и твое лицо прямо сейчас, Ахмья.

— О Боже мой, — простонала она, закрыв лицо руками. Ее следующие слова прозвучали приглушенно. — Просто уходи, пожалуйста. Пока я сама не столкнула тебя вниз.

Смеясь, Коул ушел и, повернувшись через несколько шагов, сказал:

— Может быть, если вы двое наконец разберетесь в своем дерьме, вы сможете сбросить меня вместе. Это может стать вашим первым свиданием.

С рычанием в груди, Рекош двинулся к Коулу. Хотя человек отступал, инстинкты Рекоша оставались настороже, и настаивали на том, что это был вызов, даже если в глубине души он знал, что Коул всего лишь дразнится.

— Если я сброшу его сейчас, ты скажешь мне, что означают его слова, Ахмья?

Она опустила руки и посмотрела на Рекоша, одарив улыбкой, но не выдержала его взгляда. На самом деле, казалось, она смотрела куда угодно, только не на него.

— Так… значит, ты вернулся некоторое время назад?

Он испустил долгий, медленный вздох, изучая ее. Сверток, зажатый в нижних руках, в этот момент казался намного тяжелее, и его вес только увеличивался по мере того, как внутренний огонь переходил от ярости к чему-то более мягкому, но не менее интенсивному.

— Три дня, — сказал Рекош. — Я был… У меня было много дел, — он свел вместе верхние руки. — Прости меня. Мне следовало прийти к тебе раньше.

Наконец, Ахмья откинула голову назад и встретилась с ним взглядом.

— Все в порядке. Тебе не нужно извиняться, Рекош. Просто когда я увидела, что Уркот и Телок вернулись, я подумала, не остался ли ты в Такарале, раз тебя нигде не было видно.

Его жвалы приподнялись. Странно, насколько естественно пришло ему в голову это движение. Возможно, оно не было таким ярко выраженным на лице врикса, но когда люди улыбались, когда Ахмья улыбалась, их черты преображались.

И прошло слишком много времени с тех пор, как он в последний раз видел, как она улыбается.

С тех пор, как он в последний раз видел, как она улыбается ему.

— Я не мог остаться. Мое место здесь, мое племя здесь, — Рекош пристально посмотрел ей в глаза. Их теплый коричневый цвет был таким выразительным, таким глубоким и манящим. — Ты здесь.

Глаза Ахмьи вспыхнули. Она с натянутым смешком заправила выбившуюся прядь волос за ухо и опустила взгляд.

— Ну, а где же мне еще быть?

В горле Рекоша зазвучала задумчивая трель.

— Ты должна была быть на Ксолее, а я — в Такарале. Но сейчас мы здесь. Вместе.

Она украдкой взглянула на него.

— Разве ты… разве ты не скучаешь по Такаралу? Ты прожил там всю жизнь.

— Ты скучаешь по Земле? — мягко спросил он.

Ахмья сделала медленный, глубокий вдох и снова огляделась по сторонам.

— Иногда. Есть некоторые вещи, по которым я скучаю, — она встретилась с ним взглядом, и ее улыбка вернулась, на этот раз мягче, теплее. — Но не настолько, чтобы хотеть вернуться. Мне здесь нравится.

Рекош крепко сжал пальцы, чтобы не потянуться к ней.

— Я чувствую то же самое к Такаралу. Здесь, где я могу видеть небо и солнце, лучше. Где я могу видеть… цветы.

Хотя на ее щеках все еще горел румянец, на этот раз Ахмья не отвела от него взгляда, и Рекош не упустил искорки восторга в ее глазах.

— Но разве у тебя там нет семьи, которая будет скучать по тебе? — спросила она.

Сердца Рекоша дрогнули, и что-то туго сжалось вокруг них.

— Только Ансет.

— Мы все скучаем по ней, — Ахмья сложила руки на животе. — Но… я рада, что ты благополучно вернулся.

Его грудь надулась, наполняясь теплом.

Моя самка рада меня видеть.

Его взгляд опустился, чтобы проследить за ее руками. Дорожка маленьких розовых шрамов пересекала ее живот, исчезая под шелком юбки — следы его неспособности защитить ее от опасности.

Тепло исчезло так же быстро, как и появилось.

Если бы Айви отреагировала чуть медленнее, Ахмья была бы убита огненной лианой. Усик растения обвился бы вокруг ее тонкого горла, пронзив плоть ядовитыми шипами, и забрал бы ее у Рекоша прямо на его глазах.

Будь я быстрее, я мог бы уберечь их обоих от беды. Будь я более наблюдательным…

Больше никогда.

Он вытянул верхнюю руку и взял ладонь Ахмьи, отводя ее от живота, прежде чем сомкнуть пальцы вокруг. Ее рука была такой маленькой в его ладони.

Рекош привлек ее ближе.

— Ахмья, я должен поделиться с тобой несколькими словами.

— Словами? Какого… какого рода словами? — она нервно хихикнула. — Разве мы сейчас не обмениваемся словами?

Держа ее руку в своей, он почувствовал, как она слегка дрожит, и почти поклялся, что слышит трепещущее биение ее сердца. Его сердца забились быстрее в ответ. Он приподнял свернутое платье чуть выше, но пока не предложил его ей.

— Слова из нити моих сердец, кир’ани ви’кейши. Слова…

— Диего! — закричал врикс глубоким, раскатистым голосом.

Тонкие волосы Рекоша встали дыбом, и он резко повернул голову в сторону обеспокоенного зова Кетана. Ахмья выдернула руку из его ладони и тоже повернулась, чтобы посмотреть.

Кетан мчался по веревочному мосту, направляясь к платформам с людьми, держа Айви на руках. Рекош никогда не видел, чтобы кто-нибудь пересекал Калдарак с такой скоростью: даже дикое раскачивание моста под ногами Кетана не замедлило его.

— Что случилось? — спросила Ахмья. — Это из-за ребенка?

— Я не знаю, — ответил Рекош.

Должно быть, наконец-то скоро появится птенец. Потому что, если это было что-то другое, если Айви больна или ранена, или…

Когда Кетан достиг твердой платформы под Рекошем и Ахмьей, ноги понесли его еще быстрее. Он снова позвал Диего, прежде чем ворваться в логово человека-целителя. Из логова доносились приглушенные голоса, но Рекош не мог разобрать слов.

— Что происходит? — спросил Коул со своей террасы сверху.

Келли пробежала по платформе и остановилась рядом с Рекошем.

— Это Кетан кричал?

— Я думаю, это из-за ребенка, — сказала Ахмья. — Диего сказал, что все может произойти со дня на день.

— Уже? — спросил Коул, быстро спускаясь по ступенькам со своей платформы.

Уилл выбежал из логова внизу. Мужчина с темно-коричневой кожей был одет только в брюки, и его грудь и плечи вздымались от учащенного дыхания.

Коул перегнулся через край платформы.

— Уилл! Что происходит?

Уилл поднял глаза.

— Скоро родится ребенок. Нам нужна вся ткань, которую вы, ребята, сможете выделить.

— Уже бегу! — крикнула Келли, быстро направляясь к своему логову.

Ахмья и Коул тоже поспешили в свои дома, оставив Рекоша одного.

По крайней мере, до тех пор, пока не появилась Лейси, сдвинув брови. Она посмотрела на Рекоша.

— Почему все кричат?

— Скоро у Айви появится птенец.

Ее зеленые глаза расширились.

— Серьезно? Светое дерьмо!

Когда другие люди вернулись, Рекош проводил их на нижнюю платформу, где Уилл взял ткань, которую они собрали, прежде чем вернуться в дом. Теперь прибывали и другие — любопытные и обеспокоенные Терновые Черепа, которые услышали крики Кетана.

Рекош приказал одному из них известить Телока и Уркота, а другого отправил доложить дайе Калдарака, их королеве, Налаки и ее супругу Гарахку.

Люди стояли в нескольких шагах от входа в логово Диего и Уилла, откуда доносились приглушенные голоса и крики.

— Не слишком ли рано? — спросила Лейси.

— Вриксы сказали, что их яйцам требуется четыре месяца, чтобы вылупиться, — ответила Келли. — И судя по тому, что сказала Айви, прошло примерно столько времени с тех пор, как она поняла, что забеременела.

— Да, но для людей нужно девять месяцев, — сказал Коул. — Разве из-за этого не должно быть… шесть с половиной? Встреча посередине?

— Дни здесь длиннее, чем на Земле, — сказала Ахмья. — Так что технически прошло больше времени.

Келли вздохнула и покачала головой, ее длинные, густые, вьющиеся черные волосы колыхнулись.

— И в любом случае, Коул, все это работает не так.

Лейси скрестила руки на груди.

— Все это нам неизвестно.

Ахмья прижала кулаки к подбородку и бросила обеспокоенный взгляд в сторону логова.

— Как вы думаете, с ней… с ней все будет в порядке?

— Я не знаю, — серьезно сказала Келли. — Но я думаю, мы выясним, действительно ли люди и вриксы совместимы.

Опустив жвалы, Рекош изучал Ахмью. В ее глазах мелькнул страх. Люди объяснили, что для них было рискованно рожать детенышей без хозпитала, что они сталкивались с присущими этому процессу опасностями. Будет ли Ахмья колебаться заводить птенцов из-за этого?

Люди изначально были маленькими, а Ахмья была самой маленькой из всех. Сможет ли ее тело выдержать это испытание?

От этой неуверенности по коже Рекоша пробежала дрожь. Он едва сдерживался от желания потянуться к ней, обнять и притянуть к своему телу, укрыть в объятиях. Вместо этого он сунул свернутое платье под мышку, признавая, что момент упущен.

Впервые за долгое-долгое время он испытывал искушение помолиться. Он испытывал искушение умолять Восьмерых помочь Айви и ее птенцу пережить это, сохранить их целыми и невредимыми. Потому что Айви была частью его племени. Айви была его другом, его семьей, парой врикса, который был братом Рекоша во всем, кроме крови.

И если она не переживет этого, если люди не смогут рожать потомство вриксов, это будет означать, что Рекош не сможет заявить права на свою Ахмью… потому что он не станет рисковать ее жизнью.

Но если все пройдет хорошо, если выводок Айви и Кетана родится без осложнений, это означало бы…

Все.

Это означало бы, что, несмотря на все их различия, вриксы и люди были созданы друг для друга. Что им суждено быть вместе.

Он сжал кулаки.

— С Айви и ее птенцом все будет в порядке, — сказал Рекош, встретившись взглядом с Ахмьей, когда она посмотрела на него. — Она сильная. Кетан сильный. Их малыш тоже будет сильным.



Ахмья сидела на тюфяке, положив одеяло на колени и скрестив ноги, проводя деревянной расческой по волосам. Мягкий утренний ветерок врывался в открытое окно, принося с собой ароматы джунглей — влажной земли, могучей растительности и благоухающих цветов.

Каждый день казался Ахмье нереальным. Каждое утро она просыпалась на кровати из пушистого шелка и ткани, в доме высоко над землей на огромном дереве, в деревне, где она жила бок о бок с паукообразными пришельцами, и задавалась вопросом, не сон ли это. Как все это могло быть реальным?

Когда она покидала Землю на борту «Сомниума», готовая начать новую жизнь на Ксолее, она, конечно, никогда не представляла себе ничего подобного. Люди никогда не вступали в контакт с другими разумными формами жизни, никогда не находили доказательств того, что они вообще существуют. И все же Ахмья была здесь, одна из семи выживших из тысяч, находившихся на Сомниуме, живущая в джунглях с вриксами.

Вриксами, с которыми люди могли производить потомство.

Даже после всего, после всех удивительных, ужасающих вещей, которые Ахмья видела с момента пробуждения в этом незнакомом мире, это было самым ошеломляющим открытием на сегодняшний день. Не то, что люди могли спариваться с вриксами, а то, что могли и размножаться с ними.

Подобное не должно было быть возможным. Люди и вриксы так отличались друг от друга.

Диего предположил, что это из-за инъекций, которые колонистам сделали перед отъездом. Им сказали, что все эти уколы должны укрепить иммунную систему, усилить сопротивляемость токсинам и болезням и помочь организмам адаптироваться к новому миру.

Очевидно, инъекции также позволяли человеческим организмам адаптироваться к чужеродной сперме.

Положив расческу на маленький деревянный столик рядом с кроватью, Ахмья сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Этим утром она собиралась навестить Айви. Несмотря на крики, продолжавшиеся до глубокой ночи в день, когда у Айви начались роды, она и ребенок, к счастью, выжили и были совершенно здоровы. Истощены, но здоровы. Это было огромным облегчением для всех.

Они уже потеряли друга. Они не хотели терять еще одного.

На следующий день Келли, Лейси и Коул дождались вечера, чтобы навестить Айви, давая ей и малышу, Акалану, время отдохнуть. Ахмья не присоединилась к ним. В течение всего дня она чувствовала тревогу, всепоглощающую, почти на грани паники. Она все еще не могла понять, откуда она взялась и почему настигла ее так внезапно…

Ты знаешь, почему, Ахмья.

Потому, что ты следующая.

— Нет, — она сбросила одеяло с ног и поднялась с кровати.

Да, и ты это знаешь.

— Прекрати. Нет… У меня не будет детей-пауков.

Ахмья была вынуждена признать, что эта мысль повергла ее в оцепенение. Она всегда боялась пауков, и ее до сих пор пугали все без исключения насекомые и паукообразные. Хотя вриксы определенно не были пауками, она не могла игнорировать тот факт, что у них было много, очень много паукообразных черт. Со временем ей стало комфортно рядом с ними, но заниматься сексом с одним из них?

Ты имеешь в виду заниматься сексом с Рекошем?

Она уставилась в пространство, обращаясь к голосу в своей голове.

— Хватит, ни слова больше.

Ты знаешь, что тебе любопытно. Тебе любопытно с тех пор, как ты услышала, как Кетан и Айви спариваются. Все эти радостные крики Айви, гортанные стоны и рычание Кетана⁠…

— Фу. Заткнись, — она потрясла головой, как будто это могло заставить замолчать надоедливый внутренний голос и звуки, которые так прочно засели в ее памяти.

Сорвав пару зеленых зазубренных листиков с хал'кейшаля — пряного цветка, растущего в глиняном горшочке на столе, она отправила их в рот. Похожий на корицу вкус листьев пробежал по языку, пока она сердито жевала. Текстура, хотя и не совсем приятная, хорошо подходила для чистки зубов.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть немного любопытной, — пробормотала она.

Она была девственницей, но не невеждой. Ахмья знала, что происходит, когда люди занимаются сексом, знала, что это может быть приятно — хотя она никогда не пробовала ничего, кроме самоудовлетворения. И учитывая, что Коул был единственным доступным человеком мужского пола…

Ахмья выпрямилась, одергивая подол шелковой юбки.

— Нет. Просто… нет.

Коул был красив, и он сильно изменился за то время, что она знала его, став ей настоящим другом с тех пор, как они покинули «Сомниум» три месяца назад. В глубине души он был вдумчивым и надежным. Но он просто был не в ее вкусе, и она не чувствовала к нему влечения. Единственными другими одинокими людьми были Келли и Лейси. Они обе были великолепны, но Ахмья не интересовалась ни одной из них в сексуальном плане.

Это оставляло ей два выбора — умереть девственницей или спариться с вриксом.

Ты точно знаешь, с каким вриксом.

Она застонала и потерла лицо руками.

— Почему я думаю обо всем этом сейчас?

Потому что Рекош вернулся, и ты знаешь правду.

Ахмья сорвала розовый цветок пряного растения.

— Этот разговор закончен.

Она направилась к двери, но тут же резко остановилась. Голова откинулась назад, когда Ахмья уставилась в потолок.

— Я провожу слишком много времени наедине со своими мыслями.

И разве не так было всегда? Когда она еще жила с отцом, то часами сидела в своей комнате за домашним заданием, прерываемая только молчаливыми, душными семейными трапезами. Она жила одна, когда наконец съехала, и хотя Ахмья знала, что здесь все не так, иногда ощущалось то же самое одиночество.

Особенно в те первые дни после ухода Рекоша месяц назад.

У вриксов было превосходное обоняние, и они, по-видимому, реагировали… возбужденно на овуляцию у людей. Айви объяснила это Ахмье, Лейси и Келли. Это похоже на феромоны самок вриксов, только сильнее.

Итак, когда у Ахмьи впервые после пробуждения произошла овуляция, она была вынуждена провести несколько дней взаперти в своем маленьком логове, избегая контактов с вриксами. Она могла только представить, что было бы, окажись Рекош рядом, когда самец Тернового Черепа учуял ее в это время.

Мир между кланом Рекоша и Терновыми Черепами мог оказаться под угрозой.

Сказать, что это был тревожный опыт, было бы преуменьшением, но хуже всего была тишина. Несмотря на то, что она все еще видела Лейси, Келли и других людей каждый день, чего-то не хватало. Чего-то, что стало такой естественной частью ее дней, такой естественной частью ее жизни.

Не что-то. Кто-то.

Не смей, Ахмья. Не смей признаваться в том, что ты скучала по Рекошу… Что без него было слишком тихо. Что…

— Ладно, пора идти!

Подойдя к двери, она натянула ботинки, закинула рюкзак за плечи и, откинув шелковую занавеску, вышла наружу. Яркие лучи солнечного света пробивались сквозь навес над головой, отбрасывая танцующие тени на листья и ветви, колышущиеся на ветру. Она прошла по платформе к лестнице вниз. Не было никаких признаков Келли или Лейси. В такую рань они либо спали, либо завтракали в общем месте. Коул всегда вставал с рассветом, и либо занимался одним из своих многочисленных проектов, либо присоединялся к охоте Терновых Черепов.

Что делал Рекош? Отдыхал ли он или бодрствовал? Как бы он провел свой день?

Хa! Видишь, все еще думаешь о нем.

Ахмья вздохнула. Последние несколько месяцев были наполнены делами, поскольку люди работали бок о бок с вриксами, помогающими им обустроиться здесь, в Калдараке. Большую часть ночей она ложилась спать измученной, с болью в каждом мускуле тела, и теряла сознание в тот момент, когда падала на тюфяк.

Но были и другие ночи, когда она лежала без сна, тоскуя по тем дням, когда было просто их маленькое племя. Когда они все собрались у костра под звездами и разговаривали. Тогда все было намного интимнее, и они не были так заняты и разрознены. Конечно, они бежали, спасая свои жизни, но… Ахмья наслаждалась тем временем, проведенным с новообретенной семьей.

И в течение этого последнего месяца она скучала по присутствию Рекоша. Она и не подозревала, какими светлыми были ее дни, когда он появлялся, чтобы работать бок о бок, присматривать за ней или разговаривать — что он делал часто, поскольку ему не терпелось выучить английский. Он давал ей почувствовать себя заметной. Давал ей почувствовать себя нужной. Он не обращался с ней как с обузой и не заставлял чувствовать, что она мешает.

Потом он ушел, и каждый день был мрачнее предыдущего.

Рекош был добрым, поддерживал, защищал. Он был ее другом.

Ты знаешь, что он хочет большего, Ахмья.

Ее мысли вернулись на два дня назад, когда Рекош пришел поговорить с ней после месячного отсутствия.

Слова из нити моих сердец, кир’ани ви’кейши.

Мой маленький цветочек.

Сердце Ахмьи бешено заколотилось, и она прижала руку к груди. Что он хотел сказать? В чем он собирался признаться?

Его невысказанные слова стали неизвестностью, которая казалась такой же огромной и пугающей, как то, с чем она столкнулась, садясь на «Сомниум», чтобы покинуть Землю.

Но они не были совсем неизвестны, не так ли? У нее было довольно хорошее представление о том, в чем он мог признаться, и если ее догадка была верна, это только привело бы к совершенно новому набору неопределенностей.

Он… он хотел ее как свою пару.

Ахмья прикусила внутреннюю сторону нижней губы.

Было ли это так неправильно? Было ли это так непривлекательно? Айви была в паре с Кетаном, и была счастлива. Судя по звукам, которые она издавала, когда они занимались сексом, она была действительно счастлива. Но их отношения выходили далеко за рамки секса. Они любили друг друга, заботились друг о друге, и это было заметно во всем, что они делали, даже когда они не были вместе.

Сможет ли Ахмья обрести такое же счастье с Рекошем? Когда она впервые увидела врикса, ответом было твердое «нет, черт возьми», но с тех пор…

Ахмья сбежала по ступенькам на главную платформу.

С тех пор ее сердце трепетало от каждого алого взгляда Рекоша, кожу покалывало от каждого его касания, и она болела и тосковала по нему так, как ни по кому другому.

Встреча с ним снова напомнила ей обо всем этом, заставила тело отреагировать, заставила ее жаждать. И прошлой ночью, когда Ахмья поддалась искушению и прикоснулась к себе в темноте логова, поглаживая клитор, она представляла именно Рекоша. Его имя, приглушенное постелью, она выкрикивала, когда кончала.

Покраснев, Ахмья отогнала это воспоминание.

— Айви. Я иду повидать Айви и новорожденного.

Она пересекла веревочный мост, соединяющий платформы людей с остальной частью Калдарака, и поспешила к логову Кетана и Айви, отвечая Терновым Черепам, которые приветствовали ее по пути, на их родном языке, хотя и немного запинаясь и, вероятно, неправильно произнося слова. Но жители деревни на деревьях привыкли к странному акценту людей, которые стали их соплеменниками, и нашли способы обойти сохраняющиеся языковые барьеры.

Когда она, наконец, добралась до места назначения, то обнаружила Телока, стоящего на платформе возле логова, разглядывающего Калдарак ярко-зелеными глазами, сложив обе пары рук на груди и животе. Когда Ахмья приблизилась, он повернул к ней голову, подняв жвалы.

Ахмья широко улыбнулась.

— Доброе утро, Телок.

Он опустил подбородок в знак приветствия. Хотя он и близко не был самым крупным вриксом, с которым она сталкивалась, он, возможно, был самым устрашающим. Со всеми этими шрамами на черно-зеленой шкуре, пронзительным взглядом и глубоким, хриплым голосом он часто казался довольно впечатляющим. Но она видела, каким он был заботливым и как быстро приходил на помощь членам их племени, когда случалась беда.

— Все в порядке? — спросила она.

— Да.

— Почему ты стоишь здесь один?

Телок фыркнул и махнул рукой в сторону деревни, отвечая по-английски:

— Все идут сюда смотреть. Я говорю всем уходить. Айви и Акалан не отдохнут со смотрящими Терновыми Черепами.

— Ничего, если я загляну к ним, если они не спят? Я не задержусь надолго.

Он сжал руку в кулак и поднял большой палец жестом, которому его научили Коул и Уилл. Было странно и комично видеть, как он это делает.

— Не спят сейчас.

Ахмья ухмыльнулась.

— Спасибо, — она постучала по переплетенным веткам дверного косяка. — Это Ахмья.

— Входи! — позвала Айви.

Отодвинув матерчатую дверь, Ахмья проскользнула в теплое логово. Его подарили Айви и Кетану, когда они впервые прибыли в Калдарак, и оно было больше тех, что были построены для людей — логово для пары.

Рядом с дверным проемом стояли копья, на стене висели сети и мотки шелковой веревки, а также встроенные карманы и полки со всевозможными предметами, включая инструменты, травы и маленькие баночки. Глиняные горшки и плетеные корзины стояли в одном углу, а рядом с ними находилась печь, сделанная вриксами из каменных плит. Плиты образовывали коробку, которая была открыта с одной стороны, где стояла чаша с низким сине-зеленым пламенем, горящим внутри.

У огня сидели Кетан и Айви, отдыхая на горе мягкого шелка. Она опозорила бы самое большое и удобное кресло-мешок.

Похоже, кто-то был занят.

Снимая ботинки, Ахмья задумалась, было ли изготовление пушистого шелка инстинктивным занятием самцов-вриксов при подготовке к появлению потомства. Что-то вроде того, что женщины назвали бы гнездованием.

Ступая босыми ногами по мягкому меховому коврику, она приблизилась к паре.

Айви прислонилась к груди Кетана, ее золотистые волосы были заплетены в косу, перекинутую через плечо, а большой черно-фиолетовый врикс сидел позади нее, обхватив ее за талию нижней парой рук. Айви держала на руках завернутый в одеяло сверток.

Ахмья остановилась посреди комнаты.

— Надеюсь, я не помешала.

— Помешала, — сказал Кетан.

Ее глаза расширились.

— Оу.

Айви усмехнулась и посмотрела на свою пару.

— Тихо. Все в порядке, Ахмья. Благодаря Телоку мы смогли немного поспать, не прерываясь из-за нескончаемого потока посетителей.

— Если хочешь, я могу зайти попозже, — сказала Ахмья. — Я знаю, что еще рановато.

— Все в порядке. Мы проснулись некоторое время назад, — Айви поманила Ахмью рукой. — Подойди ближе. Не надо стоять так далеко, — она улыбнулась и похлопала Кетана по руке. — Несмотря на его угрозы, Кетан не кусается.

Кетан щелкнул клыками на жвалах, и его фиолетовые глаза остановились на Ахмье.

— Если я должен кусаться, чтобы ты отдохнула, моя сердечная нить, я сделаю это.

Ахмья вздрогнула. Она не хотела бы оказаться зажатой между его клыками — или клыками любого другого врикса.

Кроме Рекоша?

Заткнись, мозг.

— Он сейчас слишком опекающий, но не причинит тебе вреда, Ахмья, — сказала Айви.

— Не укусишь — не съешь, — весело сказал Кетан. — Не повеселишься.

Женщины рассмеялись.

Он опустил голову и уткнулся носом в волосы Айви, прежде чем снова посмотреть на Ахмью.

— Я не причиню тебе вреда. Подойди. Посмотри на мою гордость, на мои сердца, на мою любовь. Посмотри на нашего птенца.

Не в силах справиться с нервозностью, Ахмья сократила расстояние между ними. Ее беспокойство было вызвано не Кетаном. Вначале он определенно пугал ее, но с тех пор стал членом семьи. Она знала, что он не причинит ей вреда, знала, что его угрозы были шуткой. Она воочию убедилась, насколько самоотверженным он был, когда дело доходит до защиты Айви, других людей и своих друзей — своего племени.

Нет, беспокойство Ахмьи было вызвано исключительно ребенком на руках Айви.

Когда Ахмья подошла ближе, она отметила более бледную, чем обычно, кожу женщины и темные круги под глазами. Айви явно была измотана, но все еще излучала жизненную силу и была прекрасна, как всегда.

Ахмья улыбнулась и, подняв розовый пряный цветок, протянула его Айви.

— Для тебя. Это немного, но здесь нет такого изобилия цветов, чтобы я могла составить из них букет. Этот зацвел первым.

— О, спасибо, — сказала Айви, беря цветок за стебель и поднося его к носу.

— Как… все прошло?

Когда Айви опустила цветок, Кетан осторожно взял его у нее. Его большие руки с черными когтями на концах деликатно запустили стебель в волосы Айви за ухом, убирая назад непослушные светлые пряди.

— Честно? Было страшно, — сказала она, беря Кетана за руку и переплетая свои пальцы с его. — Были моменты, когда я думала, что не смогу этого сделать. Когда я думала, что у меня… ничего не получится. Сколько бы раз я ни тужилась, ребенок не появлялся. Я была просто так измотана, постоянно приходила в сознание и теряла его, но желание тужиться все оставалось.

Айви посмотрела на сверток, который держала в руках, и улыбнулась.

— Когда он наконец вышел, это было таким облегчением. Потом я увидела его. Он такой красивый. И он… он совершенство, Ахмья.

Айви посмотрела на него, испустив короткий смешок.

— Хотя он порвал меня кое-чем острым. К счастью, Диего быстро подлатал меня, так что да здравствует земная наука. Но, несмотря на всю эту боль… Это стоило того, чтобы просто обнять нашего сына. Посмотреть ему в глаза. Я бы сделала это снова.

Кетан зарычал и притянул ее к себе чуть плотнее.

— Только не снова, Айви. Ты больше не будешь испытывать эту боль.

Айви закатила глаза, отпустила его руку и потянулась, чтобы погладить по щеке.

— Если ты не хочешь отказаться от секса, это обязательно повторится.

Его жвалы опустились.

— Мне не нравится такой выбор.

Ахмья усмехнулась.

Айви ухмыльнулась ему.

— Либо одно, либо другое, человек-паук. Твой выбор. Я знаю, что выберу.

— Я выбираю, чтобы ты была в безопасности, Айви, — его голос был грубым и хриплым, а лицо, хотя и не могло менять выражения, все же умудрялось передавать все эти эмоции и уязвимость. — Тебе было больно, и я не мог помочь. Теперь вы оба в безопасности, — его взгляд метнулся к малышу, — и я больше не буду тобой рисковать.

Ее взгляд смягчился, и она провела большим пальцем по его подбородку.

— Роды естественны, Кетан. Всегда будут риски, всегда будет боль, но они не могут помешать нам жить, и разве они останавливали нас раньше?

Кетан прижал головной гребень ко лбу Айви и заурчал, лаская ее щеку.

Покраснев, Ахмья отвела глаза. Она не могла не чувствовать себя незваной гостьей в этот интимный момент между парой.

Но она также испытывала глубокое желание разделить с кем-нибудь подобные моменты. Испытать привязанность и обожание, которые она видела только со стороны, быть источником чьей-то силы, получать поддержку в собственной слабости. Делиться комфортом, дружбой и смехом. Она страстно желала разделить с кем-нибудь жизнь.

Жаждала быть любимой.

Ее грудь сдавило, и она прижала к ней ладонь, как будто это могло облегчить растущую боль одиночества.

— Ахмья? — спросила Айви.

Ахмья моргнула и снова посмотрела на Айви.

— Извини. Я… вроде как…

— Все в порядке, — Айви взяла ребенка на руки. — Я спросила, не хочешь ли ты подержать его.

— О, — сердце Ахмьи учащенно забилось, когда она посмотрела на завернутого ребенка. — Мм…

— После еды он довольно крепко спит, так что не будет суетиться.

— Хорошо, — Ахмья придвинулась ближе и протянула руки.

Айви передала Акалана, показав, как держать ребенка. Он был и меньше, и тяжелее, чем ожидала Ахмья.

Она посмотрела на спящее лицо, и у нее перехватило дыхание.

Хотя у Акалана было четыре глаза, в данный момент закрытых, и пара маленьких клыкастых жвал, черты его лица были на удивление человеческими. Маленькие ноздри раздувались при выдохе, а губы растянулись в нежной гримасе, что было одновременно забавно и мило. Вместо головного гребня у него была густая шевелюра из черных с золотом волос.

Ахмья провела пальцем по его щеке. Черная кожа была мягкой и гладенькой, но в ней была какая-то жесткость, которая заставила ее задуматься, не превратится ли она в толстую шкуру, как у его отца.

Он двинулся, пошевелив руками, отчего одеяло распахнулось, затем зевнул, обнажив детские клыки. Когда он устроился, прижав все четыре руки к груди, Ахмья улыбнулась. Его маленькие ручки — каждая с пятью пальцами вместо четырех, типичных для вриксов, — сжались в кулаки. Крошечные черные коготки украшали пухлые пальчики.

С момента пробуждения на потерпевшем крушение корабле Ахмья чувствовала себя так, словно попала в мир гигантов. Но здесь был Акалан, такой маленький, такой драгоценный, такой очаровательный. Гораздо симпатичнее, чем все, что она себе представляла.

Тревога, бушевавшая внутри нее, ослабла, хотя и не исчезла полностью.

— Он красивый, — сказала Ахмья, нежно укачивая ребенка.

— Так и есть, — ответила Айви. — Я не знала, чего ожидать. Я имею в виду, мы все думали, что отложу яйца.

Ахмья усмехнулась.

— Теперь мы можем быть уверены, что кладки яиц не будет.

Мы, Ахмья?

Я больше не разговариваю с тобой.

Тем не менее, Ахмья не могла не представить собственного ребенка-врикса, с красными отметинами вместо фиолетовых.

— Вхожу! — объявил знакомый женский голос. — Надеюсь, твои груди не выскочили. Не то чтобы меня это волновало.

Занавешенная дверь распахнулась, на мгновение осветив логово, когда Лейси ворвалась внутрь, ткнув большим пальцем через плечо.

— У тебя что, старый пердун в охране?

Она была одета в комбинезон Инициативы «Родной мир» с корабля, но из-за того, что ткань местами износилась, его переделали в комплект из двух частей: шорты и топ без рукавов.

— Я не знаю этого слова, Лейси. Но если оно означает, что он не выполняет свой долг, то это правильное слово, — громко сказал Кетан.

Занавеска снова отодвинулась, и Телок просунул голову в проем, прищурив зеленые глаза.

— Кесс'ур икар тес кир, Кетан?

Ты говорил обо мне, Кетан?

Кетан заскрежетал жвалами.

— Кир'ур икар тес кесс.

Я действительно говорил о тебе.

— Лейси кота?

Кетан кивнул.

Телок полностью вошел в кабинет и ткнул длинным когтистым пальцем в сторону Лейси.

— Ах’ур вен’дак зета. Кир'ур икар вен'дак нек урш, ова ах'ур ленаал ан'ганок саал саавикс урш.

Он говорил слишком быстро, чтобы Ахмья могла все понять, но суть, похоже, заключалась в том, что Лейси его не слушала.

— Эй! — Лейси указала на Телока. — Невежливо говорить о людях, когда они тебя не понимают.

— Что старый пердун? — спросил Телок на резком английском с акцентом, свирепо глядя на Лейси.

Она ухмыльнулась ему.

— Это значит, что ты скучный, унылый, невеселый. Как будто в твою паучью задницу воткнули палку, — Лейси закончила это предложение, взмахнув кулаком, как будто сама ткнула туда упомянутую палку.

Он еще больше сузил восемь глаз, превратив их в слабо светящиеся зеленые щелочки.

— Арвок ах'ур икар, Кетан?

Что она сказала, Кетан?

Айви прикрыла ухмылку рукой, но это не скрыло веселья в ее глазах.

— Кесс'ал шон юниран ах'ани икарал, Телок, вукс кесс'ал зеки ах, — ответил Кетан.

Телок зарычал, бросив прищуренный взгляд на Кетана, прежде чем продемонстрировать еще один жест, которому он научился у Коула, Диего и Уилла — опустить все пальцы на руке, кроме среднего.

— Что ты ему сказал? — спросила Лейси.

— Кетан сказал, что ему следует выучить твои слова, чтобы он мог спросить тебя самому, — ответила Айви со смешком.

Лейси мило улыбнулась черно-зеленому вриксу.

— Телоку не понравятся слова, которые у меня есть для него.

Телок уставился на нее, опустив глаза к ее губам. Что-то усилилось в его взгляде, нарастающий жар, мало чем отличающийся от того, что Ахмья так часто видела в глазах Кетана, когда он смотрел на Айви.

Или в глазах Рекоша, когда он смотрит на меня…

И все же Телок сделал Лейси тот же жест, который только что сделал в сторону Кетана, подняв свой длинный средний палец.

У Ахмьи отвисла челюсть, а Айви расхохоталась.

— Вау. Я тоже по тебе скучала, умник. В любом случае! — Лейси подошла к Ахмье и посмотрела сверху вниз на Акалана, выражение ее лица смягчилось, когда она провела пальцем по переносице его крошечного носа. — Я здесь, чтобы забрать Ахмью. Терновые Черепа готовы отправиться за припасами для празднования.

— Празднование? — спросила Айви. — Что они празднуют?

Лейси одарила ее забавным взглядом.

— Айви, у тебя только что родился ребенок-гибрид от врикса. Это типа большое событие.

— Гарахк и Налаки хотели отпраздновать сразу, но Диего убедил их дать тебе несколько дней на восстановление, — сказала Ахмья. — Ему пришлось убедить их, что роды — это тяжелое испытание для людей и что тебе нужно несколько дней для отдыха и выздоровления, поэтому они хотят использовать это время, чтобы выйти и собрать дополнительную еду.

— Они устраивают праздник для всей деревни в честь вас двоих и маленького Акалана.

Кетан зарычал, крепче прижимая Айви к груди, когда его взгляд упал на младенца на руках Ахмьи.

— Они могут делать все, что им заблагорассудится. Моя пара и выводок останутся здесь, отдыхая в мире и спокойствии.

— Смирись с этим, — сказала Лейси. — Не каждый день рождается ребенок, получеловек-полуврикс. И Акалан первый.

Айви обхватила ладонями лицо Кетана и пристально посмотрела на него.

— Теперь это наше племя, и они рады за нас. Присоединиться к ним не повредит.

Он фыркнул через нос, жвалы опустились.

— Если таково твое желание, моя сердечная нить. На короткое время мы присоединимся к ним.

Она улыбнулась.

Сердце Ахмьи снова сжалось в ответ на открытую любовь, связывавшую Кетана и Айви. Она посмотрела вниз на Акалана и была поражена, увидев четыре больших светящихся фиолетовых глаза, уставившихся на нее.

— О!

Он не плакал, не суетился и не протестовал против того, что его держит не мать, он просто с любопытством смотрел на нее.



Ахмья улыбнулась ему.

— Привет, малыш.

— Как раз вовремя, — сказала Лейси.

Так оно и было, но Ахмья вдруг обнаружила, что ей не хочется расставаться с ним.

— И вы обе пойдете с Терновыми Черепами? — спросила Айви.

Ахмья придвинулась поближе к Айви и осторожно вернула Акалана в объятия матери.

— Мы собираем еду и ищем травы. Я также хотела воспользоваться этим шансом, чтобы побольше изучить растения.

Лейси улыбнулась.

— Ахмье не терпится вернуться в джунгли и исследовать их.

Так и было. Нечасто ей удавалось выбраться за пределы Калдарака, тем более что выходить одной было слишком опасно.

— Келли присоединится к вам? — спросила Айви.

— Не в этот раз, — сказала Ахмья. — Она проверяет туннель с Уркотом и несколькими Терновыми Черепами. По-моему, она сказала, что там добывают известняк.

Айви поправила ребенка на руках, поплотнее укутав его одеялом.

— Просто будьте осторожны.

Лейси фыркнула.

— Что может пойти не так? Гигантские звери, плотоядные растения, наводнения? Пфф. Проходили, знаем.

Шрамы Ахмьи вспыхнули отголосками боли при воспоминании о шипах огненной лозы, вонзившихся в ее плоть. Встреча с этим конкретным плотоядным растением была такой внезапной, такой поразительной и такой опасной.

Но этого было недостаточно, чтобы остановить ее от исследований. Этого было недостаточно, чтобы заставить ее любить растения меньше.

— Давай… пропустим эту часть, — сказала Ахмья с мягким смехом. — Пройти через это один раз для меня было более чем достаточно.

— Согласны, — хором ответили Лейси и Айви.

— А теперь давайте отправляться в путь, пока они не оставили нас, жалких человечков, позади.

Лейси взяла Ахмью под руку и повела ее к выходу, показав Телоку язык, когда они проходили мимо него.



— Вы двое подкалываете друг друга, как школьники, — сказала Ахмья, когда они с Лейси шли рука об руку по одной из оживленных платформ.

Многие вриксы в Калдараке находились вне своих жилищ. Кто-то болтал, кто-то занимался утренними делами, а кто-то нежился на солнышке, и все это в то время, как малыши играли, чей щебет и трели были такими же приятными, как пение птиц.

Лейси краем глаза взглянула на Ахмью.

— Кто?

Ахмья рассмеялась.

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю.

Рыжеволосая женщина сморщила веснушчатый нос.

— Телок терпеть не может находиться рядом со мной, и это чувство взаимно. Он груб, задумчив и нетерпелив. И еще он ведет себя так, как будто от меня неприятно пахнет, когда я рядом с ним, что случается нечасто, поскольку он, кажется, избегает меня, насколько это возможно. Было приятно не чувствовать себя обузой, пока его не было.

— Вау. Я и не подозревала, что он так себя ведет по отношению к тебе.

— За исключением Кетана, Уркота, Рекоша и Ансет, он, похоже, не стремится заводить друзей. Он терпимо относится к Коулу. Реально? Коул? Но он не может даже находиться рядом со мной? — Лейси остановила Ахмью и высоко подняла руку, обнажив длинный грубый розовый шрам, идущий по внутренней стороне бицепса до локтя. — От меня так воняет?

Ахмья отпрянула.

— Что?

— Понюхай меня. От меня воняет?

— Ты серьезно?

— Ты даже не представляешь, в какое неловкое положение он меня ставит из-за этого, — Лейси придвинулась ближе. — Давай, Ахмья, иди сюда и понюхай.

Ахмья рассмеялась и покачала головой, прежде чем наклонилась к подмышке Лейси и принюхалась. Она не почувствовала ничего отталкивающего. Все, что можно было уловить, — это легкие цветочные нотки домашнего дезодоранта, который придумала Лейси, и нотка пота, что было совершенно нормально для человека.

Ахмья выпрямилась.

— Для меня ты прекрасно пахнешь.

— Видишь! — Лейси опустила руку. — Он просто злой.

— Он всегда был довольно суровым. Я бы не позволила ему доставать тебя, — Ахмья посмотрела вперед, на следующую платформу, и увидела группу Терновых Черепов возле одного из главных мостов, ведущих из Калдарака. — Нам следует поторопиться, чтобы не заставлять их ждать.

Лейси поправила лямку рюкзака на плече и ступила на мост.

— Да, ты права. Давай станем единым целым с природой.

Ахмья усмехнулась и ухватилась за веревочный поручень.

— Разве мы еще не достигли этого?

— Ахмья! — позвал Рекош сзади.

У нее перехватило дыхание. Остановившись одной ногой на мосту, она обернулась и увидела, что он быстро направляется к ней. Тепло окутало ее, прогоняя легкий утренний холодок, и живот затрепетал при виде него.

Терновые Черепа Калдарака были крупными вриксами широкоплечего телосложения. Кетан, Рекош и другие вриксы из Такарала были теневыми охотниками, чьи тела, как правило, были более стройными и грациозными, но не менее сильными. Но даже среди них Рекош был особенно гибким и элегантным. Из всех самцов-вриксов он уступал по росту только Кетану, а его конечности были длинными и стройными.

Она слышала, что для описания его использовали слово «худощавый», но для Ахмьи это означало хрупкость, которая ему совсем не подходила. Его плечи были широкими и сильными, под шкурой перекатывались твердые мускулы. Она видела, как Рекош сражается. В нем чувствовалась несказанная сила и свирепость, которые должны были бы напугать ее. И все же он не проявил к ней ничего, кроме нежности.

Лучи света, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, выделяли уникальные алые отметины на головном гребне, запястьях и суставах ног и освещали красно-белые пряди в черных волосах, заплетенных в косу. Там, на Земле, этот оттенок красного означал опасность. Он был того же цвета, что и отметина на брюшке черной вдовы, которая была первой, о чем подумала Ахмья, когда встретила Рекоша.

Но этот цвет стал значить гораздо больше. Он стал символом безопасности, комфорта и заботы.

Рекош остановился в нескольких шагах от Ахмьи, подергивая жвалами. Его взгляд метнулся от нее к Терновым Черепам на другой стороне моста.

— Ты идешь?

Ахмья протянула руку и поймала пряди волос, упавшие ей на лицо из-за ветра, заправляя их за ухо.

— Мы поможем собирать еду и искать травы. И я еще хочу немного исследовать окрестности.

Глаза Рекоша расширились, и низкий, несчастный звук вырвался из его груди.

— Ты пойдешь только с ними? Других нет?

И Лейси, и Ахмья повернули головы в сторону ожидавших их Терновых Черепов. Гарахк возглавлял отряд, который состоял из нескольких самцов-охотников.

Бровь Ахмьи наморщилась.

— Эм… да?

— Недостаточно, чтобы защитить тебя, ви’кейши.

Ее глаза расширились, а трепет в животе усилился.

Лейси усмехнулась.

— Это сколько неприятностей может навлечь на себя Ахмья, чтобы четырнадцати бугаев-вриксов было недостаточно для защиты?

Рекош моргнул, наклонив голову.

— Что такое бугай?

Лейси размяла руки.

— Большой, сильный, мускулистый.

Он фыркнул.

— Я сильный.

— Но ты не бугай.

Рекош прищурил свои багровые глаза.

— Мне не нужно быть бугай, чтобы защитить Ахмью.

Лейси усмехнулась.

— Что ж, если тебе от этого станет легче, можешь присоединиться к нам. В любом случае, нам не помешал бы переводчик.

Рекош выпрямился, его жвалы приподнялись в варианте улыбки вриксов, когда он кивнул.

— Да. Я пойду. Скажи Гарахку подождать.

— Подождать? — спросила Ахмья.

Отступив назад, Рекош махнул в сторону своего логова.

— Я соберу вещи.

— О! Точно.

Он вытянул переднюю ногу и провел ею по ее голой икре, отчего ее кожу начало покалывать.

— Подожди меня, немного.

Ахмья улыбнулась.

— Я подожду.

Даже когда Рекош убрал ногу, она все еще чувствовала его прикосновение. Все еще ощущала касание мягких, крошечных волосков к своей коже.

— Мы подождем, — Лейси потянула сзади за узел топа Ахмьи. — Идем.

Женщины продолжили путь по мосту, чтобы присоединиться к Терновым Черепам, которые весело поприветствовали их на смеси языка вриксов и английского. Никто из Терновых Черепов не мог вести беседу на человеческом языке, но большинство из них выучили «привет» и использовали его с неподдельным энтузиазмом. Чувство общности в этом месте, даже с существующими языковыми барьерами, было непохоже ни на что, что Ахмья испытывала до того, как покинула Землю. Терновые Черепа были добры и помогали. Иногда они поддразнивали друг друга, но в их шутках всегда было добродушие.

— Ах, Лейси, Ахнья, — сказал Гарахк, когда женщины подошли к нему. Хотя Налаки, по сути, была королевой Калдарака, Гарахк считался самостоятельным лидером. Его сострадательность и понимание, вероятно, были единственной причиной, по которой Ахмья и ее спутники пережили путешествие, спасаясь от королевы Зурваши. — Мы… идти?

Ахмья улыбнулась. Гарахк был большим и коренастым, с твердыми шипастыми выступами на голове и плечах и черными пятнами, разбросанными по белоснежной шкуре. И все же, несмотря на его устрашающую внешность, дружелюбное поведение и естественная теплота всегда успокаивали ее. Он очень плохо говорил по-английски, но приложил усилия, чтобы научиться, и это много значило для людей.

— Рекош’ур икар, э-э… — Ахмья махнула рукой в сторону платформы, — аккан. Он попросил нас подождать его.

— Ит райатал'ал саавикс? — спросил Гарахк. — Рекош идти?

Улыбнувшись еще шире, Ахмья кивнула. Она взялась за лямку рюкзака и сняла его с плеча.

— Он собирает вещи.

— Рекош’аль саавикс саал тавит, — объявил Терновый Череп своим товарищам, которые с волнением откликнулись.

Несмотря на то, что диалект Терновых Черепов немного отличался от диалекта теневых охотников — и, следовательно, ей было труднее понять его, — она разобрала его слова.

Рекош придет охотиться.

Но она знала, что это не совсем верно. Он шел не охотиться, а защищать ее.

А может быть, он охотится, а я добыча?

От этой мысли и вытекающих из нее последствий ее щеки запылали.

— Ты в порядке? — спросила Лейси.

— А? — Ахмья едва удержалась от желания закрыть щеки руками. Вместо этого она взялась за другую лямку рюкзака и подтянула их ближе друг к другу, как будто они были створками раковины, в которой она могла спрятаться. — Да, я в порядке.

— Хорошо, — скептически ответила Лейси. — На секунду ты показалась мне довольно красной. Я подумала, может быть, на тебя подействовала жара…

Так и есть. О Боже, так и есть.

— Нет, все хорошо, — Ахмья покачалась на пятках, борясь с новым желанием — на этот раз оглянуться и поискать Рекоша. — Просто не терпится попасть туда, понимаешь?

— Мне тоже. Как бы хорошо здесь ни было, иногда приятно стоять ногами на земле.

— Да. Мы были тут вроде как взаперти уже какое-то время.

Терновые Черепа болтали между собой, пока все ждали Рекоша, чье прибытие было встречено хором одобрительных возгласов собравшихся охотников. Это означало, что ожидание закончилось. Вылазка может начаться.

Неудивительно, что Рекош направился прямо к Ахмье. За спиной у него была собственная сумка, а в руке — копье с обсидиановым наконечником. На поясе, перекинутом через грудь, где обычно хранились его швейные инструменты, теперь, казалось, были только ножи, включая один, сделанный человеком, меньший по размеру, чем остальные, но исключительно острый и прочный. У Ахмьи был точно такой же в ее сумке, один из немногих предметов, оставшихся у нее из «Сомниума».

Рекош жестом извинился перед Ахмьей и Гарахком, склонив голову. Сначала он заговорил по-английски, а затем повторил свои слова на языке вриксов.

— Пожалуйста, простите за задержку.

Гарахк защебетал, стукнул ногой по ноге Рекоша и ответил тем, что, как поняла Ахмья, означало, по сути, «рад, что ты рядом». Когда глаза Рекоша встретились с ее, напряженность его взгляда что-то пробудила внутри нее.

Лейси толкнула Ахмью локтем.

— Опять жара, да?

— Тебе слишком жарко? — спросил Рекош, наклоняясь ближе к Ахмье.

Ахмья покачала головой и сердито посмотрела на подругу.

— Со мной все в порядке, Рекош. Правда. Лейси просто дразнит меня.

Он зарычал, скрежеща жвалами.

— Да ладно тебе! — Лейси указала на Ахмью. — Не то чтобы она никогда не дразнила меня.

Ахмья уставилась на другую женщину и прижала руку к груди.

— Я бы никогда этого не сделала.

Лейси закатила глаза.

— Конечно, нет.

По сигналу Гарахка группа двинулась в путь. Ахмья, Лейси и Рекош отступили назад, позволяя Терновым Черепам пройти.

— Может быть, нам стоит пригласить и Телока тоже, — предложила Ахмья со слащавой улыбкой. — Ну, знаешь, чтобы уберечь тебя от неприятностей, Лейси.

— Удар ниже пояса, Ахмья, — со смехом ответила Лейси. — Удар ниже пояса.

— Я знаю эти слова, но не понимаю, — сказал Рекош. — Ахмья тебя не била.

Усмехнувшись, Ахмья покачала головой.

— «Удар» — это еще одно из тех слов, у которых больше одного значения. В данном случае это означает, что я задела ее своими словами.

— Но ниже пояса есть еще кое-что интересное, не так ли? — Лейси ухмыльнулась Ахмье, приподняв брови.

— Мы не будем об этом говорить, — пропела Ахмья, пока они тащились за Терновыми Черепами.

Рекош задумчиво промычал.

— У меня много вопросов, люди.

Тело Ахмьи вспыхнуло еще жарче.

— Нет, нет, нет. Не нужно спрашивать об этом.

— Но, Ахмья, — бросила Лейси через плечо, — разве ты не хочешь, чтобы он научился нашим обычаям?

— О каких обычаях ты говоришь? — спросил Рекош.

— Брачные ритуалы, вроде минета и… ой! Ахмья! Ты серьезно только что ущипнула меня за задницу?

— И я сделаю это снова, — сказала Ахмья. Она схватила рюкзак Лейси и подтолкнула, направляя женщину через мост. — Разговор окончен. Вперед! Нам нужно исследовать джунгли.

Лейси хихикала, когда они вышли из Калдарака.

К облегчению Ахмьи, Рекош не стал настаивать на дополнительной информации, но она знала, что это была лишь временная отсрочка. Молчание означало, что он задумался. Он всегда был наблюдательным и беззастенчиво любознательным, особенно когда дело касалось языка. Он не забывал. Он просто ждал более удобного момента, чтобы спросить снова.

И Ахмья была не готова объяснить, что такое минет.

Ты хочешь вместо этого показать ему?

Тише!

Но это заставило ее задуматься… Вриксы вообще занимались друг с другом оральным сексом?

Учитывая острые зубы и отсутствие губ, Ахмья была склонна предположить, что нет, что означало, что Рекошу, вероятно, никогда не делали минет, и она могла быть первой, кто…

Стоп!

Но Ахмья уже не могла удержаться от того, чтобы представить это в своем воображении. Хотя она не знала, как выглядит его член, но представила, как длинные когтистые пальцы запутываются в ее волосах, представила, как алые глаза пылают, глядя на нее сверху вниз, прежде чем его голова откинется назад от удовольствия, представила, как стройные, мощные мышцы перекатываются под темной шкурой. Какие звуки он бы издавал? Как бы он отреагировал, если бы она взяла его член в рот, дразня языком?

Каким бы он был на вкус?

Лоно Ахмьи сжалось. Сердце бешено заколотилось, а кожа загорелась, когда боль в ее сердцевине усилилась. Она вцепилась в лямки рюкзака и тихо, прерывисто вздохнула, опуская лицо. Как маленькая фантазия могла вызвать в ней такую инстинктивную реакцию?

Потому что ты хочешь его. Признай это.

Ахмья чувствовала присутствие Рекоша у себя за спиной. Чувствовала на себе его взгляд.

Это будет долгое, очень долгое путешествие.



Вернувшись в Калдарак всего несколько дней назад, Рекош не собирался уходить так скоро. И все же он не был удивлен тем рвением, которое облегчило его шаг и увлекло вперед, когда Гарахк повел их группу в Клубок.

Потому что он шел рядом с Ахмьей.

Он чувствовал ее радость так же ясно, как ощущал дуновение ветерка или теплые солнечные лучи на шкуре. Возможно, ему следовало пожурить ее за то, что она смотрела на джунгли скорее с удивлением, чем с опаской, за то, что не была достаточно серьезна и бдительна, но как он мог это сделать?

Вся группа была в приподнятом настроении. Рождение Акалана стало предметом разговоров в Калдараке, и Терновые Черепа были полны решимости отпраздновать его от всего сердца, точно так же, как они это сделали, когда более одного лунного цикла назад вылупился первый выводок Налаки и Гарахка. Охотники были воодушевлены, свободно болтали и часто шутили. У Рекоша не было недостатка в словах для перевода между человеческими самками и вриксами.

Когда он не переводил, то оставался бдительным, изучая окружающую обстановку не только в поисках опасности, но и для того, чтобы запомнить маршрут — особенно после того, как они вышли за пределы знакомой местности.

В очередной раз Рекош отправился путешествовать в неизвестность.

Но его внимание всегда возвращалось к Ахмье. Часто для этого были веские причины — каменистая, неровная почва в этой части джунглей представляла множество препятствий для людей, и Рекош никогда не колебался, предлагая помощь.

Любая причина прикоснуться к Ахмье была слишком ценной, чтобы ее игнорировать. Ощущение ее руки в его, ее мягкой, теплой плоти на его грубой шкуре, трепет пульса под кончиками пальцев на ее запястье — все это сводило с ума, все это было блаженством. И то, как ее щеки розовели почти каждый раз, когда он прикасался к ней, только заставляло его страдать от тоски и обожания.

Рекош поправил ремень сумки. Прикосновение шкуры ятина к спине было гораздо более значительным, чем следовало.

Он не знал, зачем взял с собой шелковое платье и подходящие к нему чехлы для ног. Это было порывом — когда он ворвался в логово, чтобы собрать вещи, какой-то инстинкт заставил его завернуть подарки в плотный сверток из ткани и кожи и сунуть в сумку. Он сделал это, хотя прекрасно знал цель путешествия.

Они были здесь, чтобы поохотиться и добыть еду для Калдарака. Когда он рассчитывал успеть передать подарки Ахмье? Когда он ожидал, что у них будет для этого возможность уединиться?

Рекошу было все равно, кто будет свидетелем его признания ей. Он бы сделал это на глазах у всех в Такарале и Калдараке, и эта группа суровых охотников из Терновых Черепов не остановила бы его. Ему не было стыдно за свои чувства к Ахмье.

Но ему не нужны были зрители.

Нет, когда он преподнесет свои подарки и произнесет слова, которые так долго звучали в его сердце, это будет только для Ахмьи. Он не позволил бы ей отвлечься ни на кого и ни на что другое.

Только он увидит, как она наденет его подарок.

И тогда он заявит на нее права.

При одной этой мысли его стебель шевельнулся, и он стиснул челюсти, подавляя рычание. Усилием воли он прижал застежки к тазу, чтобы убедиться, что щель не выпирает.

Он никогда ни к чему не испытывал такого голода, как к ней. Как бы ее тело сочеталось с его? Насколько плотно ее разрез охватил бы его ствол, насколько глубоко ее тупые когти впились бы в его шкуру? Какие звуки она бы издавала, какими способами двигалась?

Был бы ее голод таким же отчаянным и ненасытным, как его собственный?

Он жаждал увидеть огонь в ее глазах, когда их тела будут двигаться в унисон. Страстно желал чувствовать, как тот самый жар, который грозился испепелить его всякий раз, когда он смотрел на нее, отзывается в ее сердце, в самой ее сути, проникая сквозь кожу.

Он жаждал попробовать ее на вкус.

Теперь взгляд Рекоша переместился на нее, и он наблюдал, как они с Лейси, поддерживая друг друга, взбираются на вершину небольшого, но крутого склона.

Под кожей голых ног Ахмьи обозначались мускулы, едва уловимый отблеск ее удивительной силы и выносливости. Она была тоньше, чем другие люди, миниатюрная — слово, которое он слышал от них, но он нашел безграничную привлекательность в ее фигуре.

Конечно, оставалась проблема с тем, что она была одета в шелк другого врикса более низкого качества. Его нижние руки снова дернулись к сумке, когда первобытное желание вспыхнуло внутри, подталкивая его сорвать с нее эту ткань здесь и сейчас, чтобы он мог заменить ее своей.

— Мы должны следить, ткач, — сказал один из ближайших Терновых Черепов, зеленокожий охотник по имени Оккор.

Рекош щелкнул жвалами.

— Я слежу.

Оккор защебетал.

— Следить за опасностями, а не за шеловеками.

Рекош раздраженно отмахнулся от него и продолжил путь, прилагая больше усилий, чтобы не терять бдительности.

Солнце поднималось все выше, и воздух прогревался, хотя редкие порывы ветра, проносившиеся по джунглям, приносили легкую прохладу. Густые облака плыли по голубым участкам неба над головой. Клубок был ароматным и живым, и Ахмья была здесь.

Неожиданное путешествие, Терновые Черепа вокруг, незнакомая земля… Все это не имело значения, потому что он был с ней.

В полдень они достигли пышной, относительно ровной площадки, полной всевозможных растений, где Гарахк объявил привал.

— Певица Корней оставила здесь свое благословение, — сказал Гарахк. — Когда река разливается, то делает эту землю богатой. Все растет быстро. Все становится большим и вкусным. Это правда под солнцем и небом.

Когда Рекош перевел для людей, они сказали, что в их мире были подобные места, где люди использовали пышную почву, чтобы выращивать много растений для еды. Вриксы как в Калдараке, так и в Такарале выращивали кое-что из пищи, но они по-прежнему полагались на собирательство и охоту в изобильных джунглях.

Учитывая усилия людей в Калдараке на данный момент, Рекош предположил, что выращивание растений в качестве пищи и с другими целями станет гораздо более распространенным явлением в грядущих лунных циклах.

Гарахк сложил руки вместе, а затем развел их.

— Мы расстанемся. Один векир, чтобы остаться и собирать растения, один векир, чтобы охотиться. Наш шар'тай будет ярко гореть, и мы устроим пышный пир в честь нового птенца.

В ответ Терновые Черепа ударили тупыми концами копий по земле, издав короткий ритмичный звук, прежде чем разделиться на две группы. Восемь из них присоединились к Гарахку, в то время как оставшиеся четверо — к Рекошу и людям.

— Здесь будет наше дикое логово, ткач, — сказал Гарахк Рекошу. — Если наш векир не вернется к следующему полудню, отправляйся в Калдарак. Мы последуем за вами, когда у нас будет достаточно мяса для всех.

Склонив голову, Рекош постучал костяшками пальцев по своему головному гребню.

— Я присмотрю за нашими, Гарахк.

— Ты произносишь много слов, Рекош. Но самые лучшие — это когда ты произносишь слова, как Терновые Черепа.

Рекош защебетал.

— Это правда под солнцем и небом.

Белый Терновый Череп издал трель, вытянул переднюю ногу и стукнулся ею о ногу Рекоша.

— Ты должен присоединиться к охоте в другой раз. Я хотел бы увидеть твой шар'тай собственными глазами, Ткач.

— В другой раз, Гарахк. Я вплетаю свои слова в узы.

Щебеча, Гарахк повернулся и зашагал прочь. Остальные из его группы последовали за ним. Вскоре все они скрылись из виду, хотя их веселые голоса еще некоторое время доносились до Рекоша.

— Они ничего не поймают, пока их голоса так громки, — сказал Оккор, который был среди оставшихся Терновых Черепов.

— Громкий голос, громкий шар'тай. Разве это не так? — спросил Рекош.

Задумчивый гул донесся со стороны Оккора.

— Когда ведешь войну, да.

— Но для охоты громкий голос — пустое брюхо, — добавил желтый Терновый Череп по имени Эльхарат.

— Ах, вот почему ткач сегодня не охотится, — сказал другой Терновый Череп. — У него слишком громкий голос.

Рекош защебетал вместе с другими вриксами.

— Не слишком громкий. Слишком неутомимый. Слова падают, как дождь с неба, вызывая наводнение.

— Наводнение, которое заставит нас молиться о скорейшем наступлении сухого сезона, — Оккор нарисовал знак Восьмерки руками.

Подняв жвалы в ухмылке, Рекош ответил:

— Возможно, тогда я сделаю свой голос еще громче, чтобы Восьмерка тебя не услышала.

Оккор со стуком ударил передней ногой по ноге Рекоша. Запах Тернового Черепа — камня и дерева с легким привкусом трясины — был одновременно знакомым и незнакомым. Он и другие Терновые Черепа поставили корзины и мешки, которые принесли с собой, и быстро разбили лагерь.

Лейси встала рядом с Рекошем.

— Это то самое место?

Рекош кивнул, но все слова, которые он мог бы сказать, мгновенно испарились из головы, когда с другой стороны от него появилась Ахмья.

Она была так близко, что одно ее присутствие заставляло кожу покалывать от тепла, а тонкие волоски — вставать дыбом. Всякий раз, когда они оказывались так близко друг к другу, Рекош отчаянно боролся с собой, чтобы не потянуться к ней, как и сейчас. Его сумка, казалось, оттягивала плечо, ее содержимое ощущалось в восемь раз тяжелее, чем раньше.

— Гарахк сказал, что мы останемся здесь на ночь? — спросила Ахмья, когда они с Лейси взяли по корзинке.

Грудь Рекоша выпятилась.

— Ты с каждым днем все лучше понимаешь слова вриксов, ви’кейши.

Она улыбнулась ему.

— Ты и сам довольно быстро учишь английский.

Он защебетал и склонился в поклоне, прикоснувшись костяшками пальцев к головному гребню.

— Я учусь ради тебя, Ахмья.

— Рекош… — она наклонила голову, отчего волосы упали, частично закрыв лицо, и крепче ухватилась за корзину, стоявшую перед ней. — Ты ничего не должен ради меня делать.

— Это нужда, — он протянул руку, подцепил пальцем ее свисающие волосы и нежно заправил пряди за ухо, — и желание.

Темные глаза Ахмьи встретились с его. Выпрямляясь, он провел пальцем по ее подбородку, приподнимая лицо, чтобы их взгляды встретились.

— Не прячься. Не от меня. Никогда от меня.

На ее щеках расцвел румянец, но она не отвела взгляда. Вместо этого она облизнула губы маленьким язычком и обхватила пальцами его запястье. Ее кожа была теплой, а рука дрожала.

— Не буду.

Она произнесла эти слова так тихо, что Рекош задумался, не почудились ли они ему. Его сердца забились быстрее, стуча громче, чем ее голос.

Лейси громко кашлянула.

— Мне, э-э, оставить вас наедине, или нам…

Ахмья резко втянула воздух, и ее глаза широко раскрылись. Она отпрянула от Рекоша и поспешила к другому человеку.

— Нет. Нет, извини. Много работы, верно?

Рука Рекоша замерла в воздухе. Еще больше этого колючего жара запульсировало под его шкурой. Застежки сомкнулись на щели, пока он боролся с инстинктивным желанием схватить ее, предотвратить ее побег.

Связать ее.

Он свирепо посмотрел на Лейси, слегка сжал кулак и опустил руку.

— Да. Много работы.

Лейси криво улыбнулась ему, в ее глазах заплясали искорки веселья.

— О, я помешала? Мне так жаль!

— Ты невыносима, — пробормотала Ахмья, ослабляя хватку на корзине и, повернувшись, пошла глубже в джунгли.

Рекош раздраженно отмахнулся от Лейси.

— Телок должен был пойти.

С отсутствующим выражением лица она подняла руку, согнув все пальцы, кроме среднего. Затем последовала за Ахмьей.

— Тебе нужна помощь, ткач? — Оккор позвал, привлекая внимание Рекоша. Терновые Черепа, разбив маленький, незатейливый лагерь, уже начали расходиться в поисках пищи.

— Кажется, помощь подобрать слова, — сказал Эльхарат.

Рекош щелкнул клыками.

— Мне нужно сказать много-много слов. Кто хотел бы послушать?

Щебеча, Терновые Черепа направились в джунгли, быстро исчезнув среди листвы.

Если бы только было так же легко заставить уйти Лейси.

Почему все и вся были полны решимости помешать ему заявить о своих правах? Судьба привела его к Ахмье, и теперь он не позволит ей изменить курс.

Зарычав, он схватил запасную корзину и поспешил за людьми.

Он быстро догнал их и был рад увидеть, что Ахмья ступает осторожно, поворачивая голову из стороны в сторону, осматриваясь вокруг.

В отличие от тебя, дурак.

И все же он не мог отвести от нее взгляда. Он был очарован колыханием ее волос при ходьбе, этими темными прядями, падавшими на обнаженную, дразнящую кожу спины. Его пальцы сжались от желания, от потребности прикоснуться к ней.

— Знаешь, за что я благодарна? — спросила Лейси.

Ахмья провела кончиком пальца по большому широкому листу, заставляя капли росы стекать по гладкой поверхности.

— За что?

— Что, похоже, нет никаких клещей, — Лейси повернулась и пошла назад, широко раскинув руки и покачивая корзинкой на предплечье. — Все это время мы провели в джунглях, и ни один клещ не ткнулся своей маленькой головкой-бусинкой в мою кожу.

Ахмья вздрогнула.

— Фу. Я могу быть благодарна за это. Они были ужасны в кали фонии. Я помню, как подростком пошла в поход в лес и возвращалась домой с тремя на ногах. Я никогда в своей жизни не кричала так громко. Отец ворвался в мою комнату с пистолетом, думая, что там хробитель, только для того, чтобы застать меня бесящейся в нижнем белье.

— О Боже. Держу пари, это было неловко.

— Мне было все равно. Но отец едва мог смотреть на меня. Я только и думала о жуках под кожей, а он неловко прикрыл глаза, вышел и захлопнул за собой дверь.

Лейси рассмеялась и повернулась вперед.

— Это не смешно!

— Не смешно. Прости. Ну… может, чуть-чуть.

Ахмья сердито посмотрела на Лейси.

— Я не нашла в этом ничего смешного. И до сих пор не нахожу. У меня под кожей завелись жуки, Лейси. Жуки.

Глаза Рекоша расширились, его жвалы раскрылись, а внимание снова переместилось на ее кожу — тонкую, нежную кожу, которую легко сломать, легко повредить. Последнее, что он видел, как ее кожу пронзила огненная лоза… И это могло убить ее.

Посмеиваясь, Лейси остановилась рядом с деревом, присела на корточки и начала собирать грибы голдкреста, растущие у основания.

— Я согласна, это отвратительно. Я выросла в мэне и проводила большую часть времени на свежем воздухе, думаю, поэтому я вполне привыкла к клещам. Проверка на их наличие была обычной.

— Эти клещи… Они причиняют тебе вред? — спросил Рекош. — Они должны, раз попадают под твою кожу.

Ахмья пнула ногой какую-то листву, глядя на землю.

— Они переносят болесни, которые могут причинить людям действительный вред, но мы разработали лекарства для лечения.

На первый взгляд, какой врикс поверил бы, что эти маленькие, странно выглядящие существа, называемые людьми, способны на так многое? Далеко за пределами своей силы воли и способности к обучению люди продемонстрировали поразительную сообразительность и новаторство.

Их описания родного мира, Земли, были за пределами воображения Рекоша. Они жили в строениях выше любого дерева в Клубке, полностью сделанных из металла и стекла. Они путешествовали на предметах, которые называли атамобилями, самлетами, и караблями, которые облетали их мир вокруг и уносили к далеким звездам.

Рекош достаточно насмотрелся на эти человеческие творения собственными восемью глазами, чтобы поверить даже самым диким историям. Он побывал на их корабле, видел капсулы, которые поддерживали их спящими, но живыми в течение ста шестидесяти восьми лет. Он видел их инструменты — устройство, которое могло мгновенно заживлять раны, металлические ножи, более острые, чем любое лезвие из черного камня, лампы, которые сияли без пламени. Он сам использовал человеческие зажигалки для разведения костров с поразительной легкостью. И он видел, как Айви стреляла из пистолета в лицо Зурваши.

Описываемые жизни, которые они оставили позади, во многих отношениях превосходили понимание Рекоша. Но, несмотря на все их достижения, несмотря на все инструменты, эти люди были здесь и сейчас. Без человеческих атрибутов они мало чем отличались от вриксов — маленькие существа в большом мире, делающие все возможное, чтобы выжить.

Он не понимал жизни, которую люди вели раньше, но понимал людей. Их боль и печаль, удовлетворенность и радость. Он понимал, что у них были потребности, что они любили и ненавидели, что они носили все в своих сердцах. И что их воля двигаться вперед была такой же сильной и неистовой, как у любого врикса.

И он восхищался ими за все это. Восхищался ими всеми… но Ахмьей — больше. Намного, намного больше. Потому что даже среди этих людей она была другой. Она была особенной.

Особенной в том, как держалась, в том, как говорила, в том, как тихо и ненавязчиво она так часто себя вела. В том, как остро замечала то, что другие зачастую упускали из виду. Дело было в ее размерах и в том, что она не позволяла им ограничивать себя.

Он узнал в ней нечто такое, что испытал на себе сам — молчаливую силу, выкованную тем, что ее отвергали, недооценивали, игнорировали. Потому что на тебя смотрят как на самого маленького и слабого.

Ее сердце и дух были намного больше, чем предполагало тело. Хотя она часто, казалось, предпочитала, чтобы ее не видели другие, Рекош видел все. И ему нужно было сделать ее своей, чтобы он мог напоминать ей каждый день, что она сильная, свирепая, достойная. Она… любима.

Они втроем продолжили поиски, разговаривая и собирая травы, фрукты, грибы и коренья, которые попадались им на пути. Время от времени поблизости раздавались крики Терновых Черепов, следивших за тем, чтобы группы не отходили слишком далеко друг от друга.

Рекош наблюдал за самками и помогал им, когда они находили то, до чего не могли дотянуться. Каждый раз, когда Ахмья просила о такой помощи, у него возникало желание положить руки на ее округлые бедра и приподнять над землей, чтобы она могла собирать дары джунглей собственными руками. Он не поддавался этим порывам, не хотел, чтобы Лейси испортила эти моменты.

В Клубке было жарко, но день оставался приятным, несмотря на растущую влажность в воздухе. Его тонкие волоски ощущали приближение дождя в ветре. Когда Ахмья воспользовалась моментом, чтобы перевести дыхание и вытереть пот со лба, Рекош наблюдал за ней, наклонив голову и подергивая жвалами.

Он был рядом с ней во многих трудностях, с которыми она столкнулась с тех пор, как очнулась на потерпевшем крушение корабле. Он видел, как она боролась и спотыкалась, видел, как она падала, видел, как поникали ее плечи и опускались губы. Он видел блеск слез в ее глазах. Но он никогда не видел, чтобы она сдавалась, никогда не слышал, чтобы она жаловалась.

Когда она спотыкалась, она выпрямлялась. Когда она падала, она поднималась. Когда тяжесть отчаяния обрушивалась на нее, она стискивала зубы, глубоко вздыхала и поднимала голову. Если нужно было сделать еще один шаг, Ахмья делала его без промедления.

Терновые Черепа говорили о шар'тай, огненном духе в сердце каждого воина. Если шар'тай существовал, то у Ахмьи он был ослепительно ярким.

Другой врикс, возможно, и не видел этого, но Рекош видел.

Ахмья поставила почти полную корзину на землю, выпрямилась и потянулась назад, чтобы собрать волосы в ладони. Разделив их на пряди, она начала заплетать косу.

Рекош взглянул на Лейси, которая в данный момент была занята выкапыванием белых корней из земли джунглей. Когда он поставил корзинку на землю, в его груди зазвучала тихая трель.

Он бесшумно подошел к Ахмье сзади и нежно накрыл ее руки своими.

— Я помогу, ви’кейши.

Ахмья вздрогнула и слегка повернула лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. Ее губы изогнулись в улыбке, когда она высвободила руки из-под его ладоней, отпуская волосы.

— Я уверена, что твоя коса будет держаться лучше, чем моя.

Приподняв жвалы, Рекош тихо защебетал. Рядом с собой он воткнул копье в землю.

— Да. Ты заплетаешь хорошие косы, но я делаю самые лучшие.

Ахмья рассмеялась и посмотрела вперед.

— Так и есть. Спасибо тебе, Рекош.

— Это мелочь, — он запустил когти в ее волосы и прочесал ими пряди. Ее волосы были мягкими и шелковистыми под его пальцами, но густые и сильные, несмотря на кажущуюся нежность.

Прямо как сама Ахмья.

Хотя они находились посреди джунглей, он действовал медленно — тщательно распутывал каждую прядь, разглаживал ее волосы, едва касаясь кожи головы кончиками когтей. Она запрокинула к нему голову с довольным вздохом и легкой довольной улыбкой на губах, закрыв глаза.



Жар шевельнулся в щели Рекоша. Он знал о поцелуях благодаря людям — благодаря Айви и Кетану. Их губы были податливыми, казалось, даже мягче, чем остальная кожа, и он жаждал ощутить прикосновение ее губ к своей коже. Жаждал ощутить ее поцелуй.

Жаждал поцеловать ее.



Мурашки пробежали по всему телу Ахмьи от головы до кончиков пальцев ног. Предложение Рекоша заплести ей волосы было таким простым, добрым жестом. Вот только его прикосновения были совсем не невинными. Он превратил заплетание ее волос в чувственный акт, успокаивающий, интимный и возбуждающий. Жар разгорался внутри нее, нарастая с каждым касанием когтей. И Ахмье потребовалась вся сила воли, чтобы оставаться неподвижной, не дать стону сорваться с губ.

Когда он разделял ее волосы на пряди, его когти задевали затылок. Этот намек на удовольствие-боль послал толчок по нервам, заставляя соски затвердеть, а сердцевину сжаться. Ахмья резко вдохнула.

Его пальцы замерли, и он придвинулся ближе.

— Я причинил тебе боль, Ахмья?

Она открыла глаза и увидела, что он склонился над ней, ярко-красные глаза были полны беспокойства.

— Н-нет, — сказала она более хриплым голосом, чем намеревалась. — Я в порядке.

Он провел рукой по ее волосам, приглаживая их.

— Ты уверена?

Ахмья улыбнулась.

— Просто царапина. Совсем не больно.

Подушечка большого пальца Рекоша погладила ее сзади по шее с дразнящей нежностью. Ахмья вздрогнула, ее кожу покалывало от ощущений. Губы приоткрылись от прерывистого дыхания.

Чувствовать, как он касается меня так… повсюду…

— Хорошо, — пророкотал он.

Он переместился за ее спину и продолжил перебирать волосы. Ахмья смотрела вперед, пытаясь не терять бдительности, сосредоточиться на чем-нибудь другом, кроме ощущения работы его пальцев, но ничего не могла с собой поделать, и ее ресницы опустились. Хотя жар внутри не угасал, было что-то расслабляющее в том, что кто-то ухаживал за ее волосами.

И этим кем-то просто оказался врикс ростом семь футов, который определенно знал, как пользоваться руками.

Резкий ветерок пронесся вокруг Ахмьи, охлаждая ее влажную от пота кожу и служа спасением для огня, пылающего внутри нее. Он нес все ароматы джунглей, землистые и сладкие, и шептал о дожде. Он также наполнил ее чувства чем-то большим, чем-то пряным и теплым.

Рекош.

Тик и амбра с оттенком лаванды.

Ахмья сделала глубокий вдох, позволяя его запаху пропитать ее. Она хотела большего.

Лейси усмехнулась.

— Я оставляю вас наедине на минутку, а вы уже играете в салон красоты?

Ахмья, вздрогнув, открыла глаза. Лейси стояла в нескольких футах от нее, уперев руки в бедра.

Застенчиво улыбаясь, Ахмья сказала:

— Ты просто завидуешь, что тебя никто не заплетает.

— Может, и так, — Лейси закрутила волосы наверх, убирая их с шеи, и обмахнулась рукой. — Здесь так влажно, что я подумываю о том, чтобы их отрезать.

— Я тоже подумывала о том, чтобы подстричься.

Рекош поднял свободную руку, демонстрируя когти.

— Я подстригу волосы Лейси. Очень быстро. Но ты должна сохранить свои, Ахмья. Они слишком красивые, чтобы отрезать.

Лейси насмешливо посмотрела на Рекоша.

— Вау. Спасибо. Грубо, — она отбросила волосы и наклонилась, подбирая полную корзину. — Думаю, я заберу свою уродливую прическу и уйду.

Ахмья разинула рот.

— У тебя совсем не уродливые волосы!

— Не уродливые, — согласился Рекош. — Телоку нравятся твои огненные волосы.

Закатив глаза, Лейси сказала:

— Кажется, это единственное, что ему нравится.

— Итак, я действительно слышал шеловека, — сказал Оккор на языке вриксов, привлекая к себе внимание Ахмьи. Терновый Череп приближался легким шагом, его зеленая шкура хорошо сливалась с окружающей растительностью. Он нес две корзины, каждая из которых была наполнена фруктами, овощами и грибами, в том числе множеством круглых белых плодов лунноцвета.

— Две полные корзины? — заметила Лейси. — Кто-то выпендривается.

Рекош защебетал и сказал на языке вриксов:

— Клубок сегодня щедр.

— Это правда под облаками и листьями, — ответил Оккор. — Но запах дождя танцует в воздухе, ткач. Я возвращаюсь в наше дикое логово, чтобы подготовиться к тому, что может произойти.

У Рекоша вырвалось тихое гудение.

— Мудрый выбор.

Оккор прошел мимо них, направляясь к лагерю.

— Приходи скорее, ткач. Ты можешь поделиться парой слов, пока мы пережидаем надвигающийся дождь. Тогда мы узнаем, падают ли твои слова быстрее, чем капли дождя.

— Потребуется настоящий шторм, чтобы превзойти меня, Оккор.

— Он возвращается в лагерь? — спросила Лейси.

— Да, — ответила Ахмья.

— О, эй, подожди! — Лейси схватила свою корзинку и поспешила за Оккором. — Я уже насобирала, — бросила она через плечо, — так что я вернусь с ним.

Ахмья усмехнулась.

— Хорошо. Мы, вероятно, скоро сделаем то же самое, поскольку моя корзина тоже почти полна. Увидимся там!

— Счастливого пути, — сказал Рекош, возможно, чересчур любезно.

С трудом удерживая корзину на бедре, Лейси подняла руку и помахала.

Оккор замедлил шаг, ожидая, пока Лейси догонит его, и тихо защебетал.

— Держись поближе, шеловек.

Она показала ему поднятый большой палец, затем выругалась, когда ее потерявшая равновесие корзина чуть не опрокинулась. Ахмья прикрыла рот рукой и наблюдала, как Лейси, спотыкаясь, сделала несколько шагов вперед, каким-то образом умудрившись не дать ничему выпасть из ее корзины.

— Все хорошо, — крикнула Лейси, придя в себя.

Вскоре они с Оккором скрылись из виду.

Пальцы Рекоша шевельнулись, когда он заканчивал заплетать косу. Он что-то обвязал вокруг нее, поколебался, а затем отступил назад.

— Готово, ви’кейши. Прекрасна, как всегда.

Тепло залило щеки Ахмьи. Повернувшись к нему, она провела рукой по волосам и замерла.

— О боже. Рекош… — она подняла другую руку и провела по плетению кончиками пальцев. — Это…

Узор, в который он заплел ее волосы, был таким замысловатым, таким элегантным, что Ахмья не могла поверить, что он создал его так быстро. Добравшись до кончика косы, она перекинула ее через плечо. Она была перевязана красным шелком, ярко выделявшимся на фоне черных волос.

Ахмья не могла не задаться вопросом, было ли это небольшим заявлением с его стороны — его цвет, его метка.

Рекош издал трель.

— Ты довольна?

Она подняла глаза и широко улыбнулась ему.

— Хотела бы я ее видеть.

Его взгляд смягчился. Придвинувшись ближе, он приподнял нижние руки и взял ее ладони в свои, обхватив их длинными грубыми пальцами.

— Есть кое-что еще, что я хотел бы тебе показать. Кое-что, что я хотел бы дать тебе.

У Ахмьи перехватило дыхание. Она знала. Знала, что он собирался сказать, в чем он собирался признаться. У нее было такое же чувство, когда на днях он пришел в ее логово и точно так же взял за руки.

Крошечные капли дождя упали на разгоряченную кожу.

Ахмья крепче сжала пальцы Рекоша и опустила взгляд, изучая твердые, похожие на броню части его торса. Его шкура потемнела там, куда упали капли дождя.

Она смотрела, как вода стекает по его торсу и блестит в угасающих солнечных лучах.

— Ты не обязан мне ничего давать, Рекош.

Он взял ее за подбородок пальцами верхней руки и приподнял ее лицо к своему. Все восемь глаз, ярко-красных, напряженных и пронзительных, смотрели на нее сверху вниз, как будто во вселенной больше не на что было смотреть.

— Ахмья… Я сказал, что это нужда и потребность. Мой дар, мои слова.

Живот Ахмьи затрепетал. Она с самого начала знала, что Рекош проявляет к ней интерес. Это было ясно с того момента, как он представился в яме — по тому, как он поклонился и накрыл ее палец своим, как осторожно, но плавно он попытался произнести ее имя.

Она видела это каждый раз, когда он смотрел на нее, говорил с ней, прикасался к ней. Рекош заботился обо всех в их маленьком племени, но больше всего он защищал ее. Был… собственником по отношению к ней.

Келли рассказала ей, что произошло, пока Ахмья была без сознания после нападения огненной лозы. Рекош был в ужасном состоянии. Лихорадочно расхаживал, ерзал, постоянно возвращаясь взглядом обратно к Ахмье. Даже несмотря на то, что его рука онемела от парализующего яда огненной лозы, он беспокоился только о ней. Когда Диего разрезал одежду Ахмьи, чтобы обработать ее раны, Рекош чуть не подрался с ним.

Он отказывался позволить другому мужчине обработать ее раны, отказывался позволить другому мужчине прикоснуться к ней.

Той ночью, не в силах поместиться в маленькой пещере, в которой укрылись люди, Рекош лег на землю, подставив свое тело под дождь, просто чтобы быть рядом.



Почему она так упорно боролась с тем, что в глубине души считала правдой? Почему она позволила своему страху перед неизвестным, перед тем, кем он был, помешать ей увидеть то, что было прямо у нее перед глазами, не дать ей осознать то, что таилось в ее собственном сердце?

Я тоже хочу его.

Не имело значения, насколько он был велик, каким пугающим казался поначалу. Не имело значения, что он принадлежал к другому виду. Он был Рекошем.

Он был добрым и внимательным, веселым и остроумным. Когда дела шли плохо, он был ярким пятном. Когда надвигалась опасность, он был самым яростным защитником, рискуя, чтобы защитить людей, которые были ему небезразличны. Ей нравилось разговаривать с ним, учиться у него и, в свою очередь, учить его. Ей нравились его любопытство и страсть. И то, как ее тело реагировало на него… Одного прикосновения его пальцев было достаточно, чтобы заставить ее жаждать большего.

Он был всем, к чему она стремилась.

Дождь полил чуть сильнее. Глаза Рекоша раздраженно сузились, и из груди вырвалось рычание. Он запрокинул голову и уставился в хмурое небо.

С тихим смехом Ахмья поднесла их руки к своей груди и прижалась лицом к пальцам, держащим ее за подбородок, нежно потираясь о них щекой.

Взгляд Рекоша вернулся к ней, глаза расширились.

Ее улыбка смягчилась.

— Я бы хотела услышать твои слова, Рекош.

Дрожь пробежала по нему, перетекая прямо в нее из того места, где они соприкасались. За этим последовал низкий гул, звук, наполненный нетерпением и предвкушением. Его жвалы приподнялись в улыбке врикса.

— Ах, кир’ани ви’кейши… — он погладил ее по подбородку. Несмотря на толстые, грубые мозоли на его пальцах, прикосновение было нежным. И от этой нежности по ее телу разлилось тепло.

Рекош убрал руки, проведя пальцами по ее коже, как будто ему не хотелось прерывать контакт. Она почти качнулась в его сторону, чтобы последовать за ним. Ее следующий вдох был неглубоким, дрожащим, напряженным.

Столько всего бурлило под поверхностью. Столько желаний и эмоций, столько всего, что она слишком долго держала внутри из-за стыда, страха и неуверенности. Все это грозило вырваться наружу, здесь и сейчас. Хотя она и не признавалась себе в этом, Рекош пробудил в ней такие чувства, страсти и стремления, которых она не испытывала никогда прежде.

И все, что ей нужно было сделать, это принять их.

Принять его.

— Я знал это очень давно, Ахмья, — его слова были осторожными, взвешенными, когда он взялся за ремень своей сумки и протянул ее вперед. — Мои глаза видели тебя, мои сердца чувствовали тебя, и моя душа пела для тебя.

Она прижала руки к животу, чтобы они не дрожали, удерживая себя от того, чтобы потянуться к нему. Она опустила глаза и увидела, как его ловкие пальцы взялись за шелковый шнурок, которым была завязана его сумка.

— Ахмья, ты моя…

Где-то позади нее зашуршал кустарник.

Волосы у нее на затылке встали дыбом, и новая дрожь холодной волной пробежала по телу от позвоночника.

Подбородок Рекоша дернулся вверх, а пальцы замерли. Несмотря на отсутствие зрачков, Ахмья знала, что он смотрит мимо нее. Его жвалы раздвинулись шире.

— Дерьмоблядь, — прохрипел он.

— Я предполагаю, что это не те слова, которыми ты хотел поделиться, — сказала Ахмья, ее голос прозвучал тихо, тонко и неуверенно.

По небу прокатился отдаленный раскат грома, но она едва обратила на него внимание. Не замечала она и звука более тяжелых и быстрых капель дождя, барабанящих по окружающей растительности. Единственным звуком, который она действительно слышала, было завывающее рычание позади нее.

Вопреки здравому смыслу, она повернула голову, чтобы посмотреть через плечо. Ее желудок резко сжался.

Зверь стоял на открытом месте менее чем в тридцати футах позади. Она мельком увидела гладкую узкую голову, длинные конечности, темно-синий мех и густую зеленую гриву. Он был размером по меньшей мере с горного льва.

И его хищные желтые глаза были устремлены на нее.

Отлично. Еще одно дикое животное, которое хочет меня съесть.

И вот она нарушила одно из золотых правил Кетана — была безоружна.

Существо пришло в движение, мускулы заиграли под короткой шерстью, когда оно бросилось к ней.

Ахмья вскрикнула, отпрянув от зверя, и едва она успела сдвинуться с места, когда пара длинных, сильных рук обхватила и оторвала ее от земли.

Инстинктивно она обвила руками шею Рекоша, обхватила его бедрами и прижалась к нему.

— Я с тобой, — его голос пророкотал в ней. Он был достаточно сильным, ясным и устойчивым, чтобы заглушить громкий стук ее сердца и гудящий страх, исходящий из костей.

Рекош закинул сумку за спину, схватил копье в правые руки и повернул туловище, отодвигая Ахмью от атакующего зверя, и нанося удар своим оружием.

Она почувствовала, как вибрация от удара прошла сквозь него, и услышала слабое хлюпанье разорванной плоти, хруст ломающейся кости и звериный вой. Что-то тяжелое рухнуло на землю перед Рекошем. Зверь забился, растревожив лесную подстилку. Рекош поднял передние ноги, зарычал и опустил их на землю.

Борьба прекратилась. Ахмья почувствовала, как напряглись его мышцы, когда он высвободил копье.

Она прерывисто вздохнула и ослабила хватку на Рекоше.

— Что это было…

— Держись, — скомандовал он. — Крепче.

Прежде чем она успела задуматься, зачем он ей это сказал, Рекош бросился бежать. Из-за внезапности движения Ахмья дернулась, крепче вцепляясь пальцами в его шкуру — не то чтобы его руки позволили ей упасть.

Она сморгнула капли дождя с глаз. Деревья и растительность проносились мимо с обеих сторон. Через плечо Рекоша она увидела, что место, где они собирали съедобные плоды и растения всего несколько мгновений назад, становится все более отдаленным в сгущающихся сумерках, а это означало, что их лагерь все дальше.

Почему они уходили от лагеря? Дальше от остальных?

С Лейси все в порядке? Они с Оккором благополучно вернулись?

Холодок пробежал по венам Ахмьи, свернулся в кольцо в груди и сжался. Мысль о том, что ее подруга пострадает, была намного страшнее любой опасности, которую могли навлечь на нее эти джунгли.

— Рекош, нам нужно найти остальных!

— Нет, — ответил он.

— Но…

Вспышка молнии осветила джунгли. Множество пар желтых глаз сверкнули в окружающих тенях, все они были направлены на Ахмью. Этого мгновения света было достаточно, чтобы она разглядела темные, звериные очертания, прикрепленные к этим глазам, преследующим Рекоша.

Каждый волосок на теле Ахмьи встревоженно встал дыбом. Она сжала пальцы, еще сильнее вонзая ногти в его шкуру.

— Эм… Рекош…



— Я знаю.

Рекош сжал древко копья и прижал к себе Ахмью.

Он понял это еще до того, как услышал, как кузахи ломятся сквозь подлесок позади, понял в тот момент, когда увидел первого.

Один кузах впереди означал, что целая стая рядом.

С сердцами, колотящимися так быстро, что он не мог различить отдельных ударов, Рекош бежал. Он продирался сквозь растительность, перепрыгивал через упавшие бревна и карабкался по торчащим корням. С каждым пройденным отрезком он чувствовал, что кузахи приближаются.

Раскаты грома эхом отдавались между деревьями, заставляя воздух дрожать. Огромные, тяжелые капли дождя падали на шкуру Рекоша, каждая быстрее предыдущей, и каждая следующая холоднее. Но они не могли остудить огонь внутри него, не могли уменьшить его страх и ярость.

Дыхание Ахмьи участилось, и он чувствовал, как она дрожит, чувствовал, как колотится ее сердце.

Его жвалы задвигались, а клыки заскрежетали.

Инстинкт требовал, чтобы он остановился, развернулся и дрался, требовал, чтобы он уничтожил эту угрозу для своей пары. Но он также требовал от него бежать быстрее и унести Ахмью как можно дальше от опасности.

Слева от него, прямо за спиной, зарычал кузах.

Рекош тоже ответил рычанием. Краем глаза он видел существо. Щели на конце морды расширились, когда он принюхался к воздуху, а мех блестел от влаги.

Рекош ударил зверя задней ногой, попав ему в плечо. Кузах споткнулся, падая назад, только для того, чтобы другой обежал Рекоша справа.

Не замедляя шага, он подпрыгнул в воздух, подтянув ноги. Челюсти зверя щелкнули прямо под ним. Рекош тяжело опустился с другой стороны от существа, снова переходя на бег.

Кузахи тявкали и выли у него за спиной. Слишком близко.

Ахмья невредима. Она останется невредимой. Она будет в безопасности.

Он снова и снова повторял эти слова в уме, и каждое повторение придавало ему немного больше скорости, немного больше силы. Но в глубине души он знал, что этого будет недостаточно.

Вриксы были быстры. Кузахи — еще быстрее.

Все больше существ появлялось в поле зрения, оставаясь вне пределов его досягаемости. Они понимали, что обладают достаточной скоростью, чтобы окружить его.

Рекош двинулся вперед. Он понятия не имел, сколько сегментов прошел от их лагеря, от места, где они собирали плоды, от Калдарака. Понятия не имел, где он находился. Но только Ахмья имела значение в тот момент.

Он взобрался на невысокий скалистый холм, и его глаза расширились. Меньше чем на длину тела впереди земля резко обрывалась в овраг.

Внутри у Рекоша все сжалось. Его сердце замерло, дыхание застряло в легких, даже кровь отказалась течь по венам. Он уперся концами ног в землю и всем весом откинулся назад.

— О Боже! — тело Ахмьи напряглось вокруг него, ее дыхание стало быстрым и прерывистым.

Одна передняя нога соскользнула с края, прежде чем Рекош смог резко остановиться. Камни, грязь и листья падали в бушующие воды реки десятью сегментами ниже.

Он отпрянул назад всего на несколько шагов, прежде чем перед ним возник кузах. Клыки существа зацепились за рюкзак Ахмьи, и оно дернуло назад, почти вырвав ее из рук Рекоша.

Ахмья вскрикнула, царапая ногтями его шкуру, пытаясь удержаться.

Страх раздул пламя его гнева. Ее не заберут у него, он не потеряет ее, не здесь, не сейчас, не из-за этого. Он взмахнул копьем, нанеся скользящий удар по задней части тела существа, оставив глубокую рану. Кузах разжал хватку и со скулежом заковылял прочь.

Рекош снова прижал Ахмью к себе.

Она напряглась.

— Рекош, берегись!

Он повернул голову и увидел, как кузах слева от него бросился в атаку.

Ослабив хватку на Ахмье верхней рукой, он поднял ее, используя нижнюю руку, чтобы толкнуть ее поперек своей груди вправо. Челюсти зверя сомкнулись на его поднятом предплечье. Боль пронзила конечность, сменившись яростью так же быстро, как и появилась. Он наклонил голову к зверю и пронзил его череп жвалами. Когда он стряхнул мертвого кузаха с руки, то едва заметил, что кровь смешалась с дождевой водой на шкуре.

Другое существо перед ним пришло в себя и снова бросилось — не на Рекоша, а на Ахмью. Он положил руку ей на зад, поднимая выше. Она издала испуганный звук и положила ладони ему на плечо, чтобы удержаться. Челюсти кузаха захлопнулись в воздухе едва ли на расстоянии пальца от Ахмьи.

Рекош попятился назад и обрушил передние ноги на зверя. Когти царапали его, пока он топтал снова и снова, кромсая плоть и кости.

Ахмья была его. Никто не мог ее забрать. Ничто не причинит ей вреда.

Другой зверь бросился сбоку, по дуге направляясь прямо к Ахмье. Рекош ударил зверя рукой в бок и рванул. Когти кузаха оставили свежие раны на шкуре, прежде чем его подбросило в воздух. Тот извивался и брыкался, но не смог удержаться и свалился с края оврага.

— Каждый раз, — прорычал Рекош на языке вриксов. — Каждый раз, когда мы разговариваем, что-то мешает. Что-то нас останавливает.

Он зашипел и пошатнулся вперед, когда что-то тяжелое опустилось на заднюю часть тела. Крючковатые когти вцепились в шкуру, удерживая кузаха. Задние лапы заскребли в поисках опоры, когда он пытался подтянуться. Рекош зарычал.

— Нет! — закричала Ахмья.

Еще больше тварей набросились с боков, размахивая когтями и кусая ноги Рекоша. Он рефлекторно пинал их и отмахивался. Все его мысли, все его внимание было направлено на то, чтобы удержать Ахмью вне их досягаемости. Но какая-то часть его разума понимала, что он опасно приближается к краю.

Кузах, вцепившийся в заднюю часть тела, подпрыгнул выше, его когти вонзились Рекошу в плечо. Ахмья вскрикнула и оттолкнулась от существа. Рекош, спотыкаясь, шагнул вперед, отчаянно цепляясь за нее, когда челюсти зверя заскрежетали рядом с его головой.

Он обхватил его рукой за шею, прижимая горло к своему плечу. Кузах вонзил задние когти ему в поясницу, пытаясь вырваться из захвата. Рекош широко раздвинул жвалы, и из него вырвалось глубокое, исполненное боли рычание.

Эти когти были как раз под его сумкой. Как раз под его подарком. Его мышцы вздулись, усиливая давление на горло зверя, но мокрая шерсть позволяла ему выскользнуть.

Лицо Ахмьи было бледным, глаза широко раскрыты и полны страха, но ее рука не дрогнула, когда она вытащила из-за пояса нож из черного камня. С собственным рычанием — и обнажением плоских человеческих зубов — она занесла нож над плечом и вонзила его в череп кузаха.

Существо дернулось, ненадолго вонзив когти глубже, прежде чем обмякнуть.

Рекош встретился взглядом с Ахмьей. Хотя ее глаза оставались полными страха, в их глубине было что-то твердое, что-то непоколебимое.

Мой маленький цветочек…

Он снова прижал ее к своей груди. Она обвилась вокруг него, уткнувшись лицом в шею. Рекош взревел и перекинул мертвого зверя через плечо, отбросив нескольких из стаи.

Используя освобожденное пространство, он описал копьем широкую дугу, заставляя существ отступить еще дальше, пока они избегали укуса окровавленного каменного наконечника.

Грудь Рекоша вздымалась от напряженного дыхания, а по коже пульсировала тупая боль от ран, каждая из которых горела.

По меньшей мере пятеро существ все еще стояли на ногах, многие из них были ранены — и у большинства на пастях и когтях блестела кровь Рекоша. Теперь они почувствовали ее вкус. И они вряд ли откажутся от охоты, даже после потерь, понесенных стаей.

Кузахи встряхнулись, оскалились и поползли вперед.

Рекош отвел задние ноги назад, стараясь сохранить дистанцию между собой и животными. Одна нога соскользнула с края. Другая провалилась в размягченную дождем землю, лишая его равновесия.

Кузах бросился вперед.

Развернувшись, Рекош встретил зверя ударом копья. Оружие вонзилось в горло существа.

Молния прочертила дугу в просвете между кронами деревьев. Гром потряс землю еще до того, как померк свет.

Ахмья издала звук, который Рекош ощутил лишь как слабую вибрацию на шкуре. От ее кожи исходило тепло, резко контрастирующее с холодом дождя.

Зверь боролся на конце копья Рекоша, роя лапами землю, чтобы подобраться поближе. Он оттолкнул его передней ногой.

Мир содрогнулся, и земля под его задними ногами осыпалась.

Внутри у него все перевернулось. Он оттолкнулся средними ногами, но они не нашли опоры на осыпающейся земле.

— Нет, — прохрипел он. — Нет, нет, нет!

Выпустив копье, он вцепился в грязь и камни перед собой свободными руками и передними ногами. Он падал.

Они падали.

Перед ним вздымался склон ущелья. Грязь, земля и камни таяли, стекая по крутой стене каньона, словно сточные воды после шторма. Ахмья закричала. Когти Рекоша разгребали обломки, его руки и ноги царапали стену оврага, но ухватиться было не за что.

Остановить падение было невозможно.

Он обхватил Ахмью всеми четырьмя руками, заключив ее в кокон, и оттолкнулся от края.

— Рекош, — сказала она, задыхаясь.

Не так я надеялся обнять ее. Не так я надеялся услышать, как она произносит мое имя.

Они падали всего мгновение, но это мгновение тянулось все дальше и дальше, как рулон шелка, расплетающийся в единую нить. Рев ветра смешался с барабанной дробью дождя, с шипением несущейся внизу воды и неровным шепотом трясущихся листьев и сучьев, с тяжелыми всплесками камней и грязи, падающими в реку. Биение его сердец скрывалось за всем этим, задавая бешеный ритм.

Спина Рекоша ударилась о воду. Боль пронзила шкуру, сильнее отдаваясь в многочисленных ранах. Бурлящая река поглотила его, приглушив все звуки, кроме своего яростного течения, и это течение вырвало у него контроль. Рекош кувыркался и крутился, натыкаясь конечностями на невидимые препятствия. Когда его левое плечо врезалось в большой камень, сила и боль от удара заставили его разжать руки.

Ахмья выскользнула из его хватки.

Нет!

Каким-то образом он вынырнул на поверхность. Каким-то образом Ахмья сделала это вместе с ним. Он услышал, как она втянула воздух, как раз когда он наполнял свои легкие.

— Рекош! — крикнула Ахмья. — Я здесь!

Обернувшись, он мельком увидел свою пару сквозь воду и волосы, прилипшие к его лицу. Она плыла к нему.

Затем река утащила Рекоша обратно под воду.

Ослепленный темной водой, он нащупал Ахмью. Он почувствовал, как она вцепилась в него, и поймал одну из ее рук, но его хватка вновь ослабла. Яростный поток воды угрожал разлучить их.

Течение закрутилось, бросив Рекоша в водоворот, который яростно уносил его. Рука Ахмьи вырвалась из его хватки.

Холод, какого Рекош никогда не мог себе представить, охватил его грудь, сталкиваясь с пульсирующим жаром паники, создавая тошнотворную бурю.

Используя все конечности, он попытался выпрямиться, снова высунув голову над поверхностью. Рев реки был таким мощным, что даже гром казался приглушенным по сравнению с ним. Рекош смахнул волосы и воду с глаз и стал искать какие-нибудь признаки присутствия своей маленькой пары.

Внутренний холод усилился, проникая до костей. Ветки, кора и листья плавали в мутной пенящейся воде, но где же Ахмья? Он держал ее всего минуту назад. Он держал ее.

Он выкрикнул ее имя. Голос царапнул горло, когда вырвался наружу, но ни эта боль, ни какая-либо другая не могли сравниться с его агонией, если бы она была…

Она в безопасности, сказал он себе.

На меньшее Рекош не согласился бы.

Ахмья вынырнула из мутной воды на несколько сегментов впереди него — сначала ее голова, темные волосы спутались на лице, а затем и руки, дико двигающиеся, чтобы удержаться на плаву.

И все же что-то тянуло ее вниз.

Она вцепилась руками в ремни своей сумки, борясь. Течение утащило ее под воду прежде, чем она смогла освободиться.

Его сердца замерли, и он попытался сократить расстояние между ними.

— Ахмья!

Рюкзак на мгновение всплыл на поверхность, уже без спины Ахмьи, прежде чем исчезнуть в мутной реке.

Единственное слово эхом отозвалось внутри Рекоша, наполненное невероятно изменчивыми эмоциями.

Пожалуйста.

Голова Ахмьи снова появилась, и она судорожно глотнула воздух.

— Ахмья! Сюда!

— Рекош!

Он едва мог разобрать ее голос среди шума, и все же, услышав его, немного разогнал холод внутри себя.

Она откинула черные локоны в сторону, открывая испуганное лицо, и развернулась в его сторону.

Они плыли навстречу друг другу, но противоречивые течения, бьющие по телам, сделали преодоление даже этого короткого расстояния испытанием. Он менял курс снова и снова, когда вода толкала его в одном направлении, а ее несла в другом, когда она ускорялась, пытаясь поймать его ноги и заднюю часть тела в еще большем количестве бурлящих водоворотов, где сходились течения. Его сердца останавливались каждый раз, когда Ахмью затягивало под воду, но возобновляли биение только тогда, когда она, кашляя, выныривала.

По обеим сторонам проносились стены ущелья, по которым стекала дождевая вода, питая и без того разлившуюся реку. Ветви тряслись на ветру высоко над хребтами на фоне темно-серого неба.

Но Рекош мог сосредоточиться только на Ахмье. Его маленький цветок. Пара, на которую ему еще предстояло заявить права, умная, смелая, решительная, добрая самка, которую он так желал.

Та, кто ему так нужна.

Нити судьбы, которые свели их вместе, перепутались и завязались узлами, протянувшись через джунгли, через миры, через звезды. Он не позволит их разорвать. Он сплетет эти нити вокруг себя и Ахмьи, превратит их в кокон. Это будет их теплом, их убежищем, их щитом. Их нерушимой связью.

Сделав глубокий вдох, он нырнул вперед, гребя всеми руками и ногами.

Расстояние между ними сокращалось, сначала на пядь нити, затем на ширину ладони, затем по сегменту за раз. Когда, наконец, они были достаточно близко, он выставил переднюю ногу.

Ахмья немедленно ухватилась за нее. Ее руки скользнули по его гладкой шкуре, но она стиснула челюсти, отвернулась от воды, плещущей в лицо, и вцепилась в его конечность, пока полностью не обхватила ее. Как только ее руки оказались в безопасности, Рекош притянул ее к себе.

Она забралась в его объятия и снова прильнула к нему всем телом, крепко прижимаясь. Ее била дрожь, а кожа была намного холоднее, чем обычно.

Рекош обнял ее, приглаживая волосы.

— Я держу тебя, ви’кейши.

— Я знаю, — хрипло прошептала она. — Я знаю.

Они цеплялись друг за друга, пока река несла их вперед, а течение кружило, едва удерживая головы над водой. Но Рекоша это не волновало. Он держал ее в своих объятиях, и это все, что имело значение. Он мог преодолеть все остальное на пути, пока держал ее.

Он осмотрел берега реки, прищурившись от брызг, поднятых дождем и бурлящей рекой. Стены ущелья не представляли видимых путей выбраться: они были крутыми, каменистыми, грязными, повсюду виднелись следы недавних оползней.

Брыкая ногами и размахивая руками, он боролся с неутомимым течением. Огонь обжигал его конечности, вызывая бесчисленную боль в ранах, о многих из которых он и не подозревал.

А течение только набирало скорость.

Рекош сморгнул воду с глаз и пристально посмотрел вниз по течению.

Сквозь мрак и туман он не мог разглядеть реку далеко впереди. Более того, с его позиции она будто обрывалась сразу после ближайшего спокойного участка.

А за ним он не мог разглядеть… ничего.

— Создатель, уничтожь меня, — прохрипел он.

— Рекош, что… — Ахмья повернула голову, чтобы проследить за его взглядом, и застыла. — Это… не то, на что похоже. Верно?

Он уже вытаскивал толстую шелковую нить из фильер и перекладывал ее в нижние руки.

— Похоже, на ничто. Это ничто.

— Да, — ее нижняя губа задрожала при следующем вдохе, и она передвинула бедра, чтобы прижаться к нему, когда он намотал прядь шелка вокруг ее талии. — Ничто.

Не в силах отвести взгляд от кромки воды, Рекош обвязал нить вокруг Ахмьи, прежде чем закрепить другой конец вокруг своей талии, оставив немного пространства между ними.

Чем ближе они подплывали к этому краю, тем быстрее река несла их, и тем более бурными становились воды.

Он снова обнял ее.

— Я все еще держу тебя.

— Я знаю, — она уткнулась лицом в его шею. — И я держу тебя.

Ее дыхание было теплым на его шкуре, а пальцы зарылись во взъерошенные волосы, когда она крепче прижала его к себе. Прикосновение маленьких ноготков к его голове было самым сладостным ощущением в мире.

За кромкой воды проступали темные массы — вершины высоких деревьев, раскачивающихся во время шторма, неразличимые из-за дождя и тумана.

Внутренности Рекоша скрутило, стянув в узел туже, чем когда-либо. Все слова, которые он так хотел сказать, были заперты внутри него, пойманы в ловушку, загнаны молчанием.

Его друзья сочли бы это самой невероятной частью истории.

Он прижал подбородок к волосам Ахмьи, еще плотнее обвив ее своим телом. Несколько ударов ногами — и он развернулся спиной к пустоте впереди.

Река несла их за край света.



Во второй раз за день у Рекоша свело живот, и он упал, теперь уже не в грязь и камни, а в поток воды.

Как бы глупо это ни было, он не мог не задаться вопросом, неужели именно так ощущается полет. Было ли это то же самое ощущение, которое испытывали Ахмья и другие люди во время путешествия через звезды?

Его спина ударилась о воду, которая на ощупь была скорее твердой землей, чем жидкостью, а левая передняя нога врезалась во что-то твердое и неподатливое. Вспышки боли сотрясали его тело и разум. Все погрузилось во тьму и безмолвие, как будто в одной из самых глубоких и темных пещер Такарала погасили костер из хвороста. Несмотря на всю эту боль, он не чувствовал… ничего. Он был ничем.

Нет. Не ничего. Нужно защитить ее…

Мою пару.

Звук и ощущения вернулись. Грудь горела от нехватки воздуха, и давление внутри было невыносимым. Бурлящая вода сомкнулась вокруг него, водопад тянул его глубже, глубже, глубже, а его руки… были пусты.

Его руки были пусты.

Нет!

Отчаянно пытаясь выпрямиться, он нащупал шелковую привязь. Все вокруг было темным, бурлящим, мутным, настолько, что он ничего не мог разглядеть. Но цепкие пальцы нащупали веревку, и Рекош потянул. Она натянулась. Он потянул сильнее.

Рекош нашел Ахмью на другом конце нити и заключил ее в объятия.

Но что-то было не так. Почему она не обняла его в ответ? Почему она была такой бездвижной, такой вялой?

Каждая клятва, которую он знал на языке вриксов, гремела у него в голове, сопровождаемая всеми человеческими проклятиями, которым его научили. Он прижал Ахмью к груди, не обращая внимания на огонь в легких и боль, исходящую от каждой части тела, и поплыл к тому, что, как он надеялся, было поверхностью.

Каждый удар его сердец был тяжелее и громче предыдущего, пока они не стали всем, что он мог слышать. В голове бушевало еще больше мыслей, и сильные эмоции, должно быть, сотрясали грудь, но он не воспринимал ни одной из них. Он осознавал только неподвижное тело Ахмьи и невероятное пространство воды, отделяющее его от воздуха, в котором они оба отчаянно нуждались.

Он вынырнул на поверхность с неровным вдохом, который ощущался так, словно тысячи костяных игл пронзили его горло и грудь изнутри. Подняв голову Ахмьи выше поверхности, он поплыл к берегу.

Как только ноги коснулись дна, Рекош побежал.

Левая передняя нога подогнулась, когда он перенес на нее вес, сбивая шаг. Боль пульсировала по конечности, исходя из костей. Рекош зарычал, поднял ногу повыше и заковылял вперед, вокруг него хлюпала вода. С каждым шагом река становилась все мельче, а сопротивление немного слабее.

Голова Ахмьи свесилась на сгиб его локтя, ее болтающиеся конечности задевали его шкуру при движении.

Вязкая грязь облепила его ноги, когда он наконец приблизился к берегу. Дождь лил безжалостно, создавая бесчисленную рябь на поверхности воды, сметаемую течением.

Как только он выбрался из воды, его ноги подогнулись, погружась по суставы в грязь. Боль в левой передней ноге вызвала у него задыхающееся рычание, но оно быстро было забыто. Он баюкал Ахмью на руках, убирая мокрые волосы с ее лица.

Ее кожа потеряла цвет, а обычный розовый оттенок губ сменился бледно-голубым. Когда он обхватил ее щеку ладонью, она была холодной, и Ахмья никак не отреагировала на прикосновение.

— Ахмья, — прохрипел он. — Ты должна проснуться.

Она не открывала глаз.

Подушечкой большого пальца он приподнял ее веко. Карий глаз был тусклым, расфокусированным, почти… безжизненным. Опустив голову и борясь с наплывом леденящих душу мыслей, он взял ее за подбородок и повернул лицо к своему.

Ни один вздох не сорвался с ее губ, воздух не выходил из носа.

Его тонкие волоски встали дыбом, а по коже пробежала рябь от напряжения. Рекоша охватила дрожь, которая не имела ничего общего с холодом. Все рушилось — сам Рекош, мир, вся вселенная за его пределами. Каждая клетка его разума и души отчаянно пыталась удержать это вместе. Пыталась завязать распускающиеся нити в узел.

Он скользнул рукой вниз по ее шее и положил ладонь на грудь.

Пожалуйста. Пожалуйста…

Ее сердце билось под его ладонью, слабым, неуловимым стуком, который эхом отдавался в нем, как раскат грома.

— Ахмья, пожалуйста, — он похлопал ее по щеке. — Пожалуйста, ви’кейши.

Ничего.

Жар и холод волнами прокатывались по Рекошу, разрывая изнутри обжигающими, жалящими шипами и холодными хлещущими щупальцами, не щадя ни одной его части.

Нет, она не… не может…

Весь гнев и страх, которые он испытывал во время нападения кузахов, вернулись в восьмикратном размере. Он был достаточно силен, чтобы соперничать с яростью шторма, достаточно силен, чтобы бросить вызов ярости реки. Но этого оказалось недостаточно, чтобы защитить ее.

Рекош опустил ее ноги на землю, положил руку ей на затылок и встряхнул. Его слова прозвучали на смеси английского и языка вриксов.

— Ахмья, не оставляй меня. Очнись! Дыши!

Но она не двигалась, не просыпалась, не дышала.

Он снова приоткрыл ей один глаз. Она не смотрела на него, она вообще ни на что не смотрела.

— Огонь в твоем сердце должен гореть. Гореть ради меня, Ахмья. Ты моя, и я не отпущу тебя.

Рекош остановил себя, прежде чем снова встряхнуть ее, и его конечности задрожали от напряжения. Любая новая сила только нанесет ей еще больший вред.

В свое время он соткал слишком много посмертных саванов. Сегодня он не будет ткать еще один. Не сможет. Не для нее.

Он склонился над ней, защищая от дождя, и прижал ее грудь к своей. Содрогнувшись всем телом, он снова прошептал ее имя. Прошептал его с печалью и виной, с яростью и тоской, с отчаянием и потребностью.

— Праматерь, — прошептал он, — Певица Корней, Защитник… кто бы из вас ни слышал меня. Не забирайте ее. Я этого не позволю. Вы не сможете получить ее. Она моя, и только моя.

Вся вселенная сжималась вокруг него, давящая и неумолимая. Капли дождя, воздух, облака, влага на его шкуре, весь Клубок. Терзающая его боль, тупая, но настойчивая, добавляла тяжести. И его дух рушился сам по себе, поскольку он делал все возможное, чтобы отрицать возможность того, что… Что она…

Ахмья кашлянула. Это был тихий звук, незначительный на фоне рева водопада и бури, но он заглушил все внутри Рекоша. Она дернулась, и кашель перерос в хриплый, влажный хрип, вырвавшийся из глубины ее груди. Все ее тело содрогнулось, а пальцы впились в его шкуру. Она вывернулась из его объятий, перегнулась через руку, и ее вырвало водой на грязную землю.

Он собрал ее волосы и убрал их с лица, когда она вцепилась в него и снова закашлялась водой. Ахмья дрожала так же сильно, как одинокий лист, цепляющийся за ветку во время бушующей бури, делая один неровный, хриплый вдох за другим в перерывах между влажным кашлем.

Но она двигалась. Она была жива.

Несмотря на все, что они только что пережили, на все, что они только что перенесли, крошечная, приносящая облегчение искорка тепла зажглась в его груди. Проблеск счастья.

Даже если все остальное было дерьмом, как сказали бы люди, Рекош и Ахмья были живы.

Рекош нежно погладил ее по спине. Его голос едва ли был ровным, когда он сказал:

— Дыши, Ахмья. Сделай много вдохов. Я здесь.

У нее вырвался всхлип. За ним последовал еще один и еще, прерываемый все более слабым кашлем. Беспомощный, Рекош тихо замурлыкал и обнял ее, продолжая водить рукой вверх и вниз по ее спине. Маленькие выпуклости позвоночника напомнили, насколько хрупкой была его маленькая человеческая пара.

Напомнили ему, что он чуть не потерял ее.

Снова.

Дождь продолжал падать на них, смешиваясь со слезами Ахмьи. Если бы он мог поплакать вместе с ней. Если бы он мог заставить хоть одну слезинку упасть рядом с ее. Закрыв глаза, он опустил голову и уткнулся носом в ее затылок.

Ее трясло от рыданий, от холода, от напряжения после испытания, которое она только что пережила. Как бы Рекош ни ненавидел эту дрожь, пробегавшую по ее телу, она была намного лучше, чем ощущение неподвижного, безжизненного тела в его объятиях.

Мягкое, дрожащее прикосновение к щеке заставило его открыть глаза.

— Я… в порядке, — тихо сказала Ахмья. — Я в порядке.

Он издал трель и глубоко вздохнул. Ее запах ослаб из-за дождя, но он все еще был, все еще сладкий, все еще успокаивающий, все еще аромат Ахмьи.

— Ты не ранена? — спросил он.

Она рассмеялась. Этот звук успокоил его сердце, хотя и был прерван очередным приступом кашля.

— Мне больно. Очень, — она прислонилась головой к его подбородку и обхватила его лицо ладонями. Ее слова и дыхание были короткими и неглубокими. — У меня такое чувство, что грудь горит, и ужасная слабость, но… но мы живы.

Рекош пристально посмотрел на джунгли, где листья и ветви яростно трепетали на ветру, где опасность таилась в каждой тени, где каждое мгновение представляло новые угрозы всему, что было ему дорого.

Мир вокруг них озарился вспышкой молнии, за которой быстро последовал раскат грома.

— Живы, и будем живы, — он заставил себя подняться. Левая передняя нога пульсировала, не выдерживая даже его веса, и он не мог сосчитать других ран, которые теперь добавляли боль к охватившему его мучительному водовороту.

Но он не мог успокоиться, не мог остановиться.

Не раньше, чем они окажутся в безопасности.

Рекош помог Ахмье встать.

— Мы должны найти укрытие.

Держась за его руку, она прищурилась из-за дождя и кивнула.

— Полагаю, мы заблудились?

— Нет, — он подвел Ахмью ближе, завел руки ей за спину и поднял, прижимая к себе. — Мы знаем, что мы здесь. Просто… не знаем, где это «здесь».

— Это еще один способ сказать, что мы заблудились, — Ахмья обвила руками его шею, снова кашлянув.

Жвалы Рекоша опустились, и новая дрожь пробежала по шкуре. Хотя он звучал уже не так плохо, как раньше, кашель беспокоил ее, и она все еще дрожала. Ему нужно было спрятать ее от дождя. Нужно было дать ей высохнуть и согреться.

— Да. Заблудились, но живы, — он приподнял жвалы в улыбке. — Мы найдем дом, Ахмья.

Молния снова прочертила дугу в небе. Рекош пришел в движение, когда от раскатов грома под ним завибрировала земля.

Он шагал так быстро, как только позволяла неустойчивая походка, постоянно следя за опасностью и подыскивая укрытие. Река была у него за спиной. С одной стороны тянулись скалистые утесы, с другой и впереди вырисовывались джунгли, такие же густые и темные, как и всегда.

— Рекош?

— Да? — он перевел взгляд на Ахмью.

Черты ее лица были напряжены от беспокойства, когда она посмотрела вниз.

— Что с твоей ногой?

Он хмыкнул, отводя переднюю ногу еще немного в сторону.

— Небольшая рана. Скоро заживет.

— Но ты не можешь наступать на нее!

Рекош защебетал.

— Уркот хорош с тремя руками. Я буду ходить на пяти ногах. Все еще больше, чем у тебя, ви’кейши.

В ее глазах по-прежнему читалось беспокойство.

— Ты можешь опустить меня. Я могу идти. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Боль невелика, если я понесу тебя, и невелика, если я этого не сделаю, — Рекош положил руку ей на затылок и притянул ближе, защищая от дождя. — Значит, я понесу кир’ани ви’кейши.

Он продолжал идти вперед, держась поближе к обрыву. В конце концов, им придется найти обратный путь, чтобы вернуться в Калдарак, но в такую погоду восхождение было бы небезопасным даже для самых способных вриксов.

А Рекош в данный момент был не в лучшем состоянии.

Шелковая нить, все еще соединявшая его с Ахмьей, задевала шкуру во время движения. Ее цель была выполнена, но он пока не мог заставить себя снять ее. Она была частью физической связи, узами, которые соединяли их тела и приносили ему некоторый комфорт, некоторую безопасность. И все же эта нить была ничем по сравнению с другой связью, которую он чувствовал.

Его сердечные нити были переплетены с ее, связаны крепче, чем он когда-либо мог себе представить. Это было прочнее любой нити, любой веревки, любого дерева, камня или металла, и он будет защищать это — будет защищать ее — всем своим существом.

Но эта самоотверженность не могла унять агонию от ран. Каждый шаг приносил страдание, конечности одеревенели, а ноющая боль становилась все глубже. Необъятная усталость закрадывалась в его душу, все усиливаясь и усиливаясь. Только Ахмья поддерживала его, делала сильным, разжигала пламя в его нутре.

Небо уже потемнело, когда он, наконец, заметил подходящее место для отдыха. От облегчения у него чуть не подкосились ноги. Скалистый выступ был не идеален, но, по крайней мере, обеспечивал укрытие от ветра и дождя.

Рекош сгорбился под каменным потолком. Перерезав шелковую перевязь, он поставил Ахмью на ноги в укрытии, удерживая руками, пока она не обрела равновесие.

Он не мог не заметить, что снова сбит с толку человеческой формой. То, как они стояли и ходили на двух ногах, оставалось для него таким странным. Таким невероятным. И все же, несмотря на кажущуюся ограниченность, они были удивительно проворны. А в случае с Ахмьей довольно… грациозны.

Ахмья сделала неуверенный шаг назад.

Ну, сейчас не так грациозна… Но и Рекош в данный момент таким не был.

Она обхватила себя руками и огляделась. Даже в этом полумраке ее кожа была слишком бледной, а под глазами залегли темные круги. Губы сохранили голубой оттенок, который ему не нравился.

— По крайней мере, здесь сухо, правда? — спросила она с легкой улыбкой. Когда она снова повернулась к Рекошу, ее улыбка исчезла, а глаза расширились. — О, Рекош…

Нахмурив брови, Ахмья сократила расстояние между ними и провела пальцами под ранами от укусов на его руке. Слезы навернулись у нее на глаза.

Рекош нежно накрыл ее щеку ладонью и большим пальцем вытер набежавшую слезу.

— Не плачь. Мы должны сохранить здесь сухость, Ахмья.

Она покачала головой.

— Даже сейчас, когда ты сам так изранен, ты пытаешься подбодрить меня. Взгляни на них. Их просто… так много.

— Тебе не понравится, если я буду больше похож на Телока?

— Мне все равно, как ты выглядишь, Рекош, главное, что ты ранен.

— Ах, ви’кейши, — он наклонился ниже, касаясь головным гребнем ее лба, и закрыл глаза. Боль отступила. Была только она, ее запах и тепло, ее забота о нем. На языке вриксов он сказал:

— Я бы с радостью перенес в восемь раз больше ранений, чтобы уберечь тебя от малейшего вреда.

Ахмья обхватила его челюсть рукой прямо под жвалами и крепче прижалась своей головой к его. Она шмыгнула носом.

— Я не совсем поняла, что ты сказал, но… Но мне нравится, когда ты называешь меня ви’кейши.

Он издал трель и потерся неповрежденной передней ногой о ее икру, чуть выше ботинка. Ее кожа была мягкой и гладкой, но от нее все еще веяло холодом, и дрожь еще не утихла. Хрипы в ее дыхании также не приносили ему облегчения.

Она отстранилась от него слишком быстро, и ее влажные глаза встретились с его.

— Мы должны позаботиться о твоих ранах. Я потеряла сумку в реке. В твоей есть что-нибудь? Или… — ее губы изогнулись в улыбке, — мы могли бы использовать шелк из твоей задницы?

Рекош фыркнул.

— Почему шелк из задницы? Это просто шелк.

Ахмья хихикнула, но смех быстро перешел в кашель, который она подавила рукой.

Жвалы Рекоша опустились. Не все раны были видны на поверхности, и она явно все еще страдала от последствий того, что чуть не утонула.

— Тебе нужно отдохнуть, Ахмья.

— Со мной все будет в порядке, — сказала она, когда кашель утих. — Со мной все в порядке. Но у тебя все еще идет кровь. Позволь мне хоть раз помочь тебе.

— Хоть раз? Ты всегда помогаешь, Ахмья, — Рекош снял сумку, затем пояс, с которых все еще капала вода, и прислонил их к скале. Подарок был завернут как в ткань, так и в кожу, с ним все будет в порядке.

Он должен быть в порядке.

Помня о поврежденной ноге, он опустился на пол их убежища. Когда непосредственная опасность миновала, его раны начали ныть, каждая из них объявляла себя самой серьезной. И все же самой постоянной, самой сильной была пульсирующая боль в левой передней ноге, которая приобрела такую остроту, что ее невозможно было игнорировать.

Он потянулся назад, чтобы снять липкий шелк с фильер, издав низкое шипение от дискомфорта, вызванного движениями.

Ахмья вытащила металлический нож из-за пояса, ухватилась за подол юбки и разрезала ткань, оторвав от нее две полоски. Рекош был в восторге от ущерба, нанесенного шелку, сотканному другим вриксом, но это удовольствие исчезло, когда он понял, что ей больше нечего надеть.

Не то чтобы короткая юбка сильно грела ее, особенно учитывая, что она промокла насквозь.

Положив нож на большой плоский камень, она встала между его ног и, наклонившись ближе, влажной тканью вытерла кровь с колотых ран на его руке. Ее касания были нежными, осторожными, как будто она боялась причинить ему еще большую боль. Тепло разлилось в груди Рекоша.

Его пара ухаживала за ним.

Не имело значения, что он не заявил о себе, что он еще не предъявил на нее права. Она просто принадлежала ему.

Ахмья протянула ему руку ладонью вверх.

Он вложил в нее комок шелка. Она нанесла его на глубокие следы от укусов, разгладив края и убедившись, что липкое вещество прочно закрепилось на месте.

Ее нижняя губа задрожала, по щекам потекли слезы. В груди у Рекоша все сжалось. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и перешла к следующим ранам, тщательно промывая их. Ее руки дрожали, тело сотрясала дрожь, дыхание сбивалось, но она усердно работала, устраняя все повреждения, которые могла найти.

Рекош протянул ей еще шелка, сколько она просила, но с каждым мгновением его стыд рос.

Как бы сильно он ни жаждал ее прикосновений и внимания, он не мог вынести, чтобы она продолжала в том же духе. Ахмья замерзла и была измучена, доводя свое тело до предела. Она нуждалась в отдыхе и тепле.

Единственное, что ему было нужно, — чтобы с ней все было в порядке.

Рекош обхватил пальцами ее запястье. Она посмотрела на него. В ее глазах была такая печаль, но куда лучше было видеть в них печаль, чем ту пустоту, что наполняла их, когда она безвольно лежала у него на руках.

Он выхватил ткань из рук Ахмьи, притянул ее ближе и усадил перед собой, положив неповрежденную переднюю ногу на землю под ней. Обняв, он прижал ее к груди.

— Тебе нужно отдохнуть.

Ахмья напряглась, положив руку на его ногу, и попыталась снова подняться.

— Рекош, твоей ноге нужно…

Продолжая держать ее крепко, но нежно, Рекош взял ее за подбородок и запрокинул лицо, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Я излечусь, Ахмья, — он провел пальцами по ее подбородку, по нежной раковине уха, пока не добрался до влажных волос, в которые погрузил когти, тщательно распутывая все узелки, с которыми они сталкивались. — Вриксы быстро исцеляются.

— Обещаешь, что с тобой все будет в порядке? — напряжение уже покидало ее тело, и она расслабилась в его объятиях.

— Да. С нами все будет в порядке, ви’кейши.

Пока он продолжал расчесывать когтями ее волосы, ресницы Ахмьи затрепетали, и она закрыла глаза, прислонившись к его груди, и хотя ее дыхание все еще было хриплым, поверхностным, оно было ровным и непрерывным.

Рекош прислонился плечом к прохладной, твердой каменной стене их убежища. Он чувствовал себя невероятно тяжелым. Невероятно усталым. Она заслуживала пышного шелка, на котором можно было бы отдохнуть, подушки, чтобы убаюкивать ее, но он знал, что сейчас это ему не по силам.

Добраться сюда — этого уже было достаточно.

Моя пара дремлет в моих объятиях.

Его жвалы приподнялись. Несмотря ни на что, он мог находить радость в чем-то таком маленьком. Впервые Ахмья спала не просто рядом, а вместе с ним. Ей было достаточно комфортно в его объятиях, чтобы уснуть.

Для него не имело значения, что она просто сдалась от усталости.

Она заботится обо мне. Она показала это, и я увидел это всеми восемью глазами.

— Если бы этот день прошел по-другому, мой маленький цветок, — прошептал он на языке вриксов.

Джунгли вспыхнули за пределами убежища, но лишь малая часть резкого света молнии проникла внутрь, отразившись в каплях влаги, все еще покрывавших Рекоша и Ахмью. Гром прокатился над деревьями, сотрясая камни, а дождь лил так же сильно, как и всегда.

Рекош прислонился головой к шершавой стене, и его веки медленно опустились. Он не знал, где они, не знал, как они вернутся домой, но одно он знал без малейшего сомнения.

Он никогда не потеряется, пока у него есть Ахмья.



Сознание медленно приходило к Ахмье, когда она просыпалась, и вместе с ним пришла боль.

Она и раньше испытывала боль. Поход через неумолимые джунгли и болота — бегство от гигантской, кровожадной королевы вриксов, одержимой желанием убить Ахмью и ее спутников — познакомил ее со всевозможными неудобствами и страданиями.

Смертельно опасное нападение движущегося плотоядного растения возглавило список, и Ахмья до сих пор ощущала отголоски огненного яда всякий раз, когда видела шрамы, которые оно оставило на ее теле.

Но сейчас была совсем другая боль.

Грудь сдавило, как будто на нее навалилась огромная тяжесть, и она не могла сделать достаточно глубокий вдох, чтобы наполнить легкие. В горле пересохло, в голове пульсировало. И ко всему этому тупая, глубоко сидящая боль пронизывала все тело.

Я чуть не утонула.

Сколько раз она встретится лицом к лицу со смертью? Сколько раз ей удастся избежать ее?

Избежала смерти? Тебя спасали, Ахмья. Каждый. Раз.

В любой ситуации Рекош был рядом, чтобы защитить ее и спасти. Что было бы, если бы не он? Если бы его не было поблизости?

— Мертва, — прошептала она, открывая глаза. — Я была бы мертва.

Но прямой противоположностью боли и мрачному ходу мыслей было успокаивающее тепло, окружавшее ее. Тепло Рекоша. Его руки обвились вокруг нее, и одна большая ладонь накрыла плечо. Здесь она всегда чувствовала себя в безопасности. Каждый раз, когда он нес ее на руках, каждый раз, когда он обнимал ее, мир казался не таким страшным.

Его ребристая грудь была у нее под щекой, и хотя шкура была твердой, в ней чувствовалась гибкость, как в коже. Она потерлась об него лицом и вдохнула так глубоко, как только смогла. Теплый, пряный аромат наполнил ее нос.

Но он был испорчен.

Кровь.

Осторожно Ахмья подняла голову, оторвалась от груди Рекоша и посмотрела на него снизу вверх. Он прислонился к грубой каменной стене, опустив голову, закрыв глаза и безвольно опустив жвалы. Его волосы выбились из обычной аккуратной косички. Длинные, спутанные черные локоны, с вкраплениями красных и белых прядей, обрамляли лицо и спадали на плечи.

Она никогда не видела его таким растрепанным, таким изможденным. Ни разу за все время, что они были вместе.

Ахмья протянула руку к его лицу, но замерла. Пальцы жгло желание прикоснуться к нему, пройтись по волосам, распутать эти колтуны, но она не хотела его будить. Ее взгляд скользнул по его телу.

Клочки шелка прилипли к многочисленным порезам, царапинам и ранам от укусов, которые она обработала, а черную шкуру, испачканную грязью и засохшей кровью, покрывали темные синяки. Самые сильные ушибы были на левой передней ноге.

Она могла только надеяться, что он не сломал кость. То, как он вчера щадил ногу во время ходьбы, вызывало тревогу. Видеть его таким неустойчивым, хромающим было столь же пугающе, сколь и душераздирающе.

Его раны выглядели намного хуже теперь, когда было достаточно светло, чтобы разглядеть их все.

А чего ты ожидала? Он отбился от целой стаи этих тварей.

И они… они пытались добраться до меня.

Она сжала пальцы и убрала руку, прижав ее к груди. Ахмья знала, что ему больнее, чем он показывает. Она знала, и ей следовало надавить на него, заставить позволить обработать все его раны. Позволить ей утешить и позаботиться о нем хотя бы раз.

Вриксы действительно быстро заживляли раны, но это было лишь слабым утешением для Амхьи. Ее сердце болело от всех тех страданий, которые он испытал.

Но если она чему-то и научилась с тех пор, как проснулась в этом чужом мире, так это тому, что нужно продолжать двигаться, несмотря ни на что. Ты не можешь остановиться и болеть, когда ты в джунглях. Ты должен действовать, должен… делать.

Она могла бы кое-что сделать для него, пока он отдыхает. Простое задание, но, тем не менее, важное.

Ахмья взяла Рекоша за запястье и осторожно сняла его руку со своего плеча, опустив ее ему на ногу. Высвобождаясь из объятий, она снова и снова переводила взгляд на его лицо, ища признаки того, что он просыпается. Но он продолжал спать.

Хотя она была рада, что ее движение не потревожило его, для него было ненормально спать так глубоко. Он прошел через войну, выживал в дикой местности и просыпался бодрым и готовым сражаться при малейших помехах во время их бегства от Зурваши. Это только доказывало, насколько он на самом деле устал сейчас.

Вытянув ноги, она опустила ступни на землю, уперлась рукой в скалистую стену и встала. Даже с опорой потребовалось гораздо больше усилий, чем Ахмья ожидала, чтобы встать.

Она съежилась, когда ноги захлюпали в мокрых ботинках. Это было ощущение, по которому Ахмья не скучала за все время своего пребывания в Калдараке. Если бы не защита, которую обеспечивали толстые подошвы, она бы вообще избавилась от них.

И на самом деле, ей следовало быть благодарной, что ботинки все еще были у нее на ногах. Было небольшим чудом, что их не унесло в реку. Бог свидетель, они спадали при любой возможности во время путешествий.

Но теперь, когда она встала, перед ней встал другой неотложный вопрос.

Ее мочевой пузырь.

Подобрав металлический нож с камня, на который она его положила ранее, Ахмья подошла к краю скального выступа и выглянула наружу. Легкий дождик окутал джунгли туманом под пасмурным небом. Холодный ветерок покалывал кожу, заставляя осознать, что ее одежда все еще влажная.

Листья и ветви раскачивались, шуршали и поскрипывали, а вдалеке кричали инопланетные животные.

Ее охватило беспокойство. Она жила в Клубке месяцами, была свидетелем его красоты и опасностей. Она гуляла среди этих высоких деревьев под ярким, теплым солнцем, разбивала лагерь между темными стволами в глубине ночи, ютилась в жалком укрытии во время бушующих штормов. До сих пор она терпела все, что обрушивали на нее джунгли.

Но она никогда не была здесь одна.

Это глупо, Ахмья.

Но я… я хочу это сделать. Ради Рекоша.

Она оглянулась на него. Он не пошевелился, не открыл глаза. Он был измучен и ранен.

— Я не уйду далеко, — тихо сказала Ахмья. — Останусь поблизости.

Она крепче сжала нож и шагнула вперед.

Ахмья постоянно следила глазами за любыми животными, за малейшими признаками опасности. Если бы она вообще что-нибудь увидела, она бы без колебаний позвала Рекоша и побежала обратно к выступу.

Почва проваливалась под ногами с каждым шагом. Туман покрывал кожу и волосы, и она моргала, когда он оседал на ресницах. В воздухе витали тяжелые запахи дождя, растительности и земли, но запах крови Рекоша остался в ее памяти.

Он здесь только из-за меня.

Это осознание отправило осколок вины прямо в ее сердце, почти заставив ее остановиться. Ахмья прерывисто вздохнула, потирая грудь.

Но это была правда. Рекош присоединился к отряду собирателей только потому, что она пошла с ними. Он всегда страдал из-за нее.

И прямо сейчас ей нужно было помочь ему.

— Ему нужна еда, нужен отдых, нужны силы. Я справлюсь.

Дискомфорт в области таза усиливался с каждым шагом.

— Ну, я могу сделать это после того, как пописаю.

Ахмья остановилась и стала искать местечко, где можно облегчиться, где никто не выскочит из подлеска и не укусит ее за задницу.

— С моей то удачей, не так ли?

Как только она опорожнила мочевой пузырь, используя несколько влажных листьев, чтобы вытереться, она продолжила путь, следя за тем, куда идет по отношению к их убежищу. Она прошла совсем немного, прежде чем заметила небольшую рощицу деревьев сан'хадурии — синелозых деревьев.

Ухмыляясь, Ахмья победоносно замахала руками.

— Да, да, да, да!

Деревья были более восьми футов высотой, с толстыми стволами, по форме и текстуре напоминающими ананасы. Из вершины каждого ствола росли длинные ветви, заканчивающиеся плетистыми лозами, с которых свисали гроздья темно-синих фруктов.

Она дважды проверила, нет ли поблизости притаившихся зверей, прежде чем приблизиться к деревьям. Сняв с лозы один из плодов, ножом срезала плодоножку. Кожура была твердой и бугристой, но она знала, что внутри. От одной мысли о фиолетовых фруктах со вкусом малины, похожих на джем, у нее заурчало в животе.

Ахмья ткнула себя пальцем в живот.

— Тебе придется подождать, пока мы не доставим их обратно к Рекошу.

Ахмья срезала еще четыре плода и положила их на землю у своих ног. Она как раз приступила к пятому, когда услышала шорох позади себя. Успокоив руки и дыхание, повернула голову, чтобы посмотреть через плечо, когда звук приблизился.

Она выпустила фрукт и развернулась, размахивая ножом перед собой.

На замшелой упавшей ветке сидело маленькое существо, сгорбившееся и поедавшее что-то похожее на крупную личинку, зажатую в длинных пальцах.

Ахмья моргнула и наклонила голову, слегка опустив руки.

У пухлого существа был серо-черный мех, длинный пушистый хвост и узкая мордочка с большими заостренными ушами и широко раскрытыми глазами. Он был ненамного больше енота. И… был симпатичным.

Но он был и едой. Мясом. Тем, что принесло бы Рекошу гораздо больше пользы, чем связка фруктов.

Поудобнее сжав нож, Ахмья начала красться вперед.

Существо остановилось, взглянуло на нее, и его хвост, изогнутый, как у белки, дернулся.

Она замерла.

Существо продолжило есть.

Ахмья не была уверена, стоит ли ей обижаться.

— Полагаю, ты не считаешь меня большой угрозой, да?

Животное просто безразлично смотрело на нее.

— Вау. Тогда ладно. Просто подожди, пока тебя не поджарят на огне.

Медленно ступая, Амья сокращала дистанцию, пока между ней и существом не осталось всего пары шагов — его спина была почти повернута к ней. Он закончил есть и облизывал длинные пальцы, прежде чем провести ими по морде, как умывающаяся кошка.

Ахмья фыркнула.

— Отлично. Не бойся большого плохого человека, который собирается тебя съесть. Мне так легче.

Схватившись за рукоятку ножа, она подняла его, согнув колени, готовясь к атаке.

Но не могла пошевелиться.

Существо было прямо там. Оно было легкой добычей. Это была еда.

Но она оставалась неподвижной.

Подумай о Рекоше, Ахмья. Ему это нужно. Ты нужна ему.

Она сжала губы, и ее тело напряглось.

И все же она не могла этого сделать. От одной мысли о том, чтобы вонзить нож в это существо, пустить ему кровь, ее затошнило.

Она делала это раньше, когда злобные твари нападали на нее и Рекоша. Почему сейчас все было по-другому?

Потому что это животное не представляло угрозы. Оно выживало здесь, маленькое существо в больших джунглях…

Как и я.

Ахмья опустила руку, глаза наполнились слезами. Она не могла этого сделать. Она не была охотницей, не была специалистом по выживанию. Она была флористом, ставшим межгалактическим колонистом, и ее главной ролью на Ксолее должно было стать рождение нового поколения: не более чем инкубатор.

— Ахмья!

Она вздрогнула, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Уши существа встали торчком, поза напряглась, а шерсть встала дыбом.

Поблизости зашевелилась растительность. Маленький зверек метнулся в подлесок, двигаясь гораздо быстрее, чем она ожидала. Ее рука, сжимавшая рукоять ножа, задрожала. Какой бы ни был шанс раздобыть мясо для Рекоша, она упустила его.

Бесполезная. Я… я бесполезная.

Слезы потекли по ее щекам, нож выскользнул из рук и глухо ударился о землю.

— Ахмья, — прохрипел Рекош, бросаясь к ней. Ритм его походки все еще был неправильным: он по-прежнему берег левую переднюю ногу.

Это только вызвало у нее еще больше слез.

— Я проснулся, а тебя не было рядом, — он остановился перед ней. Его шкура блестела от влаги, но вчерашняя грязь и кровь остались. Он взял ее лицо в большие ладони и наклонил голову ближе. — Ты ушла одна. Почему?

Все восемь алых глаз изучали ее. Хотя лица вриксов были похожи на жесткие, невыразительные маски, их глаза выражали так много. И в его взгляде она увидела панику, беспокойство и страх.

Из-за нее.

— Я… я пыталась раздобыть еду, — ее горло сжалось от усилий сдержать все, что она чувствовала в тот момент. Отчаяние, ее некомпетентность и никчемность. Эти эмоции свернулись в груди так туго, что стало трудно дышать.

— Я бы… — его глаза сузились, и он склонил голову набок. — Что случилось, ви’кейши?

Ахмья больше не могла сдерживать поток эмоций. Ее слова вырвались рыданиями.

— Я хотела добыть для тебя еду! Я хотела… Я хотела быть той, кто поможет тебе, — она махнула рукой в направлении, куда убежало существо. — Но я… я не смогла этого сделать. Я не могла убить его. Он был прямо там, а я просто стояла здесь и ничего не сделала, — ее грудь горела, и каждый вдох давался с трудом, но она не могла перестать плакать. — Ты так много для меня сделал. Так много. И все, чем я когда-либо была — это обузой.

— Нет. Не обузой, — Рекош прижал головной гребень к ее лбу и погладил большими пальцами щеки, обхватив нижними руками талию и притянув к себе. — Никогда не была обузой.

Закрыв глаза, Ахмья сложила руки у него на груди. Его шкура была теплой, а сердца трепетали под ладонями, и его запах окутывал ее.

— Я чувствую, что это все, чем я была. Для всех. Для… для тебя, — ее голос был тихим, дрожащим и грубым, когда она сказала: — Я играюсь с цветочками. Какой цели я здесь служу?

Низкий, недовольный рокот вырвался из его груди.

— Ахмья… — Рекош убрал руку от ее лица, накрыв ее ладонь своей. — У тебя… мягкое сердце.

Горло Ахмьи сжалось, когда новые слезы потекли из закрытых глаз. Мир закружился вокруг нее. Дыхание перехватило, когда она снова попыталась сдержать эмоции, сдержать очередной всхлип.

Он только что подтвердил это. Только что подтвердил ее сомнения, и…

Рекош поднял голову, взял за подбородок и приблизил ее лицо к своему, его крепкая хватка не оставляла места для сопротивления. Ахмья открыла глаза, сморгнув влагу с ресниц.

В алых глазах горел огонь, глубокий и яркий, напряженный и всепоглощающий.

— У меня нет всех слов, Ахмья, поэтому ты должна выслушать. Слушай внимательно. — Она уперлась пальцами ему в грудь и кивнула, насколько позволяла хватка. — Когда ты устал, голоден, изранен — сила в том, чтобы поставить племя выше себя. Когда опасность велика, а страх сжимает сердце — сила в том, чтобы защитить других. Когда проще всего нести смерть и боль — сила в том, чтобы выбрать милосердие. Ты понимаешь мои слова? — Ловкие пальцы поймали слезы, текущие по ее щекам, вытерли их, прежде чем заправить волосы за уши. — Мягкость — это не слабость. Это другая сила, сила внутри. Твоя сила. И она нужна здесь. Ты нужна.

Ахмья спрятала лицо в его руке, закрыла глаза и сделала более спокойный вдох. Ей так нужно было услышать от него эти слова. Хотя они и не заглушили шепот о ее несостоятельности, они помогли.

Продолжая держать ее за руку, он отступил назад, ведя за собой, положив руки ей на бедра.

— Пойдем. Мне холодно под дождем.

Она знала правду. На самом деле ему не было холодно, он просто защищал то немногое, что осталось от ее гордости. И она не могла не любить его за это.

— Тогда тебе лучше согреться.

Он нежно защебетал, прежде чем наклонился, чтобы поднять ее.

— Фрукты! — Ахмья выскользнула из его рук и побежала к плодам синелозого дерева, которые разложила на земле в джунглях. Она присела, чтобы собрать их на сгибе руки. — Я знаю, что их немного, но…

Рекош подхватил ее сзади, заставив испуганно вскрикнуть. Он прижал ее к своей груди, которая завибрировала от долгого, благодарного гудения.

— Сан'хадурии ута. Ты сделала много хорошего, ви’кейши.

Ее губы растянулись в легкой улыбке, и в сердце затанцевало удовлетворение, но и то, и другое слишком быстро исчезло. Она провела пальцами по внешней оболочке одного из плодов и прошептала:

— Я бы хотела, чтобы это было что-то большее.

Он хмыкнул, прижал ее к себе и пошел, подбирая упавший нож, проходя мимо.

Когда они добрались до убежища, Рекош нырнул под навес и поставил Ахмью на ноги. Ее усталость усилилась десятикратно. Она чувствовала тяжесть во всем теле, физическую и эмоциональную, и холод, казалось, навсегда поселился в ее костях.

Она отступила от него, чтобы положить плоды на землю, только для того, чтобы заметить сумку, прислоненную к каменной стене. Кетан и вриксы вдолбили это в Ахмью и других выживших людей — всегда держи при себе сумку и копье. Чтобы Рекош оставил свою сумку здесь, когда пошел искать ее…

Нахмурившись, она выпрямилась и снова встретилась с ним взглядом.

Его жвалы опустились.

— Ты дрожишь, Ахмья.

Ахмья посмотрела вниз и приподняла подол своего мокрого топа, стягивая его с живота.

— Как тогда, когда мы впервые покинули «Сомниум». Казалось, что дождь никогда не прекратится, и я никогда не смогу высохнуть и согреться.

Рекош сжал ткань ее топа нижней рукой, выжимая немного влаги, которая стекала по его пальцам. Ахмья поймала себя на том, что смотрит на его руку. На эти длинные, острые когти, тонкие, но сильные пальцы, гибкую игру сухожилий под толстой шкурой. Ее всегда завораживали его руки. Такие чужие, такие грациозные, такие смертоносные, и в то же время такие нежные, когда они прикасались к ней.

Она не осознавала, что он обхватил ее руками за плечи, пока не почувствовала, как он развязывает узел, удерживающий топ на месте. Ткань ослабла, и полы одежды разошлись.

Ахмья ахнула, прижимая руки к груди, чтобы удержать материал на месте, и посмотрела на Рекоша широко раскрытыми глазами.

— Что ты делаешь?

Он убрал руки, но держал их поднятыми, слегка согнув пальцы, словно в нерешительности.

— Тебе нужно высохнуть.

Он был прав, и она знала это. Если она останется в этом промокшем шелке, ей будет только холодно и неприятно.

Но она никогда прежде не стояла перед ним полностью обнаженной. Всегда находилось одеяло или какая-то ткань, чтобы прикрыть наготу. Даже по прошествии всех этих месяцев Ахмья не отбросила скромность — хотя в тот момент она полагала, что на самом деле это была просто застенчивость. Скромность на самом деле не была чем-то привычным в этом новом мире. Вриксы никогда даже не слышали о такой концепции, пока люди не объяснили им ее.

Она вцепилась в шелк.

— Мы могли бы развести костер?

Издав еще одно низкое, недовольное хмыканье, он повернул голову, чтобы выглянуть из их укрытия, где продолжался мелкий дождь.

— Ничего сухого, что можно было бы сжечь, Ахмья.

— Конечно. Ты прав, — Ахмья опустила глаза. Хотя пол их маленького убежища был в основном сухим, он состоял только из грязи, камней и густой зеленой растительности. — Если бы это было так, мы… у нас бы уже был костер.

Он накрыл ее руки своими. Они были теплыми и нежными, когда он ослабил ее хватку на шелке.

— Я буду твоим огнем, Ахмья.



Другой вид тепла расцвел внутри Ахмьи, глубоко в ее сердцевине.

Он… он не мог знать, какой эффект произведут на нее эти слова. Не мог знать, какой глубокий смысл они подразумевали, не мог знать, как сильно она хотела, чтобы они сбылись.

Когда он отвел ее руки в сторону и стянул шелк, обнажая ее груди, это тепло распространилось наружу. Влажную кожу покалывало на открытом воздухе, а соски, и без того твердые от холода, еще больше напряглись, превратившись в ноющие бутоны.

Рекош замер. Она чувствовала, что он смотрит на нее, чувствовала его взгляд, словно клеймо на коже. Дрожь пробежала по телу Ахмьи, когда его пальцы сжались вокруг ее. Судорожно вздохнув, она медленно подняла голову и посмотрела на него.

Он уставился на ее грудь. Голова была наклонена набок, и в алых глазах светилось любопытство. Но в них было что-то большее. Что-то порочно темное и первобытное.

Голод.

Возбуждение скрутилось внизу ее живота. Хотя кожа потеплела от смущения, Ахмья не отвела от него взгляда и не попыталась прикрыться, когда он повесил шелковый топ на ближайший камень. Он снова протянул к ней руку.

Ее сердце забилось быстрее. Она поняла, что он делает, когда его рука медленно приблизилась, и все же не сделала попытки остановить его. Какая-то часть ее жаждала этого — его прикосновений, его самого — и, возможно, она слишком долго заставляла эту часть себя молчать. Может быть, она слишком долго оставляла ее неудовлетворенной.

Его пальцы скользнули вдоль ее груди. Шершавое тепло едва коснулось кожи — и тут же сменилось нежным движением большого пальца по соску.

Ошеломляющая, мощная волна удовольствия прокатилась по ней. Ахмья со вздохом отшатнулась.

Жар, которого она никогда прежде не знала, разлился между бедер, заставляя киску пульсировать. Она чувствовала чистое, неподдельное желание. Хотя прикосновение Рекоша было легким, сосок запульсировал.

Рекош отдернул руки с неуверенной трелью, широко раскрыв глаза.

— Я причинил тебе боль?

Ахмья скрестила руки на груди, крепко прижимая, чтобы унять боль в сосках, и покачала головой.

— Н-нет. Ты не причинил мне боли. Я в порядке.

— Хорошо, — эхом отозвался он, подергивая жвалами, пока рассматривал ее. — Но ты двигалась так, словно я причинил тебе боль.

Боже, он причинил ей боль, но не так, как думал.

— Я… просто была удивлена, — она сжала бедра, желая, чтобы это ощущение исчезло, избавило ее от этой муки. Как могла такая простая вещь, как прикосновение большого пальца к соску, возбудить в ней такое вожделение?

Потому что это был он.

Даже когда она прикасалась к себе сама, то никогда не чувствовала ничего столь же сильного, как эта маленькая ласка.

— Ты не причинил мне вреда, — сказала Ахмья. — Я обещаю. Мне просто… просто холодно.

От него донеслось низкое гудение. Он провел костяшками пальцев по ее щеке.

— Но твоя кожа красная и теплая.

У нее вырвался нервный смешок.

— Люди обычно не чувствуют себя комфортно, находясь обнаженными рядом с другими, помнишь?

— Ах, — он опустил подбородок в легком кивке. Его нижние руки опустились на ее бедра, одна из них поймала узел на юбке и распустила его. — Но ты будешь чувствовать себя лучше без мокрого шелка, а я не кто-то другой. Я Рекош.

Сердце бешено заколотилось, когда он снял шелковую юбку с ее талии, отведя ткань в сторону, и холодный воздух обдал полностью обнаженное тело Ахмьи. Она впилась пальцами в плечи. Она никогда не стояла обнаженной ни перед кем, кто не был медицинским работником, кроме Айви, Келли, Лейси и Ансет.

Но с Рекошем все по-другому. Было что-то волнующее в том, чтобы предстать уязвимой и беззащитной перед ним. Что-то волнующее в том, как его алые глаза скользили по ее телу. Она задрожала, и возбуждение внутри усилилось.

Рекош сделал медленный, глубокий вдох, который перешел в едва слышное рычание. Его застежки сдвинулись, плотно прижимаясь к щели, и румянец залил все тело Ахмьи, с головы до пят.

Он знает. Он знает. О Боже, он знает.

Рекош рассеянно опустил юбку рядом с топом. Она могла только наблюдать, как он шире расставил ноги, поставив передние по обе стороны от нее, и опустился.

— Кир’ани ви’кейши, — он легко провел тыльной стороной когтя по линии крошечных шрамов на животе, заставляя ее плоть дрожать. Его рука продолжила опускаться к шрамам на бедре, самый верхний из которых был очень близко к ее киске.

Она затаила дыхание, боясь пошевелиться, боясь издать хоть звук. Боясь раздуть пламя, бушующее внутри нее, чтобы оно не поглотило ее.

Свет снаружи померк, и дождь усилился.

Рекош наклонился вперед, упираясь нижними руками в землю, и приблизил к ней голову. Глаза Ахмьи вспыхнули. Его дыхание было теплым на прохладной коже ее живота, но оно не могло сравниться с жаром его взгляда.

Все, что она могла сделать, — это не извиваться, не опустить руку к лону и не зажать между бедер.

Все, что она могла сделать, — это не умолять его положить свою руку туда.

Наполовину трель, наполовину рычание, которое он издал, завибрировало в воздухе между ними, отчего Ахмье стало намного труднее сохранять контроль. Он обхватил ее бедро верхней рукой, зацепив за колено, и приподнял ногу.

— Рекош! — она покачнулась и вытянула руки, положив их ему на плечи.

Другая его рука скользнула поверх Ахмьи, и большая ладонь легла ей на задницу, давая опору. Ее бешено колотящееся сердце яростно стучало в груди.

О Боже, о Боже, о Боже.

Когда она подняла ногу, его лицо находилось всего в нескольких дюймах от киски, и не было ничего, что могло бы защитить ее от его взгляда.

— Я с тобой, — прохрипел Рекош, его дыхание щекотало волосы у нее на лобке. Он обхватил пальцами ее зад, покалывая кожу когтями. Казалось, будто прошла вечность, а они все еще оставались в этом положении — он так близко к ней, а Ахмья — на грани того, чтобы сдаться своим желаниям.

Глупо было бы предполагать, что Рекош не почувствовал запаха ее возбуждения, особенно когда его лицо находилось прямо там.

Он убрал руку с ее задницы, и Ахмья почувствовала напряжение в его теле: ощущала под своими руками, видела его в игре мускулов под его шкурой, в подергивании жвал и вставших дыбом тонких волосках на ногах. Оно было в каждом горячем, неровном вдохе, дразнящем ее лоно.

Как раз перед тем, как тело успело крикнуть ей, чтобы она действовала, Рекош сорвал с нее ботинок. Он отложил его в сторону, опустил ее ногу и повторил процесс для другой ноги.

Но когда он закончил, то не отпустил ее, а провел ладонями вверх по ее ногам и положил их на бедра, где его пальцы сомкнулись на ягодицах.

Все восемь ярко-красных глаз были пристально сосредоточены на ее киске.

Он прижал головной гребень к ее животу.

У Ахмьи перехватило дыхание, а глаза расширились. Она подняла руки, не зная, куда их деть, что делать или что сказать. Неуверенная в том, что делает.

Усилив хватку, Рекош притянул ее ближе и глубоко вдохнул. Дрожь охватила его, пробежав по длинному, худощавому телу сверху донизу. Он согнул правую переднюю ногу позади нее. Она почувствовала мягкие, крошечные волоски, когда его шкура потерлась о ее икры.

Не так давно Ахмья отшатнулась бы от такого прикосновения. Пауки были жуткими, тревожащими существами, совершенно чуждыми ей. Одного взгляда на паука было достаточно, чтобы заставить ее выбежать из комнаты, а от мысли о физическом контакте с ним у нее по коже бежали мурашки.

Но Рекош не был пауком. И хотя его прикосновения вызывали у нее множество чувств, ни одно из них не было даже отдаленно похоже на отвращение.

Больше всего она ощущала потребность.

Рекош потерся лицом о ее живот, взад-вперед, снова и снова, издавая звук, мало чем отличающийся от глубокого, раскатистого мурлыканья, от которого завибрировала и Ахмья. Она сильно прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать стон.

Медленно она опустила руки к его макушке, запустив пальцы во влажные шелковистые волосы. Пока его мурлыканье продолжалось, стимулируя ее снаружи, ее клитор затрепетал, а дыхание стало прерывистым. Жвалы Рекоша раздвинулись, их острия дразняще задели ее бедра.

— Рекош… — прошептала она. — Что… Что ты…

Ее маленькие груди налились тяжестью, соски болезненно напряглись, а пустота внутри увеличивалась с каждым касанием его лица к ее коже. Он не просто вдыхал ее запах — он отмечал ее своим собственным. Пряный аромат заполнил ее нос, пересиливая ароматы дождя и земли.

В этом было что-то животное, что-то первобытное, и оно затронуло ту часть Ахмьи, о существовании которой она никогда не подозревала. Давно спящая часть, которая была разбужена им, инстинктивный ответ на его запах, его прикосновения, его интенсивность, его желание.

Она глубже погрузила руки в волосы Рекоша, накручивая пряди на пальцы и сжимая их, когда давление внутри нее стало почти невыносимым.

Рекош зарычал и опустил лицо ниже. Когти впились в ее задницу, когда он притянул Ахмью невозможно ближе и раздвинул ее бедра, его дыхание прошлось по коротким волосам на лобке.

А затем что-то длинное, влажное и твердое скользнуло по складкам ее киски и клитору.



Ощущение было таким странным, таким ошеломляющим, таким приятным, что Ахмья вскрикнула и оттолкнула Рекоша.

Он отшатнулся, и она споткнулась, ударившись о стену, волосы упали ей на лицо. Тело сотрясала дрожь, дыхание стало прерывистым, она схватилась за грудь. Легкие болели от желания вдохнуть побольше воздуха.

Камень за ее спиной был холодным и жестким, но он никак не мог охладить бушующий внутри нее ад. Даже боль от камней, впивающихся в подошвы ног, и жжение от когтей и клыков Рекоша, поцарапавших ее, не уняли тоски в ее центре.

Но самым сильным ощущением из всех было затяжное прикосновение его языка к ее лону.

Ахмья сжала бедра вместе.

Он лизнул меня.

Она скрючила пальцы, вонзив ногти в грудь.

Он лизнул меня.

Ее клитор запульсировал при воспоминании о прикосновении его языка, изнывая от желания большего.

Рекош лизнул мою киску.

Ахмья положила ладонь на нижнюю часть живота и надавила. Это никак не уменьшило дискомфорт.

Что-то заскрежетало по земле. Ахмья провела пальцами по волосам, убирая их с лица, и посмотрела на Рекоша.

Он отодвинулся от нее еще дальше, к краю выступа. Длинные черные, белые и красные локоны спадали на плечи, а в глазах горел отстраненный, безумный огонек. От резкого дыхания его грудь и плечи вздымались. Нижние руки, одна поверх другой, прикрывали таз — прикрывали щель. Он покачал головой, и это движение прокатилось рябью по всему его телу.

— Я… Я вернусь. Ненадолго. Скоро, — он свел предплечья вместе в неглубоком поклоне, неполном жесте извинения вриксов, и вышел из укрытия.

Ахмья оттолкнулась от стены, чтобы последовать за ним.

— Рекош, подожди!

Он замер и остановил ее движением руки.

— Останься.

— Куда ты идешь?

— Я не уйду далеко, — он повернул голову, и четыре его ярко-красных глаза встретились с ее взглядом. — Останься, Ахмья.

Нахмурив брови, она скрестила руки на груди. Ее желание подчиниться его приказу боролось с необходимостью следовать за ним. В конце концов, она кивнула.

Она молча смотрела, как он исчезает среди зелени. Холод пронзил ее, сменив жар, который охватывал всего несколько мгновений назад. Дождь лил не переставая, и потоки с навеса падали на землю у ее ног.

— Что случилось?

Что случилось? Он лизнул твою киску, а ты оттолкнула его, как будто тебе было противно. Вот что случилось.

Но она вовсе не испытывала отвращения. Потрясение, но не отвращение.

Он знает это?

Ахмья прикусила внутреннюю сторону нижней губы, осматривая джунгли в поисках каких-либо признаков Рекоша. Его нигде не было видно. Но он был близко. Она знала, что это так, верила, что это так. Он не оставит ее в одну.

Ты бы позволила ему продолжить?

Ответ последовал без колебаний. Да.

Она бы так и сделала. Если бы Рекош настоял, притянул к себе еще раз и сказал раздвинуть ноги, она бы охотно сделала это. Бесстыдно.

Жар окатил ее. Ахмья заставила себя отвернуться и оглядела их внезапно ставшее очень одиноким убежище. Ее одежда была разбросана по камням, разорванные, окровавленные полосы юбки валялись на земле, плоды синелозого дерева были забыты в куче, а пояс и сумка Рекоша лежали у дальней стены.

Ахмья уставилась на эту сумку.

Ее кольнуло чувство вины из-за того, что она потеряла в реке свою, хотя знала, что, не сняв ее, ей было бы невозможно держать голову над водой.

Она не могла стоять здесь и ничего не делать, не могла просто сидеть и ждать, гадая, куда подевался Рекош.

Гадая, почему он ушел…

И снова ушел без сумки, без припасов, которые могли означать разницу между жизнью и смертью здесь, в джунглях. Ее единственным утешением было то, что он сказал, что останется поблизости.

Будь полезна.

Подойдя к сумке, она присела и потянулась за бечевкой, развязывая узел, прежде чем откинуть клапан и распахнуть его. Все было мокрым. Если бы они боролись только с дождем, сумка из шкуры ятина сохранила бы свое содержимое сухим. Но полное погружение в бушующую реку гарантировало, что ничто не было спасено.

Она вынула вещи изнутри и разложила их сушиться. Пара одеял, бурдюк с водой, топорик с обсидиановым наконечником, несколько маленьких свертков, завернутых в восковые листья, различные лоскутки шелка и кожи, несколько деревянных катушек с туго намотанными нитками и маленькая баночка с тем, что, как предположила Ахмья, было маслом, которым вриксы смазывали свои шкуры. Несмотря на испытания, с которыми им пришлось столкнуться, большая часть вещей была упакована на удивление аккуратно.

Среди вещей было несколько инструментов, в основном сделанных из кости, которые, как она видела, он использовал для плетения веревок и сетей, а также для пробивания отверстий в ткани или коже, а также несколько игл в маленьком футляре. Хотя все они приобрели влажный, затхлый запах, вызванный тем, что их слишком долго оставляли мокрыми, аромат Рекоша остался — намек на пряности и томления.

Ахмья поднесла одну из маленьких тряпочек к лицу и вдохнула. Скорее всего, это был шелк, который он изготовил сам, сотканный его руками, и от него безошибочно исходил его аромат. Аромат, который стал так много значить для нее. Он утешал ее, успокаивал, возбуждал.

На самом дне сумки, под всем остальным, лежал кожаный сверток. Она не могла сказать, что было внутри, но сверток был завернут так плотно и надежно, и она сомневалась, что внутрь попала влага.

Он держал что-то в руках, когда навестил ее на днях, завернутое скорее в ткань, чем в кожу, но похожего размера и формы. Могло ли это быть тем, что он хотел ей подарить?

Какой бы любопытной она ни была, она не стала бы нарушать его личные границы, открывая сверток. Его содержимое, казалось, было защищено от воды, и это все, что имело значение прямо сейчас.

Ахмья расправила его сумку и встала, еще раз оглядывая джунгли.

Рекоша по-прежнему не было видно.

Схватив один из его ножей, она нашла место, где земля была покрыта мягкой растительностью, и села, подтянув ноги к груди и обхватив их руками.

Он близко. Он не оставит меня здесь одну.

Она положила подбородок на колени и уставилась в джунгли.

Ничего не оставалось делать, кроме как ждать.



Огонь в сердце Рекоша только усиливался с каждым шагом прочь от Ахмьи, с каждой холодной каплей дождя, падающей на его шкуру, с каждым ударом его сердец. Он не мог избежать этого жара, тот не ослабевал.

Стебель пульсировал, зажатый в ловушке ладонью, которой он обхватил его. Боль за приоткрытой щелью была глубоко укоренившейся мукой, которая затуманивала его разум от желания.

Зарычав, он, пошатываясь, остановился и сильнее надавил на стебель. Дрожь пробежала по нему, заставив встать дыбом тонкие волоски на шкуре, и вода брызнула с тела, когда он резко выдохнул. Каждая боль, которую он испытывал вчера, теперь была еще сильнее, но ничто не могло преодолеть жар.

Он никогда не чувствовал ничего подобного. Он никогда не был так поглощен желанием, так движим похотью. И у него никогда не было такого, чтобы его стебель внезапно… с силой вырвался наружу.

Каждый инстинкт требовал, чтобы он вернулся к Ахмье. Вернуться и заявить на нее права единственным способом, который имел значение — связав и войдя в ее влажную, теплую щель, оставив на Ахмье свои следы, снаружи и внутри. Его конечности дрожали, а шкура зудела от желания вернуться.

Красная дымка по краям зрения рассеялась, и сердце забилось быстрее.

— Нет! — прорычал он, качая головой.

Хотя он никогда этого не испытывал, он знал, что это такое. Брачное безумие. Его инстинкты пытались захватить контроль, угрожая довести до звериных притязаний на свою пару. Рекош наконец понял.

Но он не позволит безумию овладеть им. Он не откажется от контроля, если это поставит под угрозу его маленький цветок.

Достаточно того, что она была дважды ранена под его защитой. Даже подумать, что он сам может причинить ей вред…

Нет. Он не мог этого сделать. Не стал бы.

Его стебель запульсировал, словно выражая несогласие. Рекош обхватил его пальцами и сжал, шипя сквозь клыки. Хватка усилила боль в сердцах. Он закрыл глаза, наклонил голову и вдохнул. Дождь лил со всех сторон в беспорядочном ритме, контрастируя с ровным, но стремительным биением его сердец.

Ни одна самка никогда не действовала на него подобным образом. Запахи самок-вриксов могли свести с ума, когда те были охвачены похотью, и Рекош чувствовал возбуждение, вызванное этими феромонами, но никогда не поддавался их влиянию. У него никогда не возникало искушения поддаться.

Один вдох аромата Ахмьи почти погрузил его в брачное безумие. Один вкус ее нектара — и он почти потерял себя. Если бы она не оттолкнула его, он, несомненно, сделал бы это.

Рекош наполнил легкие воздухом джунглей. Дождь и влажная земля пересиливали большинство других запахов, но он все еще чувствовал ее аромат на своей шкуре, все еще ощущал ее вкус.

И будь проклят его язык, но он жаждал большего.

Рычание зародилось в его груди, когда дрожь снова пробежала по телу. Ее щель была такой горячей, такой влажной, такой… восхитительной. Одного вкуса было недостаточно. Никогда не будет достаточно.

Рекош снова вздрогнул, стряхивая воду со шкуры, и сделал еще один вдох, потом еще и еще.

— Я должен быть ее щитом, — сказал он. — Ее защитником. Ее проводником. Ее безопасность превыше всего.

Хотя он знал, что эти слова были правильными, их было нелегко произнести. Он хотел ее каждой клеточкой своего существа. И все же в этих джунглях, которые и так были полны опасностей, его желание было для нее еще одной угрозой. Серьезной угрозой.

Наконец, его стебель расслабился. Он медленно опадал, пульсируя с каждым ударом сердцец, пока полностью не скрылся в щели. Рекош не сразу убрал руки, удерживая их на месте, когда боль расцвела, ее лепестки раскрыли зияющую дыру в его груди, по форме напоминающую его маленький цветок.

Только Ахмья могла заполнить эту пропасть.

Она отскочила от меня…

Однако поначалу Ахмья не отстранилась, а прижала его еще крепче. Ее пальцы запутались в его волосах, голос был хриплым, а аромат был пропитан ее собственным желанием. Он окутал его, соблазнил сильнее, чем феромоны, которые могла бы создать любая самка врикса.

Она хотела его.

Он осторожно поднял нижние руки. Застежки плотно сомкнулись по обе стороны от щели, заставляя ее закрыться. Его стебель не шелохнулся.

Из Рекоша вырвался прерывистый вздох облегчения, и он сжал кулаки. Ему нужно было сосредоточиться. Нужен не топор, рубящий подлесок широкими полосами, а копье, тонкое и прямое. Не молот, а игла. Точная, контролируемая, выверенная.

Она принадлежала ему. Это не изменится. Она была его целью, его смыслом, его сердцем. И то, что он стоит тут в одиночестве, не послужит ей на пользу.

Рекош открыл глаза.

Дождь продолжался, оставляя воздух прохладным и туманным, и Клубок казался мирным. Он знал, что безмятежность — всего лишь маска, тонкая вуаль, скрывающая опасность и хаос под ней, но это не мешало ему ценить относительную тишину.

Развернувшись, он направился к убежищу, хромая при каждом шаге, походка все еще была неровной из-за поврежденной передней ноги. Кость не была сломана, он знал это наверняка, хотя не мог предположить глубину повреждений. У такого целителя, как Диего, нашлись бы подходящие слова, чтобы описать травму.

Когда он переносил вес с конечности, она причиняла ему гораздо меньше боли, чем многочисленные раны, которые он получил от кузахов. Шкура в местах заживления была тугой и зудящей, и горела всякий раз, когда растягивалась от движений.

Боль не нова.

Да, не нова. Он немало натерпелся, когда был ребенком, и гораздо больше во время войны с Зурваши. Но Ахмья… Ахмья была его радостью. Никакая причиненная ему боль никогда этого не изменит.

Он заметил ее сквозь просвет в зелени прежде, чем она увидела его, и не мог не изучать. Она сидела на мягкой растительности на полу убежища, все еще с обнаженной кожей, выглядя такой маленькой и хрупкой. И все же от него не ускользнуло, как блуждали ее глаза, оглядывая все вокруг. Не упустил он и нож, который она держала плашмя поперек своих стройных ног.

Его пара была умной и способной гораздо больше, чем она думала.

И пустота внутри него наполнилась чем-то светлым и теплым — гордостью и восхищением.

Приближаясь к укрытию, он постарался задеть ногами растение, зашуршав листьями.

Ее лицо резко повернулось, а глаза округлились, когда она подняла нож, зажатый в дрожащем кулаке. После того, как Ахмья увидела его, напряжение спало, и она опустила руку, положив оружие.

Рекош поднял жвалы и пересек последние несколько сегментов, разделявших их. Сразу за навесом он сложил руки вместе и отвесил низкий поклон.

— Пожалуйста, прости меня, ви’кейши. Мои нити… начали распускаться.

Она нахмурилась.

— Ты в порядке?

Выпрямившись, Рекош кивнул. Когда она снова была у него перед глазами, желания снова всколыхнулись, но потеряли свою свирепость и непреодолимую настойчивость. По крайней мере, сейчас.

— А ты?

— Да. Я просто беспокоилась о тебе, — она поманила его рукой. — Спрячься от дождя, Рекош.

Он пригнулся и вошел в укрытие, пробираясь сквозь падающий сверху поток воды. Покачав головой, он стряхнул излишки воды со шкуры всеми четырьмя руками.

Сердца замерли, когда он увидел разложенные в пространстве предметы — содержимое его сумки. Видела ли она? Обнаружила ли она его брачный дар? Внутри него снова разлился жар, совершенно отличный от прежнего, пробирающийся под кожу и ускоряющий пульс.

Взгляд Рекоша упал на кожаный сверток, все еще лежавший точно так, как он его завязал.

Нет. Она не видела.

Каждый раз, когда он собирался преподнести ей свой подарок, заявить о себе, вмешивалась судьба. И теперь, когда они были одни, когда Ахмья наконец принадлежала только ему, он не мог этого сделать.

Было бы так легко произнести эти слова, подарить ей платье. Наконец-то увидеть ее одетой в его шелк.

Но он знал, что поступить так означало бы отказаться от того контроля, который ему удалось вырвать у самого себя. Зрелище, как его шелк ласкает ее гибкое маленькое тело, разрушит хрупкую сдержанность, и инстинкты, которые он только что усмирил, снова вырвутся на волю. Он спарится с ней. Не будет ни сопротивления, ни отрицания. Какая-то часть его жаждала этого.

И все же он не мог, не хотел им подчиняться. Он не стал бы рисковать причинить вред своей Ахмье.

Он подождет еще немного.

Жар покинул его вместе с медленным, едва контролируемым выдохом.

— Я достала все из твоей сумки, чтобы оно могло высохнуть, — сказала Ахмья, обходя его сзади. — Я… надеюсь, ты не против?

Рекош повернул к ней лицо. Она стояла рядом, длинные черные волосы рассыпались по плечам, прикрывая маленькую грудь, а руки беспокойно теребили живот. Даже ее крошечные пальчики на ногах, такие странные и в то же время такие восхитительные, шевелились на земле.

Возможно, ему следовало испытывать стыд за то, что он не смог позаботиться о своих вещах, но он мог только гордиться ею.

Его жвалы изогнулись в улыбке.

— Да. Это хорошо, Ахмья. Ты сделала то, что должен был сделать я.

— Ты был истощен и ранен, — нахмурившись, она указала на его левую переднюю ногу. — Ты все еще ранен.

— Небольшая рана, — сказал он с придыханием. — Могло быть и хуже.

— Но ты не можешь наступать на нее, Рекош.

Ахмья наклонилась и подняла одно из из своих шелковых одеяний, но не раньше, чем Рекош заметил легкую дрожь ее нижней губы и слезы, навернувшиеся на глаза. Она подошла ближе, лавируя между его левыми ногами, и накинула влажный шелк на заднюю часть его тела, вытирая воду со шкуры.

Из его горла вырвалась тихая трель. Никто никогда не заботился о нем подобным образом, по крайней мере, с тех пор, как он был птенцом, но чтобы Ахмья делала это для него…

Это было то, что пары делали друг для друга. Простой, интимный способ служить друг другу. Показать свою заботу.

— Ты пострадал из-за меня, — сказала она тихим и безжизненным голосом. — Эти звери напали из-за меня.

Рекош повернулся к ней, взяв за подбородок одной рукой и заставив посмотреть на него. Ее глаза заблестели, и слезы, которые собрались в них, потекли по щекам. Он не хотел видеть ее слез. От этого все внутри него сжималось и переворачивалось, весь мир казался неправильным.

Он издал огорченное жужжание.

— Не из-за тебя, Ахмья. Потому что они были голодны. Потому что мы были одни. Потому что я плохо смотрел, — он провел костяшками пальцев по ее щеке, вытирая одну из сбежавших слез. — И мы упали из-за меня.

Ахмья покачала головой, прижимая шелк к груди. Отпустив ткань, она обвила пальцами его запястье, потянув его руку вниз.

— Ты защищал меня, — она коснулась его предплечья, ниже закрытых шелком следов от укусов. — Все твои раны из-за того, что ты защищал меня.

Он наклонил голову ближе к ней. Ее запах заполнил его ноздри, и отголоски ее вкуса ощутились на его языке, но он не позволил себе поддаться ни тому, ни другому.

— И я с радостью буду носить шрамы. Носить их, как самый лучший шелк.

Он посмотрел вниз и легонько провел пальцем нижней руки по одному из розовых шрамов на ее животе, отчего ее кожа задрожала.

— Потому что мои шрамы означают, что у тебя больше их не будет.

— Рекош… — Ахмья взяла его руку в свою и приподняла, прижавшись лицом к его ладони. Уткнувшись в нее носом, она прерывисто вздохнула. — Я не хочу быть причиной того, что тебе все время причиняют боль.

Ее кожа была мягкой, теплой и гладкой, и Рекош наслаждался ее прикосновением. Ему страстно хотелось провести руками по большему ее количеству, почувствовать, как напрягаются и расслабляются ее мышцы, изучить каждую частичку ее тела на ощупь.

— Нет, — сказал он. — Я дружу с Кетаном, Уркотом и Телоком. Большая часть моей боли — из-за них. И из-за игл.

У нее вырвался смешок. Рекоша всегда интриговали звуки, издаваемые людьми, но смех Ахмьи? Он тек прямо к его сердцам, танцуя в них с теплом и удовольствием, пронизывающим душу.

— Уверена, ты часто колешь пальцы иголками, — она повернула лицо и прижалась губами к подушечке его большого пальца.

Внутри Рекоша все замерло.

Поцелуй.

Это был не тот поцелуй, который он видел у Айви и Кетана, но он знал, что означает прикосновение человеческих губ. Знал, что это простой, но сильный жест — такой же интимный, как у вриксов прикосновение к головному гребню, если не больше.

И это было подобно дуновению ветерка над тлеющими углями в его сердцевине, разжигая их снова в пламя.

Глаза Ахмьи вспыхнули, а щеки порозовели. Отпустив его, она поднесла шелковую ткань к его плечу и продолжила вытирать.

— Мне просто не нравится видеть, как тебе больно, и меня бесит, что я ничего не могу сделать, чтобы остановить это.

Внутри Рекоша закружилась буря, когда последствия этого поцелуя вступили в противоречие с чувством вины и уязвимости в ее голосе. Застежки сильнее сжались вокруг щели, а жвалы опустились.

— Ты действительно помогла, Ахмья. Один кузах умер благодаря тебе. Он причинил бы гораздо больше боли.

В ее глазах появилось еще больше слез. Она сжала губы, прежде чем встать перед ним и провести шелком по его груди. Хотя она не ответила, он знал, о чем она подумала. Слова, которые она произнесла ранее, всплыли в его памяти.

Все, чем я когда-либо была — это обузой.

Его грудь болела из-за нее, и эта боль пульсировала в сердцах.

— Ах, кир’ани ви’кейши, — он обхватил ее затылок верхней рукой и накрыл ее руку нижней, прижимая ту к своей груди.

Она подняла лицо, и темно-карие глаза встретились с его.

Он знал боль в ее взгляде. Понимал эмоции в его глубине, сомнения.

— Когда я был птенцом, я был маленьким, — сказал он. — Более маленьким, чем мои братья и сестры. Другие вриксы не были добрыми ко мне. Они говорили, что я… тонкий, слабый, что меня легко сломать. И они причиняли мне боль. Словами, руками, когтями и ногами.

— О, Рекош…

— Я знаю, Ахмья. Знаю, каково это, — Рекош прижал ее руку к своим сердцам. — Я был маленьким и слабым, и они заставляли меня чувствовать себя бесполезным. Я следовал за своим отцом, чтобы спрятаться от других вриксов, избегать их. Но я нашел… цель. Нашел свое применение, свое умение. Нашел ткачество. Нашел первые шепоты. И когда я узнал, то понял, что другие были неправы. Я не был таким, как они, но и не был бесполезным. Они были более крупными, более сильными, поэтому я придумал другие способы стать лучше.

— Ты воительница не телом, — он положил руку между ее мягких грудей, туда, где сильно и размеренно билось ее сердце, — но духом.

Губы Ахмьи приоткрылись, и ее сердце ускорило ритм, когда она подалась навстречу прикосновениям. Ее пальцы сжались, царапая его шкуру тупыми ногтями, и она положила другую руку поверх, прижимая к своей груди. Довольный рокот прокатился по его телу.

— Но что я могу дать племени? — спросила она. — Какая от меня польза?

— Когда я встретил Уркота, Кетана и его брата и сестру, я узнал кое-что еще. Мы всего лишь нити. По одной их легко перерезать. Их легко разорвать, — он пошевелил пальцами обеих рук, переплетая их с пальцами Ахмьи. — Но как племя, наши нити сплетены. Каждая нить делает другие сильнее. Само по себе слово может не обладать силой, но, вплетенное в историю или клятву, оно может побудить врикса сделать то, что сделать невозможно. Врикс в одиночку — человек в одиночку — может бороться за выживание, но как племя мы можем все.

Рекош провел рукой от ее затылка к щеке, убирая выбившиеся пряди волос и заправляя их за маленькое округлое ухо.

— С каждой опасностью, с которой ты сталкиваешься, с каждым испытанием, которое ты терпишь, к твоему плетению добавляется еще одна нить. Ты становишься сильнее, и племя становится сильнее.

Ее нижняя губа задрожала.

— Я понимаю твои слова.

Затем ее лицо сморщилось. Рыдание вырвалось наружу, когда она бросилась к Рекошу, обвивая его руками. Ее тело сотрясалось от плача.

Грудь Рекоша сжалась, когда он обнял ее всеми четырьмя руками. Слезы намочили его шкуру, сводя на нет работу, которую она проделала, чтобы высушить его, но они были теплыми по сравнению с дождем. Мягкая кожа тоже была теплой, и ее невозможно было игнорировать.

Так же невозможно игнорировать, как и ее сладкий аромат.

Он сжал челюсти и, все еще держа Ахмью, опустился на пол убежища. Эта близость ничего не изменила. Ощущение ее тела рядом с ним не отвлекало его от того, что было важно. Сейчас самое время утешить ее, пока она уязвима, а не поддаваться желанию и инстинкту.

Он поднял Ахмью и начал баюкать в объятиях. Она дрожала и плакала, а он обнимал ее, нежно проводя когтями по волосам и тихо напевая.

Что-то причинило боль его Ахмье. Кто-то причинил ей боль. Глубоко, глубоко внутри. Даже если он не знал, как были нанесены эти невидимые шрамы, он распознал их последствия.

Постепенно ее плач стих, и сотрясавшая ее дрожь успокоилась. Прерывистое дыхание стало глубже, ровнее, спокойнее.

— Ты в порядке, кир’ани ви’кейши, — сказал он. — Я с тобой. Всегда.

Ахмья потерлась щекой о его грудь.

— Спасибо. Спасибо, что заставил меня почувствовать, что я что-то значу.



Ахмья закрыла глаза и подставила лицо утреннему солнцу. Яркие лучи согревали кожу, приятная перемена после дождей последних двух дней. Она проснулась, чувствуя себя лучше, чем могла припомнить. Более свободной. Конечно, она была немного смущена своим вчерашним срывом, но он был крайне необходим.

И Рекош поддерживал ее на всем его протяжении. Гладил ее, мурлыкал, говорил успокаивающие слова как на языке вриксов, так и на английском, а когда она выдохлась, накормил ее плодами синелозого дерева и вяленым мясом. После всех опасений, что ему не хватит еды, что она неудачница, потому что позволила существу уйти, она обнаружила, что те завернутые в листья свертки в его сумке были мясом.

Из-за этого она снова заплакала.

Если бы ее отец был рядом и увидел ее, он почувствовал бы отвращение и разочарование. Он бы сказал ей повзрослеть, взять себя в руки, сказал, что миру наплевать на ее расстроенные чувства.

Таким было детство Ахмьи с восьми лет — после смерти матери.

Но теперь и он мертв.

Ахмья открыла глаза и уставилась в голубое небо. Сто шестьдесят восемь лет прошло с тех пор, как она поднялась на борт «Сомниума». Все, кого она знала на Земле, исчезли.

Вместе почти со всеми, кто был на корабле.

Плеск привлек ее внимание к реке, где Рекош заходил в воду. Они нашли неглубокое место ниже по течению от водопада. Здесь река текла спокойно, вдоль берега росла мягкая растительность, а почва была скорее каменистой, чем илистой.

Солнечный свет падал на Рекоша, высвечивая красно-белые пряди в длинных распущенных волосах и делая ярче алые отметины на черной шкуре. Она окинула взглядом его тело. Широкие плечи, крепкие мышцы, узкая талия. Шесть длинных ног и паукообразная задняя часть тела.

Как получилось, что всего несколько месяцев назад она была в ужасе от него, а теперь видела только красоту? Потому что он был красив. Чудовищный, чуждый и прекрасный.

Рекош повернул к ней лицо. Жвалы приподнялись в улыбке, когда он поднял руку и поманил ее к себе.

— Пойдем, Ахмья.

Она усмехнулась и сократила расстояние между ними, камни хрустели под ее ботинками. Но вместо того, чтобы войти в воду, она села на большой валун у кромки реки.

— Не-а. Ты думаешь, я снова промокну после того, как дождь наконец-то прекратился? — она провела ладонью по юбке, которая стала заметно короче после того, как от нее отрезали полоски ткани. Ткань все еще была влажной. — У меня такое чувство, что я только что почти высохла.

— Солнце теплое, — ответил он, задирая подбородок к небу. — Скоро ты снова высохнешь.

Ахмья откинулась назад, оперлась на руки и вытянула ноги, скрестив их в лодыжках.

— Ты наслаждайся водой. Я просто погреюсь на солнышке и буду надеяться, что не обгорю.

— Я быстро помоюсь. Не хочу, чтобы моя ви’кейши сгорела, — он отошел немного дальше, опустился ниже и начал плескать на себя водой, счищая грязь со шкуры.

Она не могла не смотреть, как Рекош проводит руками по своему телу. Он осторожно промыл раны, которые уже все затянулись, его движения были грациозными, несмотря на некоторую скованность.

И Ахмья не отвела взгляда, даже когда он потер задние ноги друг о друга и провел ими по задней части тела, демонстрируя, пожалуй, самое насекомоподобное зрелище, которое она видела.

То, что раньше вызвало бы у нее отвращение, теперь было завораживающим.

Но ее интересовало кое-что еще.

Ее взгляд медленно опустился вдоль жестких мускулистых пластин его живота к области таза. Вертикальный разрез, более четкий на свету, оставался плотно закрытым, а застежки были прижаты к телу.

Ахмья захватила нижнюю губу зубами и прикусила ее. Как… выглядел его член? Был ли он вообще похож на человеческий или сильно отличался? Единственная деталь, которую рассказала Айви, заключалась в том, что член Кетана соответствовал цвету его отметин…

Так у Рекоша действительно он был ярко-красного цвета?

Дразнящие слова Келли вертелись в голове Ахмьи.

Красная ракета.

Порочный шепот возбуждения зашевелился внутри нее. Непрошено, она вспомнила ощущение его языка, скользящего по ее киске. Влажное прикосновение принесло такое поразительное удовольствие.

Теперь ее преследовали вопросы «что, если». Что, если бы она не оттолкнула его? Что, если бы она позволила ему продолжить, что, если бы она позволила ему лизать себя снова и снова?

Это единственное прикосновение его языка к клитору было восхитительным. Какое удовольствие он доставил бы ей, если бы она не остановила его?

Она крепче сжала бедра, когда тепло наполнило ее.

Застежки Рекоша дернулись и переместились, плотно закрывая щель. Он защебетал, вырывая Ахмью из ее мыслей. Ее широко раскрытые глаза поднялись на него.

Он смотрел на нее, наклонив голову и приподняв жвала.

— Ты… наблюдаешь?

Быстро сев, Ахмья развернулась на камне спиной к Рекошу.

Я определенно за чем-то наблюдаю.

Ее щеки вспыхнули. Что с ней не так?

Все просто. Ты похотливая девственница, которая хочет, чтобы ее трахнули.

Трахнул Рекош.

— Э-э, да! — крикнула Ахмья. — Наблюдаю. Ага.

Лгунья.

Она услышала, как вода заплескалась у ног Рекоша, когда он двинулся к ней. Сложив руки на коленях, она взглянула на него, когда он подошел к ней спереди. Черная шкура блестела. Хотя он по-прежнему берег левую переднюю ногу, казалось, что он может переносить на нее больше веса, чем вчера.

— Итак, эм, какой у нас план? — спросила она в отчаянной попытке сосредоточиться на чем-нибудь, кроме возбуждения.

Он остановился у сумки, которая была прислонена к камню в нескольких футах от него, и открыл ее, чтобы достать бурдюк с водой.

— Мы должны вернуться в Калдарак.

Ахмья знала это. Да. Это был очевидный ответ. Но, как ни странно, услышав его, ее хорошее настроение испортилось. Она не понимала почему. Там ей были рады, там были ее друзья, там был ее новый дом. Там она была в безопасности.

Но, несмотря на все это, она все еще чувствовала себя одинокой в Калдараке. Одинокой и потерянной, без настоящей цели. Ей казалось, что на нее всегда давят какие-то ожидания, но она даже не знала, какие именно. Она барахталась.

И эти чувства были самыми сильными в течение тех долгих недель, пока Рекоша не было.

Какая-то часть ее разума понимала, что проблема была не в Калдараке или ком-либо из присутствующих там. Это беспокойство было в ней, чувство… постоянной неполноценности.

— Наверное, мне больше любопытно, как мы собираемся это сделать, — сказала она.

— Мне тоже, — Рекош вернулся к кромке воды, открыл бурдюк и окунул его в воду.

Бровь Ахмьи опустилась, когда она повернулась к нему лицом.

— Тебе тоже?

Он кивнул, поднял бурдюк с водой и закрыл его, прежде чем вернуть в сумку. Она смотрела, как вода капает с его шкуры, когда он устроился на ковре зеленой травы перед ее камнем, вытянув поврежденную переднюю ногу рядом с ней.

— Я не знаю эту местность, — сказал Рекош, осматривая окрестности ярко-красными глазами.

— А мы не могли бы просто пойти назад вдоль реки?

— Река приведет нас обратно, но мы… внизу. Должны карабкаться, — его взгляд переместился вверх по реке, в направлении водопада. — Но из-за дождя земля ослабла, а скала слишком опасна. Мы должны обойти ее.

— И мы не знаем, как далеко это нас заведет, тааак… Мы вроде как заблудились.

Он защебетал, глядя на нее.

— Да.

— Я все равно думаю, что предпочла бы пойти в обход длинным путем, чем пытаться взобраться на крутой утес, — Ахмья поставила локти на колени, подперла подбородок руками и улыбнулась. — Это может стать приключением. Только мы вдвоем.

Рекош склонил голову набок.

— Я не знаю твоего слова. Приключение.

— Это значит исследовать. Находить новые, захватывающие вещи. Получать удовольствие.

Задумчивый гул зародился в его груди, и он окинул ее пристальным взглядом.

— А что, если новые твари захотят тебя съесть?

Жар между ее бедер разгорелся с новой силой, и она поджала пальцы ног в ботинках. Ахмья не могла точно сказать, говорил ли он о диких зверях, поедающих ее… или о себе.

Перестань думать о его языке!

— Ну, эта часть не из приятных, — сказала она. — Но исследование — да. И… компания хорошая.

Он улыбнулся, и за жвалами блеснули клыки.

Они должны пугать ее. Она видела их силу, знала, на что они способны. Но все, о чем она могла думать, это о том, как они дразнили ее кожу, когда он терся лицом о ее живот, как кончики касались ее с идеальной смесью удовольствия и боли.

— Да. Компания — лучше всего, — Рекош наклонился к ней, упершись нижними руками в землю перед собой. — Мне нравится видеть тебя, Ахмья. Говорить с тобой.

У Ахмьи затрепетало в животе.

— Мне тоже нравится видеть тебя и говорить с тобой, — у нее возникло желание закрыть лицо руками и спрятаться, чтобы было легче произнести следующие слова, но она сдержалась, не сводя с него глаз. — Я… скучала по тебе, Рекош.

— Ах, кир’ани ви’кейши. В течение многих восьмидней я чувствовал, что нити во мне распускаются, — он постучал себя по груди, над сердцем. — Я больше не буду вдали от тебя.

Ее кожа раскраснелась, а трепетание в животе усилилось в десять раз. Ахмья улыбнулась и провела пальцами по изгибу его головного гребня и вниз по щеке.

— Надеюсь, что нет. Без тебя было очень одиноко.

Он взял ее руки в свои верхние, прижал их ладонь к ладони и переплел пальцы вместе. Ее руки были такими маленькими по сравнению с его, но видеть их вместе было так, так правильно.

— Кир райати кир’ани икарекс элeш уль ситхал, Ахмья.

Я сплетаю свои слова в узы, Ахмья.

Рекош придвинулся ближе.

— Я останусь с тобой.

От пылающей силы в его глазах и убежденности в голосе у Ахмьи перехватило дыхание. Она сжала его руки.

Я тоже хочу остаться с тобой.





В джунглях, казалось, было только два типа погоды — холодная и дождливая или жаркая и душная. Сегодняшний день попал в последнюю категорию. Ахмья была рада теплому солнечному свету, когда они нежились у реки этим утром, но к полудню жара неуклонно становилась невыносимой.

Она собрала волосы с шеи и подняла их к затылку. Дуновение воздуха было облегчением для потной кожи.

— Опять течет? — спросил Рекош, привлекая ее внимание к себе. Он шагал рядом, подстраиваясь под ее неторопливый шаг, держа заостренную палку, служившую копьем, в правой верхней руке.

Ахмья усмехнулась, проскользнув между двумя деревьями, используя острие своего собственного копья, чтобы проверить растительность перед собой на наличие каких-либо притаившихся зверей или скрытых плотоядных растений.

— Радуйся, что тебе, врикс, не нужно беспокоиться о потливости.

— Да. Джунгли и так мокрые. Я не знаю, почему люди должны еще больше промокать.

— У нас точно нет выбора. Потоотделение — это естественное явление, которое помогает регулировать температуру нашего тела. Так мы остываем в жару.

— Мы скоро остановимся, Ахмья. Тогда ты сможешь отмокнуть в тени.

Ахмья рассмеялась. Несмотря на влажность, ей приятно быть здесь, приятно видеть Клубок. Приятно находиться рядом с Рекошем. Было бы неплохо достичь этой точки, едва не погибнув несколько раз по пути, но теперь, когда они были здесь, она оказалась полна решимости наслаждаться жизнью.

И она так и делала. Не было необходимости спешить — никакие мстительные королевы не преследовали их, никакие бедствия не заставляли их двигаться вперед с головокружительной скоростью. Были только она и Рекош, окруженные природой во всей ее красе.

Их путешествие было наполнено разговорами, хотя неудивительно, что большую часть бесед вел он. И Ахмья с удовольствием слушала. Ей не терпелось узнать о нем побольше.

Он рассказал ей о путешествии в Такарал с Уркотом и Телоком, о том, как все изменилось с Ансет в качестве королевы. Как стало мирно. Вриксы, которые называли город своим домом, больше не были голодны, потому что охотники обеспечивали всех, а не были вынуждены доставлять всю добычу Зурваши. Город процветал, птенцы играли в туннелях, а вриксы больше не прятались в страхе.

Рекош также упомянул, что Уркот помогал вырезать статуи в честь Айви и Эллы в сердце Такарала, зале, называемом Логовом Духов.

Мысль об этих статуях вызвала улыбку на лице Ахмьи, но она была окрашена грустью.

Карты, которые судьба раздала Элле, были несправедливы и поэтому очень жестоки. Она страдала из-за стазисной болезни с того момента, как очнулась от криосна, и ее здоровье ухудшалось с каждым днем. Это был только вопрос времени, когда Элла уступила бы недугу. Но она все равно полноценно проживала каждый день, глядя на этот чужой мир с удивлением, сверкающим в глазах.

Пока Ахмья и Рекош двигались вперед через джунгли, он отвечал на ее вопросы о растениях, животных, птицах и насекомых, мимо которых они проходили, и даже поделился мифами вриксов о некоторых из них. И он изо всех сил старался указать на цветы, которые она, возможно, пропустила среди растительности. За те часы, что они шли, его английский заметно улучшился, и она выучила больше слов вриксов благодаря тому, что он так часто использовал родной язык и впоследствии переводил его для нее.

Но сколько бы Рекош ни говорил, он никогда ничего не рассказывал ни об отце, ни о матери, ни о братьях и сестрах. Он никогда не рассказывал других историй из тех времен, когда был птенцом, или о том, как он и другие вриксы из их племени проводили время. Рекош не рассказал никаких подробностей о своем прошлом, что было странно для него, поскольку ему нравилось делиться историями.

Она хотела знать это о нем. На самом деле хотела знать все. Но, судя по тому немногому, что он рассказал ей вчера, его детство не было счастливым. Возможно, он просто не хотел ворошить старые, болезненные воспоминания.

Ее сердце сжалось при мысли о том, что ему причиняли боль в детстве.

Отбросив волосы, Ахмья ступила на узкую скалу, поднимавшуюся по склону небольшого холма, разведя руки в стороны, чтобы сохранить равновесие, и опираясь на копье. Камень был източен, потрескался и крошился, с одной стороны его поглотили грязь и растения, но длинные, относительно плоские ярусы определенно походили на лестницу.

Площадка, к которой вели каменные ступени, была довольно ровной, и, находясь в тени ветвей высоких деревьев, она была похожа на поляну — точнее, на то, что когда-то было поляной. Как… площадка, вырубленная в джунглях.

Толстые корни выкорчевали большие каменные обломки из земли, и еще больше камней было разбросано вокруг, большая их часть заросла растениями. В центре всего этого был небольшой бассейн, питаемый источником, бьющим из расщелины в скале.

По краю ступеней и вокруг бассейна росли цветы на длинных стеблях, нечто среднее между пионами и розами. Покрытые листьями стебли были высокими, некоторые из них выше Ахмьи, и увенчаны крупными, пышными белыми и розовыми цветами. Воздух был напоен их сладким ароматом.

Ахмья остановилась, проводя пальцами по лепесткам ближайшего цветка. Они были бархатисто-мягкими.

— Что это? — спросила я.

— Их называют сит'кейшал.

— Шелковый цветок?

Рекош издал трель.

— Да. Говорят, они появились, когда Ткач подарил Певице Корней несколько своих лучших шелков. Она знала, что они не останутся вечно, и это наполняло ее сердца грустью. Она хотела поделиться этой красотой со всеми вриксами. Поэтому посадила его шелк в землю, и из него выросли эти цветы. Теперь каждый может наслаждаться красотой этого шелка так же, как она наслаждалась им давным-давно.

— Это прекрасная история, — Ахмья наклонилась вперед и вдохнула аромат цветка. Она одобрительно промычала и продолжила идти. Рекош не отставал от нее, пока они поднимались по ступенькам.

Она взглянула на него краешком глаза.

— Рекош, могу я спросить тебя кое о чем?

— Всегда.

Ахмья остановилась на самом верхнем ярусе и повернулась к нему лицом.

— Не мог бы ты рассказать мне еще о своем детстве? О тех временах, когда был птенцом?

Рекош остановился, и ухватился за пояс нижними руками, поправляя его положение на груди. Его жвалы дернулись.

— Когда я был птенцом…

— Ты не обязан рассказывать мне то, чего не хочешь, — поспешила сказать она, размахивая ладонями. — Я… я не хочу совать нос не в свое дело. Я знаю, что тебе было больно, что другие вриксы издевались над тобой. Так что, если ты больше ничего не хочешь мне рассказывать, ничего страшного. Я просто… — она прижала копье к груди и сжала его. — Я хочу знать о тебе. Все о тебе.

Его взгляд ненадолго задержался на ней, прежде чем он отвел его, обшаривая взглядом окружающую обстановку. Послеполуденный солнечный свет проникал сквозь просветы в кронах деревьев, включая довольно большой над скалой, где стояла Ахмья, делая цветы особенно яркими.

Нежное журчание источника в сочетании с другими звуками джунглей делало это место почти безмятежным.

Конечно, это не означало, что здесь было менее опасно, чем где-либо еще.

Рекош вернул внимание к Ахмье, придвинулся ближе и забрал у нее копье, прежде чем подхватить ее с земли. Просунув одну руку ей под ноги, а другую за спину, он прижал ее к своей груди.

— Что ты делаешь? — спросила она, обнимая его за плечи и кладя ладонь на теплую грудь.

— Я буду говорить, — сказал он, взбираясь на скалу, чтобы добраться до места на ее гребне. — Но не громкие слова.

— Не громкие слова?

— Мы должны сесть. История… тяжелая.

В тот момент она ощутила часть этого веса, он был заметен и по его голосу, и по тому, как он двигался, немного медленнее, немного более обдуманно и размеренно, без обычной непринужденной грации.

Он прошел мимо бассейна с кристально чистой, мерцающей водой и отнес ее в тенистое местечко неподалеку. Несколько более высоких каменных выступов, покрытых лианами и мхом, стояли там, как покосившиеся колонны, по бокам от низкой стены из упавших камней и валунов. Часть земли внутри естественной ниши, созданной этим нагромождением, была покрыта мелкой травой и пучками мха.

Прислонив копья к высокому камню, Рекош снял сумку и положил ее поверх мха, прежде чем опуститься рядом. Его сложенные передние ноги образовали импровизированное сиденье, и, как только он устроился, то усадил Ахмью на них так, чтобы она прижалась спиной к его груди.

Потянувшись в сторону, он открыл сумку, достал бурдюк с водой и протянул ей.

— Пей, ви’кейши.

— Спасибо, — Ахмья улыбнулась и откупорила его, сделав большой глоток прохладной воды. Он тоже выпил, прежде чем вернуть бурдюк в сумку.

Когда она начала поворачиваться к нему лицом, Рекош положил руки ей на плечи, удерживая на месте.

Брови Ахмьи нахмурились.

— Рекош?

Он скользнул ладонью с ее плеча вверх по шее, где обхватил горло и нежно запрокинул голову назад. Его красные глаза были серьезными, когда он смотрел на нее сверху вниз.

Ахмья посмотрела на него в ответ.

— Ты не обязан мне ничего рассказывать.

— Я хочу, — он провел другой рукой по ее щеке, касаясь кожи тыльной стороной когтей.

Дрожь пробежала по телу Ахмьи от его прикосновения, от его голоса, от пристального взгляда, устремленного на нее.

— Я буду слушать.

Рекош убрал руку с ее шеи и запустил пальцы в волосы. Кончики когтей задели кожу головы, когда он расчесывал пряди, но он был таким нежным и благоговейным, что все, что она почувствовала, это покалывание, оставшееся после них. Он просто расчесывал ей волосы, оставаясь тихим достаточно долго, чтобы у Ахмьи возникло ощущение, что это его способ успокоиться.

Откинув голову назад, она закрыла глаза и сложила руки на коленях, давая ему столько времени, сколько было нужно.

— Как я уже сказал, я был самым маленьким в выводке, — начал он низким голосом. — Мой отец был ткачом, а мать — Клыком. Я не мог пойти с ней, поэтому последовал за ним, чтобы спрятаться от других. Чтобы быть в безопасности. Он научил меня ткать. Научил многим вещам. Может быть, он и не знал, почему я последовал за ним, но это принесло ему радость. Радость от того, что он делился иголкой, ниткой и ткацким станком, радость от того, что учил и видел, как я учусь. Поскольку я был маленьким птенцом среди больших вриксов, я держал свои слова при себе и слушал, и многому научился. В клыках и когтях воина есть сила, но в словах тоже есть сила. Знание — это сила. И поскольку я был маленьким, они говорили так, как будто меня не было рядом, — его пальцы продолжили работу, разделяя ее волосы на пряди, которые он держал крепко, но тянул. — Шепоты, говорят вриксы. Это то, чему я научился, — Рекош защебетал. — Но большинство из них были сказаны не шепотом.

— Наше слово — сплетни, — сказала Ахмья с ухмылкой.

— Сплетни, да. Я сидел рядом с отцом, ткал и слушал. Вскоре я понял, что слова иногда могут дать мне безопасность. Знания можно использовать как щит и копье. Знание слов, которые вриксы хотели услышать, было силой. Но все, чего я хотел, это стать величайшим ткачом в Такарале, чтобы мой отец видел меня всеми восемью глазами и гордился мной.

Острая боль пронзила грудь Ахмьи, и ее глаза защипало от подступающих слез. Она открыла их шире. Сделав медленный, глубокий вдох, она прогнала слезы и положила руку на ногу Рекоша. Она была тверже, плотнее всего остального тела, но волоски на ней были мягкими под ее ладонью и слегка приподнялись от прикосновения.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказала она. — Я хотела того же от своего отца. Он… не замечал меня, как бы я ни искала его одобрения, как бы сильно ни старалась.

Из его груди вырвался несчастный гул.

— Мне жаль, ви’кейши. Но знай, что я видел тебя всегда.

Ее нижняя губа задрожала, и, несмотря на все усилия, она не смогла сдержать слезы, наполнившие глаза.

— Я знаю.

Он наклонился и потерся жестким ртом о ее висок. Теплое дыхание коснулось ее кожи.

— Не надо слез, Ахмья. Не надо снова дождя.

Ахмья негромко рассмеялась.

— Прости. Обычно я не такая плаксивая… По крайней мере, я не была такой до того, как проснулась в этом мире.

— Я знаю, это тяжело. Со временем все наладится.

Она повернула к нему лицо. Ее губы были так близко от его рта, так близки к тому, чтобы коснуться его, поцеловать.

— С тобой все лучше.

Издав негромкую трель, он поднял голову и снова пустил в ход руки.

— Мне лучше с тобой.

— Пожалуйста, продолжай, — она легонько сжала его ногу. — Я хочу знать больше.

Он снова замолчал, и она почти почувствовала, как он собирается с мыслями, заплетая ей волосы. Он заговорил после глубокого, медленного вдоха.

— Я сказал, что моя мать была Клыком. Она служила королеве Азунаи, которая была королевой до Зурваши. Она была… большой, — он тихо защебетал. — Но нежной. Сильная, но добрая. Я вижу ее в Ансет. Мне не нравилось, когда мать приходила к нам в логово с ранами, и я всегда пытался помочь ей. Мои раны… Они были такими маленькими, а ее — такими большими.

— Я пытался скрыть их от нее. Но она видела. Она знала. Она всегда помогала, и всегда так нежно. Она не заставляла меня чувствовать себя маленьким, не заставляла меня чувствовать себя слабым. Она заставляла меня чувствовать себя… в безопасности. Заставляла меня чувствовать себя достойным.

— Мне было всего пять лет, когда моя мать погибла в битве с огнеглазыми. Ее принесли обратно в Такарал, и я смотрел, как отец шьет для нее саван. Я пытался помочь, хотел, но он мне не позволил. Я не знал почему. Мы оба были ткачами, и эта нить связывала нас. Мне было грустно. Я знал, что ему тоже было грустно, но он… изменился. Он шагал, окруженный облаком, тьмой. Пока мы ткали, я рассказывал ему истории, некоторые из которых слышал от других, некоторые придумал сам, надеясь заставить его поговорить со мной. Я старался ткать с большей осторожностью, чтобы его сердца улыбались. Но он не видел. Он не мог. Мои братья и сестры по выводку стали более добрыми в нашей печали. У нас не было матери, и отец долгое время бродил во тьме. Его тело было рядом, но дух — далеко. Никто из братьев и сестер не хотел учиться ткачеству. Сестры хотели быть похожими на мать, быть Клыками. Единственный раз, когда мы снова увидели огонь в отце, это когда они сказали ему об этом. Он кричал, рычал и сказал им, что нет, никогда, они не последуют за матерью.

— О, Рекош, — Ахмья почувствовала боль в его словах, потому что она была так похожа на ее собственную — боль, похороненную глубоко внутри, и которую ей не разрешали выражать. — Моя мать умерла, когда мне было восемь. Я была молода, как и ты. И я чувствовала себя такой одинокой. Мой брат Хирохито…

Ее сердце сжалось, когда она вспомнила прошлое. Хирохито больше не было в живых. Он умер на Земле, давным-давно, пока она спала на борту «Сомниума».

— Брат был на девять лет старше меня, поэтому мы никогда не были близки, — продолжила она. — Он был заботливым и добрым, но я была всего лишь младшей сестрой. И когда мама умерла, наш отец тоже изменился. Ему было грустно, но и тяжело, — Ахмья провела ладонью вверх и вниз по верхней части его ноги. — Твоему отцу было больно. Горе меняет нас, и оно может не давать нам видеть, что другим людям тоже больно.

— Теперь я это знаю, — тихо сказал Рекош. — Но мы, как птенцы, этого не понимали. Его долгом было видеть. Его долг защищать и учить.

Невысказанные слова повисли в воздухе, такие же ясные, как все, что сказал Рекош.

Его отец потерпел неудачу.

И она не могла не задаться вопросом, не подвел ли и ее отец. Она чувствовала себя ужасно, даже думая об этом. Никто не идеален, и ее отец сделал все, что мог, не так ли?

И все же она не могла избавиться от чувства, что Ютака Хаяси не выполнил свой долг перед детьми, когда они больше всего в нем нуждались.

Рука Рекоша переместилась за спину Ахмьи, и она услышала, как его пальцы постучали по твердой пластине груди.

— Мои сестры тихо держали свои желания при себе. Они разговаривали со мной шепотом, когда в логове было темно и отец спал, и рассказывали мне о своих мечтах. Они хотели почтить память нашей матери, делая то, что делала она. Служа королеве и защищая Такарал. Братья говорили о том, что хотят помочь им. О совместном путешествии в Клубок, чтобы встретиться лицом к лицу с врагами Такарала, о поиске вриксов, убивших нашу мать, и их уничтожении. У меня не было таких же желаний, но я сочинял истории для них. Истории о них — об их воинских подвигах. Выводок Лошей, сражающийся за Такарал, прославляющий свою мать. Мои истории приносили им радость, и их радость была моей. Наша печаль рассеивалась. Если у нас не было отца, мы были бы друг у друга. Но через два года после смерти нашей матери в Такарал пришла болезнь.

Ужас наполнил Ахмью. Она молчала, глядя вперед и слушая.

— Она кралась по Туннелю Солнечного Зенита, — Рекош вытянул перед собой руку с растопыренными длинными пальцами и сжал ее в кулак, — и хватала каждого врикса, которого могла. Многие заболели. Из-за нее исходил запах… У меня нет слов для него на вашем языке. Запах, который не уходил, который проникал глубоко во все, к чему прикасался, от которого скручивало внутренности. Болезнь вошла в меня первым. Затем она перешла к сестрам и братьям.

— Я помню вопли, эхом разносящиеся по туннелю. Вриксы кричали в агонии, некоторые до тех пор, пока не пропадал голос… Они выли от боли из-за болезни, в то время как другие рыдали от горя, когда умирали их семьи и друзья, и еще долго после того, как болезнь прошла, я все еще слышал эхо этих стенаний. Я помню боль во всем теле, в костях, голове, внутренностях. Мне было слишком жарко и слишком холодно. Горло сжималось, не хватало воздуха, и мои мысли… Они разлетались, как опавшие листья на ветру. Помню одеяла и зеленый огонь тернового сока, и мой отец был рядом, всегда с нами, предлагая воду и нежные слова. Но все это частями, которые не сходятся. Я не знаю, сколько дней был таким. Только то, что когда я избавился от болезни, я был слабее, чем когда-либо, и многие, очень многие вриксы умерли. Мои братья и сестры…

Все, что он еще собирался сказать, застряло в горле, и он издал глубокий прерывистый звук. Пальцы запутались в ее волосах, и Ахмья почувствовала, как по его телу пробежала дрожь. Слезы застилали ей глаза.

— Я был самым слабым, самым маленьким. Я не должен был выжить. Но болезнь забрала их. Их всех. Мой отец ткал им саваны, один за другим, и я не пытался помочь. У меня не было сил поднять даже иголку с ниткой. Когда он сделал последний стежок, он поклялся Восьмерым. Никогда больше он не будет ткать. Никогда больше он не будет шить. Никогда больше он не будет шить еще один саван.

Вриксы не умели плакать, но им было не чуждо горе. Тело Рекоша задрожало от него, его голос переполнился им, и оно свободно проникло в сердце Ахмьи, затопив ее грудь. Вся эта боль, вся эта скорбь, вся эта разобщенность… Потерять мать, братьев и сестер, а затем единственную глубокую связь, которую он разделял со своим отцом, должно быть, было разрушительно. Она и представить себе не могла, как это воспринял ребенок.

Она не могла вынести, что не видит его в этот момент. Не могла вынести, что сидит спиной к нему. Положив руку на ногу Рекоша, она повернулась к нему. Ее волосы на мгновение запутались в его руках, прежде чем он отпустил их и слегка откинулся назад, глядя на нее глазами, полными горя.

Ахмья, стоя на коленях лицом к нему, обхватила руками за шею, заключая в самые крепкие объятия, которые она когда-либо кому-либо дарила. Она жалела, что не могла сделать то же самое для него много лет назад, когда он был ребенком.

Напряжение, которое было в его крепком теле, растаяло рядом с ней. Все четыре его руки обхватили ее, подняли и притянули еще ближе. Не раздумывая, Ахмья обвила ногами его талию. Из всех вриксов, которых она встречала, Рекош был самым харизматичным, самым общительным. Но он развил в себе эти черты, чтобы защитить себя.

Он зарылся лицом в ее волосы, и прерывистое дыхание дразнило ее кожу.

— Кир’ани ви’кейши…

Закрыв глаза, она прижалась щекой к его груди и запустила пальцы в волосы, баюкая его голову. У Ахмьи не было слов, чтобы смягчить боль, потерю и одиночество, которые он испытывал, поэтому вместо этого она позволила ему почувствовать себя. Своими объятиями дать ему понять, что он не один, что она здесь, рядом с ним, что она понимает и сопереживает. Что он ей небезразличен.

Она не была уверена, как долго они так обнимали друг друга, знала только, что это казалось правильным, несмотря на обстоятельства, и что прошло совсем немного времени, когда Рекош наконец поднял голову. Но он лишь слегка отстранился, убедившись, что их руки остаются на месте.

Ахмья подняла на него глаза, и Рекош посмотрел на нее сверху вниз.

Он издал тихую трель и убрал одну из верхних рук. Тыльной стороной пальцев он провел по ее щеке, вызывая покалывание на коже.

— Я проклинал судьбу за боль и печаль, которые она мне подарила. Но даже когда все звезды ночного неба пылали между нами, наши нити пересеклись. Я мог бы быть благодарен, но судьба сделала все, что могла, чтобы разлучить нас. Я всегда ткал свой собственный шелк, свои собственные слова, и теперь я также буду ткать свою собственную судьбу — чтобы убедиться, что она навсегда сплетена с твоей.

У Ахмьи перехватило дыхание, и она переводила взгляд между его глазами. Эти слова не были сказаны легко, не были предназначены для простого утешения. Они были чем-то большим. Намного, намного большим.

— Рекош…

— Я должен кое-что дать тебе, Ахмья, — нижние руки опустили ее ноги вниз, и он поставил ее перед собой, прежде чем отодвинутся. Он поднял с земли сумку, открыл ее и сунул руку внутрь.

Его рука появилась, сжимая тот самый кожаный сверток, который она разглядела, раскладывая его вещи для просушки.

Она вспомнила, что он сказал в то утро, когда пришел к ее дому с чем-то в руках.

Ахмья, я должен поделиться с тобой несколькими словами.

Слова из моих сердец, кир’ани ви’кейши…

Ее сердце бешено заколотилось, и она прижала ладонь к груди.

Рекош положил сумку на землю и переставил передние ноги, опустив правую на колено и вытянув левую. Их взгляды встретились.

— Ты моя пара, Ахмья. Я почувствовал это сердцами, когда впервые увидел тебя, — он переложил сверток в верхние руки, склонил голову и протянул ей подношение на раскрытых ладонях. — Будь моей, нить моего сердца, и прими меня как своего.



Ахмья уставилась на сверток в руках Рекоша.

Он хочет, чтобы я была его парой.

Он хочет, чтобы я была его парой.

Рекош всегда был внимателен к Ахмье и ее потребностям, всегда защищал, заботился и был терпелив. Он провел с ней так много времени, стремясь как можно быстрее выучить ее язык, чтобы иметь возможность общаться с ней.

Вопрос никогда не заключался в том, заявит ли о себе Рекош, но в том, когда.

В глубине души она всегда знала, что этот момент настанет. Но трепет, который когда-то вызывало в ней это знание, теперь, когда она смотрела на его склоненную голову, исчез. Рекош был ее другом. Он был добрым, свирепым защитником, который был бы любящей…

Парой.

Он был бы моей парой. Моей парой.

Моим… мужем.

Нервный трепет пробежал по Ахмье, когда она потянулась вперед, взяла сверток из его рук и прижала к груди.

Рекош прерывисто вздохнул и поднял голову. Жвалы приподнялись в улыбке. Алые глаза горели для нее, но она не боялась их жара. Она жаждала его.

— Открой, — сказал он.

Охваченная нетерпением, Ахмья прижала подарок предплечьем, развязала шелковую бечевку, скреплявшую все вместе, и откинула кожаную обертку. Внутри обнаружился еще один сверток, на этот раз завернутый в шелковую ткань, которую она тоже развернула.

У нее перехватило дыхание.

Поверх слоя ткани лежала пара туфель — самых красивых туфель, которые она когда-либо видела. Они были изящными, из белого шелка с замысловатым кружевным рисунком. Она провела по ним пальцами. Они были мягкими, вплоть до светло-коричневой кожи подошв.

— Ты сшил мне туфли? — спросила она. Это был бессмысленный вопрос, конечно, он сам их сшил. Но он был вызван ее удивлением. У вриксов не было ступней, и хотя они иногда носили украшения на теле, все равно не носили одежду, как люди. Создать туфли было очень вдумчивым поступком с его стороны.

— Да. Твои ботинки слишком велики, и они не… — Рекош махнул рукой. — Не выглядят…

Ахмья хихикнула и вытянула ногу, поставив ботинок на пятку и покачивая им взад-вперед.

— Не выглядят красиво?

Рекош встретился с ней взглядом.

— Ты красивая.

Сердце затрепетало, щеки запылали, она наклонила голову и снова обратила внимание на подарок. Под туфлями было что-то еще. Подняв их и положив на вершину камня, она расправила и откинула ткань, на которой они лежали. Контраст между этим куском ткани и тем, что было под ним, был подобен дню и ночи.

Губы Ахмьи приоткрылись, когда она провела пальцами по шелку. Он был таким тонким и мягким, самым мягким, что она когда-либо ощущала, даже больше, чем распушенный шелк или лепестки шелкового цветка.

— Рекош, это…

Он осторожно взялся за края тонкого материала длинными когтистыми пальцами. Когда он поднял его, ткань развернулась, обнажив тончайшее платье.

Ей ничего не оставалось, как с благоговением смотреть, как платье колышется на легком ветерке, а на его поверхности играет легкий блеск.

Кетан сшил Айви платье — свадебное платье — после того, как она рассказала ему о браке. Она была в нем в тот день, когда разбудила Ахмью и других выживших после криосна. Оно было странным, но красивым, с интригующим рисунком, похожим на паутину, и из тонкого шелка. Но это платье…

Платье без рукавов имело глубокий вырез с узорами в виде цветов и листьев, вытканных по всему шелку, и вышитым кружевом по подолу. Оно было украшено не только тонкой строчкой, но и крошечными белыми кристаллами, которые сверкали на солнце. А тонкий материал был таким прозрачным, что она могла отчетливо видеть Рекоша сквозь него. Единственной частью ее тела, которую оно скрывало бы, была грудь, которую покрывали бы самые пышные узоры.

Это было не свадебное платье, а платье для первой брачной ночи.

Она отложила в сторону ткань и кожаную обертку и провела кончиками пальцев по переду платья.

— Оно так красиво, Рекош.

Он издал трель, приподняв жвала, и поднес его чуть ближе к Ахмье.

— Оно будет по-настоящему красивым, только когда ты его наденешь.

Румянец разлился, становясь все ярче, и Ахмья не могла игнорировать вспышку предвкушения того, что произойдет после того, как она наденет платье.

Вот и все. Если она примет этот подарок от Рекоша, она примет его как своего. Она позволит ему заявить на себя права. Это будет…

Ну, это будет то же самое, что выйти замуж.

Но по мере того, как она смотрела на платье, на мастерство, превосходящее все, что она когда-либо представляла, то все больше осознавала, как к ней прилипли грязные, изодранные шелковые накидки. Осознавала липкий блеск пота, покрывающего ее с головы до ног, и пятна грязи, оставшиеся на коже после дневного путешествия.

В нынешнем состоянии она не могла надеть это платье.

Ахмья опустила руку.

— Можно мне… искупаться?

Жвалы Рекоша опустились. Он взглянул на платье и снова на нее. Все восемь глаз моргнули.

— Сейчас?

Он думает, что ты отвергаешь его.

Она подняла ладони и помахала ими.

— О! Нет, нет, нет. Я не… — она указала на себя. — Я потная и грязная.

— Ты прекрасна, ви’кейши.

Ахмья прикусила нижнюю губу, когда ее сердце растаяло еще немного. Не было ни одного момента, когда он заставлял ее чувствовать себя иначе, чем красивой и желанной.

И он будет моим.

— У людей невеста готовится встретиться со своим женихом. C будущим мужем, со своей… парой, — собравшись с духом, она подошла ближе и положила руки на его, которые все еще держали платье. — Я хочу сделать это для тебя, Рекош.

— Ахмья… — он нежно коснулся головным гребнем ее лба и зажмурил глаза. — Ты принимаешь меня как своего? Как свою пару?

— Да.

Дрожь пробежала по его телу.

— Твои слова заставили мои сердца трепетать сильнее.

Она обхватила его подбородок ладонями и улыбнулась.

— Ты заставлял меня трепетать долгое, долгое время.

Низкое, довольное мурлыканье зародилось в его груди. Ахмья опустила руки, когда он выпрямился и отступил назад.

Его ловкие руки сложили платье со всей грацией и точностью, которые она привыкла от него ожидать, прежде чем он вручил его ей.

— Прими ванну, моя пара. Приготовься, как должно. Сколько тебе нужно времени, столько в твоем распоряжении.

Ахмья с улыбкой приняла платье, пытаясь не обращать внимания на жар, разливающийся по коже, пытаясь подавить энергию возбуждения, пульсирующую внутри нее.

Рекош остался на месте.

Постучав носком ботинка по земле, Ахмья приподняла брови.

Он склонил голову набок.

Она прижала платье к животу.

— Мм, Рекош…

— Да, Ахмья?

— Подготовка обычно проводится в уединении.

Его жвалы снова опустились.

— В уединении?

— Да. Может быть, ты мог бы, — придерживая платье одной рукой, она подняла другую и указала на край поляны, — подойти туда и немного отвернуться?

Он повернул голову вслед за ее жестом, недовольно хмыкнув.

— Ты хочешь побыть одна? Купание не делается вместе с твоей парой?

— Нет.

— Это небезопасно.

— Я не буду совсем одна. Я просто буду в воде и смогу позвать тебя, если что-нибудь увижу. Но я… мне это нужно. Я хочу сделать это. Для тебя.

Рекош молча вглядывался в ее лицо, прежде чем кивнуть и подняться, подхватив копье в одну руку и сумку в другую. Он сунул руку в нее и некоторое время рылся, прежде чем вытащить маленький матерчатый сверток, перевязанный шелковой бечевкой, который протянул ей.

— Нат'джагол.

Чистолист.

Ахмья просияла, принимая сверток, тронутая его заботливостью.

— Спасибо.

Рекош схватил ее за подбородок и приподнял лицо, держа нежно, но твердо.

— Я буду рядом, ви’кейши, — его взгляд опустился на платье, и из него вырвалась еще одна трель, на этот раз более мягкая, теплая и от этого еще более привлекательная. — Позови меня, если что-нибудь случится.

— Я так и сделаю. Обещаю.

Он провел когтем большого пальца по ее щеке, поколебавшись, прежде чем отпустить, и повернулся. Рекош зашагал прочь, скрывшись за большим камнем.

Ей не нравилось, когда он пропадал из виду, когда они разлучались, но осознания того, что он рядом, было достаточно, чтобы сохранять спокойствие. Она просила уединения, и он предоставил его.

И вряд ли он надолго оставит ее в покое.

Я выхожу замуж.

Ахмья ухмыльнулась, прижимая платье и чистолист к животу, и подпрыгнула на месте. Не имело значения, что Рекош был вриксом. Он собирался стать ее парой.

Присев на корточки, Ахмья собрала обувь, ткань и кожу, в которые было завернуто платье, затем направилась к краю водоема. Она осмотрела местность в поисках каких-нибудь притаившихся существ, и когда убедилась, что хищников, готовых наброситься на нее, нет, положила все, расстелив кожу на камне, а платье и туфли — на ней, чтобы защитить.

Не желая терять времени, Ахмья стянула неуклюжие ботинки и разделась. Хотя она жила в джунглях уже несколько месяцев, Ахмья все еще не совсем избавилась от застенчивости. Ей всегда казалось, что люди наблюдают за ней, даже когда она знала, что рядом никого нет.

Было… глупо держаться за эту скромность. Айви, Келли и Диего покончили с ней, а Коул никогда не испытывал никаких угрызений совести, раздеваясь догола и носясь по деревне, не заботясь ни о чем на свете, свободно размахивая членом. Но Ахмья, Лейси и Уилл все еще боролись.

Ахмья сбросила грязные шелковые накидки на землю. Обнаженную кожу покалывало, когда по ней пробегал ветерок, и она боролась с желанием прикрыться.

Я могу это сделать. Я сделаю это.

Я хочу этого.

Она достала из небольшого свертка несколько толстых, похожих на алоэ стеблей чистолиста и вошла в воду. Многие камни на дне, к счастью, были гладкими, но вода, хотя и невероятно прозрачная, была обманчива в своей глубине. Не успела она зайти далеко, как вода достигла груди. Ахмья улыбнулась. Влага была невероятна на разгоряченной коже.

Сделав глубокий вдох, она ненадолго нырнула, чтобы намочить волосы.

Пока прохладная вода струилась, Ахмья разорвала чистолист, зачерпнула внутреннюю мякоть и использовала ее для мытья волос и тела. Вещество запенилось на коже головы и издало негромкий шипящий звук, когда соприкоснулось с водой, распространяя в воздухе сильный аромат гардении и лимона. Ей всегда нравился этот запах.

Проведя руками по телу, она смыла дневной пот и грязь, наслаждаясь ощущением чистоты.

Журчание источника привлекло ее внимание. Вода бежала из высокой скалы, стекая по неровному камню в бассейн внизу. Камни различной формы покоились на естественных выступах и углублениях в скале, и один из них привлек ее внимание — большой камень, лежащий на пути воды. Эрозия сделала его поверхность выпуклой, образовав естественную емкость.

Или чашу.

Сакадзуки².

В голове Ахмьи возникла идея. Даже если ей не хватало традиционного компонента, она могла поделиться частичкой своей культуры с Рекошем.

Она поплыла к небольшому водопаду, обходя его стороной и щурясь от туманных брызг, и подняла камень. Он был в основном гладким, а внутри — достаточно глубоким, чтобы подойти идеально.

Теперь осталось найти еще два…

Азарт подстегивал ее поиски. Камень был удачной находкой — знаком, который вел ее. Хотя она не нашла других камней, похожих на первый, но вскоре обнаружила рядом с прудом дерево элдернат, несколько орехов которого были разбросаны по земле. Их изогнутая скорлупа, похожая на скорлупу грецких орехов, но размером с ее ладонь, уже была очищена животными и вполне подходила для ее нужд.

Ахмья отнесла находки обратно на берег, и вода потекла по ее телу, когда она вышла из воды. Отложив скорлупу и камни, она отжала волосы и взяла запасную шелковую ткань, чтобы использовать ее как полотенце.

Она посмотрела в ту сторону, куда ушел Рекош, где он ждал, когда она позовет его обратно.

Чтобы они могли спариться.

Жар разлился по ней. Вот и все. Она займется сексом с вриксом.

Она займется сексом с Рекошем.

Ахмья вцепилась в импровизированное полотенце, когда возбуждение вспыхнуло внизу живота. Она хотела его, хотела дольше, чем признавалась себе. Она хотела понять, насколько он отличается от нее, хотела узнать, как он отреагирует, когда она прикоснется к нему, и что доставит ему удовольствие. Она хотела поцеловать его.

И она хотела, чтобы он доставлял ей удовольствие в ответ. Ахмья больше не хотела быть девственницей. Она… она хотела его член. Она хотела испытать близость, страсть… любовь которую можно разделить между двумя людьми.

Рекош всегда был нежен с ней, но… Потеряет ли он себя в брачном безумии, свидетелем которого она была у других вриксов в Калдараке?

Потеряет ли он контроль с ней?

Я хочу, чтобы он это сделал.

Эта мысль удивила ее, но это была правда. Она хотела, чтобы Рекош отпустил себя, ничего не скрывал от нее. Хотел, чтобы он уступил яростной страсти, пылающей внутри него.

Она хотела его всего.

Ахмья улыбнулась, взяв шелковое прозрачное платье и подняв его.

Скоро ты будешь моим.



Она приняла мой подарок.

Она приняла меня.

Рекош уперся ногами в землю и сильнее прижался плечом к прохладному шершавому камню. Этот естественный барьер был единственным, что удерживало его на месте. Он был не настолько глуп, чтобы думать, что одной его силы воли хватило бы на сдержанность.

Сердца колотились в бешеном ритме, беспокойная энергия гудела в конечностях, а стебель болел внутри щели. Все внутри него жаждало одного.

Ахмья.

Его маленький цветок.

Иди к ней.

Заяви на нее права.

Зарычав, он сжал кулаки на сумке и копье, заставляя выделанную шкуру и дерево скрипеть в его хватке. Он заставил себя окинуть взглядом джунгли перед собой.

Она просила немного времени. Он мог дать ей это. После многих восьмидней ожидания, конечно, его терпения могло хватить еще ненадолго.

Рекош чуть не защебетал. В последнее время терпение превратилось в своего рода пытку, и его отношения с ним становились все более натянутыми.

Теплый ветерок развевал тонкие волоски на ногах, принося с собой приторные ароматы джунглей. Но единственный запах, который он заметил, был слабым, всего лишь отголоском, прилипшим к его шкуре, — аромат Ахмьи. Клубок оставался спокойным и безмолвным, издевательски контрастируя со всем, что происходило внутри него.

Из бассейна до него донеслись тихие всплески. Теперь она была там, ее обнаженная кожа блестела на залитой солнцем поляне, наконец-то свободная от этих низкокачественных, изодранных шелков. Готовилась к встрече с ним. Мысленно он почти видел, как она проводит руками по своему телу, счищая грязь и пот, смывая, лаская.

Он хлопнул свободными руками по камню и скрючил пальцы, царапая камень когтями. Его стебель выдвинулся наружу, приоткрывая щель.

— Нет, — прохрипел он, сжимая застежки, чтобы закрыть разрез. Он не поддастся брачному безумию, даже не увидев ее в платье. Он не пойдет к Ахмье, пока она не позовет.

Потому что это было гораздо больше, чем инстинкт, больше, чем желание, больше, чем судьба. Независимо от того, какие силы свели их вместе, их связь стала чем-то еще более прочным и значимым — выбором.

Выбор бороться с трудностями и испытаниями. Выбор держаться друг за друга вопреки всем и всему, что противостоит им. Выбор — сплести свои жизни воедино.

Они выбрали друг друга, и ничто не могло разрушить их связь.

Поэтому он дрожал, прислонившись к камню, и наблюдал, и слушал. Каждое мгновение было все труднее выносить, чем предыдущее, особенно эти звуки из бассейна, но он все равно терпел, и страдал больше, когда звуки стихли. То, что его ожидало, стоило каждой борьбы, которую он выдержал, и многого другого за ее пределами.

— Рекош?

Голос Ахмьи, сладкий и манящий, перекрыл шепот джунглей.

Он глубоко вздохнул. Его грудь вздымалась, переполняемая чувством таким огромным, таким сильным, что он не знал, сможет ли тело вместить его.

Рекош оттолкнулся от камня и зашагал обратно на поляну. Назад к своей паре.

Когда в поле зрения появилась Ахмья, сердца Рекоша дрогнули, и он чуть не споткнулся. Она стояла перед бассейном, сцепив руки перед собой, длинные черные волосы свободно ниспадали на плечи. Единственный шелковый цветок был заправлен у нее над ухом.

И его творение украсило ее гибкое тело.

Хрустальные украшения сверкали при дневном свете, а белый полупрозрачный шелк переливался нежными бликами, колеблемый ветерком. Он проследил взглядом за прозрачной тканью вниз, наслаждаясь кожей, которую она едва скрывала, к туфлям на ее ногах.

Она была прекрасна.

Рекош медленно двинулся к ней, машинально уронив сумку и копье. Он не мог оторвать от нее взгляда. Она сдвинула ноги, и это едва уловимое движение привлекло его внимание к изгибу бедер, к темным волосам, прикрывавшим ее щель, отчетливо видневшуюся сквозь шелк.

Однажды он попробовал ее там на вкус, провел языком между мягких складочек, где восхитительный нектар собирался подобно росе. И он жаждал большего.

Я снова буду пить из нее.

Его фильеры дернулись, и это подергивание переросло в дрожь, которая пронзила его целиком. Гордость, потребность и желание слились в нем воедино, подпитывая инстинктивное желание связать ее, взять контроль, заявить на нее права.

Моя.

Его стебель напрягся, упираясь в щель, но он сжал застежки, отказываясь терять контроль. Боль пронзила его внутри. Он не причинит ей вреда. Он никогда не причинит ей вреда. Если он станет жертвой брачного безумия…

Он встретился с ней взглядом, приблизившись.

— Кир’ани ви’кейши…

Карие глаза Ахмьи держали его в плену. Так было с того момента, как он впервые посмотрел в них, когда взгляд был застенчивым, неуверенным и немного испуганным. Намек на ту застенчивость остался, но к ней добавилось нечто более яркое — страстное желание, которое соответствовало его собственному.

Рекош остановился перед Ахмьей. Она откинула голову назад, и ее глаза скользнули между его. Нервно пошевелив руками, она прикусила нижнюю губу зубами. Он страстно желал, чтобы это его клык прикусил эту губу, оставив там свой след на всеобщее обозрение.

Он так долго жаждал эту женщину, и теперь она, наконец, будет его.

И все же он был полон решимости насладиться этим.

— На тебе надет самый тонкий шелк, когда-либо сотканный, — подняв руку, он провел тыльной стороной пальца вверх по бретельке ее платья, следуя по ней к стройной шее. — Созданный, чтобы отразить лишь одну нить твоей красоты.

Он взял ее за подбородок и осторожно высвободил когтем большого пальца губу из ее зубов. Огонь вспыхнул глубоко внутри него, когда он провел большим пальцем по этой нежной, податливой плоти.

— И все, чего я хочу, это сорвать его с твоего тела.

Глаза Ахмьи вспыхнули, она резко вдохнула. Поймав его запястье одной рукой, она прижала другую к его груди.

— Я… я не хочу, чтобы твой подарок был испорчен.

Рекош придвинулся ближе, обхватив ее бедра ладонями нижних рук, и опустил голову. Он прижался ртом к тому месту, где соединялись ее шея и плечо, и вдохнул. Ее аромат, такой естественный и сладкий, принадлежащий исключительно ей, подчеркивался легким привкусом чистолиста. Но было и нечто большее.

Аромат ее возбуждения. Он был тонким и легким, дразнящим и мучительным, и затопил его чувства. Он жаждал большего.

— Ты мой подарок, Ахмья, — он медленно провел языком по ее коже, собирая ткань платья на бедрах, задирая юбку. Его застежки ослабли от ее вкуса, и щель приоткрылась под давлением стебля.

Ахмья задрожала, ее дыхание участилось. Она прижала пальцы к его груди, царапая шкуру тупыми когтями, и крепче сжала его запястье.

— Рекош… — она прижалась лбом к его щеке. — Подожди.

Он зарычал и сделал еще один вдох. Его мышцы напряглись, когда желание продлить этот момент боролось с инстинктом овладеть ею сейчас. Хотя туман подступал к краям его сознания, часть его все еще знала, что платье было важно для нее. Оно было важно и для него. Он не мог повредить его так же, как не мог причинить вред Ахмье.

— Я долго ждал, — прохрипел он, прижимаясь к ее мягкой плоти. — Но я подожду дольше, если таков будет твой приказ, кир’ани ви’кейши.

— Есть… кое-что, чем я хочу с тобой поделиться, — она скользнула губами по его подбородку к жвалам, прежде чем прошептать: — Пожалуйста.

Рекош вздрогнул. Дразнящее прикосновение губ почти заставило его рухнуть. Каким-то образом он собрал растрепанные нити своего самоконтроля, туго намотал их вокруг себя и поднял голову. Он проигнорировал теплый след, оставленный ее ртом, когда приподнял жвалы в улыбке.

— Все, что угодно.

Ахмья широко улыбнулась, сверкнув маленькими белыми зубками, и сделала шаг назад, убирая руки и вынуждая его ослабить хватку. Рекош уперся кончиками ног в землю, чтобы побороть желание последовать за ней, заключить в объятия. Он вонзил когти в ладони. Боль заставила его сосредоточиться.

— Чем ты хочешь поделиться? — спросил Рекош.

Она схватила густую прядь своих волос и запустила в нее пальцы, повернув одно колено внутрь таким образом, чтобы прикрыть покрытую волосами щель.

— На Земле существуют самые разные свадебные традиции, в которых люди принимают участие при вступлении в брак, в зависимости от того, откуда они родом и где живут.

Распустив волосы, Ахмья прошла мимо него, остановившись, чтобы присесть на корточки рядом с его сумкой. Она открыла ее.

— Мои родители были из Японии. Отец иммигрировал в Соединенные Штаты, когда был маленьким мальчиком, и вырос там. Став взрослым, он пошел в армию и познакомился с моей матерью, когда служил в Японии. Несмотря на то, что я, как и он, выросла в Штатах, мы следовали многим японским традициям.

Ахмья забрала у Рекоша бурдюк с водой, встала и вернулась к бассейну.

— И мы становимся… парой, ну, технически это все равно что пожениться, поэтому я хотела поделиться с тобой традицией, которая исполнялась моим народом на протяжении многих веков, — она махнула рукой на низкий плоский уступ рядом с бассейном.

На нем лежал камень в форме чаши с двумя выдолбленными половинками скорлупы ореха элдернат, уложенными стопкой внутри.

Рекош перевел взгляд с камня на Ахмью, склонив голову набок.

Ахмья усмехнулась и прижала бурдюк с водой к груди.

— Это… не совсем то же самое. На самом деле совсем нет. Обычно используется красивый комплект сакадзуки, церемониальных кубков, но мне пришлось импровизировать и использовать все, что я смогла найти. И вместо саке, рисового вина, — она подняла бурдюк с водой, — мы будем использовать воду. Но дело не в том, что у нас в чашках. Дело в том, что в наших сердцах.

Он подошел к ней ближе и указал на камень.

— Расскажи мне больше, ви’кейши. Покажи мне.

Она улыбнулась.

— Это обязательный ритуал, который называется сан-сан-кудо, что означает три-три-девять раз. Предполагается, что пара должна сделать по три глотка саке из каждой чашки.

Ахмья схватилась за перед своей юбки и приподняла ее, опускаясь на колени на травянистую землю, прижимая бурдюк с водой к бедру. Наклонившись вперед, она похлопала по земле перед Рекошем.

Осторожно устроив больную переднюю ногу, Рекош опустился на землю перед ней. Между ними было меньше сегмента, он не мог избежать ее запаха, и жар снова всколыхнулся в нем, но он крепко прижал застежки к щели и положил нижние руки на передние ноги.

— Число три представляет рай, землю и человека, — сказала Ахмья с улыбкой. — И поскольку девять — это три тройки, это очень круто. Что означает, что это сулит удачу. Везение.

— Я понимаю, — сказал Рекош. — Это ритуал на удачу.

— Так оно и есть, но это еще не все. Когда пара проходит через сан-сан-кудо, они формируют глубокую связь, принимая нерушимые обязательства друг перед другом. Они клянутся друг другу, что будь то в раю или на земле, несмотря на жизнь и смерть, они никогда не расстанутся. Они вместе выдержат все, и хорошее, и плохое.

Рекош издал трель, его грудь сжалась от эмоций, излучая тепло. Но это было более мягкое тепло. Более успокаивающее тепло. Он протянул руку и погладил ее по щеке.

— Ты хочешь разделить это со мной, Ахмья?

Она накрыла его руку своей и потерлась щекой о его ладонь.

— Да. Я хочу быть твоей женой. Я хочу быть твоей парой. И я хочу, чтобы ты был моим.

Если бы он позволил себе потерять контроль, если бы позволил инстинкту взять верх, он бы этого не испытал. Он бы не увидел этого обольстительного взгляда в ее глазах, не узнал бы всей глубины связи, которой она хотела. Не соединился бы с ней по обычаю ее народа.

— Раздели все со мной, моя сердечная нить, чтобы я наконец смог сделать тебя своей.

Она улыбнулась, и он почувствовал, как ее жар вспыхнул под его ладонью, а щеки потемнели. Рекош стиснул зубы, когда она отстранилась, испытывая искушение схватить ее и притянуть обратно. Его рука ненадолго зависла в воздухе, прежде чем он вернул ее на переднюю ногу. Он не мог припомнить ни одного момента в своей жизни, даже когда работал над самыми замысловатыми деталями ее платья, который требовал бы большего терпения и контроля, чем этот.

Ахмья взяла верхнюю скорлупу элдерната из стопки и протянула ему.

— Первая чашка, самая маленькая, символизирует наше прошлое.

Он взял ее между пальцами верхней руки, заглядывая в пустую скорлупу.

Она взяла бурдюк с водой и открыла его.

— Мы пьем из нее в благодарность предкам за то, что они дали нам жизнь и позволили встретиться, несмотря ни на что, — она осторожно налила три маленьких порции в скорлупу.

— Сделай три глотка, — мягко велела она.

В его сознании из памяти всплыла самка-врикс. Его мать, детали ее лица стерлись с годами, за исключением ярких голубых глаз. Отец, каким он был когда-то — высокий и гордый, с блеском радости в багровых глазах. Его братья и сестры по выводку, такие молодые, полные жизни. Обветренные лица родителей его матери и отца, всего лишь тени его самых ранних лет.

Все они приняли участие в пути Рекоша к этому моменту, хотя никто и не мог его предвидеть.

Рекош уставился на маленькую раковину, прежде чем осторожно поднять ее. Открыв рот, он наклонил раковину. Вода перелилась через край, попав ему на язык. Он проглотил и сделал это снова, и снова, осушив полностью на третьем глотке. Лишняя вода стекала из уголков его рта по подбородку и шее.

Он вздохнул, опустил раковину и вытер лицо тыльной стороной свободной руки.

Ахмья хихикнула.

— Я думаю, трудно пить из чашки, когда у тебя нет губ.

— Я все испорчу, если не смогу сделать глотки?

Ее улыбка смягчилась, и она покачала головой.

— Нет, ничего не будет испорчено. Если ты сделаешь три глотка любым удобным для тебя способом, это будет соответствовать традиции.

Его жвалы приподнялись в улыбке.

Она протянула руку и предложила ему бурдюк с водой.

— Теперь ты налей мне.

Он поменялся с ней, взяв двумя руками бурдюк с водой.

— Три раза, как ты и делала?

Она осторожно держала скорлупу пальцами обеих рук.

— Да.

С той же осторожностью, что и она, Рекош наполнил скорлупу. Не сводя с него глаз, она подняла ее. Он наблюдал, сосредоточившись на ее рте, когда губы обхватили край. Желание снова всколыхнулось в его сердцах.

Этот человеческий рот с мягкими, податливыми губами всегда очаровывал его. Всегда искушал. Ему страстно хотелось снова ощутить его на шкуре, ощутить нежное прикосновение ее поцелуя.

Ахмья сделала три маленьких глотка, прежде чем отставить скорлупу и взять следующую.

— Эта вторая чашка представляет наш подарок. Это означает нашу приверженность друг другу и долгую, счастливую жизнь, которую мы строим вместе. И признак того, что наши два мира сближаются и объединяются в один, несмотря на все различия между ними.

Как и в первый раз, она взяла вторую скорлупу обеими руками и кивнула ему.

Тремя отмеренными порциями он добавил воды в новую скорлупу, глядя ей в лицо между каждой. Она сияла, глаза сверкали так же ярко, как украшения на платье. Она улыбалась, пока пила.

Они снова поменялись. После того, как она налила воду в скорлупу, разум Рекоша наполнился новыми образами. Теперь уже не воспоминания, а надежды, желания — кусочки той жизни, о которой она говорила. Логово, наполненное яркими цветами и тканями. Ахмья, лежащая в нем на постели из пушистого шелка. Совместные трапезы, общие истории, улыбки и смех. Общие мечты о том, чтобы они вдвоем творили с такой же тщательностью и решимостью, с какими он создавал ее платье.

Ахмья указала на последнюю чашу, гладкий изогнутый камень. Рекош поставил раковину и взял камень. Разница в весе была заметна сразу, как и его массивность.

— Третья чаша олицетворяет наше будущее, — сказала она, наливая в нее воду. — Гармония и счастье, которые мы разделим, наша сила воли, позволяющая вместе противостоять любым вызовам в жизни и добиваться процветания для себя. И… и…

Она опустила глаза и заправила прядь волос за ухо, сбив цветок.

Нижняя рука Рекоша метнулась вперед, поймав цветок на ладонь. Он вернул его на место над ее ухом и погладил ее щеку тыльной стороной пальцев. Схватив ее за подбородок, он приподнял ее лицо и заставил посмотреть ему в глаза.

— И что, моя Ахмья?

Ее щеки порозовели.

— И дети, которыми мы будем благословлены.

Что-то пробудилось глубоко в груди Рекоша. Что-то первобытное и собственническое. Его взгляд опустился на живот Ахмьи. Именно там его семя пустило бы корни, там его пара носила бы созданную ими жизнь, там их детеныш был бы защищен по мере того, как рос.

Но для того, чтобы это произошло, им нужно было бы спариться.

И Рекош намеревался заявить права на свою прелестную маленькую самку очень, очень скоро.

Он снова посмотрел ей в глаза и выпил. Ее губы приоткрылись с тихим, прерывистым дыханием.

Ни одна вода никогда не была такой чистой и сладкой на вкус. Но ничто и никогда не сравнится со вкусом Ахмьи.

Только закончив, он отпустил ее подбородок и убрал руку, протягивая ей каменную чашу.

— Ради нашего будущего, кир’ани ви’кейши.

Ахмья уставилась на него, когда взяла предложенный камень и подняла его, чтобы он наполнил его. Она быстро поднесла его к губам, сделала три глотка и поставила на валун, вероятно, сильнее, чем намеревалась, судя по тому, как она поморщилась.

Жвалы Рекоша приподнялись, и он склонил голову набок.

— Ритуал завершен?

Ахмья кивнула, стиснув руки на коленях и заламывая пальцы.

— Да.

— Мы пара по обычаю твоего народа? — он переложил бурдюк с водой в нижние руки, закрыл его и отставил в сторону.

— Есть… еще кое-что. Традиция моего американского происхождения.

Он прижал ладони нижних рук к земле и наклонился ближе.

— Что?

Сжав руки, она подпрыгнула на месте, глядя куда угодно, только не на него.

— Ахмья?

Ее глаза встретились со взглядом Рекоша за мгновение до того, как руки метнулись вперед, схватили его за жвалы и притянули ближе. Крепко зажмурившись, она прижалась губами к его рту.

Глаза Рекоша вспыхнули, когда мягкие, теплые губы коснулись его твердого рта. Их тепло растекалось по его лицу, нарастая и нарастая, пока не превратилось в волну огня, заполняющую все его существо.

Но она отстранилась слишком рано.



Губы Ахмьи покалывало, когда она откинулась на пятки, ее кожа пылала от смущения и желания. Она сцепила пальцы на бедрах, сминая шелк платья. Она поцеловала его. Его рот был твердым и неподатливым, но она чувствовала тепло шкуры, щекотание его дыхания и ощущала пряный аромат.

И она хотела большего.

Склонив голову, надеясь, что волосы скроют разгоряченное лицо, она сказала:

— Поцелуй, чтобы скрепить нашу связь как пары.

— Поцелуй меня еще раз, кир’ани ви’кейши. Моя жена.

У Ахмьи перехватило дыхание при этом слове. Она подняла взгляд на него. Он пристально смотрел на нее, его красные глаза сверкали.

Он поднял руку, подцепил выбившиеся пряди ее волос и заправил за ухо.

— Научи меня.

О Боже, о Боже, о Боже.

Она едва умела целоваться, а теперь он хочет, чтобы она научила его?

У вриксов нет губ. Они не знают, что такое поцелуи. Если у тебя ужасно получается… ну, откуда ему узнать?

От этой мысли было ничуть не легче.

Но, видя его таким, со всей страстью во взгляде, в то время как она сама пылала от желания, Ахмья знала, что ее неопытность не имеет значения. Потому что она хотела этого.

И он тоже.

Не отводя взгляда от Рекоша, Ахмья поднялась на ноги и подошла ближе. Он выпрямился. Когда он сидел вот так, они были почти одного роста.

Ты можешь сделать это, Ахмья. Это Рекош. Твой друг, твой муж, твоя пара.

Моя пара.

Тепло разлилось в ее груди, распространяясь наружу.

Ахмья взялась за его толстую косу, провела большим пальцем по нескольким вплетенным в нее красно-белым прядям, которые переливались на солнце, прежде чем нежно потянуть его за волосы.

— Ближе.

Нижние руки Рекоша опустились на ее бедра, длинные пальцы почти полностью обхватили их, когда он опустил голову, подняв жвала.

Она положила руки ему на плечи. Так близко, что каждый вдох был пропитан его ароматом.

— Теперь прижмись ртом к…

Он твердо прикоснулся ртом к ее губам.

И остался так, неподвижно.

Ахмья усмехнулась, ее смущение растаяло.

Смущаться было нечего. Они были двумя людьми, молодоженами, которым предстояло учиться друг у друга. Он так же страстно желал этого, как и она.

Закрыв глаза, она слегка провела губами вдоль его рта. Взад и вперед, снова и снова, изучая ощущения, наслаждаясь восхитительным покалыванием, вызванным этим простым контактом. Хотя его шкура была твердой, она имела нежную, похожую на замшу текстуру, которая не давала ему поцарапать ее. Эти прикосновения превратились в легкие поцелуи вдоль складки его рта и клыков.

Издав громкий звук, Рекош обхватил ее верхними руками, а ладони сжал на ее бедрах и притянул ближе. Он сильнее прижался своим ртом к ее, царапая ее губы. Она почувствовала уколы когтей на коже, которым не мешал тонкий шелк, и это ощущение пробудило в ней порочное желание. Потребность в большем. Она хотела, чтобы его руки прошлись по всему ее телу, исследующие, дразнящие, отчаянные, хотела, чтобы его пальцы запутались в ее волосах, а когти царапали кожу.

— Поцелуй меня в ответ, Рекош, — Ахмья провела языком по складке его рта.

Он отстранился с резким вздохом. Их взгляды на мгновение встретились — ровно настолько, чтобы Ахмья увидела огненную бурю в его взгляде.

Сила его желания заставила ее сердце подпрыгнуть.

Зарычав, он усилил хватку на Ахмье и снова прижался ртом к ее губам. На этот раз его рот открылся, и длинный язык выскользнул наружу, проводя по ее губам. Требуя входа.

Ахмья повиновалась.

Его скользкий язык проник в ее рот. От чувственных поглаживаний по телу пробежала волнующая дрожь, и она открылась шире, переплела свой язык с его. Это изгнало все мысли из ее головы, оставив только Рекоша — ощущение его, его запах, его вкус. Сладкий и пряный — все, что было его сутью.

Как он мог быть таким вкусным?

Ахмья хотела большего. Она сомкнула губы вокруг его языка и пососала.

Он замурлыкал, и одна из рук скользнула вверх по ее позвоночнику, чтобы погладить затылок. Звук отдался в ней вибрацией, заставляя соски затвердеть, а клитор подергиваться. У Ахмьи вырвался всхлип, когда она вцепилась в его плечи, желая — нуждаясь — в том, чтобы он был ближе.

Его язык не замедлился. С каждым движением он становился смелее, голоднее, пылче, и ее потребность обострялась по мере того, как жидкое тепло собиралось в сердцевине. Он не оставил ни одной неизведанной частички ее рта, ни одной нетронутой.

Она почувствовала что-то еще, что-то длинное и тонкое, скользнувшее по бокам ее икр, свернувшееся за коленями, задравшее шелк платья.

Его застежки.

Рекош резко прервал поцелуй, отстранив лицо и запустив пальцы в ее волосы, чтобы помешать Ахмье последовать за ним. Язык прошелся по ее подбородку и медленно спустился вниз по шее. Она вздохнула и откинула голову в сторону. Ахмья почувствовала, как шелковый цветок снова упал, но тут же забыла о нем. Невозможно было сосредоточиться на чем-то другом, пока его язык был на ней вот так.

Он лизнул впадинку на шее, прежде чем проследить вдоль ключицы до плеча. Большие, зловещие клыки на жвалах задели ее чувствительную кожу, оставляя после себя покалывание, когда он снова провел языком вверх.

Она вцепилась ему в плечи и захныкала, когда он лизнул за ухом.

Издав удовлетворенный возглас, он уткнулся лицом в ее шею и потерся ртом о кожу. Она наслаждалась каждым резким движением, каждым дразнящим касанием жвал, каждым горячим выдохом и движением языка.

Он отмечал ее, и она не хотела, чтобы он останавливался. Она хотела ощутить его запах с головы до ног.

— Ахмья, — пророкотал он. Его рот открылся шире, и она почувствовала острые зубы на своей шее.

Ахмья ахнула, но не отстранилась. Вместо этого она запустила пальцы в его волосы и притянула ближе, заставляя сжать зубы сильнее. Она видела след от укуса, который Кетан оставил на плече Айви. Она хотела такой же у себя. Хотела, чтобы метка Рекоша была у всех на виду.

Но она не могла сравниться с ним в силе, когда он разжал зубы. Гибкий язык Рекоша смягчил жжение укуса, его голод укрощен благоговением.

— Моя. Моя пара. Моя Найлия. — от его шкуры исходил жар, и дрожь пробежала по конечностям, когда он испустил тяжелый, хриплый вздох. Пальцы зацепились за низкий вырез платья. — Нужно его снять. Сейчас же.

— Да… Нет, подожди! — Ахмья подняла голову и посмотрела на Рекоша, поспешно накрыв его руку своей, прежде чем он смог дернуть слишком сильно. — Пожалуйста, не рви его.

Твердые мышцы напряглись под ее ладонью, и пальцы сжались вокруг ее ног.

— Я сниму его, — она провела большим пальцем по его руке. — Но я слишком люблю его, чтобы видеть, как оно портится.

Он издал натужный звук. От него исходило напряжение, и она знала, что не сможет остановить его, если он потянет за ткань. Но также знала, что он хотел видеть платье порванным не больше, чем она сама.

Одного взгляда на платье было достаточно, чтобы понять, сколько времени и заботы он вложил в его создание, сколько себя вплел в него. И это делало его бесценным.

Наконец, его хватка ослабла. Сначала он отпустил платье, а затем и ее, убрав застежки и все остальное, откинувшись назад. Свет в его глазах был не менее ярким, когда он оглядел ее с ног до головы.

— Снимай медленно, — приказал он. — Я хочу услышать шелест шелка по твоей коже.

Ее живот затрепетал по его команде. Она хотела, чтобы его руки снова оказались на ней, хотела его язык, но больше всего на свете она хотела ощутить его прикосновения к своей плоти, и чтобы даже этот тонкий шелк не был преградой между ними.

Она отступила назад.

И застыла.

— О…

Действительно, красная ракета. Очко в пользу Келли.

Щель Рекоша была полностью раздвинута, и из нее торчал алый член. Он был длинным, толстым и блестящим. Ствол расширялся у головки, а затем сужался до заостренного кончика с двухдюймовой прорезью в центре. У основания члена была пара выпуклостей, по одной с каждой стороны.

Киска Ахмьи сжалась — не от страха перед его размерами, а от острой потребности. Она хотела, чтобы он был внутри нее, наполнял ее, растягивал, хотела чувствовать его пульс, бьющийся в ее сердцевине, хотела быть с ним единым целым. Доказательством ее желания была пульсация клитора и влага с внутренней стороны бедер. Ее тело умоляло о нем.

Она подобрала шелк юбки на животе и сжала бедра вместе. Это никак не облегчило боль внутри нее. Ничто не смогло бы… кроме него.

Легкий ветерок пронесся мимо, словно бальзам на разгоряченную кожу.

— Ахмья?

Грубый, сиплый голос Рекоша заставил ее поднять на него взгляд. Откровенная тоска в его красных глазах только раздула пламя, пылающее внутри нее.

— Я никогда не видела… — Ахмья опустила глаза. — Я никогда раньше не видела член врикса.

Его взгляд опустился на свою эрекцию. Застежки плотно прижались к тазу, когда он обхватил пальцами ствол. Звук, который он издал, был наполовину щебетанием, наполовину шипением.

— Он не похож на человеческие стебли.

Ахмья крепче сжала шелк, уставившись на член.

Нет, определенно не похож.

— Я пугаю тебя, Ахмья?

— Нет, — сказала она, покачав головой, прежде чем встретиться с ним взглядом. — Ты нужен мне, Рекош.

Он выпрямил правую переднюю ногу, протянул ее к ней и уперся концом в землю позади нее. Волоски на его ногах встали дыбом.

— Сними платье, ви’кейши.

Какие бы запреты ни сдерживали Ахмью в прошлом, они исчезли. Ее не волновало, что они на открытом месте, что кто-нибудь мог наткнуться на них. Все, что имело значение в этот момент, — он. Они.

Она собрала шелк в ладонях, пока подол юбки не оказался выше колен. Рекош с восхищением наблюдал, как она снимает туфли. Она зарылась пальцами ног в мягкую траву, и на ее губах заиграла улыбка.

Опустив юбку, она медленно провела руками по животу и груди, ощущая под ладонями вышитые цветы и твердые кристаллы. Дыхание перехватило, когда она провела руками по соскам-бусинкам. Щекочущее ощущение пронеслось по ней, прямо к клитору. Но на этом она не остановилась.

Взявшись за ремешок, который был обернут вокруг ее шеи сзади, Ахмья сняла его через голову, волосы дразнили чувствительную кожу, рассыпавшись по плечам и спине.

Она выдержала взгляд Рекоша, прижимая платье к груди.

Больше никаких преград.

Ахмья отпустила платье.

Шелест ткани, скользящей по коже, заставил ее вздрогнуть. Он был таким легким, таким мягким, таким чувственным, пробуждая каждую частичку ее существа к новому осознанию, новому страстному желанию. Ласка шелка заставила ее жаждать его прикосновений. Чтобы эти длинные, сильные пальцы с грубыми мозолями прошлись по каждому дюйму ее тела, чтобы он заставил ее почувствовать то, о чем она только мечтала.

Вся ее жажда, весь голод отразились в низком рычании, которое донеслось от Рекоша. Восемь алых глаз уставились на нее, горящие, пожирающие, повелевающие. Как только платье собралось складками у ее ног, он придвинул переднюю ногу ближе, обвивая вокруг нее и проводя по икре. Крошечные волоски щекотали, скользя по коже.

— Сама Восьмерка никогда не смогла бы создать красоту, соответствующую твоей, — хрипло сказал он.

Ахмья улыбнулась, щеки вспыхнули от его похвалы.

Передняя нога поднялась к ее заду, и Ахмья тихонько пискнула и положила руки ему на грудь, когда он притянул ее ближе.

Рекош улыбнулся.

— Ах, моя сердечная нить.

Его сердца колотились под ее ладонями, сильные и властные. Живые. Она посмотрела вниз, туда, где касалась его, и провела пальцами по выпуклостям его груди, следуя за ними к центру живота. Ее рука была такой маленькой, а кожа так резко контрастировала с его черной шкурой. Аромат тика и амбры теперь был намного сильнее, нотки лаванды еще более отчетливы, и это было опьяняюще.

Она продолжала вести пальцами вниз, вниз, вниз… Рекош задрожал, обхватив нижними руками ее бедра. Когда она опусилась чуть выше его щели, чуть выше члена, он напрягся, зарычав и усилив хватку, прежде чем одна из верхних рук схватила ее за запястье.

Она посмотрела ему в глаза.

— Я сделала что-то не так?

— Если ты прикоснешься, я потеряю себя, — прохрипел он, наклоняя голову, чтобы коснуться ртом ее лба. — Я не хочу причинить тебе боль.

Ахмья улыбнулась в ответ на его поцелуй.

— Ты никогда не причинишь мне боли, Рекош.

— Я никогда не хотел бы причинить тебе боль, Ахмья, но брачное безумие… — он тяжело выдохнул. — Я не знаю, буду ли я… собой, когда оно захватит меня.

Она закрыла глаза и обхватила его челюсть под жвалами.

— Айви сказала, что когда самец называет самку своей сердечной нитью, это значит все. Что их души и сердца связаны.

Ахмья отстранилась и встретилась с ним взглядом, когда снова положила руку ему на сердце. Она погладила жвалы большим пальцем.

— Ты мой, Рекош. Моя сердечная нить, моя пара, мой лувин. Я доверяю тебе всем, что есть во мне. Я люблю тебя.

Эти слова вырвались у нее так естественно. И они были правдой. Они были правдой так долго, похороненные глубоко внутри под ее неуверенностью и сомнениями. Но она была свободна от всего этого. Свободна открыто и честно делиться с ним этой любовью.

И она увидела эти слова, увидела ту любовь, отразившуюся в его глазах, когда он смотрел на нее сверху вниз. Она почувствовала это по нежности его прикосновений, когда он переместил верхнюю руку на ее живот и провел пальцем по крошечной дорожке шрамов.

— Ты уже носишь следы моего провала. Я не защитил тебя, — сказал он низким, надломленным голосом.

Сердце Ахмьи сжалось от боли, прозвучавшей в его словах. Она убрала руку с его груди, чтобы накрыть и прижать его ладонь к животу.

— Я жива, Рекош. Шрамы от того, что я вынесла, через что я прошла. Они не отмечают твою неудачу. Они отмечают мою силу. И я здесь, стою сейчас перед тобой, как твоя пара, из-за тебя, — она погладила его подбородок и жвалы. — Я не беспомощна, Рекош… но ты мне нужен.

Он повернул лицо к ее ладони, уткнувшись в нее носом.

— Моя найлия, нить моего сердца… Ты мой маленький цветок, и ты заставила расцвести мои сердца, — подняв голову, он обхватил ее затылок, проводя когтями по волосам.

Ахмья придвинулась немного ближе к нему, кожу головы покалывало.

— Мы сплетены воедино сердцами и душами, — продолжил он. — Все, что осталось, — это наши тела. Последняя нить, которая полностью свяжет нас. Я бы сначала изучил тебя, моя Ахмья. Покажи мне, что делать.

Она прижалась губами к нижней части его челюсти, позволяя поцелую затянуться, прежде чем ответить.

— Ты можешь поцеловать меня еще, — сказала она, прежде чем понизить голос до шепота. — Ты можешь… прикоснуться ко мне.

В его груди зародилось мурлыканье.

— Покажи мне, как это делается, ви’кейши.

Отодвинувшись, Ахмья взяла его за запястья и направила большие руки к своей груди.

— Здесь.

Рекош опустил взгляд и уставился на нее.

Ахмья тоже посмотрела вниз. Его руки накрыли всю ее грудь, и он держал их там, не двигаясь, точно так, как она их положила.

Почему он не⁠…

Он наклонил голову.

— Это… совокупление людей?

О…

У женщин-вриксов не было груди. Что Рекош мог знать о прикосновении к ним, о том, как ласкать человеческое тело, чтобы доставить удовольствие?

Вероятно, так же мало, как она знала о прикосновениях к вриксу. О том, как… доставлять Рекошу удовольствие.

Ахмья усмехнулась.

— Это только часть. Люди называют это прелюдией. Когда ты прикасаешься к своему партнеру, чтобы возбудить его. Но ты не просто держишь там руки. Предполагается, что ты… ты…

Тепло пробежало по ее коже, когда она крепче прижала его руки к своим грудям.

— Ты… ласкаешь их. Соски могут быть очень чувствительными, и прикосновение к ним… может доставить удовольствие.

— У тебя чувствительная кожа, Ахмья? — Рекош провел руками по ней, шероховатость его ладоней задела соски и заставила их затвердеть еще больше. — Тебе это доставляет удовольствие?

У Ахмьи перехватило дыхание от тока, пронзившего ее тело. Она крепче сжала его руки и кивнула.

— Да. Очень.

Низкое мурлыканье вырвалось из его груди, и он сжал пальцами ее груди.

— У тебя мягкая кожа, но тут… Тут еще мягче. Такая нежная.

Он обхватил холмики и приподнял их, поглаживая большими пальцами бисеринки сосков. У Ахмьи вырвался стон, и она выгнулась навстречу прикосновениям, нуждаясь в большем.

Это было просто прикосновение кожи к коже, и все же совсем не похоже на ее собственные касания. Как могло быть по-другому с ним? Какая разница, были ли это ее руки или руки Рекоша?

Но это имело значение. Именно его прикосновение, каким бы легким, каким бы кратким оно ни было, вызвало все приятные ощущения, по которым она тосковала. Его прикосновение, которое вернуло ее тело к жизни.

Услышав ее ответ, Рекош издал хриплую трель, его алые глаза сузились от восторга, когда он обхватил ее бедра нижними руками, удерживая ее неподвижно.

— Такие приятные звуки издает моя пара, когда я доставляю ей удовольствие.

Он играл с ее грудями, сжимая их, и сосредоточился на сосках, добиваясь от нее хриплых вздохов и всхлипываний. С каждой лаской, с каждым поглаживанием и пощипыванием давление внутри ее естества увеличивалось. Скользкое возбуждение просачивалось из киски и покрывало внутреннюю поверхность бедер.

Она закрыла глаза и откинула голову назад, скользя ладонями по его рукам и положив их на плечи. Теплые электрические разряды потекли по ней, усиливаясь от его прикосновений. Соски ныли, а клитор пульсировал. Она… она чувствовала… О Боже, она чувствовала себя так, словно была на грани оргазма от одних только этих ласк.

— Рекош, — взмолилась Ахмья.

— Твой аромат… — прохрипел он рядом с ее ухом, провел ртом по шее и плечу, прежде чем лизнуть, заставив ее вздрогнуть. — Покажи мне, моя найлия. Покажи своему лувину, чего ты хочешь.

Ахмья подняла голову и открыла глаза, обнаружив, что его взгляд прикован к ней, ярко горящий тоской, потребностью, которые он так долго сдерживал.

Ради нее.

Рекош хотел ее.

Не было причин стесняться, не было причин беспокоиться о том, что он может подумать, не было причин прятаться от него. И в любом случае, она давно миновала эту черту.

Потому что она тоже хотела его. Она хотела этого.

Она убрала руку с его плеча и, взяв его за ладонь нижней руки, направила вниз и скользнула между своих бедер.

— Сюда, — выдохнула она. — Прикоснись ко мне здесь.

У него вырвалось низкое рычание.

— Ахмья…

Один из длинных пальцев изогнулся, надавливая на щель ее киски, грубая плоть коснулась ее самой чувствительной части. У Ахмьи перехватило дыхание, и она крепче сжала его руку. Раньше никто не прикасался к ней там так интимно, и теперь ей потребовалось собрать все силы, чтобы не прижаться к нему.

— Такая мягкая, кир’ани ви’кейши, — прохрипел он, — и такая влажная. Это нектар для твоего лувина?

— Да, — прошептала она, нерешительно выпустив его руку и снова вернув ладонь на плечо. — Коснись меня еще, Рекош. Пожалуйста.

Медленно он исследовал ее, скользя пальцем взад и вперед по киске, обводя складки половых губ, в то время как верхние руки продолжали ласкать ее грудь и пощипывать соски. Ахмья тяжело дышала, цепляясь за него, двигая тазом, добиваясь большего, но Рекош крепко держал ее за бедра. Когда он надавил подушечкой пальца на вход, ее лоно сжалось, и она застонала.

— Звуки, которые ты издаешь, так же сладки, как и твой запах, — он провел согнутым пальцем обратно по киске, как всегда осторожно с когтями, и задел набухший бугорок ее клитора.

— О Боже! — ахнула Ахмья, выгибая бедра, когда наслаждение захлестнуло ее. — Там! Прикоснись ко мне там!

Рекош с любопытным гудением задержал на нем палец.

— Что это?

— Клитор, — торопливо сказала Ахмья, двигаясь под его пальцем. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Клитор, — подчеркнуто повторил Рекош, неторопливо обводя его подушечкой пальца, размазывая собранную влагу.

Из нее вырвались хриплые, жаждущие стоны, и она покачнулась в такт движениям пальца, надеясь на обещание освобождения. Возбуждение стекало по внутренней стороне бедер. Она была так близка к оргазму, балансируя на самом краю.

— Клитор доставляет много удовольствия, — он надавил чуть сильнее, и это небольшое изменение давления усилило ощущения в десять раз.

Ахмья всхлипнула и кивнула.

— Да. Так много. Это… так приятно. Так, так хорошо.

Рекош промурлыкал и провел согнутой передней ногой по задней поверхности ее бедер. Мягкие волоски коснулись сверхчувствительной кожи, вызвав по ней дрожь.

— Твое тело не шепчет, оно поет, кир’ани ви’кейши. И его песня — самая прекрасная, которую я когда-либо слышал.

Он ускорил круговые поглаживания клитора. Огонь пробежал под ее кожей, и бедра задрожали. Что-то нарастало внутри нее, что-то мощное, что-то первобытное.

— Но мне нужно больше. Я должен узнать о тебе больше, — он убрал руку с ее промежности.

— Нет! — Ахмья закричала, ноги у нее чуть не подкосились, но Рекош крепко держал ее. Клитор пульсировал от того, что ее оставили на пороге оргазма. Она царапнула ногтями его грудь. — Рекош, пожалуйста, не останавливайся!

Он издал трель, но звук оборвался, когда его сотрясла дрожь. Щебет, который последовал за этим, был страстным и рокочущим.

— Не торопись, моя найлия.

Рекош поднял руку и перевел на нее взгляд. Если ее кожа еще не покраснела, она была уверена, что в этот момент та стала ярко-красной. Пальцы блестели от ее смазки. Несколько ударов сердца он смотрел, поворачивая руку и наблюдая, как на ней играют солнечные лучи.

Что он⁠…

Затем его рот открылся, и длинный красный язык выскользнул наружу, чтобы облизать ладонь до кончиков пальцев.

Губы Ахмьи приоткрылись в быстром выдохе. Это действие было шокирующим и похотливым, желание, как копье, пронзило ее.

— Твое тело производит этот нектар для меня, — промурлыкал он, поднимая жвалы. — Я бы хотел, чтобы оно сделало больше.

Он сомкнул зубы на когте среднего пальца с глухим щелчком.

Глаза Ахмьи расширились, когда она схватила его за запястье.

— Твой коготь! Зачем ты это сделал?

Она знала, как бережно он обращается со своими когтями. Когда дело касалось его работы, они были незаменимы.

— Я хочу изучить тебя внутри, кир’ани ви’кейши. Я хочу изучить тебя своим прикосновением. Я хочу почувствовать тебя, — он сжал пальцы на ее бедре, покалывая кожу. — И у меня много когтей.

Он вернул руку между ее ног, расставляя их шире, и снова скользнул пальцем, теперь без когтя, в ее киску, находя вход. Его пристальный взгляд удерживал ее. — Я хочу изучить тебя здесь, моя Ахмья.

Рекош засунул палец глубоко в нее.

Ахмья резко втянула воздух. Ее тело напряглось, когда влагалище сжалось вокруг пальца. Он был длинным и толстым, почти таким же толстым, как вибратор, которым она пользовалась когда-то на Земле, и он растягивал ее, наполнял.

— Кир’ани ви’кейши, — прогрохотал он, отводя палец назад, прежде чем ввести его еще глубже. — Твое тело приветствует меня. Жаждет меня.

Его слова в сочетании с ощущением пальца, ласкающего изнутри, заставили ее задрожать. Она провела ладонями обратно по его груди к плечам и прошептала:

— Это так.

Наклонив голову вперед, он потерся лицом о щеку Ахмьи, затем о ее ухо и волосы, все время двигая пальцем медленно, намеренно, почти лишая ее дыхания с каждым сильным толчком.

— Горячее, влажное и мягкое, — он провел языком по чувствительному местечку у нее за ухом. — Как ты называешь свою щель?

Ахмья захныкала.

— Моя… моя киска.

С рычанием он засунул палец сильнее, глубже, заставив ее ахнуть.

— Твоя киска принадлежит мне. Ты моя, Ахмья, и ты будешь моей полностью.

— Я твоя. Я всегда была твоей.

Каждый ее нерв горел от возбуждения, когда Рекош разжигал ее наслаждение все сильнее и сильнее, и ее тело откликалось само по себе. Она покачала бедрами, оседлав его руку, не в силах сдержать хриплые звуки, когда экстаз расцвел внутри. Это была агония, это было блаженство.

Ахмья застонала, сжала челюсть и подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Поцелуй меня, Рекош.

Он отпустил ее груди и, вместо этого, сжал ее подбородок. Затем прижался ртом к ее рту, жестко и требовательно, терся о ее губы, пока она не открылась ему. Его длинный язык скользнул внутрь, переплетаясь с ее языком.

Ахмья зарылась пальцами в его волосы и притянула ближе. Раскачиваясь на его пальце, она посасывала язык, проводя своим по его клыкам и наслаждаясь их остротой, и осыпала отчаянной россыпью поцелуев шов его неровного рта. Все это было слишком хорошо, чтобы заканчиваться.

— Рекош, — прохрипела она, ее киска задрожала.

Он прервал поцелуй с рычанием. Его дыхание было резким, а тело напряглось.

— Мне нужно целовать тебя.

Ахмья провела губами по его подбородку.

— Тогда поцелуй.

Его красные глаза, и без того горящие, вспыхнули жарче и ярче, прежде чем он резко убрал руку от ее киски. Ахмья тут же оплакала потерю прикосновений, умоляя о них, но он помешал ей последовать за ним, удержав за бедра верхними руками.

Отпустив Ахмью назад, Рекош уперся нижними руками в землю и потянул ее вперед.

— Хочу попробовать тебя на вкус, — он зарылся лицом между ее бедер, языком раздвигая киску.

Ахмья ахнула и вцепилась в волосы Рекоша, когда наслаждение захлестнуло ее. Его язык скользил, поглаживая и облизывая. Ощущение было таким же странным и ошеломляющим, как и тогда, в первый раз. За исключением того, что сейчас она не оттолкнула его. Она притянула его ближе.

— Рекош… — простонала она.

Он замурлыкал, с одобрением, ненасытно, и пронзил вход языком, засовывая его глубоко в нее.

— Ах! — голова Ахмьи откинулась назад, и ее веки, дрожа, закрылись. Ногти царапнули кожу его головы, и она раздвинула ноги шире, предоставляя ему более легкий доступ. Позволяя протолкнуть язык еще глубже. Он зарычал, звук проник в нее и заставил пульсировать клитор. Длинные пальцы сжались, крепче держа ее и не давая сбежать.

Не то чтобы она думала о побеге. Она хотела оставаться здесь вечно. Она была поглощена им. Потерялась в нем. Волнующее прикосновение его когтей, клыков к ее лону, возвышенное ощущение языка, проникающего в ее киску и выходящего из нее, теплое дыхание и пряный аромат, наполняющий ее легкие, — все это закружилось, унося ее на волнах экстаза, стирая всю вселенную, кроме Ахмьи и Рекоша.

Когда Рекош вынул язык из ее канала и закружил им вокруг клитора, удовольствие Ахмьи усилилось. Она прикусила нижнюю губу зубами, заглушая нарастающие крики, пока он жадно лизал ее, снова и снова. Рекош сжал ее задницу так сильно, что останутся синяки, и кончики его когтей впились в ее плоть. Но ей было все равно. Каждое восхитительное движение языка подталкивало ее все ближе к краю, пока он не впился в клитор, и она распалась.

Тело Ахмьи напряглось, а рот открылся в беззвучном крике. Ее мир перестал существовать.

Она перестала существовать.

А затем восторг пронзил ее.

Ее крики эхом отдавались в джунглях вокруг, пока тело сотрясалось в конвульсиях. Внутренние стенки затрепетали, а сердцевина сжалась так сильно, что это граничило с болью.

И за этим последовал поток жидкости.

Прямо в лицо Рекошу.



Глаза Ахмьи распахнулись, и все удовольствие было смыто волной унижения.

Рефлекторно она положила руки ему на плечи и толкнула.

Рекош зашипел. Когти впились в ее задницу, усилив хватку, и он вскинул голову. Блестящая жидкость — ее влага — стекала у него изо рта по подбородку, а глаза сверкали, дикие и голодные. В это мгновение он был похож на зверя, трапезу которого только что прервали.

Их взгляды встретились, и Ахмья в шоке прижала руку ко рту.

Рекош молча уставился на нее, напряжение исходило от его застывшего тела. Он резко вдохнул через нос, прежде чем слегка приоткрыл рот. Длинный язык выскользнул и заскользил вокруг, слизывая ее жидкость со шкуры.

Ахмья сжала бедра вместе. Ее возбуждение покрыло их и стекало по внутренней стороне ног.

О Боже… Я не могу поверить, что я… я…

Я только что сквиртанула ему в лицо!

— Мне так жаль, — быстро сказала она, пылая всем телом.

Низкое рычание зародилось в его груди. Двигаясь неуклюже, но с очевидной осторожностью, он убрал руки с ее задницы, ослабляя давление когтей, и встал.

Брови Ахмьи нахмурились, а желудок скрутило от беспокойства. Она сделала что-то не так?

Ты имеешь в виду, помимо того, что тщательно залила ему лицо?

О Боже, О Боже, О Боже!

Такого с ней никогда не случалось, когда она самоудовлетворялась. Она никогда не испытывала ничего настолько сильного, настолько неконтролируемого. Как что-то может быть таким приятным, будучи таким унизительным?

Ахмья сжала пальцы и прижала кулаки к груди, опустив взгляд в землю.

— Рекош, я… мне так жаль. Я не знала, что такое могло…

Он схватил ее за подбородок и приподнял лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Нет.

Она нахмурилась.

— Нет?

Но он только отпустил ее и отвернулся, ничего не объясняя. Его задние ноги двигались, вытягивая из фильер толстую нить шелка, которую он передавал в руки и наматывал как растущий моток веревки.

— Рекош? Ты… в порядке?

— Ты нужна мне, — прохрипел он. — Вся ты.

Трепет пробежал по ее телу в ответ на его слова.

— О…

Ему не было… противно?

Разорвав когтями первую нить, он немедленно начал вытягивать другую, с каждым мгновением его движения становились немного быстрее, немного менее сосредоточенными.

— Рекош, что ты делаешь?

— Оковы.

Сердце Ахмьи подпрыгнуло. Оковы. Для нее.

Самцы-вриксы связывали своих самок, когда были готовы к завоеванию, к… спариванию.

Она пошевелила пальцами ног в мягкой траве, предвкушение смешивалось с тревогой. Лоно гудело от последствий оргазма, и больше, чем когда-либо, она осознавала пустоту внутри себя. Она чувствовала его палец, чувствовала его язык, и теперь…

Теперь она хотела его член. Хотела скрепить их связь всеми способами.

Ее взгляд опустился к торчащему члену. Он сиял натуральным маслом, стекающим с кончика.

Как, черт возьми, он поместится?

Айви и Кетан заставили это сработать, так что это было возможно.

Я пережила крушение корабля, диких зверей, плотоядное растение, наводнение, смертоносное болото, бушующую реку и падение с водопада. Я переживу член инопланетного паука.

И я буду наслаждаться им.

Отмотав четвертый отрезок веревки, Рекош направился к основанию ближайшего дерева. Там он опустился на колени и с отработанной скоростью прикрепил концы каждой веревки к толстым торчащим корням. Ахмья приблизилась к нему, морщась от прохладной влажности между бедер.

Рекош повернулся к ней лицом. Хотя его глаза, пылкие, как всегда, встретились с ее взглядом, он не потянулся к ней. Вместо этого он лег на землю. Перекатившись на спину, он схватил одну из веревок, обмотал ее вокруг запястья верхней руки и туго привязал к корню.

— Рекош? — Ахмья подошла ближе, наклонив голову, наблюдая, как он взялся за следующую нить, чтобы повторить процесс с запястьем нижней руки. — Я… я не понимаю.

— Чувствую брачное безумие, — сказал он низким и резким голосом, туго натягивая шелк на запястье. — Не хочу причинить тебе вред.

Со связанными левыми руками он принялся закреплять верхнюю правую руки. Имея только одну руку, он делал это медленнее, хотя и ненамного. Он поймал последнюю веревку и поднял ее.

— Ты нужна, ви’кейши.

Ахмья окинула его пристальным взглядом, связанного и распростертого перед ней, его член торчал в воздухе. Уязвимый.

Он делал это ради нее.

Она снова встретилась с ним взглядом.

— Ты не причинишь мне вреда, Рекош.

— Пожалуйста, Ахмья, — он протянул ей веревку. — Моя потребность слишком велика. Я не буду рисковать тобой.

Ее сердце сжалось от отчаянной мольбы в его глазах и словах. Он действительно боялся причинить ей вред во время совокупления.

Она подошла к нему, присела на корточки и взялась за веревку.

— Как я учил, — проскрежетал он.

Ахмья поймала его запястье, прежде чем он успел опустить руку, и поднесла его ладонь к щеке.

— Я делаю это только потому, что ты меня об этом просишь. Но в глубине души я знаю, что ты никогда не причинил бы мне боли.

— Ах, моя сердечная нить… — он нежно погладил ее скулу большим пальцем. Затем, с такой же мягкостью, но непреодолимой силой, он убрал руку и положил ее на корень. — Быстрее.

Ахмья обернула шелковую веревку вокруг его запястья и завязала узел, который много раз практиковала под его руководством. Она потянула за веревку, убедившись, что та надежно закреплена, и посмотрела на него.

— Сделано.

Рекош сжал все четыре руки в кулаки и проверил путы, туго натягивая их. Под темной шкурой едва заметно заиграли мускулы. Затем он кивнул, устремив на Ахмью разгоряченный взгляд.

— Заяви на меня права, найлия.

Ахмья моргнула. Он хотел, чтобы она заявила на него права?

Ну, а чего ты ожидала, когда он привязывал себя?

Я не думала так далеко вперед!

Прикусив нижнюю губу, она пробежала взглядом по телу Рекоша, по выпуклостям его груди и живота, к раскрытым застежкам, подергивающимся на его тазу, пока, наконец, не остановилась на напрягшемся члене.

Он принадлежал ей. Она могла взять его.

Сделать его своим.

Его ноги были согнуты и уперты по бокам, кончики вонзились в землю. Она встала между ними и положила руку на округлую нижнюю часть его тела. Он дрожал под ее ладонью. Это была одна из многих частей, которые так отличали его от нее, одна из многих частей, которые делали его таким похожим на паука. Но все это не имело значения. Потому что каждая его частичка, даже самая чуждая, составляла то, кем был Рекош. И все это было прекрасно для нее.

Она медленно провела пальцами по низу его живота, ниже и ниже, прямо к щели.

Ноги Рекоша напряглись, вдавливаясь кончиками еще глубже в землю, и он прерывисто вздохнул.

— Возьми меня, самка.

Этот отчаянный приказ заставил ее снова посмотреть ему в глаза.

Рекош был большим, сильным и быстрым, но в этот момент… он был в ее власти.

Я все контролирую.

Это осознание, этот сдвиг в их динамике, послал вспышку желания в ее сердце и пробудил что-то новое внутри. Придал ей смелости.

Ахмья одарила его застенчивой улыбкой.

— Кажется, кое-кто… попал затруднительное положение. И я, — ее палец обвел щель вокруг члена, — имею возможность изучить свою пару.

Рекош задрожал со щебетанием, звук был грубее обычного, но блеск в его глазах не уменьшился. Жвалы приподнялись в улыбке, когда он сжал кулаки.

— Моя маленькая порочная пара…

Ее брови поползли вверх.

— Порочная? Когда ты узнал…

Коул.

— Неважно, — рассмеялась Ахмья и покачала головой. — Но если ты хочешь порочную…

Ахмья опустилась на колени рядом с ним и погрузила пальцы в его щель, проводя ими по скользким выделениям, прежде чем обернуть ладонь вокруг основания его члена. Он был твердым и горячим в ее руках, и она чувствовала биение его сердца.

Он зашипел, дергая тазом вверх.

— Забирайся на меня, Ахмья. Заяви на меня права, — прорычал он, обхватив ее руку одной из застежек.

— Через некоторое время, — ответила Ахмья со смешком. Она положила свободную руку поверх застежки, сняла ее с себя и прижала ладонь плашмя к его животу. Затем она провела кулаком по выпуклостям и вдоль его ствола.

Сильная дрожь сотрясла тело Рекоша.

Добравшись до расширяющейся головки, она провела большим пальцем по гребню и по разрезу на кончике. Рекош зарычал и дернул руками, пытаясь освободиться от пут, привлекая ее внимание к себе. Глаза полыхнули алым, диким и голодным огнем. Его реакция вновь пробудила в ней желание, заставив сердце сжаться.

Она никогда раньше не делала ничего подобного, никогда не осознавала, насколько вдохновляющим может быть то, как чье-то удовольствие находится в ее власти. Получить удовольствие от того, что этот большой, сильный, мужественный мужчина в ее власти.

Ахмья наблюдала, ее внимание было разделено между его лицом и членом, пока она двигала рукой по всей его длине. Ее твердые соски касались его шкуры, посылая по ней дрожь с каждым движением руки, увеличивая ее собственную потребность, которая также усиливалась от его пьянящего аромата.

Грудь Рекоша вздымалась от резкого дыхания, он обнажил стиснутые клыки, откинув голову назад.

— Ахмья…

Его таз дернулся вверх, и семя потекло из кончика члена. Ахмья сделала паузу. Перламутрово-белые бусинки жидкости резко выделялись на темно-красном члене. Она провела пальцем по головке, собирая семя, и завороженно смотрела на него, пока внезапный порыв не заставил ее сунуть палец между губ.

Вкус корицы, гвоздики и чего-то, свойственного только Рекошу, заполнил ее рот. Он был теплым, насыщенным, пряным и сладким. Чего бы она ни ожидала, но определенно не этого.

Но — Ох!, — он был восхитителен.

— Формирователь, уничтожь меня! — Рекош зарычал и снова потянул за веревки.

Она подняла на него глаза.

— Ахмья, — уговаривал он, прерывисто дыша, блестящие глаза были прикованы к ней. — Возьми мой стебель, кир’ани ви’кейши. Позволь мне войти в тебя.

Да. Она тоже хотела, чтобы он был внутри нее. Ей надоело дразнить, надоело продлевать их взаимное мучение.

Отпустив зажатую застежку, она уперлась руками ему в грудь и перекинула ногу через талию, оседлав живот. Застежки собственнически обвились вокруг ее бедер, подталкивая Ахмью ближе к члену позади.

— Даааа. Хорошая самка, — сказал Рекош грубым голосом, его английский был слишком искажен, чтобы она могла понять. Глаза блуждали по ней, остановившись сначала на груди, затем переместились вниз, чтобы зафиксироваться на ее лоне, раскрытом над ним. — Заяви права на свою пару. Прими мой член в свою киску.

Услышав, как он произносит такие грубые, но восхитительные слова, она почувствовала прилив вожделения. Рекош всегда говорил с ней так ласково, но это… Это была та его сторона, которую она никогда не видела. И ей она нравилась.

Волосы упали ей на лицо, когда Ахмья склонилась над ним, приподняла зад и отодвинулась. Она заглянула между их телами. Зрелище было эротичным. Волосы на ее лобке были влажными от смазки, его застежки сжимали ее бедра достаточно сильно, что оставляли на коже вмятины, и, что было самым дразнящим из всего, блестящий член Рекоша находился под ее раскрытой киской. Тепло вспыхнуло в животе, и пустая боль в глубине побудила ее сделать то, что она так отчаянно хотела сделать. То, что ей так отчаянно нужно было сделать.

Ахмья обхватила твердый член. Он дернулся, и она почувствовала, как в нем бьется его пульс. Крепко держа, она выровняла его со своим входом и опустилась ровно настолько, чтобы вошел кончик, прежде чем вернуть руку к груди Рекоша.

Он зашипел, и застежки сжались вокруг ее бедер, притягивая еще немного вниз. Головка члена скользнула глубже внутрь, растягивая ее, и Ахмья ахнула от жгучего ощущения, впиваясь пальцами в его грудь.

Она напрягла бедра, останавливаясь, и приподнялась ровно настолько, насколько позволяли застежки. Они снова резко потянули ее вниз, загоняя головку глубже и растягивая ее еще больше. Хныканье сорвалось с губ, когда ее киска сжалась.

— Твоя щель. Она такая горячая. Такая тугая, — Рекош откинул голову назад, и его ноги заскребли по земле, а руки натянулись в веревках, заставляя шелк и дерево скрипеть. Жвалы заскрежетали, а мускулы резко выделялись под шкурой. — Ах, моя найлия, нить моего сердца. Не останавливайся. Возьми мой стебель. Возьми еще.

Стиснув зубы, Ахмья насадилась на член. Широкая головка продвинулась глубже, и жжение обострилось, превратившись в мучительный ожог. Она замерла, когда боль стала невыносимой. Дыхание перехватило, а на глаза навернулись слезы разочарования.

Осознание обрушилось на нее.

Он был слишком большим, слишком толстым.

Ахмья склонила голову. Ее тело дрожало от эмоций, которые она изо всех сил пыталась сдержать. Она хотела этого, хотела так сильно. Но… не могла этого сделать.

По крайней мере, не в одиночку.

— Рекош… — прошептала она.

— Прими меня, Ахмья, — прорычал он, приподнимая таз и заставляя ее затаить дыхание, когда прижал ее к себе. Шелковые путы натянулись, и кора раскололась на корнях, к которым они были прикреплены. — Больше меня. Всего меня!

— Я не могу! Я… не могу… — она подняла голову, и со слезами на глазах встретилась с ним взглядом. — Ты нужен мне.

Рекош замер под ней.

— Кир’ани ви’кейши…

Затем он зарычал, и его тело дернулось к ней. Веревка натянулась на руках, и дерево и шелк застонали, пока он боролся с оковами. В груди у него заурчало от напряжения. Ахмья чувствовала подавляющее напряжение в нем через каждую точку соприкосновения их тел, чувствовала дрожь, пробегающую по нему, исходящий от него жар, всепоглощающую потребность.

Дерево треснуло, звук был резким, как раскат грома, когда корни, удерживающие его предплечья, хрустнули. Кусочки коры и грязи взвились в воздух. Нижние руки внезапно оказались на ее бедрах, грубые и теплые, когти впились в кожу. Его верхние руки, все еще скованные веревками, были сжаты в крепкие кулаки.

Их взгляды встретились за мгновение до того, как Рекош прижал Ахмью к себе, одновременно приподнимая таз и глубоко загоняя член.

Жгучая боль пронзила Ахмью, перехватывая дыхание и затуманивая зрение.

Когда мир снова обрел четкость, она обнаружила, что упала на Рекоша и теперь смотрит вниз, на его грудь, вонзив ногти в шкуру. Она прерывисто дышала. Между ее бедер пульсировала необъятная полнота, сопровождаемая жгучей болью.

Может быть, ей следовало больше испугаться его размеров, потому что в тот момент, когда он вошел в нее, ей показалось, что она разорвалась пополам. Она знала, что первый раз будет болезненным, знала, что его размер будет одной из причин этого, когда он вторгнется в ее неопытное тело, но черт возьми!



Грудь Рекоша поднималась и опускалась в такт резким вдохам, каждый из которых прерывался рычанием. Его руки сжимали ее бедра, как тиски, а тело сотрясалось под ней.

— Ви’кейши? — его голос был хриплым и с оттенком страдания.

— Я в порядке, — тихо сказала она. — Мне просто… нужна минутка.

— Уль ан'ви селек. Пожалуйста.

Очень короткое время.

Ахмья подняла на него глаза и усмехнулась, не в силах проигнорировать юмор в нетерпении. Но этот смешок оборвался, когда она опустилась еще ниже на его ствол, и более толстая выпуклость у основания еще больше растянула ее киску.

Рекош напрягся, пальцы сжались, когда его член дернулся внутри нее. Он издал низкий, короткий звук, который мог быть еще одним рычанием — но мог быть и ее именем. Звук прошел через него и проник в нее, вибрируя у клитора и заставляя прерывисто дышать.

Она чувствовала биение его сердец под ладонями и его эхо внутри себя, там, где глубоко был похоронен член. Боль, которая была такой острой, уходила в небытие.

Ахмья для пробы пошевелилась, и когда боль не появилась, она оперлась на руки и приподняла бедра, чувствуя, как медленное скольжение члена расширяет ее изнутри. Дрожь восторга пробежала по ее телу, и она опустилась еще раз. Теперь боли почти не было. Все, что осталось, — это абсолютная, блаженная наполненность.

— Аксин вукс сит, — прохрипел он, когда его ноги задвигались, разгребая землю, как будто в поисках опоры. Он приподнял таз и уставился на свой член, исчезающий в ее теле. Рекош обнажил клыки. — Горячая, как огонь, гладкая и нежная, как шелк. Мой цветок. Моя найлия.

Он встретился с ней взглядом и выпалил:

— Моя.

Ахмья смотрела в алые глаза, продолжая медленно объезжать его, принимая так глубоко, как только могла. Каждый удар разжигал жгучее желание в ее сердцевине, потребность в большем. Это было то, на что она надеялась. То, о чем она мечтала. Не просто ощущение, но близость — интимность, которой она жаждала так долго.

И она разделила ее с Рекошем.

— Твоя, — простонала она, задыхаясь. Ее ресницы затрепетали, но она держала глаза открытыми, не желая отводить от него взгляд.



Моя.

Это слово эхом отдавалось в голове Рекоша, как шепот в одном из туннелей Такарала, все громче и громче с каждым ударом. Это было больше, чем слово — это было чувство, инстинкт, порыв, превосходящий все, что он когда-либо испытывал.

Ахмья принадлежала ему. Наконец-то она принадлежала ему так, как было всегда, так, как всегда будет.

Огонь разлился по его телу, заставляя кожу чесаться, а мышцы ныть. Ему нужно было больше, больше, больше, всю ее, а потом еще больше. Теперь их тела были соединены, но ему нужно было, чтобы нити их сердец переплелись, чтобы их сердца бились как одно целое, а души сплелись воедино и никогда больше не разлучались.

Моя. Моя красивая, умная, страстная, нежная пара. Мой отважный маленький цветок.

Все ощущения обострились. Он чувствовал каждую травинку под собой, щекочущую шкуру. Он чувствовал прикосновение шелковых нитей к запястьям верхних рук, жжение в мышцах, пока продолжал бороться с их хваткой. Он чувствовал, как ее теплая кожа прижимается к его шкуре, мягкая и податливая, как напрягаются мышцы ее бедер, чувствовал, как ногти впиваются ему в грудь. Даже затяжная боль от ран каким-то образом усиливала острые ощущения.

Он чувствовал, как бьется ее сердце и дрожит тело.

Но прежде всего он чувствовал хватку тугой, влажной щели Ахмьи, горячей, как расплавленное золото. Чувствовал, как она сжимается, втягивая его внутрь, так же жаждая этой связи, как и он сам. Она источала нектар, вкус которого остался у него на языке, его сладость ни с чем не сравнима, ее невозможно описать словами.

Рекош заставил себя посмотреть ей в глаза. Он уставился в эти темные, блестящие озера, в красные отблески собственного ошеломляющего удовольствия.

Прерывисто вздохнув, Ахмья приподняла бедра и снова опустилась, чтобы принять его глубже, скользя по выпуклости у основания.

Дрожь сотрясла его. Он усилил хватку, увлекая ее еще ниже.

— Рекош… — простонала она, веки закрылись. Ее голова откинулась назад, губы приоткрылись, когда она выгнула спину и снова нависла над ним, волосы колыхались в такт грациозным движениям. Крошечные капельки пота блестели на загорелой коже. Упругие коричневые соски манили, но путы не позволяли ему дотянуться до них языком.

Он вдохнул, наполняя легкие обжигающим воздухом. Если в нем и были ароматы джунглей, то он не уловил ни одного из них — только манящий аромат Ахмьи, пропитывающий его, окутывающий, как кокон, сводящий с ума от ее возбуждения.

Он так долго ждал этого. Ради нее. Он так старался сдержать брачное безумие, пережить этот момент с Ахмьей с ясным умом, насладиться временем со своей восхитительной маленькой парой. Быть нежным и доставить ей все возможное удовольствие.

Но то, что он услышал, то, что он увидел, не подготовило его к жестокости этого безумия.

Когда запах Ахмьи витал в воздухе, когда ее тело двигалось поверх его, когда ее киска сжимала его стебель, поглощая его, он не мог сопротивляться. Его разум распадался, нити сознания рвались все быстрее с каждым ударом сердец.

Рекош едва ли чувствовал, как веревки впиваются в запястья, едва ли слышал, как трещат корни позади него, уступая его силе. Он едва замечал, что до боли сжимает ее бедра или что контролирует ее движения, ускоряя темп. Удовольствие пронзало его с каждым скольжением горячей щели по его длине, вспыхивая всякий раз, когда Ахмья насаживалась на него. И он каждый раз приподнимался ей навстречу, погружаясь чуть глубже, исторгая из нее хриплые, прерывистые вздохи.

Но этого было недостаточно. Недостаточно глубоко, недостаточно быстро, недостаточно яростно. Каждая волна ощущений только усиливала его потребность. Ему нужно было закутать ее в свой шелк. Нужно было заявить на нее права. Нужно было покрыть ее. Ему нужно было оставить на ней свою метку, посадить в нее свое семя и стать с ней единым целым навсегда.

— Мой цветок, — прохрипел он. Ахмья открыла глаза и посмотрела на него. — Прости меня, — последние нити самоконтроля внутри Рекоша порвались.

Зарычав, он бросил всю силу на оставшиеся веревки. Корни хрустели и трещали, наконец сломавшись, и тело Рекоша дернулось вперед.

Он крепко прижал Ахмью к себе, оставляя ногами следы в земле, когда приподнялся и изменил их положение, так что она легла под ним, а он навис над ней.

И она оказалась в ловушке.

Ахмья уставилась на него широко раскрытыми от шока глазами.

Оскалив зубы, он резко подался тазом вперед, вонзая стебель глубже в нее.

Она вскрикнула и ударила его руками в грудь, ее спина выгнулась дугой, а ноги задрожали. Теснота ее киски почти уничтожила его. Но его разум был затуманен, окрашен в красный цвет брачным безумием, затоплен всепоглощающим удовольствием… И инстинкту нельзя было отказать.

Заяви на нее права.

Покрой ее.

Покори ее.

Фильеры Рекоша уже работали, задние ноги подавали шелковую нить в ожидающие руки.

Моя.

Работая быстрее, чем могли уследить глаза, его руки ловко обвили нить вокруг тела Ахмьи. Он широко раздвинул ее ноги, согнул их так, чтобы икры были прижаты к бедрам, и связал, убедившись, что она не сможет закрыться от него. Он обернул прядь вокруг ее таза, закрепив торопливыми, но замысловатыми узлами на тонкой талии, на плоском животе и между маленькими, упругими грудями, обрамляя их, прежде чем обвязать ее вокруг спины и плеч. Наконец он поймал ее запястья, закинул их ей за голову и связал вместе.

Все это время его член пульсировал, уютно устроившись глубоко в ее влажном, гостеприимном жаре. Все это время ее киска сжималась, наполняя его ощущениями, сгущая багровую дымку, окутавшую его разум. Все это время ее запах подстегивал его.

— Ты принадлежишь мне, моя найлия, — прогрохотал он, упираясь верхними руками в землю по обе стороны от ее головы. Нижние руки обхватили ее ноги, прижимая тело к своему. Она издала беззвучный, хриплый крик, и он зарычал.

— Навеки заявлена, — разведя согнутые ноги в стороны, он отвел бедра назад и уставился в ее полуприкрытые в похоти глаза. — Навеки завоевана.

Рекош подчеркнул эти слова, подавшись бедрами вперед и погрузившись в нее так глубоко, как только мог. Киска Ахмьи плотно обхватила его выпуклости.

Ее спина выгнулась, маленькие пальчики вцепились в траву, и она запела от удовольствия. Рекош дал ей больше. И он забрал все.

Он входил и выходил, застежки скользили по ее бедрам, втягивая в толчки, каждый из которых был быстрее предыдущего. Наслаждение гудело в нем — непрекращающийся, нарастающий гул, который затмевал джунгли вокруг. Был только он, только она. Только их связь.

Стоны и плач Ахмьи были единственной песней, которая его волновала. Он добавил к ним свои собственные звуки — ворчание, рычание и шуршание от того, как ноги заскреблись в поисках большей опоры, когда он приподнял ее зад и наклонил таз, чтобы получить больше амплитуды, больше глубины, больше скорости.

Когда он покрывал свою пару.

— Навеки моя, — заявил он.

Она извивалась под ним, темные волосы разметались вокруг, как лепестки цветка, который распустился только для Рекоша. Звуки ее удовольствия наполнили воздух.

— Рекош… Пожалуйста…

Еще. Возьми больше. Дай больше.

Она моя.

Она — все, абсолютно все.

Пальцы его верхних рук скрючились, вонзив когти в землю. Волны экстаза накатывали теперь так быстро, что слились воедино — неослабевающий поток ощущений, который невозможно было остановить, невозможно отрицать, невозможно направить в другое русло.

Не то чтобы он этого хотел.

Это был экстаз. Даже боль в раненой ноге, даже то, как неровное дыхание разрывало легкие и горло. Давление, нарастающее в стебле, уже такое сильное, что грозило разорвать Рекоша на части, было настолько болезненным, что превратилось в удовольствие. Ад, пылающий в его сердцах, такой горячий, что наверняка превратил бы его в пепел, только усилил все чувства.

Он поднял одну из нижних рук, чтобы накрыть ее грудь, разминая мягкую плоть ладонью, пока удерживал ее.

— Чья ты, ви’кейши? — потребовал Рекош, поймав затвердевший бутончик ее соска между большим и указательным пальцами и ущипнув, вызвав вздох у своей пары.

— Я… Я твоя! Твоя… навсегда… — слова Ахмьи были короткими и резкими, вырываясь между резкими, прерывистыми вдохами.

Суставы его ног погрузились в мягкую землю, когда он толкнулся сильнее, быстрее. Ее нежная плоть поддалась пальцам и когтям, и ее щель отчаянно, ненасытно вцепилась в его стебель, тщетно сопротивляясь каждый раз, когда он отстранялся, втягивая его каждый раз, когда он погружался внутрь.

— Твоя маленькая щель… Чувствуешь, как она подходит? Как она принимает мой член? Ах, моя прелестная, прелестная пара. Видишь, как я ей нужен? — у него вырвался отрывистый рык. — Насколько я тебе нужен?

Ахмья выгнула шею и прохрипела:

— Да! Ты так сильно мне нужен.

Жвалы Рекоша раздвинулись. Ее звуки, ее запах, ее ощущения, ее красота… он потерялся в этом, потерялся в ней. Но что-то кольнуло его разум. Другой инстинкт, пока отвергнутый. Другая потребность.

Ее плоть была такой прекрасной, такой гладкой и нежной. Идеальной, если не считать одного. Не хватало только одного.

Все будут знать, что она моя.

Все узнают о моем заявлении.

Рычание вырвалось из его груди, когда он склонился над ней, раздвинул челюсти и вонзил зубы в ее плечо.

Ахмья закричала. Ее тело напряглось под ним, и теплая кровь потекла ему в рот. Она была сладкой, с привкусом, который он не мог определить.

На ней будет моя метка.

Он вонзил зубы глубже.

Моя.

Моя.

Рекош заставил себя открыть рот. Огонь внутри него превратился в обжигающее пламя, и давление в стебле было слишком огромным, чтобы его можно было осознать. Малейшего подергивания тела Ахмьи должно было быть достаточно, чтобы подтолкнуть его к краю, заставить его лопнуть. И все же каким-то образом он удержался на месте достаточно долго, чтобы осторожно слизнуть кровь с ее раны.

— Моя найлия, — промурлыкал он. — Мой драгоценный маленький цветочек.

Моя.

— Мой лувин, — пылко произнесла она, поворачивая к нему лицо. — Мой муж.

Ее слова разожгли внутреннее пламя Рекоша. Он приподнялся, опираясь на предплечья, и наклонил голову, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. Несмотря на трепещущие ресницы, она выдержала взгляд, темные глаза блестели от желания, как и его.

Он отстранился и жестко вонзился в нее, снова и снова, двигаясь с новообретенной энергией и страстью. Ее вздохи и стоны сливались с его рычанием после каждого толчка.

Жар и давление распространялись и усиливались.

— Связан с тобой, — прохрипел он между вдохами. — Я… связан. Мы связаны. Нить к нити. Сердце… к сердцу. Дух с духом.

— Да, — прошептала она.

С последним толчком Рекош погрузил член так глубоко, как только мог, пока ее киска не обхватила выпуклости, запечатав его внутри, и его щель не оказалась на одном уровне с ее.

В этот самый момент ее лоно сжало его с ошеломляющей силой, с ошеломляющей потребностью, и все это давление внутри него наконец лопнуло. Звериный рев раздался из горла Рекоша, когда семя вырвалось из стебля. Он закрыл глаза. Удовольствие полностью окутало его зрение багровым и заглушило все мысли.

Был только всепоглощающий восторг. Нить, которая связала Рекоша с Ахмьей, которая сплела их сердца, их души воедино полностью и окончательно. Блаженство, чистое и истинное.

Ни с кем больше невозможна такая близость. Невозможно быть так сплетенными. Подходить друг другу так органично, так идеально. Даже сама Восьмерка не смогла бы лучше спланировать это единение.

Даже сама Восьмерка не смогла бы создать такое прекрасное создание, как найлия Рекоша.

Сквозь эту эйфорическую дымку он осознал, что щель на конце его стебля раздвигается, что усики появляются, чтобы погладить свою пару изнутри. Его дыхание участилось, когда их трепетные движения послали через него новые импульсы экстаза, выталкивая еще больше семени.

Но истинную радость ему принесла реакция Ахмьи.

Она ахнула.

— Что это…

Ее слова вырвались с криком наслаждения, от которого все ее тело напряглось под ним. Киска сжалась вокруг его члена так сильно, что у него перехватило дыхание, голова, казалось, закружилась, а конечности почти подкосились.

Жидкий жар затопил Ахмью изнутри. Рекош вонзил когти в землю и зарычал, наслаждаясь потоками удовольствия, когда она раскрылась вокруг него, когда ее конвульсии и крики вытянули еще больше семени из его стебля.

Когда безумие улеглось, и туман рассеялся из его разума, Рекош опустился на предплечья, возвышаясь над своей парой. Он склонил голову. Его грудь и плечи вздымались от неровного дыхания, а тело дрожало от натиска удовольствия, все еще охватившего его. Он ощущал Ахмью под собой, ее теплое дыхание, дразнящее шкуру, ощущал стебель, погруженный глубоко в нее, мягкие внутренние стенки, сжимающиеся вокруг, усики, трепещущие внутри.

Мягкие губы Ахмьи коснулись его груди.

— Рекош.

Низкое мурлыканье зародилось в груди, и он наклонился ближе к ней, зарываясь носом в волосы. Он вдохнул ее запах, который теперь так причудливо переплетался с его собственным. Их запах. Напевая, он убрал руку с ее груди и положил на сердце, которое быстро колотилось под его ладонью.

Жива.

Сколько раз он чуть не потерял Ахмью? Сколько раз ее жизнь едва не обрывалась, что никогда бы не позволило им дойти до этого? Спариться, связать себя воедино так яростно, что Рекош бросил бы вызов Восьмерке, прежде чем позволил бы им или чему-то еще забрать ее у него.

Медленно он переместил руку с ее сердца на горло, слегка обхватил его пальцами, снова нащупывая пульс, и погладил большим пальцем ее подбородок.

— Моя сердечная нить, ты разрушаешь меня.

Ахмья тихо промычала и поднесла связанные запястья к его лицу, обхватив ладонями его подбородок.

— Я люблю тебя.

Снова замурлыкав, он прижался лицом к ее ладоням, царапая их ртом в поцелуе. Но он замер, когда дрожь внутри него снова усилилась, принося новые волны удовольствия. Его усики вибрировали, лаская ее лоно и уговаривая раскрыться внутри, и одновременно вознося его на новую вершину.

Она извивалась всем телом, прижимаясь своей щелью к его.

— Рекош?

У него вырвался резкий вздох, и Рекош крепко сжал ее, отказываясь отпускать. Он открыл глаза, чтобы посмотреть на нее.

— Ахмья…

Ее грудь быстро поднималась и опускалась, а брови нахмурились. Она выгнула спину, сильнее прижимаясь к нему киской, принимая его ствол невероятно глубоко.

— Что я чувствую внутри? Что ты… — она застонала, закрыв глаза. — Я… Я… О Боже, я снова кончаю!

С криком она уронила связанные руки за голову. Ее тело напряглось, а влагалище сократилось.

Рекош зарычал, когда его охватил очередной оргазм. Их тела достигли кульминации в унисон, еще больше ее влаги смешалось с его семенем, его удовольствие смешалось с ее, их тела оставались соединенными, оставались переплетенными.

Рекош наслаждался этими ощущениями. Наслаждался близостью, которая была за пределами его самых смелых фантазий, за пределами всего, на что он мог надеяться. Вместе они плыли по волнам наслаждения.

Когда, наконец, ощущения начали отступать, Рекош защебетал.

— Ах, кир’ани ви’кейши. Если бы я мог связать нас вот так навеки, потому что здесь мое место. С тобой.



Ахмья лежала на животе поверх одеяла, расстеленного на ковре из густой травы. Руки под головой, глаза закрыты, а губы изогнуты в мягкой улыбке.

Вечернее солнце согревало влажную кожу, а рядом успокаивающе журчал родник. Это место, здесь и сейчас, было маленьким кусочком рая, дающим желанную передышку от тягот последних двух дней. И она никогда не могла даже представить себя в подобном месте — отдыхающей у кристально чистого бассейна посреди джунглей, обнаженной, с Рекошем, лежащим на боку рядом с ней.

Восхитительная дрожь пробежала по телу, когда Рекош неторопливо провел шелковым цветком по ее спине. Мягкие лепестки прошлись вдоль позвоночника, опускаясь к изгибу поясницы, прежде чем подняться над попкой. Жест был столь же любящим, сколь и дразнящим.

Жар закипал в животе, а желание горело в самой сердцевине, но Ахмья была довольна тем, что просто наслаждалась моментом. И как бы сильно она ни жаждала снова ощутить член Рекоша внутри, ощутить эту полноту, эту близость, эту связь, она была измотана их яростными занятиями любовью. Мышцы болели, на ней были синяки и царапины от его грубой, собственнической хватки, красные потертости от шелковых нитей, а плечо саднило в том месте, где Рекош укусил ее и оставил метку.

Ее хорошо и основательно оттрахали.

И ей это нравилось.

Из всех неудобств труднее всего было игнорировать киску. Она восхитительно ныла. Даже сейчас Ахмья все еще чувствовала след его присутствия там, то, как он наполнял ее, и каждый раз, когда это ощущение проходило, оно оставляло после себя томительную пульсацию, которая почти заставляла ее проигнорировать боль и снова взять Рекоша.

Цветок слегка коснулся следа от укуса на ее плече. Даже не видя его, Ахмья знала, что Рекош смотрит на него. В его глазах был такой алчный блеск, когда он промывал рану и запечатывал ее липким шелком.

Ахмья ухмыльнулась.

— Ты опять любуешься своей работой?

Цветок замер.

— Любуешься? Я не знаю этого слова.

Она открыла глаза и, повернув голову, оперлась на руки, глядя на него.

Он лежал на боку, положив правые локти поверх одеяла и подперев голову верхней рукой. Нижняя левая рука была перекинута через живот, в то время как верхняя была вытянута, держа цветок. Правые ноги были поджаты под заднюю часть тела, а левые согнуты, их кончики покоились возле ее ног. Длинные волосы, все еще влажные после купания, свободно спадали на плечи, красно-белые пряди особенно ярко переливались на солнце. Ей нравилось, когда они были такими. Нравилось, когда она могла запустить пальцы в его локоны, не стесненные косой.

На темной шкуре были видны шрамы — особенно самый свежий из них, который он получил, защищая ее от кузахов.

— Это значит, что ты доволен тем, что сделал, — сказала она.

Рекош издал трель, поднимая жвала.

— Тогда да. Я любуюсь, кир’ани ви’кейши. Я наконец-то заявил права на свою прелестную пару.

Ахмья усмехнулась.

— Да. Ты действительно, действительно это сделал.

— Ты тоже любуешься, — Рекош продолжил ласкать ее кожу шелковым цветком.

— Ммм… Я думаю, лучшим словом было бы «довольна», — она закрыла глаза и глубоко вдохнула, издав счастливый вздох. — Я хотела бы, чтобы мы могли остаться здесь, только мы вдвоем, еще немного.

Он задумчиво хмыкнул, пока лепестки скользили вверх по ее позвоночнику.

— Здесь хорошая вода и поблизости есть звери, на которых можно охотиться. Нам нужно только укрытие. Калдарак подождет, пока это место подходит нам.

Ахмья открыла глаза и подняла голову. Мокрые пряди ее волос упали сзади на плечо, позволяя прохладным каплям воды стекать по руке.

— Мы можем остаться?

— Ненадолго, моя найлия. Так моя нога, возможно, еще немного заживет, и ты сможешь отдохнуть. И… потому что я хочу дополнить воспоминания, которые мы здесь оставили.

Счастье захлестнуло ее. Она поднялась на четвереньки и поползла к Рекошу. Обвив руками его шею, она прильнула к нему и запечатлела поцелуй на его рте.

Рекош издал трель и обхватил ее рукой, перекатываясь на спину и притягивая Ахмью к себе. Она рассмеялась, оседлав его живот и упершись предплечьями в грудь, ее волосы упали на одну сторону. Алые глаза засияли, когда он посмотрел на нее. Она осыпала его лицо новыми поцелуями.

Он защебетал и обхватил ладонью ее задницу, одновременно обняв другой рукой, надежно прижимая к себе.

Ее улыбка погасла.

— Но разве все не будут волноваться? Они, вероятно, ищут нас.

— Да. Но многие восьмидни я хотел только видеть тебя, — его большие руки двигались с обычной грацией и нежностью, когда он поймал ее свисающие волосы, заправил за ухо и продел в них стебель цветка. Затем он погладил ее ладонью по щеке. — Я хотел бы еще немного побыть с тобой, мой цветок.

Тепло затопило ее грудь, и сердце затрепетало. Она провела пальцами по его похожему на маску лицу, такому нечеловеческому, такому непохожему, такому любимому, и снова улыбнулась.

— Я бы тоже хотела, чтобы ты принадлежал только мне.

Ахмья наклонила голову, проследив взглядом за движением кончиков пальцев вокруг его глаз. Выразительные и яркие, их сияние пугало ее все те месяцы назад, когда они впервые встретились, но теперь они были маяком во тьме, который она искала для комфорта и безопасности. Это были глаза ее пары.

Ее мужа.

Рекош молча наблюдал за ней, расслабив жвалы, успокаивающе поглаживая пальцами ее кожу.

Мысленно она сосчитала его глаза, проведя по ним кончиками пальцев. По четыре с каждой стороны, всего восемь. Восемь — священное число вриксов. Его использовали, когда проклинали, когда молились, когда взывали к богам. Их неделя состояла из восьми дней, и всякий раз, когда им приходилось что-то делить — будь то вриксов или вещи, — они, как правило, разбивали все на группы по восемь.

Кетан счел знаком богов, когда обнаружил Айви, восьмую из выживших на борту «Сомниума», а вриксы сочли удачей, что там было восемь человек. Вдобавок к сокрушительному чувству вины Ансет за смерть Эллы, женщина-врикс верила, что прокляла их всех, разделив это священное число — без Эллы осталось всего семь человек.

Но они преодолели трудности, вставшие на их пути. Они нашли дом в Калдараке. И Ахмья не верила, что они зашли так далеко, потому что зацикленность вриксов на восьмерке была просто суеверием. Нет… Она верила, что на протяжении всего их мучительного путешествия было восемь человек, потому что они несли Эллу с собой в своих сердцах.

— Многие японцы верят, что число восемь приносит удачу, — сказала Ахмья. — Это из-за формы числа.

— Формы? — его глаза на мгновение сузились, словно в раздумье.

— Она отличается от тех цифр, которые мы вам показывали. Это символ из кандзи, — обхватив лицо Рекоша, она большими пальцами провела две линии между его глазами, начиная близко друг к другу и спускаясь вниз и в стороны. — Хати. Восемь. Это удача, потому что символ расходится веером, широко раскрываясь внизу, что символизирует рост и процветание.

Рекош опустил руки ниже, к ее бедрам. Положив большие пальцы по обе стороны от ее позвоночника, он нарисовал символ у нее на спине, медленно проводя большими пальцами вниз и наружу к ее заднице таким образом, что по ее телу пробежал трепет.

— Хати.

Ахмья усмехнулась и кивнула.

Из его груди вырвалось мурлыканье, и дыхание Ахмьи сбилось, когда этот звук возбудил соски там, где ее груди прижимались к его шкуре.

— Научи меня большему, — сказал он.

Ахмья ухмыльнулась, соединила большие пальцы вместе и растопырила их, пошевелив.

— Кумо.

Он защебетал, и веселый огонек наполнил его глаза.

— Я знаю эту форму. Кумо — это то же самое, что паук?

— Да, но это также означает «облако».

Рекош издал низкий стон.

— Значит, все люди используют слова, которые означают многое.

Ахмья драматично вздохнула и положила руки ему на плечи.

— Мы такие сбивающие с толку существа.

Издав трель, Рекош обхватил ее сзади за шею и приподнял голову.

— Я счастлив быть сбитым с толку, потому что ты моя.

Он снова заставил ее сердце трепетать.

Когда она поднялась на борт «Сомниума», чтобы начать новую жизнь на Ксолее, Ахмья ожидала, что вступит в безличные отношения и станет фактически инкубатором. У нее не было иллюзий основанного на любви союза, но она, по крайней мере, надеялась на взаимное уважение. Может быть, даже на дружбу.

Вместо этого она потерпела крушение здесь. При первом пробуждении эта планета внушала ужас, и ситуация казалась безнадежной. Она не знала, какой будет ее жизнь и жизнь остальных — выживут ли они вообще.

Но там был Рекош. Он был ее защитником, ее другом. Он подарил ей терпение, доброту, мудрость и привязанность. Он подарил ей радость.

Он подарил ей любовь.

Ей не нужно было слышать от него эти слова, чтобы увидеть ее. Почувствовать ее. Она была во всем, что он делал.

Рекош заставлял ее сердце биться чаще всякий раз, когда был рядом, заставлял ее тело дрожать от каждого прикосновения, пробуждал жар внутри каждым взглядом.

И Ахмья почувствовала ошеломляющие эмоции задолго до того, как осознала их.

Улыбаясь, она прижалась лбом к его головному гребню, не сводя с него глаз.

— Вот несколько слов, которые не сбивают с толку. Аната ва ватаси но тайсэцу на хито.

— Аната ва… — эхом повторил он.

Ахмья помогла ему повторить слова, пока он не смог произнести фразу полностью.

— Что это значит? — спросил он.

— Это значит, — она провела губами по его рту, — что ты мой тайсэцу на хито. Человек, которым я дорожу больше всего, в этом мире и в любом другом.

Его руки сжались на ней, рот приоткрылся, дыхание смешалось с ее. Рекош запустил пальцы в волосы Ахмьи, взгляд смягчился.

— Из всех человеческих слов, которые я выучил, кир’ани ви’кейши, ни одно не заставляет мое сердце петь так, как эти. Аната ва ватаси но тайсэцу на хито.



Рекош знал, что его взгляд должен был быть прикован к жарящемуся на вертеле нуруналу. Между дразнящей песней шипящего мяса, потрескивающим пламенем и соблазнительным ароматом, наполняющим нос, его желудок скручивало от предвкушения. И он был уверен, что его пара была так же голодна.

С тех пор, как он в последний раз готовил, прошло несколько восьмидней, и задача требовала внимания. Большинству вриксов этот процесс был настолько приятен, что они почти не обращали на него внимания, почти инстинктивно готовя еду и одновременно занимаясь разговорами или другими делами. Но Рекош еще не был настолько искусен в этом. Он знал только, что слишком мало времени на прожарку приведет к тому, что его Ахмья сочтет мясо неаппетитным и потенциально тошнотворным, в то время как слишком много приведет к образованию обугленных, несъедобных отходов.

Что касается места, они нашли хорошее укрытие, но это не означало, что он мог пренебречь наблюдением. Позади и с одной стороны они были защищены каменными стенами, поросшими лианами и мхом. С другой стороны под углом росло массивное, уродливое дерево, служившее им стеной и крышей в убежище.

Хотя вход в это естественное помещение имел всего несколько сегментов в поперечнике, этого было более чем достаточно, чтобы опасность проникла внутрь.

Но он не мог оторвать глаз от Ахмьи. Она сидела на толстой ветке по другую сторону костра, наблюдая за мясом и пляшущими языками пламени, не обращая внимания на его внутреннюю борьбу.

На ней снова были ботинки. Он понимал почему: они были прочными, надежными и защищали ее ноги. Ботинки его не беспокоили.

Розовые шелковые покрывала, которые она снова надела, беспокоили Рекоша очень сильно.

Эта простая одежда была плохой даже до тех испытаний, которые выпали на долю Рекоша и Ахмьи. Теперь она была в пятнах и рваной.

И шелк был не его.

Это был истинный источник гнева — его пара была одета в шелк другого врикса, возможно, другого мужчины. Это ничем не отличалось от попыток кого-то другого заявить на нее права. Он этого не допустит, не станет больше терпеть.

Его хватка на палке, удерживающей мясо, усилилась, и дерево протестующе заскрипело.

Эта ткань не заслуживала прикосновения к коже Ахмьи, не заслуживала находиться где-либо рядом с ней.

Отныне только его шелк.

Он издал низкое рычание.

Ахмья взглянула на него и выгнула бровь.

— Я не верю, что это урчал твой желудок.

Рекош фыркнул.

— Это не так.

Уголки ее губ изогнулись в широкой улыбке, и она потянула за край изодранной юбки.

— Ты все еще злишься из-за этого?

Клыки на его жвалах клацнули друг о друга, когда он заставил себя посмотреть на мясо, скрестив руки на груди.

— Рекош! — Ахмья рассмеялась. — Я уже объясняла, почему я ношу это.

Потому что платье, которое он сшил для нее, не подходило для путешествия по джунглям, потому что она не могла видеть его поврежденным или испачканным, потому что хотела, чтобы оно было в идеальном состоянии, чтобы похвастаться им, когда они вернутся в Калдарак.

Ничто из этого не меняло того факта, что она была одета в шелк другого врикса, а не его.

С дразнящим блеском в глазах она сложила руки на коленях и наклонилась вперед.

— Ты милый, когда дуешься.

— Я не знаю этого слова, — выдавил он.

— Угрюмый, ворчливый, сварливый.

Опустив жвала, он перевернул мясо над огнем.

— Я не надутый.

Выпрямившись, Ахмья выпятила нижнюю губу и раздраженно скрестила руки на груди.

Он прищурился.

— Что это? Что ты делаешь?

— В точности копирую то, что ты только что сделал. Дуюсь.

— Прекрати.

Ахмья только снова выпятила нижнюю губу и посмотрела на него широко раскрытыми печальными глазами.

Рекош знал, что она делала. Он знал, и все же… Это выражение лица, этот взгляд зацепили его сердечную нить и потянули.

Нет. Нет, он не позволит ей отвлечь себя. Его настроение было оправданным. И если она не хочет надевать его платье из страха, что оно испортится, он сошьет другое и не оставит ей другого выбора, кроме как надеть его.

Сняв мясо с огня, он встал и протянул ей палку.

— Готово. Ешь.

Как только она взяла палку, Рекош отошел в сторону, схватил сумку и открыл ее. Он сунул руку внутрь и порылся в содержимом, пока не нашел чистое шелковое одеяло, спрятанное на самом дне. Он вытащил его, а за ним и свои принадлежности для шитья — иголки, нитки и нож из черного камня.

— Что ты делаешь? — спросила Ахмья.

— Дуюсь, — он развернул одеяло. — Ешь, Ахмья.

Не поднимая глаз, чтобы посмотреть, повинуется ли она, он приступил к работе. Хотя одеяло было не из той ткани, которую он выбрал бы для пошива одежды для нее, оно было соткано из его шелка, его руками, и это все, что имело значение.

Платье возникло в его мыслях, четко и определенно, и он ловко скроил ткань так, чтобы она облегала ее фигуру. Элегантно, но практично. То, в чем нуждалась его пара, и то, что он мог ей дать.

Длинные пальцы без лишних раздумий работали с тканью, вставляя иглы на место, чтобы скрепить детали по шву. Он проверил форму, расправляя платье в талии, представляя свои руки вокруг тела Ахмьи. Теперь он знал его. Очень близко.

Больше никаких догадок. Оно идеально подойдет ей, когда будет готово, он в этом уверен.

После нескольких незначительных манипуляций он продел нитку в иголку и начал шить. Хотя он тщательно выполнял каждый стежок, пальцы двигались ловко, проворно, с инстинктивной уверенностью и непринужденностью. Каждый раз, когда игла протыкала ткань, он мог представить все более отчетливо — его шелк, облегающий гибкое тело его пары в виде этого нового платья.

Он мог представить узоры, бегущие по ткани, подчеркивающие ее естественные изгибы, и его пальцы зачесались от желания добавить эти украшения, но он удержался. Практичное. Функциональное. Сейчас не время для таких деталей.

Каждый стежок был прямым, плотным и точным, когда он работал со швом. Хотя свет от костра был неровным, он не нуждался в нем, чтобы ориентироваться: он мог бы сделать это с закрытыми глазами, в полной темноте.

Сколько ночей он провел без сна, будучи подростком, с мыслями, с ужасом, с воспоминаниями, проносящимися в голове, которые можно было заглушить только сосредоточив внимание на чем-то другом? Сколько раз он брал нить в темноте и концентрировался на ее ощущении, ее силе, ее деликатности?

Когда мир казался таким невероятно большим, таким одиноким, таким пугающим, у него всегда была простота нити, которая поддерживала его. Потому что из этой простоты можно было сотворить такие чудеса.

Люди построили массивное металлическое жилище, приводимое в действие молнией, которая перенесла их сюда с далеких звезд. Даже в разрушенном состоянии оно было завораживающим и внушало благоговейный трепет.

Но ткань, искусно и с любовью сотканная из мельчайших нитей, производила на него не меньшее впечатление. Шелк был всем для вриксов — это тепло и уединение, это истории, это сообщество, когда ткачи работали, разговаривали, щебетали и ворчали.

Он скреплял все вместе. Всех.

Рекош уже подбирался к подолу платья, когда перед его лицом появилась рука, держащая большой кусок мяса.

— Рекош, ешь, — сказала Ахмья.

Он вздрогнул. Игла соскользнула, уколов палец, и он рефлекторно отдернул руку с шипением.

Ахмья ахнула, ее глаза округлились.

— Мне так жаль!

Хотя он не видел и не слышал движения, она, очевидно, встала и обошла костер, чтобы встать рядом с ним.

С тихим щебетанием Рекош повернул палец к огню, проверяя, не блестит ли кровь.

— Боль была небольшой, ви’кейши. Как вы говорите? Пустяковая? — он поднял руку, оставив между указательным и большим пальцами расстояние в нитку. — Но я не хочу испачкать ткань.

— Я не хотела тебя напугать. Просто… — она посмотрела вниз, и Рекош проследил за ее взглядом и увидел палку, которую она держала вместе с куском мяса в другой руке. — Иногда, когда ты работаешь, твой разум улетает куда-то, и кажется, что все вокруг исчезает. Ты забываешь даже позаботиться о себе.

Что-то потеплело в груди Рекоша, сосредоточилось в области сердца. Она заметила. Означало ли это, что… что она наблюдала за ним так же долго, как он наблюдал за ней? То, что она обращала внимание, так глубоко заботилась о нем, значило для него больше, чем он мог выразить.

И все же он не хотел беспокоить ее. Не хотел, чтобы она беспокоилась о нем и его благополучии. Как ее пара, он был обязан заботиться о том, чтобы ее существование было как можно более беззаботным.

Его жвалы опустились, и он слегка опустил платье.

— Я не хотел огорчать тебя, Ахмья.

— Я не огорчена, — она встретила его взгляд и улыбнулась. — Я могу покормить тебя, пока ты работаешь. Тебе нужно есть гораздо больше, чем мне.

— Ты накормишь меня, моя найлия?

Ахмья кивнула и поднесла кусок мяса к его рту.

Из груди Рекоша вырвалась нежная трель. Он открыл рот и высунул язык, втягивая мясо внутрь. Оно уже потеряло большую часть тепла, но вкус все еще был приятным.

В большей степени из-за того, как оно было ему предложено.

— Спасибо, — сказал он.

Он возобновил работу, разделяя внимание между шитьем и своей парой. Теперь, когда она разрушила дымку его сосредоточенности на работе, он не мог не замечать ее близости и аромата, который оставался ярким, несмотря на запахи жареного мяса и дыма. И каждый раз, когда она предлагала ему еще кусочек, он открывал рот и с готовностью брал его.

Сделав последний стежок, Рекош обрезал нитку, вынул иголки из шва и перевернул платье, прежде чем развернуть его для осмотра.

— Ты действительно злился на меня? — спросила Ахмья.

Опустив платье, Рекош наклонил голову и посмотрел на нее.

— Злился на тебя?

Она указала на свою одежду.

— За то, что надела это.

Это было похоже на ловушку, накинутую вокруг его сердца и туго натянутую.

— Ахмья, как я могу злиться на тебя? Ты моя ви’кейши, моя найлия. Моя жена.

Она улыбнулась и застенчиво опустила взгляд, ковыряя пальцами мясо на палке.

Рекош положил палец ей под подбородок и снова приподнял ее лицо.

— Я злюсь только из-за того, что эта ткань прикасается к тебе сейчас.

— Ты же знаешь, что эта одежда и врикс, который ее сшил, ничего для меня не значат, верно?

— Это… инстинкт, — он нежно погладил ее по подбородку. — Вриксы делают шелк. Даже врикс, который не умеет ткать, может предоставить нити и знать, что во что бы они ни были вплетены, это сделано из него. Это… частица того врикса. Так что видеть тебя в этом — как будто другой врикс прикасается к тебе, распространяя на тебя свой аромат. А ты моя, Ахмья. Моя, чтобы обнимать, моя, чтобы прикасаться. Я бы не позволил другому самцу дотронуться до тебя, и я не могу позволить этой ткани касаться тебя.

Он почувствовал тепло ее румянца под пальцами, и ее взгляд смягчился. Она прижалась щекой к его руке.

— Теперь я понимаю.

— Хорошо, — он отложил инструменты в сторону, обернул платье вокруг предплечья и осторожно взял у нее палку, положив ее на ближайший камень. — Теперь…

Рекош схватил Ахмью за запястье и притянул ближе. Это движение вывело ее из равновесия, она ахнула, и он поймал ее, погладив ладонью по заднице, теперь его рука была поверх оскорбительной ткани.

Она рассмеялась.

— Что ты делаешь?

Вдыхая ее аромат, он издал трель. Это был последний раз, когда запах чужого шелка портил его.

Рекош будет наслаждаться только ей.

Отпустив ее запястье, он просунул пальцы верхних рук под розовый шелк ее верхнего и нижнего одеяния. Звук рвущегося шелка, раздираемого его когтями, был одним из самых приятных, которые он когда-либо слышал. Он сорвал с нее ткань.

Ахмья сделала короткий, резкий вдох, прижав руки к телу, чтобы прикрыть наготу.

— Рекош!

Он бросил рваный розовый шелк в огонь. Пламя запрыгало и закружилось, его свет усилился по мере того, как загорался шелк. Отвратительный запах, похожий на запах паленых волос, наполнил воздух.

— Не годится даже на тряпки, — сказал он.

Уже забыв об этом презренном шелке, Рекош опустил взгляд, чтобы насладиться обнаженным телом своей пары.

Он был так сосредоточен на создании нового платья — на том, чтобы она надела его, — что упустил из виду эту часть процесса.

Длинные черные волосы ниспадали на стройные плечи, скрывая след от укуса, который он оставил, но остальные его отметины были на виду. Слабые синяки и маленькие царапины рассказывали историю о его руках на ее теле, сжимающих и разминающих плоть, когда они совокуплялись. Его пальцы сжались от страстного желания снова обнять ее таким образом.

Он уставился на руку, которую она прижала к груди. Даже после того, как они соединились так интимно, после того, как она так глубоко приняла его стебель, после того, как его руки исследовали каждую частичку ее нежных форм, Ахмья сохранила свою застенчивость. И он находил это милым.

Взгляд Рекоша метнулся к ней. Он не мог притворяться, что знает все секреты, которые обитают в умах людей и скрываются в их взглядах, но он понимал нерешительность, промелькнувшую в ее глазах.

Ни один из них не произнес ни слова в течение удара сердца, тяжело растянувшегося мгновения. В ее глазах вспыхнул новый огонь, сильный, устойчивый, решительный.

Ахмья глубоко вздохнула, расправив грудь и плечи, и опустила руки по швам.

— Ах, кир’ани ви’кейши, — промурлыкал Рекош, его взгляд опустился на ее маленькие, дерзкие груди с коричневыми сосками. Он коснулся их тыльной стороной пальцев. Она задрожала, и на его глазах соски затвердели, превратившись в маленькие бутоны, быстро и идеально реагируя на его прикосновения.

Она со стоном прикусила нижнюю губу ровными белыми зубами.

Тончайший шелк не мог сравниться с ощущением ее нежной кожи, и ничто не могло сравниться с трепетом от наблюдения — от ощущения — реакции ее тела на него.

Сердца Рекоша забились немного громче, немного быстрее, когда он провел рукой от ее сосков вокруг груди, слегка обводя мягкие холмики. Жар ее плоти вливался прямо в его тело и усиливался с каждым ударом его сердец.

— Как ты расцвела для меня… — он скользнул руками вниз по ее животу, почувствовал, как Ахмья задрожала, услышал ее прерывистое дыхание, и что-то шевельнулось у него внутри. Сладкий, манящий аромат танцевал в воздухе, привлекая его пальцы ниже, еще ниже. Одна рука переместилась к ее бедру, в то время как другая продолжила движение прямо вниз.

Когда его пальцы коснулись темных завитков на верхушке ее бедер, Ахмья прошептала:

— Рекош…

Этот аромат, аромат Ахмьи, усилился, становясь все более головокружительным, и стебель Рекоша запульсировал, прижимаясь к внутренней стороне щели. Голод ревел в нем громче, чем любой зверь.

Он крепче сжал застежки, закрывая щель от этого давления, и опустил руки. Как он мог этого не предвидеть? Как он мог ожидать, что избежит искушения, когда она будет раздета перед ним, когда он будет прикасаться к ней, вдыхать ее запах?

Если он позволит этому продолжаться, если позволит руке опуститься хотя бы на толщину нити ниже, он не сможет остановиться. Он впадет в очередное безумие.

Он никогда не ощущал такой тоски, такой потребности, какую испытывал к своей Ахмье.

Когда он спросил Кетана, каково это — спариваться с человеком, Кетан дал лишь загадочный ответ: «Не похоже ни на что». Этот разговор заинтриговал Рекоша еще больше, чем когда-либо, у него появилась тысяча новых вопросов и ни одного ответа. Это была тайна, которую он был полон решимости разгадать сам.

И теперь он знал. Теперь, когда он спарился со своим человеком, своей Ахмьей, своей найлией, он знал, что «не похоже ни на что» — единственный ответ, который Кетан когда-либо мог дать. Он знал, что нет слов, которые могли бы правильно описать этот опыт.

И все же, как бы сильно он ни жаждал снова оказаться внутри своей пары, почувствовать, как ее киска обхватывает член, он знал, что потерял контроль во время их совокупления. Он был груб, и ее неопытное тело болело. Хотя она заверила его, что это была приятная боль, ей нужно время, чтобы отдохнуть и восстановиться.

Он отложит в сторону свое желание и даст ей это время. Он дал бы ей все, в чем она нуждалась, невзирая на дискомфорт или трудности, которые ему пришлось бы для этого вынести.

Рекош с усилием убрал от нее руки. Он тут же поймал себя на том, что борется с желанием прикоснуться к ней снова, и его ладони задрожали. В этот бурный момент он почти мог поклясться, что Ахмья потянулась к нему, словно собираясь последовать за руками…

Нет. Должно быть, это игра мерцающего света, не более того.

Он отдернул руки, развернул платье и поднял его.

— Руки вверх, ви’кейши, — сказал он.

Ахмья прерывисто выдохнула, прежде чем поднять руки над головой.

Желая, чтобы его сердца успокоились, а стебель смягчился, он натянул платье ей на руки, стараясь не обращать внимания на прикосновение шкуры к ее коже, когда тянул его вниз по ее телу.

Она встала в прежнюю позу, как только платье оказалось на месте.

Убрать от нее руки отняло у Рекоша почти всю силу воли. До Ахмьи он никогда не осознавал, насколько сильными — и противоречивыми — могут быть инстинкты. Он должен был защищать ее, обеспечивать и нуждался в спаривании с ней. Он жаждал облачить ее в свой шелк, но каждый раз, когда видел в нем, его охватывало непреодолимое желание сорвать одежду с ее тела и снова заявить на нее права.

Сейчас это желание бушевало. Но он отринул его, сделав еще один шаг назад и пробежав взглядом по своей паре, чтобы оценить работу. Платье облегало ее фигуру, но было достаточно свободным, чтобы можно было легко надеть и снять. Подол доходил ей до колен, а юбка была достаточно широкой, чтобы не стеснять движений при ходьбе, беге или лазании.

— Как оно тебе? — спросил он.

Ахмья провела ладонями по ткани к бедрам. Платье соскользнуло вниз по ее телу, обнажая мягкую плоть грудей и тугие соски.

Рекош сжал кулаки, и боль внутри него усилилась.

Она со смешком подхватила верх платья и потянула его обратно, встретившись с ним взглядом.

— Приятно на ощупь, но я думаю, мне нужно что-то, что лучше держало бы его на месте.

— Что-то, что держало бы его на месте… — его жвалы отвисли, когда он изучал платье. Он подогнал его под ее тело, но сделал немного свободнее, чтобы ей не приходилось с трудом надевать и снимать его. Конечно, без застежек оно не могло идеально держаться на ней.

Создание человеческой одежды было новым и захватывающим испытанием для Рекоша. Несмотря на то, что большую часть жизни он провел за ткачеством и шитьем, он многого не знал об одежде, которую предпочитают люди, и ему предстояло научиться. Он приветствовал обучение, находя удовольствие в сопутствующем ему творчестве. Его взгляд остановился на ее обнаженных плечах.

— Ах…

Рекош отвернулся, подобрал с земли запасные лоскутки ткани и взялся за нож. Решение было таким простым, как же он не подумал об этом до того, как дарить ей платье?

С осторожностью, которая противоречила его волнению, он нарезал обрезки на более тонкие полоски, которые разделил на две группы по три. Взявшись за концы, он быстро и прочно сплел полоски в шнуры.

Закончив, он сократил расстояние между собой и Ахмьей.

— Замри на минутку, кир’ани ви’кейши, — Рекош просунул пальцы под верх ее платья, слегка оторвав его от кожи, и закрепил короткие шнурки на ее плечах. — Так хорошо?

Улыбаясь, Ахмья провела пальцами по одной из плетеных лямок и кивнула.

— Мне нравятся.

Рекош издал трель. Пришив бретели к платью, он обрезал излишки шелка и отступил, чтобы оглядеть ее.

Как могли бы сказать Терновые Черепа… Под светом луны и звезд его найлия была прекрасна. Но была еще одна вещь, которую он мог бы сделать для платья — что-то, что украсило бы его и в то же время выполняло практическую функцию.

Наклонившись, он взял самый длинный из лоскутков ткани и нарезал на несколько полосок, взгляд метнулся к его паре, когда она провела руками по платью.

— Ты собираешься испортить меня, не так ли? — спросила она.

— Испортить тебя? — пальцы замерли, Рекош склонил голову набок, нижние челюсти задергались. — Как бы ты… испортилась?

Ахмья со смешком покачала головой.

— Не испортить, как портится еда. Испортить, как баловать. Эм… осыпать меня кучей красивой новой одежды и подарков.

Рекош защебетал, переплетая длинные полоски шелка.

— Да, я буду портить тебя. Я не успокоюсь, пока не подарю тебе каждую звезду на небе.

— Я просто шучу, Рекош! Мне не нужны подарки, — она подошла к нему и поцеловала в головной гребень. — Мне нужен только ты.

Успокаивающее тепло растеклось по его сердцу. Он схватил ее за подбородок, прежде чем она успела отстраниться, и повернул к ней лицо.

— Все, что тебе нужно, все, что ты хочешь. Все. Я дам это тебе, Ахмья. Ты — все, что мне нужно.

— Я твоя, Рекош, — она провела пальцами вверх по его предплечью, пока не обхватила запястье, затем медленно провела его рукой вниз по своему горлу к груди, прижимая его ладонь к сердцу. — Пока мое сердце не перестанет биться.

Рычание вырвалось из его груди. Отложив свою работу в сторону, он обнял Ахмью и притянул ее к своему телу, прижимаясь головным гребнем к ее лбу, в то время как его застежки обхватили ее ноги.

— Ты останешься моей даже после того, как мы испустим наш последний вздох, кир’ани ви’кейши.

Заложив руку ей за голову, он грубо коснулся ртом ее мягких губ, полный решимости пометить ее всеми способами.

Рекош не раз чуть не потерял Ахмью. Восьмерка, казалось, была полна решимости доказать, что она не предназначена для этого мира. Но она была. Она принадлежала ему, и он отказывался думать о жизни без нее, особенно теперь, когда наконец-то заявил на нее права. Он сделает все необходимое, чтобы удержать ее рядом с собой, даже если для этого придется бросить вызов богам.

Он отстранился, чтобы посмотреть на свою прекрасную пару. Глаза Ахмьи приоткрылись, как будто она вышла из легкого оцепенения. Губы покраснели от грубого поцелуя, а глаза казались темными безднами в тенях, отбрасываемых костром позади нее. Он бы с радостью потерялся в них навсегда.

Аромат Ахмьи заполнил его легкие, прилип к тонким волоскам, пропитал его целиком. И его тело отреагировало на ее сладость, на ее тепло, на ее прикосновения. Ноющий член прижался к щели, которая, как он чувствовал, приоткрылась.

Стиснув зубы, Рекош отодвинулся от нее. Пространство, которое он создал между ними, казалось невероятно огромным и холодным.

Ничего не изменилось. Ей все еще нужно время.

Застежки плотно прижались к щели, и он едва сдержал рычание от боли в члене.

— Позволь мне закончить, — сказал он, желая, чтобы сердце успокоилось, а тело расслабилось, — чтобы мы могли отдохнуть.

Ахмья усмехнулась.

— Хорошо.

Когда он потянул за частично заплетенный шнур, она отступила. Он ничего так не хотел, как притянуть ее спиной к себе, задрать платье и погрузить член глубоко в ее горячую, влажную киску, почувствовать, как ее тело обвивается вокруг него. Вместо этого он сосредоточился на ощущении шелка и движениях пальцев, выражая истинное желание только низким, хриплым рычанием.

Но как бы он ни старался сосредоточиться на своей задаче, он слышал нежное, любопытное напевание Ахмьи, звук ее ботинок по земле, когда она удалялась все дальше, шорох шелка на ее коже и шелест шевелящейся растительности.

Она сделала внезапный резкий вдох.

Волосы на его ногах встали дыбом, а веревка выпала из рук, когда он поднялся и повернулся к ней, ища источник угрозы.

Но никого не было. Была только Ахмья, стоявшая у каменной стены и державшая в руках занавес из лиан и мха.

Она поманила его рукой, глаза ее горели от возбуждения.

— Рекош, иди посмотри!

Сердца забились так сильно, что могли соперничать с раскатами грома, и он фыркнул. Сила, мгновенно наполнившая мышцы при звуке, который он принял за возглас отчаяния, заставила его ноги дрожать, когда он шагал, чтобы присоединиться к своей паре. Не успел он преодолеть и половины короткого расстояния, как любопытство взяло верх, и предвкушение пронзило его грудь.

— Что там? — спросил он.

— Мне показалось, я здесь что-то видела. Сначала подумала, что свет костра играет со мной злую шутку, но потом увидела это, — держа лозы приподнятыми, она отодвинулась в сторону, чтобы позволить ему осмотреть стену. — Они похожи на символы.

Рекош наклонился ближе к стене и провел пальцами по поверхности. Он мог только чувствовать крошечные бороздки в камне, очень неглубокие, но слишком правильные и плотно расположенные, чтобы быть естественными.

— Это надпись, — рассеянно сказал он, придвигая лицо еще ближе к отметинам. Хотя время стерло символы, превратив их в лишь воспоминания о себе, тени, отбрасываемые светом костра, сделали их достаточно четкими, чтобы Рекош смог распознать паутинные формы и узоры. — Надпись на языке вриксов.

Отступив назад, он ухватился за растительность и осторожно отодрал лианы и мох, обнажив более широкий участок камня.

Нет, не камня, камней.

Когда растения были убраны, отдельные камни, из которых состояла стена, были гораздо более заметны, хотя пространство между ними было заполнено грязью, мусором и мхом.

— Эта стена была построена вриксами давным-давно, — сказал он.

— До этого момента мы даже не замечали, — она прижала руку к стене. — Я думаю, джунгли захватили это место.

Ахмья оглянулась через плечо, глядя в сторону источника.

— Когда мы впервые поднялись сюда, скальное образование напомнило мне ступени… Но, возможно, это и есть ступени.

Он повернулся, чтобы проследить за ее взглядом. Отблеск костра погрузил все за пределами их убежища в кромешную тьму, даже для его глаз. Но когда он подумал об этом сейчас, то понял, что в этом месте было что-то очень продуманное, в расположении различных камней и скальных образований.

Задумчиво хмыкнув, Рекош встретился взглядом с Ахмьей. Ее глаза светились энтузиазмом, от которого у него заныло сердце.

— Помоги мне, ви’кейши. Осторожно.

Вместе они убрали еще больше растительности. По мере того как открывалось больше камня, появлялось и нечто новое — рельефные изображения над надписью.

— Они похожи на вриксов, — сказала Ахмья.

— Это вриксы. Они похожи на изображения в Такарале, где в некоторых туннелях есть резьба, изображающая королев и воинов древности. Но эти…

— Их так много, — Ахмья встала на цыпочки, чтобы указать на один набор фигур. — Эти похожи на Терновые Черепа.

Рекош склонил голову набок.

— Да. А эти… Они похожи на теневых охотников.

Изображенные здесь вриксы были разделены на несколько групп, члены каждой из которых имели внешние отличия, хорошо видимые даже на этих относительно грубых, поврежденных временем рельефах.

— Как называют других вриксов? — спросила она.

— Я знаю о нескольких, — говоря это, он указал на резьбу, которая, по его мнению, соответствовала другим видам вриксов, каждый из которых, казалось, был показан здесь. — Огнеглазые родом из земель, где заходит солнце. Танцующие на Ветру меньше ростом и, как говорят, двигаются бесшумно и быстро, как сам ветер, но никто не видел их уже много лет. Я также читал о Скрывающихся в Камнях, Ткачах Мха и Певцах Дождя, но о них мало что известно.

Он скользнул взглядом по открытым рельефам, наблюдая за танцующими на них тенями.

— Но я не вижу Духовных Странников. Они обитают глубоко под скалами, глубже, чем мы, теневые охотники Такарала. И известно, что они воюют со всеми вриксами.

Ахмья пристально посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что они голодны. По пище, по плоти, по тому, что есть у других вриксов, а у них нет, — Рекош скрестил руки на груди и забарабанил пальцами по бицепсам. — Когда я был подростком, нас предупреждали о Духовных Странниках. Не копай слишком глубоко, не забредай слишком далеко, иначе тебя может схватить Духовный Странник и съесть.

— Это… ужасно.

— Так и есть. Но именно страх призван защищать птенцов. Истории, написанные в Такарале, также рассказывают о них. Многие королевы прошлого сражались с Духовными Странниками, которые выползали из глубочайшей тьмы в атаку. Уркот знает больше, чем я. Копатели должны всегда наблюдать и прислушиваться к признакам присутствия Духовных Странников, и их учат этому еще в детстве.

— Они часто нападают?

— В течение моей жизни я не слышал об их нападениях. Но я слышал о вриксах, пропавших без вести в глубоких туннелях, и их больше никто не видел. Их судьбы остались навсегда неизвестны. Каждый раз, когда это происходит, ходят слухи о Духовных Странниках, но никто не может сказать наверняка.

— Почему здесь не изображены Духовные Странники? — спросила Ахмья, оглядываясь на резьбу.

Рекош провел пальцами под выцветшей надписью на стене. Читать было нелегко, и он не смог разобрать все, но этого было достаточно, чтобы сделать предположение.

— Я думаю, это было место… дружбы. Где собирались разные вриксы. Резьба в Такарале показывает, что другие вриксы только воюют, но эти не сражаются. Они живут в мире, как сейчас мы с Терновыми Черепами. Духовные Странники не знают мира, не знают дружбы. Они знают только голод. Поэтому их здесь нет.

Рекош перевел взгляд на свою пару. Она нахмурила брови, проводя пальцами по рельефам, и он увидел печаль в ее глазах.

— В чем дело, кир’ани ви’кейши?

— Вся эта резьба почти стерлась. Я заметила ее случайно. Время и природа стирают то, что здесь было когда-то, — она огляделась. — Это место превратилось в руины, затерянные во времени, забытые. Я полагаю, что когда-то это было красивое, радостное место, где вриксы со всего мира делились историями и торговали. Но все это ушло в прошлое.

Жвалы Рекоша опустились, и он повернул голову, чтобы снова вглядеться в темноту. Трудно было представить, каким это место могло быть когда-то. Невозможно представить всех разных вриксов, собравшихся здесь, когда он никогда не видел собственными глазами никого, кроме теневых охотников и Терновых Черепов. И все же он чувствовал печаль.

С самого рождения Рекоша и ему подобных учили, что другие вриксы — их враги. Что единственный контакт между ними может быть в форме войны, потому что они боялись силы теневых охотников, потому что они жаждали того, чем обладал род Рекоша, потому что они завидовали великолепию Такарала. Но, несмотря на общее кровавое прошлое, Терновые Черепа приняли племя теневых охотников Рекоша в свой дом и с радостью завязали новую дружбу с Такаралом.

И это заставило Рекоша задуматься, действительно ли другие вриксы желали воевать с теневыми охотниками… или его вид желал воевать со всеми остальными. Действительно ли прошлые королевы Такарала были такими благородными и честными, как утверждали истории.

Что, если Зурваши была не исключением, а неизбежным развитием.

— Этого места больше нет, но оно было, — сказал он, возвращая взгляд к Ахмье. — Это означает, что узы могут быть сплетены заново. Это случалось раньше, и это можно сделать снова. Печаль этого места — также надежда, не так ли? Нити между Калдараком и Такаралом уже наладились.

— Это надежда, — согласилась Ахмья, проводя кончиками пальцев по острым точкам, изображенным на головном гребне Тернового Черепа. Она усмехнулась. — Терновые Черепа не такие страшные, когда их показывают вот так. На самом деле они довольно милые.

Он фыркнул и ударил кулаками в грудь.

— Я милый. Они… колючие.

Ахмья ухмыльнулась ему.

— Ты тоже можешь быть колючим. На самом деле ты довольно колючий, когда ревнуешь.

— Я не ревную, Ахмья.

Она бросила на него насмешливый взгляд.

— Ты только что сорвал с меня одежду и сжег ее, потому что это был не твой шелк. И, клянусь, ты собирался сбросить Коула с дерева, когда на днях пришел навестить меня.

Рекош повернулся к ней всем телом, взяв ее за подбородок одной рукой и глядя в глаза.

— Я не ревную. Я собственник. Ты моя. Ничто и никто не встанет между нами, моя найлия, — защебетал он. — Даже если мне придется сбросить их с дерева.



Сон Ахмьи рассеялся, когда она открыла глаза. Хотя детали уже ускользнули, она знала, что ей снилась Земля.

За исключением того, что она была не на Земле… Она была не в кровати с подушкой и матрасом, не завернута в удобное одеяло. Она лежала на боку в гнездышке из мягчайшего пушистого шелка, завернутая в сильные, теплые руки врикса.

В руки ее врикса.

Рекош прижал ее к груди так, что ее голова оказалась у него под подбородком, а все четыре его руки — вместе с обеими застежками — обхватили ее. Она улыбнулась, закрыла глаза и вдохнула пряный аромат тика и амбры своей пары. Он томно распространился по ней, пробуждая желание в глубине души.

Ахмья лениво провела пальцами по груди Рекоша. Даже тюфяк в ее маленьком доме в Калдараке не был таким уютным, как этот. Пушистый шелк облегал их тела, баюкая в нежнейших объятиях. Это было похоже на то, как если бы они лежали на облаке. Не было необходимости в одеяле: ее пара обеспечивал все тепло, о котором она только могла мечтать. Она не могла вспомнить, когда в последний раз так хорошо спала. Может быть, никогда.

Она теснее прижалась к своему вриксу.

Что-то твердое уперлось ей в живот.

Ахмья замерла, и ее глаза резко открылись. Это было… Это было именно то?

Она прижалась еще теснее.

Да, это определенно была выпуклость в области таза.

Ахмья ухмыльнулась. Ей еще так много предстояло узнать о своей паре, но его член был для нее самой интригующей загадкой. Она видела его, гладила от основания до кончика, полностью приняла в себя, и все же не могла объяснить, что почувствовала, когда Рекош испытал оргазм. Что-то трепетало внутри нее.

Ты могла бы выяснить, что это было.

Ахмья прикусила нижнюю губу, когда искушение захлестнуло ее, заставляя тепло разлиться внизу живота. Ее палец дернулся на его шкуре.

Он возбужден. Ты могла бы подарить ему освобождение, доставить удовольствие.

Она вспомнила ощущение его члена в руке, то, как он дрожал под ее прикосновениями, то, как он отвечал ей. Больше всего она помнила его восхитительный вкус.

На этот раз она хотела большего, чем просто попробовать.

Медленно Ахмья скользнула рукой вниз между их телами, вдоль выступов груди и живота Рекоша, наслаждаясь ощущением шкуры на ладони. Пальцы прошлись по холмику у его таза, остановившись, когда достигли вершины щели. Она была слегка приоткрыта, позволяя некоторым его выделениям просочиться наружу и предоставляя ей доступ к самому малому количеству плоти внутри.

У нее перехватило дыхание. Хотя она была той, кто прикасался к Рекошу, жар внутри разгорелся, наполняя и ее желанием и потребностью.

Ахмья погрузила палец в его щель.

Внутри было жарко и влажно.

Низкое, одобрительное мурлыканье заурчало в груди Рекоша, и его застежки более властно обвились вокруг ее бедер.

— У меня никогда не было такого приятного пробуждения, кир’ани ви’кейши.

Тепло залило щеки, когда она прижалась лицом к груди Рекоша и быстро убрала руку из его щели.

— Доброе утро, — пропищала она.

Одна из его рук погладила ее по спине. Кончики когтей задели кожу, посылая восхитительную дрожь по позвоночнику.

— Моя пара смелая, пока я сплю. Должен ли я закрыть глаза, чтобы ты снова обрела свою смелость?

Ахмья усмехнулась и покачала головой.

— Нет.

Тихо защебетав, Рекош потерся подбородком о ее макушку.

— Я уже некоторое время не сплю.

О. Что ж, тогда…

Она дразняще провела пальцами взад-вперед по нижней части его живота.

— Можно мне еще к тебе прикоснуться?

Дрожь пробежала по нему. Его рука продолжила опускаться, скользя по ее заднице.

— Тебе не нужно спрашивать.

Киска Ахмьи сжалась от его прикосновений и хриплого тона голоса. Как бы сильно она ни жаждала снова ощутить его руку между бедер, чтобы он поласкал клитор и облегчил эту постоянно растущую боль, еще больше она хотела узнать, какое удовольствие могла бы доставить ему.

Она отстранилась, и Рекош ослабил хватку настолько, чтобы позволить ей встретиться с ним взглядом.

— Ты можешь лечь на спину для меня?

Жвалы Рекоша приподнялись, и в багровых глазах сверкнул коварный огонек.

— Нужно ли мне снова использовать шелковые путы?

Волнение захлестнуло ее.

— Хммм… Нет, не в этот раз. Держись как можно дольше ради меня, а потом, ну… — она прижалась поцелуем к его рту. — Ты можешь обладать мной так, как захочешь.

— Ах, моя найлия… — тепло, исходящее от его тела, казалось, усилилось, прежде чем он убрал руки и перекатился на спину. Он раскинул руки в стороны на пушистом шелке. — Я твой, Ахмья. Прикасайся ко мне, как пожелаешь.

Улыбаясь, Ахмья приподнялась на колени и посмотрела на Рекоша сверху вниз. Дневной свет освещал их маленькое убежище, предоставляя ей полный обзор своей пары. То, что он лежал вот так, со своими шестью ногами, слегка согнутыми по бокам, только подчеркивало, насколько он на самом деле большой. Он уставился на нее, его порочные глаза горели, жвалы были приподняты в улыбке, а длинная коса лежала на шелке рядом.

Она скользнула взглядом вниз по его телу к паху. Выпуклость у таза увеличилась, и щель раздвинулась еще больше, обнажив блестящую красную плоть внутри. Застежки расслабились, прижимаясь к коже.

Ахмья легонько приложила кончик среднего пальца к краю щели и медленно провела по ней. Она почувствовала, как задрожала плоть, увидела, как она раскрылась шире, услышала прерывистое дыхание Рекоша. А затем он низко и глубоко застонал, когда длинный, толстый член выдвинулся наружу. Глубокий алый цвет манил ее.

Положив одну руку на выпуклый изгиб его живота для поддержки, она наклонилась ближе.

Красный должен служить предупреждением. Красный должен означать опасность. Но когда дело дошло до Рекоша, все, чего она хотела, — это подойти поближе. Все, чего она хотела, — это прикоснуться.

Она обхватила пальцами член и погладила.

Рекош вздрогнул и откинул голову назад, сжимая в кулаках пушистый шелк.

— Формирователь, уничтожь меня… Ах, самка, не останавливайся.

Его мольба послала вспышку вожделения прямо в ее сердце.

Крепко держась за его длину, Ахмья двигала рукой вверх-вниз в устойчивом ритме от выпуклостей у основания к широкому кончику. Его член, горячий и скользкий от масел, скользил по ее ладони, и это напомнило ей о том, как приятно было ощущать, когда он входил и выходил из ее киски, о том, как кончик толстой головки массировал внутренние стенки во всех идеальных местах.

Рекош напрягся и выгнул спину. Член дернулся и запульсировал, сохраняя собственный быстрый ритм, соответствующий биению его сердец. Его пряный аромат пронизывал ее, становясь сильнее с каждым мгновением, усиливая пустую боль внутри.

Ахмья наблюдала за ним. Наблюдала за тем, как двигалось его тело, как он боролся с собой, наблюдала за тем, как он пытался не сводить с нее глаз, но был беспомощен, когда они закрылись от удовольствия.

Он был красивым, чувственным созданием, столь же смертоносным, сколь и соблазнительным.

И он принадлежал ей.

Мой монстр. Моя пара.

Она усилила хватку. Его масло покрыло ее ладонь и потекло по руке. Клитор напрягся, а ее сердцевина сжалась от желания. Она стиснула бедра вместе, но это давление никак не уменьшило дискомфорт. Даже ее мягкое шелковое платье было невыносимо для чувствительной кожи — оно стесняло и раздражало кожу, почти болезненно, когда терлось о твердые соски.

— Я чувствую запах… твоего желания, ви’кейши, — прохрипел он, открывая глаза, чтобы посмотреть на нее.

Губы Ахмьи приоткрылись, когда она посмотрела ему в глаза.

Боже, как же она хотела его. Она никогда не понимала, как желание может причинять боль, как оно может заставить кого-то гореть изнутри, но сейчас оно поглощало ее.

Рекош положил когтистую руку ей на бедро и сжал, позволяя почувствовать уколы когтей.

— Твоя киска влажная для меня?

— Да, — задыхаясь, ответила Ахмья.

Он зарычал и потянул ее за платье.

— Покажи мне себя. Покажи мне мою прекрасную пару.

Ахмья не колебалась. Выпустив член, она приподняла задницу, ухватилась за подол платья и стянула его вверх по телу и через голову, страстно желая избавиться от него. Прикосновение ткани к соскам вызвало у нее дрожь.

Издав трель, Рекош провел тыльной стороной пальцев вверх по ее животу, заставив кожу затрепетать.

— Вот она. Такая мягкая, такая красивая…

Как раз перед тем, как он смог дотянуться до ее груди, Ахмья перехватила его запястье и остановила движение. Как бы сильно она ни жаждала прикосновений, она знала, что, позволив ему зайти дальше, уже невозможно будет сдержать свое желание, чтобы он прикасался к ней в другом месте. Больше всего на свете прямо сейчас она хотела его удовольствия. Она хотела увидеть, как он распадается на части, хотела раскрыть тайну того, что она чувствовала так глубоко внутри себя.

— Пока нет, — ответила она.

— Пока нет?

Положив его руку обратно себе на бедро, Ахмья сжала его член, еще раз сомкнув пальцы вокруг основания.

Он прерывисто вздохнул, не сводя с нее глаз.

Она опустила голову, пока ее рот не оказался над кончиком члена.

— Я хочу сперва попробовать тебя.

Ахмья обхватила губами головку его члена и пососала.

Его ноги напряглись и впились в пушистый шелк, он приподнялся, опираясь на руки, прорычав ее имя. Она застонала, когда аромат корицы и гвоздики заполнил рот. Тот слабый вкус, который она почувствовала раньше, не мог сравниться с этим. Он был восхитителен, он был божественен. Она обвела языком заостренную головку члена и скользнула им в щель в поисках большего.

Рекош зашипел и крепче сжал ее бедро, впиваясь когтями в кожу. Жалящие уколы только усилили ее потребность. Она оторвала от него голову и тяжело дышала, переводя дыхание. Дрожь сотрясла его тело, и член дернулся в ее руках. Она жадно наблюдала, как семя сочится из кончика и стекает по стволу.

— Ахмья… — прохрипел Рекош в прерывистой мольбе.

Опустив голову, она прижалась языком к его стволу и провела им вверх, а затем по кончику, впитывая семя и его масло, впитывая как можно больше его вкуса, прежде чем снова взять головку в рот.

— Блядь! — зарычал Рекош.

Это слово — вульгарное, злое, человеческое слово — прозвучавшее от ее пары в ответ на то, что она делала, было самой возбуждающей вещью, которую Ахмья когда-либо слышала. Он произнес его с такой страстью, с такой необузданной потребностью. Переведя взгляд на его лицо, Ахмья сосала и облизывала его член, испытывая жажду и потребность в большем, поглаживая его ствол рукой, чтобы компенсировать то, что она не могла взять в рот.

— Ах, кир’ани найлия, кир’ани ви’кейши, — благоговение в голосе противоречило борьбе, явно происходившей в его теле. Его мышцы напряглись, изгибаясь и растягиваясь под шкурой, в то время как ноги впивались все глубже и глубже, разрывая пушистый шелк, а когти вырывали из него комки. Рука, которую он собственнически держал на ее бедре, дергалась и беспорядочно двигалась, переместившись на ее бедро, затем на спину, вверх к волосам и снова вниз после колебания. Как будто он не знал, куда ее поместить, не знал, куда хотел ее поместить.

Наконец, он положил нижние руки ей на голову, запустив пальцы в волосы, покалывая когтями кожу головы. Он зарычал, когда ее голова качнулась над ним. Ее челюсть горела от растяжения, но Рекош был слишком хорош на вкус, чтобы она могла остановиться.

Прохладный воздух прошелестел над ее разгоряченным лоном, и Ахмья со стоном раздвинула бедра. Ее лоно сжалось, пустое и ноющее, а киска текла от возбуждения.

Она нуждалась в облегчении. Ей нужно было…

Ахмья просунула свободную руку себе между бедер и погладила клитор. Хныкающий стон вырвался у нее, отдаваясь в его члене, когда удовольствие вспыхнуло в животе.

— Нет, — голос Рекоша прогрохотал как гром, звук, который Ахмья скорее почувствовала, чем услышала, когда он схватил ее за руку и заставил убрать ладонь от киски. — Моя.

Прежде чем она успела выразить свой протест по поводу внезапного прекращения ее ласк, Рекош схватил ее и поднял на ноги. Ахмья ахнула, когда его большие, сильные ладони схватили ее за бедра, и она обхватила их руками, когда он поднял ее над своим телом.

Он опустил ее так, что она оказалась верхом на его голове, спиной к нему — глядя вниз вдоль его длинного, мощного, чувственного тела врикса на блестящий член, который всего минуту назад был у нее во рту.

— Рекош, что…

— Ты нужна мне, найлия, — прорычал он отрывисто, прежде чем засунуть язык в ее киску.

Ахмья вскрикнула. Его язык погружался в нее снова и снова, потирая внутренние стенки и другое тайное местечко, которое возбуждало каждый ее нерв, разжигая удовольствие все сильнее и сильнее. Он заставлял ее сгорать от желания. И Боже, она нуждалась в Рекоше так же сильно, как он нуждался в ней. Нуждалась в его словах, его прикосновениях, нуждалась в его длинном, гибком языке, который продолжал бы трахать ее вот так.

Ахмья извивалась, но Рекош держал ее крепко, не давая вырваться, поэтому она вцепилась в него руками и бедрами. Он застонал, и она почувствовала, как стон завибрировал в ней, усиливая экстаз.

Одной из нижних рук он обхватил ее икру, убедившись, что она не сможет отодвинуться, даже если захочет. Другой медленно, дразняще скользнул вниз по торсу, обводя похожие на броню выступы груди и живота с легкостью, не вязавшейся с ненасытными, бешеными движениями языка.

Ее глаза расширились, когда его рука обхватила основание члена. Язык Ахмьи без всякой сознательной мысли выскользнул наружу, чтобы слизнуть его вкус, оставшийся на губах. Его длинные пальцы полностью обхватили член, поглаживая вверх и вниз, и Ахмья наблюдала, не отрывая взгляда от этих движений, пока язык Рекоша входил и выходил из нее.

Наслаждение опалило ее, распространяясь по телу подобно лесному пожару. Она тяжело дышала, сжимая его руки, ощущая каждый толчок, изгиб и движение его языка. Пламя страсти охватило ее, и она уступила своей потребности. Уступила ему. Ее тело двигалось само по себе, покачиваясь на его языке, жаждая, чтобы он проник глубже, ища все удовольствие, которое он мог ей доставить.

Но она не отводила взгляда от его члена. Не отводила взгляда от этой поглаживающей руки, все чаще и чаще, с каждым горячим, неровным выдохом на ее влажной киске.

— Рекош, — простонала Ахмья, ее руки оставили его, чтобы обхватить груди. Она сильно ущипнула себя за соски. Острая боль пронзила ее, прямо к клитору, и она ахнула, прижимаясь своей щелью к его твердому рту. — Не останавливайся. Пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста. Это так хорошо.

Пальцы и когти впились в плоть ее бедер, Рекош зарычал. Вибрации на клиторе были всем, что ей нужно. Экстаз захлестнул, заполнив все ее существо. Ахмья извивалась на нем, внутренние стенки сжимались, когда жидкий жар затопил ее.

Рекош только крепче сжал Ахмью, как будто никогда не собирался отпускать. Он ласкал, поглощал, пил из нее, его ворчание только продлевало охватившее ее наслаждение. Он лизал ее, как существо, умирающее от жажды, которую невозможно утолить.

Бедра Ахмьи задрожали. Она упала вперед, упершись руками в его грудь, но он не отступил, опустошая ее киску, его язык щелкал по клитору. Еще одна волна жара охватила ее.

— Рекош! — вскрикнула она, извиваясь над его ртом, потерявшись в изысканной муке. — Да, да, да! Мммм! О Боже, не останавливайся, мой лувин, любовь моя.

С рычанием Рекош напрягся, его спина выгнулась дугой, таз приподнялся. Несмотря на ошеломляющее, безжалостное удовольствие, которое он ей доставлял, Ахмья не позволила своим векам сомкнуться. Она наблюдала, как его член дернулся, как он набух в его кулаке, как его застежки растянулись, как будто тянулись в поисках чего-то или кого-то, чтобы ухватиться.

Затем Рекош низко и глубоко застонал, когда сильная дрожь сотрясла его тело. Струйки белой спермы брызнули из члена, упав на живот, и три усика вылезли из щели, трепеща в воздухе.

Ее глаза расширились. Это было то, что она чувствовала внутри себя, что доставляло ей столько удовольствия. Они были длинными и тонкими, с похожими на перышки концами, напоминая усики мотылька. Ее сердце сжалось при воспоминании о них внутри нее и о том, как хорошо они ощущались.

Ноги Рекоша царапали пушистый шелк, а пальцы впивались в ее плоть. Он схватился за член, в то время как эти усики продолжали быстро трепетать.

— Ахмья, — прохрипел он, его тело опустилось на шелк. — Кир элад райати'зак.

Я разрушен.

Рекош выдохнул, горячее дыхание коснулось ее лона, прежде чем он снова неторопливо лизнул ее киску.

— Ты такая влажная для меня.

У Ахмьи перехватило дыхание, но она не смогла удержаться от улыбки. Нежность его языка после такой интенсивности была желанной, доставляя удовольствие иного рода. То, что он хотел съесть ее больше, чем ее рот на своем члене, наполнило ее восторгом.

— Ты так сильно меня хотел? — спросила она с мягким смешком.

— Да. Ничто во всем этом Клубке не сравнится с тобой, — промурлыкал он, снова лаская ее, водя языком по клитору. — Мой прекрасный маленький цветок.

Она со стоном выгнулась навстречу его рту, впившись пальцами в шкуру.

Его тело снова содрогнулось и напряглось, а таз начал двигаться. Усики ускорили свои движения, привлекая ее внимание обратно к члену, когда из него брызнуло еще больше семени, стекая по стволу и по руке, все еще сжимавшей его.

Стон Рекоша отдавался в ней пульсацией.

— Один только твой вкус мог бы заставить меня изливать семя весь день, Ахмья. Все для тебя.

С любопытством она протянула руку и легонько провела кончиками пальцев по этим усикам. Они были твердыми, но гибкими, почти как прикосновение к ворсинкам пера.

Он выгнулся под ней, крепче сжимая бедра.

— Ахмья!

Они такие чувствительные…

Это открытие наполнило ее порочным ликованием.

Наклонившись вперед, Ахмья обвела языком усики.

Рекош зашипел, тело напряглось, когда член выпустил еще одну струю спермы, которую она жадно слизала. Рыча, он приподнял Ахмью, оттаскивая ее от своего члена. Ее мир закружился, когда он повернул ее лицом к себе, расположив ноги по обе стороны от своего тела. Ее руки легли ему на плечи, и широко раскрытые, потрясенные глаза встретились с его. В его взгляде было что-то дикое, что-то хищное. Намек на опасность, который вызвал у нее прилив возбуждения.

Обхватив ее рукой, Рекош перекатился на бок и вытянулся, увлекая ее за собой и удерживая их тела параллельно друг другу. Она почувствовала толчок, когда он уперся суставами ног в землю и обхватил нижними ладонями ее задницу, чтобы поддержать. Застежки вцепились за ее бедра, и кончик члена уперся в ее вход, усики поглаживали клитор.

У Ахмьи перехватило дыхание от приятного ощущения.

— Я больше не пролью семя, пока не окажусь внутри тебя, кир’ани ви’кейши, — не сводя с нее глаз, он обхватил ее бедра и глубоко вошел в нее, жестко опуская вниз.

Растяжение последовало незамедлительно, и Ахмья запрокинула голову с тихим, хриплым криком. Боль прошла быстро, но ощущение, сопровождавшее наполненность, и эти трепещущие усики быстро преодолели любой дискомфорт. Киска сжалась вокруг члена.

— Рекош, — прошептала она, впиваясь ногтями в его плечи, когда неподдельное наслаждение разлилось внутри, распространяясь по всему телу.

Схватив за бедра, он слегка приподнял ее, вытянув член почти до кончика, и прижал ее опять, лишив дыхания. Прежде чем она успела прийти в себя, он вонзился в нее снова и снова, задавая бешеный темп, от которого когти впивались в кожу, а выдохи вырывались в виде хриплого рычания.

Когда ее голова откинулась назад, а ресницы затрепетали, он схватил ее за подбородок и заставил повернуть лицо к себе.

— Лосак'вен дан, — скомандовал он. — Смотри в мои глаза.

Тяжело дыша, Ахмья сделала, как он приказал. Как бы сильно ей ни хотелось закатить глаза от удовольствия, как бы ни хотелось закрыть веки, она выдерживала его взгляд, пока он трахал ее.

Это было грубо, неукротимо, по-звериному, и все, что Ахмья могла сделать, это обхватить его ногами и держаться, пока он использовал ее тело. Его шкура царапала внутреннюю поверхность ее бедер, когти кололи кожу, и он держал ее так крепко. Она знала, что в итоге появятся новые синяки, но ей было все равно. Она хотела всего этого. Она хотела Рекоша и всего, что он мог ей дать, будь то любовь или ярость.

Она полностью отдалась ему.

Ахмья прижалась лбом к его головному гребню и запустила руку в его заплетенные в косу волосы, сжимая их. С каждым толчком члена внутри ее тела она произносила его имя. Его движения были жесткими, безжалостными и глубокими, и она хотела его только глубже, глубже, глубже. Хотела почувствовать восхитительное жжение и абсолютную наполненность выпуклостями.

Дрожь пробежала по ней, и эти усики ласкали ее изнутри, создавая нежный контраст с дикостью его толчков.

Удовольствие скручивалось в ее животе, сжимаясь все туже и туже, обостряясь до тех пор, пока она не почувствовала, что больше не может этого выносить. Восторг захлестнул ее.

Ахмья обвила руками шею Рекоша, все ее тело сжалось, и крик удовольствия вырвался из горла.

— Ахмья, — прохрипел Рекош, его тело задрожало, и он врезался в нее в последний раз, прежде чем член набух.

Крепко прижимая ее к себе, он зарычал, и жар расцвел внутри нее, когда он наполнил ее своим семенем. Движения усиков усилились, стимулируя шейку матки, посылая Ахмью в очередной оргазм. Она застонала и прижалась киской к его щели, удерживая его выпуклости глубоко, не желая, чтобы этот момент закончился.

Казалось, Рекош так же не желал этого, поскольку держал руки на ее бедрах, гарантируя, что его член останется погруженным в нее, запечатывая свое семя внутри, в то время как они оба содрогались от одного оргазма за другим, каждый менее мощный, чем предыдущий, но не менее приятный.

Когда трепетание усиков наконец прекратилось, Ахмья обмякла рядом с ним. Ее конечности дрожали и были слабыми, а тело покрылось испариной.

Она поцеловала Рекоша в шею.

— Я люблю тебя.

Он нежно потерся носом о след от укуса на ее плече, проводя когтями по ее волосам.

— Ты вплетена в мой дух, моя сердечная нить.



При свете дня все стало таким очевидным. Знаки были повсюду. Это было поселение — довольно большое, судя по всему. Многое из того, что Ахмья и Рекош приняли за скальные образования или неровности в земле, было древними каменными стенами, покрытыми слежавшейся грязью и увитыми лозами. Несмотря на деревья и буйную растительность, несмотря на то, что большие участки стен обрушились или были поглощены временем и стихиями, было легко представить фундаменты сооружений, которые когда-то стояли здесь.

Вероятно, потому, что Ахмья теперь знала, что она ищет, ее глаза открылись на природу этого места, и теперь она не могла не видеть его — не то чтобы ей этого не хотелось. Оно было завораживающим. Вриксы были разнообразным народом, и их история была богаче, чем мог предположить даже Рекош, у которого в голове хранилось так много историй.

Его интерес был так же велик, как и ее, поскольку их исследование выявило еще больше отдельных рисунков и участков похожих на паутину письменности вриксов, большая часть которой была слишком стерта, чтобы он мог ее расшифровать. Это место представляло собой часть его культуры, его наследия, о котором он никогда не знал, и это совместное с Рекошем открытие заставило сердце Ахмьи переполниться.

Она слишком хорошо знала, каково это — быть оторванным от своего наследия. Слишком хорошо знала о неуверенности в себе, которая могла возникнуть из-за этого, знала о противоречивом притяжении между прошлым, настоящим и будущим. Выросшая в Соединенных Штатах, она чувствовала себя чужаком, когда побывала в Японии, на родине своих родителей. Там было так много такого, о чем она не знала.

Мать рассказала ей все, что могла, об их культуре, их истории, но она умерла, когда Ахмья была маленькой. И хотя отец родился в Японии, мальчиком он переехал в Штаты и провел там большую часть жизни.

В любом случае, не то чтобы он был большим любителем делиться историями.

Теперь у нее никогда больше не будет возможности поговорить с ним, посетить Японию, узнать о своем наследии.

Если бы ты добралась до Ксолеи, то там было бы то же самое. Это твой выбор.

И все же, как бы сильно это ее ни огорчало, Ахмья не жалела об этом решении. Каждый шаг, который она сделала, привел ее сюда. Привел ее к Рекошу.

Они продолжили свое исследование дальше вглубь разрозненных руин, и когда обнаружили несколько широких осыпающихся ступеней, Ахмья поднялась по ним, постукивая копьем по камням, используя его как трость для ходьбы.

Пробежав пальцами по покрытой мхом каменной стене, которая тянулась вдоль одной из сторон, она уловила намеки на стертую резьбу под ней.

— Я бы хотела, чтобы ты мог увидеть это место таким, каким оно было когда-то. Даже в руинах оно прекрасно.

— Достаточно увидеть его вместе с тобой сейчас, — ответил Рекош, идя рядом с копьем в руке.

— Как ты думаешь, если бы мы привели сюда Терновых Черепов, его можно было бы восстановить?

Он задумчиво хмыкнул.

— Возможно. Но зачем? Наш дом в Калдараке.

— Я знаю, но, — Ахмья пожала плечами, продолжая подниматься по ступенькам, — теневые охотники и Терновые Черепа объединились. Может быть, это могло бы снова случиться с другими вриксами. И у вас могло бы быть место, где вы все собирались бы вместе, как единое целое, как было здесь раньше.

— Мы расскажем остальным об этом месте, и они поступят так, как пожелают. Но есть только одна, с кем я хочу быть единым. И она не врикс.

Смеясь, она взглянула на него и увидела, что его жвалы приподнялись в улыбке.

— Я не прочь снова соединиться с тобой.

Он с мурлыканьем потер передней ногой о ее зад.

— Моя найлия голодна.

Хотя Ахмья покраснела от такого открытого флирта, она не могла не ответить.

— И я бы сказала, что мой лувин испытывает жажду.

Рекош тихо защебетал.

— По тебе — всегда.

Желание вспыхнуло внутри, когда она вспомнила, каким жаждущим он был тем утром, и ощущение его языка, проникающего глубоко, глубоко, глубоко в ее киску. Ходьба, казалось, только усилила внезапное возбуждение клитора и заставила ее осознать, как быстро Рекош может сделать ее влажной.

Боже, Ахмья. Ты больше не девственница и теперь можешь думать только о сексе?

Я ничего не могу с собой поделать! Просто… это так хорошо.

С Рекошем было так хорошо.

Он всегда так защищал ее, всегда был таким нежным и заботливым. Но ей нравилось, что он не обращался с ней, как со стеклянной, когда они занимались сексом. Нравилось, как он позволял инстинкту взять верх, нравилось, как он трахал ее.

К счастью, прежде чем она успела еще немного задержаться на этих мыслях, они добрались до верха лестницы, и Рекош издал трель. Воздух вырвался из легких Ахмьи при виде открывшегося перед ней зрелища.

Они подошли к пруду, немного больше олимпийского бассейна, окруженному скалами, поросшими корнями и лианами. Несколько каменных колонн стояли по краям пруда, большинство из них, по крайней мере, частично разрушились, детали стерлись до неузнаваемости. В большой нише, вырубленной в скале прямо перед нами, возвышался кусок каменной кладки.

Как и все остальное, он был поврежден, разрушен и покрыт мхом. Но форма, которую он предполагал, была четкой — врикс. Женщина-врикс.

Она стояла на коленях, уперев передние ноги в землю и подняв три обломанные руки. Четвертая, единственная, которая была целой, была вытянута над прудом, кисть повернута и сжата в кулак.

Естественный разрыв в пологе джунглей, созданный этими скалами, позволял солнечному свету свободно падать на пруд, заливая его теплым золотистым сиянием, от которого вода мерцала. Яркие цветы санкреста усеивали скалы, их лепестки были открыты солнечному свету, но они бледнели по сравнению с самой уникальной особенностью из всех — цветами, растущими из воды.

Ярко-желтые цветы с заостренными лепестками стояли на тонких стеблях прямо над поверхностью пруда. Самые высокие из них были меньше фута в высоту, в то время как другие были такими низкими, что их нижние лепестки касались воды. На стеблях также росли большие, колючие, веерообразные листья, напоминающие пальмовые.

Они были повсюду, почти полностью закрывая пруд, их лепестки были такими яркими, что, казалось, светились собственным светом.

Ахмья скользнула взглядом по цветам, и ее наполнило чувство ностальгии. Эти цветы так сильно напоминали лотосы.

Волнение захлестнуло ее. Ахмья сделала несколько шагов вперед, прежде чем резко остановилась.

Нет, она уже проходила по этому пути раньше и не спешила снова подвергаться нападению кровожадного плотоядного растения.

Она посмотрела на Рекоша.

— Они безопасны?

— Цветы, да, безопасны, — ответил он, проходя мимо нее к кромке воды, вытянул копье, потревожив поверхность воды острием. Легкая рябь расходилась во все стороны. Некоторые растения покачивались вместе с созданными им крошечными волнами.

Рекош некоторое время смотрел на пруд, и Ахмья подошла к нему. Вода имела легкий зеленый оттенок, но была относительно прозрачной, позволяя разглядеть темные очертания крошечных, похожих на рыб существ, порхающих среди корней и мусора на дне.

— Выглядит безопасно, — сказал он, убирая копье, — но держись поближе, кир’ани ви’кейши.

Она посмотрела на него снизу вверх. Его тело было напряжено, и она увидела настороженность в прищуренных глазах, когда они окинули взглядом пруд и окрестности. Не было никаких сомнений, о чем он думал. Он помнил, как на нее напала огненная лиана, и все еще винил себя за то, что не смог защитить ее.

Ахмья положила ладонь ему на плечо.

— Все в порядке.

Кряхтя, он повернул лицо к Ахмье, не сводя с нее глаз, пока напряжение не покинуло его. Он погладил передней ногой ее икру над ботинком.

— Я знаю.

Почти дрожа от возбуждения, она опустилась на колени на краю пруда и отложила копье. Наклонившись вперед и твердо опершись одной рукой о землю, Ахмья протянула руку и взяла в ладонь один из пышных желтых цветков, притягивая его ближе. Сделав это, она поняла, что лепестки оказались не такими чисто-желтыми, как казалось издалека, а были окрашены на верхушках ярко-красными пятнами. Этот красный цвет заполнил серединки цветов.

— Что это? — спросила она.

— Аджа’ани’недал, — Рекош опустился на колени рядом с ней и провел тыльной стороной пальца по одному из лепестков с красными отметинами. — Кровь матери.

— Кровь матери? — она усмехнулась. — Я думаю, красные пятна на лепестках действительно похожи на капли крови.

— Эти цветы очень редки, но, если они растут, то очень густо разрастаются. Такие бассейны, как этот, часто превращают в священные места, — он выпрямился и указал через воду на статую. — Говорят, что давным-давно ужасная болезнь поразила вриксов. Многие умерли, и все страдали. Праматерь посмотрела на своих отпрысков, и ее захлестнула печаль при виде такой боли. Итак, она разрезала себе руку, и ее кровь пролилась дождем, упала на эти цветы и передала им часть своей силы. Поскольку они отмечены ее кровью, известно, что они исцеляют, могут облегчить болезнь и боль, остановить кровотечение из ран. Как и корень Мендера, они редки, и тоже священны. Вриксы не осмеливаются брать слишком много, опасаясь, что жертва Праматери пропадет даром.

Он хмыкнул и наклонил голову.

— Я рад, что Зурваши не нашла это место. Она бы уничтожила его.

Ахмья нахмурилась, откинулась на пятки и посмотрела на пруд. Она слышала истории о жадности Зурваши к корню Мендера, который требовался ей не из-за его целебных свойств, а потому, что из него получался ее любимый оттенок фиолетовой краски. Как она из-за этого развязала войну против Терновых Черепов, что привело к стольким смертям только из-за ее тщеславия. Но Ахмья ничего не слышала об аджа’ани’недале.

— Зачем ей разрушать это место? — спросила она.

— Потому что оно не для нее. Оно не восхваляет ее. А она знала только, как брать у других, потому что была достаточно сильна для этого.

Она посмотрела на разрушенную, разбитую статую Праматери. Время и природа нанесли ей урон, но она простоит еще много лет. Ахмья улыбнулась, когда ее взгляд упал на заросший цветами пруд.

— Я тоже рада, что она не нашла это место. Оно прекрасно.

— Оно приносит тебе радость, Ахмья. Для меня это истинная красота.

Ахмья подняла глаза на Рекоша и обнаружила, что он с нежностью смотрит на нее. Тепло расцвело внутри, вызвав знакомый трепет в животе.

Она схватила его за длинную косу и легонько потянула, пока он не наклонился к ней. Приблизившись, она прижалась губами к его твердому рту.

— Ты приносишь мне больше всего радости.

Издав тихую трель, он обхватил ладонями ее затылок и нежно прислонил головной гребень к ее лбу.

— Ах, моя найлия, моя сердечная нить…

Сердце забилось быстрее от этой близости. Ей нравилось, когда он говорил такие нежные слова, нравилось, как он вкладывал в эти простые слова такую любовь и значение.

Широко улыбаясь, Ахмья накрутила его косу на палец.

— Тааак… Можно мне взять немного Крови матери?

Он с шумом отстранился, весело прищурив глаза.

— Я знал, что ты спросишь.

Ее губы растянулись в широкой улыбке.

— Значит, это «да»? Это не запрещено?

— Не запрещено. Но, — он поднял руку с едва разделенными указательным и большим пальцами, — только немного.

— Да! Я знаю, Диего тоже не отказался бы. Как думаешь, мы могли бы взять с собой пару корешков, чтобы посадить в Калдараке? У Терновых Черепов нет подобного места, насколько я знаю, но я уверена, что они могли бы построить что-нибудь в память о Праматери.

Его жвалы приподнялись.

— Я думаю, это подарок, который они оценили бы.

— Спасибо! — Ахмья запечатлела еще один поцелуй на его рту и поднялась на ноги. Начав снимать ботинки, она спросила: — Могу я одолжить твой нож?

Сняв сумку, он поставил ее на землю и раскрыл. Почти сразу он извлек оттуда нож — человеческой работы, металлический — и протянул ей рукоятью вперед.

Вместо того, чтобы сразу же взять его, Ахмья спустила с плеч плетеные бретельки и стянула платье по телу, позволив ему образовать лужицу вокруг ног, как только оно соскользнуло с бедер.

— Ахмья, — прохрипел Рекош.

Она подняла глаза и обнаружила, что его взгляд прикован к ее обнаженному телу. Желание прошептало в ней в ответ на неприкрытый голод в его глазах, и соски затвердели.

Как далеко она продвинулась всего за несколько коротких дней. Она никогда бы не разделась так небрежно перед другими, но с Рекошем? Ей нравилось, как он смотрел на нее. Нравилось, как он отвечал ей.

Нравилось, как ее тело реагировало на него.

Но прямо сейчас у нее была задача, и она не могла позволить себе отвлекаться. По крайней мере… пока.

Усмехнувшись, Ахмья приложила палец к челюсти Рекоша и закрыл ему рот.

— Ты можешь смотреть, но не можешь трогать.

После она дразняще провела пальцем по его груди, взяла предложенный им нож и отошла, чтобы сесть на край пруда. Вода была прохладной на разгоряченной коже, когда она опустила в нее ноги, заставив тело покрыться мурашками.

Ахмья с улыбкой посмотрела на свою пару через плечо.

— Ты присоединишься ко мне?

Рекош зарычал, и она опустила глаза, увидев, что его застежки плотно прижаты к щели. Она прикрыла рот рукой, чтобы приглушить хихиканье.

— Коварно, самка. Ты пытаешься соблазнить меня, — он подошел к пруду и шагнул в воду. Через пару шагов вода дошла ему до таза, закрывая застежки и щель. Он повернулся и поманил ее к себе, согнув пальцы. — Пойдем.

О, она расскажет позже. Она была уверена в этом.

Ахмья скользнула в воду, медленно, прерывисто вздохнув от холода. Когда она опустила ноги на дно, вода поднялась до груди, облизывая соски. Она схватила стебель ближайшего желтого цветка и разрезала его ножом.

Когда она взяла цветок в ладонь и посмотрела на него, ее снова накрыла волна ностальгии.

— На Земле есть цветок, похожий на этот.

— Расскажи мне, — попросил Рекош.

— Он называется лотос. По-японски «хасу», — Ахмья провела пальцами по лепесткам. — Он растет в мутной воде, но его лепестки чистейшего розового или белого цвета. Лотос символизирует преодоление невзгод и достижение просветления. Он цветет всего несколько дней.

Она положила цветок на заросший травой берег и с улыбкой повернулась к Рекошу.

— Каждое лето, когда я была маленькой, мы навещали моих бабушку и дедушку в Японии. Бабушка брала меня, моего брата и маму собирать урожай лотосов, корни и семенные коробочки, которые остаются после того, как опадают лепестки.

Ахмья срезала еще один цветок и положила его рядом с первым.

— Часто мы с братом тайком срывали стручок и грызли семена, — она усмехнулась и пошла дальше через пруд, раздвигая веерообразные листья. — Бабушка ругала нас за то, что мы не работаем, но Хирохито всегда брал вину на себя.

Рекош двинулся рядом с ней, держа копье перед собой. Он защебетал.

— Кетан пытался сделать то же самое, когда мы были птенцами, но обычно я мог отговориться от проблемы, когда нас ловили за тем, чего мы не должны были делать.

Она усмехнулась.

— Могу в это поверить. Видя, как вы все взаимодействуете, я бы предположила, что ты был причиной большей части неприятностей?

— Я не знаю, почему ты так думаешь, Ахмья, — сказал он, сложив жвалы в кривую улыбку и бросив на нее косой взгляд.

От нее не ускользнул лукавый огонек в его глазах.

Ахмья рассмеялась и толкнула его локтем в плечо.

— Так это ты был нарушителем спокойствия!

— Я не создавал проблем. Я создавал волнение и веселье, — он постучал себя по груди. — Туннель Лунного Заката был бы скучным без меня.

Она срезала еще один цветок и протянула его Рекошу.

— Неудивительно, что Уркот — голос разума. Он просто пытается оградить всех от твоего веселья.

Рекош взял цветок свободной рукой.

— Уркот не свободен от вины. Никто из нас не свободен, — он склонил голову набок, рассматривая цветок. — Может быть, Телок. Птенцом он был очень тихим. Почти… робким какое-то время, хотя он всегда яростно боролся за нас.

— Он все такой же тихий и все такой же свирепый.

— Очень.

— Почему он держится на таком расстоянии от всех?

— Телок… несет глубокую боль в своих сердцах, которая давит на него тяжелее любого камня. Я думаю, он верит, что должен наблюдать, должен защищать, чтобы ему не пришлось снова сталкиваться с этой болью. Но нести эту ношу в одиночку может быть довольно тяжело.

Сердце Ахмьи наполнилось печалью. Она видела, на что пошел Телок, чтобы защитить их всех. Возможно, большую часть времени он не был внешне дружелюбен, но он принял Ахмью и других людей в свое племя. Под грубой внешностью Телока скрывался врикс, который глубоко заботился о своей семье, с готовностью подвергал себя опасности, чтобы обеспечить их безопасность, который мог смеяться и находить радость среди своих соплеменников… но он так редко терял бдительность.

Она срезала еще один цветок и протянула его Рекошу.

— Я надеюсь, что теперь, когда мы все поселились в Калдараке, он сможет обрести покой. Что он позволит себе расслабиться и поймет, что ему не обязательно делать все это в одиночку. Что он никогда не один.

— Я думаю, в глубине души он знает, но ему потребуется время, чтобы обрести этот покой, — он покрутил цветок за стебель. — Ты сказала, что собирала корни и семена лотосов. Для чего ты их использовала?

— Еда. Мы приносили домой собранный урожай и готовили блюдо под названием «ренкон но кинпира» с корнями лотоса, — Ахмья улыбнулась ему, хотя и немного печально. — В последний раз, — когда мне было восемь, перед смертью моей мамы.

Рекош издал низкий, печальный жужжащий звук, когда повернулся к ней всем телом. Он провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, прежде чем заправить волосы за ухо. Пальцы задержались там, лаская круглую раковину.

— У нас с тобой останется много воспоминаний, кир’ани ви’кейши. Я буду собирать с тобой растения, готовить с тобой, ухаживать за цветами с тобой. Я научу тебя ткать и шить, если ты захочешь научиться этому. Все, что ты будешь делать, я сделаю вместе с тобой.

Грудь Ахмьи сдавило от мощной волны эмоций, глаза защипало от слез. Хотя ее отец и брат были живы, когда она покидала Землю, дом никогда не казался ей прежним после того, как она потеряла мать. Он стал холодным. И Ахмья была одна.

Рекош предлагал дружеские отношения и близость, о которых она только могла мечтать. Предлагал разделить не только моменты страсти и жара, но и моменты тишины. Обыденные моменты. И дорожить ими всеми в равной степени, осознавая, насколько ценен каждый из них.

Она поймала его руку и прижалась щекой к ладони, уткнувшись в нее носом, не отрывая от него взгляда.

— Я бы тоже сделала все это рядом с тобой, Рекош. Мы вместе построим дом.

Издав тихую трель, он наклонился и коснулся ртом ее волос, прежде чем глубоко вздохнуть. Одна из его передних ног обвилась вокруг нее под водой.

Оторвавшись от нее, Рекош предложил собрать несколько корней. Она была полностью готова погрузиться под воду и нащупать их, но Рекошу даже не нужно было наклоняться — он использовал передние ноги, чтобы выкопать несколько кореньев и ловко передать их ожидающим рукам.

Как только они разложили цветы и корни на берегу, Рекош вытащил Ахмью из пруда, прежде чем вылезти самому. Вода струилась по ее телу, и она снова окунула ноги, чтобы смыть грязь, прилипшую к пальцам ног.

— Не могу дождаться, когда привезу их обратно в Калдарак и посажу, — сказала она, отжимая кончики волос.

Мозолистые руки легли ей на плечи, и Ахмья улыбнулась, прислонившись спиной к горячему твердому телу Рекоша позади нее.

Рекош замурлыкал, низкий рокот прошел сквозь нее, дразня кожу и стимулируя соски, когда он провел ладонями по ее рукам и приблизил рот к ее уху.

— И я не могу дождаться, когда смогу поглубже зарыть свой стебель в мой маленький цветок.

У Ахмьи перехватило дыхание.

Руки Рекоша крепко сжали ее запястья, и он резко развернул ее лицом к себе, подняв ее руки вверх. Его нижние руки действовали быстро, с привычной легкостью обвязывая шелковую нить вокруг ее запястий, завязывая веревку достаточно туго, чтобы удержать ее от побега, но не настолько, чтобы перекрыть кровообращение.

Желание разгорелось внутри нее, когда он обернул шелк вокруг ее предплечий.

— Что ты делаешь?

Его алые глаза впились в нее.

— Не думай, что я забыл, как ты дразнила меня, моя порочная самка.

— Нет, — ответила она с дрожащим вздохом.

Веревка продолжала опускаться, обвивая ее грудь и плечи.

— Тогда ты знаешь, что я делаю.

Ахмья ощущала каждое прикосновение его пальцев к коже, и когда она стояла там, обнаженная, с поднятыми руками и выгнутой спиной, ее киска набухла от возбуждения.

Когда его пальцы обвязали шелк вокруг ее грудей, он ущипнул один из напряженных сосков, вызвав у нее резкий вздох.

— Рекош!

Он еще сильнее раздвинул ее ноги, а затем обмотал веревку вокруг ее талии и между бедер. Киска Ахмьи сжалась, и у нее вырвался прерывистый крик, когда он продел шелковую петлю между складками влагалища, завязав узел прямо над клитором. Она зажмурилась от этого ощущения. Каждое едва уловимое движение тела заставляло этот узел тереться о нее, что превращалось в самую изысканную пытку.

Непрошеный стон сорвался с ее губ, когда она выгнулась на веревке. Удовольствие захлестнуло ее.

— Ах, самка, — защебетал Рекош. Он схватил ее за подбородок, уговаривая открыть глаза и посмотреть на него. — Теперь моя очередь.

Дрожь предвкушения пробежала по ее телу, когда он подбросил моток шелковой веревки высоко над головой. Он не отводил от нее взгляда, когда потянул за другой конец, поднимая ее над землей и подвешивая достаточно высоко, чтобы она смотрела на него сверху вниз. Веревка восхитительно впилась в ее клитор.

— О Боже, — прохрипела она, поджимая пальцы ног.

Он обхватил ее ноги и закинул себе на плечи. Когти вонзились в чувствительную плоть ее задницы и бедер, когда он широко раздвинул ее, раскрывая киску.

Рекош сделал глубокий вдох и выпустил его с рычанием.

— Как твое тело жаждет меня.

— Рекош… — дыхание Ахмьи было быстрым и неглубоким, она выдержала его яркий, багровый взгляд.

Он провел грубым, твердым ртом по внутренней стороне ее бедра.

— Больше никаких слов.

Затем он засунул длинный, толстый язык глубоко в нее, и Ахмья погрузилась в блаженство.



Пальцы Рекоша пробежали по голове Ахмьи, осторожно расчесывая спутанные волосы.

Он не обращал внимания ни на низкое оранжевое пламя потрескивающего костра перед ними, ни на ночную песню джунглей, ни на глубокие тени за пределами света огня. Только две вещи привлекали его внимание — маленькая человеческая самка, сидящая на его сложенных передних ногах, и все чувства, которые она вызывала в нем.

Прямо сейчас главным из этих чувств было удовлетворение.

Оно казалось таким новым, свежим, хотя он знал, что испытывал его раньше. Счастье… но это было нечто большее. В нем была безмятежность, чувство довольства и самореализации, которое усиливалось неослабевающим, непрекращающимся стремлением к своей паре.

В этот момент он чувствовал себя более удовлетворенным, чем когда-либо прежде. Счастливее, чем когда-либо.

Он разделил волосы Ахмьи на толстые пряди, а его нижние руки сжались на ее бедрах.

Рекош мог бы с радостью остаться здесь, с ней, мог бы построить для них дом и провести остаток их дней вместе в этом тихом месте. Только он и его маленький цветок. Но ни он, ни Ахмья не могли этого сделать. Они не могли бросить свое племя, не могли больше причинять беспокойства.

Это будет их последняя ночь здесь. Их последняя ночь в этих древних, осыпающихся руинах, где их любовь действительно расцвела.

Рекош наполнил свои легкие ее сладким, манящим ароматом и начал заплетать волосы в замысловатую косу. Если бы Восьмерка когда-нибудь забрала его зрение, он все равно смог бы найти Ахмью. Ее аромат был вплетен в его душу. Он был частью его самого.

Огонь затрещал, ненадолго привлекая его внимание к пламени.

Он не был готов уходить. Не был готов делить свое время или внимание с кем-либо еще. Часть его активно искала повода, любую причину, какой бы незначительной она ни была, за которую он мог зацепиться, чтобы оправдать их пребывание здесь.

Но им нужно вернуться. Не только потому, что их друзья и семья были в Калдараке, но и потому, что там Ахмья была в гораздо большей безопасности, чем здесь.

Когда Рекош заплел следующую прядь в косу, Ахмья вздохнула и положила руки ему на передние ноги. Ее пальцы нежно погладили тонкие волоски, пропитывая их своим ароматом. Дрожь пробежала по его телу, оставляя восхитительное предвкушающее покалывание на коже. Ее ладони были теплыми, усиливая жар, который вызвало в нем ее прикосновение.

Тихое хмыканье донеслось от Ахмьи. Рекош замер. Это не было задумчивым или скептическим хмыканьем, не было одним из тех кратких возгласов согласия или удовлетворения, которые часто издают люди. Оно было текучим, плавным, как будто плыло на постоянно меняющемся ветру.

Это была песня.

И это был самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал.

Гул прекратился.

— Ты в порядке? — спросила Ахмья.

Он в порядке? Почему она…

Только тогда он понял, что его руки перестали двигаться, замерев в наполовину заплетенных в косу волосах.

— Произнеси этот звук еще раз, — попросил он.

Ахмья хихикнула и погладила его по ногам. Затем она еще раз спела эту песню, за исключением того, что на этот раз ее напев перешел в слова. Они были мягкими и лиричными, поднимались высоко и сладостно, опускались низко и страстно.

Рекош ошибался. Это было самой прекрасной вещью, которую он когда-либо слышал.

Ахмья пела. Он знал, что это такое, хотя звуки, которые она издавала, были совсем не похожи на пение вриксов.

Прислушиваясь, он заставил пальцы снова прийти в движение. Ее слова были английскими, и хотя он знал многие из них, ему было труднее уловить их значение в песне — и каким-то образом это только добавляло ей красоты.

Рекош закрыл глаза. Он с удовольствием слушал бы ее пение всю ночь и весь следующий день.

Он мог бы с радостью провести всю свою жизнь, слушая ее прекрасный голос.

Когда песня закончилась, они посидели в уютной тишине, которую нарушали только потрескивание костра и шелест листьев за пределами их убежища.

— Твой отец все еще в Такарале? — спросила Ахмья.

Его руки снова дрогнули, и он открыл глаза. Но тяжесть, которую он должен был почувствовать от ее вопроса, тяжесть, которую он ожидал, не пришла. Была только печаль, навязчивая песня, шепчущая в его сердце.

— Да, — сказал Рекош.

— Ты навестил его, когда возвращался?

— Да.

Она слегка повернулась, глядя на него краешком глаза и нахмурив брови.

— Что-то случилось?

Рекош отвернулся, уставившись в темные джунгли. Он думал, что с этим покончено. Он думал, что его последняя встреча с отцом была концом, что он отбросил всю привязанность, которую испытывал. Что прощание каким-то образом избавило его от собственной боли.

Каким же он был дураком.

Ахмья повернулась к нему лицом, высвобождая свои волосы из его хватки и распуская косу. Она закинула ногу на его и взяла одну из его верхних рук в свои. Рекош опустил взгляд и уставился в глубокие, обеспокоенные карие глаза своей пары.

— Помни, ты никогда не должен о чем-то говорить, если не хочешь, — она протянула руку и погладила его челюсть между жвалами, лаская кожу большим пальцем. — Я могу сказать, что случилось что-то, что огорчило тебя. Просто знай, что я здесь для тебя. Слушать, говорить или просто быть, если все, чего ты хочешь, — это обнять меня.

Он положил головной гребень ей на лоб и закрыл глаза. Обняв за талию, он прижал ее к себе.

Удары его сердец отмеряли уходящее время, пока он оставался в таком положении, впитывая ее прикосновения, ее тепло, комфорт, который она предлагала. Без нее он, возможно, почувствовал бы, как возрождается старый гнев. Без нее его, возможно, поглотили бы обида и горечь.

Теперь остались только печаль и всепроникающая усталость не тела, а духа.

Рекош медленно, тяжело вздохнул, открыл глаза и поднял голову, еще раз встретившись с ее темными, прекрасными глазами.

— Я расскажу тебе, моя сердечная нить.

Она мягко улыбнулась, прежде чем прижаться губами к его рту. Поцелуй был легким, но нежность, которую он передал, отозвалась эхом в самых глубоких уголках его сердца.

Затем, не сказав больше ни слова, она снова повернулась к нему спиной, взяла его за нижние руки и положила их к себе на колени, накрыв ладонями и переплетая свои пальцы с его.

Тепло расцвело в его груди, распространяясь успокаивающими волнами. Жвалы приподнялись в улыбке. Он нежно провел когтями по ее волосам, расплетая распущенную косу, чтобы начать все сначала.

— Мой милый маленький цветок хорошо меня знает.

И он хотел, чтобы она узнала его полностью. Между ними не было преград, секретов, стыда, сердца и души обнажились и переплелись. С кем-либо другим такая уязвимость показалась бы слабостью. С Ахмьей это была сила. Он не был ни настолько горд, ни настолько глуп, чтобы отрицать, что его пара поддерживала его.

Но от этого не стало легче извлечь правду из его сложных эмоций и облечь ее в слова.

— В наш последний день в Такарале я направился в логово моего отца. Мы не виделись много лунных циклов. И я не могу сказать, действительно ли хотел его увидеть. Нет, чего я действительно хотел, так это показать ему платье, которое я сшил для тебя. Я хотел, чтобы он посмотрел на самый тончайший шелк, когда-либо сотканный руками врикса, и почувствовал гордость за меня, за то, чему он меня научил. Сверток был у меня в руках, и я… не открыл его. Я не показал ему.

— Почему нет? — мягко спросила Ахмья.

Рекош тяжело вздохнул, но продолжал работать пальцами.

— Потому что он был счастлив. Рад видеть меня в безопасности, но больше… Он был счастлив в том логове, счастлив в той новой жизни со своей парой и их выводком, с которыми он хотел, чтобы я наконец познакомился. И когда я смотрел всеми восемью глазами, я не видел там места для себя. Игрушки выводка напомнили мне моих братьев и сестер, и, увидев его инструменты для работы с золотом…

— Что я мог сделать, кроме как напомнить ему о боли и потерях, которые он перенес? Что я мог сделать, кроме как заставить его вспомнить старые раны?

Она сжала его руки.

— О, Рекош…

— Он взял себе новую пару за несколько лет до того, как Зурваши начала войну с Терновыми Черепами. Я уже был взрослым, уже жил один, но все еще злился на него. Жизнь, которую они создали, не моя, семья, которую они создали, не моя. Так долго я чувствовал себя… чужим. Больше всего я ощутил это, когда был с ним в последний раз. Я наговорил ему резких слов перед уходом.

— И эти слова заставили тебя почувствовать себя лучше?

Рекош наклонил голову, подергивая жвалами.

— Разве вопрос не должен заключаться в том, какие чувства вызвали у него мои слова?

— Я здесь, с тобой, Рекош. Ты моя пара. Я хочу знать, о чем ты думаешь, что ты чувствуешь.

У него вырвалось задумчивое хмыканье. Коса становилась все сложнее с каждым мгновением, по мере того как его пальцы продолжали плести. Они хорошо знали свое дело, даже если его мысли были заняты другим.

Найти удовлетворяющий ответ было сложно. Для Рекоша это стало неожиданностью почти в такой же степени, как и сам вопрос.

Ахмья погладила большими пальцами нижнюю часть его рук, казалось, ее не беспокоило затянувшееся молчание. Она просто была здесь с ним, ради него, и он знал, что она будет здесь независимо от его реакции — даже если он вообще ничего не предложит.

— Мой гнев превратился в печаль, — наконец сказал он. — Я… я не сожалею о том, что сказал ему. Я говорил правду моих сердец. Но я сожалею о том, как сказал. Это как если бы я бросил камень, хотя должен был использовать мягчайший шелк. Я причинил… ненужную боль. Ты понимаешь мои слова?

Она поднесла одну из его нижних рук к лицу и запечатлела нежный поцелуй на ладони.

— Да.

Он издал тихую трель, приблизил лицо к ее волосам и вдохнул их аромат, ища в нем утешения.

— Он сказал мне, что сожалеет. За всю боль, которую он мне причинил. Даже несмотря на то, что он не мог ее видеть, даже несмотря на то, что он не мог ее понять, он сказал, что сожалеет.

— Я верю, что это так. Он пережил потерю пары и детей, и в попытках защитить тебя он причинил тебе боль. Но я не думаю, что он когда-либо хотел оттолкнуть тебя или заставить почувствовать себя нежеланным, — Ахмья прижала руку к его щеке. — Почему он был так рад видеть тебя, был так взволнован твоей встречей с братьями и сестрами, если бы он не хотел, чтобы ты был там? Он хочет, чтобы ты был в его жизни, Рекош. Ты — его семья.

У него вырвался печальный возглас. Он хотел возразить, опровергнуть то, что она сказала… но не смог. Он видел глаза отца, его позу, слышал печаль в его голосе. Рекош не ожидал, что отец воспримет их расставание так тяжело, но в то же время с таким достоинством.

И он сам не ожидал, что почувствует это так глубоко.

Ахмья опустила руку на колени.

— Я знаю, что тебе больно. Это справедливо. Я… чувствую то же самое, когда размышляю о своих отношениях с отцом. Он больше не женился, но после смерти моей мамы изменился. Он стал более жестким, более отстраненным. Наши отношения стали натянутыми. Оглядываясь назад, я думаю, это потому, что он просто не знал, как самостоятельно воспитывать ребенка, не говоря уже о дочери. Большую часть детства Хирохито наш отец служил, поэтому он редко бывал дома. Когда я была маленькой, он уволился из армии, но начал подолгу работать на новой работе, пока о нас заботилась моя мама. И после того, как ее не стало…Я не думаю, что он знал, как справиться с горем.

Жвалы Рекоша отвисли. Врикс или человек, никто, казалось, не был застрахован от боли потери, и никто, казалось, не переносил ее совершенно одинаково.

— Когда я выросла, — продолжила Ахмья, — он не знал, как со мной разговаривать, особенно когда речь заходила о каких-то женских проблемах. Он всегда был намного ближе к Хирохито. Как и ты, я чувствовала себя невидимой. Я усердно училась в школе, чтобы получить лучшие оценки, я занималась спортом, была волонтером во внеклассных программах. Мои достижения, казалось, были единственным способом заставить его признать меня. Я знаю, что во многом это было из-за его воспитания и того, что он провел так много времени на военной службе, но… это причиняло боль. Я просто хотела, чтобы он увидел меня такой, какая я есть. Его дочь.

— Кир’ани ви’кейши, — прошептал Рекош, наклоняясь, чтобы провести ртом по ее волосам. — Если бы я мог избавить тебя от этой боли. Если бы я мог забрать ее у тебя.

— Ты не можешь защитить меня от каждой боли, Рекош, — мягко ответила она. — Мне просто нужно, чтобы ты помог мне пережить ее.

Он обнял ее за плечи.

— Всегда, моя сердечная нить. Всегда.

— И я всегда буду рядом, чтобы сделать то же самое для тебя.

С трелью, он вдохнул ее аромат. Его пара была самой ценной вещью в мире — во всем существовании — и даже если он не мог защитить ее от всего, он всегда будет пытаться это делать.

Рекош поднял голову.

— Кажется… ты смирилась с этой болью, Ахмья.

— Я не знаю насчет смирения. Но в глубине души я знаю, что мой отец любил меня, что он делал все, что мог, и иногда наших усилий просто не хватает. И это нормально — испытывать из-за этого противоречивые чувства. Любить человека и одновременно страдать из-за него. Нам самим решать, можем ли мы забыть об обиде и попытаться построить что-то значимое… или отпустить их.

Она опустила глаза, туго натягивая волосы в его руках. Ее голос был хриплым от эмоций, когда она заговорила снова.

— Хотя моего отца больше нет. У меня никогда больше не будет возможности поговорить с ним, сказать ему, что я ценю все, что он сделал, что я люблю его.

Даже не видя ее лица, Рекош знал, что в темных глазах блестят слезы, и ее боль пронзила его сердце.

Ахмья крепче обхватила себя руками.

— Но твой отец жив, Рекош, и ты тоже. Жизнь слишком коротка и слишком драгоценна, чтобы отказываться от возможности воссоединиться с ним, если это то, что подсказывает тебе твое сердце. И, может быть… может быть, когда-нибудь я смогу встретиться с ним.

Его сердца бешено колотились от эмоций, которые он пока не мог определить, отчего в груди становилось тесно и тяжело. Отпустив ее волосы, он схватил свою пару всеми четырьмя руками и повернул лицом к себе.

Их взгляды встретились. В ее глазах действительно блестели слезы. Если бы вриксы могли плакать, его глаза, без сомнения, были бы такими же. Эта печаль… Ему было невыносимо видеть ее в Ахмье. Он не мог сопротивляться потребности унять ее боль, вобрать ее в себя, чтобы та больше не ранила ее.

Он обнял Ахмью и прижал к своей груди. Она пылко обвила руками его шею, уткнувшись лицом и орошая его шкуру слезами.

Рекош положил руку ей на затылок, баюкая, и пригладил пальцами волосы. Его грудь вибрировала от мягкого напева в попытке подражать песне, которую она пела.

Даже когда он утешал свою пару, даже когда обнимал, ее слова повторялись в его голове. Рекош не мог отрицать правды того, что она сказала. Он чувствовал ее в своих сердцах еще до того, как заговорил с ней обо всем этом, но только терпение и понимание Ахмьи позволили ему вообще задуматься над этим и подтолкнули по-настоящему ощутить свои чувства.

Что, если его прощальные слова с отцом были последними, которыми они обменялись? Оставят ли они осколок сожаления в сердце Рекоша, всегда причиняя ему боль, мешая исцелиться и обрести покой? Умрет ли Райкарн, полагая, что единственный выживший птенец его первого выводка презирает его?

Потому что, несмотря на весь гнев и обиду, Рекош не испытывал ненависти к отцу. Если он что-то и ненавидел, так это то, что ему отказали в отношениях, которые у них могли бы быть.

Он обнял свою пару, и ее слезы постепенно высохли, но объятия не ослабли. Он провел подбородком по ее волосам. Просто держать ее было достаточно. Это было то место, где он должен был быть, с кем он должен был быть.

И все же сейчас он не мог не задаться вопросом… на что было бы похоже привести Ахмью в Такарал? Провести ее по туннелям, которые казались ему такими обыденными, увидеть их с новым благоговением и волнением ее глазами? На что было бы похоже привести ее в логово своего отца, представить ее ему, познакомиться с его юными братьями и сестрами вместе с ней?

Она была человеком, но он надеялся, что эти различия не будут иметь значения. Надеялся, что его отец увидит то, что Рекош видел так ясно, — что его маленькая пара сильная, умная, добрая и бескорыстная. Что, несмотря на свой рост, она помогла Рекошу пройти через некоторые из величайших испытаний в его жизни. Что ее преданность и упорство стали примером, который лег в основу их нового племени.

И он надеялся, что после встречи с ней Райкарн поймет, что Рекош сделал правильный выбор. Что он будет знать, что Рекош по-настоящему счастлив.

Удивительно, но он хотел привезти Ахмью в Такарал. Он хотел познакомить ее со своим отцом, он хотел показать Райкарну и всем остальным, что его пара — самая замечательная самка. Что она его, и только его.

Но он знал, что время для такого путешествия еще не пришло. Опасности в дороге можно было бы уменьшить, отправившись группой, состоящей, по крайней мере, из Телока и Уркота, хотя при наличии Ахмьи Рекошу понадобилось бы больше спутников для обеспечения ее безопасности. И если их не будет преследовать кровожадная королева, им не нужно каждый день идти до изнеможения.

Нет, сам Такарал заставил его задуматься. Город заживал, но его раны оставались свежими. Ансет требовалось больше времени, чтобы все исправить. Больше времени, чтобы успокоить своих подданных.

Возможно, когда теневые охотники Такарала будут готовы приветствовать Терновых Черепов Калдарака как друзей и почетных гостей, они будут готовы встретиться и с людьми.

Но Рекош не стал бы рисковать своей парой.

Какое-то время они с Ахмьей оставались на месте. Иногда она подпевала его напеву, но оба, казалось, были довольны, позволяя потрескивающему пламени заполнять тишину между ними. Только когда Ахмья пошевелилась рядом с ним и зевнула, он понял, как долго они так сидели.

— Пойдем, ви’кейши, — сказал он, поднимаясь и прижимая ее к себе, — давай отдохнем. Наше путешествие должно продолжиться с солнцем.

Она пробормотала что-то в ответ, и он улыбнулся. То, что она чувствовала себя в безопасности в его объятиях, значило для него больше, чем он мог выразить словами.

Рекош отнес ее на их постель из пушистого шелка и лег на спину, прижимая Ахмью к груди. Она прислонилась щекой к его сердцу. Он чувствовал, как бьется ее сердце сквозь шкуру, и его ровный ритм заставил Рекоша закрыть глаза.

— Спи спокойно, моя найлия, — прошептал он. — Я с тобой

Навсегда.



Солнце казалось ярче, воздух свежее, а Клубок более оживленным, чем когда-либо, по мере того, как Рекош и Ахмья приближались к Калдараку.

Хотя Рекош по-прежнему осознавал опасность, он не мог не заметить безграничную красоту вокруг. Насыщенные цвета, разнообразные формы и размеры листьев и цветов, игра солнечного света, пробивающегося сквозь крону деревьев, и завораживающий танец теней внизу.

Но все это было лишь одним аспектом окружающей красоты. Звуки и запахи усиливали ее. Песня ветра в ветвях, крики животных и насекомых, медленное, мягкое покачивание ветвей. Пьянящий, приторный аромат растений и цветов, дерева и земли.

Он смог оценить все это так полно, так глубоко благодаря Ахмье. Она воспринимала мир с удивлением и любопытством, что заставляло и его смотреть на все по-новому.

Они беседовали во время путешествия, смеясь и непринужденно щебеча. Ахмья иногда напевала, иногда пела и, казалось, танцевала вокруг Рекоша почти так же часто, как шла рядом с ним.

Он никогда не видел ее такой сияющей, такой беззаботной, такой живой. Ее дух горел ярче солнца, и это воодушевляло его. Его шаги казались легкими, не требующими усилий.

Рекош ожидал, что оставить руины будет труднее, поскольку и он, и Ахмья неохотно покидали место, которое стало их личным убежищем. Он никогда не забудет того, что разделил с ней там.

Но теперь, когда они были на обратном пути в Калдарак, Рекош был рад. С каждым шагом ему все больше хотелось добраться до места назначения и снова увидеть друзей и семью, свое племя. Но больше всего на свете он хотел, чтобы о его правах на Ахмью стало известно всем. Хотел показать всем, что она принадлежит ему и только ему.

И тогда они, наконец, устроят себе логово вместе. Дом.

Приближался полдень, и Рекош услышал слабый звук бегущей воды. Должно быть, это была река, к которой они направились после того, как обошли скалистые утесы.

— Нам нужно только найти безопасную переправу, и мы сможем достичь Калдарака к заходу солнца, — сказал он со звонкой трелью.

Ахмья шагнула в солнечный луч впереди него, запрокинула голову и закружилась на месте.

— Я бы не жаловалась на то, что проведу с тобой еще одну ночь под звездами, но было бы здорово наконец спать в четырех стенах и под крышей.

— Если нам снова придется устраивать ночлег в Клубке, кир’ани ви’кейши… — Рекош сократил расстояние между ними и подхватил ее на руки, заключив в объятия.

Она рассмеялась, обвивая руками его шею, а ногами — талию.

Он потерся лицом о ее щеку, вдыхая с урчащим мурчанием.

— Я буду твоим убежищем.

Когда он поднял голову, она поднесла руку к его лицу, поглаживая шкуру мягкими, нежными кончиками пальцев. В ее карих глазах вспыхнул огонек, а на щеках расцвел румянец.

— Ммм… Мне действительно нравится, когда ты рядом со мной, надо мной…

Она коснулась губами уголка его рта и сказала низким, хриплым шепотом:

— Внутри меня.

Дрожь прошла по телу Рекоша, и он чуть не застонал. Огонь заскользил по его венам, собираясь в области таза. Его стебель пульсировал и упирался во внутреннюю часть щели. Он крепко прижал застежки, убедившись, что он не сможет выдавиться.

— Ах, самка… Ты искушаешь меня.

Ее улыбка была какой угодно, только не невинной.

Возможно, они все-таки проведут еще одну ночь в джунглях…

Он удерживал ее взгляд, пока между ними нарастал жар. Его руки расслабились, и…

Стук камней друг о друга эхом раздался между деревьями, приглушенный расстоянием, но безошибочный.

Сердца Рекоша подпрыгнули в груди, а тонкие волоски на ногах встали дыбом.

Глаза Ахмьи расширились, когда она подняла голову.

— Это было…?

— Да.

Эти звуки были стуком осколков черного камня друг о друга, способом, с помощью которого теневые охотники издавна подавали сигналы в Клубке.

То, как Рекош и его друзья подавали друг другу сигналы.

Как будто она предвидела, что он сделает, Ахмья уже отпустила его и опустила ноги, прежде чем он поставил ее на землю. Она отступила назад, как только оказалась на земле, и посмотрела в ту сторону, откуда раздался сигнал.

Рекош потянул сумку вперед, открыл ее и достал оттуда пару ножей из черного камня. Он стукнул их плоскими сторонами друг о друга, подавая ответный сигнал.

Когда эхо последнего щелчка затихло, он затаил дыхание и прислушался. В эти мгновения Клубок казался неестественно тихим. Все джунгли замерли, ожидая вместе с ним.

Когда до него донеслись ответные щелчки, их принес горячий порыв ветра, донесший приторно-сладкий запах мокрой, гниющей растительности, столь распространенный в некоторых частях Клубка.

— Это остальные? — спросила Ахмья, обратив взволнованный взгляд на Рекоша.

— Должно быть, они, — сказал он, закрывая сумку и возвращая ее на спину. — Гарахк, вероятно, отправил весточку Калдараку, и наши друзья, должно быть, пришли, чтобы помочь найти нас.

Ахмья надула нижнюю губу, но огонек в ее глазах был игривым и дразнящим.

— Оуу. Похоже, у нас все-таки не будет вечера в одиночестве под звездами.

Он зарычал и схватил ее за запястье нижней рукой, притягивая ближе.

— Ты будешь принадлежать мне так или иначе, найлия.

Она рассмеялась, привстала на цыпочки и взялась за его косу, которая свисала с плеча на грудь. Легким рывком она притянула Рекоша к себе для поцелуя. Слишком быстро она отстранилась, высвобождая руку из его ослабевшей хватки.

— Сейчас не время заставлять всех ждать, мой лувин.

Защебетав, Рекош зашагал в том направлении, откуда пришел сигнал. Ахмья пристроилась рядом с ним.

Несмотря на то, что они провели полдня, бродя по джунглям, теперь Ахмья и Рекош шли быстрее — их подгоняло внезапно нахлынувшее возбуждение. Случайные сигналы впереди заставляли Рекоша соответствующим образом менять курс, отклоняясь в сторону, и, казалось, они двигались параллельно реке, а не к ней.

Каждый раз, когда раздавался стук, он был ближе, отчетливее, отчего предвкушение Рекоша становилось только сильнее.

С каждым шагом он и его пара приближались к своему будущему. Он не мог догадаться, что его ждет, но под пристальным взглядом глаз Восьмерых — и любых других богов — он убедится, что это будущее полно.

Путь постепенно вел их в гору через местность, усыпанную камнями и растительностью, где видимость с земли была ограниченной. Но возбуждение в их походке не ослабевало.

Когда сигнал раздался снова, он был не более чем в сотне сегментов впереди. Рекош быстро ответил на него.

Откуда-то сзади донеслась еще одна серия ударов камня о камень.

Его друзья, должно быть, разделились на группы, чтобы охватить большую территорию в своих поисках, и теперь все они сходились.

Но какая-то инстинктивная часть Рекоша настаивала на том, что они с Ахмьей окружены, заключены в кольцо. Что две неизвестные группы приближались к ним, как пара клыков на жвалах, готовых нанести смертельный удар.

— Мы почти на месте, — сказала Ахмья, отвлекая его от размышлений. — Я не могу поверить, что наше маленькое приключение вот-вот закончится.

Рекош защебетал.

— Маленькое приключение?

Она наморщила нос.

— Ладно, может, оно было не таким уж и маленьким, — ее губы растянулись в улыбке. — Но это было приключение, не так ли? Я могла бы обойтись без части «почти погибли», но все остальное… Я бы ни на что это не променяла.

Его жвалы приподнялись, когда он коснулся передней ногой ее икры.

— Я бы тоже, кир’ани ви’кейши. Если не считать «почти погибли». Тебе не позволено снова подвергать себя опасности.

Она рассмеялась и подняла руку, заправляя выбившиеся пряди темных волос за ухо. Рекош снова перевел взгляд вперед.

Они приближались к огромному дереву, основание которого было по меньшей мере десять сегментов в ширину. Судя по звуку последнего сигнала, их друзья должны были находиться на другой стороне.

— Кто там? — позвал Рекош, когда они с Ахмьей обогнули ствол. — Нетерпеливый охотник или чересчур осторожный копатель?

Ответа не последовало.

Тонкие волоски на теле Рекоша встали дыбом, когда его осенило.

Ни один из сигналов черного камня не обладал обычными небольшими штрихами, которые он и его друзья, особенно Телок, добавляли к ним. И было непохоже на Телока и Уркота — не отвечать, особенно на таком близком расстоянии — и особенно на такое дружеское поддразнивание. Они должны были осыпать его в восемь раз большим количеством оскорблений за то время, которое потребовалось ему для следующих нескольких шагов.

Тревожное чувство вернулось снова. Его пальцы крепче сжали древко копья, а тонкие волоски остались стоять дыбом, впитывая различные ароматы, витавшие в воздухе.

Чувствовался слабый запах вриксов, но не тех, с кем он был знаком.

Растительность справа от них затряслась.

Ему следовало держать Ахмью слева от себя, прикрывая ее деревом.

Верхняя правая рука Рекоша метнулась вперед, чтобы схватить ее за руку, и он дернул ее к себе. Она издала испуганный звук, когда ее ноги оторвались от земли. Копье выпало у нее из рук.

Самец-теневой охотник с тускло-зелеными отметинами и измазанным серым пеплом лицом выскочил из подлеска с мотком шелковой веревки в руке, зеленые глаза горели яростью.

Не Телок. Точно не Телок.

Ахмью по инерции понесло прямо к Рекошу. Он прижал ее к себе, обхватил руками и повернулся, чтобы оттащить от нападающего врикса. Тем же движением он развернул копье и метнул в нападавшего.

Другой самец уперся ногами в землю и всем весом откинулся назад, погрузив задние конечности в грязь. Заостренный наконечник копья Рекоша прошел на расстоянии пальца от лица мужчины.

Ахмья вцепилась в него руками и ногами так крепко, как никогда раньше.

Над головой затрещало дерево. Рекош уперся левыми ногами в ствол и оттолкнулся, отпрыгнув в сторону как раз перед тем, как второй самец, на этот раз с янтарными отметинами, рухнул на то место, где только что стоял Рекош.

Растительность затрепетала, ветки хрустнули, когда две огромные самки бросились вокруг ствола. Как и у самцов, их лица были покрыты пеплом. Обе были вооружены длинными боевыми копьями и облачены в тусклые, потрепанные украшения и доспехи — золотые, которые, несомненно, пережили худшие условия в Клубке за последние несколько лунных циклов.

Это были Клыки Королевы.

Клыки Зурваши.

— Схватите предателя! — громко скомандовала главная самка.

Рекош знал ее, знал эти ясные голубые глаза. Улкари, сестра Уршар. Одна из вриксов, все еще верных Зурваши, о ком говорили женщины в туннеле Золотого Пламени.

Рекош отпрянул назад, подняв копье и держа его наготове, увеличивая драгоценную дистанцию между собой и нападающими. Но он слишком хорошо знал, что разрыв может быть уничтожен в одно мгновение.

Только когда двое самцов выпрямились, Рекош увидел наброшенные на их плечи черные меха, такие же грязные и поношенные, как золото самок.

Когти Зурваши.

Ахмья что-то прошептала, но ее слова были приглушены плечом Рекоша. Она дрожала, ее ногти впились в его шкуру, сердце бешено колотилось.

И он испытывал тот же страх. Страх за будущее, которое казалось таким близким, страх за свою маленькую пару с ее огромным, любящим сердцем. Страх, что весь его мир снова оказался на грани разрушения, удерживаемый над какой-то зияющей бездонной пропастью только обтрепанными нитями.

Уголек ярости вспыхнул в его груди, но им руководил инстинкт.

Он развернулся и побежал.

— Трус! — взревела Улкари. — Предатель!

Земля загрохотала, когда нападавшие бросились в погоню. Трещали и ломались ветки, шелестели листья, вриксы рычали и хрипели, а сердца Рекоша громыхали в груди, разгоняя обжигающую кровь по венам.

Он жаждал убить их всех. Покончить с кровавым наследием Зурваши в последней жестокой атаке, оставить их тела падальщикам, позволить их плоти сгнить, а костям быть поглощенными джунглями.

Но Ахмья была важнее жажды крови, важнее, чем месть, чем что-либо еще. И какой бы сильной ни была его ярость, он знал, что в этой битве ему вряд ли удастся победить.

Поэтому Рекош вложил всю силу своего тела и воли в ноги, заставляя их двигаться с невероятной скоростью.

Ахмья ударялась о него, несмотря на крепкую хватку. Не было просто никакой возможности пощадить ее, сохраняя такую скорость, и он не мог позволить себе замедлиться, несмотря на ее дискомфорт.

Приказ Улкари состоял не в том, чтобы убить предателя, а в том, чтобы захватить его в плен. Рекош был не настолько глуп, чтобы поверить, будто это означало, что эти верноподданные мертвой королевы планировали проявить милосердие.

— Рекош, — выдохнула Ахмья.

— Я держу тебя, ви’кейши, — прорычал он. — Я держу тебя.

Позади него по-прежнему слышались звуки погони, нападавшие кричали на бегу. Хотя, судя по громкости шума, его преимущество над ними увеличилось, он не осмеливался оглянуться назад, боясь потерять даже малейшую часть импульса вперед.

Река была их единственной надеждой. Если бы они с Ахмьей смогли добраться до реки…

Даже если бы им пришлось снова рискнуть быть унесенными бурлящими водами, он бы это сделал. С безжалостной рекой у них было больше шансов, чем с этими вриксами.

Только когда на верхнем краю поля зрения мелькнуло движение, он вспомнил, что так встревожило его несколько мгновений назад — неизвестная группа, подавшая сигнал откуда-то из-за спины Рекоша и Ахмьи.

Пара самцов вриксов сидела на толстой ветке, которая нависла над тропой Рекоша, между ними была натянута сеть.

Ноги Рекоша скользили по листьям и обломкам джунглей, когда он изо всех сил пытался изменить направление. Самцы прыгнули вниз.

Ахмья закричала. Самцы приземлились по обе стороны от Рекоша, и по инерции его понесло прямо в их сеть. Нити сомкнулись вокруг него и запутались в конечностях. Он отчаянно пытался сохранить равновесие, но спотыкающиеся шаги только усиливали натяжение сети. Верхняя часть его тела наклонилась вперед.

Самцы сильно дернули за нижнюю часть сетки.

Его сердца подпрыгнули, подступая к горлу, и парализующий холод вырвался из нутра.

Ноги Рекоша подкосились, и он упал, его тело перекосилось вправо. Он напрягся и попытался изогнуться, чтобы заслонить Ахмью от удара, но не смог удержаться и навалился на нее сверху.

Он почувствовал ее мягкое тело, прижатое под ним, почувствовал, как ее ногти царапают его шкуру, почувствовал и услышал, как ее дыхание вырывается из легких. Копье сломалось под ним, но он почти не ощутил укуса расколотого дерева.

— Ахмья, — прорычал он, борясь с сетью, чтобы опереться руками о землю и снять с нее свой вес.

Она извивалась под ним, пытаясь вдохнуть, и ее почти беззвучные вздохи были самым тревожным и душераздирающим звуком, который он когда-либо слышал.

— Нет, нет, нет, дыши, пожалуйста, — когтями и клыками он рвал сетку, цепляя все нити, какие только мог. Ему нужно было дать ей пространство, нужно было иметь возможность видеть ее, проверить, как она, позаботиться о ней.

Он причинил ей вред. Не имело значения, что это было непреднамеренно.

Самцы все еще тянули сеть. Каждый рывок позволял когтям и клыкам Рекоша глубже впиваться в шелковые веревки, каждый рывок был подобен порыву ветра, раздувающему ад в его груди.

— Рекош, — прохрипела она. — Я… о…

Одна из веревок лопнула, ослабив сеть. Он надавил на все узлы, выискивая новые слабые места. Лопнула еще одна нить, потом еще.

— Держите его! — скомандовала самка неподалеку.

Рекош зарычал и надавил еще. Он почувствовал, что веревки натягиваются все сильнее, и когда они поддались, его ярость усилилась. Не так он и его пара встретят свой конец. У них не украдут их будущее, когда они только что предъявили на него права. Он не позволит этому случиться.

Дрожащие руки Ахмьи нашли его лицо, их прикосновение все еще было теплым, все еще мягким, несмотря ни на что.

— Я… в порядке… Я в по…

Что-то со тяжестью валуна ударило Рекоша сбоку по голове. Сеть разорвалась, когда сила удара отбросила его в сторону, дальше от его пары, от ее рук, от ее прикосновений.

— Рекош! — закричала Ахмья.

Он покатился по неровной земле, по веткам, камням и мусору. Клубок не перестал вращаться, даже когда его тело остановилось, а рука уперлась в зазубренный край камня.

Толстая, тяжелая нога опустилась ему на грудь, пригвоздив к месту. Рекош рефлекторно схватился за нее. Его когти погрузились в жесткую шкуру, которая, казалось, только придавила его еще большим весом.

Зарычав, он поднял голову и встретился взглядом с пылающими голубыми глазами Улкари.

— Свяжите этого предателя, — прорычала она, щелкая нижними клыками, — и его существо.

— Нет! — ярость Рекоша вспыхнула жарче, чем в кузнице любого золотых дел мастера, и полностью затопила его.

Никто не мог прикоснуться к его паре. Никто.

Звериный рев вырвался из его груди, когда он схватил острый, зазубренный камень и вонзил его в ногу Улкари.

Золотые украшения звякнули, когда Клык отпрянула назад, отдирая окровавленную ногу. Рекош продолжал цепляться за нее когтями, отрываясь от земли и попутно еще больше разрывая ее шкуру.

С яростным криком Улкари стряхнула его с себя. Краем глаза он увидел, как Ахмья выползает из сети. Он не позволит им схватить ее. Багровый цвет заполнил его зрение, когда он бросился с диким шквалом когтей и пинков. Самцы, поймавшие его в сеть, присоединились к битве. Он тоже наносил им удары, так быстро и свирепо, что у них не было времени парировать.

Не прикасайтесь к ней.

Она моя.

Моя!

Рекош не знал, только ли подумал он эти слова или прокричал их вслух. Руки хватали, но его когти впивались в плоть снова, и снова, и снова, забрызгивая шкуру теплой кровью. Боль, которую он ощущал, была далекой — как голос, доносящийся эхом из другого мира.

Ахмья. Моя.

Должен добраться до нее.

Должен защитить ее.

Он не замечал никого вокруг себя. Они были всего лишь конечностями безликого монстра, и он убьет зверя любой ценой. Все, что было между Рекошем и его парой, должно было быть уничтожено.

— Хватит! — крикнула самка-врикс.

С очередным ревом Рекош бросился на самку.

Волна ужасного, всепоглощающего холода обрушилась на него, заставив резко остановиться, когда он увидел ее.

Самка, еще один Клык по имени Нуриганас, одной рукой обхватила Ахмью сзади за шею, удерживая ее в воздухе. Дергающиеся ноги Ахмьи были более чем в одном сегменте от земли. Она обеими руками вцепилась в толстые пальцы Клыка, и ее лицо уже покраснело.

Огненный шторм столкнулся с пробирающим до костей холодом. Ему нужно оторвать эту руку от тела самки, нужно разорвать ей горло жвалами, нужно убивать, и убивать, и…

— Подчиняйся, — потребовала Улкари откуда-то сбоку, — или мы покажем тебе, что наша королева сделала с первым из этих существ.

Ужас и ярость закружились внутри Рекоша, такие же мощные и неистовые, как самый сильный шторм, который когда-либо обрушивался на Клубок. Он встретился взглядом с Ахмьей.

Ее веки взлетали и опускались, а свет в глазах быстро тускнел. Но страх в них оставался очевидным на протяжении всего времени, с оттенком отчаяния, пока ее борьба продолжалась, слабея с каждым ударом сердца. Слезы текли по ее щекам.

Все, что нужно было сделать Нуриганас, это усилить хватку, и…

И Ахмья умрет.

Простое сокращение мышц, и пара Рекоша будет отнята у него навсегда. Прежде чем он успел бы сказать хоть слово, прежде чем он смог бы приблизиться, прежде чем он смог бы даже моргнуть, она умрет.

Мне очень жаль, кир’ани ви’кейши.

Улкари и двое самцов уже хватали Рекоша, когда его внезапно онемевшие ноги подкосились, и он упал на колени. Они стянули с него сумку, заломили руки за спину и связали их вместе, впиваясь когтями в шкуру во время работы.

Он знал, что сейчас это не имело значения, но его сердца дрогнули при мысли о потере платья. Подарка для Ахмьи.

Нуриганас освободила пару Рекоша.

Ахмья упала и рухнула вперед на четвереньки. Опустив голову, с растрепанными волосами, она прерывисто кашляла и отчаянно хватала ртом воздух.

Рекош рванулся вперед, но самцы крепко держали его.

— Ахмья, — прохрипел он, потянувшись к ней.

Улкари встала перед ним, схватила за волосы и рывком подняла на ноги.

— Мы поймали ткача. Она будет довольна.

— Надо убить его, — прорычал один из самцов, клацнув клыками. — Не стоит хлопот.

Рекош не мог видеть свою пару, но все еще слышал ее затрудненное дыхание и резкий кашель. Его сердца бешено колотились, а страх и ярость оставались сводящей с ума бурей.

— Ты потерял веру, Вулджаз? — спросила Улкари, не отводя взгляда от Рекоша.

— Нет, — ответил Вулджаз приглушенным тоном.

Руки Рекоша сжались в кулаки, и когти вонзились в шкуру. Боль, которую он должен был чувствовать, оставалась вне его досягаемости.

Прямо как его пара.

Улкари дернула голову Рекоша назад, заставляя его посмотреть на ее покрытое пеплом лицо.

— Свяжи это отвратительное маленькое существо. Мы приведем их, чтобы сделать подношение нашей королеве.



Рекош разрывался на части, когда двигался к вражескому лагерю с парой Когтей.

Все его мысли, чувства и инстинкты находились в конфликте. Страх и ярость продолжали сражаться в его душе. Ему нужно было биться за свою пару, освободить ее, убить всех, кто угрожал ей. Но если он сразится, они причинят боль Ахмье.

Они убьют ее.

Действовать означало бы приблизить ее конец. Продолжать подчиняться — только отсрочило бы неизбежное.

Эти вриксы, все еще фанатично преданные Зурваши, не пощадят жизней Рекоша и Ахмьи. Какой бы выбор он ни сделал, конечный результат будет тем же самым.

Он не мог этого изменить… Но и принять не мог. И последние угольки надежды боролись в нем за то, чтобы не угаснуть под безжалостным потопом реальности.

Внутренняя борьба терзала его сердце, когда они достигли места назначения.

Лагерь окружал барьер из ветвей и терновых кустов. Рекош и его друзья иногда создавали такие барьеры для защиты своих лагерей, используя их для отпугивания чрезмерно любопытных или голодных зверей. Но он никогда не видел настолько высокого и длинного, как этот.

В центре тернового кольца стояло высокое дерево, к которому на толстых шелковых нитях была подвешена круглая платформа. Два Когтя с зазубренными копьями в руках жестикулировали с вершины.

Улкари толкнула Рекоша в Лагерь, достаточно сильно, чтобы заставить его споткнуться. По его спине пробежал жар, исходящий от того места, к которому она прикоснулась. Это был зуд под шкурой, который невозможно почесать. Бурление в животе, которое никак не желало утихать.

— Может, мне идти впереди, раз тебе нужно ускориться? — проворчал он, с силой натягивая свои путы. Шелк скрипел и впивался в кожу, но не поддавался ни на пядь.

— Закрой рот, — прорычала Улкари, ударяя его по затылку тупым концом копья.

Он снова споткнулся, глухой удар эхом отдался в черепе. Но боль, как и многие другие ощущения по всему телу, была отдаленной. Тупой. И у него возникло искушение рискнуть навлечь на себя еще один удар, обернувшись, чтобы украдкой взглянуть на Ахмью, которую со связанными за спиной руками и ногами несла на плече Клык, как зверя на убой.

Рекош стиснул зубы и сжал кулаки, сдерживая новую волну гнева. Он ничего не мог поделать с этой эмоцией. Пока нет, пока не представится возможность…

Или пока он не создаст ее.

Итак, он заставил себя изучать лагерь. Внутри было множество строений, укрытий, сделанных из дерева, шелковых веревок, ткани и листьев. Большинство выглядели так, словно находились под воздействием непогоды по крайней мере несколько восьмидней.

Под некоторыми из этих укрытий было сложено оружие — боевые копья и зазубренные пики, топоры из черного камня, шипастые дубины и кожаные щиты. Хотя он не мог сосчитать их все, пока двигался, оружия было гораздо больше, чем вриксов, даже если добавить двух дозорных на платформе к группе из восьми, захвативших его и его пару.

Этот лагерь был создан не просто для выживания. Как и Острие Иглы много лет назад, это был плацдарм для атаки. Это был военный лагерь.

И хотя Острие Иглы было в нескольких днях тяжелого пути от Калдарака, это место находилось менее чем в одном дне пути от дома Терновых Черепов.

— Вы вернулись раньше, чем ожидалось, — крикнула самка впереди глубоким, властным голосом, привлекая к себе внимание Рекоша.

Самка носила украшения, типичные для Клыков при Зурваши — широкий кожаный пояс, горжет из кожи ятина с золотыми лентами на шее, золотые повязки на руках и украшения, инкрустированные сверкающими драгоценными камнями. Но эти атрибуты сочетались с длинными ниспадающими белыми шелковыми накидками, напоминающими одеяние говорящих с духами. По ее лицу были размазаны три полоски бледно-серого пепла: одна по центру, между глаз, остальные по обе стороны от них.

Другая самка, одетая точно так же, стояла рядом с ней и чуть позади. По бокам от них находились пара самцов в изодранных, перепачканных сажей шелковых накидках.

— Верховная речица Оганкай, — Улкари ударил ногой по задней части тела Рекоша, заставив его опуститься на суставы ног. — Мы вернулись с неожиданной наградой.

В нескольких шагах от Рекоша Нуриганас шагнула вперед, наклонилась и опустила Ахмью на землю. Женщина со стоном рухнула в грязь и завалилась на бок. Ее темные волосы были взъерошены, а кожа грязная, в синяках и царапинах.

— Ахмья! — Рекош бросился к ней, но был остановлен Улкари, схватившей его за руки и перенесшей больший вес на задние конечности. Его ноги упирались в землю, ища опору, чтобы толкнуться вперед, но они только скользили и царапали почву.

Оганкай шагнула ближе к Ахмье, наклонив голову и сверкая красными глазами.

Улкари обхватила толстой рукой шею Рекоша, когда его борьба приобрела новый отчаянный характер.

Он выдавил имя своей пары, все его внимание сосредоточилось на ней — и на приближающейся к ней массивной самке. Ахмья никогда не выглядела такой маленькой, такой беспомощной, такой хрупкой, даже рядом с Ансет или Налаки.

— Одно из созданий Кетана, — пророкотала Оганкай. Она вытянула огромную переднюю ногу и осторожно коснулась Ахмьи кончиком, вызвав тихий испуганный вздох у человека, и Рекош взревел.

— Не его золотоволосая пара, но эта все еще несет запах спаривания с вриксом… — Оганкай перевела взгляд на Рекоша, ее жвалы сомкнулись еще плотнее. — Твоя мать боролась за Такарал с честью, ткач, и все же ты предал все, что мы есть, позволив себе попасться в ловушку этого существа!

Не прикасайся к ней.

Она моя.

Не прикасайся!

Как бы сильно он ни хотел, он не мог произнести эти слова из-за сокрушительной хватки Улкари на его шее. Все, что раздавалось, было яростным рычанием.

Наклонившись, Оганкай схватила Ахмью за платье спереди и оторвала ее от земли. Врикс наклонилась, ее плечи поднимались и опускались в такт тяжелому дыханию. Клыки на жвалах были слишком, слишком близко к голове Ахмьи.

Сжав руки за спиной так, что побелели костяшки пальцев, Ахмья встретила испепеляющий взгляд Оганкай и выдержала его.

Задние ноги Рекоша погрузились в землю. Он сильно толкнулся ими, таща Улкари вперед.

С сотрясающим кости рычанием Улкари частично упала на Рекоша, едва удержавшись на ногах. Шипастая дубинка у ее бедра опустилась, острые осколки и зубы впились в его шкуру. Он зашипел от боли.

Один из осколков зацепился за веревку у него на запястьях.

Движение по обе стороны показало, что спутники Улкари бросились к ним, чтобы помочь удержать его.

Он убедился, что веревка надежно зацепилась, когда самцы схватили его. Она скользнула по осколку, и он почувствовал слабую вибрацию, когда нити оборвались.

Он немедленно проверил повреждения, отталкиваясь руками, выворачивая запястья, изо всех сил натягивая истертую веревку. Но этого было недостаточно. Пока нет.

Оганкай защебетала и провела ладонью по волосам Ахмьи.

— Какой дух. В борьбе ткача и в глазах этого существа. Наша королева, несомненно, будет довольна.

— Твоя королева мертва, — прорычал Рекош.

Улкари схватила его за волосы на затылке и ткнула щекой в грязь.

Свирепо посмотрев на Рекоша, Верховная речица отпустила Ахмью, позволив ей упасть на землю, и медленно, угрожающе поднялась.

— Смерть не властна над такой, как наша королева. Наша королева пепла и костей, богиня Клубка и всего, что в нем!

Она развернулась и почтительно поклонилась, три врикса, сопровождавшие ее, сделали то же самое, и все повторили эти слова преданным шепотом.

Наша королева из пепла и костей.

Только тогда Рекош увидел, что все это время скрывалось за ними четырьмя.

Высокая фигура, облаченная в украшения из полированного золота и яркий фиолетовый шелк — женщина-врикс, похожая на скелет. Ее руки были раскинуты, когтистые пальцы угрожающе растопырены, а челюсть отвисла, обнажив острые зубы. Чернота пустых глазниц была невероятно глубокой, наполненной голодом и злобой.

Воплощение смерти.

— О Боже мой, — прохрипела Ахмья.

Холодные руки ужаса сомкнулись вокруг сердец Рекоша и сжались, вонзив когти, чтобы высосать из его тела все тепло и силу.

Зурваши.

Она была здесь. Каким-то образом она была здесь, и…

Он сделал обжигающий вдох, и его сердца забились в быстром, изматывающем ритме.

Нет, это была не Зурваши. Это были останки Зурваши. Он мог видеть темную шелковую нить, аккуратно обмотанную вокруг почерневших костей, скрепляя их друг с другом и с каркасом из палок и столбов, торчащих из больших плоских камней, сложенных под скелетом.

— Теперь она нечто большее, — заявила Оганкай. — Наша королева. Королева. Более великая, чем Восьмерка, она — правительница всех вриксов, и наше ничтожное подношение ускорит ее возвращение в этот мир шкуры и крови.

Ахмья повернула голову, чтобы встретиться взглядом с Рекошем. Ее глаза так много выражали в этот мимолетный момент. Страх и неуверенность — да, но также и ее любовь.

Этот взгляд разбил его сердца и сразу же укрепил их, потому что в нем также выражалось простое, но глубокое понимание.

Рекош и Ахмья были этим подношением.

Нет.

Он не мог не защитить ее снова, какой бы невозможной ни казалась ситуация. Он не мог потерпеть неудачу.

Когда Оганкай и ее одетые в ткань спутники разогнулись, Улкари выпрямилась, придавив Рекоша своим весом. Как только она оторвалась от него, Когти, пришедшие ей на помощь, оторвали его от земли.

Он резко согнул запястья, ища поврежденную веревку своими длинными когтями, не обращая внимания на боль в суставе.

Подняв голову, он теперь мог видеть то, что лежало перед святилищем со скелетами. Квадратная яма, три сегмента в поперечнике и два в глубину, заполненная ветками и сучьями. Под слоем свежей древесины лежал пласт серой золы, обугленные дерево и кости — он мог лишь надеяться, что они принадлежали животным.

Одетые самцы отошли от ямы, чтобы принести большую корзину, наполненную сухими листьями, травой и ветками.

— Сегодня, моя королева, твоя воля исполнена, — воскликнула Оганкай, широко раскинув руки. — Двое твоих врагов предстанут перед твоим правосудием.

Двигаясь в унисон, самцы бросали в яму пригоршни хвороста. Такого сухого, что он, вероятно, быстро загорится.

— Не делайте этого, — сказал Рекош ровным голосом, несмотря на то, что его дыхание становилось все более частым и неглубоким. — Вы пожалеете об этом.

Один из его когтей зацепился за веревку и потянул.

С тихим звуком дискомфорта Ахмья перекатилась и встала на колени.

— Ты не в том положении, чтобы угрожать, — проскрежетала Улкари рядом с Рекошем.

— Это не угроза. Только правда.

Он услышал звон золота, когда Улкари пошевелилась, и приготовился к последующему удару.

Но Оганкай повернулась, чтобы посмотреть на него, и сделала резкий жест рукой.

— Позволь ему говорить. Для того, кто сплел так много слов, вполне уместно, чтобы его последнее были произнесены перед нашей королевой.

Улкари зарычала. Удара не последовало.

Оттолкнувшись, чтобы удержать веревку натянутой, Рекош сумел снова зацепить ее когтем. Еще несколько нитей поддались. Это казалось такой мелочью, но он знал, что иногда требуется всего лишь одна нить. Одна нить может изменить все.

Ахмья опустилась на корточки, положив руки чуть выше веревки, туго обмотанной вокруг ее обутых в ботинки лодыжек. Ее тонкие пальчики нащупали узел.

Она вряд ли смогла бы убежать от вриксов, но это означало, что она еще не побеждена. Она не смирилась с судьбой, которую выбрали для нее вриксы.

Подавив ярость, он сказал по-английски:

— Это не будут мои последние слова, жена моя.

Его пара посмотрела на него, но он лишь на мгновение встретился с ней взглядом. Она глубоко вздохнула, расправила плечи и кивнула.

— Это не последние наши мгновения, муж мой.

— У тебя есть семья в Такарале, Улкари, — продолжал Рекош на языке вриксов, осторожно разрывая веревку когтем, не обращая внимания на боль в запястьях. — Сестра. Уршар. Ты не хочешь увидеть ее снова?

Тело Улкари напряглось и излучало ярость.

— Значит, теперь ты угрожаешь моей…

— Нет, — ответил Рекош, щелкнув клыками на жвалах. — Ансет — королева в Такарале, и…

— Фальшивая королева, — заявил один из ближайших самцов.

Самым маленьким пальчиком Ахмья зацепила узел и осторожно подтянула к другим пальцам.

Рекош старался не смотреть на нее. Прямо сейчас другие вриксы считали ее недостойной их внимания, и это было единственным преимуществом, которое у нее было.

— Тем не менее, — сказал он, — Ансет управляет Такаралом. И твоя сестра процветает там, — приложив немалые усилия, он обвел взглядом остальных вриксов. — У всех вас есть семья в Такарале. Братья и сестры по выводку, матери и отцы, ваши собственные выводки. Сейчас все они живут в мире. Но то, что вы пытаетесь сделать здесь, будет угрожать этому миру.

Он сделал короткую паузу и продолжил:

— Вы воины. — Трусы. — Я всего лишь ткач, но вижу, что ваша битва не должна продолжаться. Ткань Такарала была изношена и порвана, но ее вполне можно соткать заново. Он может стать сильнее, чем когда-либо. Отложите это дело и возвращайтесь в Такарал, к своим семьям, к миру.

Обжигающий жар пробежал по его венам, затопляя конечности и заставляя его покрыться мурашками от необходимости действовать. И нить за нитью он продолжал безмолвную атаку на свои путы.

Я убью вас всех своими голыми когтями и клыками. Я выкрашу свою шкуру вашей кровью за то, что причинили вред моей паре, за то, что угрожали ей, за то, что напугали ее.

Вы заплатите своими жизнями.

— Но я обещаю вам, — продолжил он, — что ни для кого из вас не будет покоя, если вы продолжите. Вы навлечете на себя гнев Такарала и Калдарака. В этом нет необходимости. Вместе мы сможем сделать наш дом единым целым.

Улкари зарычала, сжимая руку на его плече в сокрушительной хватке, но Оганкай защебетала. Звук был тревожно легким, воздушным и беззаботным.

Ахмья потянула за петлю. Узел ослаб.

Оганкай уставилась на Рекоша, когда одетые в шелка самцы вернули корзину на место.

Нет времени. У нас почти нет времени.

— Слабость, — сказала Оганкай. — Это все, чем когда-либо были такие слова, все, чем они могли когда-либо быть, — она свела верхние кулаки с разведенными локтями, образовав треугольник, и повторила этот жест нижними руками. Результатом стал не знак Восьмерки, а замкнутая фигура с четырьмя сторонами и четырьмя остриями.

Ее раскатистый голос эхом разнесся по лагерю.

— Услышь меня, ибо я ее Верховная речица, и я говорю ее голосом.

Нет. Нет, нет…

Рекош уперся ногами в землю, вырываясь из хватки Улкари и самцов, его сердца колотились так же громко, как голос Верховной речицы. Веревка на запястьях все еще держалась.

Одетые самцы вернулись, каждый неся грубую глиняную чашу, в которой мерцали сине-зеленые языки пламени.

Во имя глаз Восьмерки, нет!

Улкари хмыкнула, когда Рекош дернулся вперед на пядь. Самцы позади навалились на его руки всем своим весом.

— Единственная настоящая сила заключается в действии! — крикнула Оганкай. — В питании корней джунглей кровью. Единственной истинной силой обладают завоеватели. И величайшая из завоевателей — Зурваши, единственная истинная королева! Наша королева из пепла и костей, которая восстанет и снова завоюет эти земли!

Еще один узел Ахмьи ослаблен, и ее лодыжки разъехались на ширину пальца.

Оганкай бросилась к человеку.

— Нет! — все внутри Рекоша сжалось от холодного, разрушительного давления.

Рука Оганкай сомкнулась на платье Ахмьи. Она оторвала человека от земли и швырнула в яму.

Ахмья закричала.

Рекош взревел и рванулся вперед, увлекая за собой своих пленителей. Он чувствовал звук в груди, в горле, раздирающий и царапающий, но он ничего не мог расслышать за эхом крика своих сердец.

Он должен добраться до своей пары. Должен прорваться сквозь этих вриксов, независимо от того, сколько их, независимо от того, сколько крови ему придется пролить.

На краю ямы двое самцов вылили из своих чаш горящий сок шиповника на хворост.



Ахмья застонала и дернула плечами, чтобы ослабить давление особенно заостренной палки под собой. Приземлившись, она поцарапалась во многих местах, но, к счастью, не пострадала от чего-то худшего.

Некоторые ветки сломались под ней при ударе, но многие были достаточно свежими, чтобы образовать упругий слой, смягчивший падение. Это мелочь, но она воспользуется любой удачей, которая ей выпадет прямо сейчас.

Рев Рекоша был звериным, полным ярости, тоски и страха, которые проникли в Ахмью до самых глубин души. Слышать его голос таким грубым и неровным разбивало ей сердце.

Если бы не она, он мог бы сражаться. Мог бы убежать. Мог бы быть свободным.

Она подняла голову, и ее глаза расширились, когда ледяной ужас охватил ее, более холодный и пронизывающий, чем самый свирепый зимний ветер.

Дым клубился от дерева у дальней стены ямы, превращая вриксов, стоящих на краю, в огромных, нависающих теневых существ. Демоны из самого мрачного кошмара. Первые языки пламени распространились вверх, на часть хвороста, меняя цвет с сине-зеленого на оранжевый.

Вот сейчас было самое подходящее время для ругани. Было так много слов, которые она могла бы произнести в этот момент, так много проклятий, но на ум пришло только одно.

— Блядь, блядь, блядь, блядь.

Ахмья лихорадочно огляделась вокруг. Она была почти в центре большой ямы, заполненной дровами для костра. Но среди этих веток торчали куски почерневших костей. Несомненно, останки предыдущих подношений.

Одна из этих костей была поблизости. Возможно, ребро какого-то крупного зверя, хотя не имело значения, что это было и откуда взялось. Все, что имело значение, это то, что ее конец был расщеплен, оставив острый шип, торчащий прямо вверх. Если бы она приземлилась всего на несколько футов в ту сторону, эта кость пронзила бы ее.

Взгляд Ахмьи метнулся к скелетообразной святыне, стоящей по другую сторону ямы.

Она была там, когда Зурваши двинулась на Калдарак, преследуя Кетана. Она наблюдала, как Айви, такая маленькая, уступающая во всех отношениях, противостояла массивной, наводящей ужас королеве. И она наблюдала, как Айви, несмотря ни на что, не просто выжила в схватке, но и победила своего врага.

— На этот раз тебе тоже не победить, — прошептала Ахмья, шевеля ступнями и раздвигая их. Веревка была туго обвязана вокруг ботинок и не давала большой амплитуды движений, даже в обуви, но ее усилия по развязыванию узла привели к некоторому ослаблению.

— Как раз тогда, когда я хочу снять эти чертовы штуки…

Дым становился все гуще, а пламя подбиралось все ближе.

Сердце бешено колотилось, но она боролась с желанием запаниковать, боролась с инстинктивным желанием брыкаться как можно сильнее. Используя доступные ей движения, чтобы подползти к выступающей кости, она намеренно натягивала веревку, чередуя движения ступней.

Наконец веревка ослабла настолько, что она смогла высвободить ноги из ботинок.

— Да! — Быстро расставив ноги, она, насколько могла, уперлась ступнями в ветки, села и наклонилась вперед, подняв руки, чтобы вслепую нащупать зазубренную кость.

Она уловила сквозь дым лишь мимолетные проблески темной фигуры борющегося Рекоша. Его глаза горели жарче и ярче, чем огонь, и она почти чувствовала, как он приближается, сражаясь за каждый дюйм. По меньшей мере три врикса удерживали его, включая самку по имени Улкари.

Ее руку пронзила боль, когда раздробленная кость порезала ладонь. Ахмья сжала губы, сдерживая крик, и выпрямила руки.

Дым растекался по яме. Он щипал глаза, вызывая слезы, и подступал к горлу. Ахмья изо всех сил старалась подавить кашель, она не могла допустить излишнюю тряску плечей. Прищурившись, она зацепила запястья за кость и потянула их вверх. Острие заскрежетало по веревке.

— Проклятье на ваши глаза, держите его! — крикнула Улкари.

Гордость вспыхнула в груди Ахмьи из-за того, что ее пара затеял такую драку, но ее гордость не могла помочь ему. Без какого-либо отвлечения внимания он был бы побежден.

Убит.

Сердце Ахмьи учащенно забилось, и страх зародился в животе.

Нет. Я не позволю этому случиться.

Тепло окутало ее ступни и поползло вверх по ногам. Пламя росло, распространялось, ища ее… Ледяной страх скрутил сердце. Ее вдохи участились, каждый сопровождался жгучим зудом, который угрожал приступом кашля.

Но она старалась двигаться руками как можно плавнее. Вниз и вверх, каждый раз цепляясь нитями. Несмотря на приближающееся потрескивание пламени, хлопки загорающихся пузырьков сока и острую боль от кости, царапающей кожу, Ахмья продолжала двигаться, подгоняемая продолжающимся ревом Рекоша. Мало-помалу она почувствовала, как рвутся нити.

Никто другой не предоставит ему такую возможность.

Больше никто не может помочь.

Огонь взметнулся к ее ноге. Она вскрикнула и отдернула ногу от обжигающего жара, а руки соскользнули. Осколок кости разорвал веревку и вонзился ей в предплечье, вырвав еще один мучительный крик из ее уст.

У тебя нет времени, Ахмья. У Рекоша тоже.

Сжав губы и подавив крик, Ахмья подтянулась на руках. Она почувствовала каждый миллиметр осколка кости, когда он выскользнул из ее плоти. Вместе с болью пришло странно яркое ощущение собственной крови, теплой и влажной, стекающей по руке.

Стиснув зубы, она развела руки в стороны, пошевелив запястьями, чтобы натянуть перетертую веревку.

Когда путы, наконец, ослабли и упали с запястий, Ахмья чуть не обмякла от облегчения. У нее болело все, глаза слезились, из носа текло, а легкие горели. Кожу покрывал пот, который обжигал из-за постоянно усиливающейся жары. Голова начала кружиться от дыма.

Было бы так легко лечь, закрыть глаза и уснуть.

Я нужна Рекошу. И если он сможет сбежать, чтобы предупредить остальных…

Вытянув руки перед собой, Ахмья схватила ботинки. Она сорвала с них шелковую веревку, прежде чем поспешно натянуть их и отвернуться от Рекоша, который оставался скрытым дымом.

Хотя хворост был сухой, дрова — нет, из-за чего они разгорались медленнее и образовывали густой, клубящийся дым. Еще немного удачи для Ахмьи.

Ну, до тех пор, пока она не умрет от отравления дымом.

Попытка идти в яме только заставила бы ее ноги провалиться и, возможно, ботинки застряли бы в спутанной массе веток, поэтому она перевернулась на живот и поползла вперед, низко опустив лицо и отвернувшись от пламени.

Ветки царапали кожу и цеплялись за платье, но она не позволила себе замедлиться. Рекошу нужен был шанс, и она найдет какой-нибудь способ дать ему его. Именно это толкало ее вперед. Однако громыхающее пламя и обжигающий жар, безусловно, помогли с мотивацией.

Она добралась до дальнего края ямы и только там поднялась на ноги, опираясь руками о земляную стену. Ее ботинки утонули в щепках для растопки.

Верхний край ямы был почти в футе над ее головой.

Ахмья подпрыгнула, поднимая руки. Ее пальцы ухватились за край. Она уперлась ботинком в стену, чтобы помочь себе подняться, руки дрожали от напряжения, пока ее нога не поскользнулась в грязи и руки не подкосились. Она упала обратно в яму, погрузившись ногами немного глубже, чем раньше.

— Нет, нет, нет! — Ахмья снова попыталась подняться, но ее измученное тело просто не могло собраться с силами, чтобы выбраться из ямы, и она не могла найти хорошую опору на земляной стене. Она закашлялась, дым обжигал горло и глаза.

Новый план, Ахмья. Быстро.

Она повернулась на месте и тут же вскинула руку, чтобы защитить лицо от жара и яркости пламени. Эта яма стала для нее адом, из которого не суждено сбежать.

Но она еще не закончила.

Присев на корточки, она схватила пригоршню палок и подняла их вверх. Новые приступы кашля терзали ее горло, тлеющие угли и потревоженный пепел кружились в дыму, и языки пламени вырывались наружу, пока она рылась в обломках в поисках чего-нибудь, что могла бы использовать — чего угодно.

Ахмья отбрасывала ветки и кустарник в сторону, яростно копая землю. Огонь был близко, так близко, что она почти чувствовала, как он лижет ее кожу, и если она не выберется сейчас…

Ее рука сомкнулась на чем-то твердом и толстом.

Кость.

Она отдернула руку. Пламя подбежало ближе, подпитываемое потоком свежего воздуха, создаваемого потревоженной растопкой. Ее плоть горела от жара. Ахмья закрыла глаза и отвернула лицо от облака раскаленных углей, изо всех сил потянув за кость.

Она отшатнулась назад, когда та освободилась, и прижалась к стене.

— Ахмья! — мучительный крик Рекоша перекрыл все остальные звуки, пронзив ее и без того разбитое сердце.

Ахмья развернулась, взяла кость обеими руками и изо всех сил ткнула ею в стену. Та глубоко погрузилась в грязь.

Пожалуйста, работай.

Задержав дыхание из-за едкого дыма, она подпрыгнула и ухватилась за верхний край ямы, на этот раз уперевшись ботинком в выступающую из стены кость, когда подтягивалась.

Она оттолкнулась ногой. Кость слегка прогнулась вниз, но осталась на месте.

Пальцы впились в землю, под ногти забилась грязь, когда она выбиралась наружу. Тем не менее, даже после того, как ее ботинки встали на землю, у нее не было времени на передышку — его едва хватило, чтобы сделать столь необходимый вдох. С этого выгодного положения она могла разглядеть Рекоша, который продолжал пробиваться к яме, несмотря на троих вриксов, удерживающих его.

Глаза Ахмьи метнулись к скелету Зурваши, который теперь возвышался почти прямо над ней. Волны жара из ямы обжигали ее кожу. На скелетообразном святилище было много шелка, и деревянный каркас вокруг…

Ахмья знала, что должна была сделать.

Не позволяя себе ни о чем думать, она легла на живот и сунула руку в яму, вытянув ее как можно дальше, чтобы дотянуться до длинной палки, которая упала у стены.

Под ее рукой потрескивало пламя, сила его жара очень быстро становилась невыносимой. Кончики пальцев коснулись палки.

Она оттолкнулась носками ботинок, продвинувшись еще на долю дюйма вперед.

Да!

Указательный палец зацепился за палку, и она потянула вверх. На ее конце плясали языки пламени.

Двигаясь так осторожно, как только могла, Ахмья отползла от края, не сводя глаз с мерцающего пламени. Она чувствовала биение сердца по всему телу, с головы до пят. Держа палку как можно устойчивее, она поднялась сначала на колени, затем на ноги.

— Существо! — крикнул врикс. — Оно выбралось!

Ахмья не могла сражаться с этими врагами, не могла убежать от них, но она могла дать Рекошу драгоценное время, в котором он нуждался.

На лучшем языке вриксов, на какой только была способна, она крикнула:

— Пепел и кость — вот и все, чем когда-либо будет ваша королева!

На дальней стороне ямы лица вриксов, все еще неясные сквозь дым, повернулись к ней.

Оганкай проревела команду.

Ахмья повернулась к скелету и поднесла пламя к объемистой пурпурной ткани, повязанной у него на поясе. Как только ткань воспламенилась, она ткнула конец палки в одно из соединений каркаса. Дерево загорелось гораздо быстрее, чем шелк.

Огромные темные фигуры метались по краям ямы.

Рекош снова выкрикнул имя Ахмьи.

Пожалуйста, спасайся…

Она развернулась и побежала вглубь лагеря, прочь от вриксов, прочь от своей пары.

Пожалуйста, Рекош. Живи.



Все внутри Рекоша замерло, когда он наблюдал за бегством Ахмьи. Это был момент, застывший во времени, пойманный и подвешенный в огромной, сложной, хаотичной паутине. И в этот момент были только он и его пара. Ни других вриксов, ни других людей, ни тепла, ни дыма, ни огня, ни лагеря. Ни джунглей.

Моя пара жива.

Благодаря своей собственной силе, уму и решительности она выбралась из пылающей ямы. Гордость затопила Рекоша, заставляя его почти лопнуть.

Его сердца бешено заколотились. Этот звук прокатился сквозь него, как раскат грома, эхом отражающийся от стен ущелья.

— Позаботьтесь о нашей королеве, — резким жестом приказала Оганкай своим спутникам, когда достигла другой стороны ямы. Она бросилась в сторону Ахмьи, взбивая мощными ногами грязь и листья.

Огонь вырвался из сердцевины Рекоша и пронесся по телу, обдавая его жаром более сильным, чем пламя перед ним.

Ахмья жива, и я нужен ей.

Спутники Оганкай поспешили к горящему святилищу, сорвали с себя шелковые накидки и попытались сбить пламя с помощью ткани.

Улкари отпустила плечо Рекоша и шагнула ближе к яме. Воткнув древко боевого копья в грязь, она повернулась лицом к Рекошу и вриксам вокруг него — паре удерживающих его Когтей, а также еще трем самцам и двум другим самкам.

— Не стойте и не пяльтесь, как идиоты! — прорычала она. — Вы двое, принесите воды. Остальные, убедитесь, что у бледного червя нет выхода из лагеря. Сейчас же!

Рекош почувствовал движение вокруг себя, когда вриксы бросились выполнять приказы Улкари, но не обратил на них никакого внимания. Его ярость заострила сознание до единой точки — как игла, как лезвие, как острие копья.

И она была нацелена на первое препятствие. Его путы.

Он почти видел, какой урон нанес веревке, этого было недостаточно… Но другого выхода не оставалось, этого должно было хватить. Время вышло.

Живи, ви’кейши. Выживи и жди меня.

Жар собрался в его мышцах, гудя и потрескивая, беспокойная, непреодолимая сила. Стиснув челюсти, он с рычанием развел руки в стороны.

Веревка держала, но Рекош не сдавался. Жар все нарастал. Его руки дрожали, плечи ныли, а зубы скрипели друг о друга.

Одна нить, напомнил он себе. Нужна всего одна нить…

Моя сердечная нить.

Веревка впилась в шкуру в последнем акте сопротивления, и он почти слышал ее скрип, почти чувствовал за ней некую высшую волю, отчаянно пытающуюся уберечь его от судьбы, которую он выбрал.

Отчаянно пытающуюся удержать его от его пары.

Рычание Рекоша переросло в рев.

Веревка лопнула, и его руки дернулись в стороны. Удерживающие его самцы покачнулись, и один из них прошипел проклятие, еще глубже вонзив когти в руки Рекоша.

Рекош отвел нижние руки назад. Когти прошлись по шкуре, и одна рука наткнулась на что-то твердое, свисавшее с талии одного из самцов. Деревянная рукоять. Он обхватил ее пальцами и рванул.

Он сразу узнал оружие по его весу — топор из черного камня. Его ярость почти пела в одобрении.

— Убейте его! — приказала Улкари.

Когти потянулись к оружию, и в это мгновение Рекош развернулся к ним и атаковал. Он наносил удары когтями и топором, пинками и рубящими ударами, его конечности двигались быстрее, чем могли уловить глаза, быстрее, чем мысль.

И багровая дымка в его глазах сгущалась с каждой пролитой каплей крови.

— Кто-то приближается! — крикнул часовой с платформы высоко над головой. — Нас атаку…

Слова часового были прерваны сдавленным криком.

Рекош перерубил горло одного Когтя топором черной скалы, заставив его пошатнуться. Зазубренное копье самца выпало у него из рук, когда он тщетно потянулся, чтобы зажать зияющую рану, из которой ручьем текла алая кровь.

Рекош поймал копье прежде, чем оно успело упасть на землю. Другой Коготь отшатнулся в паническом отступлении.

Черная фигура обрушилась сверху на отступающего самца. Кости хрустнули и надломились, и Коготь издал мучительный, натужный крик.

Рекош моргнул. Самец, упавший сверху на отступавшего Когтя — один из дозорных с платформы на дереве, в груди которого торчало копье со знакомыми перьями, украшавшими его.

Это оружие было похоже на оружие Телока.

— Защищать лагерь! — крикнула Улкари из-за спины Рекоша.

Он оглянулся через плечо и увидел ее всего в нескольких сегментах от себя, с поднятым боевым копьем, направленным ко входу в лагерь. Ее взгляд метнулся к нему.

Улкари начала поворачиваться, двигая ногами, как будто для того, чтобы направиться к нему. Рекош развернулся и с силой метнул копье. Оружие ударило самку в живот, заставив ее замедлиться, но наконечник не вошел достаточно глубоко в толстую шкуру, чтобы зацепиться.

Она потянулась за ним.

Прежде чем ее пальцы успели сомкнуться на древке, Рекош бросился на нее. Он ударил ладонью по древку копья, не позволяя себе замедлиться, используя силу и инерцию, чтобы вогнать оружие глубоко в живот Улкари.

Она взмахнула своим копьем по широкой, дикой дуге. Он пригнулся под ним, услышал и почувствовал, как ее оружие рассекло воздух прямо над его головой. Но он крепче схватил свое копье всеми четырьмя руками и, двигая ногами, с диким рычанием загнал зазубренный наконечник еще глубже.

Улкари споткнулась, теряя опору под его атакой, и издала болезненный стон. Она направила свое копье ему в лицо неуклюжим ударом слева. Наклонив голову, Рекош избежал удара. Он сомкнул жвалы на древке, разламывая дерево на части.

Задние ноги самки соскользнули к краю ямы, и земля под ними осыпалась. Самка покачнулась, ее глаза расширились, и он сделал еще один мощный толчок.

— Нет! — закричала Улкари, падая.

Откуда-то издалека, из другого мира, кто-то позвал Рекоша по имени. Знакомый голос, дружелюбный голос.

Огонь и тлеющие угли взметнулись высоко вверх, а дым заклубился, когда Улкари ударилась о дно ямы.

Рекош не выпустил зазубренное копье, которое теперь торчало вертикально, и использовал его как опору для прыжка через яму. Улкари билась в бешенстве, поднимая новые языки пламени, и жар опалил ноги и брюхо Рекоша.

Он столкнулся с одним из самцов рядом с костями Зурваши. Самец упал на землю, и Рекош навалился на него сверху. Еще до того, как они полностью остановились, Рекош несколько раз подряд ударил самца топором.

Он чувствовал, как отдача от удара проходит через рукоять в его руку и поднимается вверх, снова и снова, чувствовал, как капли крови разбрызгиваются по шкуре, чувствовал, как корчится другой самец. Но ни крови, ни предсмертных звуков самца было недостаточно. Только одно могло удовлетворить инстинкты Рекоша.

Скатившись с самца, Рекош выпрямился и помчался в том направлении, куда скрылись Ахмья и Оганкай.

Позади него раздались крики, усиливая нарастающую какофонию, но он не оглянулся.

Все, чего он хотел, было впереди.

Его пара, его найлия. Его сердечня нить.

И она нуждалась в нем.



Пожалуйста, будь в порядке, Рекош. Пожалуйста, пожалуйста, будь в порядке.

С каждым вдохом ощущая осколки стекла, застрявшие в больном горле, Ахмья упала на четвереньки перед стеной из ветвей и шипов.

Она знала, что ее преследуют, знала, что она никак не сможет убежать от вриксов. Вопрос времени, когда они поймают ее. Но все, что ей было нужно, — это еще немного времени. Достаточно, чтобы позволить Рекошу освободиться и найти помощь.

Она не выиграет этого времени, если будет заперта в лагере. Ради Рекоша она должна зайти так далеко, как только сможет, должна продержаться так долго, как только сможет.

Ахмья заползла в узкую щель под стеной. Ветки и шипы царапали кожу со всех сторон, цеплялись за волосы и платье, но она должна была двигаться вперед. Всегда вперед, бесконечно вперед… пока может.

И она не собирается позволить каким-то палкам остановить ее.

Если Рекош выживет, то ее жертва того стоит. Ей нужно, чтобы он жил. Мысль о том, что его убьют…

Нет. Моя пара будет жить.

Она должна верить в это.

Ахмья извивалась и лавировала в лабиринте ветвей, обламывая палки, чтобы расчистить себе путь. Сквозь стиснутые зубы вырвался крик, когда колючка зацепилась за платье и вонзилась в кожу спины, но она не остановилась. Она вцепилась в землю и нырнула вперед. Шип поцарапал ее вдоль позвоночника, туго натянув платье, прежде чем шелк с треском порвался.

Как только ее торс показался из-под стены, она вскочила на ноги и побежала.

Позади нее самка-врикс прорычала проклятие. Ветки хрустели, ломались и гремели.

Опустив руки по бокам и стуча ботинками по земле, Ахмья оглянулась через плечо. Кровь заледенела в жилах. Она едва могла разглядеть огромную темную фигуру Оганкай через просветы в стене. Самка-врикс прокладывала путь прямо сквозь ветви.

Глаза Ахмьи забегали по сторонам в поисках места, где можно спрятаться. Деревья были слишком толстыми, и у них не было достаточно низких ветвей, чтобы она могла взобраться, а подлесок оставлял ее слишком незащищенной.

Она резко остановилась, едва не споткнувшись в своих слишком больших ботинках, когда увидела что-то, частично скрытое за листьями похожего на папоротник куста.

Упавшее, выдолбленное дерево.

Не было времени на осторожность. Не было времени беспокоиться о том, что могло скрываться внутри. Не колеблясь, Ахмья подбежала к бревну и нырнула в него.

Ее ладони и колени заскользили по шершавому, влажному дереву, и она повернулась, осторожно отодвигаясь от дыры.

Из-за листвы ее обзор на джунгли был чрезвычайно ограничен, превращая окружающий мир в бескрайнюю неизвестность.

Она изо всех сил пыталась контролировать дыхание, но сердце билось так быстро, так сильно, что ей, казалось, не хватало воздуха. Еще немного громче, и ее сердцебиение эхом разнеслось бы по этому маленькому естественному туннелю.

Звуки доносились до нее снаружи, странно приглушенные окружающим лесом, из-за чего казались потусторонними. Крики, треск дерева и щепок, рычание и хрип, и среди всего этого, как перышко, подхваченное ветром, плыл шепот пламени.

Отряхнув ладонь о платье, Ахмья приложила ее к колотой ране на предплечье.

Она понятия не имела, что происходит снаружи. Все звучало как хаос, и это было лучшее, на что она могла надеяться, но было ли этого достаточно? Если бы Рекош смог…

По бревну пробежала слабая дрожь.

Ахмья застыла.

Последовал еще один толчок, затем еще и еще, каждый сильнее предыдущего. И каждый сопровождался новыми звуками — стуком тяжелых ног, опускающихся на землю, и звоном золотых украшений.

О Боже…

Движение возле отверстия в бревне заставило ее затаить дыхание. В поле зрения появились огромные, толстые ноги врикса, а также свисающий кусок шелка. Ахмья могла разглядеть крошечные, стоящие дыбом, волоски на этих ногах.

— Я не вижу тебя, маленький червяк, — сказала Оганкай на языке вриксов, ее голос вибрировал сквозь бревно, — но я чувствую твой запах.

Самка медленно, угрожающе опустилась, загораживая своим телом проход. С рычанием она уперлась массивной рукой в бревно.

Ахмья прикрыла рот рукой, подавив испуганный вскрик, и оттолкнулась ногами, пятясь назад, пока темная конечность слепо шарила по полости импровизированной пещеры. Большая когтистая рука врезалась в пол и крышу, вырывая куски и осыпая Ахмью дождем обломков.

Хотя она была вне досягаемости Оганкай, все в Ахмье кричало о том, что она была слишком, слишком близко. Что ей нужно бежать, бежать и бежать, и бежать, пока у нее не подкосились бы ноги, а потом ей нужно ползти. Ей нужно сделать все, что в ее силах, чтобы увеличить расстояние между собой и этим монстром.

Когти Оганкай царапнули внутренние стенки бревна, раскалывая древесину с таким громким треском, что этот звук угрожал поглотить Ахмью. Лучи света пробились сквозь потолок, когда бревно треснуло под натиском врикса.

Оганкай зарычала и резко отдернула руку.

Прерывистое дыхание Ахмьи обжигало ей грудь. Она не чувствовала облегчения, не находила передышки от страха. Самка-врикс отошла от отверстия, и ее тяжелые шаги переместились сбоку от бревна, прежде чем стихнуть.

Бегая глазами из стороны в сторону, Ахмья напряглась, пытаясь расслышать хоть какой-нибудь признак того, что делает самка. Ужас, ледяной и тяжелый, скопился у нее в животе.

Оганкай взревела. Верх бревна прорвался внутрь менее чем в двух футах от Ахмьи, обдав ее щепками. Одна из ног врикса ударила по нижней части дерева, отчего все затряслось.

Ахмья закричала и отпрянула назад, носок ее ботинка фактически коснулся конечности врикса.

Вторая нога пробилась сквозь стенку бревна, на этот раз гораздо ближе. Ахмья упала назад, приподнявшись на локтях, когда нога опустилась между ее бедер, которые были раздвинуты только по чистой случайности.

— Я раздавлю тебя, — прорычала Оганкай, вырывая ноги и еще больше дерева в процессе. — Я сломаю твое мягкое, отвратительное тело во имя нашей королевы!

Так быстро, как только могла, Ахмья отползла назад, едва замечая порезы и царапины, которые собирала на своих руках, локтях и ногах. Оганкай топала по бревну снова и снова. С каждым разом сердце Ахмьи подскакивало к горлу, а внутренности скручивались в узел все туже и туже. С каждым разом бревно разрушалось все больше.

Она перевернулась на живот и подняла голову. Другое отверстие находилось всего в нескольких футах, частично забитое грязью и мусором.

Надежда вспыхнула в ее груди, несмотря на то, что она понимала, насколько это глупо. Даже если бы ей удалось выбраться, она была недостаточно быстра, чтобы убежать. Но она никогда не была из тех, кто сдается, и не собиралась начинать. Даже сейчас.

С оглушительным шумом Оганкай, разрушающей окружавшее ее бревно, Ахмья нырнула вперед, зарываясь пальцами в грязь. Она лихорадочно сгребала ее пригоршнями от выхода. Бревно сильно затряслось от безжалостной атаки, которая, казалось, становилась только яростнее с каждым ударом.

Ахмья поползла вперед. Проход был узким, но земля, к счастью, оказалась мягкой. Как только ее ноги освободились, она вскочила и побежала, даже не успев полностью выпрямиться.

Вперед, двигайся как можно быстрее⁠…

Что-то тяжелое ударило ее, выбив опору из под ног. Она тяжело упала на бок, кувыркнулась и замерла на спине. Болезненный стон вырвался из ее горла.

Оганкай нависла над Ахмьей, невероятно большая и внушительная. Ее плечи поднимались и опускались в такт тяжелому дыханию, а нижние сегменты передних ног блестели от крови из многочисленных порезов и заноз на темной шкуре.

Ахмья уперлась руками в землю, чтобы подняться. Правая рука уперлась в грубый камень, выступающий из грязи.

— Во имя королевы! — зарычала Оганкай.

Весь ужас, который Ахмья испытывала за свою жизнь, особенно с тех пор, как вышла из криосна и обнаружила себя в этом чужом мире, должен был захлестнуть ее в тот момент. Эти темные, холодные воды должны были подняться выше головы и поглотить ее. Потому что… это было все, не так ли?

Но все, о чем она могла думать, — это Рекош. Все, на что она могла надеяться, это что с ним все в порядке… что с ним все будет в порядке.

Ахмья подняла камень с земли и бросила его. С глухим стуком он ударил Оганкай в лицо. Голова врикса дернулась в сторону, и она отшатнулась на полшага назад, закрыв глаза рукой и зарычав.

Хотя Ахмья знала, что эти мощные ноги набросятся на нее со слепой, но смертельной яростью, она изо всех сил пыталась подняться на ноги и продолжать. Если Оганкай будет занята ей, то станет на одного фанатичного врикса, активно пытающегося навредить Рекошу, меньше.

Самка врикса попятилась назад, высоко подняв обе передние ноги. Она взревела, но этот звук был заглушен другим ревом, гораздо более громким, гораздо более резким, гораздо более первобытным. Ревом, от которого у Ахмьи мурашки пробежали по костям и разгорелся жар в животе.

Как бы по-звериному он ни звучал, Ахмья узнала свою пару, когда услышала его.

Прежде чем хоть одна из женщин смогла хотя бы взглянуть в сторону источника этого рева, прежде чем эти массивные ноги смогли опуститься на Ахмью, черно-красное пятно врезалось в Оганкай.

Стоя на земле всего на двух ногах, самка врикса тяжело отлетела в сторону. Рекош приземлился на нее сверху.

Сердце Ахмьи бешено колотилось, когда она наблюдала за неистовой борьбой. Оганкай имела огромное преимущество в размерах, весе и силе, но Рекош сражался как воплощение дикости и ярости. Он атаковал быстрее, чем могли увидеть глаза Ахмьи, используя каждую конечность для нанесения урона. Когти, клыки и топор с обсидиановым наконечником разрывали шкуру Оганкай. Она хваталась за него снова и снова, но с таким же успехом она могла хватать дым.

И Рекош несколько раз зарычал — не просто бессмысленными, дикими звуками, но словами.

— Моя. Моя. Она моя!

Он ткнул Оганкай щекой в грязь, высоко поднял топор и обрушил его ей на шею. Одна из ее рук наконец поймала его, вонзив когти в его бок.

Сердце Ахмьи пропустило удар.

Невозмутимо Рекош опускал топор снова, и снова, и снова, сопровождая каждый жестокий удар рыком «Моя!».

Влажные, сдавленные звуки вырвались из рта Оганкай, и ее сопротивление ослабло, пока, наконец, она не затихла. Между кровью и грязью, прилипшими к ткани, на ее шелковых одеждах осталось немного белого.

Рекош схватил самку за запястье и с ворчанием вытащил ее когти из своего бока. Когда он ослабил хватку, рука Оганкай безвольно упала. Он поднялся и отступил от тела.

Ахмья тоже поднялась. Ее ноги внезапно стали такими слабыми и шаткими, что она не знала, как долго они будут выдерживать ее вес. Вся боль, которая притуплялась адреналином, начала давать о себе знать.

Но она забыла обо всем, когда он повернулся к ней лицом. Ее грудь сжалась, когда она увидела свою пару. Кровь сочилась из бесчисленных порезов и колотых ран на его черной шкуре, которая уже потемнела еще больше от синяков в нескольких местах.

— О, Рекош, — выдохнула она, и слезы защипали ей глаза.

Он в одно мгновение сократил расстояние между ними и обхватил Ахмью всеми четырьмя руками, оторвав от земли и прижав к своей груди. Он прохрипел:

— Кир’ани ви’кейши.

Она прильнула к нему, к его теплу, к его твердости, и несколько мгновений не существовало ничего, кроме него. Слезы потекли по щекам, когда она уткнулась лицом в его шею. Его аромат тика и амбры заполнил ее нос, и ей было все равно, что к нему примешивались запахи крови и дыма. Потому что Рекош был здесь, держал ее. Он был жив.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя…



Рекош крепче прижал к себе Ахмью. Его сердца бешено колотились, их удары эхом отдавались по всему телу, вплоть до кончиков пальцев на руках и ногах. Даже с зажмуренными глазами красная дымка не исчезала, вспыхивая с каждым ударом сердца.

Его пара была теплой, мягкой и настоящей. И он никогда не чувствовал себя к ней ближе, чем в этот момент.

Постепенно его сердце успокоилось, туман рассеялся, и напряжение в конечностях спало. Желание сражаться, убивать, защищать тоже утихло. Теперь ей не нужен был щит, ей нужно было укрытие.

Ему казалось, что прошла вечность с тех пор, как он в последний раз держал свою пару в объятиях. Не могло быть, чтобы их радостное, взволнованное путешествие сквозь Клубок, наконец-то ведущее к дому, произошло этим самым утром. Казалось, что это было целую жизнь назад.

— Теперь я с тобой, ви’кейши. Я держу тебя, — хрипло сказал он.

Он нежно провел пальцами по ее спутанным волосам и вдохнул аромат, ища нотки ее сладости среди едкого запаха дыма. Она прогнала его боль, успокоила его гнев, уравновесила его дух.

Слабая дрожь пробежала по нему, когда последние остатки движимой яростью силы исчезли. Боги, еще мгновение, и она могла бы…

Нет. Теперь она в безопасности. Он не будет следовать хаотичным, сводящим с ума нитям того, что могло бы быть. Теперь Ахмья была с ним.

Но что-то большее, чем естественный аромат Ахмьи, пробилось сквозь вонь дыма — приторный запах ее крови. Теперь он понял, что и ощущает его на ее спине, где платье было мокрым и липким.

Открыв глаза, Рекош отодвинулся от нее, поддерживая руками ниже пояса, и оглядел с ног до головы. Его сердце разбилось вдребезги от того, что он увидел. Грязь и черная сажа были размазаны по ее коже, и она была вся в царапинах и порезах, многие из которых были покрыты коркой крови. Из-за грязи, пепла и крови невозможно было сказать, где у нее были синяки, но он знал, что как только она вымоется, по всему ее телу плоть будет окрашена пятнами.

Его жвалы безвольно повисли, он издал низкое, скорбное жужжание и схватился за бретельку ее платья верхней рукой, спуская его, чтобы проверить, нет ли более глубоких ран.

Ахмья приложила ладонь к сердцу.

— Я в порядке, Рекош.

Он посмотрел ей в глаза, наполненные слезами. Его сердечные нити натянулись, отчего в груди и горле внезапно все болезненно сжалось.

— Много крови. Слишком много.

— Я в порядке. Просто… обними меня. Пожалуйста.

Он благоговейно откинул волосы с лица Ахмьи, не в силах, не желая отводить взгляд от этих глубоких карих глаз. Он чувствовал, как она дрожит рядом с ним. Чувствовал ее изнеможение — и свое собственное тоже.

— Ах, моя найлия… — он притянул ее ближе и прижался головным гребнем к ее лбу. — Я буду обнимать тебя, пока луны и звезды не померкнут.

Слезы потекли по ее щекам, и она обвила руками его шею, крепко обнимая.

— Подожди, — Ахмья резко подняла голову, в ее голосе слышался страх. — Их больше! Нам нужно идти, нужно…

— Рекош, Ахмья! Слава Восьмерке.

И Рекош, и его пара повернули головы на знакомый голос.

Уркот приблизился всего на несколько шагов, подняв жвалы в улыбке, а Кетан, Телок и Гарахк шли сразу за ним. Все четверо были вооружены копьями и забрызганы кровью. На первый взгляд казалось, что большая часть этой крови не принадлежит никому из них.

Ахмья напряглась в объятиях Рекоша, прежде чем ослабить хватку. Облегченно вздохнув, она сказала:

— О, слава Богу.

Рекош защебетал, теснее прижимая ее к себе.

— Вы опоздали, друзья мои. Позволили старому Терновому Черепу вести?

— Даже я мог бы пройти по следу, который ты оставил, иглоногий, — ответил Уркот, его голубые глаза загорелись.

— Теперь я знаю, что ты не прислушался к нашим урокам, — сказал Кетан с улыбкой. — С таким же успехом ты мог бы оставить на своем пути ниточку, по которой мы могли бы следовать.

— Именно так и намеревался, — сказал Рекош.

— Я уверен, что так оно и было. Такая беспечность могла быть только преднамеренной.

Веселье Рекоша угасло, когда его взгляд переместился на лагерь. Он ничего не мог разглядеть за колючей стеной, кроме дыма, поднимавшегося из ямы в центре лагеря, и теперь пустой площадки на дереве.

— Все кончено?

— Да, — Кетан проследил за взглядом Рекоша. — Несколько попытались сбежать. Мы отправили их всех присоединиться к королеве.

Уркот шагнул ближе, схватил Рекоша за затылок и потащил вниз, прижимая их головные гребни друг к другу.

— Я рад, что мы нашли вас двоих, — голос отмеченного синим врикса был хриплым, когда он на мгновение усилил хватку. Когда Уркот отступил назад, его голубые глаза встретились с глазами Рекоша, прежде чем метнуться к Ахмье.

Она улыбнулась ему.

— Мы рады, что нас нашли.

Рекош уткнулся носом в волосы своей пары.

— Ты вырвала слова из моего горла, кир’ани ви’кейши.

— К сожалению для всех нас, твои запасы не ограничены, — Телок подошел к Рекошу и встретился с ним взглядом. — И все же я рад, что снова лишен мирной тишины.

Он повторил жест Уркота, хотя и отодвинулся раньше.

Что-то теплое и наполненное расцвело в груди Рекоша.

— Спасибо тебе, брат мой.

Следующим, кто соприкоснулся головным гребнем, был Кетан. Отступив назад, он поднял нижнюю руку, держа сумку Рекоша.

— И я полагаю, что это твое.

Сумка была немного грязнее, чем раньше, но цела.

Что означало, что платье не пострадало.

Рекош с радостью бы увидел, как горит тысяча таких платьев, если бы это спасло его пару, но не мог отрицать своего облегчения и благодарности.

— Спасибо. Но ты можешь скоро пожалеть, что вернул ее мне, Кетан, — весело сказал Рекош, забирая сумку и перекидывая через плечо. Ахмья помогла убрать его длинные волосы из-под ремня.

Как только сумка оказалась на месте, он наклонил голову и оглядел Кетана с головы до кончиков ног и снова обратно.

— Кетан, я рад вас видеть, но…почему вы здесь?

— Гарахк вернулся в Калдарак с Лейси и рассказал нам, что произошло, — сказал Кетан, вызвав облегченный вздох Ахмьи. — Он извинился за то, что потерял вас.

Ахмья поверх остальных посмотрела на Гарахка.

— Ты не потерял нас.

Терновый Череп, чья белая шкура была измазана грязью, свел руки вместе в знак извинения.

— Я был лидером охоты, и вы мои. Мои, чтобы направлять, защищать.

— Мы сейчас живы благодаря тебе, Гарахк. Благодаря всем вам, — Рекош в знак уважения постучал костяшкой пальца по головному гребню.

Гарахк ударил по земле передней ногой и защебетал:

— Скольким ты принес смерть, ткач? Четверым, пятерым? И снова я упустил твой шар'тай. Должно быть, он горел ярко, как солнце.

— Один из них должен быть засчитан Телоку. Он… — взгляд Рекоша снова переместился на Кетана, и все, что он собирался сказать, вылетело у него из головы. Его жвалы дернулись, когда он снова посмотрел на своего друга. — Ты не ответил на мой вопрос, Кетан.

Кетан задел передней ногой ногу Рекоша.

— Я не мог оставить двоих из своей семьи на милость Клубка. Ты бы сделал то же самое, не так ли?

— Да, но ты был неразлучен с Айви и Акаланом. Ты так защищал их, что, казалось, был готов напасть на любого, кто хотя бы посмотрит на них слишком долго.

Телок хмыкнул в знак веселого согласия.

Гарахк ударил себя кулаком в грудь.

— Они с моим пламенем сердца и нашим выводком. Налаки присматривает за ними.

Кетан кивнул.

— Это был нелегкий выбор, но я не мог оставить вас двоих здесь одних. Я должен был присоединиться к поискам. И есть ли более безопасное место для моей пары и выводка, чем в Калдараке, в логове дайи?

Защебетав, Рекош взглянул на Уркота и Телока.

— Вам пришлось оттащить его, не так ли?

Оба самца кивнули, их жвалы приподнялись.

— Айви приказала ему идти, — сказал Телок, — и мы выполнили ее приказ.

Кетан фыркнул.

— Я пошел по собственной воле.

Гарахк защебетал.

— Тебе нужна была небольшая помощь, чтобы выпустить свою пару и выводок из поля зрения, — в его глазах заплясали веселые огоньки, и Уркот понизил голос. — И Телок, возможно, не хочет этого признавать, но без Кетана мы бы не нашли твой след вовремя.

Телок хрюкнул и ударил Уркота суставом ноги по задней части тела.

— Слишком много слов, — сказал Гарахк, — но здесь не место для этого. На эту ночь мы должны устроить себе собственное дикое логово. Боги не будут благосклонны к нам, если мы устроимся на ночлег там, где к ним проявили неуважение.

Кетан отступил назад, склонив голову к Гарахку.

— Да. Давайте займемся ранами наших друзей и поскорее покинем это проклятое место.

— Я останусь и буду наблюдать за этим районом, — сказал Телок. — Возможно, еще не все черви Зурваши вернулись в лагерь.

— Двое лучших из Калдарака будут нести вахту вместе с тобой, — сказал Гарахк. — Когда взойдет солнце, они отведут тебя в наше дикое логово.

— А что со…святилищем? — спросил Рекош.

Терновый Череп стукнул тупым концом копья по земле.

— Раздавлено в пыль. Королева Кровопийц не восстанет снова, пока Калдарак жив. Это правда, под солнцем и небом. Клянусь моей кровью и яростью.

— Королева пыли, — сказал Рекош, щелкнув клыками. И так же быстро он выбросил Зурваши из мыслей, переключив внимание на свою пару. Он убрал длинные черные пряди ее волос с лица и заправил их за округлое ухо, задержавшись пальцами, чтобы погладить его. — Я позабочусь о тебе, кир’ани ви’кейши.

Ахмья улыбнулась и обхватила его голову рукой, притягивая вниз, чтобы прикоснуться лбом к его головному гребню. Мягким голосом она сказала:

— И я позабочусь о тебе, мой лувин.

Рекош закрыл глаза. Он чувствовал каждую рану, которую получил за последние несколько дней. Каждое усилие давило на него, каждое напряжение терзало его. Но все это не имело значения, потому что его пара была в его объятиях, живая, и они возвращались домой.



Ахмья смотрела на долину со своего места верхом на задней части тела Рекоша.

Она вспомнила, как впервые увидела Калдарак. Он был чудесным и волшебным, как сказочная деревня с домиками на деревьях и веревочными мостами, окруженная древним храмом и мерцающим водопадом, где радуги танцевали в тумане, когда солнце падало прямо на него.

Но в то же время он был ужасен. Новое, неизвестное место, населенное гигантскими колючими существами-пауками, которые, возможно, не были так благосклонны к кучке теневых охотников и людей.

Ужас давно прошел, но красота Калдарака только возросла.

Положив руки на плечи Рекоша, Ахмья обхватила бедрами его заднюю часть и приподнялась повыше, чтобы заглянуть через него вперед, не обращая внимания на ломоту в теле. Несмотря на расстояние, она могла видеть Терновых Черепов, собравшихся на главной платформе. Она даже могла различить людей, стоящих среди вриксов.

Мы дома.

Она снова села и улыбнулась, когда волнение захлестнуло ее. Она не могла дождаться нового начала, новой жизни с Рекошем.

— Мы будем жить в твоем логове или в моем?

Задумчивое хмыканье раздалось в груди Рекоша, когда он следовал за Гарахком и другими Терновыми Черепами вниз по тропе в долину.

— Налаки может предложить нам логово для пары, как она сделала для Кетана и Айви. Но я бы предпочел жить в твоем логове, а не в моем, кир’ани ви’кейши.

— Почему в моем?

— Потому что оно создано для твоего комфорта, и именно здесь ты выращиваешь свои цветы. И потому что я хочу быть окутанным твоим ароматом.

Ахмья покраснела, но ее улыбка стала шире.

— Ты приготовишь нам шелковую постель? Не думаю, что ты поместишься на моем маленьком тюфяке.

Он защебетал.

— Ты получишь все, что пожелаешь. Только нежнейший шелк будет убаюкивать тебя, моя найлия.

Ахмья обвила руками его грудь и коснулась губами тыльной стороны плеча. Мягким голосом она сказала:

— Пока ты со мной, мне больше ничего не нужно.

Он замурлыкал, накрывая ее руки своими и нежно сжимая их.

— Я всегда буду с тобой, Ахмья. Всегда.

— Это все еще странно, — сказал Уркот, стоявший рядом с ними.

— Что они, наконец, спарены? — спросил Кетан, поворачиваясь, чтобы посмотреть на них спереди, прежде чем защебетать. — Я бы сказал, что это запоздало.

— Нет, не это. То, как он говорит, — Уркот склонил голову набок, глядя на Рекоша. — Со вчерашнего дня он произнес так мало колких слов, что боюсь, он, должно быть, получил удар по голове.

— Он, должно быть, выбил все эти иглы.

Рекош защебетал и покачал головой.

— Я думал, у меня в черепе распушенный шелк, а не иголки.

Уркот топнул ногой по земле.

— Кто бы мог знать, что затеряно в этом пуху? Мы никогда не узнаем, потому что эти иголки были заменены мягкими, нежными словами.

— Он говорит как Кетан, — сказал Телок сзади.

— Что? — одновременно спросили Кетан и Рекош.

— Это правда! — Уркот перевел взгляд на Кетана, прежде чем вернуть его Рекошу. — Возможно, это черта ткачей?

Рекош преувеличенно фыркнул.

— Мы говорим по-разному.

Телок тоже фыркнул.

— Ты говоришь с Ахмьей, как Кетан с Айви.

— Нет ничего плохого в том, как я разговариваю с Айви, — сказал Кетан.

Ахмья усмехнулась их игривому подшучиванию.

Жвалы Рекоша приподнялись в улыбке, и она почувствовала исходящие от него тепло и радость. Они через многое прошли, чтобы достичь этого момента, но они не позволили сломать себя. Они не отказались от своего счастья.

— Не обращай на них внимания, Кетан, — сказал Рекош. — Эти двое просто озлоблены, потому что у них есть только камни и деревья, с которыми они могут разговаривать.

Крякнув, Уркот задел передней ногой ногу Рекоша.

— Острее, иглоногий, но не настолько, чтобы проткнуть мою шкуру.

— Я мало что знаю о том, что могло бы ее проткнуть, каменный череп. Пока я придержу свои колкости для врагов, — Рекош бросил взгляд на Ахмью через плечо. В его алых глазах вспыхнул огонек любви. — Мое время с женой будет наполнено нежными словами и улыбками.

Тепло разлилось по Ахмье, и ее сердце затрепетало от того, как собственнически Рекош произнес это человеческое слово. Она никогда не устанет его слышать.

После недолгого перехода по дну долины они добрались до широкой лестницы, которая вилась вверх и вокруг ствола огромного дерева, ведя в деревню.

Когда они поднимались по ступенькам, Ахмья прижалась всем телом к теплой спине Рекоша, прислонившись щекой к его шкуре, и крепче обняла. Она цеплялась за него не из-за страха высоты или падения, а в предвкушении, от облегчения и потому, что наконец-то они были дома. Вместе и как пара.

Рекош погладил ее руки большими пальцами.

Терновые Черепа приветственно кричали, когда отряд пересекал мосты и платформы Калдарака. Воздух буквально гудел от возбуждения, благодаря бесчисленным болтающим вриксам, собравшимся в самом центре города.

Ахмья снова бросила взгляд вперед, когда они приблизились к центральной платформе, где находилось логово Гарахка и его пары. Она была переполнена разноцветными Терновыми Черепами, морем лета и осени. Впереди группы виднелись несколько знакомых лиц.

Налаки, дайя Калдарака, стояла впереди. Два маленьких белых птенца и один более крупный красновато-коричневый жались к ее ногам, в то время как еще два охристых птенца цеплялись за ее спину и заднюю часть тела. Айви стояла рядом с Налаки, держа Акалана на руках, с широкой улыбкой на лице. Другие люди столпились вокруг них, некоторые из них махали руками.

Когда Рекош ступил на платформу и остановился, он присел и помог Ахмье слезть. Едва она успела опустить ноги на землю, как ее заключили в крепкие объятия.

— Ты напугала меня до чертиков! — прохрипела Лейси. — Когда мы услышали вой этих тварей, то вернулись, чтобы найти вас, но вас просто не было, и… Я не должна была оставлять тебя. Я не должна была возвращаться без тебя.

Ахмья обняла подругу в ответ.

— Все в порядке. Мы в порядке. Рекош защитил меня.

Лейси отстранилась и крепко обхватила ладонями лицо Ахмьи.

— Никогда больше не пугай меня так.

В зеленых глазах Лейси был неподдельный страх, и сердце Ахмьи сжалось от жалости к ней.

— Я не могу ничего обещать, — сказала Ахмья с улыбкой. — Но я попытаюсь.

— Я всегда буду ее щитом, — сказал Рекош. — Я вплетаю свои слова в узы.

Она посмотрела на свою пару. В его алых глазах было столько же убежденности, сколько и в его словах.

— Моя очередь! — объявила Келли, проскользнув мимо Лейси, чтобы заключить Ахмью в объятия. — Ты заставила нас всех так волноваться.

Она отстранилась и, нахмурившись, оглядела Ахмью своими большими карими глазами.

— Что случилось?

Ахмья знала, что видит Келли, учитывая, что ее платье, сшитое из одеяла, почти ничего не скрывало. Царапины и темно-фиолетовые синяки покрывали ее кожу, а на предплечье, там, где Рекош перевязал ее колотую рану, была шелковая повязка.

— Это… долгая история, — сказала Ахмья. — Но я могу сказать, что я помогла победить Королеву Пепла и Костей.

— Кого?

— Давайте просто скажем, что там были несколько сторонников Зурваши, которые повесили ее останки, думая, что она вернется после нескольких… жертвоприношений.

Глаза Келли расширились.

— Что?

Встревоженный ропот прокатился по окружающим вриксам, когда Терновые Черепа услышали это имя — Зурваши.

Теперь, стоя рядом со своей парой, Налаки, Гарахк поднял руки, призывая толпу к молчанию. Громким голосом он провозгласил:

— Королевы Кровопийц больше нет. Мы убили ее последователей и превратили ее саму в пыль.

Черные брови Келли нахмурились, когда она перевела взгляд с Гарахка на Ахмью.

— Что ты сделала?

Ахмья ухмыльнулась.

— Подожгла эту сучку и отправила обратно в могилу.

У Келли вырвался смешок, когда она притянула Ахмью в еще одно объятие.

— Крутая сучка.

Когда Келли отступила назад, Айви стояла перед Ахмьей с глазами, полными слез. У нее вырвался всхлип, когда, прижимая Акалана к груди, она сжала Ахмью в крепких объятиях одной рукой.

— Я так рада, что с тобой все в порядке, — сказала Айви хриплым голосом. — После потери Эллы… Я не могла смириться с мыслью, что потеряю и тебя тоже.

Грудь Ахмьи сдавило, а глаза обожгли слезы. Все они все еще оплакивали потерю своей подруги, которую забрали у них три месяца назад.

Забрала Зурваши.

Только Кетан и его сестра Ансет знали, что произошло на самом деле, и ни один из них не захотел — или не смог — описать смерть Эллы. Но, увидев Зурваши во плоти, Ахмья и другие люди поняли, что конец женщины был ужасающим и жестоким.

То, что Ахмья сделала с останками Зурваши, не избавило ее от горя, но немного смягчило боль — ведь теперь Эллу будут вспоминать с любовью, а ненавистную Королеву Пепла и Костей ждет забвение.

— Ты не потеряла меня, — тихо сказала Ахмья.

— Я рада, что вы оба в безопасности и снова с нами, — Айви шмыгнула носом и отодвинулась. Она улыбнулась Ахмье, затем усмехнулась и вытерла глаза. — Гормоны сводят меня с ума.

— У тебя только что родился ребенок. И нет ничего плохого в том, чтобы поплакать, — Ахмья ухмыльнулась и посмотрела вниз на бодрствующего Акалана. Его фиалковые глаза ярко выделялись на фоне черной кожи, с любопытством рассматривая окружающий мир.

Кетан подхватил Айви на руки, заставив ее взвизгнуть, и прижал к своей груди. Он наклонил голову и потерся о ее лицо своим.

— Но мне не нравится, когда моя сердечная нить плачет.

Айви рассмеялась и поцеловала его в рот, обвив рукой шею.

— Я скучала по тебе.

— И я скучал по вам обоим, — сказал он, подняв голову и обратив обожающий взгляд на Акалана.

Ахмья смотрела, как Кетан уходит со своей парой и птенцом, пока Уилл и Диего не подошли к ней.

Диего покачал головой, оглядывая Ахмью и Рекоша.

— Похоже, вам двоим там было весело.

— Может быть, немного, — сказала Ахмья, сведя большой и указательный пальцы вместе.

— Ты заскочишь, просто чтобы я мог все проверить, да?

Ахмья кивнула.

— Я так и сделаю.

Он ухмыльнулся.

— У меня была бы гораздо менее насыщенная событиями жизнь, если бы все знали, как веселиться, не получая травм.

— Я не думаю, что что-то может быть более насыщенным, чем помощь в рождении ребенка-гибрида человека и врикса. Держу пари, это был незабываемый опыт.

Уилл рассмеялся.

— Да, это было что-то, — он легонько толкнул Ахмью в плечо сжатым кулаком. — Рад, что ты вернулась, Ахмья. И ты тоже, Рекош.

— Мы рады вернуться, — ответил Рекош, похлопав передней ногой по икре Уилла.

Диего обнял Уилла за талию и притянул к себе.

Коул хихикнул.

— Видел бы ты, как пересрались Телок и Уркот.

— Он говорит о нас? — спросил Телок на языке вриксов.

— Что такое пересрались? — одновременно с этим спросил Уркот по-английски.

— Это значит, что ты так волновался, что вел себя дико, — сказала Келли.

После того, как Рекош перевел объяснение Келли, Телок скрестил руки на груди.

— Я не вел себя дико.

Лейси фыркнула.

— Телок был таким сварливым. То есть намного сварливее, властнее и резче, чем обычно. И это о многом говорит.

Телок, прищурившись, посмотрел на нее.

— Что она сказала?

— Что ты слаще облачного фрукта и красивее самого яркого цветка санкреста, — сказал Рекош.

— Почему ты плетешь слова из ничего? — потребовал ответа Телок с низким рычанием. — Я знаю, что это не то, что она сказала обо мне.

Лейси неторопливо прошла вперед и встала перед Телоком. Черно-зеленый врикс опустил руки и отвел копье в сторону, глядя на нее сверху вниз, в его позу закралась нехарактерная для него неуверенность.

Улыбнувшись Телоку так же мило, как несколько дней назад в логове Кетана и Айви, Лейси прижала палец к его груди.

— Может быть… — она медленно провела этим пальцем вверх, вдоль его покрытой шрамами шеи, пока не повернула руку и не провела кончиком пальца под его подбородком. — Тебе следует выучить мои слова, чтобы ты мог понимать меня.



Дрожь пробежала по телу Телока, которое заметно напряглось. Он резко фыркнул, проворчал что-то, что могло быть настоящими словами, а могло и не быть, и резко отошел от Лейси. Он зашагал прочь, не оглядываясь, и его поза сохраняла напряжение до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Лейси моргнула, ее рука на мгновение зависла в воздухе, прежде чем она опустила ее.

— Это из-за меня? Серьезно, в чем его проблема? Все остальные подкалывают его — и ничего, но стоит мне это сделать, как он сразу сваливает.

— О, у меня есть несколько идей, — сказал Коул, проводя рукой по волосам.

Диего хмыкнул.

— Наверное, тебе лучше не принимать это на свой счет, Лейси.

Лейси скрестила руки на груди и наморщила нос.

— Довольно сложно не делать этого.

— Привет, здоровяк, — сказала Келли, ткнув Уркота в плечо. Она махнула в ту сторону, куда убежал Телок. — Что с ним такое?

Уркот взглянул на Лейси и защебетал:

— Телок есть Телок.

Келли закатила глаза.

— Это оооочень информативно.

— В любом случае! — Коул подошел к Ахмье, обнял ее и оторвал от пола, заставив взвизгнуть. — Добро пожаловать домой!

Ахмья рассмеялась, когда мир закружился вокруг нее.

— Коул!

Их вращение резко прекратилось, когда одна из рук Рекоша легла на плечо Коула.

Подняв брови, Коул поставил Ахмью на ноги и отступил, умиротворяюще выставив ладони.

— Полегче, чувак. Мы просто друзья.

Рекош обвил рукой талию Ахмьи и притянул ее под прикрытие своего тела.

— И она моя.

Он надежно обхватил ее руками. Даже его застежки собственнически касались ее бедер. Улыбаясь, Ахмья прислонилась к нему спиной, сложила ладони поверх его рук и запрокинула голову, чтобы посмотреть на свою пару. Эти алые глаза, когда-то такие пугающие, но теперь такие милые, смотрели на нее сверху вниз.



Коул рассмеялся.

— Самое время, черт возьми.

— Да, — сказал Рекош. — Так и есть.

Разорвав зрительный контакт с ней, Рекош посмотрел на толпу вокруг них, на все лица, которые стали такими знакомыми, и приподнял жвалы в улыбке. Она почувствовала мягкое мурлыканье в его груди.

— Калдарак. Мои друзья, моя семья, — воскликнул он на языке вриксов, его голос был глубоким, ровным, сильным, уверенным. — Я, Рекош тес Лошей’ани Ул’окари, взял в пару Ахмью Хаяси. Я завоевал ее. Я заявил на нее права.

Его глаза опустились, встретившись с ее глазами и удерживая взгляд.

— Мой маленький цветок, моя сердечная нить. Моя найлия. Моя жена. Все для меня. И прежде всего, я отдаю себя ей, пока весь мир не рухнет вокруг нас… И даже тогда я найду какой-нибудь способ сохранить наши души связанными.

Хор радостных возгласов раздался со стороны Терновых Черепов.

Слезы навернулись на глаза Ахмьи, когда внутри нее расцвело счастье, такое лучезарное и теплое. Когда она поднялась на борт «Сомниума», то даже не смела надеяться, что обретет такое счастье. Она никогда не думала, что ее ждет такая глубокая, преданная, пылкая любовь.

Но она нашла ее. Да, она появилась на дне грязной ямы в ржавых обломках космического корабля, потерпевшего крушение на чужой планете, но, тем не менее, она нашла ее. И теперь, когда любовь была у нее, она не собиралась ее отпускать.

Ахмья протянула руку и обхватила ладонью его лицо. Он потерся ртом о ее ладонь, не отводя от нее взгляда.

На медленном, но четком языке вриксов она сказала:

— Я, Ахмья Хаяси, взяла Рекоша тес Лошей’ани Ул’окари в качестве своей пары. Я была завоевана. Я была заявлена. И я любима.

С рычанием Рекош развернул ее и поднял на руки, крепко прижимая к себе, когда его твердый рот прижался к ее губам.

Радостные возгласы Терновых Черепов усилились, перемежаясь тем, как они топали ногами по платформе и заставляли весь Калдарак дрожать от радости.

Этот стук не мог сравниться с волнующими ударами ее сердца, когда она ответила на поцелуй Рекоша.



Рекош любил, когда Ахмья бодрствовала. Ему нравилось видеть ее улыбку, видеть, как загораются ее темно-карие глаза, когда она смеется, нравилось, когда она смотрела на него с жаром желания во взгляде. Ему нравилось, как она прикасалась к нему, как целовала его, как звучал ее голос, когда она говорила с ним.

Но он не мог отрицать, что ему также нравились эти тихие моменты с ней, пока она спала.

Сейчас она лежала на нем сверху, уютно обхватив руками его торс и прижавшись щекой к груди. Ее медленное, мягкое дыхание овевало его шкуру, а обнаженная кожа была восхитительно теплой. Даже в тусклом сером свете приближающегося рассвета она сияла.

Рекош наклонил голову и пробежался глазами по своей паре. Ему нравилось видеть ее черты такими расслабленными и безмятежными. Ему нравилось, как неуловимо менялось выражение ее лица во время сновидений, а тихие стоны, которые она иногда издавала, заставляли его стебель болеть. Нравилось, как она тянулась к нему, когда он не лежал с ней, и как она цеплялась за него, когда он был рядом.

Он любил ее.

Каждый такой момент, каждое такое выражение лица, каждая эмоция — все это было ему дорого, бесценно.

И это стало еще более важным из-за пути, который привел их сюда. Все испытания, которые они преодолели, опасности, которые они пережили, все дни, которые он провел, тоскуя по ней, ожидая подходящего времени, все это вместе взятое сделало то, что они разделяли сейчас, еще более значимым. Никто, будь то врикс или человек, не мог сказать, что Рекош и Ахмья не заслужили этого счастья вместе.

Тем не менее, он знал, что их счастье и безопасность не были чем-то определенным, и поклялся себе никогда не прекращать работать, никогда не прекращать борьбу за них. Ради Ахмьи.

Хотя последнее, что он хотел делать, это разлучаться со своей парой, за этот лунный цикл он дважды уходил вместе с Телоком, Уркотом и группами воинов из Терновых Черепов, чтобы искать следы последователей Зурваши в окружающих джунглях. Они ничего не нашли, но будут сохранять бдительность. Он не позволит напасть на свою пару и на место, которое они называют домом.

Рекош встретит любую опасность лицом к лицу, чтобы защитить Ахмью от опасности.

Он поймал себя на том, что сопротивляется растущему желанию провести по ее нежным чертам подушечкой пальца, передвинуть руки, которые надежно обнимали ее, так, чтобы ласкать ее тело всеми четырьмя ладонями.

Но он все еще не мог заставить себя разбудить ее, пока она так крепко спала в его объятиях.

Рекош едва сдержал щебетание. Он соорудил роскошное гнездо из мягчайшего шелка, чтобы баюкать ее, как она и просила. И все же не мог припомнить ни одной ночи, в течение которой она не спала бы на нем.

Это наполнило его гордостью и теплом. Рекош не просто заботился о комфорте своей пары, он был ее комфортом.

С немалым трудом он отвел от нее взгляд и обвел им их логово. Он изучал это место больше раз, чем мог сосчитать, расставил большую часть его обстановки собственными руками, но благоговейный трепет никогда не уменьшался, когда он созерцал его.

Это было их логово. Их дом. Место только для Рекоша и Ахмьи.

Как он и предполагал, Налаки предложила им логово побольше, поближе к Кетану и Айви. Оно было в три раза больше его прежнего жилища, предоставляя достаточно места для пары… с запасом.

Ткацкий станок и инструменты Рекоша стояли вдоль одной стены, а коллекция инструментов и припасов Ахмьи хранилась напротив. Пространство между ними было наполнено комфортом и цветом — ярко окрашенные шелка на стенах, свисающие с потолка, украшающие поверхности и уложенные стопками для создания сидений, а цветы, как свежие, так и сушеные, наполняли воздух живостью и благоуханием, стоя на маленьких полочках и свисая с потолка. На окнах висели деревянные кашпо Ахмьи, до краев наполненные растениями и еще большим количеством цветов.

Его взгляд остановился на высоком сооружении у стены рядом с их гнездом. Платяной шкаф. Вопреки его предположению, учитывая название, это был ящик не для хранения оружия, а для одежды. Коул построил его для Ахмьи в качестве того, что люди называли подарком на новоселье.

Рекош знал, что у Коула не было намерения попытаться украсть Ахмью, что его пара и мужчина-человек были друзьями, но его инстинкты часто пробуждались, когда Коул был рядом с ней. Ради Ахмьи он подавлял их.

И, хотя он признавался в этом только самому себе — и то неохотно, — Коул доказал, что он талантлив в изготовлении изделий из дерева и заботливо относится к подаркам, которые делал своим друзьям. Резьба на этом шкафу была удивительно сложной, несмотря на некоторую грубоватость, а его дверцы плавно открывались и закрывались благодаря тому, что Коул называл петлями. Кроме того, так получилось, что одежда, которую Рекош сшил для своей пары, идеально держалась, позволяя шелку висеть, чтобы он не помялся при складывании.

Но Коул был не единственным, кто создал человеческий объект для Ахмьи. Во время одной из их долгих бесед она рассказала Рекошу о качелях, которые сделал для нее отец ее отца. Простая вещь — просто плоская деревянная доска и немного веревки, подвешенные к высокому дереву. Но эта простая вещь принесла Ахмье безграничную радость.

Итак, Рекош сделал для нее качели прямо возле их логова. Самая прочная плетеная шелковая веревка и деревянная доска, которой Коул только помог придать форму. Рекош также сделал еще одно дополнение, специально для Ахмьи — шелковую подушку для ее удобства.

Ее восторг при виде подарка согрел его сердце. Ему нравилось смотреть, как она раскачивается на них. Нравилось, как лучезарно она улыбалась, как развевались в воздухе ее волосы, как блестели ее глаза. Ему нравилось, какой свободной она выглядела.

Когда она качалась, болтая ногами и с развевающейся юбкой, казалось, что она летит.

Это было место, где он проводил большую часть времени, где он хотел быть. Разговаривать с ней, греясь в солнечных лучах, льющихся через окна, деля с ней трапезы. Рассказывать ей истории и слушать ее. Сопровождать ее, когда она ухаживает за растениями и садом, который разбила снаружи. Ткать для нее новую одежду и учить ее ткачеству.

Делить с ней свою жизнь всеми возможными способами.

Когда много лет назад он впервые покинул Такарал, чтобы участвовать в войне с Зурваши, Рекош очень быстро и очень жестоко усвоил, что мир намного больше города, в котором он вылупился. Он понял, что в жизни есть гораздо больше, чем просто ткачество.

Какая-то часть его души жаждала приключений, исследований. Война показала ему жестокость, которая часто сопутствовала ей. После этого он вернулся домой, чувствуя себя… потерянным. Потерянным. Как будто не было места, которому он по-настоящему принадлежал, места по-настоящему для него. Он и его друзья снова и снова проявляли себя в битвах, но что это им дало? У всех у них были глубокие шрамы, как видимые, так и незримые. Все они вернулись, отягощенные болью. Даже то, что он любил больше всего, — ткачество — стало привычкой, не более чем способом занять время.

И вот однажды Кетан попросил Рекоша, Уркота и Телока помочь ему с чем-то, о чем он не мог говорить. Рекош сделал бы все, о чем попросил его друг, но он не мог отрицать, что интрига и тайна взволновали его.

Он не смог бы даже предположить, что покажет им Кетан. Встреча с Айви заставила Рекоша усомниться во всем, что, как он думал, знал, но когда он впервые увидел Ахмью…

Все изменилось.

Жвалы Рекоша приподнялись, когда он зацепил когтем пряди ее волос и осторожно убрал их с лица.

Ахмья вновь зажгла в нем искру, которая, как он считал, погасла навсегда. Она вдохновляла его, вела за собой задолго до того, как он признался ей в каких-либо чувствах. Задолго до того, как он даже понял, что чувствовал.

Какой бы непохожей она ни была, он с самого начала видел в ней только красоту. Там, где другие могли бы увидеть хрупкое создание, он увидел силу и изящество, проницательный интеллект. Он увидел родственную душу.

Хотя он и не осознавал этого в тот момент, он увидел свою пару.

Теперь, наконец, он был там, где ему было место. Он был дома. Со своей парой, своей любовью, всем для него. Он нашел предназначение. Нашел себя. Он не завидовал Телоку и Кетану за свободу, которой они наслаждались, углубляясь в Клубок как охотники, потому что он больше не был в ловушке.

Он был Рекош. Охотник и воин, когда это необходимо, ткач в душе… и более того, пара самой чудесной женщины. Муж самой красивой жены.

Не в силах больше сдерживаться, Рекош наклонил голову и прижался ртом к ее лбу, слегка проводя по нему взад-вперед.

Ахмья пошевелилась с мягким, горловым гудением, от которого по его стеблю пробежал импульс вожделения.

— Уже утро?

— Почти, кир’ани ви’кейши, — он провел когтями по ее волосам, пока не достиг спины, где провел ими по ее коже, следуя нежному, грациозному изгибу позвоночника. Она вздрогнула. Добравшись до поясницы, он дразняще коснулся ими ниже, и ниже, и ниже. Он сделал паузу, поглаживая когтем взад-вперед верхушку ее задницы.

У Ахмьи перехватило дыхание, и ее тело напряглось. Она подняла голову, и ее глаза, темные озера, отражающие красный блеск его глаз в сумраке раннего утра, встретились с его.

— Почему ты так рано проснулся?

— Я хотел посмотреть, как утреннее солнце падает на твою кожу и заставляет тебя сиять, — сказал он, поглаживая ладонями нижних рук тыльную сторону ее бедер, чтобы остановиться на заднице. Он сжал мягкую плоть, массируя ее.

— О…

Хотя Рекош не мог видеть, как она покраснела, он почувствовал это по теплу ее кожи, прижатой к его шкуре. Он провел когтями вверх по ее позвоночнику. Дрожь пробежала по телу Ахмьи, и он почувствовал, как ее кожа покрылась крошечными пупырышками. Ему нравилось, насколько отзывчивым было ее тело на его прикосновения. Он усилил массаж, широко раздвинув ее задницу и прижимая ее лоно к своей щели.

— Рекош, — простонала Ахмья, впиваясь пальцами ему в грудь. Прикосновение тупых ногтей к шкуре вызвало еще одну волну в его теле, и предвкушение захлестнуло с новой силой.

— Ах, моя жена… Я не могу устоять, когда ты так произносишь мое имя, — он запустил пальцы верхней руки в ее волосы и откинул голову Ахмьи назад, обнажая горло. Она ахнула, зажмурив глаза, когда его язык выскользнул, чтобы щедро облизать эту упругую плоть. Ее солоновато-сладкий вкус танцевал у него на языке, пробуждая в нем глубокий, требовательный голод.

Соски Ахмьи затвердели, прижавшись к его груди, и ее дыхание участилось. Когда Рекош вдохнул, он услышал все ставшие теперь знакомыми ароматы их логова — но ее аромат был главным, и в нем уже чувствовалось нечто большее, чем просто намек на возбуждение.

— Произнеси мое имя еще раз, моя найлия, — прорычал он ей в шею, снова прижимая ее скользкую киску к своей приоткрытой щели.

— Рекош… — прохрипела она, дрожа всем телом.

— Да, — он провел языком по ее подбородку, затем по мягким губам. Выпутав пальцы из ее волос, он опустил руку вниз, чтобы обхватить ладонью ее маленькую грудь, проведя большим пальцем по напряженному соску, прежде чем ущипнуть его и вызвать у нее резкий вздох. — Скажи своему лувину, как сильно он тебе нужен.

— Ты нужен мне. Ты так сильно нужен мне, — выгибаясь от его прикосновений, она крепче обхватила его бедрами и повела тазом, исторгая из его горла глубокий стон. Ее ресницы затрепетали, и она встретилась с ним взглядом. — Мне нужно, чтобы ты был внутри меня.

Во имя Восьмерки, ему нужно то же самое. Его пульсирующий стебель был зажат в щели, боль в нем пронизывала его до самой сердцевины, усиливаясь с каждым ударом сердец. Его нужно было высвободить, он нуждался в освобождении.

Огонь ревел в его венах, жар усиливался от аромата Ахмьи, обволакивающего его, наполняющего разум похотливой дымкой.

Ахмья раскачивалась, скользя своим лоном взад-вперед, размазывая по нему свой нектар, и тихие стоны срывались с ее губ.

— Пожалуйста, — умоляла она. — Мне нужно почувствовать твой член внутри, мой лувин.

С рычанием он переместил руки с ее задницы на бедра, крепко ухватился за них и приподнял ее. Член вырвался из щели с внезапностью и силой, от которой по телу прошла дрожь. Головка прижалась к ее гладкой щели.

Медленно Рекош притянул свою пару к себе, толкаясь в нее.

Ахмья со стоном прикусила нижнюю губу, когда он потянул, и хотя ее веки опустились, она не закрыла глаза, не отвела от него взгляда. Мало-помалу он входил все глубже. Он был внутри своей пары бесчисленное количество раз, но ее киска все еще туго обхватывала его, опаляя своим восхитительным жаром.

Ничто не ощущалось так же прекрасно. Ничто даже не было и близко похоже.

Ничто и никогда не будет.

Она тяжело дышала, вцепившись в его грудь, и он чувствовал каждую дрожь ее тела, когда она насаживалсь на него, вбирая его все глубже, и глубже, и глубже.

— Рекош…

Услышав свое имя, произнесенное с такой отчаянной мольбой, он потерял остатки самообладания. Прорычав ее имя, он снова снял ее с себя и насадил обратно, погружаясь в нее так глубоко, как только мог, даже выпуклостями на члене. Ахмья, задыхаясь, упала на него.

Дыхание покинуло легкие. Ее жар окружил его, вцепился в него, поглотил его, и он повис в блаженстве.

В этот момент он существовал только в связи между их телами. В грубых ощущениях, ослепляющем удовольствии, в биении их сердец, в переплетении нитей их душ.

Когда этот момент прошел, Рекош обнаружил, что смотрит ей в лицо. Он убрал волосы с ее щеки, обнял и, притянув к себе, прижался ртом к ее губам. Она ответила на поцелуй, мягкие губы прошлись по твердости его рта. Их языки искали друг друга, поглаживая, лаская и сплетаясь. И он наслаждался ее сладостью.

Прервав поцелуй, он коснулся головным гребнем ее лба, его дыхание было прерывистым.

— Мое сердечная нить, моя любовь… Ты — мой дом. Наши сердца всегда будут биться как одно целое, а души навсегда останутся связанными.

— Я люблю тебя, — прошептала Ахмья, пальцами поглаживая его лицо и двигая бедрами. — Я так сильно люблю тебя.

Удовольствие пронзило его, обостряясь с каждым движением ее влажной щели. Давление нарастало в его теле, и туман в голове сгущался, но он сопротивлялся безумию. Он будет наслаждаться этим моментом с ней так долго, как только сможет.

ОТДЕЛЬНЫЕ РОМАНЫ

Завоеванная инопланетным воином

Скиталец

Побег из Страны Чудес

Тоскуя по ней

Поцелуй чернокнижника