— Шансов практически нет, или мало до прискорбия — где-то один к ста, не больше, и то при самом оптимистическом раскладе. Упущено время, а оно невосполнимо, и банально простая нехватка сил как раз на этот самый момент. Три-четыре дня — и ситуация осталась неразрешимой на два с половиной года. К тому же, как всегда вмешался пресловутый человеческий фактор — наши генералы только на войне воевать учатся.

Сидящий перед компьютером человек усмехнулся, в левой руке была зажата «мышка», которой он ловко управлялся, водя курсором по экрану, на который была выведена карта, причем с обозначенными на ней боевыми действиями, в виде красных и синих стрелок, кружков, вытянутых линий, всевозможных значков и цифр. А вот правой руки не имелось, обрубок до самого локтя, да и сидел в инвалидном кресле, так как и обе ноги отсутствовали — одна до колена, другая по бедро. Лицо тоже весьма примечательное — обгоревшее, с характерными следами ожогов, и покрытое шрамами, багровое. И что там, если говорить откровенно — ужасающее, отталкивающее, люди поневоле отводят взгляд чтобы не смотреть на уродство. Ведь каждый не хочет оказаться в чужой шкуре, тем более в таком обличье.

— Так всегда было, чему удивляться, мой друг. Это профессия, ничем не лучше и не хуже другой. А потери всегда неизбежны в профессии тех, кто властен над жизнью и смертью других. Возьми тех же врачей — у многих из них, действительно умелых и даже талантливых, свое персональное кладбище имеется. Знавал я в жизни одну милую женщину, которая во время «ковида» три десятка душ угробила, отправляя их в реанимацию одного за другим.

— А причем здесь реанимация? Там же «откачивают»?

— Некротическая, скажем так «атмосфера», мон коронель, когда «сгущается», сама по себе обеспечивает летальный исход в половине случаев, а то и больше, но никак не меньше. Проще говоря, где люди часто умирают, допустим, в инфекционном бараке, там и здоровый помрет, если его туда положить. Аура нехорошая у таких мест, и она на человеческие организмы серьезное влияние имеет, причем как на живые, так и на мертвые.

Собеседник вытряхнул из пачки две сигареты, одну дал отставному офицеру, другую взял себе — щелкнул зажигалкой. Оба закурили — табачный дым стал подниматься к потолку, расплываясь там сизым облачком, которое медленно потянулось к открытому окну.

— А так женщина милая, никогда и не подумаешь, но уж больно от нее «душком Харона» шибает, рядом находится плохо, скребет на душе все время. Но это своеобразный комплекс для каждого некрофила — один другого не переносит, но обязан прибегать к сотрудничеству.

— И тебя, Сергей Петрович, потому ко мне потянуло, что от меня таким же душком несет? Я ведь немало людей на смерть отправил, если посчитать, то несколько сотен загубленных душ точно будет. А у противника положили намного больше — как-никак, но «бог войны». Да и сам как видишь, еле живой, видно, права поговорка, что порой душа гвоздями к телу прибита.

— Это да, недаром дольше всех живут военные и убийцы, да еще «фабриканты смерти» — те, кто оружием торгует. Тут сама смертушка, та, которую с косой изображает, не торопится отправлять на тот свет своих главных поставщиков. Тут все как в поговорке про курочку, что несет золотые яички — кто же в здравом уме ее резать будет.

Оба собеседника расхохотались, но как-то невесело, но вполне искренно. Цинизм ведь позволяет на многие вещи смотреть совершенно иначе, и многое, что для людей в обыденной жизни кажется чрезвычайно ценным, на самом деле не стоит и выеденного яйца.

— Смерть ведь недаром «великим уравнителем» называют. Помню, как в девяностые, те что «лихими» напрасно называют, шутка ходила, что любой «мерседес» эквивалентен тротиловой шашке.

Полковник снова усмехнулся, затушил в набитой пепельнице окурок, и достал еще одну сигарету. Закурил и внимательно посмотрел на собеседника, и после короткой, но многозначительной паузы, коротко спросил:

— Когда и в кого? И какие шансы?

Собеседник усмехнулся от такой военной лапидарности, которая на самом деле не только позволяет сэкономить время, но и не разбрасываться на обычные чувства, превращаясь в лишенный эмоций механизм.

— Время подошло, ты и так три лишних дня на компьютере работаешь. Надеюсь, что информация поможет выжить в другом мире — прошлое, как не крути, совсем иное место для обитания неприкаянных душ, особенно там, куда ты попадешь. Послезавтра полнолуние, а нам еще ехать на место почти сутки. Все увидишь собственными глазами — место знаковое, в войну десятки тысяч людей в болота легли, некротический фон просто зашкаливает. Что касается всего остального, видишь ли…

Собеседник покачал головой, усмехнулся, и негромко произнес, пристально глядя в глаза инвалиду:

— Ты можешь попасть в любую неприкаянную душу, что погибла там, или выжила. Да-да, именно так — временно уцелела, чтобы позже умереть насильственной смертью в другом месте. Дальше произойдет «притяжение» на месте, скажем так, когда артефакт активизируется. Но для лучшей привязки к конкретной персоне, тебе лучше иметь предмет, или ее собственный, либо к ней относящийся, вернее к статусу. Тогда твоя матрица окажется в теле живого человека, который в этот момент просто потеряет сознание, и перестанет существовать как личность, которую заместишь ты, и полностью. «Выселишь» настоящего владельца, скажу попросту. Шансов на успех вдвое больше, но тоже мизер, один к пятидесяти. Но хоть что-то…

— Да, хоть что-то, — негромким эхом отозвался инвалид, решительно смяв в пепельнице окурок. И, вздохнув, спросил:

— Знать бы в кого «попасть» предстоит, было бы намного легче. У солдата один уровень, у генерала совершенно другой. А я хоть там какую-то пользу принести смогу, если на весомой должности окажусь. Но так скажу — когда ты почти «самовар», а так безруких и безногих калек еще с той войны именуют, пусть недолго, но пожить в молодом теле тоже хочется.

— Нашли мы тебе одну персону, чуть моложе тебя, кстати, но крепок еще. И «привязка» конкретная, попадание стопроцентное будет в его тело. И без всяких ошибок — он один там такой. На, возьми, теперь эту вещицу близь сердца держи, это твой будущий «пропуск» в тот мир, если сам во время «переноса» живым останешься. Но другого такого же субъекта в том месте просто никогда не было, с подобными-то знаками.

Полковник с нескрываемым удивлением вытаращился на бархатную алую петлицу, где в центре едва помещалась вышитая золотистыми нитями звезда в обрамлении венка. Охнул, с округлившимися глазами:

— Ты прав, там такой только один. Вернее двое, но первый умрет, как мне помнится, в собственной постели от старости. А вот второго после войны шлепнут — слишком много говорил, и не то. Да, ты прав — среди тех, кто погиб, у него самый высокий статус, выше не бывает.

— У тебя время до утра — так что всю необходимую информацию усвоить можешь, интернет тебе в помощь. А там поедем, и ничего тебе обещать более не могу. Сделал все что мог — а дальше ты можешь рассчитывать только на невероятное везение и собственные силы…

— Товарищ маршал Советского Союза… Товарищ маршал…

Все произошло настолько быстро, что полковник Старокошко, как и другие командиры, просто растерялся. Стоявший на платформе рядом с прибывшим на станцию Назия паровозом, и наблюдавший за выгрузкой из эшелона батальонов из состава 310-й стрелковой дивизии, маршал Кулик неожиданно схватился за голову, и с мучительным стоном осел на сложенные рядом со зданием станции шпалы, потеряв сознание. Вообще-то командующий 54-й армией рухнул бы в беспамятстве, но его вовремя подхватил член военного совета бригадный комиссар Сычев вместе с майором, адъютантом маршала. Видя как потекла кровь из ушей, носа и рта командующего, которому уже пошел шестой десяток прожитых лет, а возраст это немалый, к нему бросились другие штабные командиры, подхватили, не дали упасть.

— Несите маршала в здание, быстрее, товарищи. Расстегните воротник! Никифор Матвеевич, найдите врача, есть же он у вас здесь!

Василий Андреевич махнул рукой командиру дивизии полковнику Замировскому, который получив приказ, опомнился, и тут же распорядился — во все стороны побежали работники штаба. В эту секунду Александр Петрович опомнился, живо наклонился и крепко подхватил маршала за ноги — первое, что ему бросилось в глаза, так это начищенные до блеска хромовые сапоги. Втроем они донесли командующего в здание маленькой станции, непроизвольно кряхтя — все же маршал Кулик был грузен, плотно сбит, и тело весило немало, добрые пять пудов, а то и все шесть. Дверь перед ними немедленно распахнули, и они внесли командующего в угловую комнатенку, в которую их провел сам комендант с воспаленными от усталости глазами. Бережно положили тело на деревянный диван — такие можно встретить как на вокзале крупного города, так и на затерянном среди болот полустанке. Гладко обструганные дощечки на самом сидении, да на изогнутой спинке, металлическая бляха НКПС, прибитая гвоздиками — вот она «койка» для маршала, которая вполне может стать его «предсмертным ложем». Как умирают люди Александр Петрович насмотрелся с гражданской войны, когда еще усы толком не отросли, так, пушок над верхней губой.

— Никак апоплексический удар случился, похоже на то, — пробормотал бригадный комиссар Сычев, и тут же принялся расстегивать пуговицы кителя, в предрассветных сумерках блеснула золото «звездочки», да тускло отсвечивала эмаль орденов, что уместились двумя рядами, как бойцы при построении. Александр Петрович живо стянул с ног щеголеватые сапоги, адъютант расстегнул ремень, и тут дверь хлопнула, в комнатенку ворвался военврач, с характерными эмблемами на защитного цвета петлицах. За ним на пороге возник военфельдшер с сумкой на ремне, на которой в белом круге «пламенел» узнаваемый крест.

— Покиньте больного, товарищи, и соблюдайте тишину, прошу вас.

Врач с одинокой «шпалой» в петлицах, и в мешковатой, не пригнанной как надо форме, «висящей» на нем как на «вешалке», был явно недавно призван. И не иначе — дивизия ведь с «трехсотым» номером, который и означал спешное развертывание по мобилизации. Но действовал уверенно — и минуты не прошло, как маршал лежал в белой нательной рубахе, сапоги Александр Петрович стащил, и поставил у дивана. А сам отошел в сторону, чтобы не мешать медикам, но в тоже время, ожидая распоряжений от комиссара, если те последуют. И мысли в голове текли невеселые…

Войну полковник Старокошко встретил в должности начальника штаба 23-го механизированного корпуса, вот только воевать толком не пришлось, как под рукой не оказалось ни одной из трех дивизий. И противник тут не причем — мехкорпус просто «растащили». А ведь он представлял собой реальную силу — больше четырехсот танков, из которых два десятка были нового типа, с противоснарядной броней, КВ и Т-34. Ситуация на Западном фронте сложилась катастрофическая — его практически начали воссоздавать заново, латая «дыры», как на «тришкином кафтане». Первой 9 июля выдернули 220-ю моторизованную дивизию, что поддерживала части 19-й армии, дравшейся под Смоленском. Затем перебросили под Невель 48-ю танковую дивизию, которая вошла в состав 22-й армии. А 51-ю танковую дивизию перевезли в Ржев, для поддержки 31-й армии. Обещанная 57-я танковая дивизия так и не поступила — она увязла в боях под Оршей в составе 20-й армии. Так что как единое целое мехкорпус не действовал, и оставшись без подчиненных ему соединений, управление было переформировано в обычный стрелковый корпус, а все корпусные моторизованные части, включая мотоциклетный полк, изъяты. Самого же Старокошко назначили начальником отдела АБТВ спешно формируемой со второго числа 54-й армии, и вчера вечером он оказался в самолете, что вылетел из Москвы на Волховстрой с маршалом Куликом — там нашлось место и для полковника-танкиста. Вот только вечером, стоило только приземлится, выяснилось уже на аэродроме, что руководить фактически ничем, если не считать автотранспорта и одного-единственного отдельного 119-го танкового батальона, что находился на охране армейского штаба, причем последний фактически отсутствовал как таковой. И все дело в том, что управление передали целиком из упраздненного 44-го стрелкового корпуса, и штабные работники сейчас находились где-то в вагонах, что шли через Тихвин кружной дорогой, постукивая на рельсах колесными парами. Прибытие должно произойти послезавтра, седьмого числа, но ведь эти двое суток нужно как-то обойтись без штаба, а это и так уже вносит в сосредоточение частей и соединений 54-й армии изрядную неразбериху.

И понятно, почему маршал Кулик уже поздно вечером, не успев покинуть транспортный самолет, «рвал и метал» — ведь любой командующий без штаба как без рук. Сам Александр Петрович тоже оказался без подчиненного ему отдела — нет таковых в стрелковых корпусах. И с полуночи он его формировал на ходу, отправившись с маршалом на машине вдоль железной дороги, которая неожиданно оказалась буквально забитой воинскими подразделениями от начала до конца. А ведь до Назии по прямой линии на карте почти полусотня километров, а в реальности на грунтовке со всеми изгибами в полтора раза дальше выйдет. К чему эта поездка, чтобы узнать, как проходит сосредоточение двух выдвигавшихся дивизий, достаточно было отправить делегатов связи, а так три часа потратили на ночную езду, лязгая зубами на рытвинах. И вот приехав на место, и посмотрев на творящийся здесь бедлам, маршал рассвирепел — и быть беде, но тут Кулика крепенько шарахнуло. И всесильный еще недавно начальник ГАУ свалился, и сейчас лежит почти бездыханным, а вокруг суетятся два побледневших врача — и оно понятно, спрос ведь с них будет, что не смогли оказать надлежащую помощь.

— Это инсульт, мы ничего не сможем сделать. Товарища маршала нужно немедленно отправлять в Ленинград — в клинике смогут спасти. А тут…

Врач беспомощно развел руками, а на диване началось страшное зрелище — находящийся в беспамятстве Кулик застонал, по телу пробежала судорога. Все находящиеся в комнате замерли, даже перестали дышать — в том, что началась мучительная агония командующего, никто не сомневался…

— Эх, умирает товарищ маршал… Товарищ маршал…

Вроде бы со вздохом произнесли, но с такой гаммой чувств, что слова как-то дошли до сознания, он их осмыслил, и словно бы проснулся. Тело полоснуло болью, от которой мышцы свело судорогой, очень болезненной — непроизвольно застонал, дернулся.

— Сделайте что-нибудь, вы ведь врач. Укол поставьте, что ли…

В призывах к помощи особой уверенности не слышалось, а вот ощущение полной безнадежности в незнакомом голосе явственно присутствовало. Даже ни малейшей надежды на чудо не присутствовало, вроде как раз «умирает Максим, да и хрен с ним». И это категорически не понравилось, он уже понял, что это по нему заблаговременно панихиду проводят, живого отпевают на разные лады. И тут ощутил важное — темнота стало уходить, перед глазами светлело, и тут он сообразил, что лежит с закрытыми глазами. А раз так, то стоит побороться — бывал он несколько раз в таком черном туннеле, но каждый раз выкарабкивался, увидев толику света. Ведь недаром раненому никогда нельзя давать впадать в забытье, говорить что угодно, тормошить словами, но лишь бы не отключился – тогда может последовать хана, причем в большинстве случаев, на войне так часто происходит.

И он собрался духом, и дернулся, как мог всем телом. И словно разрядом тока шарахнуло — он чувствовал ноги, они были живые, двигались. И правая рука, словно заново, отросла — пальцы в кулак сжались. Этого не могло быть, только во сне, но почему же он слышит голоса, и видит свет — и –то отнюдь не сновидение. А значит…

— Товарищ маршал⁈ О боже…

Последнее слово чуть ли не костью застряло в глотке говорившего — осекся, и ощутимо захрипел, да и дыхание с отдышкой. А он рывком, помогая руками и ногами, уселся на чем-то жестком, и разлепил глаза. И от увиденного ахнул, какой там сон.

Прав колдун — у них получилось!

Вот они ноги и рука — дергаются, его воле подвластные, пальчики сгибаются и разгибаются. И главное — какой тут сон, все наяву. И такая эйфория нахлынула, что он пробормотал, с нарастающим изумлением слыша свой голос, который в одночасье стал чужим, неузнаваемым.

— Твою мать… Охренеть…

— Товарищ маршал Советского Союза, виноват, не расслышал, что сказали. Как вы себя чувствуете? Вы меня слышите, товарищ маршал?

Теперь зрение сфокусировалось, стали вырисовываться люди, стоящие перед ним до того словно в тумане. Потом понял — раннее утро, еще все серое, туман. Посмотрел на обступивших его военных в гимнастерках, перетянутых ремнями, в фуражках. И что характерно — все в командирской форме РККА с петлицами, на которых выстраивались «шпалы», от четырех до одной, а у одного вообще два «кубаря», застыл с сумкой, на которой красный крест в белом круге. А вот один с чуть одутловатым лицом имел в малиновых петлицах по ромбу, а на рукавах гимнастерки по нашитой красной звезде — бригадный комиссар. Память не подвела — именно этот человек был на фотографии, что нашел в интернете — член военного совета отдельной 54-й армии, напрямую подчиненной Москве. Два полковника, в петлицах по четыре «шпалы», но у одного эмблемы в виде двух перекрещенных винтовок, у другого на черном бархате символическое изображение БТ. Пехотинец и танкист стояли рядом, а вот майор уже подхватил его под спину ладонями, придерживая. Ему помогал военврач 3-го ранга с одинокой капитанской «шпалой» — лицо усыпано веснушками, а вот умные глаза от удивления вытаращены — он и задавал вопрос о самочувствии, причем настойчиво.

— Хреново… Что случилось со мной?

Вопрос далеко не праздный — он в чужом для себя теле, отнюдь не «самоварном», искалеченном от прямого попадания дрона, вполне нормальном, естественном, так сказать. И в полной «комплектации», что немаловажно — с руками и ногами, причем густо поросшими рыжеватыми волосками. А на стуле лежит китель, с весьма характерными петлицами, украшенными маршальскими звездами. А орденов полна грудь — полдюжины, да еще медаль «ХХ лет РККА». А сверху маленькая золотистая звездочка на алой колодке — «герой Советского Союза». Так что эксперимент полностью удался — с этого мгновения он теперь Григорий Иванович Кулик, старый товарищ Сталина еще со времен обороны Царицына, где пришлось реципиенту командовать артиллерией, и попасть в «фавор» будущему «вождю народов». А заодно сдружится, и это так и есть, с Климентом Ефремовичем Ворошиловым, легендарным «первым маршалом», и сейчас Клим командует Ленинградским фронтом, и неудачно, что тут скажешь.

— Инсульт, товарищ маршал Советского Союза, апоплексический удар. И довольно серьезный — у вас кровь пошла из ушей и носа. В госпиталь вам надо, но лучше в ленинградскую клинику — там могут обеспечить лечение. Здесь, увы, я мог только диагностировать, но у вас оказалось отменное здоровье, что меня сильно удивило. Видимо, от усталости, да и перенервничали, вот несчастье и приключилось. Могу я вас попросить улыбнуться, товарищ маршал? И еще закрыть глаза и поочередно коснуться указательными пальцами кончика носа — необходимо выяснить последствия.

Военврач говорил мягко, и было по глазам видно, что он до ужаса боится своего высокопоставленного «больного». Потому Григорий Иванович, а так он себя заставил именовать (ведь и есть таковой на самом деле, к тому же с «птичьей» фамилией, но отнюдь не на «птичьих правах»), постарался выполнить рекомендацию. Улыбка вроде вышла нормально, пальцем левой руки попал на кончик носа, а вот десницей чуток промахнулся — непривычно как-то вновь ощущать вполне здоровую руку.

— Подвигайте руками вверх-вниз, покрутите их в плечах, товарищ маршал. Где боль, есть или нет? Можете вы присесть, и подняться?

Огорчать врача не хотелось, было видно, что тот старательно пытается ему помочь, к тому же «лепила» находится в состоянии жуткого страха и беспокойства. Так что проформы ради Григорий Иванович покрутил руками, присел несколько раз, причем первая попытка вышла с немалым затруднениями. Необычно ощущать отросшие ноги, которые тебе охотно повинуются, но вначале непривычно — будто на протезы встал.

— Уже лучше, товарищ маршал… Уникальный случай, вы ведь клиническую смерть пережили, агония началась, и столь быстро оправились? О таком никогда не читал, и не слышал…

Удивление на лице врача проступило непритворное, вместе с ним и горячечный блеск исследователя. Видимо, все произошедшее не вписывалось в каноны и учебники медицины, и доктор пытался найти в памяти ответ на данный казус. Но не объяснять же ему, что случилось на самом деле, когда и самому толком непонятен эксперимент, с его матрицей совершенный. В этом и есть фундаментальное отличие от реципиента, о котором его предупреждали — память старого носителя отсутствовала. Напрочь исчезла, словно мокрой тряпкой оттерли грязный стол, потом вымыли и отполировали. Теперь можно по-новому на нем всячески свинячить.

И самое неприятное, что именно это состояние он никак не скроет, да и не следует этого делать — моментально заподозрят неладное. А так есть возможность хоть как-то объяснить множественные «провалы» в памяти. При таких случаях амнезия у пациентов частенько бывает, и как говорил один киногерой — «голова — предмет темный, исследованию не подлежит»…

До начала Великой Отечественной войны звание маршала Советского Союза получили восемь человек — из первого «набора» сгинули под маховиком репрессий трое, но в 1940 году добавлено еще трое — слева направо стоят К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, С. К. Тимошенко, Г. И. Кулик и Б. М. Шапошников.

— Прошу понять меня правильно, товарищи — я запамятовал ваши имена и должности. Будет лучше, если вы мне их напомните. А то напрягаю память, многое вспоминаю, но иные вещи как будто выбросили отсюда.

Григорий Иванович прикоснулся пальцем ко лбу, и успел заметить короткий перегляд — все посмотрели на врача, а тот чуть заметно кивнул, причем единственный, пожалуй, не удивился. Даже наоборот, словно обрадовался, видимо в точности им данного предварительного диагноза.

— Командир 310-й стрелковой дивизии полковник Замировский, — четко доложил вытянувшийся по всей форме командир с малиновыми петлицами, и после короткой паузы, еле заметный, словно думал, стоит ли ему называть свое имя-отчество, но все-таки решился. — Никифор Матвеевич.

— Какие задачи дивизии были указаны?

— Позавчера, третьего числа утром получил приказ от командующего 52-й армией генерала Клыкова выдвигать полки к Волховстрою, грузится в эшелоны для переброски по железной дороге до станции Назия. Час тому назад, — полковник машинально посмотрел на наручные часы, — вы, товарищ маршал Советского Союза, приказали ускорить разгрузку, отправить эшелоны обратно, и быть полностью готовыми к наступлению после завершения сосредоточения дивизии. На что отвели мне семьдесят два часа, трое суток, то есть к утру восьмого сентября, чтобы начать наступление на Мгу.

От слов полковника отлегло от сердца, словно камень с души свалился — как хорошо, что настоящий Кулик не стал сидеть сиднем в Волхове, а сразу поехал смотреть, как происходит выгрузка передовых частей его армии. Вот тут реципиент и поддался воздействию «пробоя» из будущего времени. На такую удачу он не рассчитывал, когда несколько дней, почти без сна и отдыха, сидел за компьютером. Случись «перенос» завтра, а на это все указывало, даже тот мизерный шанс был бы безвозвратно потерян, а сейчас за него нужно цепляться всеми возможными способами, хоть зубами, хоть когтями.

— Есть сутки, всего одни сутки, за это время успеть надо многое, — пробормотал Григорий Иванович. В отличие от всех собравшихся на этой станции, он отлично понимал, что сейчас происходит на фронте, просто зная всю картину свершившихся в той реальности событий. И теперь нужно действовать, причем очень быстро, не упуская ни одной минуты, что сейчас не на вес золота, намного больше — счет может пойти на многие сотни жизней русских людей, что доживут до конца войны, а не погибнут на полях сражений или не умрут мучительной голодной смертью.

— Карту, дайте карту! Нужна Мга с окрестностями!

Первым сорвался майор, так что мгновенно стало ясно, кто тут адъютант маршала Кулика, тут аксельбантов не нужно. Одно плохо, что вот его имени он вообще не знает, и «вспомнить» вряд ли удастся. Через несколько секунд майор уже достал сложенную карту и быстро расстелил ее на столе, вопросительно посмотрев на «патрона». Григорий Иванович прошелся голыми ступнями по грязным доскам, не обращая внимания и на то, что сам оставался в нательной рубахе. Склонился над обычной «двухверсткой», внимательно рассматривая знакомые ему значки — над «оперативкой» работали, но нанесенная обстановка была далекой от реальности.

— С формированием нашей армии запоздали как минимум на неделю, но то объяснимо — Генштаб не собирался бросать в бой «сырые», совершенно не «сколоченные» в должной мере дивизии. Но теперь делать нечего — мы в отчаянном положении. Смотрите — противник силами 12-й танковой и 20-й моторизованной дивизии 39-го армейского корпуса захватил Мгу — и занимает следующие позиции, готовясь к наступлению.

Карандаш задергался в руке, когда по памяти Григорий Иванович стал наносить обстановку на пятое сентября острозаточенным кончиком грифеля — недаром столько времени изучал как раз эти роковые дни для фронта, но и города с его тремя миллионами жителей дни. Все трое с «весомыми» званиями подошли вплотную, склонились над картой, где кончик карандаша стал оставлять значки, понятные любому военному.

— Попытка 1-й стрелковой дивизии НКВД выбить его со станции обречена на неудачу — силы неравные, завтра пограничников сомнут, и они в полном беспорядке начнут отступать. Введенная в бой наша горнострелковая бригада, понеся в августе значительные потери, представляет собой скорее хорошо потрепанный батальон. Новый командарм 48, генерал-лейтенант Антонюк, назначенный первого числа, потерял управление войсками, и шлет в штаб фронта только заверения, что все хорошо, и противника к Шлиссельбургу он не пропустит. Очки втирает даже Генштабу, и чересчур оптимистично видит будущее, вот только крепко ошибается. На самом деле до катастрофы остаются считанные дни, прах подери!

Нахлынула ярость, животная, не рассуждающая и ослепляющая, готовая смести любую преграду из спешно «возведенных» слов. Видимо, у настоящего Кулика, подмятого «матрицей», остались собственные эмоции, вот они и выплеснулись. С трудом обуздал гнев, чуть ли не захлестнувший мозг — аж зубами заскрипел. Стоявший рядом бригадный комиссар чуть ли не закаменел — он хоть и член Военного Совета армии, но одинокий ромбик в петлицах не идет ни в какое сравнение с маршальской звездой. Полковничьи «шпалы» вообще ничтожная величина, не так много в РККА маршалов, всего пятеро осталось, и один сейчас перед ними босыми пятками переступает.

— Его армия рассыпалась, и в ней от дивизий осталась одна лишь нумерация, а отнюдь не реальная сила. Ладно, разберемся на месте, когда в Шлиссельбург приедем — я покажу им кузькину мать, будут знать, как в своих рапортах лгать, пустыми заверения сыпать, сукины сыны!

Гнев снова прихлынул мутной волной, опять пришлось вести с ним мучительную борьбу. Именно вранье одного генерала обрекло Ленинград на блокаду — ведь знай ситуацию без «прикрас», в той реальности маршал Кулик мог заранее выдвинуть одну свою дивизию в «бутылочное горлышко» синявинского выступа, и лишь позже, через несколько дней осознал какую ошибку допустил, сказав о том Клименту Ефремовичу Ворошилову по прямому проводу. Ведь не зная сложившуюся на фронте ситуацию, развертывал свою 54-ю армию правильно, на солидном двадцатикилометровом удалении от неприятеля, стремясь избежать риска превентивного удара по еще толком не готовым к наступлению стрелковым дивизиям, не обстрелянным, «сырым», спешно выдвинутым на линию фронта.

Но это не может быть Кулику оправданием — время сам бездарно упустил, не стал рисковать малым, и в результате потеряно было многое…

Мга с районом — примерно двадцать на двадцать километров. Ошибка маршала Кулика дорого обошлась Ленинграду, и стране — исправить ее удалось только через пятьсот дней и ночей, когда в ходе операции «Искра» с трудом и огромными потерями удалось вернуть северную половину этого выступа, ведь на пути преградой стояли синявинские высоты…

— Скажите честно, Никанор Матвеевич, ваша дивизия будет боеспособна через три дня? Сможет ли не только правильно наступать по предназначенному ей направлению на Мгу, но и выдержать танковую атаку? Ответа не нужно, и так все ясно без всяких слов.

Григорий Иванович остановился, и снова склонился над картой, проводя по ней карандашом. Затем негромко произнес:

— Из наступления на Мгу в ближайшее время не выйдет ничего хорошего. Учитывая то обстоятельство, что в течение недели число танковых и моторизованных соединений противника здесь будет удвоено, а еще дополнительно подкреплено тремя пехотными дивизиями. Так оно и будет, могу вас заверить — для противника огромную важность имеет выход к Ладоге, после чего будет установлена плотная блокада целого фронта с огромным городом, снабжение которого можно будет осуществлять исключительно по озеру, что весьма затруднительно — осенние шторма тут свирепствуют. Так что сейчас наша главная задача не позволить противнику отрезать сухопутные коммуникации, связывающие Ленинград со страной. Дадим бой здесь, нужно остановить врага любой ценой, и мы сможем это сделать.

Маршал остановился, стало зябко, и он повел плечами. Кивнул адъютанту, показав взглядом на китель и сапоги. Тот подскочил, и с его помощью Григорий Иванович облачился, искоса посмотрев на две шеренги орденов на груди. Носить чужие ордена не принято, но для него в «новом обличье» они вроде бы как «свои», и «звездочка» у него тоже была в иной жизни, пусть на трехцветной ленточке. Да и портянки наматывать привычное дело, с курсантской юности остались воспоминания, это чуть позже армия на берцы перешла. Да и сноровка у маршала изрядная — руки и ноги как-то ощущались обыденно что ли, впереди мысли действовали. Форму всегда носил, она вроде «второй кожи», срослась по службе, которой больше тридцати лет отдал. А теперь выслужился — из полковника в маршалы выбился.

— Приказываю вам, полковник Замировский, развернуть дивизию на синявинских высотах за одни сутки, о трех днях уже не может идти речи. Не даст нам лишнего времени противник, потом его с этих возвышенностей вышибать придется, и большие потери напрасно понесем. Оцените выгоду позиции — она фактически господствующая над всей местности, и без предварительного овладения любое наступление на Мгу просто захлебнется в крови. Какие у вас части и подразделения находятся сейчас под рукою?

— Только 1080-й полк без одной стрелковой роты, да одна из батарей артполка. Переброска только началась, и к вечеру будет сосредоточен еще один стрелковый полк с дивизионными частями. Кроме того, начинают прибывать подразделения из 286-й дивизии — выгрузился один батальон и саперная рота. Эшелоны растянулись на всей линии от Волховстроя — она однопутная, с максимальной возможностью пропуска до двенадцати пар поездов в день. И это все, товарищ маршал Советского Союза.

Доклад был неутешительный, но что-то подобное Григорий Иванович и ожидал, причем в несколько более негативном свете. А тут целый полк под рукою, пусть и сформированный по сокращенным штатам, с урезанной вдвое по штатному расписанию артиллерией и пулеметами.

— Немедленно выдвигайтесь к высотам, ротными колоннами по Путиловскому тракту — полк к полудню должен быть на высотах, тут идти меньше двадцати верст. Семь часов вполне хватит для марша — всячески торопить красноармейцев, поднимать полк немедленно. Ваша дивизия завтра должна занять фронт от пересечения узкоколеек западнее совхоза, сосед справа 1-я дивизия НКВД. Особенно укрепить синявинские высоты, рабочие поселки «шестой» и «седьмой» превратить в опорные пункты, трудоспособных жителей привлечь на работы поголовно, остальных отправить на восток во избежание истребления в последующих боях, а они будут жестокие. Ваш левый фланг по Гонтовую Липку включительно, там дальше будет развернута 286-я дивизия. Фронт всего в двенадцать километров, только там пригодных для наступления направлений не так и много — болота и озера, лес и торфяники сильно ограничат действия пехоты, не говоря о механизированных частях. Если успеть их занять сейчас, то к Шлиссельбургу немцы при всем желании не пройдут — дорогу вдоль Невы можно надежно перекрыть. А поставив за высотами пару корпусных артполков, можно обстреливать Мгу. Теперь понимаете, Никанор Матвеевич, почему вашей дивизии нужно поторопиться⁈

— Так точно, товарищ маршал! Разрешите…

— Постойте — сами съездите, сейчас на машине туда можно приехать. И обеспечьте перевозку автотранспортом дивизионных тылов. Да, батальоном из 286-й дивизии необходимо прикрыть направление по рубежу ее развертывания, заняв селения по рубежу Гайтолово, Торопово, Вороново. Так что действуйте, пока этим батальоном распоряжайтесь, сменяйте свои подразделения. И выдвигайтесь немедленно, время дорого!

Можно было не напутствовать — полковник выскочил из комнаты как ошпаренный. Григорий Иванович еще раз посмотрел на карту, но память показала тот величественный монумент погибшим — там везде памятники и братские могилы, два с половиной года шли упорные бой за каждый метр этих болот, и многие десятки тысяч бойцов там и похоронены. Долго их не могли взять, возвышенность «столом», некоторые отметки выше тридцати метров, немцы на ней укрепились так, что штурмы отражали с легкостью, и с большими потерями для наступающих, и все тянулось с осени сорок первого, до января сорок четвертого года. А там противник просто оставил выгодные позиции и устремился в бегство, осознав, что в результате фланговых ударов «фрицы» оказываются в «колечке». И по накалу боев синявинские высоты намного превосходят кровопролитные сражения под Ржевом, у той же Сычевки — тут было все намного страшнее…

— Завтра начнет прибывать 122-я танковая бригада, ее переброска не затянется, два-три дня, — Григорий Иванович повернулся к полковнику с черными петлицами, вопросительно выгнув бровь. Тот правильно понял взгляд, да и сам сразу же оживился, и громко доложил:

— Начальник автобронетанкового отдела вверенной вам армии полковник Старокошко, Александр Петрович. Вчера вечером прибыл на самолете с вами, товарищ маршал Советского Союза.

— Вижу, что прибыли. А потому остаетесь здесь, и энергично выпихивайте пехоту, освобождайте пути для выгрузки танков. Подразделения 310-й дивизии должны быть на синявинских высотах, а вот части прибывающей 286-й дивизии на рубеже развертывания. У нас только две свежие стрелковые дивизии, и все надежды возлагаю исключительно на танки… Синявинские высоты — на них тридцать месяцев непрерывно громыхала война, и немногие деревья до сих пор ее помнят…

— Они на нас с трех сторон навалились, Андрей — жмут, а мы только отбиваемся, как тот конь, зубами кусаемся, да копытами лягаемся. И что делать, ума не приложу — кто же знал, что немцы целый танковый корпус на нас от Ильменя бросят, отбросив походя 34-ю армию. Если к Ладоге на днях выйдут, тогда пиши пропало — Коба нам этого никогда не простит.

За окном рассветало, хотя густая сентябрьская ночь упрямо цеплялась за темноту. Но командующему Ленинградским фронтом маршалу Ворошилову и члену Военного Совета, секретарю ЦК ВКП (б) Жданову сейчас не до сна — нервы в последние дни были натянуты стальными струнами до предела, казалось, что еще немного и они лопнут с ужасающим скрежетом. И было отчего им нервничать — ситуация сложилась аховой.

Начавшееся четыре недели тому назад наступление германских войск обернулось для войск Северного фронта целым рядом поражений, ныне грозящих перерасти в самом скором времени в уже неотвратимую катастрофу. И ее виновниками они станут оба, и то, что Сталин уже полностью в том уверился, следовало из телеграмм, особенно одной, в которой говорилось об их «деревенской покорности судьбе». Стало ясно, что председатель ГКО вне себя от поступавших в Москву сообщений, и главным виновником считает именно своего самого доверенного соратника со времен обороны Царицына в тяжелом для победившей революции восемнадцатом году…

С десятого июля, когда шла третья неделя войны, Климента Ефремовича назначили главнокомандующим войсками северо-западного направления, в составе двух фронтов, с подчинением Балтийского и Северного флотов. И вроде войск было достаточно, хватало самолетов и танков (одних механизированных корпусов в конце июня было четыре), но неудачи следовали одна за другой. Однако на целый месяц удалось задержать германские войска на спешно возведенном Лужском рубеже, однако подтянув пехотные дивизии, группа армий «Север» перешла в решительное наступление, и нанесла чудовищной силы удар, от которого оба вверенных ему фронта, не оправившись толком, чуть ли не «посыпались». Особенно досталось войскам генерала Собенникова (уже замененного на Курочкина), которые под напором противника, особенно его моторизованных соединений, отошли не только за Ловать, их оттеснили чуть ли не до Селигера, а наносившая контрудар 34-я армия была фактически уничтожена. Но сейчас напор противника прекратился, его 16-я армия «завязла» в краю лесов, озер и болот.

На Ленинградском направлении германские войска также далеко продвинулись, и сейчас уже подошли к пригородам «колыбели революции». Одновременно с ними и финские войска перешли в наступление, нанеся поражение 23-й армии, окружив одну из ее дивизий под Выборгом. А это серьезно ухудшило ситуацию, и если раньше именно с этого направления снимали дивизии и перебрасывали их на лужский рубеж, то сейчас пришлось отправлять туда единственную резервную 291-ю стрелковую дивизию. Возникло опасение, что финны возьмут Сестрорецк, и с ходу прорвут линию Карельского укрепрайона, спешно занятую войсками.

Однако самые «черные дни» наступили десять дней тому назад, когда немцы нанесли страшной силы удар по войскам 48-й армии, прикрывавшей новгородское направление — та просто «посыпалась». Это было совершенно неожиданное наступление, причем не только для Смольного, но и Кремля. Враг сосредоточил на этом направлении до трех корпусов — наступавший в центре на север моторизованные и танковые дивизии рвались на Чудово и Любань, перерезав стратегически важную Октябрьскую железную дорогу, которая за сутки могла пропустить семьдесят пар поездов, обеспечивая потребности фронта и города на три четверти необходимых ему грузов. Эвакуацию ленинградских заводов, включая знаменитый Кировский, провести стало невозможно, фактически она была сорвана врагом.

При этом пехотный корпус противника успешно продвигался на север по левобережью Волхова, прикрывая правый фланг прорвавшейся танковой группировки от возможного контрудара со стороны спешно выдвинутой 52-й армии, в состав которой включили семь формируемых стрелковых дивизий, три из которых были спешно перевезены из далекого Казахстана. В Генштабе отдавали отчет, что если ударная группировка противника повернет на северо-восток, наступая вдоль Волхова, то может соединиться у Свири с финнами, и тогда вокруг Ленинграда будет образован огромных размеров «котел», в котором погибнут армии с Балтийским флотом. И разразится небывалая катастрофа, которую невозможно избежать. Однако противник выбрал менее грандиозный план — на левом фланге другой пехотный корпус стал наступать на Красногвардейск, и южнее укрепрайона соединился с рвущимися к Ленинграду с запада дивизиями 4-й танковой группы и 18-й армии. В окружении под Лугой оказалась вся южная группа генерал-майора Астанина в составе четырех стрелковых и двух дивизий народного ополчения. С приказом на отход запоздали, и к 26 августу «створки» надежно захлопнулись, теперь прорыв окруженных мог происходить лишь малыми частями по лесам и болотом. И они прорывались, но полки превращались в роты…

Таким положением дел в Москве чрезвычайно озадачились, «оргвыводы» последовали молниеносно, уже 23 августа. Из состава расформированного Северного фронта выделены два — малозначимый Карельский, где война с финнами велась на труднопроходимой местности, и Ленинградский, как наиболее важный в стратегическом значении, за командование которым маршала Ворошилова сделали персонально ответственным именно сегодня, пятого сентября. Это следовало из полученной из Ставки телеграммы, которая лежала на столе перед Ворошиловым, и говорила о многом. Бывшего командующего СФ генерал-лейтенанта Маркиана Попова поставили начальником штаба, то есть с понижением в должности — недовольство Сталина прорвалось именно в этом решении. Но Иосиф Виссарионович им еще доверял, однако «первый маршал» прекрасно понимал, что терпение «вождя» не безгранично. И хотя в ежедневных сводках старались всячески «пригладить» ситуацию на фронте, но даже такая «картина» выглядела удручающей. Давать правдивую информацию не хотелось, гнев Сталина мог оказаться ужасным, да и жива была надежда, что ситуация может повернуться к лучшему. Но то скорее иллюзия — немецкое наступление с каждым часом становилось угрожающим. Враг напористо рвался к Ленинграду, сминая на своем пути казалось бы самые стойкие и надежные дивизии. Недаром 26 августа прибыла комиссии из Государственного Комитета Обороны в составе Молотова и Маленкова, от авиации и артиллерии в нее были включены генералы Жигарев и Воронов, а также нарком флота адмирал Кузнецов. Вот только принимать меры по эвакуации промышленности было поздно — для вывоза заводов оставалась единственная железная дорога до Киришей, да ветка Волховстроя, что расходилась с ней у Мги. Но 30 августа немцы вышли к Неве у ивановских порогов, близь единственного железнодорожного моста, чему поначалу не поверили. Но отправленные для выяснения обстановки два бронекатера были потоплены вражеской артиллерией…

А. А. Жданов, К. Е. Ворошилов и И. В. Сталин — именно ими были приняты в конце августа — начале сентября 1941 года те решения, которые предопределили очень многое в судьбе Ленинграда…

— Переход с танковых дивизий на бригады неизбежен — слишком велики у нас потери в бронетехнике. И нечем их восполнить — КВ и Т-34 производится недостаточно, до июля едва две тысячи машин изготовили, на треть тяжелых, и две трети средних танков. А нарастить сейчас их выпуск, особенно первых, будет чрезвычайно тяжело. Ведь единственная оставшаяся железная дорога на Ленинград перерезана у Мги, Кировский завод не эвакуирован на Урал. И как только закончатся запасы из-за прекращения подвоза необходимых комплектующих деталей и дизелей, то производство тяжелых танков будет на нем полностью остановлено.

Григорий Иванович внимательно посмотрел на комиссара и полковника, что смотрели на него ошеломленно, и сообразил, что выдал им кое-что из разряда «государственной тайны», к которым допущены немногие. Маршалы имеют прямое отношение — Кулик все же начальником ГАУ, то есть главного артиллерийского управления до недавнего времени был, пока не впал в опалу из-за катастрофы Западного фронта в начале войны, на которой он присутствовал и позорно бежал через леса в крестьянской одежде. Причем сей пассаж говорит об определенном предвидении, или предчувствии реципиента — ордена и документы были как бы «забыты» им в Москве.

Кхекнул, скрывая смущение, к счастью адъютант оказался на диво расторопен и предусмотрителен, и еще при рассмотрении карты выпроводил из комнаты обоих медиков и вышел сам, притворив дверь. И можно было не сомневаться, что стоит с той стороны на страже подобно церберу, и доводам военврача не внимает. Видимо, на самом деле Кулик крутоват характером, раз даже едва оправившись от «апоплексического удара» сразу принялся командовать, порыкивая на подчиненных и гневаясь.

По привычке, оставшейся с той поры, когда имел в полном комплекте конечности, сунул правую руку в карман, и пальцы нащупали там картонную коробку папирос. А что еще могло быть, тут времена пасторальные, попробуйте, запретите товарищу Сталину курить — весь ВЦИК в полном составе отправится лес валить. Да там такой вопрос и поднимать на повестку не стали, посмотрели бы на такого инициатора, выгнув бровь, да позвонили в соответствующее учреждение, и отнюдь не НКВД.

Коробка оказалась «Казбеком» — на фоне гор скачущий всадник. И машинально перевернув ее, Григорий Иванович непритворно удивился от цены — три рубля. Чиркнув спичкой, коробок с ними оказался в другом кармане, закурил — табак был непривычный, с кислинкой, но приятный. Кивнул комиссару и полковнику, те тоже достали папиросы. Вот только такой пачки он никогда не видел, там была нарисована плотина, но надпись знакомая — отец именно «Беломор» курил долгие годы. Не выдержал любопытства, взял у танкиста пачку, посмотрел — два рубля. Он слышал, что во время войны только старший комсостав получал такие папиросы, которые спустя много лет стали общедоступными для всех рабочих, и ценой стали в десять раз меньше нынешнего номинала. Опомнился, вернул пачку под удивленными взглядами, старательно отводимыми в сторону, кхекнул еще раз, понимая, что не стоит в будущем поддаваться первому импульсу.

— Так что с танками мы не в лучшем положении — насыщенность германских полевых дивизий противотанковыми средствами оказалась чрезвычайно большой — полторы сотни единиц, половина 37 мм пушки, остальное противотанковые ружья. Кроме того имеются и длинноствольные 50 мм орудия, способные поражать в борт наши тяжелые и средние танки, пусть первые только с коротких дистанций. Одно хорошо — таких стволов в дивизии только полудюжина, по паре на полк, но возможно их число значительно возрастет в самое ближайшее время.

Маршал смял окурок в пепельнице — полегчало сразу, первый перекур в новом для себя времени и теле снял напряжение. И заговорил дальше, негромко — он знал обстановку, пусть по книгам и информации из будущего, но теперь оставалось только найти надлежащие способы ее использования.

— Вот сюда отошла 21-я танковая дивизия, вернее ее остатки, где-то с тысячу человек, без танков и артиллерии, но с автотранспортом. Вам, Александр Петрович надлежит начать немедленно выводить личный состав этого соединения к станции Войбокало, где будет происходить выгрузка прибывающей 122-й танковой бригады. И там сформировать из дивизии бригаду, из маршевого пополнения доукомплектовать мотострелковый батальон до полного штата и все бригадные службы. Номер оставить прежним — 21-й бригады пока еще нет в списках, вот и появится одна из них.

— Люди есть, товарищ маршал, но нет танков…

— Не торопитесь, знаю, — Григорий Иванович так посмотрел на полковника, что тот осекся. И продолжил говорить — он ведь много думал над реалиями, восстанавливая картину боев на компьютере, и сейчас осталось только применить собственные выводы и умозаключения на практике, которая, как всем известно, и позволяет изменять мир деятельностью.

— В состав бригады включить 119-й отдельный танковый батальон — в нем девять Т-34 и два десятка Т-26. А вот второй батальон изъять из состава 122-го танковой бригады — из роты средних танков в семь Т-34, и двух рот малых танков Т-40, вооруженных крупнокалиберным пулеметом. В бригаде три батальона, усиленный состав, так что серьезно такое «кровопускание» ее не ослабит, зато у нас под рукой будет две танковые бригады, причем в 21-й люди повоевавшие, пороха понюхавшие, в отличие от 122-й. Срок пять дней — десятого новая бригада должна быть полностью боеспособна. Да, сейчас 311-й дивизией, которая отошла за Кириши, командует полковник Орленко, бывший комдив 23-й танковой. Нечего ему на пехоте делать, пусть принимает 21-ю бригаду, а на его место другого поставим. Управления танковых полков из расформированной дивизии вывести, поставить комполка полковника Кузнецова, прежде ей командовавшего. И передать в полк семь КВ из 122-й бригады, тяжелые танки нужно применять массированно, и вместе — тогда удар будет надлежащей силы. А в бригадах оставить только средние и легкие танки вместе с мотопехотой, КВ все мостики своими «тушами» сломают, да и продвижение замедляют. А «тридцатьчетверки» им не уступают, причем пушка на них лучше, броня не хуже, скорость больше и гораздо подвижней. Бригадные штаты временные, их много раз будут пересматривать, выбирая наилучшие варианты для применения. Так что дерзайте, Александр Петрович, а наш единственный тяжелый танковый полк можно будет использовать для поддержки бригад или пехоты на поле боя.

Кулик остановился, взял папиросу и посмотрел на ошарашенного перспективами начальника отдела АБТВ. Вроде бы ночью только один батальон в армии, а тут сразу две бригады «нарисовались», а это сила немалая, почти полторы сотни бронированных машин, причем четыре десятка новых типов — тяжелые КВ и средние Т-34. Теперь ему есть чем заняться — и спрос с него будет, срока ведь дано всего пять суток. А ему есть чем сейчас заняться — дел невпроворот и поспешать надобно, памятуя, что в сутках всего двадцать четыре часа, а не тридцать как хотелось бы, и тем паче не сорок восемь. Поднявшись, Григорий Иванович произнес:

— На врачей плевать, ни в какой госпиталь не поеду — сейчас каждый час дорог, упустим, нас вся страна проклянет. Так что едем в Шлиссельбург, как раз и проскочим в тумане, а там посмотрим, что к чему…

Кроме пачек со знаменитыми «географическими картами», где первоначально сравнивались размерами Беломорский и Суэцкий каналы, встречались и такие, но цена на них «кусалась»…

Машина шла в туманной дымке, что накатывала с Ладоги — порой в прорывах можно было увидеть бескрайнюю гладь озера. Григорий Иванович дремал, как только это было возможно в трясущейся и подпрыгивающей на ухабах «эмке» — о дорогах, что тут будут проложены через восемьдесят четыре года, приходилось только мечтать. Хотя сам по себе тракт не плох, лучше любой грунтовки, но так функционирует уже больше двух веков, солидное в рамках истории время. Как и Новоладожский канал — с машины можно было разглядеть длинную вереницу всевозможных барж и пароходов. Плавание через норовистую Ладогу с ее внезапными штормами то еще «удовольствие», особенно опасна в южной части «толчея», своего рода для моряков игра в «русскую рулетку», только в барабане не один, а два патрона.

— Да, через канал много груза не протолкнешь, а ведь снабжать придется трехмиллионный город с целым фронтом, — пробормотал Кулик, и закурил папиросу. А больше ничего не сделаешь — если не удастся заснуть в тряске, то кури и думай, писать невозможно, если только не каракулями. И мысли были невеселые — Григорий Иванович нутром понимал, что выбить немцев из Мги не удастся — к 12-й танковой фельдмаршал Лееб в любой момент мог начать переброску 8-й танковой и 18-й моторизованной, а это будет полный крах всех помыслов. Сковырнуть четыре подвижных дивизии с танками невозможно с его малыми силами, скорее пупок «развяжется». Но у противника это ведь половина от имеющихся танковых и моторизованных соединений, на Ленинград с запада наступает 4-я танковая группа. И благо в том, что в демьянских болотах «увяз» 56-й моторизованный корпус, разгромивший 34-ю армию, и пошедший в эйфории от победы в наступление.

— Но это единственный путь подвоза продовольствия, боеприпасов и материалов для нужд и беспрерывной работы ленинградских заводов, товарищ маршал. Если Мгу отбить нам не удастся, то от Назии можно проложить ветку до Шлиссельбурга, на правом берегу Невы проложены пути. Конечно, придется разгружать вагоны, строить паромную переправу, и снова загружать составы, но эти хлопоты позволят избежать горшего лиха.

Спокойным, но отнюдь не сонным голосом отозвался сидевший с ним рядом бригадный комиссар Сычев. Хорошо, что не пришлось с ним «знакомиться заново» — услышал обращение. А с другой стороны Василий Андреевич сидит так, будто жердь проглотил, и явно опасается маршала — хоть они в «одной лодке», но между ними в иерархии не яма, целая пропасть. От политработников с ромбами в петлицах не «протолкнутся», образно выражаясь, а для подсчета маршалов хватит пальцев на одной руке. Но придется держать ухо «востро» — замполиты всегда «постукивали» на своих командиров, но тут без обид, работа у них такая, партией ведь не зря приставлены. Но и спрос с них жесточайший, и сами требует от людей запредельных усилий — просто так звезду на рукав гимнастерки не пришивают, а при попадании в плен она есть смертный приговор, стоит только взглянуть на нее любому нацисту или офицеру — есть в вермахте на данный случай «приказ о комиссарах». Расстреливают сразу на месте, как и евреев.

— Если синявинские высоты дивизия Замировского не удержит, то будет полная хана. Только на нее и надеюсь, других войск у нас под рукой нет. А они настоятельно необходимы, для подкрепления флангов, и найдем мы их в Шлиссельбурге, тут ведь главная база Ладожской флотилии и отошедший штаб 48-й армии. И заметьте — слишком много красноармейцев в селениях, мыслю, это и есть остатки 128-й стрелковой дивизии, которую три дня тому назад отвели на спешное пополнение.

— У многих гимнастерки необмятые, ходят неуклюже, шинели жесткие — не иначе маршевое пополнение, необстрелянных бойцов сразу видно. Да и не обучены они толком, винтовку как вилы держат.

— Вижу, вы на Халхин-Голе воевали, — Григорий Иванович кивнул на монгольский орден Красного Знамени, что был привинчен рядом с орденом Ленина. А вот медали «ХХ лет РККА» на груди не имелось, что говорило о том, что в ряды Красной Армии этот кряжистый мужик лет сорока с голубыми авиационными петлицами на гимнастерке, воротник которой виднелся из-за расстегнутой кожаной куртки, попал после гражданской войны.

— Так точно, товарищ маршал, — кивнул военком, и хитро прищурился. — Я не авиатор, танкист. Воевал военкомом в 9-й мото-броневой бригаде, вот куртка у меня и осталась, монгольская, — комиссар усмехнулся, но голос тут же снова стал серьезным:

— Затем служил военкомом в 19-й танковой дивизии, и весной оказался в 1-м воздушно-десантном корпусе, пришлось даже два раза прыгать с парашютом, нельзя перед бойцами позориться. Дрались на Киевском направлении, в бою побывал не только в пехоте, но и на танке — в корпусе свои Т-38 и новенькие Т-40 имелись. А петлицы сменить не успел — в Главпур вызвали, дали предписание и сразу на самолет, в котором вы в Волхов улетали.

— Это хорошо, что воевали, — усмехнулся Кулик — комиссар пришелся ему по душе. Проделать путь военкомом от бригады до корпуса, а потом «дорасти» до члена военного совета армии, и всего за два года, очень показательный довод в его пользу. К тому же все соединения кадровые, первой волны, а туда старались назначать в первую очередь квалифицированные кадры, это потом пихали всех, кто только под руку попадался. И то, что званием не вышел, еще один плюсик, зато в нынешней войне много лучше других разбирается, и определенные новшества оценить может, имея солидный опыт. Вон как задумчиво кивал, когда разговор про оборону пошел. Танки и десант есть элитные войска, там откровенных дураков держать не станут, они сами из рядов быстро «сольются».

— Наедине обращайтесь ко мне по имени-отчеству, Василий Андреевич, мы сейчас одно дело делаем, — Кулик кивнул головой и всмотрелся в дымку. Да, они подъезжали к городку, за которым на острове проглядывали стены и башни знаменитой новгородской крепости «Орешек». Впереди бодро ехал броневик с пулеметом в башенке, с поручнями антенны, за ним грузовик с бойцами в пограничных фуражках — приставленная к маршалу охрана. А вот за его «эмкой» замыкал маленькую колонну уже пушечный БА-10, и то правильно — идет война, а на ней всякое может случиться…

Орден «Боевого Красного Знамени» Монгольской Народной Республики образца 1926 года — им в 1939 году награждали бойцов и командиров РККА за отличие в боях на Халхин-Голе. В следующем 1940 году ввели новый образец орденского знака, избавившись от «излишних» элементов буддистской символики…

— Где дивизии вверенной вам армии, генерал? На что я могу рассчитывать, начиная наступление на Мгу? Доложите об их готовности, укомплектованности личным составом и артиллерией, где занимают позиции, и какие части противника они сковывают? Ваша армия подчинена мне в оперативном отношении, потому хотелось бы знать точно, чем я могу располагать, как и сложившуюся на фронте обстановку.

Кулик не повышал голоса, говорил спокойно, но от убийственных вопросов, которые задавал маршал, генерал-лейтенант Антонюк стал смертельно бледным. Внутри все кипело, сам генерал с красными воспаленными глазами, и начальник штаба, коренастый полковник с землистым лицом отрешенными взглядами смотрели куда-то мимо, вот только жалости к ним не было ни капельки. И не сдерживай он натуру реципиента, человека грубого и хамоватого, сейчас бы бушевали «грозы и молнии».

— Товарищ маршал Советского Союза, — голос командующего 48-й армией дрогнул, — 128-я дивизия отведена на пополнение к Шлиссельбургу — после боев в ней осталось тысяча двести бойцов и командиров, главным образом из тылов, орудий три, есть батальонный миномет, станковых пулеметов два. Потери в ходе недавних боев чудовищные, матчасть утрачена практически полностью. Командир дивизии и начальник артиллерии тяжело ранены, военком пропал без вести, в командование вступил начальник штаба, но он тоже ранен. Дивизия была отведена 31-го августа на пополнение, и сейчас в нее влито три маршевых батальона со стрелковым оружием, артиллерии и минометов пока не передали.

Генерал тяжело вздохнул, но собрался, и продолжил говорить, чуть сбиваясь, и стараясь не смотреть в глаза маршалу.

— На станцию Мгу наступает 1-я горно-стрелковая бригада полковника Грибова, там осталось до семи сотен бойцов и командиров, несколько орудий и минометов. Она тоже понесла серьезные потери, но еще боеспособна. Кроме того, в восточном направлении после боев под Чудово отходили 21-я танковая и 311-я стрелковые дивизии, понесшие огромные потери и без матчасти, как мне известно, которую они оставили в лесах. Я вступил в командование армией только 1 сентября, сменив генерала Акимова.

Последнее явно было сказано в оправдание, но маршал так взглянул на командарма, что тот осекся. И предупреждая возможные доводы, сказал, как отрезал, нарочито грубо:

— Трех суток достаточно, чтобы взять управление войсками. У вас штаб и приданные ему подразделения связи, пусть понесшие потери, но выслать делегатов связи вы должны были непременно. Но этого не сделали до сих пор, а только отправляете в штаб фронта сообщения, что армия держится. А ее нет, по большому счету, всего один сражающийся батальон, и тот сводный. Рассчитывать не на что, но кто-то даст ответ за все это безобразие!

Маршал прошелся по комнате, на него боялись смотреть, все прекрасно понимали, что с такими петлицами на воротнике, он любому может устроить самосуд. Только командующий Ладожской флотилией капитан 1-го ранга, статный с хорошей дореволюционной выправкой был на удивление спокоен, а два ордена «Красного Знамени» и медаль «ХХ лет РККА» зримо свидетельствовали, что этот пятидесятилетний служака добровольно перешел на сторону революции, а ведь судя по возрасту, имел тогда чин не меньше лейтенантского. Но тем хуже для него — еще не догадывается «водоплавающий» что его ждет через несколько минут. Знал бы, не стоял так спокойно, словно олимпийский марафонец в ожидании забега.

— Я прилетел вчера вечером, десяти часов еще не прошло. А потому скажу сразу — 311-я дивизия отошла за Кириши, два часа тому назад я снял ее командира полковника Орленко с должности. Что касается 21-й танковой дивизии, то можете на нее не надеяться — сейчас там и тысячи измотанных отступлением бойцов и командиров не наберется, а танков нет ни одного. Так что командира оной полковника Кузнецова я тоже отрешил от должности. Имею на то полное право, и вообще виновных незамедлительно буду отдавать под трибунал без всякого снисхождения на их прежние заслуги и обстоятельства. Приказ о бывшем командующем Западном фронте и других генералов вам ведь дан был для ознакомления?

Вот теперь глядя на смертельно побледневшие лица генерала и полковника он понял, что нагнал на них жути — казалось, что те прямо на глазах седеют. Но иначе нельзя — растерянность нужно вышибать любыми способами, привести в чувство, и чтобы на будущее зареклись врать, отводя от себя вполне серьезные обвинения. А вот теперь, после того, как они посмотрели на «кнут», и мысленно ощутили его на себе, нужно «скормить» им немного «пряника». Как метко заметил «отец народов» в подобном случае — «гинденбургов у нас нет», а если расстреливать по поводу и без оного, то комсостав можно качественно запугать, но вот нужного результата не получишь.

— Но я понимаю ситуацию, а потому даю вам шанс зарекомендовать себя с лучшей стороны. Войск под рукой у вас нет — все дивизии сплошная нумерация. Зато они у меня есть — синявинские высоты будут сегодня заняты полком из 310-й дивизии. Они есть тот пункт, который не позволит моторизованным дивизиям противника прорваться к Шлиссельбургу. Завтра подойдет еще один полк, а седьмого числа третий с артиллерийским полком и прочими службами и тылами по Путиловскому тракту. Оборону дивизия полковника Замировского будет держать от Гонтовой Липки на востоке, там уже будет выдвинута 286-я дивизия из состава моей армии, до стрелки узкоколеек, западнее совхоза, общим фронтом в десять верст. Удержит позиции, время есть, чтобы окопаться. Вот смотрите на карте.

Григорий Иванович повернулся к адъютанту, тот живо развернул карту, с обозначенными на нее позициями. Генерал и полковник тут же склонились над ней, причем бледность с их лиц схлынула — отлегло от сердца.

— Эта дивизия прикрывает весь центр и левый фланг вашей армии, но она «сырая», недавно сформированная, и толк будет только в обороне — а тут сплошные болота, леса и торфяники. Так что вам необходимо надежно прикрыть правый фланг, что упирается в Неву, пока 1-я дивизия НКВД ведет бои под Мгой. Собрать жителей рабочих городков, превратить их в укрепления, но особенно селения Анненское и Арбузово — они стоят на дороге, что идет прямо на Шлиссельбург, до которого двадцать верст. Вот пограничниками и прикроете, на несколько дней — сегодня я отбуду в Келколово, там штаб полковника Донского. Горно-стрелковую бригаду завтра отведем на пополнение — не стоит обескровливать хорошо сражающуюся часть, после короткого отдыха и пополнения, она принесет большую пользу.

Маршал остановился, вздохнул — теперь нужно было сделать «хорошенький втык» моряку, но с «политесами». По той своей жизни он прекрасно знал, что для людей подобного склада есть стимулы гораздо лучше любого «кнута и пряника», и намного более полезные и эффективные…

Так случилось в реальной истории, потому что две выдвигаемые стрелковые дивизии 54-й армии развернулись несколько восточнее синявинского плато, и не перекрыли для врага выход к Ладоге. Просто не успели…

— Флотилия ведь сможет оказать поддержку сражающимся у Мги пограничникам, стоит только ввести в Неву канонерские лодки. Или даже стрелять отсюда — на гору у Келколово можно отправить наблюдателей с радиостанцией и опытного корректировщика. На ваших кораблях установлены по два-три 130 мм орудия, а они вполне способны стрелять на сто тридцать кабельтовых. Но почему, когда армия истекает кровью, флотилия не хочет ее поддержать в самый важный момент — ведь пограничники защищают Шлиссельбург, главную базу, и тут стоят боевые корабли, которые ведь могут поддержать убийственным огнем — снаряды на пару пудов каждый.

Моряк побагровел — такой жуткий стыд невозможно сымитировать. А Григорий Иванович тем же расстроенным и недоумевающим голосом, продолжал говорить, он это умел делать, вгоняя в конфуз совестливых, которых и в двадцать первом веке хватало, хотя товарно-денежные отношения порядком испортили нравственность, при них ведь «все продается и покупается».

— Я понимаю, что генералы мало что понимают в боевых кораблях, и в сложности управления их огнем, но я ведь артиллерист, и вы, думаю, хорошо понимаете это дело. И сами могли по-товарищески предложить войскам помощь в трудный момент. Сказать о том вот генералу, поддержать его — видно же, что растерялся, не разобрался в ситуации, решил, что враг силен, и с ним невозможно сражаться. Да, понимаю, что есть риск потери канонерской лодки, но стоит низкая облачность, прижимают туманы, моросит дождь — действия бомбардировщиков врага серьезно ограничены.

Маршал с чувством глубокого удовлетворения увидел запредельную «красноту» — правильно говорят, что в таких моментах «можно прикуривать». Моряк был бы очень рад провалиться на месте, или сгореть от нестерпимого стыда, но «втык» только начался, и теперь требовалось вставить пожилому человеку хороший «фитиль». Ведь, по сути, он уже мягко обвинил моряков в «шкурничестве», причем не голословно, а имея на руках убойные доказательства. И теперь требовалось «густо насыпать в нанесенную рану соли», щедро, чтобы на всю жизнь моряки флотилии запомнили своего командующего, и разговор с ним, а там выводы сделали.

Тут Кулик вспомнил прочитанное, а на память он не жаловался, что капитан 1-го ранга Хорошхин в 1942 году будет командовать Волжской флотилией во время обороны Сталинграда, и погибнет на бронекатере, на Волге подорвавшись на установленной немцами мине.

— Петр Великий говорил, что всякий потентат две руки имеет, армию и флот. Десница ранена, пора шуйце сражаться, дать крови возможность остановится. Я удивлен — моряки отчаянно обороняют Одессу, до конца сражались под Таллинном, обороняя свои базы, но неужели ладожцы менее стойки, или пресная вода делает матросов трусами? Не верю, ни за что не поверю, даже при царе команды порт-артурской эскадры сбились до конца на фортах, неужели краснофлотцы посрамят их славу? Тогда пусть ладожцы о том спросят моряков, что сражаются и гибнут сейчас на Ханко и Моонзунде.

Взывать надо к совести, если она есть — тогда человек сделает много больше, чем только под воздействием других «стимулов». И теперь можно не сомневаться, что флотилия начнет всерьез сражаться за свою главную базу, а не так как случилось в истории, когда почти до самого конца не спохватились, не получая указаний и не проявляя инициативы.

Понимая, что нужный момент настал, и нужно «ковать железо пока оно горячо», Григорий Иванович начал указывать карандашом на карте.

— Сегодня введите канонерские лодки в Неву, одну или две, до этого отправьте корректировщиков и установите связь с полковником Донсковым до полудня. Отправьте самых опытных корректировщиков, и бить, бить по противнику главным калибром, не переставая ни на минуту, поврежденные корабли немедленно заменяйте. Если есть лишние 130 мм орудия, то можно установить в Невдубстрое, в одном из рабочих городков, на временные основания. С задачей поддержки войск на синявинских высотах — они обеспечат фланкирующий огонь, самый убийственный. За две недели можно вполне управиться с установкой пушек. Если противник попытается наладить понтонную переправу через Неву, на участке между устьями Тосно и Мги, то канонерские лодки, даже ценой потери кораблей, должны сорвать переброску вражеских войск на тот берег. О том особо предупредите командиров и команды — они тогда спасут Ленинград. Там направление на старую границу прикрывает 115-я стрелковая дивизия, так что высадившегося противника будет кому встретить. Да, вот что — нужно собрать плавссредства, и быть в готовности переправить от Дубровки стрелковый и артиллерийский полк из состава этой дивизии, для усиления фланга у Арбузово — тогда дорога на Шлиссельбург будет надежно закрыта инфантерией. Да, вот еще что — у вас есть морская пехота под рукою, Борис Владимирович?

— Да, 4-я бригада генерал-майора Ненашева, товарищ маршал. Один батальон уже отправился маршем к Невдубстрою, для перевозки других потребуется время. И указание на то от штаба фронта — мы ведь занимаем острова по приказу. Но канонерские лодки будут немедленно задействованы — морских сил на озере противник пока не имеет.

— «Закрытый провод» со Смольным есть? Я должен переговорить с маршалом Ворошиловым или товарищем Ждановым.

— Связь есть, товарищ маршал. И через флотский коммутатор, и линия спецсвязи. Прикажите соединить?

— Да, распорядитесь. И вот еще что, товарищи, — он жестко посмотрел на моряка и генерала с полковником. — Шлиссельбург необходимо удерживать во что бы то ни стало. Силы у вас есть, пехоты сейчас две, а возможно и три дивизии в самом скором времени, корабли с тяжелой артиллерией. Враг не может быть везде силен — направив сюда свои резервы, он неизбежно ослабит натиск на Ленинград. А мы должны ему тут устроить мясорубку, выбивать танки в первую очередь, жечь их, пусть подрываются на минах и тонут в болотах. Тут местность благоприятная для ведения обороны, плюс есть возможность для нанесения контрударов в открытые фланги. И помните, что силы у германцев ограничены, а территория огромная — посмотрите на карту, да хоть на пачку папирос — там все нарисовано. И вспомните, что произошло с нашествием Наполеона. Объяснить перспективы их ближайшего будущего, или вы меня уже правильно поняли⁈ Так что объедините усилия с этой минуты, действуйте заедино, все детально обговорите. У вас есть сутки, чтобы подготовить крепкие позиции, на которых и будете держаться. Ни шагу назад, пусть каждый метр этой земли станет гореть у врага под ногами. Не обманите доверие страны, ее людей от мала до велика — защищайте их!

Теперь нужно приободрить подчиненных, дать им не просто надежду, а уверенность в будущей победе — и ему удалось это сделать, пусть несколько пафосно. Растерянность не просто прошла, исчезла. И нет нужды стоять над ними надсмотрщиком — теперь и командарм, и командующий флотилией прекрасно осознали, что им надлежит сделать…

Главные силы Ладожской военной флотилии состояли из вполне «серьезных» кораблей, вооруженных морскими орудиями в 130 мм и 100 мм. На переднем плане эсминец дореволюционной постройки «Конструктор», с усиленным составом вооружения, за ним выстроились знаменитые «линкоры Ладоги»…

— Антонюк чего-то крутит, а немцы уже Мгу заняли.

Жданов в раздражении оставил чашку остывшего чая. Ночь выдалась беспокойной, они с маршалом едва поспали пару часов перед рассветом — светомаскировку уже убрали — за оконным стеклом наступило промозглое питерское сентябрьское утро. Так бывает в начале осени, в первые дни, когда школьники только уселись за парты, а потом как по заказу несколько суток, где-то до недели, стоит хорошая погода, пусть не такая теплая, как летом, но небо ясное, без облачности. А это плохо, очень плохо — начнутся бомбежки, и возможно массированный налет на город, немцам важно вывести из рабочего режима как можно большее число городских заводов и предприятий.

— Потому и крутит, что выбить их не может, силенок не хватает — там всего одна дивизия НКВД, да еще бригада. А у германцев целый танковый корпус, тот самый, что у Новгорода наши войска, походя, опрокинул. Если прорвутся к Ладоге в ближайшие дни, то будет нам…

Ворошилов недоговорил, но и так были ясны последствия. Ленинград окажется стиснутым в кольце блокады, практически без всякой надежды на спасение. И Жданов неожиданно глуховато закончил за маршалом:

— Через месяц прекратят работу электростанции, закончится уголь. Подача электричества, как с Волховской ГЭС, так и от ГРЭС Невдубстроя окажется невозможной. А потому к октябрю прекратят работу все заводы, включая Кировский. И это в том случае, если мы удержим Красногвардейский укрепрайон. Если нет, то через неделю жди их танки на трамвайных остановках, Клим. Штурм ведь последует⁈

— А ты сам как думаешь, Андрей?

Маршал огрызнулся, но по лицу было видно, что пребывает в растерянности. Так иной раз бывает в жизни, когда идет сплошная «черная полоса» — вроде все делаешь правильно, прикладываешь массу усилий, но ничего не получается, даже горше выходит, и ситуация раз за разом только ухудшается и чувствуется, что она начинает выходить из-под контроля. Вчера немцы впервые обстреляли город из дальнобойных пушек, выпустив четыре десятка снарядов, несколько не взорвались. Паники не возникло, меры для ее пресечения предприняли сразу. Но жители Ленинграда неожиданно осознали — враг подошел близко к городу, раз имеет возможность обстреливать его из пушек — к бомбежкам с воздуха уже привыкли.

Калибр специалисты определили сразу — 240 мм, а дальность стрельбы у них не меньше тридцати километров. А это означало, что стрелять по городу они смогут вне зоны возможного ответного огня совершенно безнаказанно, тут только бомбардировка нужна по огневым позициям. Вот только вся штука в том, что люфтваффе захватило господство в воздухе, ВВС фронта и авиация Балтийского флота сражаться на равных пока не могут, только отбиваются. Впрочем, как и войска — противник давит, дивизии отходят под натиском, пусть медленно, но отступают.

И уже тяжкие сомнения безостановочно днем и ночью грызут душу — а удастся ли вообще остановить фашистов⁈

— Ставка не отправит к нам больше подкреплений — 54-я армия это все что может дать. А я так и не знаю, где Григория нашего черти носят — вроде сегодня в Волхов прилететь должен. Но нужно дивизии еще собрать, да выдвинуть, а на это время нужно, не менее недели.

Ворошилов вот уже много лет был знаком с Куликом, еще со времен обороны Царицына, где бывший фейерверкер царской армии возглавил артиллерию, и настолько умело руководил ею, что с тех дней Климент Ефремович всячески продвигал своего соратника по службе. Хотя тем были сильно недовольны другие «красные маршалы», пусть люди имеющие заслуги перед революцией, но выходцы из царского офицерства, которым не нравилась малограмотность Кулика. Да и фамилия стала привычным предметом для разного рода колкостей и ехидства, обыгрывали известную поговорку на все лады. Хотя если взять перечень артсистем, что были приняты Тухачевским, то они не идут ни в какое сравнение с тем огромным количеством минометов, противотанковых и полевых пушек, гаубиц новых образцов, что поступили на вооружение РККА при Кулике, когда тот возглавлял ГАУ. Друзьями их было назвать нельзя, но вот хорошими приятелями вполне. Да и держались вместе с Буденным, совместно выступая против «новаторства» Тухачевского и примыкавших к тому командармов, исходя из здорового крестьянского прагматизма, пусть знаний и не хватало, но сметка была.

На растянутые вдоль Волхова стрелковые дивизии 52-й и 54-й армий Ворошилов сильно надеялся. Однако Сталин не передавал их, тянул, и поступал в принципе правильно — все уже убедились, что формируемые из мобилизованных по ослабленному штату соединения, не прошедшие должной выучки, всего месяц в лучшем случае, вместо требуемых четырех, удара не держат, и за редким исключением быстро «рассыпаются». Только если там большая прослойка коммунистов и комсомольцев, и сформированы они из рабочих, как ленинградские дивизии народного ополчения, то воюют стойко, но опять же — лишь обороняются, к наступательным действиям малопригодны, и то при поддержке танков. А вот с последними прямо беда — еще месяц тому назад было до девятисот машин старых типов — БТ, «поплавков», Т-26 и Т-28, и лишь четыре десятка тяжелых КВ. Но сейчас практически все легкие танки вышиблены, броня 15–20 мм пробивается навылет. И в строю сейчас семьдесят БТ, да полсотни Т-26 — все «плавающие» танки, фактически танкетки из боевых частей начали убирать. Зато количество КВ возросло втрое — «продукцию» Кировского завода отправляли исключительно в танковые батальоны Ленинградского фронта, что пришли на смену прежним дивизиям и полкам, которые «свертывались» в виду острой нехватки матчасти. Именно на КВ рассчитывали не только в Смольном, но и в армиях — при поддержке тяжелых танков даже ополченческие дивизии стойко оборонялись, а вот при отсутствии начинались сплошные проблемы…

— Да, Жданов у аппарата, — секретарь ЦК снял трубку с зазвонившего телефона — их у него на столе стояло несколько. — Маршал Кулик? Немедленно соединяйте со Шлиссельбургом.

— Надо же, вспомни про него, он тут же и появится, — Ворошилов оживился, все же в душе любого человека, оказавшегося в тяжелой ситуации, всегда живет надежда на чудо, на неожиданную помощь со стороны.

— И тебе здравствовать, Григорий Иванович, — произнес Жданов. Старые партийцы и герои гражданской войны всегда были на «ты», а наедине обращались по имени, по «отчеству» только при общих беседах и телефонных разговорах, которые прослушивались — ведь все шло через специальные коммутаторы. И все они принадлежали к высшей номенклатуре партии и государственной власти — не так много секретарей ЦК и маршалов.

— Да, конечно, приезжай немедленно, ждем.

Жданов положил трубку на аппарат и с несколько ошарашенным видом посмотрел на маршала Ворошилова:

— Ничего не понял — вроде трезвый, но голос его, и веселый. Говорит, хорошие новости, и через полтора часа будет у нас. Звонил из штаба флотилии, и непонятно, что он там делал и как оказался…

Русские пятидесятитонные танки пусть и оказались для панцерваффе неприятным сюрпризом, но их научились выбивать, применяя 88 мм зенитные и 105 мм полевые пушки — броня КВ попадания таких убийственных снарядов не выдерживала. Зато при отсутствии таких орудий немцам приходилось каждый рах «выкручиваться» — одна радость, что таких танков в Красной армии было немного, и те с серьезными дефектами…

— Ваша дивизия должна продержаться сутки, всего сутки, полковник. Дайте армии сутки, и мы успеем подготовить за вами оборону.

Командир 1-й стрелковой дивизии НКВД полковник Донсков был сильно удивлен прибытием на его КП командующего 48-й армией генерал-лейтенанта Антонюка. В том, что вместо прежнего командарма Акимова, смещенного с должности, назначен 1 сентября новый, он знал, но никак не ожидал, что тот сам приедет из Шлиссельбурга. Хотя чему удивляться — все же пограничники дали трое суток, чтобы новый командующий смог разобраться в ситуации. Да и погода благоприятствовала — низкая облачность, моросящий дождик, а потому сегодня германские самолеты не летали. Именно бомбежки выматывали людей больше всего, досаждали одномоторные истребители, которые охотились чуть ли не за каждой машиной. А вот германская пехота не произвела впечатления — солдаты хорошо обучены, но пограничники не хуже, а вооружены как бы не лучше. Если у немцев карабины «маузера», то половина его бойцов вооружена СВТ, у многих есть пистолеты-пулеметы, на отделение «дегтяри», в каждом полку по роте станковых пулеметов, надежные и проверенные «максимы» лучше новых ДС, хоте те на треногах и намного легче. И главное — в отличие от армейских частей, где на роту полагались два снайпера, вооруженные винтовками с оптическими прицелами, то у бойцов в зеленых фуражках пара снайперов была в каждом взводу — за вражескими солдатами пошла самая настоящая охота.

Плохо то, что имея великолепно подготовленный кадровый состав, командиры от батальона и выше управляли своими частями неумело — опыта общевойскового боя на таком уровне ни у кого кроме комдива и начальника разведки не имелось, а за это приходилось платить большой кровью. Позавчера пришлось отводить в тыл 2-й полк, который потерял убитыми и раненными две с половиной тысячи бойцов и командиров, полег весь, дважды вышибив немцев из Мги. Теперь у Донского было два потрепанных полка, но вчера подошел 7-й стрелковый полк, и бои за Мгу продолжились с прежним ожесточением, но сейчас пограничники были выбиты из станции и поселка, но отошли к Келколово, заняв выгодные позиции и господствующую над местность высоту. Бои шли с 31 августа, бойцы были измотаны, но вот об отступлении никто не думал. И будь нормальная артиллерия, то полк из состава 20-й моторизованной дивизии противника уже давно бы вышибли, но ее частям НКВД не полагалось, придали только один дивизион 120 мм минометов, на четыре полка. Не выдали касок с саперными лопатками — а их у пограничников на заставах вообще не имелось, и сейчас приходилось окапываться всем, что только под руку попадало. Минометов в полках было мало до прискорбия — полтора десятка, в основном ротных «полтинников», практически бесполезных, и взвод батальонных 82 мм, те оценили в должной мере. Противотанковых средств никаких, на каждый полк выдали по два ящика бутылок с зажигательной смесью, и никаких «сорокапяток» или завалящихся ПТР. С полковой артиллерией вообще труба — при формировании выдели по паре «бобиков» и полдесятка снарядов на каждый ствол для пристрелки, но пообещали доставить позже весь боекомплект. Пограничники только бессильно матерились — до сих пор везут, сволочи, за такие вещи к расстрельной стенке ставить нужно, без суда и следствия!

В общем, если бы десять с половиной тысяч бойцов и командиров 1-й стрелковой дивизии НКВД бросили на Мгу в таком состоянии, они бы долго не продержались, несмотря на великолепную подготовку и умение отлично стрелять — не было тяжелого вооружения, да и тактических учений не провели из-за спешности при формировании. Однако в штабе фронта сообразили выделить поддержку, причем весьма серьезную — трех батарейный дивизион 152 мм гаубиц старого образца из 577-го корпусного артполка. Вот только со вчерашнего вечера орудия молчали — снаряды закончились, а их поиски затягивались, и непонятно где раздобыть можно. Зато в боях отлично показали себя танки — для поддержки придали роту из семи КВ и роту из девяти Т-26, и второго сентября подошел еще взвод из трех новеньких Т-50. Именно они вынесли всю тяжесть боев, ведь дважды немцев из Мги вышибли. Но и потери значительные — из КВ только четыре машины осталось, да два Т-26 — эти легкие танки с противопульной броней немцы быстро подбили. Но опять же, если солярку для КВ и Т-50 с трудом нашли, а теперь со снарядами накладка — нет «сорокапяток» в дивизии пограничников…

— Какие силы у противника, товарищ Донсков?

— В поселке и на станции два полка — мотопехотный и пехотный, и два гаубичных дивизиона. Еще один мотопехотный к западу — вон там, — Семен Иванович показал рукой. — Считай вся 20-я моторизованная дивизия в сборе, у них они двух полкового состава, но противотанковых пушек пропасть. И полк из 122-й пехотной — мыслю, пара дней, и вся дивизия тут в сборе будет. Не остановим мы две дивизии собственными силами, добро бы артиллерия была. Но сутки в обороне еще продержимся, если наступать не будем, даже двое. Только шестидюймовые снаряды очень нужны, товарищ генерал. И 120 мм мины, у нас заканчиваются. И главное — хоть какие-то противотанковые средства. С девятью танками мы противника не удержим — подходит 12-я танковая дивизия, а там больше сотни машин. Три дивизии с танками это очень много, у меня потери в половину состава, но семь тысяч бойцов есть — за счет 7-го полка пополнение случилось.

— Вы знаете состав войск противника?

— Детально, товарищ генерал — два десятка пленных взяли, и штабного офицера с бумагами — того сразу в Ленинград отправили. Вплоть до номеров все рассказали, и о своих офицерах откровенничали. Сведения правдивые, мы их перепроверили, есть методы.

— Полагаюсь на вас, — генерал только кивнул, видимо, сам прекрасно знал как можно «выбить» нужную информацию, а на войне не до церемоний с врагом. А Донсков внимательно посмотрел на моряков, что прибыли на грузовике, один нес тяжелую рацию. Стало ясно, что флотилия решила оказать поддержку по примеру флота — на Неве у порогов были корабли — вроде эсминцы, они неоднократно стреляли по немцам.

— Целый корпус — три дивизии, и каковы его задачи?

— Хотят дойти до Шлиссельбурга, и попробовать одновременно переправится через Неву. Не думаю, что им удастся нахрапом переправу войск сделать, пока бои тут идут. Однако определенный замысел просматривается — по западному берегу Ладоги пойти на соединение с финнами, ведь до линии фронта всего семьдесят километров…

Этот легкий танк весом чуть меньше четырнадцати тонн, производство которого было начато в Ленинграде с июля 1941 года, не зря называли «маленьким Климом», так как он напоминал уменьшившийся в размере и более чем втрое в весе, тяжелый КВ. Некоторые специалисты считают его идеальным среди всех легких танков мира того времени — броня в 37 мм являлась его защитой по всему корпусу, и будучи установлена под наклоном выдерживала попадания самой массовой в вермахте 37 мм противотанковой пушки…

— И чем ты меня обрадуешь, Гриша, — объятия Ворошилова оказались настолько крепкими, что Кулик чуть ли не застонал. Действительно, луганский слесарь, если верить официальной биографии, обладал немаленькой физической силой. Вот только маршал неожиданно разжал объятия и неожиданно спросил чуть дрогнувшим голосом:

— Тебя контузило? Кровь в ухе запекшаяся — отчего это?

— Да нет, апоплексический удар шарахнул после прилета. Вечером прилетел в Волхов и отправился на запад, к двум дивизиям, что выдвигались от Волховстроя. И тут и вдарило, да так, что через полчаса кое-как пришел в себя — дивизионный врач меня хотел в клинику отправить, пришлось послать далеко и пешим маршрутом. Заодно планы развертывания, Генштабом придуманные, на ходу похерить, в виду их полной бесполезности. И на то у меня были серьезные основания, поверь. Сейчас поясню…

Григорий Иванович извлек пачку «Казбека» из кармана — вытряхнул папиросу. Курить можно было без ограничений, у адъютанта был целый запас папирос, вещи маршала таскал ординарец. От Шлиссельбурга добрался с комфортом, в машине и с конвоем, оставив члена военного совета на месте с целой массой всевозможных поручений — пусть «с места в карьер» в работу впрягается. А дел на Сычева навалилось много — нужно готовить противнику неприятный «сюрприз», слишком зарвался фон Лееб, рано победу празднует — ведь он почти у самых предместий Ленинграда.

— Вот посмотри, это я на коленке набросал, пока к тебе ехал. Оцени картину во всей красе, и сделай из нее должные выводы. И не считай, ради бога, что я от инсульта с ума сошел, к моему сожалению или счастью дело совсем в другом. Объяснить не могу, что здесь творится…

Кулик прикоснулся ладонью ко лбу, одновременно отдавая сложенную карту «первому маршалу». Тот ее живо развернул, несколько минут с вытаращенными глазами изучал ее, пару раз охнул, потом повернулся к усевшемуся на стул старому приятелю.

— Ты не можешь этого знать, никак не можешь… Но ведь знаешь, по глазам вижу, что знаешь. Крепко же тебя шандарахнуло…

Бывший нарком обороны тяжело опустился на стул, лицо немного побледнело. Опустив руку на плечо, неожиданно крепко встряхнул Кулика, впился взглядом, словно рентгеном.

— Давай все по порядку, все — я должен знать все!

— Рад бы рассказать, Клим, только ты сам от моего повествования умом можешь тронуться, если на веру примешь. А без веры никак — сумасшедшим меня считать будешь. Впрочем, без обиды — я сам думал, что рассудка лишился. Я ведь хотел от Назии обратно к Волхову податься — обматерил полковника, что его дивизия медленно выдвигается, и хотел со станции обратно подаваться. А что мне делать там — штаба нет, он где-то в дороге застрял, войска начнут только завтра прибывать, а их ведь еще протолкнуть надо, а там развертывать, и только шаг ступил, как в голове, словно бомба шарахнула. И не чернота пришла, когда контузят, нет, много хуже — я увидел зимний Ленинград и трупы на улицах. Много трупов — от голода умерших людей. Блокада, что продлится долгие девятьсот дней и ночей. Как наваждение…

— Значит, Ленинград фашисты не возьмут⁈

Ворошилов невольно показал свои мысли, и лишь потом до «первого маршала» дошло, и так, что голос подсел до хрипа:

— Сколько, сколько — девятьсот дней и ночей⁈

— Да, четыре долгих года мы будем ломать хребет фашистской гадине, но до Берлина дойдем, и на рейхстаге распишемся. А больше я тебе ничего не расскажу, Клим — нельзя никому ничего знать, иначе на смерть тяжело идти будет. И ты молчи — знай и молчи, это сон, всего лишь сон…

Кулик закурил новую папиросу — пальцы заметно дрожали, перенервничал, да еще не привык, что рука «отросла». Да и не врал — он ведь видел страшные кадры кинохроники. Особо лгать он не собирался, лучше смешать правду и вымысел — Климент Ефремович откровенную ложь выявит сразу, по малейшим эмоциям. И теперь нужно говорить то, что случилось на самом деле, и чему он стал участником этим утром.

— Подумал, дурман накатил, ведь генерал Антонюк писал, что армия фронт держит. Испугался, решил, что сон пророческий и сразу изменил план развертывания для 310-й дивизии — отправил ее на двадцать километров вперед, чтобы синявинские высоты успела занять, с них ведь все подступы видны, и Ладога как на ладони. Тут дело такое — если наваждение верное, и немцы послезавтра займут, то блокаду установят, мы их два с половиной года бодать будем, как тот баран ворота. И подался сразу в Шлиссельбург…

Ворошилов слушал его очень внимательно, не отводя взгляда — просто физически неприятно ощущать такое. Да и говорить правду было тяжело, понимая, во что она может вылиться.

— А там убедился, что командарм 48 совершенно растерялся, и ничегошеньки не понимает, что происходит. Даже не удосужился войска потерянные свои разыскать, хотя чего там — от дивизий по тысяче бойцов и командиров, одни номера и остались. Я его там и в хвост, и в гриву, и так и эдак — ну, расшевелил, короче. «Очковтиратели» — их встряхнуть хорошенько надобно, как и моряков, что вообще не знают, что у них за спиной происходит. Врут, не понимая, что это к катастрофе привести может. Я ему КП в рабочем городке назначил, подальше от Шлиссельбурга, поближе к фронту.

— Теперь от тебя многое зависит, Клим — Шлиссельбург удерживать нужно до крайности, и особенно синявинские высоты. Потому я Антонюку свою 310-ю дивизию отдал, без нее фронт там посыплется. Ладожская флотилия приказ твой должна получить — тогда 4-й бригадой морской пехоты позиции подопрем. И 115-ю дивизию в состав 48-й армии необходимо немедленно передать. Из нее стрелковый и один артиллерийский полк в Арбузово ночью перебросить — на катерах и пароходах перевезти на левый берег. Тогда немцев можно удержать — а как подойдет одна из моих дивизий, ей пограничников сменить можно будет. И можно не беспокоиться — на фронте будут две дивизии со стрелковым полком и с бригадой морской пехоты, плюс канонерские лодки на реке. Отдам один дивизион 152 мм гаубиц нового образца — без тяжелой артиллерии наступление целого танкового корпуса трудно будет отразить.

Ворошилов несколько минут разглядывал карту, потом произнес негромко, одновременно делая на листке пометки.

— Крепко ты за дело взялся, хотя 48-я армия тебе оперативно подчинена, а ты ей две дивизии передаешь, а у тебя их всего четыре. Но правота твоя — распоряжусь немедленно, считай, армию на пустом месте воссоздали, и дыру в обороне закроем — немцев к Ладоге нельзя допустить.

— Я ведь не просто так — 128-ю и 311-ю дивизии, что к моим войскам вышли, заберу себе, пополню маршевыми батальонами — через неделю снова воевать смогут. Приберу и горнострелковую бригаду, и 21-ю танковую — я не филантроп, мне они пригодятся. И пограничников отдай, как только их из боя выведут — люди подготовленные, а тут, куда не плюнь, везде болота и леса. Как тебе такой баш на баш, Климент Ефремович…

В осажденном Ленинграде на легкие Т-26 устанавливали броневые «экраны», стальные листы в 15–20 мм играли роль дополнительной защиты, их крепили на болтах, что широко практиковали на КВ. В таком виде машины хоть как-то могли выдержать огонь германских 37 мм противотанковых орудий. Надеяться на поступления новых танков не приходилось, дорожили каждой боевой единицей…

— Сон или наваждение, к черту все — голова сильно болит, успел, и ладно. Воевать надобно, а не о здоровье думать.

Кулик потер виски еще раз, закурил. А вот у «первого маршала» на этот счет появилось совсем другое мнение — в том, что ему отправляли из 48-й армии насквозь лживые сообщения, сильно напрягло, но отнюдь не удивило. Чего-то подобного Климент Ефремович и ожидал — на Волховском направлении дела с самого начала пошли скверные, и никому из генералов, которых начали «тасовать», не хотелось попасть под «раздачу» не по своей вине. И случившийся с Григорием Ивановичем апоплексический удар как нельзя лучше на пользу пошел — теперь за левый фланг можно не беспокоиться, сил все равно было мало, чтобы его резервами подкрепить. А так нашлись две свежие и полностью укомплектованные дивизии, и вовремя, когда разразился кризис. Тут интересы двух маршалов полностью совпали — одному нужно было удержать направление, второму его подкрепить — для того и отправлялась под Мгу 54-я армия.

— Дивизии, вернее их «номера», забирай. Маршевое пополнение из ленинградцев отправлю — снарядами подсоблю, у нас пока есть. Но Мгу отбивать надобно, хотя прекрасно понимаю, что наступать на полнокровный танковый корпус будет трудно…

— Ты сам в успех веришь? Я нет, потому что видел войска. Удержать позиции еще смогут, а вот наступление неизбежно провалится. Не смогут они, да и мы тоже. Только резервы без всякой пользы изведем, когда германцы на штурм Ленинграда пойдут. Иначе надо воевать, иначе.

Кулик усмехнулся, все лицо маршала буквально перекосило на одну сторону, и это обеспокоило Климента Ефремовича. От нервного перенапряжения инсульты случались частенько, и люди умирали в большинстве случаев — лечить толком не умели. Некоторые выздоравливали, но речь долго восстанавливалась, и зачастую поражался мозг. То, что старый соратник выдержал «удар» многого стоило, а «наваждению» он не удивился — ведь болезни иной раз и пользу принести могут, а это как раз такой случай. К тому же что такое предвидение, которое бывает с вещими снами, отнюдь не досужие разговорчики, пару раз в жизни сталкивался с этим.

— Как именно? Ты знаешь? И для чего карту пометками «засыпал»? Это ведь штурм Ленинграда, я правильно понимаю?

Ворошилов с растущим напряжением ждал ответа, но Кулик молчал, только курил, прижав левую ладонь к орденам, лицо побледнело. И тут Климент Ефремович увидел, как у того из уха стала вытекать кровь, тонкая алая ниточка потянулась вниз, капля упала на плечо — на кителе появилось красное пятно. И это встревожило не на шутку — маршал открыл шкафчик, достал бутылку коньяка, щедро плеснул рубиновой влаги в стакан, пролил. Сунул в ладонь приятеля, сжал пальцы.

— Пей, Гриша, пей — поможет. Да пей же!

Тот как воду машинально выпил поднесенное, и содрогнулся, на лице появилась характерная гримаса, будто впервые в жизни спиртное попробовал, хотя по жизни без оного питья никогда не обходился. В очередной раз, удивившись поведению старинного знакомца, Климент Ефремович, тем не менее мысленно отметил, что народное средство явно помогло — Кулик стал приходить в себя, на лице появился румянец, а взгляд стал осмысленным.

— К врачам тебе надо, Гриша, вон как тебя лихорадит. Давай, мы тебя здесь в клинику определим…

— Да пошли они все, — тот привычно огрызнулся, именно это и успокоило Ворошилова — Кулика всегда обвиняли в грубости и хамоватости, и у подчиненных особой любовью он никогда не пользовался. И взглянув на выпавший из пальцев окурок, достал из пачки папиросу.

— Ты знаешь, каково умирать, когда броневик вспыхивает спичкой, а ты внутри сидишь? И взрывом тебя выбрасывает из него, оторвав обе ноги и правую руку, а ты, бля, при этом остаешься живым, но обожженной головешкой, хотя вся броня взрезана и изогнута. И подыхаешь долго, в полном сознании находясь, а тебя боль корежит.

Лицо Кулика снова задергалось, желваки на скулах заходили тугими валиками — смотреть было страшно на это зрелище. Но маршал неожиданно успокоился, пробормотав:

— Вот такая хрень на разум и приходит, Клим, сам удивлен. Рука и ноги, будто не свои, сами по себе живут, и дергаются.

И кхекнув, неожиданно произнес:

— Водка лучше, у этого вкус странный, яблоками и клопами отдает. Но ничего, вроде помогло — отпустило.

Кулик притронулся ладонью к сердцу и только сейчас закурил папиросу — Климент Ефремович поднес спичку, которой чиркнул по коробку. Да и сам плеснул себе в стакан, уж больно встреча вышла тягостной.

— Немцы на штурм Ленинграда скоро пойдут, но город им вовек не взять — он сам по себе одной сплошной укрепрайон. Ты ведь хорошо представляешь, что означает вести здесь уличные бои. Да и как ворваться в город без больших потерь, если у нас тут больше трех десятков одних двенадцатидюймовых орудий, только на линкорах их по дюжине. А если все береговые и корабельные пушки воедино собрать, да железнодорожные транспортеры, то несколько сотен стволов крупного калибра наберем. Это силища неимоверная, если на участке прорыва заградительный огонь поставить, то танковую армию со всем ее дерьмом перемешает с землею. Нет, не прорвутся, надо только правильно все организовать, по секторам распределить, да пристрелять, поставив корректировщиков с надежной связью, то пока есть снаряды, любой штурм отразить можно с легкостью. Тут местность открытая, высот мало — дивизии ведь скрытно подвести нельзя. Вот и бить по ним, терзать — грамотно действовать надо, грамотно. Наши достоинства приумножать, недостатки исправлять на ходу и быстро — они только воевать мешают. Я тут на карте тебе прикидки сделал, город ведь звездой расходится, одних железнодорожных веток семь расходится с южной стороны — это какой маневр артиллерией можно быстро провести.

Глаза маршала Кулика уже горели фанатичным блеском, и Ворошилов неожиданно почувствовал облегчение и даже спокойствие. В таком состоянии Григорий Иванович много пользы принести может, разбирается он в своих пушках, понимает толк. А что немного не в себе, так из такого положения пользу извлечь надобно, раз только о войне и думает, вон, как карту расчертил, да на ней места «живого» нет, все значками усыпано, секторами и стрелками. Умереть ведь в любую минуту может, а так хоть делом занят будет, и даже в таком состоянии горы свернет. И поможет ведь, чертяка, нужно только к нему подход сейчас найти.

Однако додумать маршал не успел — неподалеку, примерно с километр южнее, громыхнуло, стекла в оконных рамах зазвенели. А через минуту шарахнуло где-то позади Смольного, послышались крики, и звон разбитого стекла — не помогла оклейка бумажными лентами. Но большое потрясение произвел неимоверно спокойный голос Кулика.

— Недолет с перелетом означает что в «вилку» берут, бьют по счислению, выверяя на карте. Следующий снаряд наш с тобой, Клим, и калибр серьезный, судя по всему, девять с половиной дюймов…

240-мм осадное орудие Круппа К-3 — именно из таких чудовищных стволов немцы сделали по Ленинграду первые выстрелы 4 сентября 1941 года. И вели огонь всю осаду, методично терроризируя и разрушая город. Но после начала зимнего контрнаступления 1944 года, побросали их, не сумев вывезти — собственную шкуру спасали в первую очередь…

— Надо же, всего сто миллиметров калибр у моряков, а страху на германцев наводят изрядно — лупят и лупят, как заведенные. Их бы позавчера или вчера — из Мги немцев бы вышибли!

Полковник Донсков внимательно рассматривал встающую над станцией череду разрывов. От Невдубстроя сразу стреляло три канонерские лодки, на каждой из которых было установлено по паре мощных длинноствольных сто миллиметровых орудий. Скорострельность просто бешенная — короткий артналет на несколько залпов, потом пауза для внесения корректив, и отряд тут же производил новую стрельбу. И так продолжалось уже несколько часов, моряки вовсю отыгрывались над немцами, пользуясь нелетной погодой, их стрельба была чрезвычайно эффективной.

Вся большая железнодорожная станция со значительным поселком при ней превратилась в своего рода в ловушку. Жители ушли еще тридцатого августа, многие уводили скотину, увозили на повозках и автомобилях вещи. Большая часть направилась к северу, в рабочие городки и поселки, а там к Шлиссельбургу, чтобы по тракту выбраться к родственникам, которых хватало в южном Приладожье. Но часть перебралась на северный берег Невы, видимо, руководствуясь схожими мотивами. К тому же прожить в огромном городе было проще, работы всем хватало, и с обеспечением лучше.

Сейчас поселок представлял кошмарное зрелище — уже порядком разрушенный во время прежних боев, под обстрелом канонерских лодок начались заниматься пламенем дома, а если прекратится моросящий дождик, и подует ветер, то начнутся пожары. И вот тогда немцам придется покинуть его, а здание станции со всеми пристанционными постройками само под обстрелом. И видно, что автомашины пытаются выбраться из поселка, пытаются уйти на южный берег Мги. А сражение разрастается — канонерки перенесли огонь на селение Горы, где с вражеской мотопехотой ведет ожесточенный бой 1-й стрелковый полк НКВД майора Тарашкевича. И небезуспешно — пограничники уже на северных окраинах, контратака увенчалась успехом — но там КВ, и они пока без потерь обходятся — маленькие противотанковые пушки не могут пробить броню этих стальных гигантов. Кроме того, полученные для полковых пушек 76 мм снаряды, переданные комдивом 310-й вместе с взводом «бобиков», 120 мм минами и ротой пехоты, оказали свое влияние. Теперь бой в Горах идет на равных, и если оказать Тарашкевичу помощь, то немцев из селения можно выбить, благо это не раз уже случалось. Но нужны шестидюймовые снаряды, батареи стоят на закрытых позициях, уничтожить их противник не может, хотя несколько раз пытался. Но и дивизия НКВД не имеет возможности атаковать Мгу, одной корабельной артиллерии недостаточно, нужны именно гаубицы, что сейчас не стреляют.

— Товарищ полковник, моряки снаряды привезли, — на НП появился командир приданного дивизиона шестидюймовых гаубиц капитан Воронов, раскрасневшийся, с блестящими глазами. И чуть ли не подпрыгивая на месте, быстро заговорил, порой «проглатывая» слова.

— На канале баржу остановили с боеприпасами, а на ней самый нужный для меня калибр — 152 мм снаряды с зарядами, и как раз те, что нам надо. Моряки живо разгрузили, на полуторки ящики закидали и сюда, благо немцы не летают. До вечера управятся с доставкой, теперь надолго хватит, у меня к пушкам по три «бэка» имеется, только время нужно. Через полчаса стрелять начнем, как флотские прекратят. Или пусть палят по другим целям, их тут хватает, вон как снуют, словно ошпаренные кипятком тараканы. А мы по Мге из шести дюймов пройдемся, да 105 мм гаубичную батарею теперь подавить можно, а то обнаглели.

От такого известия Донсков неимоверно обрадовался — он уже оценил мощь пусть старых, еще с царских времен систем, но модернизированных в тридцатом году, выпускавшихся в огромных количествах — в начале войны в каждой гаубичном полку стрелковой дивизии было по целой дюжине таких орудий. Теперь в дивизиях по штату их нет, передают в корпусные артполки, вот и ему один дивизион перепал. А был бы весь полк из девяти батарей, то фашистов бы уже вышвырнули за речку.

— Может быть, попробуем их из Мги выбить, Семен Иванович, — вызванный на КП командир 7-го полка майор Горькавый, чуть ли не умоляюще посмотрел на Донского, и его можно было понять. Поддержка артиллерией многого стоила, тем более столь мощная — почти два десятка крупнокалиберных орудий, да еще со снарядами давали весомую надежду, что со станции немцев все же в третий раз и удастся выбить. К тому же прибыло серьезное подкрепление — полнокровный батальон морской пехоты, неимоверно большого состава, без малого почти девять сотен краснофлотцев, причем многие с боевым опытом — уже повоевали с финнами на островах в северной части Ладоги, где обширный шхерный район.

Донсков задумался, просчитывая варианты. Пока на станции два полка вражеской пехоты, но когда начнут бить шестидюймовые гаубицы, им придется тяжко. Еще один мотопехотный полк засел на Горах, прикрывает участок вдоль реки, отступив в южную часть селения. В то время как в северной части ведут бой пограничники Тарашкевича, атакуя вместе с танковой ротой. Еще один германский батальон, судя по наличию в нем броневиков, разведывательный, воюет против горно-стрелковой бригады — та, понесшая большие потери еще сражается, но ночью будет дан приказ на отход, о котором говорил генерал Антонюк. Подкрепить бригаду нечем, но в тылу, как он точно знал, есть какие-то роты авангарда начавшей прибывать 286-й дивизии из состава 54-й армии. И вроде подошел бронепоезд №82 НКВД, о поддержке которого намекал командарм — тот вышел из Волховстроя заранее, чтобы прикрыть развертывание выходящий на линию соприкосновения дивизии. Если полковник Грибов соберет свои силы в кулак, да ударит при поддержке бронепоезда, который утыкан трехдюймовыми пушками, то немцам придется поддерживать свой фланг, который просто «зависнет». Или отступать, а это приведет к фактическому окружению Мги.

— Соедините меня с «первым», вызывайте командарма, — коротко приказал Донсков, обращаясь к связистам — как ни странно, но пользовались до сих пор проложенной гражданской линией. Нужно было просить разрешения на переход в наступление, причем начать ночной бой, к которому пограничники привычны — сама служба такая, а у него исключительно «кадровики». А утром можно задействовать и резервы, должны же они подойти, раз генерал Антонюк о том несколько раз проговаривался, причем ссылаясь на маршала Кулика, которому 48-я армия и была подчинена…

На вооружение РККА находилось почти две с половиной тысячи таких 152 мм гаубиц, модернизированного образца царских времен, весом чуть больше двух с половиной тонн, а потому легко буксируемых обычным колхозным трактором. Именно эти орудия успешно применялись до 1944 года, когда в войсках появился новый образец Д-1, введенный вместо снятой с вооружения в 1941 году новой, но тяжелой по весу, свыше четырех тонн, гаубицы М-10…

— Отдельным танковым батальоном любой комдив помыкать будет, как ему вздумается — что ему комбат в ответ сказать может? Только утрется, а вот командир танкового полка, и не простого, а «тяжелого», уже вес имеет, его так просто в бараний рог не согнешь. К тому же категорически потребовать не раздергивать полки поротно, а дать возможность действовать целиком, всеми ротами — а их четыре. Да, по пять КВ всего, но в том и сила тяжелых танков — фронт любой пехотной дивизии сокрушить могут, если та зенитными или полевыми 105 мм пушками не подкреплена.

— А не маловаты полки у тебя выходят, Григорий, — Жданов внимательно посмотрел на листок, подсчитывая. — Двадцать два КВ всего по штату, меньше чем сейчас нынешние батальоны. И почему вообще нет легких танков, только два новых Т-50.

— Они не нужны, Андрей, — принадлежа к высшей номенклатуре, они давно обращались к друг другу по имени и на «ты». Секретарь ЦК и Ленинградского обкома вернулся с поездки как раз в тот момент, когда обстрел прекратился, и, поймав Смольный в «вилку», немцы почему-то не отправили в него следующий снаряд, зато принялись за Петропавловскую крепость.

— Сейчас на поле боя им нечего делать, с такой прорвой противотанковых пушек и ПТР, что в каждой германской дивизии имеется, их выбиваю мгновенно. Экранирование не спасает, к тому же утяжеляет танки, и без того многие порядком изношены, пригодны лишь изготовленные в прошлом году. Так что для прорыва обороны пригодны только КВ, но их не следует обвешивать «экранами» — вес танка возрастает на четыре тонны, трансмиссия летит ко всем чертям. Наоборот, всячески облегчать танк нужно, как ни странно, чтобы поломок было меньше, и «резвости» добавилось — лоб до 75 мм, борт до 60 мм. Этого вполне хватит, поразить могут только из 50 мм орудия, и то с близкой дистанции, а таких пушек у немцев пока мало — всего по паре на полк. И поставить длинноствольную пушку, как на «тридцатьчетверке», а то нынешняя какой-то «огрызок». Каюсь, моя тут вина частично есть…

Кулик прекрасно знал про недостатки КВ, но сейчас их видели многие, слишком отчетливо они проявились. Потому летом 1942 года появилась «облегченная» версия КВ 1С, с пятидесяти тонн «экранированного» до сорока двух с половиной тонн доведенная, и нареканий из частей пошло намного меньше. Вот только бесполезная — у немцев появились длинноствольные 75 мм пушки, а к осени и первые «тигры».

— Надо думать, что с танком делать, но уж точно «экраны» не ставить'. Да и пушку калибром увеличить, а то три дюйма на среднем танке стоит, и на тяжелом. Но о том пусть у танкистов голова болит.

— Зря ты так, Григорий, одно дело вершим, — Жданов сделал пометку в блокноте, написал 85 и обвел кольцом. Затем быстро спросил:

— А почему только пару Т-50 придать, а не те же Т-26?

— Для разведки последние не годятся, а вот первые наилучший вариант — командир из пушки не стреляет, наводчик есть, и обзор ведет из башенки. Но та по-дурацки сделана, крышка «глухая», а нужны створки раскрывающиеся, чтобы и вылезти если надо для наблюдения, либо спастись, если танк подбит будет. Пара потому, что сказали мне, что завод с оборудованием вывезли, и больше машину не производят.

— Это так, вывезли «174-й» завод, но тринадцать танков из тридцати пяти, произведенных в августе, остались, их доводят до готовности.

— И в батальонах что-то около дюжины имеется, и несколько штук в ремонте, — сказал Ворошилов, проводящий какие-то свои собственные подсчеты на листе. Поднял голову:

— КВ можно полностью укомплектовать пять тяжелых танковых полков немедленно — просто батальоны переименовать и на новый штат перевести. С одного батальона даже пару танков убрать — там их больше. Еще один полк в твоей армии, Григорий. «Пятидесяток» на все полки хватит, что будет доведено до готовности, пойдет на восполнение неизбежной убыли. Хорошо, пять полков у нас будут готовы — в каждом четыре танковых роты и взвод командования, ремонтно-эвакуационная рота, и рота автоматчиков, как танковый десант и для охраны. И всякие там взводы имеются в наличии — всего четыре сотни бойцов и командиров, две дюжины танков. Что ж — штаты продуманы тщательно, ты как на это посмотришь, Андрей?

— Пять полков мало, можно еще три сформировать, никак не меньше, — Жданов заглянул в блокнот. — Завод работает, на изготовлении сейчас чуть больше сотни КВ, до ноября сделаем, электроэнергия с ГРЭС поступает. Еще семь десятков корпусов, к ним полсотни недоделанных, и полторы сотни башен на Ижорском заводе, со временем все довести тоже можно. И почти тридцать танков в ремонте находится — в августе из двухсот произведенных танков нам половину оставили. А сейчас КВ вообще все только на наш фронт поступают. Так что семь, а то и восемь полков сформировать вполне можно, и по два-три армиям отдать. Пусть пока по три роты будет в некоторых полках, а по мере ремонта и производства четвертые роты добавим.

— Хорошо, восемь полков это сила, — вот только сказанное «первым маршалом» вышло как-то не очень уверенно. Ведь по сравнению с прежними механизированными корпусами, тяжелые танковые полки выглядели откровенно жалко, но Кулик настаивал именно на данной структуре, прекрасно помня, что именно в таком виде они дошли до Берлина, и недаром к названию добавляли «прорыва», и сразу давали «гвардию». Ввел лишь разведывательный взвод из двух «маленьких Климов» и полудюжины мотоциклистов, и только, все же в сорок первом с разведкой беда.

— Есть еще три КВ с большой башней и один в ремонте, да три десятка стволов танковой гаубицы — эти вообще непонятно как приспособить. И на лафеты не поставить, они ствол короткий имеют и под башню сделаны.

Отвернувшись от окна, задумчиво произнес Жданов, поглядывая в блокнот, листы которого пестрели всевозможными записями. А вот Кулик оживился, чуть ли не хлопнув себя по лбу — забыл про них совершенно, а ведь они предтеча «зверобоев», пусть и крайне неудачная. Сделали две сотни таких артиллерийских танков с гаубицей М-10Т, и потеряли все с началом войны. И производство в июле свернули — стало не до грандиозных замыслов будущих штурмов укрепленных линий Восточной Пруссии, когда война на собственной земле идет…

Советские танки КВ и Т-34, ставшие трофеями врага — много их досталось вермахту, особенно первых, часто ломавшихся и не выдерживавших марши. Наглядная демонстрация того, что КВ в сорок первом был «лишним», уступая!тридцатьчетверке" в огневой мощи. А защищен от 37 мм и 50 мм орудий ПТО танк избыточно, но через год брони уже не хватало — у немцев к летнему наступлению появились новые 75 мм пушки на танках и штурмовых орудиях, уверенно поражавшие «Клима»…

— Немцы повсеместно штурмовые орудия используют для поддержки пехоты, с «окурком» в 75 мм — так они короткоствольные пушки называют. Поставят длинноствольные «сигареты»– вот тебе еще дополнительно противотанковое средство. Так что и нам пора подобные делать, раз корпуса КВ есть не доделанные, только «сигары» в шесть дюймов воткнуть. Примерно так выглядеть будет, «изваять» можно за короткий срок. Да и установка самой гаубицы не такая и сложная. А что бронебойных снарядов к ней нет — не беда, попадание обычного фугаса для любого нынешнего германского танка катастрофична само по себе — башню сорвать может.

Кулик быстро набросал схему «зверобоя», на базе танка КВ-1С в годы войны по 1944 год делали большими партиями СУ-152, только ствол изобразил короткий, гаубичный. Отдельно начертил крепление самого ствола, и передал набросок Ворошилову. Тот кхекнул, рассматривая, передал Жданову, секретарь ЦК изучал дольше, одобрительно кивнул.

— Сами видите — нам многое нужно на фронте, я недооценил самоходные установки, а они очень нужны Красной армии, как выяснилось. Под них любое шасси использовать можно.

— Мы так и делаем, — произнес Жданов. Снимаем со старых Т-26 башни и подбашенные листы с коробками, да ставим сверху полковую пушку на тумбе, щитом прикрываем. Полтора десятка изготовили, вот только больше никак — сами танки заканчиваются, их ведь не выпускают.

— Скоро начнут Т-60 гнать, взамен Т-50 — производство последних развертывать не станут, зря эвакуировали оборудование. Танк слишком сложен в производстве, по стоимости лишь немногим дешевле «тридцатьчетверки», да и дизеля нужны для средних танков. А этих три штуки взамен изготовить можно, на базе Т-40 конструкция, только корпус переделали, «плавучесть» убрали, лобовую плиту под наклоном поставили, чтобы с пятисот метров 37 мм снаряд держала. Вот Т-40, а тут Т-60, можете сравнить силуэты.

Маршал быстро сделал наброски, чертил хорошо, уверенно, и вскоре вышло два рисунка — стрелками указал толщину брони, благо память имел отличную. Да и сами танки времен войны знал, благо на их базе самоходную артиллерию делали, и немало полазил по образцам в свое время.

— Они дешевые чрезвычайно, автомобильный мотор ГАЗ, корпуса варить можно, или отливать — производство не такое и сложное. Вместо ДШК решено ставить танковый вариант авиационной пушки ШВАК, башня одноместная. Танкетка по сути, но дешево и сердито. А Т-40 вы видели, у меня их в армии больше полусотни — их немцы быстро выбьют, броня тонкая. А вот у этих есть шансы продержаться чуть подольше, но с тем же результатом — без поддержки «тридцатьчетверок» ничего сделать не смогут. Но сами знаете — за неимением гербовой пишут на простой бумаге.

Времени для изучения Ворошилову и Жданову потребовалось немного, последовало молчаливое одобрение. Затем секретарь ЦК резко спросил:

— А что ты конкретно предлагаешь, Григорий — ведь не просто так рисунки сделал. Что-то есть в загашнике? Я тебя давно знаю — говори, что удумал, не темни. Глаза у тебя хитрые стали!

Кулик ничего не ответил, только очередные два силуэта начертил, тщательно прорисовав катки. Изобразил верх эволюции советских легких танков, которые немцы «саранчой» именовали, и не зря — до середины 1943 года почти пятнадцать тысяч машин изготовили, а потом на их базе еще столько же СУ-76, что до конца войны вынесла на себе всю тяжесть боев. Рядом быстро набросал данные, показал стрелками, что к чему. И отдал рисунки, которые тут же принялись изучать со всем вниманием.

— Нормальный легкий танк нужен, который на поле боя не только выжить сможет, но пользу принести. «Сорокапятку» на него ставить нужно, а не 20-ти миллиметровую пушку, чтобы больно «кусаться» мог, а не огрызаться. Масса возрастет с шести с половиной тонн примерно в полтора раза, больше нельзя, нагрузка по моим расчетам и так большая, почти предельная. Станет шире, но так и гусеницы нужны соответствующие, и башню поставить двухместную, и на каток ходовую часть удлинить. Лобовую броню увеличить до 35–45 мм, почти как у «тридцатьчетверки» будет, борт, понятное дело, 15 мм. А вот двигатели по 70 лошадиных сил придется «спарить» иначе никак, «туша» для одного мотора слишком тяжелая. Стоимость возрастет, но ненамного — всяко вдвое дешевле «пятидесятки» выйдет, при относительном равенстве в технических данных. Вот такой легкий танк будет намного полезнее и эффективнее на поле боя, чем эти «малютки».

Кулик говорил уверенно — он изобразил Т-80, который пошел на замену Т-70, с его главным пороком в виде одноместной башни. Вот только в 1943 году время легких танков прошло безвозвратно — им не стало места на полях сражений, слишком быстро их уничтожали, к тому же производство «тридцатьчетверок» было налажено, их делали по две тысячи в месяц. Ходовую часть танка увеличили на каток, и получилась легкая самоходная артиллерийская установка СУ-76, которая сыграла свою роль в войне, но оставила по себе противоречивые отзывы. В нее он сейчас ткнул пальцем.

— Буксируемая артиллерия непригодна для действий в наступлении вместе с танками. Вне дорог ее применять затруднительно. А вот такие установки имеют равную с ними проходимость, противоосколочная броня защищает экипажи. Можно установить любую дивизионную пушку, да еще 57 мм противотанковую или 37 мм зенитную, или вообще спарку 23 мм орудий, переделать авиационные со штурмовиков. И делать сотнями, потом и тысячами — для будущих механизированных корпусов, когда врага начнем гнать на запад. Сейчас да, танки нужнее, их и так не хватает, но надо думать о будущем — побеждать будем только с ними.

В кабинете воцарилась тишина, Ворошилов и Жданов внимательно рассматривали рисунки, последний негромко произнес:

— Надо Гинзбурга и Бушнева немедленно отзывать из эвакуации, раз «пятидесяткам» такая замена найдется. И начать работы…

— Андрей, танки и самоходки здорово, но армии нужны 120 мм минометы, необходимы до крайности. Два на полк мало, нужно утроить, будет полноценная батарея, и еще дивизион при дивизии. Нам надо компенсировать недостаток артиллерии, а это самое лучшее и простое средство. Производство «полтинников» прекратить — они практически бесполезны. Оптические прицелы нужны для снайперских винтовок, бинокли, радиостанции. Да многое нужно, что на ленинградских заводах делать умеют.

Кулик взглянул на часы — нужно было ехать обратно, все важное они уже обговорили раньше и Ворошилов «спустил» приказы. К тому же он в любой момент может приехать в Ленинград из Шлиссельбурга, ведь там сейчас ему самое место, время самое горячее…

Т-80 очень похож на своего предшественника, все отличие в башне большего размера. Их выпустили меньше сотни, к лету 1943 года генералам стало ясно, что время легких танков прошло. Именно эта машина запоздала на войну, если бы ее делали вместо Т-70, которых изготовили свыше восьми тысяч, то в 1942 году было бы от них намного больше пользы…

— Все мы задним умом крепки, и не торопимся, пока жареный петух не начнет клевать. А там как в анекдоте, пятилетку за три дня.

Вечерело, но дождик не прекращался. А это великое благо — если и завтра будет такая мерзопакостная погода, то лучшего пожелать нельзя, проливной ливень тоже не нужен. Кулик сидел в рубке небольшого катера, и говорил сам с собою, благо из-за порыкивания мотора ничего не было слышно, что хорошо — есть высказывания, которые и для маршала Советского Союза недопустимы, особенно в кухонных разговорах, за которые реципиент жизнью поплатился в реальной истории.

Он рванул из Ленинграда «борзо», стоило только ему переговорить с командармом-48 по проводу. И сейчас быстро перебирал варианты, что сулили очень многое при внедрении их в жизнь. А еще наблюдал в круглый иллюминатор за впечатляющей картиной — стоявшие у «второго городка» на якорях три канонерские лодки размеренно давали залп за залпом, отправляя в полет увесистые снаряды в сто миллиметров. Конечно не «сто тридцатки», за каковые он принял эти пушки с массивными щитами в утреннем тумане, но тоже не подарок по большому счету хотя бы из-за дальности стрельбы, что у морского орудия будет всегда больше, чем у полевой пушки.

— Два дня такого ненастья — всего пара денечков нужна, да смилуются в небесной канцелярии, помогут православному воинству.

Сейчас Кулик был готов молиться всем святым, встать перед иконой, лишь бы такая погода продолжалась. Он на самом деле рассчитывал на два дня — восьмого немцы будут готовы к наступлению, и вступили в Шлиссельбург утром — все местные вспоминали, что был как раз дождик и наполз туман. Вражеская авиация не летала, потому флотилия ушла без потерь, но в дикой спешке, многое просто не успели вывезти — люди удирали на восток, те, кто остался, потом горько пожалели.

Девятого распогодилось, и громыхнул весь фронт под Ленинградом — немцы начали штурм Красногвардейского укрепрайона, подтянув за два дня дивизии, что покончили с окруженной лужской группировкой. А в небе лютовало люфтваффе, танки прорвались к дудергофским высотам, а оттуда устремились к Стрельне и Петергофу, выйдя на большом участке к финскому заливу. В результате отсекли 8-ю армию на плацдарме у Ораниенбаума, а 42-ю и 55-ю выдавили к городским предместьям — тогда и случился знаменитый эпизод с питерским трамваем, оставшийся в истории. Бои шли неделю, но стало ясно, что это все — мощи группы армий «Север» оказалось недостаточно, чтобы взять приступом огромный мегаполис. А вот 39-й моторизованный корпус, зайди он с востока, переправившись через Неву, пожалуй, поставил Ленинград перед катастрофой. Точно такой же вариант избрал и фельдмаршал Манштейн, когда в это же время планировал повторить штурм со своей 11-й армией. Вот только немцам дважды помешали — первый раз 54-я армия маршала Кулика, перешедшая в наступление не дожидаясь сосредоточения своих войск, а второй раз крепко ударили по синявинским высотам, и Манштейну сразу стало не до штурма с хитрыми обходными маневрами — сил едва хватило даже с прибывшими дивизиями отразить наступление.

Кулик закурил папиросу, внимательно рассматривая реку, которая сейчас напоминала Гостиный Двор на Невском проспекте начала перестройки, когда на полки и прилавки выбросили дефицитные товары. От Дубровки к городкам Невдубстроя шли пароходы, катера, лодки, тянули баржи и паромы. На них бойцы, много красноармейцев в касках, а еще повозки и пушки, и главное — высились танки, среди которых стояли колоссами КВ. По приказу маршала Ворошилова начавшая подходить с третьего сентября 115-я стрелковая дивизия должна была за этот вечер и ночь полностью переправиться на левый берег Невы. Вдоль которого должна начать наступление на соединение с войсками 55-й армии, что в свою очередь уже переправила дивизию народного ополчения через устье Тосно — немцы блокировали захваченный плацдарм и сейчас пытаются отрезать, окружить и добить ленинградцев. В реальной истории у них это получилось, ведь 48-я армия была дезорганизована, пограничники вели бой целую неделю не получив помощи, 54-я армия запоздала, а 115-ю дивизию продержали впустую, чтобы потом положить в десантах от Дубровки. Без этой дивизии он бы не рискнул дать разрешение на третий штурм Мги, но раз «первый маршал» сам предложил, то грех было бы не воспользоваться моментом. К тому же дивизия имела приданный танковый батальон, в котором имелись семь КВ, и еще подтягивались два тяжелых артдивизиона мощных МЛ-20.

И мысли сейчас в голове были совсем другие, не те, что утром, когда царило ощущение полной безнадежности. Ведь ничего еще не предрешено, по большому счету. Немцы лишь завтра подтянут два полка, но у него их подойдет пять, и артиллерии как бы вдвое больше. Да и ополченцев поддержат танки со стрелковой бригадой — удары будут сходящимися, сражение может затянуться надолго. А там свою роль сыграют резервы — девятого появятся три дивизии и танковая бригада 54-й армии, а четырнадцатого еще пара дивизий, пехоты, кавалерия и еще одна танковая бригада. И если командарм-52 Клыков поддержит, нанеся на этот раз сильный контрудар по 18-й моторизованной дивизии, что заняла Кириши, то определенные перспективы начинают вырисовываться. Главное взять Мгу, выбить мотопехоту, и устоять под ударом танковой дивизии, не отступать, ни в коем случае не отступить.

— Ведь мы с Климом страшные авантюристы, идем на страшный риск, оголив участок по реке, но делать нечего — войну обороной не выиграть, хотя врага измотать можно. Но если нельзя победить правильными методами, то почему не прибегнуть к нетривиальным. У немцев в отличие от нас резервов нет как таковых, все брошено сюда, просто войсками умело пользовались, а мы били растопыренными пальцами, и поочередно, пока не сломали.

Григорий Иванович усмехнулся, поглядывая на приближающийся берег. За леском виднелись высокие здания электростанции, и уткнувшуюся в нависшую свинцовую тучу дымовую трубу. И в отличие от тысяч людей, что сейчас высаживались на пристани, которых утром ждет возможная смерть в атаке, он знал, что Ленинград немцы не возьмут, при всех их усилиях. К тому же Леебу через десять дней нужно отправить 4-ю танковую группу на московское направление, где в начале октября начнется «Тайфун». Так что нужно задержать врага, не дать ему перейти в глухую оборону, благо и Ворошилов это понял, и уныния нет как такового, полностью уверен в благополучном исходе. На эпохальные замыслы у них нет резервных дивизий и танков маловато, но вот исправить кое-где положение вполне по силам, на нескольких участках, что немаловажно. А там и зима неизбежно придет…

Этот танк проходил по документам как КВ с «большой башней», в которую установили укороченную 152 мм гаубицу М-10Т. Изготовили чуть больше двух сотен танков, почти все были потеряны летом 1941 года. Война показала, что даже для танка весом в 52 тонны такое орудие в башне создает больше проблем, чем приносит пользы. Так что в 1943 году ему на смену пришли легендарные «зверобои»…

— Два стрелковых и оба артиллерийских полка к утру будут полностью готовы к наступлению. Один полк наступает вдоль берега, от Павлово до Ивановского, где наши ополченцы плацдарм заняли. Второй полк атакует Горы. Каждый будет поддержан артиллерийским полком. Третий стрелковый полк еще на формировании, в него включили маршевое пополнение, а также 4-й и 5-й истребительные батальоны. Прикрывает с отдельным артдивизионом правый берег Невы от Порогов до Кузьминского моста, на случай возможного десанта противника. При необходимости батальоны могут перейти по мосту и поддержать наступление дивизии.

Генерал докладывал спокойно, но было видно волнение — все же ему финны дали «жизни», поймав дивизию в «колечко», из которого с трудом выбрались на кораблях Балтфлота.

— Имеется и приданный 107-й танковый батальон — семь КВ и шестнадцать БТ с ротой БА-10. Кроме того, в разведбате дивизии числится семь танкеток и шесть пушечных бронеавтомобилей. Численный состав дивизии с приданными подразделениями почти четырнадцать тысяч бойцов и командиров. Винтовок вместе с самозарядными десять тысяч, последних пятая часть. Но пулеметов мало — ручных 138, а вот станковых «максимов» ровно полтора десятка. В артиллерии имеется одна 122 мм гаубица, девяносто пять дивизионных и полковых трехдюймовых пушек, и еще восемь зенитных орудий такого же калибра, пятьдесят семь «сорокапяток»…

— Сколько-сколько⁈ Да где вы столько орудий набрали, впору «раскулачивать», не по штатам «жируете». Надо поделиться, Василий Фомич, заповедь библейскую помнишь, «закон божий» ведь проходил. И не вздумай мне тут возражать, у меня две дивизии с горнострелковой бригадой без матчасти! И пограничников тоже нужно подкрепить.

Кулик задумчиво посмотрел на вытянувшегося перед ним комдива-115, генерал-майора Конькова. Тому последние слова явно не понравились, даже щека дернулась, но промолчал, внимательно посмотрел на маршала, словно ожидая, что тот передумает. Ничего подобного, Григорий Иванович только покачал головой — желание забрать все лишние трехдюймовки только окрепло. Ничего другого не оставалось — у него 128-я дивизия пополняется, люди с маршевыми батальонами идут бесперебойно, если винтовки с «дегтярями» и «максимами» еще изыскивают, «полтинников» хватает с запасом, но с тяжелым вооружением плохо. Сейчас с вагонов выгружается 286-я дивизия, а у нее в артиллерийском полку ни одного ствола. А тут без малого сотня трехдюймовок, в то время как по новым сокращенным штатам положено 36 стволов — 12 полковых и 16 дивизионных пушек, плюс 8 122 мм гаубиц к ним в дополнение в легком артполку на конной тяге.

Но с другой стороны необходимо иметь под рукой именно такую дивизию, полного довоенного штата, способную почти на равных сражаться с любой германской полевой дивизией.

— В гаубичном полку у тебя трехдюймовки? На три дивизиона? Плюс отдельный дивизион? Тогда делаем так — в полк отдаю два дивизиона МЛ-20, этого вполне хватит. Завтра подойдут, твоя дивизия будет ими серьезно усилена. А вот после боев отдашь лишние трехдюймовки, кроме штатных трех дюжин, в другие дивизии. Одну 122 мм гаубицу оставь себе, еще три передам, чтобы хоть одна полная батарея была. И станковые пулеметы получите, обещаю, но по сокращенным штатам. Штук сорок изыщем, у пограничников имеются, из дивизии отдам еще столько же, но половину СВТ заберу. Ну как, надеюсь, мы, Василий Фомич пришли к консенсусу, что означает согласие?

— Так точно, товарищ маршал Советского Союза, — на лице генерала расплылась улыбка. Еще бы — за здорово живешь получить две дюжины корпусных гаубиц-пушек. Вот только зря радуется — после боев у него этот полк изымут, не положены стрелковой дивизии такие внушительные калибры. И сделает это он сам, получив четвертый корпусной полк для своей армии. И ничего личного — тут «отжать» дело святое и нужное.

— Орудия взяли с эшелона и колонны, их просто бросили, товарищ маршал Советского Союза. Свои гаубицы мы в окружении оставили, вывести их по забитой дороге в «котле» было невозможно. А тут какая-никакая, но замена, тем более, когда в наступление идти.

— Как получишь завтра шестидюймовки, оставь их в полку, а три своих дивизиона с людьми и пушками отдашь пограничникам и горным стрелкам, хотя тех впору «болотными» именовать. Война идет, нам заедино всем держаться нужно, и если у соседа нет артиллерии, то поддержать. А танковый батальон с твоими танкетками и броневиками заберу — нам сейчас бронетехнику понапрасну терять нельзя, каждая единица на счету. Ладно, ведите дивизию, комдив, и торопите людей — утром вы в бой вступаете, нужно хорошенько к атаке подготовиться.

Генерал четко приложил руку к фуражке — на малиновых петлицах блеснули две маленькие звездочки, и вышел из подвальной комнаты, которую маршал определил себе как временное пристанище. Григорий Иванович уселся за стол, тяжело вздохнув — решил все же к полуночи поехать в Келколово, чтобы наблюдать за ходом ночного сражения, которое его изрядно если не пугало, то настораживало.

— Все время на одни и те же грабли наступаем. Никаких выводов не делаем. Вместо того чтобы концентрировать все силы, как манную кашу размазывают по тарелке, растягивают по фронту. И там где не нужно, тоже.

Маршал еще раз тяжело вздохнул, насупился — слишком многое он увидел в первый день. Дивизия Конькова одна могла Мгу удержать, если бы сразу по мосту переправилась, а не охраняла берег от противника, которому в тот момент было не до переправы. Три стрелковых и два артиллерийских полка, полтораста орудий на четырнадцать тысяч человек, полсотни единиц бронетехники, пулеметов достаточно, снаряды на три дня боя. В бой нужно было уже вчера с утра бросать дивизию, тогда бы немцев из Мги вышибли. Ладно бы — но почему через Кузьминский мост Коньков хотя бы полк не перевел, до последнего на берегу оставался, и никакой помощи не оказывал, пассивно взирая как пограничники сражаются⁈

— Нас ведь так и будут бить по частям каждый раз, то одну дивизию, то другую. И я бы так подставился, эти трое суток немцам бы на пользу пошли — если мы удержали за собой синявинские высоты, то у них бы осталась Мга — а такой баш на баш не подходит. И сейчас мы будем бросать в бой войска пачками, но и они тоже пачечно воевать. Сил не так много, всего две дивизии горловину держат, две дивизии, против моей армии. Есть шансы, есть…

Посмотрел на карту — до Ивановского, с плацдармом на правом берегу Тосны, занятом 3-й дивизией народного ополчения всего восемь километров. Именно потому наступление должно пойти вдоль реки, необходимо пробить достаточно широкий коридор вдоль железнодорожного полотна и отбросить немцев от берегов Невы, загнать в болото. Для полнокровной дивизии генерала Конькова один серьезный удар всеми силами.

Навстречу пытаются прорваться ополченцы, но 4-я ДНО обескровлена, в ней от силы четыре тысячи бойцов, по сути, бригада. У немцев в «трапеции» крутятся две дивизии, причем 122-я пехотная действуют полками и группами, лишь 20-я моторизованная почти целиком дерется к северу, в основном вдоль реки Мги. Но она связана пограничниками, которые сейчас получили серьезное подкрепление. А дальше все будет зависеть от ввода в сражение новых соединений, у немцев имеется 12-я танковая, 18-я моторизованная и 121-я пехотная, плюс восточнее по железной дороге бригада «Томашки» из четырех надерганных из разных полков батальонов. И это все — но даже такие резервы, и то частью, появятся у Мги через сутки, никак не раньше, тут целый «слоеный пирог» на фронте, и не просто вывести части из боя. Он же может рассчитывать на куда большее, как минимум еще на четыре дивизии и две бригады, а там смогут подойти и другие…

В 1943 году на фронте появились первые самоходные установки на базе КВ, вооруженные укороченным вариантом мощной гаубицы-пушки МЛ-20. Для любых вражеских танков попадание тяжелых снарядов было губительно — тут главное в них попасть…

— Отдаю должное, полковник — пограничники умеют воевать ночью. Такого я еще не видел, хотя повидал в жизни всякое. Отлично дерутся, только больше в бой вот так я вас посылать никогда не стану — вам нужна другая война. Именно так, совсем иная война.

Похвала маршала Кулика пришлась по душе — все же не тот уровень у полковника Донского, чтобы быть вот так отмеченным. Но какая-то странность присутствовала — командующий говорил без всякой патетики, просто констатируя факт, и не более того. И о чем-то явно не договаривал, не раскрывал свои планы, а они имелись, иначе бы вот так не говорил с недомолвками. Находились они на НП, с высоты, небольшой горки, что была рядом с селением, в бинокли было прекрасно видно, что происходит впереди на достаточно протяженном участке, от Мги и до самой Невы. А в центре Горы — селение, из которого сейчас три батальона пограничников вышибали вражескую мотопехоту. Мга вообще представляла яркое освещенное зрелище — по станции был открыт чудовищной силы огонь, подобного Донсков не видел с «зимней» войны', когда проламывали линию Маннергейма. Причем станцию долбили перекрестным огнем — со стороны Волховстроя подошел бронепоезд №82 НКВД, именно его поддержка, как и переданный горным стрелкам дивизион полковых пушек из 115-й стрелковой дивизии, позволил своим огнем крепко насесть на противника с двух сторон.

— Так на границе вся служба ночная, товарищ маршал Советского Союза, наряды и секреты всегда для действий в темноте обучаются. К тому же в дивизии много тех, кто с финнами воевал, знают, как действовать.

Семен Иванович старался отвечать спокойно, хотя всей душой рвался в бой, к своим пограничникам. Ночью ведь опытный глаз многое увидит, особенно когда в небо посылают сразу пару разноцветных ракет — сигналы были давно отработаны, и командиры прекрасно знали, что в тот или иной момент надлежит делать. К тому же удалось выяснить все места, где группировались силы противника, и не только по речке Мга, но и по Неве — недаром майор Карлов отправил своих лучших разведчиков, что к полуночи доставили важную информацию, причем две группы не вернулись. Зато теперь по всем отметкам отрабатывала артиллерия, причем не только полевая, но и корабельная. От Невдубстроя стреляли канонерки Ладожской флотилии, за порогами открыли огонь крейсер и два эсминца, которые с утра потревожили противника огневым налетом. Подумали, что отряд уйдет, но нет — видимо моряки получили приказ, и теперь вели огонь исключительно по указанным целям. А калибр у пушек серьезный — 180 мм на крейсере и 130 мм на эсминцах, и снарядов не жалели, стреляли порой полными залпами — орудийный рев и гром разрывов разносился на многие километры.

— Сражение только начинается, ваши бойцы выступили застрельщиками, полковник. Учтите, днем немцы не поспали, сейчас им уже не до сна, а утром начнется настоящая «побудка». Как только начнет наступление 115-я дивизия, на всем протяжение занятого противником берега Невы с катеров и лодок будут высажены в темноте тактические десанты морской пехоты — по роте в каждом. Я ведь не зря приказал стрелковым частям и артиллерии с танками, по мосту реку не переходить, устроил переправу севернее — как видите, удар оказался неожиданный. С реки поддерживать будут бронекатера и канонерки — у врага на прямую наводку 37 мм пушки поставлены, так что потери, и достаточно чувствительные для нас, неизбежны. Но это как раз и отвлечет внимание противника от направления главного удара — так всегда необходимо делать, когда речь идет о коротком, но очень мощном наступлении, с прорывом позиций не успевшего окопаться толком противника.

Такой откровенности от маршала Донсков не ожидал — и не «снизошел» Кулик, у Семена Ивановича возникло ощущение, что он что-то старательно объяснял ему как командиру дивизии, как и стоявшему рядом генералу Антонюку. Странно все это было — словно учил их войне на войне, но вот когда стал раскрывать свой замысел, стало интересно. Бинокль позволял теперь несколько иначе посмотреть на то, что творилось вдоль Невы — там полоса огня и взрывов стала растягиваться длинной лентой.

— А вот и «кувалды» начали работу — отлично, смотрите, как долбят. Не зря эти два дивизиона выпросил.

Теперь содрогнулся фронт по Мге от самой станции и до Горы — к трем батареям шестидюймовых гаубиц, что прежде вели огонь по неприятелю, присоединились шесть батарей МЛ-20, которые подтянули тракторами от Невдубстроя. И трехдюймовые пушки вносили свою лепту — Донсков мысленно посетовал, что всю эту долгую неделю его дивизия дралась без такой поддержки. Все же маршал не зря был руководителем артиллерии, он явно ее все стороны, и умеет правильно задействовать.

— По берегу Невы «работает» морская артиллерия, со стороны речушек полевая — от Мги наша, от Тосно ополченцев и 191-й дивизии. Смотрите отблески — бой у Красного Бора тоже идет, обстреливают и Никольское. Мы их в «огневой мешок» загнали, только коряво, неумело — этому делу нам долго учиться надо, больно хитрая наука. Лиха беда начало — научимся…

Донсков пригляделся, хотя темно, но такая «подсветка» шла со всех сторон, что он мысленно прочертил линии. Получилась немного «скошенная» трапеция, со сторонами примерно в десять-двенадцать километров и короткой «верхушкой» по занятому противником берегу, семь верст от силы, благо карта была перед глазами, ее подсвечивали фонарем. Зная дальность стрельбы орудий, он прикинул, что маршал не зря этот «огненный мешок» организовал, будто актер в театре репетировал, роль заранее отыгрывал. Это как на малом деле к большому предприятию готовятся, вроде тренировку проводят.

— Все наспех, на «коленке», но зато три дня имеется — успеем, — как-то странно произнес Кулик и посмотрел на часы. — Надо же, уже сутки здесь, и кручусь как белка в колесе. Ладно, товарищи, эта «музыка» еще три часа продолжаться будет, а как сереть начнет, пойдет общее наступление. Вот и посмотрю, на что мы способны. А сейчас надо поспать — два часа есть, «концерт» только начался, под его звуки дремать благостно. Так что всем спать — к рассвету нужно быть хоть немного отдохнувшими.

И к удивлению собравшихся командиров, маршал лег на постеленную под навесом плащ-палатку, снял с ног сапоги, адъютант прикрыл его шинелью. И не прошло нескольких минут, как стало понятно, что Кулик действительно заснул — ожесточенная канонада ему нисколько не мешала, наоборот, подействовала как снотворное.

Что тут скажешь — стальные нервы у человека, и недаром приговаривал, что артиллерия «бог войны»…

Стрельба главного калибра крейсера «Киров» с Невы — по дальнобойности 180 мм орудиям не было равных, снаряды летели на тридцать с лишним километров, за пределы видимости. Вопрос только в точности…

— Головотяпство какое-то, ощущение, что немцам просто подыгрывали, «поддавки» с ними затеяли. Всего пять полков крутятся из угла в угол, и ничего с ними поделать не могли. А тут идти всего восемь километров, всего восемь и ведь ничего не сделали, прах подери, каждый из наших генералов свою собственную войну ведет!

Григорий Иванович только матерился себе под нос, тихо, чтобы никто не увидел, что маршал взбешен. Наступление началось, но проклятый туман мешал видеть, что происходит — даже пролеты Кузьминского моста не разглядеть, хотя они в двухстах метрах. Но полк пошел вперед, а с реки доносилась бешеная стрельба — судя по всему, моряки все же произвели высадку десанта, сумев не заплутать, и там сейчас пошла рукопашная.

За сутки он успел сделать больше, чем все местное «начальство» вместе взятое, имеется в виду командование 48-й армией, потерявшее управление войсками, и что хуже всего, не стремившееся его хоть как-то наладить. Предоставленные сами себе дивизии воевали так, как видели обстановку их комдивы. И там где командиры проявляли решительность, то бои шли с переменным успехом, и у немцев частенько возникали критические моменты. Полковник Донсков со своими пограничниками дрался от Кузьминского моста до Мги, прикрывая важнейший участок фронта. Ему по мере сил, вернее, немощности, помогала 1-я горнострелковая бригада полковника Грибова, представлявшая сводный батальон с парой минометов. Рядом с ними сражались различные части и подразделения, которые вместе с бойцами в зеленых фуражках решили стоять до конца — и таких было немало, присоединилось до двух тысяч красноармейцев и командиров. Саперы и понтонеры, маршевый батальон, караульная рота, железнодорожники, танкисты. И сражались отчаянно, держа протяженную линию фронта — 20-я мотодивизия, усиленная пехотным полком, ничего не могла сделать, наоборот, часто возникали моменты, когда немцы отступали.

Но хватало примеров другого рода, когда командиры проявляли откровенное безволие и эгоизм, если не сказать «шкурничество». Подошедшая еще 3-го сентября 115-я стрелковая дивизия, заняла на северном берегу оборону, хотя чтобы наступать на нее немцам бы потребовалось форсировать Неву. А такая попытка сродни безумию — переправа через горловину в восемь километров обречена на катастрофу изначально. В любой момент «живительную пуповину» можно перерезать, да массированным артиллерийским огнем все с землей перемешать. Единственное, когда прорыв возможен, это быстрый захват Кузьминского моста, у которого вот уже несколько дней шли кровопролитные бои, но немцы его до сих пор не захватили.

И это при том, что на северном берегу целая дивизия, пусть потрепанная финнами, но получившая изрядное пополнение на «ходу». Имевшая полторы сотни полевых и противотанковых пушек на два боеготовых и один формируемый стрелковый полк, немыслимой по нынешним временам численности… Вот только ее комдив генерал-майор Коньков избрал беспринципную и аморфную позицию стороннего наблюдателя, совершенно не выказывая предприимчивости. Покорно ожидал спущенного из штаба фронта очередного «цэу», отменяющего предыдущий приказ, и все.

Ведь чтобы сделал на его месте любой инициативный командир — переправил бы на южный берег стрелковый и артиллерийский полки с танками, противотанковым дивизионом и частями усиления, создав тет-де-пон, то есть «предмостное укрепление», как прописано. И ссылаться на то, что немцы могли разбомбить мост, а потому части бы погибли, есть «гнилая отмазка». Мог бы сообразить, что раз люфтваффе демонстративно игнорирует мост, то он нужен самим немцам. А взглянув на карту, убедился, что через Неву всего два железнодорожных моста. Два — и один из них в пределах досягаемости моторизованного корпуса. И если фашисты собираются устроить Лениграду полный и окончательный «капут», то им этот мост дозарезу нужен, они с него «пылинки сдувать будут», как говорится.

Но нет — русский генерал с олимпийским спокойствием смотрел, как пограничники воюют, как через мост идут нескончаемым потоком раненые бойцы, как проследовали остатки полностью обескровленного 2-го стрелкового полка НКВД, и совершенно не оказывал помощи своим сражавшимся товарищам, не отправив хотя бы батальон с артдивизионом. Да что там — ни одной роты не дал с батареей, ссылаясь на отсутствие на то приказа. И ведь не трус — его дивизия должна была переправиться первой на «Невский пятачок», и там вся полегла в отчаянных самоубийственных атаках. Именно вся — уцелело не больше сотни бойцов, перераненных, кого удалось переправить через Неву, воды которой стали действительно кровавыми. А ведь этого кошмара можно было избежать, вовремя перейдя реку, тогда бы и Мгу удалось закрепить за собой, ведь соединения 54-й армии уже были на подходе, и счет времени уже пошел на дни, считанные дни, никак не больше недели…

— Да что же это такое делается — война идет, а есть товарищи, что совсем не «товарищи», сидят на попе ровно, и клювом щелкают!

Кулик от души выругался — а что остается делать, когда слов уже нет, и остаются одни маты. А ведь все они есть порождение одной системы, скованной жесткими рамками устава и приказов. Уже много раз в нем поднимался в душе гнев, порой клокотала ярость и хотелось вытащить ТТ из кобуры, и самому перестрелять тех, кто допускал вот такой «саботаж», не желая действовать без приказа. Но именно эти соображения его и останавливали — изменять нужно многое, а не бессудно или по приговору трибунала расстреливать. А это дело долгое, кропотливое, воспитывать решительность у подчиненных, которые не будут боятся собственного начальства с его «поглаживания» того места, что родило замысел. Ведь недаром в армии в ходу изречение — «всякая инициатива наказуема». Есть и побочное явление, не менее ужасное — не дай бог подчиненным иметь дурака с амбициями и инициативой, те тысячи бойцов положат в самоубийственных атаках, пока у них в мозгу щелкнет, как в том анекдоте про закрытую дверь.

Но что верно в мирное время страшно по своим убийственным последствиям, когда начинается война — за отсутствие инициативы на поле боя всегда и жестоко наказывает твой противник. Упустил час, запоздал с отдачей приказа, пытаясь все согласовать с вышестоящими штабами, решив перестраховаться — «распишись» в «получении» нехорошего сюрприза. А потом не удивляйся, когда тебя поставят к стенке со словами, которые будет произносить прокурор, открыв красную папку, где будет белеть листок — «за проявленную халатность и потерю управления вверенными частями, за трусость и шкурничество», и прочие, весьма нелицеприятные слова, за которыми последует залп расстрельной команды…

Немецкие генералы охотно пользовались русскими картами, как более точными, благо хватало трофейных, и размножали их быстро. И план окружения Ленинграда в первой половине сентября 1941 года у них был весьма дерзновенный — как на этой штабной карте 39-го моторизованного корпуса. В красной подковке ключевой «шверпункт» — Кузьминский мост, который было важно захватить неповрежденным. После чего корпусу надлежало выкатить свои танки (по красному «фронтиру») на отделенную Невой северную часть «колыбели революции»…

— Товарищ маршал, немцы отступают, даже бегут! Побросали артиллерию, машины, многое чего…

— Это вы преувеличиваете, генерал — до бегства еще далеко. Отступают, но не более того. И трофеям не обольщайтесь — просто корабли им дороги взрывами перекопали, да и времени не дали — вывезти тяжелое вооружение оказалось невозможно, как и увести весь автотранспорт. Вот и оставили вашей дивизии на поживу, да и того немного. Главное, от Кузьминского моста мы их далеко к югу отбросили, и с нашими ополченцами соединились, пробив коридор. Теперь бы отодвинуть противника до рокадной линии, отпихнуть, оттолкнуть — нужно получить глубину хотя бы в десять километров, но лучше в пятнадцать. Неизбежно последует контрудар, ваши батальоны просто спихнут в реку, если этого не сделать. А посреди леса и болот маневр танками у противника будет ограничен — потому они так легко и прорвались к Ивановскому по полям и перелескам.

Кулик остановился, обозревая поде боя, что шел пять часов. И это при том, что у немцев был всего неполный полк пехоты в два батальона, сражающийся с ополченцами, да еще пара батальона из другого полка инфантерии, действовавшие на северном направлении, и еще вчера попытавшиеся выбить пограничников от моста. Вот только ночь «обработки» корабельной артиллерии, к которой утром присоединился дивизион МЛ-20, дала результат — такого воздействия противник никак не ожидал, как и неожиданно мощного наступления с высадкой десанта. Но воевали умело и упорно, потопили и повредили несколько катеров, смогли уничтожить одну из рот морской пехоты, да отразить наступление 4-й ДНО. Вот только противостоять удару от моста не сумели, были смяты, тем более пограничники охватили фланг, а вести маневренную оборону стало затруднительно. Вот и отступили, пусть быстро, понеся серьезные потери, но продержались под массированным огнем пять часов, которые потребовались полку 115-й дивизии при поддержке пограничников и батальона морской пехоты, чтобы пройти восемь километров. Но за свое упрямство дорого заплатили — около двухсот убитых, еще столько же брошенных раненных, захваченных в плен. Если взять обычную статистику кровавых потерь в пропорции один к трем, то потерян полностью укомплектованный пехотный батальон, а это как не крути первая зримая победа.

Маршал посмотрел на мост — по нему перебегали бойцы стоявшего на той стороне реки стрелкового полка, а вот тыловые службы зенитная артиллерия уже перешли на эту сторону. Плененных немцев убрали на ту сторону, частью передали ополченцам — исключительно для поднятия боевого духа. Вот он враг, его можно бить, это живые люди из плоти и крови, и тоже боятся смерти, раз сдаются в плен. Да и на жителей города, если все правильно поднести, эта победа, пусть маленькая, под Сольцами была куда громче, определенное воздействие произведет.

— Теперь преследуйте всеми силами, к сожалению, вашей дивизии придется вытягивать фронт, но это на короткое время, Василий Фомич — перешла в наступление 20-я дивизия НКВД, переброшенная из резерва фронта. Она занимает Никольское — немцы отошли оттуда, вас же фронт хоть и протянется на девять километров, но идет по заболоченной местности. В качестве передового рубежа держите линию железной дороги, что идет двумя ветками от Горы и Мги. Тыловой рубеж от Гладкого до Войтолово, там и обустраивайте главные оборонительные позиции Но пусть ваши батальоны продвигаются дальше — до линии болот, занять селения Жоржино, Староселье, Шапки — если получится.

Хотя все было обговорено еще вечером, на случай успешного наступления 115-й дивизии, тем не менее, он все еще раз детально растолковал, тыкая пальцем в карту, которой был накрыт капот «эмки».

— Постарайтесь, попробуйте, подгоняйте бойцов. Этот передовой рубеж для нас очень важен, он нависает над Тосно с одной стороны, а с другой отодвинем противника от железной дороги и моста не на двенадцать верст, а вдвое дальше, и в болотах он не шибко маневрировать сможет. Так что преследуйте неприятеля, активно преследуйте — он все побросает на проселках, у вас будут богатые трофеи. Активнее, Василий Фомич, просто помните, что «недорубленный лес вырастает»!

— Так точно, товарищ маршал Советского Союза! Александр Васильевич Суворов в «Науке побеждать» о том вроде писал!

Сияющий как новенький, только отчеканенный медный пятак, генерал Коньков удалился — у комдива и так забот полон рот. Так что оба полка «сработали» прекрасно — такого результата он не ждал, думал будет несколько хуже. Но из Горы вражескую мотопехоту объединенными усилиями тоже вышибли, еще раньше — пограничники постарались, но атака стрелкового полка просто добила немцев, дрогнувших под огнем. И там также захвачены большие трофеи, но придется с Донсковым «делиться» — пограничники вынесли на себе главную тяжесть недельных боев.

— А ведь завтра распогодится, прах подери, надо успеть все сделать сегодня, хотя болота вымотают бойцов!

Маршал нахмурился, поглядывая на небо — а веде ближе к вечеру начнут летать самолеты. Однако сегодня неизбежно будет оперативная пауза, немцам необходимо собираться с силами, «зализать раны», привести в порядок полки, чтобы снова прорваться к Неве. Завтра начнет активно летать вражеская авиация — угрозу с неба все бойцы прочувствовали на собственной шкуре. Это плохо — без прикрытия с воздуха одной зенитной артиллерией не отбиться, к тому же большая ее часть в противовоздушной обороне главных предприятий, и кораблей флота, которые поставят заградительный огонь, как только начнется штурм. Так что важно наступать сейчас дальше как можно, в болотах маневренная война серьезно затруднена, да и в лесу танкам воевать тяжко, и продвижение пойдет крайне медленно.

— Едем в Мгу, генерал Антонюк ее до сих пор взять не может!

Кулик открыл дверцу автомобиля, продолжая рассматривать в бинокль далекую Мгу — там с неистовой силой продолжалось вот который день идущее сражение. Ворвавшиеся еще ночью на станцию и в поселок пограничники вышибить немцев не смогли, начались ожесточенные уличные бои, и теперь в бой пошли все резервы, которые смогли прибыть так вовремя…

Немцы обустраивают позиции у Кузьминского моста через Неву, средний раздвижной пролет которого смогли подорвать минеры из дивизии НКВД в самый последний момент, когда с боем отошел арьергард из бойцов в зеленых фуражках. Если бы все сражались как они в те дни, немцы бы не вышли к Ладоге, и если бы еще смогли отбить Мгу, то вот взять синявинские высоты вряд ли. Но что вышло, то вышло — один командарм растерялся, а вот комдив слепо выполнял приказ, отменить который не решились, или просто забыли о нем…

— Все никак успокоиться не могут, снова припожаловали…

Командир 1-й отдельной горно-стрелковой бригады рассматривал в бинокль, как немцы развертываются вдоль полотна железной дороги, их явно добавилось. А это означало только одно — к разведывательному батальону подошел на помощь пехотный батальон, никак не меньше, да еще при поддержке гаубичной батареи. Причем подкрепление перебросили на автомашинах, и скорее всего из сводной бригады, что держала перегон Мга — Кириши прямо в центре, в Погостье. А с дней боев под Новгородом Иван Владимирович сделал непреложный вывод — противник по маневру превосходил советские соединения, смело импровизировал, создавая из разрозненных частей и подразделений крепкие группы силой в полк или даже бригаду, которыми наносил решительные удары. И почти всегда добивался успеха — вот чему нужно было учиться, но, поди заикнись об этом, так по «головке приглядят», что мало не покажется. И так нехорошие слухи ходили о генерале Пядышеве, что ныне окруженной Лужской группой командовал. То ли сняли его, или вообще арестовали и под трибунал отдали — а там зачастую расстрельные приговоры без всякого разбирательства и жалоб выносят.

Грибов командовал бригадой еще с довоенных времен, ее начали в мае формировать в Ленинграде специально для действий на Кольском полуострове, в составе 14-й армии. Даже собрали опытных альпинистов, таких было много в городе с населением в три миллиона, были спортсмены, что посещали Кавказ, или вообще ездили в далекий Туркестан. Много набрали и местных жителей, знакомых с Карелией или Колой, много было таких, кто воевал там в 'зимнюю войну. Бригаду укомплектовали полностью — четыре батальона, минометный дивизион, службу тыла и технические подразделения. Только не озаботились горными трехдюймовками и 107 мм минометами, не выдали со складов столь нужные вьюки и необходимое снаряжение. Да они и не нужны оказались — уже в начале июля бригаду бросили в бой под Новгород, там были как удачные, так и неудачные дела, несли потери, но до 21 августа не столь серьезные. Но потом как чертик из коробочки непонятно откуда появился целый танковый корпус, под внезапный удар которого они и попали. И было три с половиной тысячи бойцов и командиров, а к Мге после долгих мытарств он вывел едва девять сотен, и это при том, что получил в пополнение маршевый батальон. Под станцией бились четыре дня, и еще вчера с утра бригада представляла собой жалкое зрелище — измотанные люди, без артиллерии, с ничтожным запасом патронов, из тяжелого вооружения только пара батальонных минометов, да несколько станковых пулеметов.

Но именно в этот момент, вчера вечером появился маршал Кулик, и вопреки обыкновению не рвал и метал, как рассказывали про него многие еще со времен «финской войны», нет, общался по-человечески, иной раз шутил, подбадривал и никому расстрелом не грозил. А его самого даже поблагодарил, как и Донского, пообещал представить к орденам Красного Знамени — а такое в его устах означало только то, что выполнит данное слово. Иван Владимирович несказанно обрадовался — получить этот орден он мечтал еще с гражданской войны. А сейчас уже 47 лет, а на гимнастерке никаких наград, только медаль в тридцать восьмом не прошла «мимо». Хотя время было то еще, могли и арестовать — много знакомых «загребли», отнюдь не «троцкистов» или «вредителей», но доносам больше верили в то время.

И бригада получила пополнение, и настолько неожиданное, что Грибов несказанно удивился. Маршал действовал, как рачительный хозяин выдергивает морковку из грядки, или как генералы противника, но вслух так сравнивать себе дороже выйдет. Под Мгу было брошено все, что было под рукою, включая начавшие прибывать подразделения и части из 54-й армии. Бригада получила сразу три полнокровных батальона, надерганных из разных дивизий. Как из направлявшихся к Мге 310-й и 286-й, так из отведенной в Шлиссельбург на пополнение неделю тому назад 128-й дивизии. Также оттуда отправили воевавшие в составе 48-й армии два полка, вернее их остатки численностью в роту каждый, их даже немного доукомплектовали — от курсантского и мотострелкового НКВД. И главное — из 115-й стрелковой дивизии направили артиллерийский дивизион трех батарейного состава из новеньких полковых пушек, производство которых было давно налажено в Ленинграде. И в качестве десерта саперную роту с телефонистами — со связью была беда, а тут такой «подарок». Кроме того, в оперативное подчинение передали подошедший от Волховстроя бронепоезд № 82 НКВД — он всю ночь обстреливал Мгу из своих орудий. А саму станцию с утра атаковал стрелковый полк из 310-й дивизии, который сняли с синявинских высот — маршал бросал в бой все, что у него было и вовремя под руку попало. С утра добавился еще один батальон из полка 115-й дивизии, выбившего немцев из Горы. Плюс танковый батальон сильного состава, и при поддержке артиллерии, включая шестидюймовые гаубицы. Только с утра Мга была окружена — через заболоченный лес в обход прошли пограничники и прибывший из Шлиссельбурга истребительный батальон, набранный из местных жителей — они и провели. И оказались немцы «запертыми» в поселке — они бы и рады были отойти, но кто их теперь выпустит за здорово живешь. Хотя могут прорваться через лес, но тогда придется оставить транспорт с артиллерией — эти вещи сразу понятны. И видимо будущие «перспективы» сильно не понравились германскому генералу, который бросил в бой деблокирующую группу. Вот только против неполного полка у Грибова сейчас была действительно бригада, да еще с артиллерией, но на волховской ветке из-за леса показался столб дым, быстро двигавшийся — то на всех парах к месту боя спешил бронепоезд, до того скрывавшийся в засаде, как раз для этого случая.

— А вот и «Мушкет» вовремя появился, сейчас палить начнет!

Грибов ощерился, разглядывая в бинокль небольшой состав из бронированного паровоза и трех прицепленных к нему мотоброневагонов. Каждый из них имел по две башки с трехдюймовыми орудиями, каждая на своем краю, и рубкой по центру. На одной из башен возвышалась установка из спаренных «максимов» для стрельбы по самолетам, но ее можно было использовать и в стрельбе по живой силе противника, как и бортовые пулеметы. И вот теперь этот исполин полностью выехал из-за леса, и его орудия тут же включились в общую канонаду. Вот только бронепоезд занимал сейчас исключительно выгодную позицию — для самого убийственного флангового огня. А насчет «Мушкета» была не шутка, такую необычную фамилию имел командир «бепо», с единственной «шпалой» в петлицах.

И сейчас пушки начали буквально осыпать неприятеля шрапнелью и фугасами, и поле боя заволокло дымом…

Бронепоезд №82 был составлен из трех броневагонов конструкции инженера Дыренкова. В основном двухбашенные варианты, но встречались с установкой одного орудия. Такие бронепоезда находились на «балансе» НКВД, армия имела несколько другие составы, с двумя броневагонами по паре таких же «трехдюймовок» на каждом, часто цепляли и зенитную платформу с установкой счетверенных «максимов». Имелись и бронепоезда для огневой поддержки, тоже из двух вагонов, но с одним 107 мм орудием на каждом…

— Всегда требовать намного большего, тогда получишь реальное…

Кулик задумчиво посмотрел на практически выгоревшую Мгу — недельные бои обошлись для станции и поселка дорого. Немцы упорно пытались оставить этот важный узел за собой, и понятно — отсюда открывался путь к Ладоге, и, следовательно, к установлению полной, а потому плотной сухопутной блокады Ленинграда. Путь снабжения в таком ужасном варианте оставался исключительно по озеру, и поставки зависели от множества факторов, включая частые осенние шторма, когда любая навигация приостанавливается до недели, и в конечном итоге вообще прекращается на время формирования устойчивого ледяного поля. А именно это привело к массовой гибели сотен тысяч горожан и эвакуированных жителей окрестностей и области — запасов продовольствия не имелось, их просто не завезли.

Хотя сейчас приходится решать сплошные проблемы с доставкой грузов, но все же есть хорошо оборудованный порт Шлиссельбурга, к которому прорыт при царях Новоладожский канал, а к нему в дополнение достаточно хороший тракт для перевозок автотранспортом. Но этот важный транспортный узел тоже уязвим, как и от воздушных ударов противника, так и от зимы — Нева ведь замерзает, а мостов здесь через нее нет, Ладожский у Кировска будет построен только через сорок лет.

— Если еще получишь это самое «реальное» — у фрицев на этот счет может быть совсем иное мнение, хотя нынче они первый раз здесь «умылись» хорошенько. Но вот до уверенных побед пока еще далеко, хотя слагаемые к ним в наборе — храбрость у бойцов есть, оружия достаточно, войск много, а вот умения воевать мало. Выучка далеко не та, чтобы противника гнать на запад, много пота и крови пролить надобно…

По той своей жизни Григорий Иванович прекрасно знал, что успех наступления прямо зависит от подготовки солдат и офицеров, и умений генералитета — а всему этому нынешней Красной армии предстояло только «учиться». Именно так, в самой худшей форме — научится воевать на войне, расплачиваясь за все «невыученные уроки» большой «кровью». Но сейчас все же достигнут первый зримый результат — Мга отбита от неприятеля, восстановительные работы железнодорожного полотна займут не так много времени — и прямое сообщение с Ленинградом по Волховской ветке будет восстановлено. Вот только один вопрос сейчас беспокоил больше всего — а удастся ли удержать отвоеванное, немцы ведь все потерянное постараются вернуть как можно быстрее — фон Лееб прекрасно понимает, какая угроза у него сейчас возникла на фланге, и постарается ее «купировать» в самое ближайшее время. Но примерно сутки еще есть — за это время можно подготовиться к обороне, благо возможности для этого есть и местность тому благоприятствует. Нужно только поторопиться…

— В общем, слушай меня внимательно, Максим Антонович, наступает самый решительный момент — речь идет о многом, а потому спрос с тебя будет жесткий. Мы отбили Мгу — а это означает, что железнодорожные перевозки в Ленинград возобновляться в самое ближайшее время. На фронт пойдут грузы, обратно будут увозить людей, и много — эвакуации подлежит не менее миллиона человек, кто нетрудоспособен и дети. Но для этого нам мало отбить мгинский перегон, нужно его еще удержать, и мало того, не дать противнику его обстреливать из полевых орудий, от налетов авиации, понятное дело, у нас нет средств защиты. Но то дело ближайшего будущего, а все решится в течение ближайших трех дней, начиная с нынешнего вечера. Считай с седьмого до десятого сентября, но тебе необходимо удержаться на новых позициях, не отдать с таким трудом отвоеванное.

— Я понимаю, товарищ маршал Советского Союза…

— Много ты понимаешь, генерал⁈ Ни хрена ты не понимаешь — один раз упустил управление войсками, я тебя простил. Но сейчас сдашь немцам Мгу — сразу к стенке встанешь! Лично шлепну как врага народа, из-за преступления, да именно преступной халатности которого фашисты чуть ли не стиснули Ленинград в кольце блокады!

Григорий Иванович взорвался гневной вспышкой, даже в глазах потемнело, побледневший генерал стоял перед ним навытяжку, вроде как дышать даже перестал. Маршал прошелся по комнатенке, он временно обосновался на железнодорожной станции между Мгой и Горы, к удивлению удалось быстро восстановить проводную связь сразу по двум направлениям — и до Ленинграда, и в Шлиссельбург. Впрочем, со штабом фронта телефонная связь быстро прервалась, но уже успели доложить о взятии Мги и восстановлении прямого сухопутного сообщения, как и о ликвидации прорвавшихся к Неве немцев. Так что хотя с Ворошиловым не удалось переговорить, но тому несомненно доложили, и сейчас пессимистический настрой последних дней явно наполнился оптимизмом. И хорошо, а то без веры в победу воевать затруднительно, настрой войск очень важен.

— Ладно, теперь слушай — вот карта. Пехотную дивизию мы немного потрепали, но немцы умело воюют, потеряв полторы тысячи убитыми и раненными, вряд ли больше, они извернулись и отошли к Ульяновке, в Красном Бору идут бои — противника оттуда так и не удалось вышибить. Так что фронт твой по Тосне идет, это самое уязвимое направление, как раз для действий моторизованными частями. Так что всю 115-ю дивизию перебрасывай сюда, держи по речке фланг, крепко держи, вцепись. Мыслю, в Тосно сейчас немцы собирают ударную группу, чтобы снова прорваться к Неве, и на этот раз захватить мост. У них там где-то будет с учетом отошедшей пехотной дивизии до четырех соединений, включая по одной танковой и моторизованной дивизии, и пара пехотных. Против них твоя 115-я и подошедшая 20-я НКВД из состава 55-й армии, обе относительно свежие и крепкие, да еще 4-я ополченская, но та понесла большие потери, и, по сути, является бригадой.

Кулик посмотрел на карту — ситуация ему категорически не нравилась. Правый фланг армии «подвисал», а резервов, чтобы его укрепить, не имелось. Он ведь как азартный игрок все бросил в бой, абсолютно все, даже мелкие подразделения. Просто сообразил, что если не воспользуется временным «распылением» двух германских дивизий по большой «трапеции», то бездарно потеряет свой единственный шанс хоть как-то переломить ситуацию под Ленинградом в лучшую сторону. И фортуна «улыбнулась» во все зубы, вот только что может последовать завтра с утра, он уже не догадывался, а ожидал — фрицы постараются взять убедительный реванш. И все дело в том, что они сломили сопротивление окруженной Лужской группировки генерала Астанина, и начнут переброску высвободившихся дивизий. И не факт, что они окажутся на западном направлении, вполне вероятно, что по Ленинграду ударят с востока, и тогда его войска просто походя сметут, как смахивают мокрой тряпкой хлебные крошки со стола во время уборки…

Схема железных дорог вокруг Ленинграда, ее разветвленность позволяла осуществить быструю переброску войск и артиллерии в любом из направлений. В нижнем правом углу в обведенном красном кружке стратегически важный Кузьминский мост, и станция Мга — именно этот «узел» немцы смогли перерубить в начале сентября 1941 года. Если бы Красная армия удержала тот перегон, то никакой блокады бы не произошло. И сам ход войны пошел бы по-иному, так как Ленинградские предприятия «оборонки» являлись самыми мощными в стране, их продолжавшееся производство внесло бы свою лепту в будущую победу…

— Немцы пойдут на штурм Ленинграда через три-четыре дня, не больше Максим Антонович — им нужна грандиозная победа. Вот только захватить город, который превратился в огромный укрепрайон, набитый артиллерией, невозможно. По крайней мере, с наскока это не выйдет, нахрапом не получится. Нужно топить бомбами линкоры и крейсера, разрушить береговые батарее и железнодорожные транспортеры с пушками, потому что до тех пор, пока есть снаряды, овладеть Ленинградом невозможно. А боеприпасы имеются, и много — на всех хватит.

Кулик не стал говорить командарму, что эти дни самые главные, после чего на фронте наступит долгая позиционная война. Как и то, что 4-я танковая группа позарез нужна Гитлеру на московском направлении, ведь «Тайфун» начнется в начале октября. Так что немчуру серьезно поджимает само время, а резервов у них нет, к формированию не приступили, надеясь победить в войне имеющимися силами. И желательно к началу наступления зимы — совершенно авантюрный план войны со страной, размеры и расстояния которой видны на карте, достаточно только взглянуть, и пройтись с линейкой, правильно оценив масштабы и проверив наличие хороших дорог.

— Твоя задача удержать тридцатикилометровый фронт в междуречье Тосно и Мги, даже чуть меньше выйдет. Пограничники сейчас в Войтолово, продвигаются вдоль рокады железной дороги. Вот ее, и идущую параллельно грунтовку надо удержать любой ценой, другого прямого пути на Мгу нет — вокруг все заболочено. Сюда выдвигай две дивизии, я их передаю со своей армии. Полк 310-й на месте, другие два вместе с артполком подойдут завтра-послезавтра, теперь перегон чуть ли не до мгинской стрелки идет, пару суток выиграно. А вот 386-я дивизия станет твоим правым флангом, и сменит горнострелковую бригаду, ее батальон уже в Сологубовке. Однако нужно продвинуться чуть дальше, в болота, и держать все дороги и немногочисленные деревеньки, превратив последние в опорные пункты. Везде соорудить засеки, выставить мины, опутать колючей проволокой — и чтобы никакого внезапного прорыва! Ты меня понимаешь?

— Так точно, товарищ маршал Советского Союза, прекрасно понимаю, приказ выполню! Тут маневр для врага ограничен, селений немного, едва с десяток, а дорог еще меньше, и все через болота и леса идут.

Антонюк тоже склонился над картой, на которую штабные нанесли обстановку. Германская 20-я мотодивизия отступила на добрый десяток километров, и теперь продвижение вперед резко застопорилось. Воевали немцы умело, держались в каждой деревеньке упорно, выставив пулеметные расчеты в заслон, вот только пограничники их обходили, да и минометы имелись. А вот у противника с боеприпасами «напряженка», вырвались из Горы и Мги «налегке», попав в окружение и понеся значительные потери, оставив часть артиллерии и транспорта. Так что какое-то время воевать с ней будет легче, из мотопехоты она в обычную инфантерию превратилась, причем в дивизии «ослабленный» штат — два полка пехоты, а не три.

— Все селения держи крепко, но красноармейцев в болота на позиции не сажай — выморишь понапрасну. Любой пригорок для этого используй, снабжение горячим питанием бойцов пусть обеспечат, спрашивай по всей строгости нерадивых. И держать оборону, держать…

Кулик усмехнулся, потер пальцами виски, голова раскалывалась. Посмотрел на командарма, отрывисто спросил:

— Ты чего в малиновых петлицах, будто в интенданты подался?

— Никак нет, товарищ маршал, у меня обычный цвет, как у вас.

На лице Антонюка проявилось выражение бескрайнего удивления, а Григорий Иванович потер глаза. Взглянул на собственные петлицы, покачал головой. Нет, не ошибся, тоже «малиной» отдают, красный цвет будто «сгустился». Теперь стало понятно от чего это, и почему болит голова приступами, порой нестерпимо, до темноты. Спросил:

— У меня глаза часом не красные?

— Они у вас кровью изрядно налились, товарищ маршал, от сильной усталости такое часто бывает.

— От повышенного давления тоже, — усмехнулся Кулик, и добавил, — и еще есть хворости, что такое помутнение вызывают. Но сейчас война идет, и лечится мне недосуг, воевать нам с тобой надобно. Завтра начнется…

Григорий Иванович уставился на карту, словно ища в ней ответ на мучавшие его вопросы. Расстегнул воротник кителя, но потянув руку к коробке с папиросами, остановил движение:

— Сосед справа у тебя 20-я дивизия НКВД, маршал Ворошилов еще второго числа распорядился ее тебе в армию передать, чтобы Мгу прикрыть, но пока то да се, и выдвижения…

Тут осекся, не говорить же, что когда дивизия была в вагонах, немцы рванулись к Шлиссельбургу, и затянувшуюся переброску отменили. Но сейчас она вовремя выгрузилась, ночью, и сразу была брошена в драку, не дожидаясь сосредоточения — бои под Красным Бором пошли жестокие, встречные, в Смольном осознали, что в эти дни главная угроза исходит с востока, а отнюдь не с запада. Но так и он швырнул в сражение подходившие подразделения 310-й и 286-й дивизий, не дожидаясь сосредоточения. И успел — опередил немцев с их мероприятиями, выиграв сутки. Идет темповая борьба, и кто успеет быстрее перебросить силы, тот упрочит свое положение. Но если немцы лихорадочно тасуют как карты в колоде имеющиеся у них дивизии, то у Красной армии другие проблемы — в наращивании резервов взамен истребленных соединений. Так шесть дивизий потеряны в Лужском «кольце», то, что от них осталось — «ошметки». Но прибыла 54-я армия, к тому же теперь Сталин может подбросить подкрепления на одно дело, очень важное. И в этот момент его оторвали от размышлений, в дверь постучали, и вошел связист, воентехник с «кубарями». Четко доложил:

— Товарищ маршал Советского Союза. Связь с Ленинградом восстановлена, на линии товарищ Жданов и маршал Ворошилов…

Легкий танк Т-26 выпускался в Ленинграде много лет, его производство было хорошо отработано. И даже с началом войны из оставленного задела, который ржавел на задних дворах, и сохранившихся механизмов, изготовили более сотни таких машин, уже снятых с вооружения, причем постарались им усилить бронезащиту путем «экранирования». Нехватка танков осенью 1941 — зимой 1942 годов была настолько велика после понесенных летом катастрофических потерь, что их функции частично выполняли имевшиеся в большом количестве пушечные бронеавтомобили БА-10. Вот только и тех, и других с каждым месяцем в частях оставалось все меньше и меньше — неизбежные потери зримо росли, а производство Т-50 в Ленинграде так и не началось толком, выпуск прекратился после изготовления полусотни машин…

— Сейчас Андрей трудно сказать, где перейдут в наступление немцы. В принципе, им нужно два дня, не больше, чтобы перебросить войска, что окружали нашу Лужскую группировку. Войска генерала Астанина надо было или выводить раньше, когда обозначилась явная угроза на флангах, либо оставить их сражаться в окружении и приковать к себе как можно больше сил. А с подходом 54-й армии нанести сильный деблокирующий удар. Но что сделано, то сделано, ситуацию не изменить, но для выхода моей армии они как раз и дали пару лишних суток, иначе бы фашисты давно бы Мгу взяли и к Ладоге прорвались, не дерись наши под Лугой так упорно.

Кулик говорил демонстративно спокойно, даже с безразличием, видя, как напряглись Жданов и Ворошилов, видимо понимали, что вина как раз на них. Его выдернули из Мги самым беспардонным образом, пришлось ехать вечером с охраной, причем уже через Колпино — раз сухопутный коридор пробили, то почему бы им не воспользоваться, благо железнодорожный мост через Тосно оказался мало поврежденным, и к тому же спешно навели понтонный мост взамен взорванного саперами. И вот началась ночь седьмого сентября — он уже почти двое суток в этом времени находится. И картина событий разительно изменилась, стоило начать принимать решения на основе послезнания — и ведь получилось, вырвал у фортуны шанс.

Однако теперь многое зависит от того, что предпримет фон Лееб — или изменит свои платы, либо продолжит их придерживаться. А может быть, германский фельдмаршал придумает нетривиальный ход, с него станется. Ведь ничего другого ему не остается делать, у него всего две недели, чтобы добиться победы, причем через десять дней необходимо отдать всю 4-ю танковую группу. А без нее ни о каких глобальных наступательных планах и думать невместно, сил хватит провести одну локальную операцию ограниченного масштаба, вроде наступления на Тихвин.

— И как немцы будут действовать, Гриша? За два дня они куда угодно свои освободившиеся дивизии могут перебросить.

— Вариантов не так и много по большому счету, вот смотрите на карту — на ней многое отчетливо видно, и можно предугадать планы, но для этого нужно знать возможности противника, а они ограничены в числе дивизий, и особенно в танках. Думаю, что в них мы уже имеем определенный перевес над германскими войсками, и количественный, и главное — качественный. Надо только с умом воспользоваться нашими сильными сторонами, и заретушировать слабые. К тому же мы обороняемся, а они наступают, но вот только путей у врага не так и много. По большому счету их только три, и они легко просчитываются, если исходить из одного непреложного факта.

— Что ты медлишь, говори, — Жданов склонился над картой, с другой стороны встал Ворошилов, Кулик, усмехнувшись, обвел карандашом огромный клин Красногвардейского укрепрайона, что фактически разъединял вражеские войска, словно вколоченный в живот вурдалака кол.

— Чтобы выйти к окраинам Ленинграда, я не говорю о взятии самого города, необходимо срезать вот этот укрепрайон, фактически состоящий из трех секторов. Если этого не сделать, то на западном направлении можно только попытаться рассечь 8-ю армию, прижать ее к берегу Копорского плата. Но это все — при подходе к побережью германские войска сразу попадут в зону действенного артиллерийского огня береговых батарей и Кронштадта — а двенадцатидюймовые снаряды охладят их пыл. Да и прорваться к побережью на участке Стрельна-Петергоф будет затруднительно из-за возможности получить во фланг контрудар со стороны войск укрепрайона. И опять же попасть при этом под огонь двух наших линкоров. Так что этот вариант сам по себе происходить не будет, а только в сочетании с другими вариантами.

— Удар с запада по укрепрайону более выгоден, чем с востока, — теперь взял карандаш «первый маршал». — Ведь так?

— Пройдутся танковыми корпусами по краю и могут ворваться в Красное село, и сразу глубоко вклинится в самую сердцевину обороны. Но путь идет через Дудергоф — а вот тут массированное применение артиллерии, заблаговременно установленной на огневые позиции, полностью сорвет операцию немцев. Или, по крайней мере, ее серьезно затруднит. Надо успеть выставить все наши крупнокалиберные батареи, чтобы создать для врага «огневой мешок», из которого танкам с мотопехотой будет трудно вырваться. Именно в максимальной концентрации артиллерии залог нашего будущего успеха. А для контрудара использовать тяжелые танковые полки, надеюсь, хоть к формированию приступили?

— Обижаешь, ты еще тогда чай не допил, как все батальоны, где есть КВ сразу стали сводить. Завтра уже будет закончено — семь полков, а вот восьмой формируй сам — у тебя 107-й танковый, плюс отдельная рота КВ, да еще у тебя в 122-й бригаде семь тяжелых танков. Как-нибудь сам обходись, мы тут только за ремонт возьмемся, да пополнение организуем.

Кулик усмехнулся, поняв, что его хитрость разгадана, и «отжать» танки на еще один полк не получится. Но Ворошилов продолжил говорить, прямо глядя ему в глаза и задав вопрос прямо в лоб:

— Командовать артиллерией берешься, когда штурм пойдет? Ведь мы все делаем по тем схемам, что ты оставил! Тебе и командовать!

— Конечно, возьмусь, а ты думал, я в кусты брошусь поскуливая⁈

— Вот и хорошо, товарищ Сталин такой подход одобрил, сказал, что ты наиболее подходящая кандидатура, чем генерал Жуков. Это он твое взятие Мги оценил, отметил, что теперь отдавать ее немцам никак нельзя.

Кулик сдержал усмешку, понимая, что ему устроили проверку. Сталин не стал менять Ворошилова, полагаясь на «тандем» двух маршалов, которые «сработались», раз достигнут первый зримый успех. И потому напрямую не подчинил, оставляя им двоим возможность «полюбовно» договориться, и 54-ю армию Ленинградскому фронту не передал, наоборот, фактически выдернул 48-ю армию, отдав ее под командование маршала Кулика.

— Что касается восточного направления, то немцы могут нанести пораньше, то есть завтра-послезавтра, сильный удар на Мгу, но он будет локальный, и отвлечет от штурма Ленинграда целый танковый корпус. Но и отказаться от наступления на Мгу они тоже не могут — тогда ведь я могу нанести удар во фланг их группировки, что уперлась в позиции Колпинского укрепрайона. Но в любом случае возня на восточном направлении оторвет фон Лееба от главной цели — взятия Ленинграда. А время уходит, и ему надо на что-то решаться. Все будет ясно с утра, ведь пошел новый день, в крайнем случае, определится завтра, восьмого. Просто эти сутки решающие…

Красногвардейский укрепленный район шел от Петергофа до Гатчины, а оттуда по реке Ижоре до впадения ее в Неву. Он возводился два месяца с начала июля силами жителей Ленинграда и всех его предприятий, и намного превосходил по своей мощи не только «Лужский рубеж», но и пресловутую «Линию Маннергейма». Почти полторы тысячи дотов, дзотов и бронеточек, артиллерийских площадок и капониров, с вырытыми противотанковыми рвами на двести с лишним километров, и к ним еще свыше десяти тысяч противотанковых надолб. И было чему защищать — установлено полтысячи пушек калибра от 45 мм до корабельных орудий «Авроры» в 130 мм, и это не считая полевой артиллерии дивизий и армий. Плюс полторы сотни зенитных орудий взятых из ПВО города и поставленных на прямую наводку. Укрепрайон защищали три десятка пулеметно-артиллерийских батальонов, три дивизии в перерасчете, вооруженных буквально до зубов. Вот только из-за ошибок все решилось за считанные дни…

— Клим, я ведь не двужильный, ноги в коленках подгибаются. Три часа ночи, только закончили, а мне обратно ехать — к утру должен быть на месте, мало ли что немцы удумают, Антонюк может растеряться в критический момент, нет у меня к нему полного доверия.

Кулик тяжело вздохнул — он совершенно вымотался за двое прошедших суток, тело налилось свинцовой усталостью — спал едва три часа за все это время — два раза вздремнул в машине, не замечая ухабы и колдобины, и часок поспал на плащ-палатке, укрытый шинелью. Но своей поездкой в Ленинград был полностью удовлетворен — он начал подбирать «свою команду» из тех, кто сейчас вообще полковничьи петлицы носил. И начал с «бога войны», не самому же все готовить, а потому еще с прошлого раза немедленно направил своего командующего артиллерией армии генерал-лейтенанта Бесчастнова, заранее снабдив детальными инструкциям, да еще поговорив. И тот за сутки сделал больше, чем он сам рассчитывал, вместе с командующим артиллерией фронта генерал-майором Свиридовым и вырвавшимся из «лужского котла» полковником Одинцовым — вот этот командир сразу показал, что он «дельный», и многие его предложения были сразу приняты. И в какой-то момент Кулик вспомнил, что окончит войну этот полковник уже генерал-полковником, и позже станет маршалом артиллерии.

От моряков присутствовал контр-адмирал Грен, показавшийся вдумчивым кабинетным работником, с увлечением предающийся практической деятельностью. И сделал уже немало — приехал с детальными расчетами стрельбы корабельной и береговой артиллерии, а также железнодорожных батарей флота и артиллерийского полигона. И при этом постарался прикрыть «многослойным» огнем самые опасные направления, где ожидалась массированное танковое наступление противника. Причем Грен моментально понял замысел с организацией артиллерийского резерва именно на такой случай.

Затем вместе с Ворошиловым и начальником штаба фронта моложавым и подтянутым генерал-лейтенантом Маркианом Поповым почти полчаса говорили с вызванными в Смольный танкистами — все прибывшие были относительно невысоких званий — со «шпалами» в черных петлицах. И снова один из них привлек внимание маршала Кулика. Полковник Родин, как он вспомнил, встанет в сорок четвертом командующим одной из шести танковой армией, и уже сейчас отличился в боях на Лужском рубеже. Его кандидатура тут же попала в «список» на будущее выдвижение — такими кадрами разбрасываться нельзя, особенно теми, кто проявил себя в этой войне, и смог «по-настоящему» научится на ней воевать.

К генеральским «звездочкам» в петлицах некоторые из них придут, и достаточно скоро, хотя танковые войска Ленинградского фронта усохли до несоразмерной величины. Не знаешь то ли плакать, то ли навзрыд рыдать, но введенные в бой на северо-западном направлении пять механизированных корпусов в настоящий момент исчезли, растаяли как утренний туман, оставив по себе только нерадостные воспоминания. На смену им пришли три спешно формируемые танковые бригады, каждая численностью танков в германский батальон. Да и семь торопливо пополняемых полков тяжелых КВ по штатному составу выглядели «дистрофиками», втрое уступая по количеству «климов» довоенным полкам. Но именно они должны были сыграть свою роль, и остановить 4-ю танковую группу генерала Гепнера.

И для них собирали все, что смогли сделать в Ленинграде, и особенно на Ижорском заводе, где проводилось массовое бронирование грузовиков ЗиС-5 и ГАЗ АА. И таковых соорудили за жаркое лето полтысячи штук, и вооружали, чем придется, от танковых башен Т-26, до спарки зенитных пулеметов. Половина вообще превратилась в бронетранспортеры самых причудливых конструкций, которые использовались еще как артиллерийские тягачи. Но все это было паллиативом, от великой нужды — дело в приводе, который шел только на задние колеса. А потому проходимость этой импровизированной бронетехники, серьезно утяжеленной, оказалась крайне низкой. Использовать ее вне дорог было рискованным занятием, особенно после продолжительного дождя, на которые щедро вечно хмурое питерское лето.

Но хоть что-то, чем ничего, и даже такие машины пришлось передавать в мотострелковые батальоны, которые вообще ничего не имели. Однако на Ижорском заводе продолжался выпуск пушечных бронеавтомобилей БА-10М, все они шли исключительно в части Ленинградского фронта. И таких машин с начала войны изготовили три сотни, и останавливаться на достигнутом результате не собирались. С гусеничными «лентами» на задних колесах проходимость немного улучшалась, а «сорокапятка» позволяла бороться и с вражескими танками. Нужно только рационально использовать в боях, и не бросать их в лобовые атаки, где они несли чудовищные потери именно из-за тактической «неграмотности» командиров.

— Ничего, не один ты ночами не спишь, как видишь, все что намечено, делается, и быстро. Теперь хоть ясно стало, как мы их остановить можем. Одно плохо — времени остается все меньше и меньше.

«Первый маршал» тяжело вздохнул — лицо осунулось, глаза красные — видимо вообще не спал несколько суток. Жданов выглядел похуже — лицо припухлое, «мешки» под глазами, двигался тяжело. Вот только у обоих глаза горели каким-то внутренним огнем неистовой силы. Эти сидящие перед ним люди, как и другие руководители, действовали крайне энергично, с нечеловеческой решимостью, даже какой-то запредельной, никого не жалея, и себя тоже. Да и ресурсы для наращивания «базиса войны» имели немалые — одни типы танков, которые выдавал за это лето Ленинград, составляли чуть ли не все пальцы на руке для подсчета — КВ-1, КВ-2, Т-50, Т-26, БА-10М. Множество разных импровизаций колесной и гусеничной бронетехники, а также различного рода возведенных укреплений, вообще не поддавалось никакому учету. Да и другое вооружение шло на фронт все возрастающим потоком, включая пистолеты-пулеметы ППД. В прошлом месяце на ЛКЗ произвели под тысячу полковых пушек, которые выпускали с 1928 года и производство давно отработано. Чего-чего, но вот этих «бобиков» хватало в частях Ленинградского фронта, даже с избытком. Изготовление других «изделий», требуемых на фронте, с началом войны стали налаживать на разных предприятиях, да на том же «Арсенале», где сформировали конструкторское артиллерийско-минометное бюро. Завод уже производил противотанковые «сорокапятки» и готовился к массовому выпуску 120 мм полковых минометов.

И производство вооружения будет только возрастать — железнодорожники восстанавливают перегон от Мги, и сделают это быстро — бои шли всего неделю, не успели все снести к такой-то матери. И доставку всего необходимого, имея связь со всей страной по рельсам, проводить гораздо легче, чем в условиях плотной мертвящей блокады…

Один из ижорских броневиков, корпус которого изготовили с рациональными углами наклона листов броневой коробки, явно под влиянием немецких «ганомагов», с которыми много раз сталкивались в боях. Ленинградский фронт в сорок первом был единственным, где подобные «бронетранспортеры» применялись в больших количествах. И появись в больших количествах грузовой автомобиль с полноприводной базой, которые в стране не только проектировались, но выпускались в опытных образцах, появился бы нормальный бронетранспортер, наподобие БТР-40, что был создан на базе ГАЗ-63…

Красивая миловидная женщина средних лет, в белой кружевной накидке и наколке на голове сноровисто и умело заставила покрытый скатертью стол тарелками с закуской, на тумбочке исходил паром закрытый фарфоровой крышкой судок. Однако на тихий вопрос официантки подавать ли им сейчас горячее, Жданов с молчаливого согласия двух маршалов мотнул головой — не сейчас, может быть позже. И в этом мнение всех троих сошлось — есть не хотелось совершенно. Изматывающий темп работы лишал людей аппетита, а хроническая бессонница только усугубляла положение.

Кулик потянулся к черному ржаному хлебу, нарезанному тонкими кусками, соображая, а ел ли он что-то за эти истекшие двое суток. Припомнил, что несколько раз пил горячий чай и вроде бы жевал бутерброды с сухой копченой колбасой, но как-то машинально, не чувствуя вкуса. И прошлый раз отказался отужинать, хотя Жданов настаивал, но времени вообще не было — за Мгу ведь тогда шло ожесточенное сражение.

Какая еда — кусок вообще в глотку не лез!

Сейчас вроде немного «отпустило», но есть совершенно не хотелось. Так что намазал на хлеб масло, и взглянул на закуски — все простенько, но обильно по нынешним временам. Буженина и ветчина, балык, тарелочки с колбасой, нарезанные свежие помидоры и малосольные огурчики, но никаких тебе салатов. На тарелочке разложены «кружочками» колбасы нескольких сортов — такое вот «ассорти». Копченая рыба, непонятная, полностью лишенная костей и порезанная, соленая селедка, тоже кусочками, присыпанная зеленым лучком и перцем. Центральное место занимал запотевший графинчик, стеклянные стенки покрыты капельками, по прозрачному содержимому ясно, что там налито. Вот только к водке никто не прикоснулся, Кулик даже мотнул головой, хотя желудок к удивлению заурчал, требуя дозу «горячительного», привычного пития. «Первый маршал» с секретарем ЦК переглянулись, с удивлением посмотрели на него, но к водке не притронулись, как и к бутылке коньяка, с чудной этикеткой.

Нацепив вилкой пластик ноздреватого сыра, водрузил на хлеб, затем сверху водрузил ветчину, закрыв ее «кружком» вареной колбасы. Жевал Кулик этот «сэндвич» с неохотой, по обязанности — есть совершенно не хотелось. Поужинать, или очень рано позавтракать, исходя из далеко после полуночного часа, согласился только по настойчивым уговорам — торопился выехать, чтобы хоть немного поспать в машине. Вот и сейчас, тщательно жуя «бутерброд», и совершенно не чувствуя вкуса, он прикрыл глаза — даже тусклый свет электрической лампочки стал невыносимым…

— Да, товарищ Сталин, маршал Кулик здесь!

Григорий Иванович очнулся от громкого голоса Жданова, бутерброд с ветчиной выпал из пальцев, а то, что жевал, но не пережевал, чуть ли не комом встало в горле. Он сообразил, что уснул прямо за накрытым столом, да что там — вырубился, и не услышал, как в кабинете зазвонил один из телефонов, что стояли на массивном столе. И что самое страшное, не услышал громкого голоса Жданова, говорившего со Сталиным, очнулся только, когда заснувший мозг уловил свою фамилию.

Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать происходящее, маршал рывком встал со стула — стоящий рядом Ворошилов помог ему подняться, сделал несколько шагов, подходя к Жданову. С трудом проглотил вставший в горле комок. Это помогло, немного очухался, пришел в себя — и Григорий Иванович взял трубку телефона.

Произошло то, чего подспудно ожидал каждый работник высшего ранга — Сталин работал исключительно по ночам, и все старались подстроиться под этот ритм, потому что из Кремля могли позвонить в любой момент, и горе тому, кого не окажется на рабочем месте без уважительной причины. Иосиф Виссарионович постоянно держал всех в напряжении…

— Здравствуйте, товарищ Кулик, — в трубке раздался голос, подсознание выплеснуло массу эмоций, и маршал непроизвольно вытянулся, и окончательно проснулся — дремота исчезла.

— Здравия желаю, товарищ Сталин!

— Вы оправдали доверие партии и правительства, товарищ Кулик, — от услышанных слов, произнесенных чуть глуховатым голосом с еле заметным акцентом, чуть ли не прыснул, совершенно неуместное и непонятное веселье накатило, с трудом обуздал, осознав, что такое смерти подобно.

— Вы отбили Мгу за сутки, а в Ставке полагали, что для этого потребуется несколько дней, и участия всех дивизий вашей армии.

— Противника там было не так много, товарищ Сталин, но действовали немцы крайне энергично, в чем нас превосходят. Но по мере приобретения боевого опыта это преимущество будет нивелировано.

— Как вы оцениваете сложившуюся под Ленинградом обстановку, товарищ Кулик? Только ответьте честно, как коммунист коммунисту!

Вопрос последовал после короткой паузы, которую непонятно для чего сделал председатель ГКО. Но теперь он был задан таким решительным и все понимающим тоном, что лукавить не было смысла. А потому Григорий Иванович со всей прямотой ответил, как рубанул:

— Обстановка тяжелая, но взять Ленинград германцы никогда не смогут — у них сил просто нет таких. К тому же вести уличные бои в трехмиллионном городе вермахт не будет — чревато огромными потерями, а они помнят «верденскую мясорубку». Максимум, что смогут, так это прорваться к Петергофу, чтобы выйти к Финскому заливу. И наступление там начнется дня через два. Но скорее всего, вернее, я в этом полностью уверен, товарищ Сталин, сегодня с утра немцы попробуют еще раз прорваться и взять Мгу. А там выйти к Ладоге, чтобы окончательно перерезать сухопутные коммуникации с Ленинградом. Скорее всего, так и будут действовать, товарищ Сталин — блокада для них предпочтительней долгого кровавого штурма.

— Товарищ Шапошников не придерживается вашего мнения. Но считает, что перед решительным штурмом Ленинграда, противнику требуется вначале прорваться к Ладожскому озеру, чтобы пресечь переброску подкреплений на Ленинградский фронт. А потому мы здесь решили усилить вашу армию — вам передаются две стрелковые дивизии, отличившиеся под Ельней, и 16-я танковая бригада. Они прибудут к вам через девять-десять дней, как и 294-я стрелковая дивизия. Но взамен мы немедленно забираем у вас 314-ю дивизию — финны рвутся к Петрозаводску, а она находится ближе всего к Свири.

Кулик только вздохнул — он ведь знал, что это произойдет, потому не трогал 314-ю дивизию, которая бы в таком случае отправилась в Карелию на сутки позже. А так кто его знает — может быть, первые бои для нее будут гораздо успешнее, чем в той реальности.

— Мы не можем отправить резервы, но вы собственными силами можете укомплектовать несколько стрелковых бригад в самом Ленинграде, их подготовка займет намного меньше времени, чем формировании дивизии.

— Стрелковые бригады имеют численность в четыре тысячи бойцов, товарищ Сталин и представляют собой усиленный полк. После нескольких боев их придется отводить в тыл, они быстро потеряют боеспособность. Это я понял на примере действий 1-й горно-стрелковой бригады, что сражалась под Мгой. Будет намного лучше, если поступим несколько иначе.

— Потрудитесь выражаться яснее, что вы имеете в виду, — на том конце провода, после короткой паузы, несколько другим, более заинтересованным голосом, отозвался собеседник.

— Что конкретно вы предлагаете, товарищ Кулик?

Два типа бронетехники, частенько сходившихся в боях под Ленинградом — в 1-й танковой дивизии панцерваффе было много бронетранспортеров «ганомаг», а в частях Ленинградского фронта непропорционально большое число БА-10…

— Ни хрена не понимаю, должны были с утра ударить, и так, чтобы у нас искры с глаз посыпались. Почему медлят, почему?

Кулик посмотрел на часы — время приближалась к двум часам пополудни, распогодилось, и он с тщательно скрываемым страхом ожидал налета бомбардировщиков. Едва удалось убедить Ворошилова снять половину зениток из состава 2-го корпуса ПВО, выдвинутых в Красногвардейский укрепрайон, и там установленных для противотанковой обороны. Причем именно их поставили там, где никакой пользы длинноствольные 85 мм и 76 мм орудия принести не могли по определению — там местность для массированной атаки танков совершенно неподходящая. Кое-как убедил прикрыть зенитками, стоящие в Неве корабли, которые, не имея хода и возможности маневрировать, могли быть легко уничтожены бомбардировкой с воздуха. А немцы их начнут целенаправленно бомбить, когда убедятся, что самой лучшей противотанковой пушкой при обороне крепости являются убийственные корабельные калибры в 130 мм, 180 мм и особенно 305 мм. И вся штука не в том, что попадание такого снаряда способно разметать танк по винтикам, как говорится, на отдельные траки, а в том, что прорваться через плотный заградительный огонь крупных калибров технически, и особенно психологически невозможно. Когда перед тобой встают огромные разрывы, которые выворачивают деревья с корнями и отправляют в полет солидного веса автомашину, мало найдется героев, способных бросится в самоубийственную атаку. Танкистам чуть легче — они прикрыты броней от осколков, но вот пехоте, и даже панцер-гренадерам, что сидят за тонкими листами в своих «ганомагах», не позавидуешь — поляжет вся. Да и танки далеко не пройдут — «лунные пейзажи» из больших воронок, оставленных разрывами двенадцатидюймовых снарядов, застопорят продвижение танков куда надежнее, чем надолбы и противотанковые рвы. Так что достаточно любую прорывающуюся группировку накрыть массированным огнем крупного калибра, и все — желание атаковать исчезнет напрочь. Дисциплинированные солдаты, а вермахт пока такой, пойдут во второй раз, но если снова нарвутся на такой «горячий прием», то о наступлении на этом участке фронта напрочь забудут, начнут выбирать другое направление. Для дивизии требуется время на переброску, и даже на коротком участке фронта как здесь, это займет не меньше суток.

А там будет все тоже — управление всей артиллерией сконцентрировано в одних руках, то есть центре, с дублированными каналами связи, и перенести огонь с одного квадрата в другой дело нескольких минут. Огонь корректируется выдвинутыми на передовые рубежи специальными группами, которые определят необходимость постановки заградительного огня. А то пехотные командиры склонны преувеличивать степень опасности, и будут вызывать без всякой необходимости огневую поддержку, нисколько не озадачиваясь тем, что запасы крупнокалиберных снарядов не безграничны, как и ресурс самого ствола, которому потребуется потом заменить лейнер…

Маршал приехал в Павлово, на КП 48-й армии у Кузьминского моста, в дороге хоть выспался немного, а до этого имевший разговор со Сталиным. «Отец народов» тот еще психолог, отобрал столь нужную 314-ю дивизию, ответно посулил три дивизии, две из которых скоро станут гвардейскими, и с танковой бригадой, но они придут через десять дней, когда кризис под Ленинградом фактически закончится. Не кричать же в трубку, что 4-ю танковую группу Гепнера перебросят на московское направление, а потому держать ее под Ленинградом дольше не станут. Причем из чисто практических соображений — тут нет той местности, на которой можно использовать столь крупное объединение одновременно. Местность помимо дорог и редких полей для моторизованной пехоты представляет одну неразрешимую проблему — ну не ходят автомобили по болотным кочкам. Даже танки с трудом преодолевают заболоченные участки, развернуть же дивизию сплошная проблема.

Лишь в ленинградском «предполье» можно использовать сотни танков, но там другая проблема — маневр исключен, придется таранить заблаговременно возведенную оборону. Но то чревато большими потерями в бронетехнике, которая будет нужна Гитлеру для осеннего похода на Москву…

— Воздух! Воздух!!!

Григорий Иванович оторвался от размышлений, посмотрел в сторону Кузьминского моста — там стояли, уткнув в небо тонкие длинные стволы, зенитные орудия. Из Ленинграда подстраховались, выслали два дивизиона 76 мм пушек с несколькими счетверенными зенитными установками. На реке находились три канонерских лодки Ладожской флотилии, время от времени стрелявших на максимальную дальность своих орудий, поддерживая части 115-й стрелковой дивизии и пограничников.

— Да их как ворон на помойке!

Ахнул стоявший рядом командарм 48, генерал-лейтенант Антонюк, перебравшийся со штабом буквально в центр тылового рубежа своей армии, не такой и протяженный, стиснутый с флангов речками Тосно и Мга. Но армии завтра-послезавтра добавят фронт до Красного Бора, из которого кое-как удалось выбить противника, но стрелковая и ополченческая дивизия сейчас в таком виде, что их нужно отводить в тыл.

Кулик всмотрелся в небо — с юга приближались три девятки бомбардировщиков, летящих на небольшой высоте, с километр примерно. Построение треугольниками, от малых к более крупным, пока из самолетов не образовался один сплошной большой клин, заполонивший изрядный кусок голубого неба. Появились и небольшие самолеты, одномоторные, с желтыми коконами у винтов — понятно, что «мессеры», куда без прикрытия. В героизм маршал играть не стал, стоять под разрывами немыслимая глупость, а то, что немцы нацелились бомбить корабли, вполне понятное желание — даже эти бывшие грунтовозные шаланды показали, что с ними надо считаться.

Григорий Иванович сиганул в открытую щель, которых тут было нарыто множество. Те, кто не раз попадал под бомбежки, об укрытиях всегда думают в первую очередь. Хотел закурить, но не стал, накатил страх — самая страшная бомбежка та, которая еще не началась, само ее ожидание натягивает нервы как струну. И когда земля дрогнула, и сверху посыпались комья, Григорий Иванович понял, что целью будут не только корабли…

Кораблям Ладожской флотилии крепко доставалось от налетов вражеской авиации, стремящейся сорвать переброски людей и грузов через озеро. Но если «Биру» подняли и после ремонта канонерская лодка снова вошла в строй, то флагманский сторожевой корабль «Пурга», специальной военной постройки, погибнет под бомбами, хорошо, что большая часть экипажа спасется…

— Горит, горит, сука!

— Ура! Так их, бога, душу, мать…

Ругательства и крики неслись со всех сторон — испуская клубы черного дыма, на землю с ужасающим ревом упал горящий вражеский бомбардировщик. Но маршал сдержал эмоции, в отличие от других бойцов и командиров не кричал, отстраненно рассматривая окончание бомбардировки. То что зенитчики сбили один вражеский самолет, это хорошо, но вот те в ответ сбросили не менее пятидесяти тонн бомб. И добились враги большего результата, а потому про эффективность и говорить не приходится. У берега на небольшой глубине затонула канонерская лодка, из воды торчала искореженная рубка с истерзанной дымовой трубой и сильно помятыми орудийными щитами. Сколько в нее попало бомб, сказать точно нельзя, но, видимо, немало, раз корабль погрузился за считанные минуты, и при этом не загорелся. А на воде появлялись человеческие тела, видимо, как раз те матросы, которых оглушенными взрывы вышвырнули за борт. К ним устремились лодки, к затонувшему кораблю подходил небольшой пароход — начались спасательные работы. А вот две другие канонерки, как ни странно, но уцелели — на палубах суетились краснофлотцы, орудия выдали устрашающий залп, выплеснув длинные языки пламени в клубах дыма. Судя по всему, стреляли при помощи корректировщиков с рацией по Красному Бору, на пределе дальности главного калибра. Потому что палить просто по площадям, не зная куда попадают снаряды, Кулик категорически запретил — именно таким макаром Красная армия истратила без всякой пользы уйму снарядов, вызывая нелестные отзывы у «царицы полей» по адресу «бога войны». Моряки живо освоили требования — теперь у них на каждом корабле сформировали высадочные группы специально для корректировки с опытными командирами. И рациями, понятно дело, снабдили, без них никак, и так со связью большие проблемы. И не потому, что нет технических средств, просто или не умеют ими пользоваться, либо страшатся из-за боязни пеленгации, и последующей бомбардировки. И вот такие настроения надо выбивать без всякой жалости, не июль сейчас на дворе, а сентябрь, и враг у стен Ленинграда, а паникеров и трусов давно расстреливают по приговорам трибуналов.

— В мост попали, товарищ маршал, но вроде не повредили. Два орудия разбили на позиции — эскадрилья по зенитчикам отбомбилась. Да вот «Биру» на дно отправили, — адъютант Иванченко как всегда не подвел, рассматривал сражение внимательно, замечая малейшие детали. Боевитый, за спину высокопоставленного «сюзерена» не прячется, наоборот, старается во всем помогать. Но так орден Красного Знамени на войне с финнами не зря получил, тогда ротой командовал, сменил комбата, а в адъютанты к маршалу после госпиталя попал. И вот полтора года при нем, без такого помощника плохо бы было. И незаметный, что немаловажно, на глаза не лезет просто так.

— Так, кое-что проясняется, — вслух произнес Кулик и замолчал, увидев спешащего к нему командарма 48 генерал-лейтенанта Антонюка.

— С комдивом 115-й сейчас говорил — немцы ведут по Красному Бору и Никольскому артиллерийскую подготовку, в Ульяновке вражеские танки и мотопехота, 638-й полк ведет с ними бой.

— Какие хоть танки, доложил?

— Так точно, товарищ маршал, легкие, с большими катками, по четыре на сторону, чешского производства — их больше полусотни. И с десяток германских «четверок» с короткими орудиями.

— Поздравляю вас, Максим Антонович — появилась 12-я танковая дивизия противника. Так что противник решил вернуть утраченное, в чем я не сомневаюсь. А доказательство вот оно, — Кулик показал рукою на затонувшую канонерку, и на мост, по настилу которого ходили железнодорожники, что-то проверяя или рассматривая. И пояснил свою мысль:

— Они бомбили мост, это впервые. Следовательно, хотят лишить вашу армию поддержки с правого берега. При этом продвижению мешают корабли — потому их будут стараться перетопить. Так что если последует второй налет, то моя мысль верна — немцы начали наступление с решительными целями. Вернее повторяют пройденное — неделю тому назад мотопехоте 20-й дивизии уже удалось захватить Мгу. Но сейчас достаточно снова прорваться в Ивановское, перекрыть реку и железную дорогу на Ленинград вдоль Невы. И обязательно постараются уничтожить Кузьминский мост, если мы все-таки удержим за собой Мгу на некоторое время.

Маршал сдержал желание закурить, незачем это делать при подчиненных, вот так, стоя на дороге у «эмки», которая не пострадала при налете. И подумал вслух, не замечая, что его внимательно слушают, вернее, прислушиваются к его еле слышным словам.

— Идет темповая игра, немцы все время стараются нас опередить, оперируя меньшими силами. Вначале 20-я дивизия заняла Мгу, пехотный полк попытался захватить мост — у них ограниченность в силах изначально. Мы их опередили, просто бросив в сражение все, что имели под рукой и даже больше того. Но времени на сосредоточение 54-й армии просто не хватило, нужны еще сутки, не меньше — тогда обе дивизии будут здесь. Теперь им не пешком идти, а в эшелонах почти до Мги…

Маршал вырвался из размышлений, еще раз посмотрел на реку, потом перевел взгляд на молчавшего командарма. Негромко сказал:

— От Ульяновки два направления для наступления танков противника. Первое через Никольское до берега Невы, а там по Ленинградскому шоссе до Павлово и Кузьминского моста. Этой дорогой немцы уже раз прошли, вчера кое-как их оттуда выбили. Второе по рокадной «железке» и параллельной грунтовке на Горы и Мгу — так прорвалась мотопехота 31 августа. Интересно, какой вариант они выберут сейчас? В Никольском 115-я успела приготовится к обороне, в Войтолово уже 310-я окопы копает двумя полками, третий на подходе, а впереди пограничники Донского засеки устроили, можно бронепоезд туда направить, как только пути на станции в порядок приведут. Так какое же направление немцы выберут для наступления танками.

Маршал замолчал, потом выразительно кивнул адъютанту — тот прямо на капоте быстро раскинул карту, придавил края. Машинально достав папиросы, Григорий Иванович закурил.

— Не может быть так просто, всего два направления, и оба мы перекрываем. Они что не поймут, когда в наши позиции упрутся, да сквозь засады до того пройдут. Твою мать…

Маршал непроизвольно ахнул, выругался, водя кончиком карандаша по карте, проклиная отсутствие штаба, который должен прибыть сегодня к вечеру на Мгу. Он ведь человек, и с такой суматошной жизнью просмотрел очевидное, ведь даже через такую местность кое-где можно пройти.

— А с чего это я взял два направления? Ведь от Тосно тоже есть дорога, по которой можно пройти в обход через Шапки на Сологубовку. А ведь именно в Тосно подойдут резервы, если их туда перебрасывают для прорыва к Ладоге. Черт бы побрал эти болота!

И сколько подобных находок скрывают русские леса и болота, по которым в далеком 1941 году когда-то шли дороги. А по ним катили эти танки, с крестами на башнях. Немцы не первые и не последние, кто столкнулся с нашими дорогами, тогда не подозревая, что скрывается под словом «бездорожье», особенно дождливой осенью…

— Немедленно входите в курс обстановки, товарищи, незамедлительно, не теряя ни одной минуты. Работники штаарма 48 введут вас в курс дела, вам же надлежит обеспечить надлежащее управление вверенной мне 54-й армии. Так что надеюсь на вас, товарищи, что не подведете. А вас, Александр Васильевич прошу как можно быстрее организовать работу вверенного вам штаба, Василий Андреевич, наконец, займется своим делом, — Кулик кивнул в сторону члена Военного Совета, который за три дня усох, но глаза горели с неистовой силой. Повезло с комиссаром, сам взвалил на себя множество обязанностей, имея под началом лишь небольшую группу надерганных для управления командиров из разных дивизий, кто под рукой оказался. И ведь Сычев выволок на себе этот «тяжкий воз», хотя армии по большому счету еще не имелось, а те соединения, что подошли, были переданы в 48-ю армию. Но именно сейчас и наступил решающий момент проверки делом — в том что немцы перешли в наступление с решительными целями, Кулик не сомневался, осталось только выяснить какими силами, и где будет нанесен главный удар. А в том, что целью операции противника является прорыв к Ладожскому озеру с занятием Шлиссельбурга, он нисколько не сомневался, потому что точно знал, что именно так произойдет. Другого варианта использования 39-го моторизованного корпуса у фон Лееба просто не имелось по определению. Фельдмаршалу требовалось окружить Ленинград с суши, полностью блокировав город с фронтом. Без этого небольшие шансы овладеть им превращались в дым, иллюзию победы, и не более того.

Во время решительных боев у Красного Села, этот танковый корпус противника был брошен в сражение не на западе, вместе с танковой группой Гепнера. Последнее обстоятельство, несомненно, значительно усилило врага на главном направлении. Однако корпус вел ожесточенные бои с наступающей с восточного направления 54-й армией, которая попыталась нанести деблокирующий удар. И в этот момент, когда наступил кризис, именно к синявинским высотам были направлены последние резервы группы армий «Север», немцы тогда осознали, что штурм не вышел и нужно прибегать к осаде. Резонно посчитали, что в тисках блокады, без подвоза всего необходимого, окруженная в Ленинграде группировка советских войск вместе с жителями просто начнет вымирать от голода…

— Где твои истребители, генерал? Я отказался от войсковой авиации исходя из соображений максимальной концентрации военно-воздушных сил под единым командованием, твоим, кстати, лично командованием. И это правильное решение, ты это сам знаешь, Сан Саныч — в небе должна быть централизация, как и на земле, нельзя бить врага растопыренными пальцами, а только кулаком и наотмашь, со всей дури. И у тебя для этого все возможности имеются — нормальные аэродромы, еще с финской войны расширенные и оборудованные, все «хозяйство» в наличие, ремонтные мощности под рукой, «птичьего молока» только нет. Твоим истребителям к любой точке фронта из даже дальнего противоположного угла десять минут лета максимальный срок. Все предельно концентрированно, только все по старинке делается, абы как, с надеждой на «авось». И где они, я тебя спрашиваю⁈ Где⁈ Ты полюбуйся на «Биру» — ее по твоей вине потопили, генерал! Из-за твоей нераспорядительности и халатности! Тебя два маршала не далече как вчера особо предупреждали — главная задача ВВС не давать противнику возможности безнаказанно бомбить наши корабли и стратегически важные объекты в городе, как этот мост, прах подери!

Кулик выругался от души, не выбирая слов, с трудом сдерживая накопившийся гнев. Посмотрел на побледневшего моложавого генерал-майора, лет сорока, с голубыми петлицами на кителе, с характерными эмблемами «крылышками с пропеллером». Командующему ВВС Ленинградского фронта была подчинена не только армейская авиация, но и флотская, а также 2-й корпус ПВО, охранявший питерское небо.

— Ты в штаб артиллерии съезди, есть что хорошее и авиации позаимствовать, когда на угрожаемом направлении мы сможем сконцентрировать огонь многих крупнокалиберных орудий, и речь идет о сотни стволов. У тебя возможностей не меньше, даже больше, Сан Саныч, и чем быстрее ты ими овладеешь, тем для всех лучше будет, а победы на земле начинаются с главного — обеспечения господства в небе. Вот у тебя, изволь ответить точно, сколько полностью боеготовых истребителей имеется, как новых типов, так и устаревших, тут всех задействовать придется?

— Товарищ маршал, с учетом подчиненной мне авиации вашей и 23-й армии, «мигов» почти сотня, в основном из ПВО, армейских и флотских половина, «лаггов» три десятка и с десяток «яков» наскребется — все они способны немедленно подняться в воздух. Есть истребители устаревших типов в достаточно большом количестве — до сотни «ишаков», «чаек» и «бисов» совокупно полторы сотни, без учета авиагрупп на Моонзунде и Ханко… В ремонте примерно четверть от этого числа…

— Оставь их, на восполнение убыли пойдут, нечего их считать.

Кулик отмахнулся, быстро подсчитывая цифры — выходило изрядное число, только новых типов без малого полторы сотни, да устаревших на сотню больше, но относительно полезные только И-16, особенно пушечные варианты. А И-153 и И-15 бис к истребительной авиации можно отнести лишь условно, с большой такой натяжкой. Так что рассчитывать можно только на две с половиной сотни машин — маловато будет, но это лучше чем ничего, с учетом того что в небе выживают сейчас только сильнейшие пилоты, остальных сбивают на хрен — от полков одни номера остаются.

Напряг память, благо на нее никогда не жаловался — у немцев в этот момент что-то около двухсот истребителей, одна пятая часть двухмоторные, но главная масса одномоторные «мессеры», самые опасные. Опасный противник, но с ним воевать можно — если по уму. Спросил с ехидцей:

— Поди «тройками» все воюете?

— Так уставы пересматривать надо, товарищ маршал, — пожал плечами генерал Новиков, и стало ясно, что будущий главный маршал авиации имеет на этот счет свое мнение, не совпадающее с «генеральной линией».

— Оно конечно так, но вначале опыт на войне приобретается, а вместе с ним многое другое — тактика, штаты, обучение. Посмотри, во что наши танковые армады фронта преобразованы — пять танковых бригад да восемь тяжелых танковых полков — все что осталось. С двумя бабами в постели можно и полежать, а каково с двумя мужиками — так что третий лишний, недаром в народе говорят. Просто считай, что потери заставили перейти с «троек» на «пары» — немцы еще в Испании так воевать начали, я там «генералом Купером» побывал, — как бы невзначай прикоснулся к орденам. И будет у тебя в истребительном полку три эскадрильи, по восемь «ястребков» в каждой, а меньше посылать в бой нельзя, да плюс пара у командира полка. Только матчасть собирай однотипную, не смешивай «теплое с мягким». И не смотри на меня так — война свои коррективы вносит…

Впервые И-16 конструкции Поликарпова в 1936 году начали воевать в небе Испании, где их называли «москас». Но к лету 1941 года истребитель уже морально и технически устарел — «ишак» уступал в скорости «мессерам» на сотню километров в час, и даже не мог догнать бомбардировщик"юнкерс 88″. Ему на смену хотели запустить в серию И-180, однако на новом истребителе во время испытаний разбился Валерий Чкалов…

— Я ведь на небо частенько смотрю, что твоя зенитная установка — дождик шел два дня, хоть немного отдохнули. Сейчас темнота навалилась, но с утра начнется — жаркий денек выйдет. Да и сегодня они нас неслабо «приласкали» с неба, первым налетом канонерскую лодку утопили, вторым эсминец тяжко повредили у порогов, третьим в Шлиссельбурге два парохода на дно отправили. И что характерно, только к концу второго налета истребители твои появились. А так свиней не режут, генерал…

Маршал посмотрел на командующего ВВС, тот все понимал правильно, вот только Ворошилов его сюда отправил не только для «показательной порки» — посмотреть на поврежденные и потопленные корабли, и поговорить по «душам» с моряками. Морду бить, конечно, не стали, генерал все-таки. Но много чего высказали от души, с проклятиями и бранными словами, тут слов нет, одни маты. И правильно сделали, нельзя так воевать.

— Переформирование проводить быстро, в короткие сроки — все это должно было быть сделано давно. В корпусе ПВО останутся зенитные батареи среднего калибра — и зона будет единой, до линий обороны включительно — мы ведь, по сути, в осажденной крепости. Армейским соединениям и частям выделить мелкокалиберную артиллерию и зенитные пулеметы — над городом аэростаты, и бомбежки будут идти с высот, где их огонь неэффективен. Ими только точечные объекты прикрывать надобно от атак пикировщиков, такие как этот Кузьминский мост или корабли в Неве. А вы до сих пор «мух не ловите», генерал!

Кулик посмотрел на небо, где стали «высыпать» звезды, поморщился. Плохо, очень плохо — завтра начнутся бомбежки. Вздохнул:

— Противовоздушная оборона тоже на тебе, Сан Саныч. Посты ВНОС должны наводить нашу авиацию, а не только засекать вражескую. Так что отправь туда работников штаба и обеспечь устойчивую связь. И радиолокационные установки выдвини — надо ими уметь пользоваться, а не поднимать барражировать истребители без толку, «утюжить» воздух для успокоения слабонервных. Да знаю я, многое, что тебе говорю, уже делается, но ведь недаром сказано, что повторение мать учения. Да, что у тебя с бомбардировочной и штурмовой авиацией сейчас? На что можно рассчитывать?

— На четыре полка, товарищ маршал. Во 2-й смешанной дивизии 44-й и 58-й бомбардировочные полки — в первом свели все 22 оставшихся СБ, во втором 14 Пе-2 и 4 Ар-2. ВВС Балтийского флота располагают ДБ-3 в количестве 23 самолетов и штурмовым полком Ил-2 — 17 машин, включая три переданных от армии. В разведывательную эскадрилью свели несколько двухмоторных «яков», на большее эти самолеты непригодны, да три Пе-2 с подготовленными экипажами. И это все, чем мы располагаем, хотя есть бипланы, я говорю о «бисах», что переведены в 235-й штурмовой авиаполк, вместо переданных флоту трех Ил-2. Наши И-153 в истребительных полках — их пять, но все можно привлекать к штурмовкам — могут нести бомбы, и одновременно сопровождая СБ или Ил-2. Для «пешек» выделяем «Лагг-3», на разведку их теперь высылаем, высоту набирают.

— Да, не густо — двухмоторных бомбардировщиков шесть десятков, три полка, — Кулик только вздохнул, ведь у немцев, как он помнил две сотни таких бомбардировщиков, в основном, примерно на две трети, «юнкерсов 88», и шесть десятков пикирующих «юнкерсов 87», те одномоторные. Что-то удастся выпросить у Сталина, но на многое рассчитывать не приходилось — полки по новому штату состояли из двух десятков бомбардировщиков. Вроде бы Москва перебросит два полка — один на Пе-2, другой на Ил-2.

Покосился на Новикова — распинался тут перед ним, а тот уже провел унификацию матчасти во всех авиаполках, причем за двое суток — на это он указывал во время своего первого приезда в Смольный.

— Не прозевай массированный авианалет, особенно удар по кораблям — сразу поднимай в небо все истребители. «Чайки» с «ишаками» вполне способны догнать «лаптежники» и двухмоторные бомбардировщики, особенно те, кто с «грузом», вот на это и рассчитывай. «Миги» и «лагг» дерутся с истребителями вместе с И-16 — тут ты сам все прекрасно понимаешь. В зенитно-артиллерийские полки ПВО все стрелковые дивизии отдадут свои батареи 76 мм пушек — так что грамотно распоряжайся.

— Маршал Ворошилов приказал имеющиеся 37 мм орудия и все ДШК передать в войска — для «ротации», так и сказал. И для борьбы с пикировщиками, что будут бомбить наши корабли на Неве. Просто орудия МЗА и крупнокалиберные пулеметы сюда не успели привезти — выдвигалась на позиции железнодорожная батарея. Все танковые полки и бригады получат зенитно-пулеметную роту из шести ДШК, автоматические орудия и счетверенные установки уже переданы в дивизии, а также в укрепрайон.

Генерал говорил уверенно — и Кулик почувствовал себя школяром, которого оттаскали за уши. Так грамотно его никогда не ставили на место нижестоящие, причем намного «ниже», командиры. Все делается практически вовремя, и это при чудовищной спешке.

— Да, хочешь дам совет — не давай немцам жить спокойно, на фронте снайпера выцеливают офицеров в первую очередь, так и ты сведи «яки» в эскадрилью, которая пусть ведет «воздушную охоту». Любой зазевавшийся вражеский пилот, «подранок», взлетающий или идущий на посадку самолет, должен быть немедленно сбит. Опытные летчики у тебя есть — вот пусть истребляют врага и более ничем не занимаются. Нельзя давать им жить спокойно в нашем небе, как на зверя охоту вести надо.

Маршал чертыхнулся, посмотрел на часы — уже полностью стемнело, генералу пора возвращаться в Ленинград. С утра начнется, немцы ударят всерьез — сегодня так, тыкали осторожненько, ища по всей полосе слабый «стык». И непонятно — одна перед ним танковая дивизия или все же будут две. Снова чертыхнулся, но от нарастающего беспокойства, душу терзало буквально «когтями», а предчувствию верил. Отрывисто спросил:

— Что у тебя по воздушной разведке?

— Истребители противника плотно перекрыли небо от Красногвардейска до Тосно, не дают нам летать. Как прошлый раз, когда прикрыли сосредоточение своего танкового корпуса на Новгородском направлении. С утра отправлю пару «Лагг-3» — у них фотоаппараты установлены, пройдутся на большой высоте, думаю, не пропустят важное…

Истребители «Лагг-3» изготавливались в Ленинграде на авиазаводе №23, который до этого в больших количествах выпускал учебный биплан У-2, на котором училось ни одно поколение советских летчиков. Однако новый истребитель оказался сложным в производстве, за первое полугодие 1941 года их сделали всего 27. А с началом войны завод был эвакуирован…

— В нашей армии всего две стрелковые дивизии, Григорий Иванович, — начальник штаба генерал-майор Сухомлин, до этого бывший при штабе Северо-Западного фронта заместителем начальника, прибыл в Мгу на девять дней раньше предназначенного срока — странные причуды у судьбы, что играет людьми как ветер опавшими осенними листьями.

— 285-я дивизия держит фланг у Киришей, там готовится наступление совместно с 292-й дивизией 52-й армии — из них создана Волховская оперативная группа, с подчинением командарму-52 генерал-лейтенант Клыкову. Задача — отбить Кириши, переправится на левый берег Волхова и выйти на железнодорожную линию между станциями Ирса — Посадниково. Я говорил с Николаем Кузьмичем с утра — его армия должна всячески содействовать Ленинградскому фронту, и отвлечь на себя активными действиями хотя бы часть сил противника, одну или две дивизии.

— Александр Васильевич — я вчера говорил по прямому проводу с Москвой. Там, возможно, будет образована на направлении новая армия, под номером одной из тех, что уже разгромлена противником. Но в любом случае 285-я дивизия в состав нашей армии не входит, как и один из корпусных артполков, оставленный для ее усиления. И единственный дивизион «катюш» у нас тоже отобрали, на усиление этой группировки. Зато я успел вчера вывести оттуда 311-ю дивизию и 21-ю танковую, переформированную в бригаду. Кроме того, Ставкой ускорена переброска, введенных в состав нашей армии 27-я кавалерийской и 294-я стрелковой дивизий. Обе прибудут на станцию Войбокало не позднее 13 сентября, там у нас на левом фланге дыра, прикрытая только батальоном НКВД и несколькими ротами, вырванными из 311-й дивизии. Если не успеем прикрыть войсками, то немцы, если рискнут полезть в болота по двум проселкам, могут добиться ошеломляющего успеха. Посмотрите на карту — они перережут там единственную «нитку» железной дороги, и выйдут к Ладоге не в юго-западной части, у Шлиссельбурга, а уже в юго-восточной, у Кобоны. И они это могут сделать, если убедятся, что Мгу им не отбить, и к Шлиссельбургу не пробиться.

Кулик потянулся за папиросой — за день вымотался, нервы натянуты до предела. И потому старался ввести начальника штаба в курс обстановки, а тот уже поведал, что происходит на Северо-Западном фронте, и у соседа слева, в 52-й армии. И «выдернули» Сухомлина оттуда как «морковку из грядки», хотя до того всячески придерживали. Но отбитие Мги изменило многое — и в судьбе начштаба точно. Да и в его тоже — ситуация оказалась в полной неопределенности, и предсказать действия фон Лееба было невозможно. Но маршал выбрал самый катастрофический вариант, по своим последствиям лишь немного уступающий тому, что имел место в реальности. Одно спасение — там места совсем глухие, сплошные болота и идти по прямой не двадцать километров, а втрое больше, при полном отсутствии того, что можно назвать «нормальной дорогой» по здешним меркам.

И это было страшно — отдав часть сил в 48-ю армию, он сам остался без резервов. И рискни немцы на «болотную экспедицию», предугадать ее будет сложно. И что самое пакостное — их танки и мотопехота уже не раз показывали, что могут пробиваться самыми неожиданными путями. Так шли дивизии Гепнера вдоль Луги, а 39-й моторизованный корпус Шмидта прорвался от Ильменя до Ладоги — и везде у них на пути леса, болота и реки. Тут поневоле в душе кошки скрести будут.

— Сейчас перед нами отброшенная в Шапки 20-я моторизованная дивизия, лишенная половины автотранспорта, и трети противотанковых пушек. Да и все ее семь батальонов, включая разведывательный батальон, нами хорошо потрепаны, примерно на четверть личного состава, и гаубичный полк потерял совокупно с дивизион орудий. В дивизии сейчас восемь, максимум девять тысяч солдат и офицеров, но вряд ли больше — пленные говорят, что пополнений давно не получали. И еще есть сводная пехотная бригада из четырех батальонов, надерганных из разных полков, с приданными саперами и дивизионом 105 мм гаубиц. И еще всякой мелочи — вы ведьознакомились с допросами пленных?

— Из трех батальонов, четвертый мотопехотный из моторизованной дивизии. Перед нами ровно десять батальонов, Григорий Иванович, если немцы не пожелают их усилить, или уже не приняли это решение.

— Наши мысли созвучны, Александр Васильевич, — усмехнулся Кулик — с начальником штаба и членом военного совета лучше строить нормальные «рабочие» отношения, доверительные, так сказать, а не придерживаться званий, общаться по имени-отчеству.

— Сил у нас достаточно, чтобы отбить неприятеля, если он перейдет в наступление. Здесь у Мги пополненная по «облегченным» штатам 128-я дивизия, прибывают эшелоны с танками 122-й бригады, в Шлиссельбурге находится 4-я бригада морской пехоты, но отнюдь не у меня в резерве. По линии железной дороги до станции Турышкино выдвинута 1-я горно-стрелковая бригада — в ней три укомплектованных батальона с дивизионом «полковушек». К десятому числу закончится формирование 21-й танковой бригады полковника Орленко, к двенадцатому 311-й дивизии, тоже по «облегченному» штату. Но всяко разно это лучше будет, чем формируемые стрелковые бригады — в тех по три-четыре тысячи бойцов и командиров, а даже в такой дивизии семь тысяч, пусть и без гаубиц и дивизионных пушек.

Решение перевести часть дивизий, действующих на Ленинградском и Карельском фронтах, на «облегченный» штат Сталин вчера одобрил. Ведь в основе штат той же горнострелковой дивизии, лишенной гаубичного и одного из четырех горнострелковых полков. Да еще сократили все, что можно по мелочи, убрали те подразделения, без которых легко обойтись. И все потому, что для действий в лесисто-болотистой местности такие дивизии были предпочтительней бригад, да и укомплектовать их можно также быстро — одно дело три полнокровных батальона в нормальном стрелковом полку, или пять рот в горнострелковом полку — почти вдвое меньше, в основе скорее штат усиленного батальона. Артиллерии соответственно остался всего один горно-артиллерийский полк, в два дивизиона — там одни 76 мм полковые пушки и 120 мм минометы, все заточено исключительно на местное производство. Единственное, что отличало — само название. Упоминание «горная» решено убрать, повсеместно заменить на «легкая», только и всего. Подобное ведь проделали и с кавалерийскими дивизиями, ставших «рейдовыми» по тем же «облегченным» штатам, что даже большего лишились, трех полков из шести, уменьшившись по численности вдвое.

Идет страшная война, резервы требуются на всех фронтах, а тут все же дивизии, пусть даже «куцые», но покрепче будут, чем бригады…

В этой реальности обстановка накануне штурма Ленинграда с правой стороны карты уже иная — шлиссельбургский выступ немцами не занят…

— Григорий совсем иным стал, Андрей. Глаза как у быка кровью налились, но рассудительности неожиданно прибавилось, что необычно. Даже не знаю, что думать, ведь обычно после апоплексического удара речь косноязычная становится, да разум напрочь порой отшибает, тело парализует. А тут совсем наоборот — и откуда дарования берутся. Кровь из носа и ушей течет, за грудь хватается, но торопится, ни на минуту не приляжет, хотя на ногах еле стоит, да при ходьбе припадать стал, будто хромой. При обороне Царицына куда менее энергичным тогда был, хотя совсем молодым. А тут прямо неугомонный, и откуда таланты появились, сам удивлен.

Ворошилов оставил в сторону чашку с недопитым чаем, устало вздохнул — все же возраст маршал чувствовал, исполнилось шестьдесят лет в феврале, седьмой десяток пошел, раньше совсем бы стариком считался, это баре долго жили, тяжким трудом не измученные.

— Многое до сих пор не изучено врачами — это лишить человека жизни просто, а вот одолеть болезни трудно. И порой не во вред они будут, а во благо — слышал про такие вещи. Наука еще мало знает природу болезней, а тем более их излечение. Так что я хоть и удивлен, но считаю изменения эти благом — ты ведь сам видишь, как все изменилось за эти несколько дней. Мы с тобой не знали, что и делать, а Григорий настолько уверен в будущей победе, что никаких сомнений в том не осталось. И заметь — все его предложения обоснованы, и выверены, и нам только на пользу пошли.

Совершенно спокойным голосом отозвался сидевший напротив маршала Жданов, флегматично помешивавший чай ложечкой, и при этом не бросил в кипяток кусок колотого сахара. Секретарь ЦК выглядел хуже Ворошилова, одутловатое лицо серое от усталости, глаза воспаленные, если плеснется кровь, то будет как маршал Кулик, только лицом выйдет еще страшнее. И хотя Андрей Александрович был на пятнадцать лет моложе бывшего наркома обороны, тот к его словам постоянно прислушивался — у Жданова за все эти годы сложилась репутация стойкого и непримиримого борца с «троцкизмом» и прочими «уклонистами» в партии, не просто поддерживавшего Сталина, но и принесшего немало пользы и новых идей. И в партию вступил в пятнадцатом году, еще до революции, когда та находилась в подполье, а ее депутаты в Государственной Думе были арестованы. А такое решение многого стоило — он по идейным соображениям примкнул к тем, кто считался врагами царского режима, находящимися на нелегальном положении, и с партийной кличкой «Юрий». Да и репутацию свою заработал неустанным трудом, и делом, и полемизируя с врагами идеологически, что было немаловажно — большевики не меньшевики, они с рабочим классов постоянно, времени для учебы маловато было — Ворошилов это прекрасно понимал, сам один из таких представителей простого народа, трудившийся с детства.

Андрей Александрович Жданов, в отличие от многих товарищей по партии, все же творческий и образованный человек, учился в академии и институте, занимался метеорологией, но увлекся революцией, как многие в его молодые годы. Энергии ему было не занимать, именно своим характером он пробился на высшие посты в партии, и заслуженно пользовался доверием товарища Сталина. А вот прежде незыблемое положение маршала Ворошилова пошатнулось — первый звоночек прозвучал в «зимней войне», когда с «линией Маннергейма» провозились два месяца. Несмотря на превосходство в силах РККА потерпела от финнов несколько унизительных поражений, пусть локальных и не играющих особой роли, но от того не менее горьких — все же население Ленинграда было вполне сопоставимо с жителями всей Финляндии, раньше прошлое столетие входившей в состав Российской империи. А там в недолгой гражданской войне победили «белые», а это являлось нестерпимой пощечиной для «красных», что одолели собственную контрреволюцию, поддержанную многими странами Антанты. Зато в марте прошлого года был взят убедительный реванш, жаль что остановились. И теперь финны, примкнувшие к рейху, взяли на перешейке и в Карелии реванш — бои шли ожесточенные, воинство Маннергейма рвалось к Петрозаводску…

— Думаю, финны не будут штурмовать КаУР, — негромко произнес Жданов, отодвигая в сторону стакан с чаем. — Григорий тут полностью прав — не станут они лезть на бетонные доты и под заградительный огонь крупнокалиберной артиллерии. Маннергейм это «удовольствие» своим дружкам немцам предоставит, знаю его сволочную натуру. Им наша Карелия нужна, туда все резервы бросают, и давят чухонцы, давят!

Жданов покраснел, прорвался гнев. И хотя сейчас Северный фронт был разделен на Ленинградский и Карельский, но Андрей Александрович думал по-прежнему. И продолжал смотреть на соседнюю страну как на проблему, именно им нерешенную. В войну финны вступили позже, чем Германия, хотя военные приготовления делались все время, год и четыре месяца, что прошли после заключения мира. И то, что Финляндия будет воевать, постарается взять реванш в союзе с могущественным рейхом, великолепно понимали, и на то были очень серьезные причины.

Нужно было только задать несколько вопросов, чтобы ответ на них стал безапелляционным. Зачем тогда в страну «тысячи озер» прибывали германские дивизии, ведь на Мурманск наступали именно горно-пехотные части. И с 22 июня германские минные заградители стали выставлять мины в советских водах, базируясь на финские базы в шхерах. И самолеты, выбросив на парашютах мины в «маркизовой луже», садились на аэродромы вот такого «нейтрального» соседушки. К тому же были захвачены в плен пилоты сбитого над Кронштадтом бомбардировщика, что занимался минированием — они и подтвердили, что Финляндия выступает союзником Германии, и в стране проводится мобилизация. И хотя она проводилась скрытно, но все приготовления к ней начались задолго до 22 июня, а после нападения немцев уже не скрывались. А мобилизацию ради угрозы не проводят, оное действие означает только одно — война.

Скорая, неизбежная и жестокая война!

Так что пришлось 25 июня нанести удар по финским аэродромам, а до того по планам развертывания, выдвинуть оба механизированных корпуса, которыми располагал Ленинградский военный округ. И зря сделали — немцы рванулись к Пскову, и пришлось спешно перебрасывать выдвинутые к финской границе танковые соединения обратно. Поломки на длительных маршах привели к потере четверти состава бронетехники…

— Нынче надо действовать, Клим, завтра будет поздно. Нужно усилить Красногвардейский укрепрайон за счет боеспособных частей КаУРа, ничего другого не остается. Уже вывели из состава 23-й армии авиацию, теперь надо «выдернуть» пару дивизий, заменив их ополченцами. Другого выбора нам не остается — хотя риск велик, не отрицаю…

Ни о каком «восстановлении справедливости» по итогам «зимней войны» речи уже не шло — с момента образования независимой Финляндии все ее помыслы были направлены на завоевание Карелии. И «удобный момент» для реализации идеи «Великой Финляндии» настал летом 1941 года — упускать его финны были не намерены…

— Дивизии такого «облегченного» штата можно задействовать на Северо-Западном фронте,Андрей, там после разгрома 34-й армии прямо беда — пришлось далеко отступить, если немцы надавят, то выйдут к Селигеру. Резервов у Ставки нет, масса дивизий только формируется. Беда в другом — даже по «сокращенному» августовскому штату их нечем, даже из расчета всего одного легкого артиллерийского полка. Не стоит надеяться на помощь, нужно выкручиваться собственными средствами, а они у нас есть, и немалые.

Ворошилов устало откинулся на спинку кресла — основной объем работы делался именно ночами, а с утра претворялся в жизнь. К тому же председатель ГКО тоже работал по ночам, и всегда звонил в Ленинград, благо сохранялся прямой провод, а порой и несколько раз, особенно в последнее время, когда дела приняли скверный оборот.

— Маркиан, и не только он, говорит, что такие дивизии даже в обороне удара германских не выдержат, «провалятся», позиции просто сметут артиллерийским огнем с расстояния в восемь верст, и на всю глубину, а им ответить будет нечем — дальности стрельбы у полковых пушек и минометов не хватает. И плевать — в окопах на первой линии их держать не будем, пусть в болотах и лесах воюют, там дальность стрельбы небольшая. Нам о будущем думать надо, Клим — немцы у Тосно, и если мы их не отбросим, то нам все заводы со временем в руины превратят, ведь каждый день обстреливают. И ты другое учти — Мгу хоть отбили, но фашисты сделают все, чтобы снова выйти к Ладоге, им Шлиссельбург нужен. И как нам тогда снабжать город и фронт — остановятся заводы, и грянет голод.

Жданов с конца августа очень сильно нервничал, когда немцы перерезали идущую через Любань и Тосно Октябрьскую железную дорогу. А потеря Мги вообще произвела на него удручающее воздействие, и серьезно обеспокоило Сталина — ведь эвакуация оборонных предприятий и «избыточного» населения, вывезенного в город со всей области и Прибалтики, была сорвана. И потому, что к ней приступили с запозданием, посчитав, что Лужский рубеж достаточно серьезная линия обороны, которую враг никогда не прорвет. И просчитались — немцам потребовалось немногим больше трех недель, чтобы подойти вплотную к ленинградским предместьям. Причем ударили одновременно с запада и востока, мощными танковыми группировками, фактически окружив город, лишив его подвоза.

— Ты что предлагаешь, Андрей?

Ворошилов спросил прямо, понимая, что Жданов явно что-то удумал. И тот ответил, видимо мысли давно были продуманы.

— Ты посмотри иначе, Клим — контрудар спешно введенных в сражение дивизий 54-й армии ничего не решил по большому счету. Да, Мгу отбили, и что-то серьезно изменится? Вся линия железной дороги вдоль Невы под обстрелом полевой артиллерии, И от самой станции немцы отошли недалеко — маршал Кулик их отдавил, оттеснил, но никак не обеспечил подвоз в Ленинград всего необходимого. А то, что идет через Шлиссельбург по каналу, или перевозится судами от Новой Ладоги, то это не более чем десятая часть от наших потребностей. И это положение нестерпимо — Григорий должен заняться своим главным делом, как ему и надлежит. Пусть его армия не Шлиссельбургский выступ защищает, а хотя бы освободит от немцев перегон Мга-Кириши. Тогда хоть половину необходимых грузов можно будет доставить в Ленинград, если будут действовать обе ветки, нужно только хорошо защитить их от возможного наступления фашистов. А штурм мы отобьем, сил у нас вполне достаточно, можно обойтись без 54-й армии. Которая ведь начав активные действия, отвлечет на себя немалые силы врага. Нам с тобой уже сейчас о будущем подумать нужно

Климент Ефремович задумался, размышлял несколько долгих и напряженных минут, при этом внимательно разглядывая карту. Затем перевел взгляд на Жданова, кивнул и негромко сказал:

— Ты прав — без обеспечения нормального подвоза фронт и город окажутся в крайне тяжелом положении. Вот смотри — на синявинских высотах и вокруг Мги начато возведение укрепрайона, что преградит выход противника к Неве и Ладоге. Там инженерный батальон из 54-й армии, и уже отправлены наши строители. Два пулеметно-артиллерийских батальона завтра начнут занимать позиции у Мги, еще три спешно формируем и отправим, — «первый маршал» еще раз посмотрел на карту, просчитывая ситуацию.

— Имея на правом фланге речку Тосно, а на левом укрепрайон, прикрывающий Шлиссельбург, армия Антонюка фронт удержит собственными силами — сегодня ведь вполне успешно отбил атаку танков на Никольское. Григорий со своей 54-й армией пусть ведет наступление на Погостье, навстречу ему пойдет Клыков — вот всю железнодорожную ветку и освободят. Но этим наступлением не мы, а Ставка руководить будет. Так что 48-ю армию нужно выводить из-под оперативного подчинения командарма-54, положение там вроде устойчивое, в обороне три свежие стрелковые дивизии. Да, две из них Кулик сам передал, но мы после отражения штурма сразу же усилим его армию. Хотя бы теми стрелковыми дивизиями, что вырвались из-под Луги — пополним их быстро по штату «легких», полковые пушки и минометы у нас есть. Танки у него свои, но полк КВ оставим у Антонюка.

Ворошилов быстро сделал необходимые пометки на карте, затем черкнул несколько строк на листке, но это начальнику штаба фронта, генерал-лейтенанту Маркиану Попову, что впал в немилость Верховному.

— Пока есть угроза прорыва противника к Ладоге, армии Кулика следует прикрывать это направление. Новиков докладывал, что противник не дает летать нам под Тосно, возможно идет переброска танков с запада на восток. Мы и так имеем дело с превосходящими силами противника, а потому ослабление танковой группы хотя бы на одну дивизию серьезно ослабит удар по нашим позициям, что 8-й, что 42-й армии. Пока ставить Ставку в известность преждевременно — следует отразить штурм. Но ты прав, Андрей — линию фронта с востока нужно отодвинуть как можно дальше от Ленинграда, хотя бы до Любани. Да-да, именно на Любань Григорий и должен наступать со своей армией, тем более в нее в течение двух недель будет завершена переброска серьезных подкреплений. Не для этого ли наступления?

Первые образцы танка Т-60 появились в сентябре 1941 года, а в октябре началось их массовое производство — до января следующего 1942 года изготовили полторы тысячи таких «малюток», весом в шесть с половиной тонн, и вооруженных 20 мм пушкой. Это типичный эрзац-танк военного времени, когда из-за эвакуации танковых заводов выпуск продукции резко упал. А тут пусть плохенький, но танк, и по цене втрое дешевле Т-50, к тому же их выпуск можно было быстро наладить, за счет использования автомобильного мотора ГАЗ, хорошо освоенного в производстве…

Прибывшие танки 122-й бригады впечатления совершенно не производили, да и настоящими танками считать их было трудно, скорее танкетками — «переростками». Из маленькой башенки торчал толстый ствол ДШК, пусть крупнокалиберный, но все же пулемет, хотя рядом спарен второй, винтовочного калибра ДТ. Да и сам корпус какой-то несуразный, высокий и в размерах большой, словно раздутая лягушка, которая пытается выглядеть жабой. Те же Т-37 и Т-38, тоже сконструированные как малые плавающие танки, на его фоне выглядели куда скромнее. Но это был как раз тот «танчик», на основе которого сейчас делают Т-60, корпус которого потеряет «водоизмещение», станет куда меньше. Но зато лобовая броневая плита будет установлена под большим наклоном, чтобы на дистанции в полкилометра противостоять попаданиям снарядов германских 37 мм противотанковых пушек, которых в каждой пехотной дивизии шесть дюжин. И это не считая почти сотни ПТР, которые будут пробивать борта этого «танка» влет.

— Полковник, в первом же бою немцы вышибут все эти танкетки, а они даже причинить урон противнику не смогут. Сколько у вас таких?

— По две роты в каждом батальоне, сорок две машины в бригаде, товарищ маршал Советского Союза.

Стоявший напротив Григория Ивановича невысокий, но коренастый командир, с частоколом «шпал» в петлицах, явно обиделся на столь пренебрежительное отношение к своим танкам, пусть и таким, да так, что вскинул подбородок. И голос чуть заметно дрогнул, когда добавил:

— Других все равно нет, а эти новые, на них воевать можно.

— Какая толщина брони, полковник? Миллиметров пятнадцать вкруг?

— Тринадцать, товарищ маршал, бронебойные пули из винтовок вроде должна удержать, если стрелять будут с сотни метров.

— У немцев в каждой роте еще по три противотанковых ружья, для которых твоя броня не крепче картона. В полку дополнительно двенадцать 37 мм орудий — прикиньте шансы своих парней уцелеть под шквалом пуль и снарядов. Они мизерные, после первого боя половина ваших машин будет выбита. Выжить на поле боя сейчас могут только те танк, что имеют броню втрое толще. Сколько у вас «тридцатьчетверок»?

— После передачи третьего батальона на станции Войбокало полковнику Орленко, согласно вашему приказу, товарищ маршал, осталось шестнадцать танков. Роту КВ также отдал вчера, согласно вашему распоряжению.

— Не дерзи мне, полковник, на все есть причины, — Григория Ивановича неожиданно стал забавлять этот ершистый комбриг, которому не понравилось «ограбление» маршалом собственной части. А это хорошо характеризует командира, как ни странно — драться с немцами такой будет упорно, раз перед ним свое мнение так открыто выражает, хотя не может не понимать, что с должности его снять можно за минуту. А то и худший вариант устроить непокорному строптивцу. Из разряда таких «пакостей», что навсегда сломают не только карьеру, но и саму жизнь.

— Смотри на вещи здраво, полковник. В танках великая нужда у нас, потому даже твои «поплавки» в бой кинули. А их пулеметы для вражеской бронетехнику тьфу, и пехоту погонять по полю не придется. У немцев в любом полку по четыре десятка пушек и ПТР, что твои танки легко перебьют. И «тридцатьчетверки» их не прикроют — мало, и есть чем их жечь, наловчились немцы. Если снаряд между катков попадет, где броня вертикально стоит, то хана и Т-34. С трехсот метров пробивается подкалиберным снарядом, есть у них такие — так что пушечки эти не стоит недооценивать.

Спокойный тон маршала подействовал на танкиста, тот слушал его с нескрываемым интересом — все же бригада еще ни разу в боях не участвовала, их сейчас спешно сколачивали, как только могли. Ставка на механизированные корпуса провалилась окончательно и бесповоротно.

— И учти — во многих полках немцы в штат ввели по паре 50 мм противотанковых пушек. Одну такую мы захватили — полюбуешься во Мге. Если снаряд в борт попадет, то и КВ плохо станет — случались прецеденты, не стоит обольщаться. А потому свои танки в лобовые атаки не бросай — выбьют. Действуй из засад — тут леса и кустарники вокруг, есть, где машины спрятать. На открытую местность только «тридцатьчетверки» выезжать могут, и немногие Т-26, что экранированы — но даже таким лучше дистанции в полкилометра держаться — подбить могут.

— У меня нет в бригаде Т-26, товарищ маршал. Ни экранированных, ни без дополнительной брони, никаких нет, — в голосе танкиста проскочила печаль, и она была понятна — лучше иметь пушечный танк, чем танкетку с пулеметом, пусть и крупнокалиберным.

— Будут, полковник — два десятка дам, вместе с подготовленными экипажами, как раз на две роты хватит. Половина с дополнительной броней, на заводе установили. Переделали «химические» танки в нормальные, как раз из того задела, что после «финской» войны остался. Остальным гусеничные траки как «нашлепки» подвесили, все же дополнительная защита, снаряд может на рикошет уйти. То сами заводчане постарались — все танки после ремонта, подбитые противником были в июле, но смогли эвакуировать. Будет получше, еще десяток экранированных танков получишь. Так что оцени мою щедрость, а то жалуешься на благодетеля.

— Спасибо, товарищ маршал Советского Союза.

На этот раз слова прозвучали вполне искренне, без всякой наигранности и ехидства. Две роты серьезная сила на поле боя, если правильно использовать, а полковник это умеет — орден Красной Звезды и узнаваемый знак участника боев на Хасане, а танкисты там как раз на Т-26 в атаки и ходили. А маршал обошел танк, посмотрел на кормовую нишу — винтов не было.

— Так они что у тебя не плавающие?

— Половина танков с винтами, июльского выпуска, а такие производят по упрощенному варианту с августа — эти уже не плавают.

— Понял, — Григорий Иванович посмотрел на танк, и вспомнил, что к сорок четвертому году плавающих Т-40 практически не осталось. Через реку Свирь бросили последний батальон, где уцелели оставшиеся Т-38. И повернувшись к полковнику, негромко произнес:

— Как Т-26 получишь, плавающие, именно плавающие образцы передашь с экипажами в Шлиссельбург, там бригада морской пехоты. А технику я тебе еще подброшу, передам батальон из мотострелкового полка НКВД, и батарею полковых минометов для подавления противотанковых пушек. И пожалуй дам взвод БА-10, радийных, в разведроту. До утра еще далеко, так что хорошенько замаскируй технику — как солнце встанет, бомбардировщики над головами ходить будут…

Для бойцов и командиров РККА, участников конфликта у озера Хасан в 1938 году, был введен специальный знак, на который льготы не распространялись, как для награжденных орденами. Еще один знак был введен и в следующем 1939 году, для награждения тех, кто воевал на реке Халхин-Гол в Монголии. А вот «зимняя война» так и осталась «незаметной», хотя поначалу хотели ввести памятный знак…

— Танки, товарищ полковник, длинная колонна, никак не меньше полусотни, и мотопехота, примерно три сотни автомобилей, много тягачей с гаубицами, 150 мм и 105 мм. Батарея длинноствольных зенитных пушек. В Тосно идут, собственными глазами видел на дороге вечером, потом всю ночь добирались через болото. И это не все — колонн несколько, на еще одной дороге видели целую вереницу машин и полугусеничных транспортеров, некоторые с мелкокалиберными зенитными пушками.

Сержант с зелеными петлицами с двумя «треугольниками» на них докладывал спокойно — несколько групп подготовленных бойцов были заблаговременно отправлены в ближайший тыл неприятеля, для проведения разведки. Особенно следить за подходами к Тосно — именно у этой станции разветвлялись грунтовые дороги, давая немцам определенные возможности для маневра войсками с нанесением внезапного удара именно танковым кулаком. Бойцы подбирались самые толковые, не меньше семи классов у каждого, кадровые пограничники, прошедшие дополнительную подготовку.

— На танковых башнях нанесены номера, и еще видел вот такие значки, — сержант быстро начертил на листке — Yi. И негромко произнес:

— Большая часть танков маленькие, с 37 мм пушкой, полностью походят на те, которые были против нас тридцатого августа. Подобные сейчас атакуют Никольское, но у них другие значки — кольцо с исходящими от центра к окружности тремя лучами. Были «четверки» с «окурком», но немного, с десяток. И еще разведывательные «двойки» с 20 мм пушкой. Бронетранспортеров немного, видел до роты «гробиков», вряд ли больше. Солдаты ехали с улыбками, явно веселые и сытые, выспавшиеся, обмундирование на них не запыленное — видимо, марш вышел недолгим.

Полковник Донсков темнел лицом, слушая этот толковый доклад, и взмахом руки отпустил сержанта, тот еле стоял на ногах, приказав:

— Накормить и немедленно доставить в Мгу, в штаб 54-й армии. Думаю, маршалу Кулику следует немедленно доложить о переброске целой танковой дивизии под Тосно. Вот только непонятно, куда она с рассветом направится, но командарма-48, и комдивов 310-й и 115-й надо немедленно предупредить, пусть будут готовы к возможным неприятностям.

Отдав распоряжение, полковник подошел к столу, посмотрел на карту, на которую назначенный начальником штаба дивизии майор Карлов наносил карандашом информацию, полученную от разведчика, из всей группы единственного оставшегося в живых. Но потеря трех бойцов того стоила — появление еще одной германской танковой дивизии могло в корне изменить обстановку на восточном фронте обороны Ленинграда. Здесь с самого начала и до вчерашнего дня, действовала всего одна 12-я дивизия и с ней еще две дивизии мотопехоты. И этого корпуса хватило, чтобы прорвать фронт под Новгородом, окружить Лужскую группировку, и насесть на Ижорскую линию обороны, при этом прорваться к Неве и на время захватить Мгу. Всего одной дивизии, в которой едва полторы сотни танков, хватило, чтобы разбить всю 48-ю армию, с легкостью действовать на протяженном фронте, нанести громадные потери, перерезав при этом Октябрьскую дорогу.

Структуру германской дивизии теперь хорошо знали, война научила. В основе танковый полк из двух или трех батальонов, в каждом по полусотне легких или средних танков с 37 мм или 50 мм пушками. А также с ротой из десяти более тяжелых «четверок», вооруженных 75 мм орудием — в лоб их «сорокапятки» не брали, проверено. Бригада из двух мотопехотных полков, в два батальона каждый — одна рота в полку на бронетранспортерах, с угловатыми корпусами, отчего получили характерное прозвище. Плюс батальон мотоциклистов. Еще артиллерийский полк из трех гаубичных дивизионов — один со 150 мм, два других со 105 мм орудиями. И разведывательный батальон — тот с броневиками, своими пушками и минометами. В дивизии где-то шестнадцать тысяч отборных гитлеровцев, и пара тысяч всевозможных транспортных средств — легковые и грузовые машины, мотоциклы, тягачи, полугусеничные бронетранспортеры. Орудий много — четыре десятка калибром от 105 мм до 150 мм, много противотанковых пушек.

И вот теперь появилась вторая такая дивизия, и Семену Ивановичу было страшно представить, что она может натворить в самое ближайшее время. Понятно, что вслух такие мысли он бы никогда не высказал, но себе никогда не лгал — нет ничего хуже, чем самому обманываться.

— Что скажешь, Федор Васильевич?

— Ничего хорошего не скажу, была одна дивизия, теперь их две — перебросили из танковой группы, что у Гатчи… у Красногвардейска.

Майор чуть ли не сказал «Гатчина», как ему было привычно. К переименованию городов выросшие до революции люди привыкали не так быстро, как комсомольцы, порой могли случайно обмолвиться. Тот же «Пушкин» иной раз «Царским Селом» называли, и тут же осекались.

— Зато там теперь на одну танковую дивизию стало меньше, и наступление будет не столь мощным, — спокойно отозвался Донсков, и подытожил с прорвавшейся гордостью, на что имел право.

— Так что мы не зря неделю у Мги с германцами бились насмерть — как видишь, свое дело совершили, раз фашисты спешно усиливают это направление. Знать бы, где именно по нам ударят?

Карлов ничего не ответил, измеряя линейкой расстояния, и вскоре оторвался от карты. Пожал плечами:

— Могут ударить на Красный Бор, выбить оттуда наших и ополченцев, но впереди Ижора и Колпино — там везде укрепления. На Никольское наступать сразу две танковые дивизии не станут, там и одной не развернутся. К Неве сейчас так сразу не прорвешься, 115-я дивизия встала крепко. К тому же за спиной поддержка — 4-я дивизия ополчения. И корабли, что по ним ведут огонь. Нет, к Неве фашисты хотят выйти как прошлый раз, но легко, без серьезных потерь. Все же большой урон терпят от наших железнодорожных батарей. Думаю, они 12-ю танковую дивизию из сражения скоро выведут — наскоком привыкли действовать, везде искать слабые стыки.

— Тогда ударят по 310-й или 286-й дивизиям — другого направления на Мгу, как через них, нет. И по нам пройдутся — мы первые у них на пути…

С первого и до последнего дня Великой Отечественной войны чешские заводы исправно поставляли вермахту вполне качественную бронетанковую технику, а заправилы гитлеровского рейха всегда отмечали очень добросовестный труд чехов, как и за значительный вклад всего «протектората» в их победы. В сражениях под Ленинградом немцы задействовали четыре дивизии панцерваффе, в трех из которых костяком были чешские танки, не вызывавшие у немецких танкистов, или генералов, таких как Манштейн, никаких нареканий…

— Товарищ маршал, 286-я дивизия выдвигается в Войтолово, на левый фланг 48-армии, ее996-й стрелковый полк уже там…

— Вот и хорошо, Александр Васильевич, что уже там — опасаюсь, что 310-я дивизия не выдержит удара и все же пропустит вражеские танки. А те вдоль рокады пройдутся, и как раз в Войтолово и ввалятся дружной оравой, А там налево три версты до Горы, и пять верст до Мги — понимаешь, чем нам все это грозит. Не к Ивановским порогам удар направлен, то не больше чем отвлекающий маневр, испугать новой угрозой выхода к Неве. Заставить нас стянуть в 48-ю армию к Никольскому все резервы. Я ведь «купился» на этот демарш, слишком показательно немцы вчера дивизию генерала Конькова атаковали, однако без особой для них привычной настойчивости. Так, как говорится, только «обозначили» присутствие!

Григорий Иванович прошелся по подвальной комнатенке — штаб армии занял старое здание во Мге, возведенное еще до революции, когда началась прокладка железной дороги через всю Карелию, в Мурманск, тогда еще носивший другое название, с упоминанием правящей династии. Маршал пребывал в возбужденном состоянии, прекрасно понимая, что теперь знания нисколько не помогут — ситуация на левом фланге оборонительной линии, опоясавшей Ленинградский фронт, за истекшие сутки радикально поменялась. И теперь можно было с уверенностью сделать вывод, что враг сменил направление главного удара, который последует с востока, отнюдь не с запада. Если бы к рассвету Донсков не доложил о вернувшемся разведчике, совсем плохо было бы, а так все же успел отреагировать.

— Фельдмаршал Лееб не отказался от идеи выйти к Ладоге и блокировать Ленинград с суши, оставив нам для снабжения Ленинграда только озерные коммуникации. Какая хитрая сволочь — видимо, сообразил, что лобовой штурм не даст ему лавров победителя, и решил устроить блокады, не победить нас силой, а уморить голодом.

— Теперь против нас две танковые дивизии, Григорий Иванович, судя по значкам на башне, как мне сказали — к действующей 12-й дивизии добавилась 8-я, из состава 4-й танковой группы.

Начальник штаба 54-й армии генерал-майор Сухомлин склонился над картой, на которую только что нанес полученные четверть часа тому назад данные авиаразведки. Командующий ВВС генерал Новиков не подвел — прихватил немцев у Тосно в тот момент, когда только светало, и германские летчики еще пили кофе. «Лагг-3» прошлись несколько раз, пилоты разглядели длинные транспортные колонны, что нескончаемой «лентой» поперли на север, выбираясь из городка. И даже разглядели кресты на башнях. Еще совершили облет всей линии боевого соприкосновения, и заметили, что тот же маневр совершают немцы у Никольского — и там танки двинулись на Мгу, их тоже хорошо разглядели. Вот только вся штука в том, что не всякая короткая дорога будет для врага короче, с учетом того, что от рокады до Невы расстояние небольшое, всего десять-двенадцать километров.

— Приплюсуй парочку моторизованных дивизий — 18-ю и 20-ю, получишь ударный кулак, который будет действовать по двум направлениям — напрямую на Горы и Мгу, вдоль рокады и дороги, и в обход до Шапки, чтобы выйти к станции Турышкино, откуда мы выбили их сводную бригаду инфантерии. Туда немедленно нужно выдвигать всю 128-ю дивизию, горные стрелки полковника Грибовав одиночку просто не выстоят. И противотанковый дивизион им в усиление, а в резерв к Сологубовке 122-ю танковую бригаду, чтобы она могла действовать сразу по двум угрожаемым направлениям. И в зависимости от обстановки поддержать или 286-ю дивизию, или 128-ю — там в любую сторону по десятке верст выйдет. Да, хрен я 8-й танковый полк отдам, мне он самому пригодится. Пусть пока на месте находится, к вечеру ситуация окончательно прояснится…

Дверь в кабинет открылась, на пороге возник связист с черными петлицами и «кубарями» на них. Четко доложил:

— Маршал Ворошилов на проводе!

— Переключай на меня, — бросил ему в ответ Григорий Иванович, и не мешкая подойдя к столу, поднял трубку телефонного аппарата, приложил к уху, слушая потрескивание, и громко бросил:

— Маршал Кулик на связи!

— Приветствую, Григорий Иванович. Новиков сейчас мне доложил, какая «змея» из Тосно выползла. Что делать будешь?

— И тебе не хворать, Климент Ефремович. Драться буду, что мне еще остается делать. Учти, против тебя только две танковые дивизии остались, и еще одна мотопехотная — генеральный штурм слабее выйдет, все же танки есть танки. Зато у меня тут катавасия пойдет такая, что мама не горюй. Думаю, к своим четырем подвижным дивизиям немцы добавят еще две-три пехотные, больше вряд ли, тут и так все дороги забиты будут, плюс бригада — представляешь, как мне «весело» станет?

— Забирай у Антонюка свою 310-ю дивизию, все равно она направление на Мгу держит, и пограничников — они как раз у тебя под рукой, разграничение с 48-й по Отрадному, но Кузьминский мост твой. Командарму-48 отвожу фронт до Ижоры, пусть прикрывает колпинское направление и выход на Неву к порогам. Отдаю 168-ю дивизию полковника Бондарева, она в Красном Бору дерется, вместе с 20-й НКВД. Это к его двум дивизиям — 115-й и 4-й ДНО, последняя находится у него в резерве, пополняем.

— Этих четырех дивизий командарму-48 сейчас вполне достаточно, фашисты вряд ли удар будут по нему наносить, на доты укрепрайона дураков лезть нет. И учти — у них два главных направления для наступления уже есть, добавлять больше означает «распылять» усилия, бить растопыренными пальцами, а немцы такое не допускают.

— Понимаю, причем по тебе ударят крепче. Спешно перебрасываем от Ладоги в Шлиссельбург 142-ю дивизию, ее в КаУРе заменим ополченцами. По окончании доукомплектования подкрепим еще 237-й стрелковой дивизией, сразу направим в усиление. Полки 142-й начнут прибывать послезавтра. Морскую пехоту генерала Ненашева тоже передаю. Да, с работами по укрепрайону поторопись, Григорий Иванович, синявинские высоты и Мгу удерживать нужно до крайности, у тебя опора надежная будет, весь правый фланг прикроет. Два пулеметно-артиллерийских батальона отправили для занятия укреплений, еще три сформируем.

— Четырех дивизий командарму-48 сейчас вполне достаточно, фашисты вряд ли удар будут у него наносить, на доты укрепрайона дураков лезть нет. И учти — у них два направления для наступления, добавлять больше означает распылять усилия, бить растопыренными пальцами, а немцы такое не допускают. А вот две «лишние» дивизии мне помогут — мои ведь совсем «сырые», сегодня первый раз в бой вступят. Ты пару полков КВ мне передай, Климент Ефремович, будет возможность не только фланг подкрепить, но и хорошенько немчуру в бок ударить. И нашей авиацией нужно бомбардировку по колоннам нанести, пока они в «нитку» вытягиваются. Нельзя им давать спокойно подходить, сомнут ведь, а дальше сам понимаешь, что произойти может, нам после этого только в Ладоге утопиться.

— Понимаю, потому отдаю тебе все, что могу. Ты там держись, они скоро и у нас начнут наступление — все к тому идет.

— Упреди их завтра с утра, устрой всем «побудку» пораньше, как договаривались. Давай, Климент Ефремович, ничего страшного, выстоим.

Маршал Кулик положил телефонную трубку и пробормотал, задумчиво почесывая нос пальцем и не замечая округлившиеся от удивления глаза начальника штаба генерала Сухомлина:

— Представляю, какая драка завтра пойдет на Изюмском шляхе…

Зря они нахрапом пошли по железнодорожной линии к Волхову. Танки чешского производства из «протектората» все же добрались до синявинских болот, где под проводами ЛЭП столкнулись с «тридцатьчетверками» 122-й бригады, и потери у немцев превысили два десятка танков. Но особенно не повезло панцерам «двойкам» — четыре танка напоролись на стоявший в засаде БА-10, входивший в качестве отдельной «единицы» в бронепоезд №82. Экипаж пушечного броневика столь выгодный момент не упустил. Пожалуй, это было самое невероятное по своим итогам столкновение в те дни…

— Держите позиции, чекисты. Нельзя пропускать нам фашистов в Мгу, иначе второй раз отбивать придется.

Голос комиссара 7-го пограничного полка Милоивана заглушила пулеметная очередь, расчет «максима» полоснул по начавшим подниматься в атаку немцам. Те уже в третий раз попытались пробиться на дорогу, только на пути у них встала 2-я рота капитана Никифорова, а старая вырубка мешала немцам обойти засевших за бревенчатыми завалами бойцов, из которых уже никто не носил привычные зеленые фуражки, их на головах стальные каски. Да и лопатки теперь у каждого, война научила постоянно окапываться — кто этим пренебрежет под первым обстрелом и погибнет. На гребне невысокой гряды еще вчера отрыли ячейки, там хоть сухо, спать можно, да чай вскипятить, ночи уже холодные. А вот немцы пошли в обход, и в болотине застряли, там вода стоит по колено, никак не окопаешься, а вот утонуть раненному солдату запросто. И пусть тонет немчура в вонючей торфяной жиже, их сюда никто не звал — захотелось русской землицы, так каждый ее и получит… по два метра на свое последнее обиталище.

За девять дней 1-я стрелковая дивизия НКВД не имела ни дня для короткого отдыха, но в пограничники всегда отбирали физически крепких, придавая при этом при этом в расчет бралось образование. Отбирали только тех, кто окончил «семилетку», исключительно комсомольцев или коммунистов, рекомендованных первичными организациями. Так что каждый боец прекрасно знал, за что воюет, и в плен никто не сдавался, дрались до последнего патрона. И по боевой выучке намного превосходили обычную пехоту, даже горных стрелков, что прекрасно проявили себя в «зимней войне» с финнами. Знаки «ворошиловского стрелка» были почти у всех, причем не только хорошо стреляли из трехлинейки — особой любовью пользовалась СВТ, самозарядная винтовка конструкции Токарева, которую в войсках не любили, считали «капризной» за необходимость тщательного ухода, и презрительно именовали «Светкой». А вот у пограничников она была популярна, как и у морских пехотинцев — моряки со сложной техникой на службе разбираются, на флот всегда старались брать новобранцев с образованием, так что СВТ у них являлась самым любимым оружием.

Вот и сейчас по немцам стреляли именно из этих винтовок — те даже нос не смели высунуть из леса, нарвавшись на хорошо организованную оборону, преодолеть которую оказались не в состоянии. Но плохо то, что заболоченные леса тут проходимы, и даже для техники — много вырубок, просек, проселков, встречаются проводные линии на столбах. И немцы воевать умели — старались обходить завалы на дорогах, чтобы не нарваться на кинжальный пулеметный огонь. И постоянно искали где-нибудь брешь, в которую можно было бы прорваться, продвинутся далеко вперед, обойдя противника. А потом сбить ударом с тыла препятствующие продвижению вперед заслоны и снова продвигаться по дороге до очередного оборонительного рубежа. К тому же война в лесу идет совершенно иначе, чем в чистом поле, здесь артиллерия мало пользы принесет, зато минометы всегда собирают «кровавую жатву», ла и пулеметы страшное оружие.

В боях под Мгой все пограничные полки понесли серьезные потери, так что пришлось переводить их на «облегченные» штаты, упраздняя батальонное звено. Оставили только пять рот на полк, численность которого сократилась до тысячи двухсот бойцов и командиров. Зато сами роты были сильные, укомплектованные по довоенному штату, и даже лучше — три станковых пулемета и три ротных 50 мм миномета свели в отдельный взвод, в состав которого добавили по паре трофейных противотанковых ружей, захваченных во Мге. А сами полки получили усиление в виде отдельной пулеметной роты и минометной батареи, причем в их 7-м полку оно являлось исключительно трофейное — по приказу маршала Кулика передали все захваченное немецкое вооружение исключительно пограничникам. Потому стреляли сейчас по своим бывшим соотечественникам пулеметы MG-34 на станках и на сошках, 81 мм батальоны, и переданные по три 37 мм противотанковые пушки на каждый полк. И по звукам стрельбы сейчас невозможно было понять, где воюют немцы, а где русские с их оружием, которое пограничники быстро освоили, народ то многому обучен…

— Ваня, держи их сколько сможешь, и смотри чтобы не окружили, тебя обойти можно запросто, — присевший рядом с капитаном батальонный комиссар выглядел устало, какой день на ногах, но двужильный, слабости ни себе, ни другим не допускает. В жизни они являлись друзьями, но вот так по имени друг другу обращались, когда оставались наедине. А такие моменты всегда происходили, даже сейчас, когда в бою возникла короткая передышка, и многие пограничники доставали припасенные самокрутки или папиросы. Но курили в ладонь, пуская дым к земле, чтобы противник не увидел в бинокль — а то жди прилета нескольких мин.

— Они танки пытались пропихнуть вперед, пожгли мы их из германских пушек. Зато нам всю батарею ПТО в хлам разбили, где теперь орудия будем брать? Ладно, придумаем что-нибудь, не впервой. Ты учти, позади полк из 286-й дивизии позиции сейчас занимает, маршал его сюда направил, направление перекрыть. Пехоте время нужно, чтобы окопаться и оборону занять — сутки, но лучше пару. А позиция у нас удобная — немцам гати мостить придется, чтобы на сушь вырваться как у тебя, они лес даже валят.

— Видим, Федя, иначе бы они не лезли сюда так настойчиво, — капитан усмехнулся. Для него противник всегда были «они», а свои «мы» — вот такая нехитрая жизненная аксиома. — Сам понимаю, что задержать надобно, и подольше — от сырости немцы свою бодрость сразу потеряют. Это еще комаров мало, а будь лето, давно бы всех пожрали. Ничего, нам воевать в таких условиях привычнее, продержимся, не беспокойся.

— Людей покормим, как стемнеет — бачки будут, своих носильщиков на кухню направь — она возле барака, у торфяника, где ты ротные повозки оставил. Кашевары гречу с тушенкой варят, да хлеб обещали доставить из рабочих городков, там тылы армейские. С чаем уж как-нибудь сами разберитесь, тут везде вода, черпайте. Котелки есть, так что вскипятите и во фляги наберите. А то вся твоя рота с поносом ляжет.

— Не дурней тебя, все понимаем, — капитан усмехнулся, но при этом внимательно рассматривал отступивших за линию высоких столбов с обрывками проводов немцев. На березняке только пожелтели листья, потому что-либо разглядеть было затруднительно.

— Только табачку бы бойцам прислали, последние закрутки пошли. У меня пачка папирос была — поштучно на взводы раздал, как тогда бутылки с бензином. Патроны и мины есть, заранее припасли и на себе принесли. Ты уж озаботься, Федя — без еды можно сражаться, без табака трудно.

— Хорошо, будут вам папиросы, но ты бойцам и командирам еще раз объясни, что противник к железной дороге на Волховстрой рвется, она для Ленинграда единственная осталась, по которой вся доставка грузов идет. Маршал ее «дорогой жизни» не зря назвал в своем приказе — метко подметил. Так что никак нельзя нам противника во второй раз на Мгу пропустить, учти это. Но ладно, пошел я — мне еще в 3-ю роту заглянуть надобно, посмотреть, как у них там дела идут…

Южное Приладожье отличается от северного тем, что здесь мало камней, но зато очень много болот — найти сухое место крайне затруднительно, наступать или обороняться очень сложно. Условия таковы что в этом краю вечной сырости санитарные потери всегда будут превышать боевые — ресурс человеческого организма ограничен. Немцы старались возводить насыпи, на них устраивали временные убежища. Гребневые позиции считались наилучшими — там под сапогами хоть не хлюпало. И конечно старались проводить ротационную замену своих солдат и офицеров. Красноармейцы о таких «райских» условиях даже мечтать не могли, позиции занимали там, где начальству на карте казалось выгодней. Отсюда большие потери в больных, завшивленность, усталость. Ждали зимы как избавления — лучше наступать по замершим болотам, чем там оборонятся. Вот такая война шла в краю лесов и болот…

Предрассветные сумерки буквально взорвались от мощных раскатов — но то был не гром, то начала свою работу артиллерия Ленинградского фронта и Балтийского флота. На германских позициях от Гостилицы, через Кипень и Скворицы и до самого Красногвардейска обрушился град смертоносный снарядов. С Вороньей горы открывался потрясающее зрелище — весь передний край германских позиций, там, где изготовились к наступлению германские дивизии, словно поднялся на воздух — то «плодотворно» отрабатывали подведенные к южным окраинам Ленинграда железнодорожные батареи. У самого Красногвардейска, где немцы подошли вплотную к дотам укрепрайона, тоже началось «веселье» — по позициям принялись долбить крейсера «Максим Горький» и «Киров», имевшие дальнобойные 180 мм пушки. Включились в обстрел и двенадцатидюймовые пушки флота — стреляли как с береговых батарей, так и оба линкора пытались достать противника, но дистанция предоставляла такую возможность только на двух участках.

Стрельба становилась все интенсивней — теперь была задействована полевая артиллерия — 152 мм и 122 мм гаубицы и пушки, «трехдюймовки» и 120 мм минометы. В общем, обрушился безумный шквал снарядов, полностью опоясывая весь передний край войск противника, и поражая в глубину.

— Вот это и есть, Андрей Александрович, «превентивная» артподготовка для срыва вражеского наступления. Ее результаты станут ясны с рассветом — пойдут ли немцы в наступление, и если перейдут, то в каком виде. Но для танков и автомобилей там все перекопано — стремительного броска на Красное Село у противника уже не получится. Через десять минут наступит тишина, а через час «представление» повторится, но будет пятиминутным, чтобы особенно хорошо запомнилось их войскам на передовой.

Маршал Кулик с нарочитым спокойствием посмотрел на часы, время неумолимо текло, но артиллерия продолжала стрелять с той же интенсивностью. У любого актера бывает в жизни бенефис, так и у военного — он этот час нудно и кропотливо готовил, мотаясь несколько дней в Ленинград, буквально «разрываясь» между ним и Мгой. И теперь пошла «реализация» тщательно выполненного «домашнего задания» — судя по предельно изумленным лицам сопровождавших Ворошилова и Жданова, такого зрелища они не ожидали, как и сам секретарь ЦК. Андрей Александрович хоть и стал прапорщиком еще царской армии, но о таком и помыслить не мог, а саму артиллерийскую подготовку во время прорыва «линии Маннергейма» не наблюдал. Теперь воочию он убедился, на что способен «бог войны».

— Немцы хорошие вояки, и сами любят пушки. Главное, вести не хаотичный огонь, а тщательно выявить цели, которые нужно поразить в первую очередь. Это не более, чем «репетиция», образно выражаясь, само «представление» начнется, когда они попытаются прорвать фронт. Но у них исключительно полевая артиллерия, с самым крупным калибром 150 мм — гаубицы, совсем немного пушек. Есть 210 мм гаубицы, но их немного, и несколько штук 240 мм пушек, что терроризируют обстрелом город. Если выявить их позиции, причем успеть сделать, пока они не обустроят новые, то можно накрыть позиции таким выверенным огневым налетом, контрбатарейная борьба может быть очень эффективной, особенно если бить «чемоданами». Или подавить выявленные батареи хорошей бомбардировкой и штурмовкой с воздуха. Тоже никому мало не покажется под «фабами» в полтонны весом. Недаром бытует такое выражение — недостаток точности можно компенсировать весом и количеством взрывчатки, обрушенной на цель. Но лучше стрелять точнее — выйдет сплошная экономия снарядов…

Кулик замолчал — его, как и других стоявших рядом, оглушила тишина. И навалилась темнота — только на неприятельских позициях что-то продолжало гореть, а порой красочно взрывалось.

— Думаю, какой-то ущерб мы неприятелю точно причинили, а главное сделали фон Леебу непрозрачный намек, небольшой такой намек, — тут Григорий Иванович ухмыльнулся с нескрываемым злорадством, — с хорошую оглоблю и предупреждением, что не стоит озадачиваться штурмом. Потому что он чреват большими потерями. И скорее всего, фельдмаршал все поймет правильно. И предпочтет вести дальнейшую блокаду Ленинграда на дальних к нему подступах. О штурме уже не может быть речи.

— А почему не на ближних, Григорий Иванович? И что заставит немцев отказаться от возможности захватить город приступом?

— Чтобы выйти на ближние подступы, нужно еще до них дойти. А сделать это под управляемым артиллерийским обстрелом ой как не просто. Особенно когда рвутся снаряды весом в полтонны, а то и более — а у нас и такие есть. А то, что наша «превентивная» стрельба велась целенаправленно и она управлялась, немцы уже осознали. И окончательно поймут при секторальной «обработке» их атак. Потому скоро попытаются выбить нашу артиллерию, в первую очередь корабли, особенно линкоры и крейсера. Нужно ожидать массированных налетов авиации, и принять все дополнительные меры к их нейтрализации, если что удумаем новое. А больше противнику нечего противопоставить — доставка осадной артиллерии дело хлопотное и долгое, особенно когда железнодорожные мосты подорвать в тылу противника. Вот этим и надо заниматься — развертывать широкое партизанское движение и готовить кадры диверсантов. Есть способы любой мост надолго вывести из строя, нужна только взрывчатка, и весом побольше.

Кулик замолчал, говорить детальнее ни в коем случае нельзя. Особенно про некие возможности, если смотреть на ремесло диверсанта нетривиально. Но о том лучше с моряками говорить, мосты ведь на реках стоят, на суше их охраняют, а вот любая река имеет течение, которое само доставит к опором любой груз с «нулевой» плавучестью. Понятное дело, что не река, а «боевые пловцы», которые специально под это дело «затачиваются». Ворошилову достаточно объяснить, а он на моряков сам «насядет».

— Андрей Александрович, мне тут больше делать нечего, повторение «концерта» и без меня проведут, — обратился к Жданову, выразительно посмотрев на часы. Но тот мотнул головой, хрипло произнес:

— До рассвета время имеется, связь с Мгой тоже — случись что, немедленно позвонят. Поехали в Смольный, Григорий Иванович, разговор к тебе есть. Да и позавтракать надо, или поужинать — тут, как на время посмотреть. Или слишком рано, либо уже очень поздно. Так что поехали!

Перечить всесильному секретарю ЦК и члену Политбюро не стоило, ясно, что Жданов от своего не отступится. К тому же разговор серьезный предстоит, к «несерьезным» ночью не приглашают. Да и свой интерес у Кулика на этот счет тоже имелся, и разрешить его можно было только в Смольном. А потому он отправился следом, спускаясь вниз…

Орудия корпусной артиллерии РККА, такие как 152 мм гаубица-пушка МЛ-20 были способна наделать противнику много «нехороших» дел своими увесистыми в два с половиной пуда снарядами. Перед войной в составе 93 корпусных артполков имелось две с половиной тысячи таких орудий, способных стрелять на 17 километров. Опыт возрастал с войной, накапливался, появлялось умение. И когда в 1944–1945 гг. достигалась нужная «плотность» артиллерии на километр фронта, германская оборона просто «проламывалась». Недаром один маршал заметил, что когда на один километр двести стволов, то о противнике просто не спрашивают…

— Боюсь одного, Андрей, что фельдмаршал Лееб не просто откажется от штурма Ленинграда, он вообще не станет предпринимать никаких действий по выходу к городским предместьям. Немцы не могли не оценить два коротких огневых налета на свои центральные позиции, они вояки умелые, знающие, не стоит к ним относиться с пренебрежением ни в малейшей степени.

Кулик помешивал чай в обычном стакане в мельхиоровом подстаканнике, покрытом искусной чеканкой с атрибутами советской государственности. Стол, застеленный скатертью, был уставлен блюдами с мясной нарезкой и овощами, несколько салатов, омлет с беконом. Все же у них состоялся завтрак, несмотря на то, что светомаскировку на окнах еще не подняли. И сейчас дошло до чая — всегдашняя официантка сноровисто убирала со стола блюдца с закуской, поставила корзинку с теплыми булочками, обсыпанными маком, и приличных размеров блюдо с пирогами — сквозь румяные корочки в отверстиях сверху просматривалась всевозможная начинка — мясная и рыбная, грибная и овощная. А запас шел настолько одуряющий, что голова закружилась, и снова проснулся аппетит, хотя вроде бы голод уже утолил. Потому быстро съел два расстегая, и почувствовал, что, наконец, наелся. С сожалением посмотрел на выпечку, поймав взгляд усмехнувшегося Жданова.

— Я распорядился, тебя будут кормить особо, Григорий, и не возражай. Врачи ведь дали заключение, и я ему верю. У тебя приключился апоплексический удар, кровотечение только недавно остановилось. Ноги приволакиваешь, правая рука будто чужая стала, и плохо повинуется, словно парализована была, и еще толком не отошла. Ты, может быть, и не видишь, но другим всем, кто тебя хорошо знает, заметно — речь стала другой, язык заплетается порой, глазами смотришь так, словно впервые все видишь. Говоришь совсем иначе, каждое слово словно жуешь, и никак прожевать не можешь. И хоть пытаешься скрывать, но память тебе порядком отшибло, простые вещи забылись. Ты ведь многих перестал узнавать, и меня с Климом тоже, порой смотришь так, будто впервые в жизни видишь. И что скверно — врачи совсем не знают, как с такой напастью, что с тобой приключилась, бороться, все они настаивают на срочной госпитализации, увезти тебя в Москву. Я им даже запретил к тебе приближаться — постреляешь ведь?

Жданов усмехнулся, показывая, что его слова следует воспринимать как шутку, вот только глаза смотрели предельно серьезно. И неожиданно собрался, лицо за секунду стало жестким. Кивнул:

— А ведь постреляешь, у тебя взгляд недобрым стал. Неужели положение на фронте настолько серьезное?

— Ты не представляешь, насколько наше положение стало сложным после проведения этой артиллерийской подготовки. До меня только в поездке с тобой дошло, что мы натворили, показав свою силу, именно силу, а не бессилие, как раньше. Теперь все пойдет совсем иначе, по-другому все перевернется, прах меня задери со всеми моими предложениями!

Кулик выругался, вытер выступивший пот со лба салфеткой, взятой из свернутого конуса. В том, что на изменения с ним не обратят внимания, он не рассчитывал, но будут искать разумное объяснение, никто сейчас и представить не может, что такое матрица. Да и сам он раньше подумать о таком не мог, ведь как можно подселиться в другое тело, перехватив над ним все рычаги управления. Поначалу было неимоверно трудно, никак не мог привыкнуть к новому языку и зубам во рту, в то, что отросли ноги и рука, до сих пор поверить не мог — вернулись забытые ощущения.

Сейчас он лихорадочно соображал, как приоткрыть Жданову правду, вернее, самое разумное объяснение, не слишком отходя от версии, что поведал Ворошилову. А тот, несомненно, все давно рассказал секретарю ЦК, а тот не мог утаить информацию от председателя ГКО.

— Скажу сразу — я действительно многое забыл, как будто с киноленты огромными кусками вырезали из памяти, порой пластами, как сало режут — здесь пустота, и там пустота, хоть убейся. Знаю, что был женат, но ни одну жену вспомнить не могу, хотя напрягал память нещадно.

Лицо Кулика исказила мучительная гримаса — он действительно пытался вернуть память реципиента, но настигала такая чудовищная боль, что в глазах темнело, и подкатывала тошнота. Жданов неожиданно подпрыгнул на стуле, бросился к нему, схватив салфетки.

— К носу прижми, и к уху. Закинь голову — успокойся, эко как тебя поразило, всего скрючило, сиди, Григорий, успокойся. У тебя кровь пошла, если напряжешься, совсем плохо станет. Покури лучше, успокойся немного. Коньячку может налить, или водки? Ну, как знаешь, многим помогает. Да, болеть сейчас никак нельзя, времени нет на болезни.

Последнее у Жданова выскочило само собой, но интонации оказалось достаточно — в трех словах прозвучал своего рода вотум полного доверия к маршалу Кулику, что со стороны секретаря ЦК было поразительно. Наступило молчание — Григорий Иванович вытирал кровь, неожиданный начавшийся приступ откатил, ноги и рука перестали дергаться, и спустя пару минут кровотечение остановилось. Стало намного легче, и он с облегчением вздохнул, поймав на себе красноречивый взгляд Жданова.

— Одно ты забыл, бывает — даже ноги с рукой. Но Клим мне сказал, что будто ты обрел какие-то знания? Не смотри на меня так, у нас с Иосифом Виссарионовичем ведь отцы священники, и знаем, что если «всевышний» что-то отбирает по грехам нашим, но так и дает немало. Хотя умножая знания, умножаешь и скорбь. Так что лучше чего-то лишится заранее, чтобы потом нечто утерянное восполнилось совсем другим.

Какой намек, тут намеком и не «пахло» — безапелляционное утверждение, не иначе, и настойчиво выраженное пожелание поделиться информацией. Вот только за «просто так» Кулик делиться сокровенным не хотел, памятуя о выжатом лимоне, том самом, который после процедуры выбрасывают. И он покачал головой, причем сделал так, что это можно было воспринять двояко — ссориться не хотелось, не тот у них вес в государственной власти. И выдавил улыбку, болезненную — притворяться не приходилось.

— Пытался Климу сказать — меня также скрючило, здесь, в первый приезд. Пытаюсь заставить себя вспомнить — итог ты сейчас видел. Я ведь словно киноленту видел, видения войны — и совсем другие танки, что у немцев будут, и самолеты — страшный враг. Словно таинственную книгу читал, и передо мной страницы перелистывали. Объяснить не могу — одни видения вот здесь остались. Боюсь, если начну о них подробно говорить, мне память отшибет, или сердце остановится — несколько раз прямо замирало.

— Книгу, точно «книгу»? Видения как киноленту прокрутили, как во сне иной раз бывает? Ведь так? Только сны порой «вещими» не зря называют…

Жданов прямо-таки напрягся, голос был предельно серьезен, а при слове «книга» глаза у него странно заблестели каким-то непонятным и неуемным любопытством. Словно подобрался к давно интересовавшей его тайне, даже замер, как охотник, наконец, увидевший «красного зверя» А Кулик к этому времени успел собраться — головная боль схлынула, и он потянулся к пачке папирос, выигрывая для себя время….

На два с половиной года войны под Ленинградом фронт буквально замер — все попытки прорвать удушающее город кольцо блокады не приносили долгожданного результата. Причин тут много, и есть одна весомая, независимая от желания и умения людей с оружием — оборонятся на такой местности сложно, но наступать на порядок труднее…

— Артналет показал Леебу, что продвинуться вперед можно только с огромными, буквально нестерпимыми потерями — слишком много у нас орудий. А немцы до сих пор помнят «верденскую мясорубку», и повторять ее многократно увеличенный вариант не захотят. Это точно, максимум, на что они смогут пойти — прорваться к Финскому заливу между Петергофом и Стрельней, да срезать гатчинский выступ с нашим укрепрайоном. Без овладения последним штурмовать Ленинград бесполезно — любое наступление по отодвинутым флангам отражается сильным контрударом в центре под основание прорыва. Так что сражение за Красногвардейский укрепрайон неизбежно, но это будут своего рода бои местного значения.

— Почему ты так считаешь, Григорий?

— Все очень просто — немцам нужно переходить к позиционной войне — на дворе сентябрь, пойдут дожди. В ноябре похолодает, выпадет снег. В таких условиях важно строить укрепления по максимально короткому периметру, «срезать» выступ означает сокращение фронта на полсотни километров, а это не менее пяти дивизий. А их в группе армий «Север» не так и много, что-то около трех десятков, я имею в виду пехоту. И выделить пять дивизий к тем десяти, что обложат город по уставным нормам — это половина всех сил. А ведь нужно держать фронт в южном Приладожье, за Ловатью, да и на десант с овладением Моонзунда нужно не менее двух дивизий выделить. Простые подсчеты показывают, что обложить толком Ленинград они не смогут, а если город продолжит работать, то в войне победить будет проблематично. Ты же сам хорошо знаешь промышленные возможности нашего города. Значит, овладеть Ленинградом противнику надо другим путем — и вот выбор в пользу этого варианта немцы уже сделали.

— Какой же этот вариант, Григорий? Догадываюсь, что неспроста к одной танковой дивизии в Тосно перебросили вторую в усиление. Хотят овладеть снова Мгой и выйти к Шлиссельбургу?

— Это было бы слишком просто, их авиаразведка уже углядела главное — мы укрепляем синявинские высоты и держим Мгу. А два часа тому назад они убедились, что сейчас мы научились концентрировать огонь артиллерии, и в любой момент наши корабли могут открыть огонь с Невы. К тому же мы можем стянуть на любое опасное направление до сотни крупнокалиберных орудий — от железнодорожных батарей до гаубиц-пушек МЛ-20. Это означает в сложившейся ситуации, что в радиусе действия артиллерии оказывается Мга и синявинские высоты, не говоря про Шлиссельбург. Прямой лобовой штурм будет провальным, и ничего кроме потерь не принесет. Но зато есть способ овладеть Ленинградом куда более решительно и без больших потерь — через месяц после проведения операции с решительными целями…

Жданов слушал маршала очень внимательно, и когда тот взял карандаш, наклонился над картой. А Кулик заговорил негромко:

— Этим соединением из двух танковых и пары моторизованных дивизий немцы бьют по двум направлениям — одна группа прорывается к Мге и синявинским высотам, обеспечивая левый фланг основных сил, которые направляются к Кобоне, а затем, используя прорыв, на Волхов, полностью пересекая все поставки продовольствия и необходимых грузов в Ленинград. Этих четырех дивизий вполне достаточно, потому что их подкрепляют три пехотные 28-го армейского корпуса, что обеспечат устойчивость фронта от Мги до синявинских высот, а на восточную сторону Красногвардейского укрепрайона могут быть передвинуты две-три дивизии из резерва, освобождая этот пехотный корпус для наступления. Позиции по Волхову сейчас занимают три дивизии инфантерии 1-го армейского корпуса, вытянутые цепочкой на стокилометровом фронте. Но там сама река нешуточное препятствие, да и 52-я армия генерала Клыкова не имеет сил для наступления, а только для занятия обороны. Вот примерно то, что произойдет — на мою армию дружно навалятся вначале четыре «подвижных» дивизии с пехотной бригадой и одним полком, а затем подойдут еще три пехотные дивизии. И как ты думаешь — потечет ли с нас красная жижа или нет⁈

Вопрос был риторическим — Жданов с мрачным видом смотрел на карту, на брошенный поперек ее карандаш. Кулик же решился сказать то, о чем боялся даже себе самому признаться.

— До немцев сегодня дошло, что штурм Ленинграда бесполезен — слишком мало шансов на успех при нашем превосходстве в артиллерии. А вот выйти к Свири, и там соединится с финнами вполне по силам — четырех танковых и моторизованных дивизий вполне достаточно имея во второй линии не менее шести пехотных дивизий и бригаду. Раздавят мою армию, отбросят Клыкова, и 7-й армии наступит конец. Через месяц голодающий Ленинград падет к их ногам как спелое яблоко. И на то у меня есть веский аргумент…

Кулик остановился, сглотнул, говорить было тяжело. И все дело в том, что Бадаевские склады должны были разбомбить вчера, забросать зажигательными бомбами, но вместо этого люфтваффе пыталось потопить корабли в Неве и на Ладоге, да и зенитную артиллерию, наконец, стали стягивать к жизненно важным объектам для их прикрытия, ставили аэростаты заграждения. Однако не стоило на это надеяться, и Кулик рубанул наотмашь:

— Завтра все будет ясно — если немцы начнут бомбить корабли, и попытаются атаковать наши позиции, то они сделают спасительную для нас ошибку. Но если разбомбят продовольственные склады, и начнут переходить к обороне, то судьба Ленинграда «повиснет» на одной нитке железной дороги, и которую устремятся перерезать их танковые дивизии. Но даже тогда у нас будет шанс, хлипкий но будет. Но если завтра начнется переброска всех оставшихся дивизий 4-й танковой группы генерала Гепнера на восток, то через семь-десять дней мы будем окончательно отрезаны и удушены в кольце блокады. Вот это и есть прямое следствие массированного артиллерийского налета на вражеские позиции. Было бы намного выгодней, чтобы противник не подозревал о той мощи, которой наши командиры овладели. Еще раз повторю — теперь все будет решено за семь-десять дней, максимум две недели. А там все будет видно — немцы преуспели, или мы выстояли.

— Пожалуй ты прав — завтра все увидим, но приказ по ПВО нужно отдать немедленно. Надо успеть подготовится к вражеским налетам. Но ты ведь сможешь удержать Волховское направление, нельзя допустить прорыва противника к Ладоге. О Свири и мысли допускать страшно, надо сейчас принимать меры. Все что в моих и Клима силах сделаем, будь в этом уверен. В ставку уже сообщили о боях на Мгинском направлении — Сталин знает о ситуации. Надо остановить немцев — вся надежда только на тебя.

— Трудно, очень трудно, но иного не остается. Мне нужен заместитель, генерал, который не побоится указать на мои ошибки, и при необходимости будет действовать исходя из сложившейся ситуации, а, не ожидая моего приказа. Я говорю о генерал-лейтенанте…

На Бадаевских складах в Ленинграде в результате пожара после вражеской бомбардировке сгорело три тысячи тонн муки и два с половиной миллиона килограмм сахара. Но если по хлебу это всего три нормы выдачи на жителя и бойца, то по сахару на два месяца, что более чем ощутимо. После бомбардировки люди разбирали завалы в поисках оплавленного с землею сахара — многим та «сладкая земля», которую успели собрать на месте пожарища, в страшную блокадную зиму спасла жизнь…

— Из штаба фронта только что позвонили и передали следующее — на всем протяжении Красногвардейского укрепрайона никаких признаков вражеского наступления. Наша артиллерия продолжает наносить массированные удары, согласно графикам, по заранее определенным позициям германских войск на всю их глубину.

С одной стороны доклад начальника штаба 54-й армии можно оценить положительно — стало ясно, что сегодня штурма Ленинграда не будет. Видимо, выдвинутые к передовой для внезапного наступления вражеские войска были накрыты настолько плотным огнем, а на километр участков огневых налетов приходилось примерно по тридцать крупнокалиберных стволов, от 100 мм и больше, и еще примерно столько трехдюймовых орудий и 82 мм батальонных минометов. А это много, даже чересчур много по нынешним временам, морские пушки нечета сухопутным орудиям, долбили военморы всем, что имелось на вооружении Балтийского флота, включая в общий перечень даже четыре 203 мм ствола купленного в Германии, но недостроенного тяжелого крейсера «Лютцов». И досталось не только изготовившимся к наступлению дивизиям 4-й танковой группы, сейчас фактически состоящую всего из одного корпуса в составе из двух танковых, моторизованной и пехотной дивизии, но и по наступавшей на Красный Бор и Никольское германской инфантерии. И скоро начнется еще «веселье», с подходом крейсера «Максим Горький», главный калибр которого мог от реки доставать до Тосно, а 180 мм снаряды тянули на достаточно увесистые пять с половиной пудов. Кораблю поставлена задача обстреливать исключительно дороги, по которым в настоящий момент продвигались длинные колонны танков и автомашин. Туда, под прикрытием яростно сражавшихся пограничников, были отправлены моряки с радиостанциями для корректировки — опыт Ладожской флотилии дал положительный результат при штурме Мги, и оказался востребован. Теперь от кораблей, а в любой момент на помощь мог подойти и «Киров», зависело многое — все идущие на восток дороги могли быть обстреляны, ведь каждый крейсер нес по девять орудий главного калибра в трех башнях. Правда, существовала опасность, что бомбардировщики люфтваффе могли нанести по ним удар в любую минуту, но риск того стоил.

— Полки дивизия полковника Донскова отразили по две-три атаки с самого утра. Особенно отличился 7-й пограничный полк, подбивший полдесятка танков. Немцы наседают второй день, пытаются пройти по заболоченной местности и обхватить фланги, но пока безуспешно. Час тому назад по ним открыл огонь, прибывший на позиции утром 2-й дивизион 881-го корпусного артиллерийского полка. Два других дивизиона сегодня к вечеру, возможно к ночи, будут полностью готовы к бою в полосе обороны 310-й и 286-й дивизий. Корректировщики уже выдвинуты на передовые позиции, пристрелка будет произведена под утро. Надеюсь, что пограничники до этого времени все же продержатся, местность для обороны подходящая.

— Они уже измотаны, десять суток в бою — людям нужен короткий отдых, баня, постираться, а то завшивеют. В болотах длительное нахождение недопустимо — потеряем от болезней больше, чем в бою. Так что завтра полки начнем выводить, им на смену выдвинем по батальону или усиленной роте от каждого полка стрелковых дивизий. А вот с горно-стрелковой бригадой пока погодим — она держит железную дорогу у Малуксы, а в Погостье уже немцы сводной пехотной бригады. Бои там идут ожесточенные, врага необходимо отбросить, принудить к отступлению, и как можно быстрее занять железнодорожный перегон на всем его протяжении от Мги до Кириши. Иначе будет поздно — как только противник перебросит подкрепления, его с позиций уже нельзя будет сбить. Что у генерала Клыкова?

— Я говорил со штабом армии по телеграфу. Завтра начнется наступление на Кириши — 292-й дивизии поставлена задача сбить с плацдарма германский пехотный полк, и переправившись через реку, занять станцию Ирса. Переправу обеспечивает 159-й понтонно мостовой батальон. А 285-я дивизия полностью сосредоточена, и начнет наступление от Посадникова Острова до Волховской пристани, действуя полками по трем отдельным направлением, с задачей взять весь участок железной дороги — там держит оборону один усиленный германский батальон с артиллерией. Но возможно, от бригады подойдет еще один батальон, но не больше, у противника их всего четыре. Наступление поддерживает 883-й корпусной артполк.

В голосе начальника штаба генерала Сухомлина явственно проскочила досада — 285-ю дивизию с артполком выдернули из состава 54-й армии, а взамен ничего не дали, а на эту дивизию возлагались определенные расчеты. Отобрали и 314-ю дивизию, отправив ее в Лодейное Поле на Свирь — финны наседали, возникла угроза Петрозаводску.

— Я тебе пока вот что скажу, Александр Васильевич. Мы трогать не будем 311-ю стрелковую дивизию и 21-ю танковую бригаду, пусть пополняются и в порядок себя приводят — я неделю им дал, еще три дня осталось. Как раз на Войбокало подойдут эшелоны 294-й стрелковой и 27-й кавалерийской дивизий — у нас под рукою будет сильная резервная группа, усиленная 882-м корпусным артполком. Не понимаю, однако нутром чую, что без такого резерва нам никак не обойтись. Не дело бросать «сырые» дивизии сразу в бой, им нужно хоть какое-то время на «привыкание». Вражеский 39-й корпус мы пока должны сдержать собственными силами, хотя трудно будет. Четыре дивизии это сила неимоверная, из них две танковых.

Кулик вздохнул — он вернулся из Ленинграда совершенно «разбитым» после тяжелого разговора со Ждановым. На Войбокаловскую группу он предложил поставить генерал-лейтенанта Пядышева, который возводил Лужский рубеж в жаркие июльские дни, когда 4-я танковая группа прорвалась через линию Псковско-Островского укрепрайона на старой границе. За отказ перейти в наступление был снят с должности по настоянию маршала Ворошилова, которого поддержал Жданов. И мало того — генерала арестовали, и сейчас «шьют» на него дело, обвинения подобрали убойные, в основе показания уже расстрелянных в тридцать восьмом году военных, от Якира до Уборевича, и многих других, рангом ниже. И хотя Жданов согласился, что немного «погорячился», тем не менее, дал слово, что переговорит со Сталиным по прямому проводу. А также постарается убедить маршала Ворошилова «смягчить» свою позицию. Толковый генерал, жаль будет, если Константина Павловича, о котором до сих пор хорошо отзываются, но с опаской (понимают, чем рискованно такое) просто угробят в лагере.

— К нам перебрасывают два корпусных артполка, на подходе 142-я дивизия — завтра прибудет первый полк. За два-три дня перебросят еще 237-ю дивизию, и половину танковых полков КВ, имеющихся на фронте. Но то будет через время, пока же стоит только рассчитывать на собственные силы, а их у нас немного. Но будем сражаться — к железной дороге пропускать никак немцев нельзя, замучаемся потом….

Гаубицы М-10 были приняты на вооружение РККА в 1938 году и до начала войны их изготовили свыше одной тысячи. На ее основе делали укороченные версии М-10Т, предназначенные для танка КВ-2. Вот только судьба у нее не заладилась с началом войны — стрелковые корпуса были упразднены, производство вышло дорогостоящим, и пушку сняли в сентябре за «отсутствием надобности». В 54-й армии ими были вооружены три полка, в три дивизиона каждый — примерно десятая часть имевшихся до войны в войсках этих гаубиц, ни в чем не уступавшим германским образцам…

— Господа, у большевиков появился умелый командующий, который понимает значение артиллерии в современных сражениях. Это маршал Кулик, недавно прибывший в Ленинград на помощь маршалу Ворошилову. Тот раньше единолично командовал всеми русскими войсками на петербургском направлении. Теперь у них там два командующих, что с одной стороны удивительно, но с другой настораживает.

Командующий 4-й танковой группой генерал-полковник Эрих Гепнер устало вздохнул — с утра он пребывал в нервозном состоянии, когда на позиции изготовившегося к наступлению 41-го моторизованного корпуса обрушился шквал снарядов, от разрывов двенадцатидюймовых снарядов дрожала под ногами земля — русские не жалели стали и взрывчатки. Потери оказались невелики, но через час последовал еще один артналет, и стало ясно, что возможности перейти в наступление большевики просто не дадут. Их артиллерия ловко перемещала огонь по отдельным участкам фронта, причем именно там находились изготовившиеся к наступлению войска 18-й армии и 4-й танковой группы. А это свидетельствовало о хорошо поставленной разведке — противнику удалось не только вскрыть приготовления к наступлению, но и правильно установить выдвижение ударных группировок 4-й танковой группы. А после того как под Ропшей и Гатчиной были растрепаны попытавшиеся атаковать по предусмотренному планом времени, две пехотные дивизии уже всем генералам стало ясно, что наступление приведет к значительным потерям. Причем, все, что удастся сделать при таком превосходстве большевиков в артиллерии, будут лишь небольшие вклинения, а отнюдь не прорывы. Дальнейший штурм города, в котором засядет полумиллионная группировка советских войск, станет тягостным и малопривлекательным занятием, чреватым большими потерями при полном отсутствии видимых успехов.

— Я час тому назад говорил по телефону с фельдмаршалом фон Леебом — он передал указание фюрера, — генерал-полковник Гепнер сделал долгую паузу, обводя взглядом сидевших за столом генералов. — Пока не будет подавлена люфтваффе береговая и железнодорожная артиллерия, и не потоплены корабли, штурм города не производить.

В комнате словно легкий ветерок пронесся — все генералы дружно выдохнули, ведь они не видели никакой перспективы в кровопролитных уличных боях, ведь вокруг Петербурга шла сплошная городская застройка, и каждый район пришлось бы брать с немалыми жертвами.

— А потому 18-я армия в ближайшие дни перейдет к позиционной обороне на всем протяжении фронта силами 28-го, 54-го и 50-го корпусов. В состав последнего будет включена и 61-я дивизия из 26-го корпуса, в котором останется только одна 217-я дивизия, предназначенная для овладения Моонзундским архипелагом. Переданная дивизия прибудет из Эстонии в ближайшие дни, и вместе с 1-й пехотной дивизией, растянут фронт, чтобы прикрыть уход с позиций 41-го моторизованного корпуса.

Вот теперь генералы дружно переглянулись — и было, отчего им задуматься. Ведь единственный оставшийся в танковой группе моторизованный корпус одномоментно лишался поддержки пехотных соединений 18-й армии, оперативно ему подчиненных. Так собственно 50-й корпус состоял из 269-й пехотной дивизии, которая раньше входила в состав 41-го, и 4-й полицейской дивизии СС. Последняя вчера подошла от Луги, где завершалась ликвидация окруженной группировки большевиков. А вот еще три дивизии — 96-я, 121-я и 122-я 28-го армейского корпуса прикрывали действия 39-го моторизованного корпуса на восточном фасе огромного гатчинского выступа, что массивным клином рассекал обложившие Петербург германские войска. А второй моторизованный корпус, что входил в состав 4-й танковой группы на момент начала войны, был передан в состав 16-й армии — в нем остались две моторизованные дивизии, отразившие наступление 34-й армии русских, полностью разгромившие противника. По ходу боев 290-я пехотная дивизия была «выдернута», а 8-я танковая дивизия сейчас передана в состав 39-го моторизованного корпуса генерала Шмидта, что прорывался к Ладоге, стремясь возвратить станцию Мга, из которой была выбита 20-я мотодивизия. Да и сам этот корпус был передан из состава 3-й танковой группы генерала Гота, чтобы в середине августа ударом от Новгорода выйти фронтом на реку Волхов, а затем наступать на Петербург с востока, окружая Лужскую группировку русских. И план был полностью выполнен — но теперь наступали самые решающие дни, которые решат судьбу всей кампании на Восточном фронте. И чуть наклонившись, Гепнер негромко произнес:

— Фюрер решил полностью окружить Петербург и принудить большевиков к сдаче, прервав любые поставки по железной дороге и озеру, на котором действуют их корабли. Продвижение 39-го моторизованного корпуса замедлилось, русские упорно сопротивляются, цепляются за каждый километр своих болот, по которым с величайшим трудом продвигается наш автотранспорт. А потому 8-я танковая дивизия, отвлекая внимание большевиков своими демонстративными приготовлениями к наступлению на Мгу, сегодня вечером отправится через Тосно на Любань, и далее на Чудово по хорошей «московской» дороге. А там повернет на север и выйдет на Кириши, где 11-я пехотная дивизия 1-го армейского корпуса удерживает плацдарм на правом берегу Волхова. Весь маршрут около сотни километров, и по относительно хорошим дорогам, если их можно назвать таковыми в России. Завтра должны начать выдвижение дивизии вашего 41-го корпуса. И первой тем же маршем на Кириши утром последует 6-я танковая, за ней ближе к вечеру 36-я моторизованная, а замыкает 1-я танковая дивизия, которая выдвинется послезавтра утром, 11 сентября. Однако, думаю, эта дивизия нам не потребуется — перевес в силах и так будет на нашей стороне.

Гепнер посмотрел на генерала танковых войск Георга Рейнгардта, тот внимательно слушал, не отрывая пристального взгляда от карты, на которую штабные офицеры уже нанесли необходимые стрелки и значки.

— Ваш корпус, генерал, должен наступать на Волхов по левому берегу, и перерезать единственную железную дорогу, оставшуюся у большевиков и захватить сам город, где построена гидроэлектростанция. Ваш сосед слева 39-й моторизованный корпус, которому поставлена задача выйти к станции Мга, и по возможности, к побережью Ладожского озера. Между вами сводная пехотная бригада, она в Погостье. На плацдарме в Киришах останется 11-я пехотная дивизия, южнее ее у Грузино 21-я дивизия. Далее на юг заботы 16-й армии — она уже выдвинула к Новгороду армейский корпус. Больших сил у большевиков на Волхове и южнее Ладожского озера нет — только две армии, в состав которых включены формируемые резервные пехотные дивизии весьма сомнительной боеспособности. Нашего наступления они не ожидают, каких-либо танковых частей не замечено.

Перспективы наступления на первый взгляд были самыми оптимистичными — не нужно пытаться штурмовать крепостные обводы огромного города и нести огромные, и главное никому ненужные потери. А Гепнер продолжил говорить, также негромко и спокойно:

— Вашему корпусу надлежит рывком, имея в первом эшелоне две танковых, а во втором моторизованную дивизию, сокрушить группировку большевиков у Кириши, и занять Волхов к 17 сентября, затем одной дивизией продвинутся к Свири и там соединится с финнами. На проведение операции отводится восемь дней, считая с 10-го числа, то есть с завтра. Срок вполне достаточный, ведь имеются «приличные» дороги. А 18-го числа следует передать Волхов 50-му армейскому корпусу, а нам надлежит отбыть в распоряжение командования группы армий «Центр», для наступления на Москву. Здесь будет делать нечего — через две недели в Петербурге начнется голод, через месяц город падет как презревшее яблоко с ветки…

Блицкриг закончился под Ленинградом — 6-я танковая дивизия вермахта была напичкана легкими танками чешского производства Pz-35 (t), которые все до единого погибли уже в декабре 1941 года, но тогда бои шли уже под Москвой. Надо отдать должное умению германского командования — они лихо побеждали летом, воюя с такой матчастью, но долго успехи не могли продолжаться, да и танки закончились к зиме…

— Ничего не понимаю — выходит, штурма не будет⁈ Ну да — раз окапываться стали, то наступать уже не будут — или выдохлись, либо что-то удумали новенькое, паразиты.

Маршал усмехнулся, посмотрел в окно — день обещал быть погожим и теплым. Все вчерашние сутки он не находил себе покоя — ведь девятого сентября немцы должны были начать штурм Ленинграда, но предприняли всего две вялые попытки, тут же «загашенные» артиллерийским огнем. Возникло ощущение, что «боги войны» вошли во вкус, и, получив определенный навык, весь день его опробовали, входя во вкус, даже в раж. Хотя при том крайне серьезном превосходстве в крупнокалиберной артиллерии можно было удивляться полному неумению ее правильно и рационально использовать раньше, хотя все давно прописано правильно. Вот только жизнь привносила свои коррективы, с поправкой на «тупость», которая никогда не учитывается, как и средний образовательный уровень солдат и офицеров. Проще говоря, можно написать абсолютно правильные вещи, такие простые и вроде понятные как предварительная разведка целей и корректировка стрельбы с постоянным внесением поправок. То же массирование огня многих батарей по одной цели, и централизованное управление им, создание «огневого вала», и перенос его при наступлении в глубину вражеской обороны. Но вся проблема в том, что это просто не будет усвоено, и большая часть «отцов-командиров» будет поступать по «собственному усмотрению», по принципу в «нас не так учили», нисколько не заботясь о результате.

Эту «нехорошую» ситуацию переломить можно только так, «сверху», и жестко, с нещадным наказанием виновных — а там все потихоньку начнет спускаться «вниз». Однако на все нужно время, но условия осажденной крепости на ограниченном пространстве позволяют научить командиров гораздо быстрее, чем будь они в «чистом поле».

— Корабли с Невы все долбят и долбят, по квадратам — думаю, поспать этой ночью немцы не смогли. И хорошо — они люди из плоти и крови, и должны осознать, что противопоставить артиллерийскому огню сейчас ничего не смогут. И в радиус его действия лучше не заходить. Но что же удумает фельдмаршал в такой ситуации?

Вопрос завис в тишине, нарушаемой только звуками далекой стрельбы. По большому счету с выходом к Мге, а потом к Шлиссельбургу, Адольф Гитлер отказался от мысли штурмовать Ленинград, прекрасно понимая в какую «мясорубку» выльется этот штурм. Вот только командующему группой армий «Север» захотелось увенчать себя лаврами покорителя «второй столицы» России, слава она похлеще дурмана по мозгам бьет. Отсюда и безумный замысел переправится через Неву у Ивановского, и овладеть при этом Кузьминским мостом — зайти на город с востока. И при этом в учет ни брались ни корабли на Неве, ни подходившие с востока дивизии 54-й армии. И на штурм пошел в последней надежде использовать 4-ю танковую группу, которую надлежало не позднее 17 сентября передать в группу армий «Центр» — Гитлер торопился с реализацией «Тайфуна», наступления на Москву.

— Единственный шанс овладеть Ленинградом фельдмаршал фон Лееб бездарно упустил в конце августа, когда мог направить после взятия Чудово 39-й моторизованный корпус на Кириши, а оттуда на Волховстрой. Войск для прикрытия не имелось, а полдюжины «сырых» дивизий, спешно выдвигаемых к реке, не стали бы защитой для единственной оставшейся ветки железной дороги. В Москве опасность вовремя увидели, а вот в Берлине перспективу овладеть Ленинградом в течение одного месяца, к нашему счастью, совершенно не разглядели. Недаром говорят — умная мысля приходит опосля. Лееб сообразил в ноябре, и бросил свой единственный моторизованный корпус на Волхов и Тихвин…

Григорий Иванович осекся и посмотрел на карту, пытаясь найти в ней ответ на вопрос, почему Лееб не двинул войска на штурм, но кроме нанесенных значков на ней ничего не увидел. Он с утра переговорил с командармом-48, генерал-лейтенант Антонюк сообщил, что противник окончательно прекратил атаки на Красный Бор и Никольское, и принялся окапываться уже серьезно, выстраивая отнюдь не временную, а постоянную оборону. Перед его войсками занимали позиции соединения 28-го германского армейского корпуса, как удалось выяснить — 122-я и 96-я дивизии, а 121-я вроде наступала частью сил, приблизительно с полк, с 20-й моторизованной дивизией на Сологубовку и Турышкино, пытаясь проломить оборону окопавшейся 286-й стрелковой дивизии. А вот где сейчас находятся остальные два полка этой дивизии известно только немцам, он не имеет никакого понятия, возможно, отвели на некоторое время в резерв — все же безостановочное наступление противник ведет с большим напряжением чуть ли не три недели, немцы не железные и тоже вымотались.

Зато понятно, где 12-я танковая и 18-я моторизованные дивизии — эти вражеские соединения увязли в ожесточенных боях с 310-й стрелковой и 1-й дивизией НКВД, и продвинулись вперед только на некоторых заболоченных участках, и там где есть дороги, и не более того. Наступление полностью застопорилось, уткнувшись в оборону, насыщенную войсками 54-й армии. И самое неприятное для немцев обстоятельство — с Невы вот уже который день стреляли корабли, били точно, научились, благо дорог немного и все они постоянно находились под обстрелом днем и ночью.

А ведь он не ввел в сражение резервы — да ту же 128-ю стрелковую дивизию, что приняла первый бой 22 июня именно с 12-й танковой дивизией, и уже в четвертый раз за три месяца войны поменяла состав. Пополнен до штатов и 2-й пограничный полк, атаковавший Мгу. К тому же есть полнокровная 122-я танковая бригада и 8-й тяжелый танковый полк, уже вполне сформированный из собранных КВ, что ранее входили в состав отдельными ротами. К тому же в резерве имеется 4-я бригада морской пехоты, и на подходе 142-я стрелковая дивизия с двумя корпусными артполками. Так что даже если противник введет в сражение 8-ю танковую и 121-ю пехотную дивизии у него есть чем надежно подкрепить фронт, к тому же вскоре подойдет и 237-я дивизия. Да и Климент Ефремович обещает отправку подкреплений, как только фронт окончательно перейдет к позиционной войне — это позволит выделить резервы, и подготовить все три танковые бригады.

— Разрешите, Григорий Иванович?

— Заходи, Александр Васильевич, что важного?

— Только что говорил со штабом 52-й армии — они окончательно выбили 11-ю пехотную дивизию противника с плацдарма в Кириши, бой шел всю ночь. Сейчас полки уже перешли на левый берег Волхова, и заняли станцию Ирса. Под Грузино 288-я дивизия при поддержке корпусного артполка ведет бои с 21-й германской дивизией, взяты пленные. А вот наступление 285-й дивизии встретило сопротивление, но батальоны на отдельных направлениях вышли к железнодорожной насыпи у Посадникова, соприкоснувшись флангами с наступающим от Киришей стрелковым полком из 292-й. Немцы отходят с боями, яростно дерутся за каждую деревеньку. Генерал Клыков просит поддержать его наступлением на Погостье, как было оговорено. Там у немцев всего пара батальонов осталась, надо надавить хорошенько!

— Вот и хорошо, пусть полковник Грибов немедленно начинает!

Кулик радостно улыбнулся — на это он и надеялся. Рассчитывал выбить немцев с перегона Мга — Кириши, и обеспечить еще одну «нитку» железной дороги в Ленинград. А к наступлению на Погостье была выделена 1-я горнострелковая бригада, серьезно усиленная подкреплениями — 2-м пограничным полком, двумя истребительными батальонами, артиллерийским и минометным дивизионами, ротой легких танков и подошедшим бронепоездом…

В Красной армии и войсках НКВД в предвоенное время большое внимание уделялось бронепоездам, так хорошо проявившим себя во время гражданской войны. Но надежды не сбылись — появление авиации стало для бронепоездов смертельным приговором, хотя их зенитное вооружение старались всячески усилить. Как тут — установили спаренные пулеметы «максим», но позднее прицепляли уже дополнительные вагоны с 37 мм зенитными автоматическими пушками и устанавливали пулеметы ДШК…

— Авиаразведка заметила длинную колонну танков и автомашин, растянувшуюся от Тосно и далеко за Любань. Еще одна такая же колонна идет в обход Красногвардейска на Тосно. Немцы отводят свои танковые и моторизованные дивизии от Ленинграда, или совершают перегруппировку?

От слов маршала Ворошилова Григорий Иванович почувствовал, как выступил холодный пот на лбу — такого он никак не ожидал. Да, вот уже как вторые сутки позиции Красногвардейского укрепрайона должны были штурмоваться германской пехотой, а танки с крестами на башнях должны были выкатываться к Дудергофским высотам, и начаться бои за Красное Село. Но ничего подобного не происходило, шли бои местного значения, если можно так сказать. Лишь в районе Мги шли ожесточенные бои — противник демонстрировал намерение снова овладеть станцией. Никаких неожиданностей маршал Кулик никак не ждал, тем более таких ошеломляющих. И первая мысль которая пришла ему в голову была тут же отброшена — немцы должны были начать переброску 4-й танковой группы на московское направление только через неделю, никак не раньше — Лееб тянул с отправкой танковых дивизий до последнего, несмотря на окрики Гитлера из Берлина, который торопился с проведением «Тайфуна».

— Не думаю, Климент Ефремович, чтобы это был отвод танковых войск от Ленинграда, скорее всего они перебрасываются для наступления на новом направлении. Если бы хотели нанести удар на Мгу, то от Тосно дивизии отправились бы на Мгу, усилив удар 39-го моторизованного корпуса. А раз на Любань, то направлений остается только два, других просто нет.

— На Волховстрой или Тихвин, с выходом к Свири и соединением там с финнами, ведь так Григорий Иванович? Не думаю, что эти колонны направляются только затем, чтобы отбить Кириши, которое заняли дивизии генерала Клыкова сегодня утром.

Кулик посмотрел на настенную карту Ленинградской области — в глаза бросились расстояния, не такие и большие — чуть больше шестидесяти километров от Мги до Кириши, по дороге все семьдесят выйдет, и оттуда примерно столько же километров до Тихвина, или чуть больше. От Тосно до Чудова столько же выходит, да по хорошей дороге, в собственном тылу, на автотранспорте, не ногами — часа четыре, не больше, с учетом неизбежных пробок и всякого рода случайностей, неизбежных на войне. А там остается меньше полста верст до Кириши — один бросок, на день — вряд ли две дивизии Клыкова смогут их задержать. И останется еще шестьдесят пять километров до Волхова — руки немного задрожали, и маршал принялся утирать платком капающий со лба пот.

— Ты чего молчишь, Григорий Иванович?

В трубке послышался резковатый голос Ворошилова, чувствовалось, что Климент Ефремович изнывает от беспокойства.

— Прикидываю, что будет для нас хуже, но думаю, скорее всего, рванут на Волхов, хотя и Тихвин под угрозой. Но как ни крути шверпункт тут у них один — Кириши. Нужно срочно звонить Клыкову, незамедлительно, пусть переходит к упорной обороне.

— Уже позвонил, и в Генштаб сообщил, — сварливым голосом отозвался «первый маршал». — Наступление Клыков прекратил, приказал войскам окапываться. Но у него всего две дивизии — помочь надобно.

— У меня там поблизости 311-я дивизия и 21-я танковая бригада, немедленно отдам приказ на выдвижение…

— Тебе лучше самому туда поехать, Григорий Иванович, свою армию на начальника штаба оставь — справиться должен. А ты езжай — сам понимаешь, что будет, если к Волховстрою выйдут — нам тогда полная блокада будет, даже потеря Шлиссельбурга не так страшна, все же связь через Ладожское озеро осталась, перевозки можно было бы организовать.

— Понимаю, распоряжусь только. Но мне Клыков не починен, распоряжений моих он выполнять не вправе — это согласовать с Генштабом нужно, маршал Шапошников должен дать генерал-лейтенанту Клыкову прямое указание. К тому же пока неясно, куда отправляются колонны, может все же обходным путем на станцию… Хотя это о чем я — погрузку техники на платформы можно сделать и поближе, станций достаточно. Да, сомнений нет, это по нашу душу — фельдмаршал решил не лезть на рожон и одним ходом установить полную блокаду Ленинграда и соединиться с финнами на Свири.

— Вот и мы так решили — я отправлю всю бомбардировочную авиацию бомбить Тосно, и колонны на дорогах, но сам понимаешь, силы у нас крайне недостаточные, всего четыре полка. Крейсера «Максим Горький» и «Киров» начнут обстрел с Невы, но он вряд ли остановит германские дивизии. Полки бипланов отправлю — большие потери неизбежны.

— Снявши голову — по волосам не плачут, Клим. Бросать все, что под рукой. Учти — это хитрый маневр может быть. А ну как немцы под Мгой надавят, и к побережью где-нибудь у Кобоны выйдут? Все семь «подвижных» дивизий трудно использовать вместе, местность неподходящая, но дивизиями рвать наш фронт они уже наловчились.

— Я из каждой армии по дивизии выведу, пополним на ходу и к тебе отправим. Дня два-три нужно — продержишься?

— Меня у Мги не будет, надо командующего для армии в таком случае, или толкового заместителя.

— Знаю, самому позвонил, теперь он решает, — эти слова дались Ворошилову очень тяжело, видимо, Жданов нашел доводы, раз смирил гордыню. — Что смог, то сделал, танки к тебе отправлю еще, три полка КВ и 123-ю бригаду генерал-майора Баранова. У него все наши «тридцатьчетверки» и БТ. В двух других «двадцать восьмые» только, да БТ с Т-26.

— Это хорошо, — отозвался Кулик — полторы сотни танков, из них больше восьмидесяти новых типов, многого стоили, если правильно применить. К тому же танковая бригада Баранова была развернута на месте из оставшейся единственной на весь Ленинградский фронт 1-й танковой дивизии, и была полностью готова, в отличие от двух других.

— Ты чуть-что меня в известность ставь, корпусную артиллерию тоже тебе отправлю, найду один полк к тем двум. Сам уже знает о переброске, мы сразу же о том в Москву доложили. Ну, давай, действуй.

Связь прервалась, и Кулик положил трубку на телефон. Подошел к карте, пристально посмотрел на большую территорию, покрытую зеленым и сиреневым цветом лесов и болот. Присмотрелся к немногим тонким «ниточкам» дорог — не «паутина», а так себе — рваная футбольная сетка, с которой понадергала детвора уйму веревочек. Задействовать Октябрьскую железную дорогу немцы не смогут, перегон Мга — Кириши тем более. Хороших дорог одна, как раз на Москву. Есть шоссе на Мурманск, но до него дойти нужно. Более-менее пригодных дорог на север три, одна вдоль Волхова идет, еще одна ответвляется как раз между Чудово и Любанью, третья совсем убогая. Плрхо, что дождей как назло не прошло, иначе бездорожье было бы в помощь. Если немцы действительно перебрасывают 4-ю танковую группу на Кириши, то зря он злорадствовал над их августовским просчетом — фельдмаршал фон Лееб решил его исправить, осознав, что совершил ошибку. Но мысли были тут же прерваны голосом связиста:

— Товарищ маршал, Москва на проводе!

Хмыкнул, понимая что начальник Генштаба хочет знать обстановку и какие меры он уже предпринимает для парирования угрозы. Снял трубку, вот только голос оказался до ужаса знакомым, пришлось недавно ночью говорить, и сказал только ему одно слово, и то фамилию.

— Сталин…

Германские войска в середине октября 1941 года начали решительную операцию, наступая на Волхов и Тихвин, чтобы потом соединится с финнами на Свири, и установить «двойное кольцо» блокады. Продвижение шло медленно в течение месяца — все же осень с ее проливными дождями не самое лучшее время, да еще форсирование отнюдь немаленькой реки. В конце августа на продвижение собранной группировки немцы бы потратили несколько дней — удар оказался бы неожиданным. Но и так, когда под обстрелом оказалась Волховская ГЭС подача электроэнергии в Ленинград по спешно проложенному по дну Ладоги кабелю прекратилась, и вся промышленность города на Неве встала…

— Здравия желаю, товарищ Сталин, командующий 54-й отдельной армией маршал Кулик на проводе!

От неожиданности Григорий Иванович ответил строго по уставу, представляясь, потом сообразил, что не стоило это делать.

— Вы уже знаете, товарищ Кулик, что германские колонны танков и мотопехоты уже в Любани, и направляются на Чудово?

— Так точно, товарищ Сталин, уже знаю.

— В Генштабе считают, что немцы совершают перегруппировку 4-й танковой группы, чтобы ударить и захватить Волхов. И тем самым установить полную блокаду Ленинграда, соединившись на Свири с финскими войсками. Что вы, товарищ Кулик, намерены предпринять?

Сталин говорил до ужаса спокойным голосом, это и пугало — так обычно ведут себя выдержанные люди, когда обеспокоены до крайности. Слова им непроизвольно выделялись, возникло ощущение, что произносил их по отдельности, тщательно взвешивая. И ответил председателю ГКО, как подумал на тот момент, ничего не скрывая:

— Опередить немцев, товарищ Сталин. На Кириши перебрасываю все свои резервы — 311-ю стрелковую дивизию и 21-ю танковую бригаду. С прибытием подкреплений, переданных маршалом Ворошиловым, усилю группировку войск. И в первую очередь надеюсь на скорое прибытие 27-й кавалерийской и 294-й стрелковой дивизий. Прошу временно подчинить мне 52-ю армию, чтобы совместными действиями…

— Армия генерал-лейтенанта Клыкова в полном вашем распоряжении, товарищ Кулик. Ставка решила сформировать Волховский фронт, командующим которым вы назначены — считайте, что я вас ознакомил с данным решением. В состав фронта, кроме ваших двух армий войдет еще 4-я, второго формирования — решайте сами на месте. К вам в помощь сегодня вечером в Волхов отправляются на самолете генерал армии Мерецков, с ним генерал-лейтенант Пядышев с группой командиров. Все вопросы согласовывайте с Генштабом. Надеюсь, вам все понятно, товарищ Кулик?

— Так точно, товарищ Сталин, — негромко ответил Григорий Иванович, ошарашенный принятыми председателем ГКО решениями, а тот неожиданно произнес, заканчивая короткий разговор:

— Не подведите нас, товарищ Кулик.

Осторожно положив трубку на телефон, маршал тяжело опустился на скрипнувший под ним стул, пробормотал:

— Вот и поговорили по душам. И что это было, хотелось бы знать? Скорее предупреждение о чем-то, может быть намек с напоминанием. Однако… отреагировали в Москве молниеносно — видимо, угроза выдвижения всей 4-й танковой группы, судя по длинным колоннам на дорогах, воспринята как реально опасная угроза, требующая моментальной реакции. Что ж, как там говорят — назвался груздем, полезай в кузов.

Кулик потянулся к коробке папирос, закурил, прикидывая с чего ему начать. Понятно, что штаб фронта, которого нет, должен находиться в Волхове. А его следует сформировать немедленно, как и штаб 4-й армии. Но зато есть Ленинград, своего рода «кузница кадров», и оттуда можно выдернул немало работников, пусть средней квалификации, как показала война. К тому же можно поискать на месте, и такие имеются на примете, главное их разыскать, и к делу немедленно пристроить…

— Товарищ маршал Советского Союза, Генштаб на проводе.

От голоса связиста Кулик моментально очнулся, отбросил размышления, и снял телефонную трубку. Услышал в ней мягкий и доброжелательный, но болезненный голос пожилого человека, неимоверно уставшего от навалившихся на него проблем и забот:

— Здравствуйте, Григорий Иванович. Противник выдвигает на Волховское направление 4-ю танковую группу, в этом нет ни малейших сомнений. Судя по всему, фон Лееб решил соединиться с финнами на Свири, полностью окружив Ленинградский фронт и войска 54-й армии. Мне было бы интересно узнать ваше мнение на ход дальнейших действий. И что вы сможете предпринять в такой обстановке.

— Мне остается, Борис Михайлович, только усилить группировку войск в Кириши всеми своими резервами из двух стрелковых и кавалерийской дивизии, усиленных танковой бригадой. Сейчас пошла темповая игра, кто раньше соберет достаточно сил — немцы видят в Киришах шверпункт, открывающим им два направления — на Волхов и Тихвин, и то и другое для нас опасны, так как дальнейшее продвижение направлено на Свирь, как вы подметили, Борис Михайлович. По моим расчетам передовая танковая дивизия противника подойдет туда к утру двенадцатого числа, возможно завтра вечером. А вот три других соединения 4-й танковой группы, если задействованы все танковые и моторизованные дивизии, к следующему дню, и это с учетом возможных препон. Однако удобных дорог для продвижения механизированных соединений не так много, чтобы мы не успели бы их полностью перекрыть. Сейчас я выезжаю туда, чтобы на месте определится с подготовкой обороны. А там будет ясно, как лучше использовать свойства местности.

— Командующим 4-й армией назначен генерал-лейтенант Попов, бывший начальник штаба Ленинградского фронта, а 54-ю армию возглавит генерал-лейтенант Пядышев. Генерал армии Мерецков может быть вашим заместителем или начальником штаба фронта, вы уж определитесь, голубчик, сами. Теперь что касается резервов…

В трубке послышался тяжелый вздох, по которому стало ясно, что таковых в Генштабе просто нет, по крайней мере, имеющихся сейчас под рукою в полной готовности. Перманентная мобилизация только набирала обороты, но на подготовку новых дивизий нужно время. И не ошибся, маршал Шапошников снова заговорил, но как-то более устало, с толикой печали.

— Можете забрать находящуюся в резерве 52-й армии 316-ю дивизию, ее только необходимо перебросить из Крестцов. Она будет в вашем распоряжении через три дня. У Валдая есть 312-я дивизия, но та будет задействована в интересах Северо-Западного фронта. Больше ничем вам помочь не сможем в ближайшее время — только через десять дней ваш фронт получит необходимые для контрудара резервы. Полностью задействуйте авиацию Ленинградского фронта — Ставка передает на Волховский фронт бомбардировочный и штурмовой авиаполки, два истребительных полка из состава ПВО, еще один полк из недавно переформированных. Из состава ВВС Ленинградского фронта вам незамедлительно будет передана авиационная группа со штабом. И это все, что я могу сейчас сделать…

В голосе послышалось сожаление, видимо, на самом деле резервов как таковых не имелось, наскребли наскоро все что могли.

— Григорий Иванович, обратите внимание на Мгу — станция стратегически важна, через нее идут все грузы до Ленинграда. В обратную сторону идет эвакуация, и не только предприятий, но и женщин с детьми. Станцию и дорогу нужно удержать, как и сам Волховстрой — иначе в самые ближайшие дни может произойти катастрофа, понятная вам, и ее последствия станут ужасающими для страны…

Пожары на Бадаевских складах 8-го и 10-го сентября 1941 года, из которых полностью сгорело сорок сооружений из пятидесяти, в памяти ленинградцев остались мрачным знамением о голоде первой блокадной зимы, которая унесла сотни тысяч жизней жителей…

— Ты вовремя приехал, Маркиан Михайлович, я только собирался отбыть в Волхов. Так что поедем вместе прямо до Киришей. Тут от Мги семь десятков верст, но нам ехать в обход, так что нужно поторопиться. Да на небо посматривать — сегодня им вроде не до нас.

Кулик крепко пожал руку вытянувшемуся перед ним бывшему начальнику штаба Ленинградского фронта генерал-лейтенанту Попову, карьера которого резко пошла под уклон — именно он в глазах Ставки и председателя ГКО являлся «неофициальным виновником» всего случившегося под Ленинградом. Так что для бывшего командующего войсками Ленинградского военного округа, а с началом войны Северного фронта такой поворот судьбы отнюдь не понижение, как могло бы показаться, понятно, что судьбы генерала армии Павлова бы не разделил, но оказаться на должности какого-нибудь заместителя «медвежьего угла» вполне. А так получил под начало армию, которую еще предстоит сформировать за крайне короткий срок, показав тем на что способен. Но тут главными будут совсем иные факторы.

— Вижу, вы с офицерами штаба фронта сразу прибыли, Маркиан Михайлович. Весьма предусмотрительный шаг с вашей стороны.

Кулик окинул взглядом небольшую колонну из пары дюжин «полуторок» и «трехтонок», нескольких автобусов, трех спецмашин с радиостанциями, а также легковых «эмок». Для охранения выделили полноценную роту БА-10 с усиленным взводом ижорских броневиков на базе «захара» — грузовиков ЗиС-5, имеющих бронировку. Внушительная такая колонна получилась — на пару сотен бойцов и командиров точно, со всеми необходимыми штабными машинами и радиостанциями.

— Это маршал Ворошилов выделил для штаба Волховского фронта, в спешке собирали колонну. Мое армейское «хозяйство» уместилось на семи автомашинах. Все необходимое чуть позднее подвезет член Военного Совета фронта — им назначили секретаря обкома дивизионного комиссара Кузнецова, чтобы город имел возможность знать о нуждах фронта, от которого зависит дальнейшая судьба Ленинграда.

Сказано генералом без всякой аффектации, просто констатируя непреложный факт. Понятно, что Жданов серьезно озадачен, раз смог приставить к нему членом Военного Совета близкого к нему человека. Хотя при его положении и доверии со стороны Сталина сделать это было несложно, тут даже всесильный Мехлис препон ставить не будет…

— Немцы на вас бросят всю танковую группу, в которой осталось не так много, если присмотреться. Первой идет 8-я танковая дивизия, она вышла заранее к Тосно. Я думал, что она подкрепит 39-й моторизованный корпус, но все ее «телодвижения» оказались ловкой демонстрацией, чтобы ввести нас в обман. Что ж — у них это получилось…

«Эмка» подпрыгнула на ухабе, и так что зубы лязгнули. Ехали пока вдоль канала, а там машина пойдет по шоссе прямиком до Волхова, который сейчас именовался с добавлением «строй». Да и города Кировска еще не было, а «Невдубстрой» из двух рабочих городков — социалистические преобразования напрямую отражались на карте. Ведь практически вся электроэнергия шла в Ленинград именно отсюда, благодаря этому работали огромные заводы и многочисленные предприятия второго по величине города СССР. И даже несмотря на эвакуацию многих из них, оборонная промышленность Ленинграда могла выпускать длинный перечень всего необходимого, нужно было только привозить топливо и сырье, необходимые материалы, обеспечивать город электроэнергией и вывозить готовую продукцию. А потому Невдубстрой и Волховстрой нужно было удерживать любой ценой, и не давать противнику приблизиться у связывающей их железной дороге, особенно к Мге, от которой неприятель был отброшен всего на десяток километров. И не просто удерживать позиции, но постараться вообще «отодвинуть» немцев подальше от перегона Кириши — Мга, чтобы у последней сходилось две железнодорожные ветки, там или на Кузьминский мост поезда отправлять, либо гнать эшелоны вдоль Невы по главному пути. А две дороги, как их не бомбить, смогут полностью обеспечить нужды как города, так и Ленинградского фронта, благо переброски необходимых грузов можно осуществлять еще через Ладогу и Новоладожскому каналу, а там по Неве, а любая баржа привезет столько же, как и эшелон. Про автомобильный транспорт, а тем более про воздушный упоминать не нужно — их возможности не идут рядом ни в какое сравнение. И такие планы Кулик уже начал претворят в жизнь, до последнего времени ситуация благоприятствовала — немцы только наскоком перекрыли железную дорогу — в Погостье сводная бригада «оседлала» перегон, а из Киришей противник уже выбит. На то чтобы взять под контроль всю «ветку» Кировской железной дороги нужно еще несколько дней, которых вполне хватило бы, чтобы загнать немцев в болота.

— К Тосно сейчас вытягиваются две танковые и моторизованные дивизии 41-го моторизованного корпуса, они пойдут на Кириши. Наступление поддержат две пехотные дивизии 1-го армейского корпуса — в общем, сам подсчитать можешь, какая сила по тебе ударит.

— Шесть дивизий, из них три танковых, это много, товарищ маршал. Немцам хватило дойти до Ленинграда…

— Многовато, Маркиан Михайлович, но так везде болота и леса, дорог не так много и перекрыть нам их вполне по силам. Местность наш естественный союзник — дома и стены помогают, как говорится. Это раз, и два — немцы прошли на рывке за два с половиной месяца огромное пространство, соответственно и убыль в войсках имеется — вряд ли дивизии укомплектованы по полному штату. И по числу соединений твоя 4-я армия им не уступит, только по оснащенности и умению воевать — но опыт дело наживное, главное беречь тех бойцов, что его передать другим смогут — и это три. Воевать не только числом надо, но и умением. А пока у тебя задача простая как лом — окопаться, занять позиции и один только приказ — ни шагу назад!

Кулик усмехнулся — говорил он без всякой патетики, хотя «громкими» словами. Посмотрел в окно — «эмка» въехала в лес, по обочине на восток шли люди, покинувшие прифронтовую полосу, тащили немудреный скарб, волокли тележки, впрягаясь в них подобно лошадям. Ленинград потихоньку покидало население, вот уже два дня, как по восстановленным железнодорожным путям через Мгу проходили поезда. Теперь из города спешно эвакуировали тех, кто не мог принести пользу на предприятиях — стариков, женщин с детьми — иждивенцев, одним словом.

— У тебя от силы сутки, максимум полтора — дивизии должны успеть занять позиции. Пока только три, послезавтра начнут подходить и другие. Вполне достаточно, чтобы остановить танки Гепнера, как застопорили 39-й корпус под Мгой. Не все так плохо, как кажется, надо только умело воспользоваться тем, что имеем…

Генерал-лейтенант Маркиан Михайлович Попов являлся командующим Ленинградским военным округом и Северным фронтом с началом войны — в возрасте 37 лет, сейчас бы который посчитали чуть ли не «юношеским». Безусловно талантливый генерал, дважды ставший за службу и генералом армии, и генерал-полковником, причем пройдя этот путь от капитана всего за девять лет службы. Но его карьеру, как и у других русских людей, погубило одно очень пагубное пристрастие…

— Немцы уже не так рвутся вперед, как три дня тому назад. Увязли полностью, наша артиллерия их накрывает раз за разом, сам видишь, во что лес превратился — деревья без веток торчком стоят.

Донсков устало привалился к срезанной осколком снаряда березке — картина вокруг была потрясающей. Осенний лес как таковой полностью отсутствовал, а прежде проходимое болото превратилось в скопище небольших озер — торфяник был весь разбит, и любая воронка немедленно заливалась вонючей жижей. Даже если бы немцы и захотели обойти правый фланг, им бы это не удалось, даже финские егеря отказались бы от столь безнадежного предприятия — местность стала абсолютно непроходимой. Что только сюда не стреляло — крейсера, эсминцы и канонерки как раньше били с Невы, так и продолжают с той же размеренностью стрелять, благо в радиограмме достаточно указать лишь квадрат и сектор. И на него спустя несколько минут обрушивается шквал снарядов самого разного калибра — 180 мм в пять с половиной пудов, двухпудовые 130 мм и даже сто миллиметровые орудия посылают во врага фугасы весом в один пуд. И хотя германские бомбардировщики потопили эсминец и две канонерские лодки, которые сейчас торчали из реки своими корпусами и разбитыми надстройками, но им на замену подошли другие, включая крейсер «Киров»

Но корабли для немцев уже представляли не такую опасную угрозу, как многочисленные железнодорожные артиллерийские установки, несколько из них имели чудовищные 356 мм орудия, как говорили очевидцы, которым можно верить, прозванные «куликами». И когда ночью начиналась стрельба из этих монстров, то снаряды взрывались с таким ужасающим грохотом, что бойцы испытывали жуткий иррациональный страх, от которого все покрывались «мурашками», хотя под «раздачу» попадали немцы, и то только один раз на этих болотах. Но этого им за глаза хватило, нервы не выдержали — а зря своих солдат, несомненно хороших, германские генералы старались не губить, и отвели танковую дивизию…

— Противник с самого начала только «прогрызал» нашу оборону — за три дня немцы прошли едва две версты, только по грунтовке чуть дальше. Танки тут им не помогли — они в болотах сейчас не поддержка, а обуза. Так что, майор, не давай себя обходить, если все же попробуют гати мостить, и чуть что вызывай огонь артиллерии по квадрату. Там все их бревна в щепки размолотят. Твой фронт и фланги, сейчас сплошные топи прикрывают, да артиллерия канонерок житья никому не даст. Если с Колпино начнут стрелять, то тут вообще ужас начинается — самого оторопь не раз брала. И ничего не бойтесь — нам плохо здесь, но немцам втрое горше приходится. Гибельные тут места, одно слово — жижа.

Донсков отошел от березки, выдирая сапоги из жидкого месива — ноги были мокрые, внутри все хлюпало, донимал насморк. За эти сентябрьские дни бесконечных боев он совершенно вымотался, как и его бойцы. Вечерело, на болотах сгущались сумерки, ночами стало ощутимо прохладней. Люди в промокшей одежде мерзли, а потому долгожданный вывод из боя все пограничники восприняли с нескрываемым облегчением и радостью на лицах. Даже они, по-настоящему «железные люди», устали в беспрерывных боях и ночевках у костров — вначале отбивали Мгу, теперь обороняли станцию на дальних подступах, уже трое суток отбивая атаки врага. Но вчера все как отрезало, наступила полная тишина — немцы убрались, отошли на исходные позиции, осознав тщетность наступления, особенно после того, как на станцию доставили первую батарею 203 мм гаубиц на гусеничных лафетах. Именно их огонь стал той последней каплей, что сломила упорство противника — танковая дивизия, потеряв на болотах два десятка танков и множество автотранспорта, откатилась к Тосно.

И стало ясно, что бои за Войтолово и Мгу закончились и вряд ли более возобновятся в ближайшее время. Теперь до наступления крепких морозов местность стала совершенно непроходимой, умелые знающие одиночки может быть, как-то исхитрятся, и пройдут, но никак подразделения численностью больше взвода. А про тяжелое вооружение и говорить не приходится — в топях и винтовка на спине минометным стволом по весу кажется.

Так что держать тут две дивизии не было смысла — в Войтолово ввели переброшенный из Ленинграда артиллерийско-пулеметный батальон укрепрайона, усилив его истребительным батальоном в качестве полевого охранения — больше разместить людей было невозможно, и это с учетом, что часть из них находилась в рабочих городках Невдубстроя и предназначалась для постоянной ротации. Сменять людей на болотах каждые десять дней приказал маршал Кулик, чей авторитет после налаживания «работы» артиллерии стал непререкаемым. Все защитники города прекрасно знали, кому обязан Ленинград своей твердыней — лезть штурмом на пушки немцы не согласились, сами первые перешли к обороне.

Здесь на болотах бои продолжались с не меньшей свирепостью, только восточнее на десять километров на фронте от Сологубовки да Шапки, где сошлись 286-я стрелковая дивизия с 20-й германской моторизованной. Туда крупнокалиберные орудия с кораблей и железнодорожных транспортеров не доставали, но и без них прекрасно обходились — дивизию подкрепил 881-й корпусной артиллерийский полк, имеющий в составе три дюжины 152 мм гаубиц М-10. Немцы усилили свое наступление, втянулась в сражение вторая моторизованная дивизия, но так туда была переброшена и 310-я стрелковая дивизия. Последние два дня бои приняли ожесточенный характер, вот только пробиться к железной дороге противник не смог — туда перебросили еще дивизион 152 мм гаубиц-пушек МЛ-20, и батарею восьмидюймовых гаубиц Б-4, огонь которых стал для врага губителен. И враг отказался от попытки продвинуться лесными дорогами к Погостью, где держалась с конца августа прорвавшаяся пехотная бригада. Но и там, как знал полковник Донсков шли ожесточенные бои — соединения 54-й армии не только держали фронт и и сами наступали, стремясь полностью очистить от врага Кировскую железную дорогу на перегоне Мга — Кириши.

— Да и сам ты не теряйся, майор — у тебя две батареи «бобиков», и полдюжины полковых минометов, без малого полторы тысячи бойцов, ладно, поменьше будет — всем на здешних болотах лучше не торчать — все порядком издолбили. Дожди пойдут, считай, до самого конца ноября затишье у тебя здесь будет. Сосед справа у тебя 115-я дивизия, из нее рота выдвинута в болота — туда телефонный провод протянут.

Донсков тяжело вздохнул, но чувствовал себя прекрасно — еще пройти с майором обратно, три версты не так далеко, к тому же грязная полоса на полкилометра тянется. А там его ждет банька и горячая еда, постираются бойцы, помоются, на боевое охранение как раз места хватит — смену произвели. А полки выводятся в рабочие городки и поселки для отдыха и пополнения — маршал пообещал не менее трех дней, и это вполне достаточный срок, как ни странно. Новые бойцы уже прибыли, все кадровые из НКВД, вооружены и подготовлены. Только разбить по подразделениям, в которых уцелело больше половины состава. И можно снова идти в бой, забыв «болотный фронт» как жуткий и кошмарный сон…

Приладожские болота после долгих и ожесточенных боев представляли собой жутковатое зрелище…

— Ну что, компаньеро Петрович, снова встретились, только посреди болот, а не на испанской жаре.

— И я тебя рад видеть, хенераль Купер, жаль, что так случилось. Ох, да не дави ты меня так, все нутро болит, отбито…

Кулик разжал объятия, ослабил хватку на Мерецкове. Вроде короткий состоялся разговор, но информации дал много. Они в одно время были в Испании, это Григорий Иванович в книгах прочитал. Зато теперь узнал свое испанское «прозвище», которого к стыду сам ни разу не слышал. Так что расчет на то, что на испанской земле они не раз встречались полностью оправдался, как и то, что они давно общались на «ты».

Однако выглядел бывший начальник Генерального штаба прескверно — китель с пятью звездочками генерала армии в петлицах болтался на нем как на вешалке, при каждом неловком движении охал, на лицо накатывала мучительная гримаса. Передвигался с помощью трости, заметно хромал — понятно, что на допросах применяли грубую физическую силу, выбив признательные показания. Хромота на всю жизнь осталась вместе с больной поясницей и коленями — Сталин только ему одному позволял отвечать сидя, будущий маршал не мог долго стоять, чтобы не рухнуть на пол.

— Рад тебя видеть, Кирилл Афанасьевич, хоть и не в добром здравии, но раз на палку опираться можешь, то и службу нести можешь. И лямку тебе тянуть здесь, в Волхове быть безвыездно, весь фронтовой штаб на тебе. Понимаю, что не оправился толком, но время не ждет. Я тебя кратенько в курс дела введу, расскажу, что да как, потом вызывай подчиненных — они здесь уже часов десять находятся, в курс дела вошли, операторов я по направлениям разогнал, теперь возвращаются, так что информации хватает.

В кабинет вошла официантка, миловидная женщина с усталыми глазами — эвакуировали с детьми, в накрахмаленной наколке и белом переднике. Поставила чашечки, корзинку с выпечкой, фарфоровый чайничек — уже в свои права властно вступила ночь. Самолет из Москвы приземлился в сумерках, вражеские истребители, хотя появлялись над Волховым пока редко, но береженого, как говорят в народе, бог бережет.

— Пей чай, не скромничай — тебе питаться хорошо нужно, чай оголодал на казенных харчах. Я тебе расскажу все как есть, а ты слушай — порой вместо меня срочные решения принимать будешь, но запомни одно — без поддержки артиллерии пехоту в бой не бросать. И не просто стрелять куда придется, а проводить обязательную разведку целей, и вести корректировку огня. Мой метод — если грамотно артиллерией распоряжаться, то немцев бить сможем. А этому долго учить надобно, а у нас до сих пор элементарное взаимодействие между пушкарями и пехтурой не налажено. Вот с этого война и начинается — если все закрепить как надобно, то оборона станет непробиваемой. А как только с танками и авиацией грамотно и умело начнут взаимодействовать, то наступать будем на широком фронте, а не только контрудары проводить. Но самолетов и танков мало, а потому вся надежда на орудия и минометы. Именно на последние — их начали выпускать, и много — хоть какая-то замена артиллерии, причем не такая и плохая.

— Дальность стрельбы почти в два раза меньше, огонь вражеских батарей не подавишь. А вот твои позиции противник с землей перемешает.

— Это в чистом поле, все верно — не только с землей, но и с тем дерьмом, что в мисках утром едой была. Но есть один момент, очень важный — знаешь как генштабисты согласно «писанию» о здешней местности говорят?

— Когда господь сотворил небо и землю, то здесь все друг от друга отделить не смог, — усмехнулся Мерецков, вот только глаза оставались серьезными. Он как-то даже встрепенулся что ли. А маршал Кулик неожиданно заговорил, доставая из коробки папиросу.

— Посмотрел я на германцев — прошлую войну ведь с ними фейерверкером воевал. Давили они нас тогда огнем. Крепко прижимали, вот я выводы и сделал. Орудий у нас мало, многое впустую потеряли, что годами создавали. У немцев все на маневре строится, на четком взаимодействии, а потому связи уделяется первостатейное внимание. И артиллерия у них хороша — умеют ее применять, аж тошно становится порой. И будут нас дальше бить, пока грамотно воевать не научимся, но только в чистом поле, а здесь совсем иной коленкор выходит, Кирилл Афанасьевич. Маневр у них ограничен, тут, куда не плюнь, леса и болота кругом, а вот с дорогами грунтовыми плохо, танки с автотранспортом по ним не погоняешь, особенно после дождя — небо здесь постоянно моросит. Это наш первый плюс, а у них в минус пошло. Далее еще лучше выходит — наши дивизии мельче в полтора раза, но лошадки себя покажут в грязи, а вот насчет машин сомнения изрядные. А потому стрелковые наши дивизии чуть быстрее будут их пехоты, да и перебросить их намного легче с одного края огромного болота на другой.

— Тут с тобой полностью соглашусь, Григорий Иванович — наши дивизии по заболоченной местности и в лесах подвижней, зато германские намного сильнее — у них в артиллерийском полку дюжина 150 мм гаубиц, еще шесть таких же мортир — по две на полк. И три дюжины 105 мм гаубиц, а у нас только восемь 122 мм, да к ним шестнадцать дивизионных «трехдюймовок». Тут как не крутись, даже две дивизии против одной выставляй — все равно сомнут огнем. Сильнее они просто…

— Так их силу в слабость превратить просто, Кирилл Афанасьевич, когда за нас сама местность выступает. В лесу дальность огня существенной роли не играет — три-четыре, максимум пять-шесть километров, и опаньки. И вот у них не сила, а ворох проблем — потаскай по грязи тягачом даже легкую гаубицу в полторы тонны весом? А у немцев приданная пехоте артиллерия как у нас на лошадках, а фронт протяженный, чтобы плотно его держать дивизий не хватит, а потому быстрый маневр огнем исключен.

— Ты куда клонишь, Григорий Иванович? Невдомек мне что-то.

— А ты пехота, и не видишь силу там, где она у тебя под рукой имеется. У нас на стрелковую дивизию до войны, сколько полковых минометов полагалось? А сейчас сколько, по сокращенным штатам?

— Батарея из четырех на полк, сейчас сказали всего один взвод.

— Вот-вот, немощно и хило, если в масштабах всех армий взять, но тут Ленинград, а в нем заводы работают. И скоро у нас сплошные преимущества будут, одни плюсы там, где у неприятеля минусы пойдут. Батарея из шести 120 мм минометов на каждый полк, и трех батарейный дивизион на дивизию — не сразу, и не во все дивизии, но есть куда стремиться. Таскать их по болотам легко, это не гаубицы, разбираются на части, и переносятся. Мины ящиками и лотками на лошадей вьючить, на повозках перевозить. Вот и прикинь, каково немцам будет там, где дальность огня их артиллерии существенной роли не играет, и фронт разреженный. В болотах и чащобах наших, где у нас на фронте две дивизии приходится, а у германцев одна. Качество у них, но нам через полгода станет по хрен — возьмем количеством…

120 мм полковой миномет конструкции Б. И. Шавырина крепко помог Красной армии в первый год войны, серьезно нивелировав превосходство немцев в артиллерии, особенно в гаубицах. Их выпуск вначале шел по нарастающей — всего изготовили свыше пятидесяти тысяч штук, и пик на 1942 год. А с 1944 года производство «рухнуло» до довоенного минимума — уже изготовили намного больше потребностей и потерь. Немцы быстро оценили его достоинства и стали производить такие же, и тоже в серьезных количествах — они очень им пригодились в «оборонительной» войне…

— Сейчас выкручиваемся, как только можем — два батальона полковых минометов по приказу Ворошилова раздерганы на дивизионы, по дюжине на «облегченную» дивизию. С дивизионом «полковушек» вот такие «куцые» артиллерийские полки выходят, да и сами дивизии уже «половинками» ехидно называют, у них полки как горно-стрелковые, только чуть меньше. Просто потери у нас большие в войсках, народа уйму положили. Зато даже такие дивизии фронт надежнее прикрывать могут, они сильнее бригад, которые формировать начали. Пополнять их быстро, главное, не обескровливать до полной непригодности, чтобы один номер оставался, как до сих пор делали.

— Тогда резервы серьезные нужны, чтобы такие «урезанные» дивизии быстро менять на передовой.

— Они уже имеются — в ленинградском ополчении сформировали десять дивизий, недавно хотели еще одну развернуть, но она полностью пошла на пополнение имеющихся сильно потрепанных стрелковых дивизий, что из окружения под Лугой вырвались. Танковые бригады формируются, из средних и легких танков, по два батальона — чуть больше полусотни машин. Есть полки тяжелых танков по два десятка КВ — таких восемь. И ничего тут не поделаешь — штаты постоянно сокращать приходится, экономить на всем. От этих «щедрот» нашему фронту немало перепало, вот смотри.

Кулик быстро развернул карту, Мерецков сразу же склонился над ней — обстановка соответствовала вечерним данным. Кончик карандаша заскользил по «овалам» и значкам, нанесенным стрелкам и линиям.

— От Ильменя и на север по Волхову до Грузино на восемьдесят километров фронта держит оборону 52-я армия, «раздерганная» в пользу других двух армий. В ее составе осталось две стрелковые дивизии — 267-я растянутая от Новгорода и 288-я у Грузина. Выдвигается еще 316-я дивизия из Крестцов, плюс корпусной артполк и полдесятка истребительных батальонов — те вдоль реки вытянуты цепочкой для охранения реки. В общем, у генерал-лейтенанта Клыкова серьезной силы нет, но и против него у противника пара дивизий, спешно переброшенных и также растянутых вдоль реки «ниточкой» — на восемьдесят километров. Тем же делом занимаются, что этот фронт держат. Наступления противника не предусматривается — вначале форсировать реку придется, понтонные переправы наводить. По берегу «дыры» сплошные, но там леса с прочими «неудобствами» — при отсутствии нормальных дорог. Но главные события скоро начнутся вот здесь, в этом самом «углу», со сторонами в тридцать пять километров…

Кончик карандаша прошелся по реке на север до Кириши, затем под прямым углом повернул на запад по железной дороге и уперся в обозначенную как «Жарок» станцию. Относительно недалеко от Погостья, обведенную овалом станцию, занятую по обозначению немцами.

— Противник действует нахраписто, и постоянно бьет нас малыми силами, до смешного малыми. А мы до последнего времени пытались быть везде сильными, только недавно стали от этой порочной практики отказываться, и то благодаря наличию тяжелой артиллерии, которую успели увезти и стянуть в Ленинград. Кое-как управление там наладил, единое командование, да массировать огонь стали, учится. И все — уткнулись немцы в «стену» разрывов и желание штурмовать город у них напрочь отпало. Позиции там укрепляют, в оборону сели, что нам выгодно, как не крути.

— И чем выгодно, Григорий Иванович, тем что этот самый фронт прорывать придется с «большой кровью», как «линию Маннергейма»…

— С чего ты взял? Когда у тебя стянуто по фронту тысяча «серьезных» стволов, по двести на километр прорыва, то о противнике можно не спрашивать — на пятнадцать километров одни трупы будут, да ошалевшие и свихнувшиеся от грохота разрывов немногие счастливчики. После чего идут в бой тяжелые танки с пехотой, должным образом обученные. Учти — у немцев дивизий меньше нашего, и если в окопы будем сажать дивизию против дивизии, у кого этих самых дивизий будет больше в резерве?

Вопрос был из разряда чисто риторических, ответа на него не требовалось. Но Кулик уже разошелся, словами «застрочил» как из пулемета:

— Перманентная мобилизация только набирает обороты, новые соединения появляются уже «пачками», в составе нашего Волховского фронта все стрелковые дивизии, кроме одной, являются таковыми. Да и та одна — 128-я — уже пополнялась четыре раза с начала войны, фактически заново формировалась. Такое же положение с танками и авиацией, единственное исключение большая часть артиллерии остается кадровой, матчасти хватает, боеприпасы еще есть, хотя с их производством и порохами проблемы. Но тут даже последний тупица понять и осознать должен, чем воевать дальше нужно. А для этого нужно не раз показать, как действовать надлежит и наглядно продемонстрировать. Благо местность и погодные условия на нашей стороне, тут не южнорусские степи, где танкам можно по шляхам разгуляться. А тут им протискиваться придется, дороги наперечет — дадим бой, которого не ждут.

Кулик усмехнулся и снова склонился над картой, взяв карандаш и показывая на значки:

— 292-я дивизия вышибла немцев из Киришей, «новый» мост подорван, зато старый уцелел, его для прямых перевозок до Мги можно использовать. Это и есть шверпункт не только 4-й армии, сама точка опоры нашего фронта. Ирса в наших руках, станцию сейчас в укрепрайон превращают. Позиции корпусного артполка за рекой, дальнобойности вполне хватает, можешь глянуть сам. По центру занимает позиции 285-я дивизия, сосед слева у нее 311-я дивизия, ее пополнили за десять дней, привели в чувство. Одним полком продвинулась до станции Жарок — ведет наступление на Погостье с востока, тогда как с запада давит 54-я армия. Как видишь, наши фланги выдвинуты вперед, и за ними по корпусному артполку стоит — шесть десятков шестидюймовых орудий и дюжина дальнобойных 122 мм А-19. Это вдвое больше, чем у немецкого моторизованного корпуса — но так и третий артполк мы подтянем. Немцам предстоит через «бутылочное горлышко» пробиваться, под обстрелом сотни крупнокалиберных орудий, имея возможность использовать одну, максимум две дивизии, но тогда произойдет «уплотнение», а это лишние потери. Им нужен Волхов — пусть пробиваются к нему. К тому же в резерве у генерала Маркиана Попова 21-я танковая бригада, подходят к Волхову эшелоны стрелковой и кавалерийской дивизий, есть чем нанести контрудар — только и тут с умом нам нужно действовать…

Взорванный мост через Волхов у Киришей на 1943 год, когда подорвали две каменные опоры. В 1941 году были подорваны конструкции у самого берега, сами опоры советские саперы не подрывали — мост хотели использовать для продвижения эшелонов на Мгу и снабжения ленинграда. В начале сентября оставалась эта возможность, когда немцы еще не вышли к Ладоге. Потому Кириши и были отбиты у неприятеля, когда началось контрнаступление 54-й армии на синявинские высоты и Мгу…

— Плюнь на все и забудь как страшный сон, это тебе мой совет, генерал. Выбитые зубы не вырастут, но вставить вместо них хоть золото, хоть сталь можно. А вот срубленную голову обратно не пришьешь. А так мою 54-ю армию примешь, кому попало ее отдать под командование — не доверю. А теперь на карту смотри — ситуация не такое дерьмо, как раньше, и определенные перспективы вырисовываются. Теперь их реализовывать нужно. Кури, если хочешь, на вот стопку коньяку выпей — полезно для кровообращения, да и я шарахну с тобой немного. Нервы уже неделю никакие — два апоплексических удара как-то пережил. Да садись ты, мне тебя в курс дела ввести нужно, а то в камере директивы от штаба фронта получить невозможно.

Прикрикнул на стоявшего перед ним навытяжку генерал-лейтенанта — вид у того краше в гроб кладут, помятый китель болтается как на вешалке. Полный «дубль» Мерецкова, допросы явно проходили с «пристрастием», на лице побои заметны. Все четыре ордена и медаль Пядышеву вернули, привинчены, вот и хорошо, что выпустили, теперь от него самого многое зависит, чтобы снова туда не попасть.

Щедро плеснул в стаканы коньяка из бутылки, выпил, подавая пример, которому тут же последовали. Закурил, показав пальцем на пачку — его примеру последовали — дым потянулся к потолку.

— Смотри, Константин Павлович, как ситуация на линии фронта изменилась, пока ты в камере сидел. Вот Ленинградский фронт — от копорского плата 8-я, затем 42 армия. В Красногвардейском укрепрайоне 55-я армия, от Ижоры до Тосно перекрывая направление на Колпино, 48-я армия. Пунктиром идет досягаемость нашей артиллерии, с указанием секторов, где может быть достигнута максимальная плотность огня. Немцы нарвались на эту преграду и начали окапываться, и мы, понятное дело, тоже — как рыли землю, так и роем. Фронт полностью стабилизировался, от штурма германцы отказались сами. Догадываешься, почему они так поступили, генерал?

— Слышал сегодня, что мощный заградительный огонь вы им поставили для демонстрации, товарищ маршал…

— Так, Константин Павлович — на будущее — мы с вами одногодки, и многое в жизни повидали. А потому когда наедине, общаемся без официоза, и на «ты». В курс дела я тебя сейчас введу — если немцы прорвутся к Ладоге, то Ленинграду с фронтом будет хана. Для этого создан Волховский фронт в составе трех армий. Твоя 54-я закрывает путь на Шлиссельбург и Кобону, 4-я Маркиана Попова на Волховстрой, 52-я армия, уже не отдельная, держит позиции по Волхову от Ильменя до Грузино. Твой сосед справа 48-я армия генерала Антонюка — между вами Мгинский укрепрайон, его передали тебе, вместе со стратегически важным Кузьминским мостом, он и есть линия разделения. Горы, Войтолова и сама Мга, и Синявинские высоты, плюс тет-де пон. Вот собственно весь УР, достаточно большой, но позиции возводятся серьезные, на четыре пулеметно-артиллерийских батальона. Там же пара истребительных батальонов, но те боевым охранением по болотам и лесам рассыпаны. Он как бы у тебя в тылу, прикрыт огнем корабельной артиллерии с Невы, так что оборона крепкая. Все твои тыловые службы под прикрытием в Мге, городках Невдубстроя и Шлиссельбурге.

Кулик провел карандашом по карте, показывая южное приладожье. Затем продолжил говорить, попыхивая папиросой.

— Фронт полсотни километров, если от укрепрайона взять, чуть восточнее от Мги, и до станции Жарок, которая занята полком 311-й дивизии, твоего «соседа». Но вот в Погостье немцы засели — три батальона сводной пехотной бригады, подкрепленных мотопехотой из 20-й дивизии, там с батальон. На Погостье наступает сводная группа войск полковника Грибова — горнострелковая бригада, 2-й пограничный полк, дивизион 152 мм гаубиц из корпусного артполка, и мелкие подразделения, отдельные роты с бронепоездом. От Сологубовки до Турышкино стоит фронтом 285-я дивизия, бои идут от Лезье до Ерзуново, Иваново переходит из рук в руки. Потом до Малуксы растянулась 310-я дивизия — от железнодорожной линии на юг, «оседлав» все просеки, вырубки, проселки. Белоголово пока за немцами, их пытаются выбить, Березовка наша, как и погосты. Противник силами двух моторизованных дивизий 39-го корпуса, в каждой по два полка, пытается пробиться к железнодорожному перегону, тебе этого давать не стоит — дорога имеет стратегическое значение для снабжения Ленинграда, если ее оставить за нами. Дивизии подкреплены 881-м корпусным артполком, с девятью батареями М-10, так что нужно оттеснять немцев на юг, как раз на дальность стрельбы гаубиц. И занять Шапки — поставив под массированный огонь. Противника нужно выбить до наступления проливных дождей, дальше любая война просто прекратится. Но людей не класть в болота пластами, в семь слоев человеческого мяса — работать исключительно корпусной артиллерией.

Пядышев ничего не ответил, только кивнул понимающе. Кулик сделал паузу, устало вздохнул и принялся снова говорить:

— От Малуксы до Жарок фронт займет 128-я стрелковая дивизия, ее пополнили ленинградцами по штатам, понятно, что «сокращенным», иных в твоей армии пока нет. Усилим одной из прибывающих дивизий, скорее всего 6-й ополченческой. Флотские обещали передать еще две железнодорожные батареи со 130 мм и 100 мм пушками — этого будет достаточно, чтобы отогнать от Кировской железной дороги врага. Но нам нужно другое — пусть немцы пытаются отгонять нас от Октябрьской железной дороги. Между ними лесисто-болотистая полоса в тридцать-сорок верст, практически без деревень — вот ее потихоньку надо «освоить» нашим войскам, чтобы с началом морозов начать наступление на широком фронте. Немцы зарвались, и зима все расставит по своим местам — вспомните поход Наполеона на Россию в 1812 году. Именно к зимней кампании нужно готовить войска.

Кулик снова остановил взгляд на карте и ткнул карандашом в маленькую точку, как раз на полпути перегона.

— Из Погостья немцев вышибить в болота как можно быстрее, они будут вынуждены уходить в обход, на Грузино, побросав там технику и тяжелое вооружение. Не переть в лобовые атаки, я объяснил это полковнику Грибову, всячески беречь людей, но не снаряды. Обходить и охватывать, торопиться, и выдвигать вперед 122-ю танковую бригаду. Для нас это очень важно — немцы перебрасывают дивизии 4-й танковой группы на волховское направление, а это дает тебе возможность нанести контрудар…

Под Ленинградом в блокаду получила самое большое развитие именно железнодорожная артиллерия, более полутора сотен орудий на транспортерах разного калибра, включая и такие «внушительные». Было чем врага «приветить», и по «полной программе»…

— Я надеюсь на вас, товарищи, что вы все сделаете правильно. Не нужно устраивать лобовые атаки, немцы приноровились их отбивать. Засады, исключительно засады устраивайте, имея КВ и «тридцатьчетверки» вы сможете выбивать один вражеский танк за другим. Скажу вам прямо — то, что есть у немцев пока хлам, ничем не лучше наших экранированных Т-26 и БТ. Сами посудите — в 6-й, 8-й и 12-й дивизиях батальоны укомплектованы легкими танками чешского производства, с ними вы не раз встречались в бою. Тем более двое из вас командовали танковыми дивизиями, ведь так. Только с победами у вас не сложилось, имея пару сотен машин, вы их все оставили от границы до Ленинграда сгоревшими и брошенными. А теперь не сетуйте на судьбу — что осталось, то осталось, и надо им научиться воевать правильно, чтобы горели вражеские «панцеры» намного чаще, чем наши.

Танкисты выглядели пристыженными, маршал резанул им правду-матку в глаза. Отвели взгляды оба полковника с черными бархатными петлицами, в каждой их которых по четыре «шпалы», с маленькой эмблемой танка БТ, которых они погубили немало на дорогах войны.

Хотя сам полковник Старокошко не так и виноват в произошедших событиях — вроде совсем недавно стал начальником отдела АБТВ 54-й армии, но теперь уже начальник управления фронта. Вот только под началом у него так и остались обе танковые бригады, да спешно сформированный 8-й тяжелый танковый полк, куда правдами и неправдами собрали все КВ и Т-50, что участвовали в боях под Мгой отдельными ротами и взводами. Но за прошедшую неделю изменения были видны налицо, хотя ему самому они стоили бессонных дней и ночей, выматывающей силы свинцовой усталости и бесконечной нервотрепки. Зато приложенные усилия того стоили — маршал Кулик оценил их, и неожиданно резко «продвинул» его «наверх». И теперь можно получить генеральские петлицы, но для этого нужно с малыми силами остановить всю вражескую танковую группу, которая как заведенная от границы добралась до Ладожского озера.

Хотя не такие они и малые, если присмотреться — 21-я дивизия волею судьбы номер сохранила, но была переформирована в бригаду, получив отдельный 119 танковый и «выдернутый» из 122-й бригады 3-й батальон. теперь обе бригады имели однотипное «наполнение» — по два батальона, в каждом по роте из семи «тридцатьчетверок», и по две роты легких танков — по десять Т-26 и Т-40. Последние, впрочем, уже не могли плавать — на машины июльского и августовского выпуска винты не ставили. Но вот плавающие Т-40 отобрали — таких насчитали полтора десятка из 63 машин, и свели в отдельную роту сильного состава, с запретом использовать в боях. Но зато в каждую бригаду добавили по дюжине БА-10 и по два десятка импровизированных броневиков Ижорского завода — обшитые броневыми листами грузовики ЗИС-5, специально отобрали такие, все же не «полуторки». В качестве бронетранспортеров они не годились, проходимость никакая, зато как штабные машины вполне пригодны, а на полудюжине установили пулеметы ДШК — вместо положенного по штату дивизиона бригады получили только по зенитно-пулеметной роте. Зато мотопехоты стало два батальона вместо одного, но меньшей численности. Автотранспорта не хватало катастрофически, потому одна рота должна была использоваться в качестве танкового десанта. Понятно, что многих с брони посбивают пули, но тут все зависит от проворности и опыта самого бойца — успеть вовремя соскочить с брони. Собственных орудий бригады не имели, кроме рот 82 мм минометов при стрелковых батальонах из девяти штук, да еще одной батареи из шести 120 мм полковых минометов. Они должны были нейтрализовать своим огнем расчеты вражеских противотанковых орудий и обеспечивать наступление танков и пехоты. В разведывательную роту добавили мотоциклистов и радийные броневики, укрепили всякие тыловые службы, включая столь важную сейчас ремонтно-эвакуационную роту, где имелись по несколько мощных тягачей, таких как «Ворошиловец». А вот тракторов не было не единого — теперь ставка делалась на подвижность танковых частей и подразделений…

— Полк товарища Кузнецова действует исключительно из засад, и тут же отходит — у немцев налажено взаимодействие с артиллерией, и что скверно, будут пикирующие бомбардировщики. А попадать под бомбежку не стоит, тут КВ никакая броня не спасет. Ваша бригада, товарищ Орленко в резерве, и предназначена исключительно для контратаки — стоит поберечь легкие танки, у нас их не так много осталось. И «работает» исключительно полковыми группами — обязательно танковый батальон поддерживает мотострелковый. И разведка, товарищи, разведка, всегда знайте, где противник и какими силами. Противотанковые пушки давите минометами — у вас их до хрена, мины не жалейте, танки намного важнее, и так их у обочин множество оставили, когда драп-марш до Ленинграда устроили.

Никто не попытался произнести ни одного слова в оправдание, да и зачем, если маршал говорит правду. И таков Кулик — от его слов постоянно то в жар, то в холод бросает. Но маршала перестали бояться до дрожи, наоборот, уважение к нему только возросло — так спокойно и по-товарищески указать на ошибки, мало кто из генералов мог. А теперь попробуй хоть одну машину оставь на поле боя — «пропесочат», зададут при этом единственный вопрос — «почему имея целую роту для эвакуации подбитой техники, вы бросили на поле боя танк».

— У немцев сейчас правило — «танки с танками не воюют», и они правы. То, что сейчас они имеют, кроме «троек», для драки не подходит. Но нам такие бои выгодны — у них танки с 50 мм пушками только в одной дивизии из трех, что пойдут в наступление. Определенную угрозу представляют «четверки» со своими 75 мм «окурками», но их по десятку на дивизию. Так что нам бой танк против танка выгоден, и не давайте противнику эвакуировать свою подбитую технику. Кто захватит вражеский танк, вполне пригодный для ремонта, медаль, а то и орден таким героям обещать можете сразу. Да и сами не тушуйтесь при любом развитии событий — подождите, пока наши противотанковые пушки им «прополку» устроят, и на себя весь удар примут. Не морщитесь — таковы жестокие реалии войны. Пушки у нас еще есть в достаточном количестве, а вот с танками прямо беда. Так что воюйте по плану, умение у вас на что? И выводы из собственных ошибок сразу делайте, а то любят некоторые вдругорядь на одни и те же «грабли» наступать. Таких командиров вместо танков надо в пехоту отправлять, с трехлинейкой в рученьках, и пусть подумает на досуге…

Прямое следствие прямых лобовых атак в «чистом поле» — на снимке БТ и Т-40, легкие танки, наименее подходящие для такого рода действий…

Небольшая, затерянная среди лесов и болот железнодорожная станция раз за разом накрывалась разрывами тяжелых снарядов. Немцы продолжали сопротивляться, но как-то вяло, по привычке что ли, больше огрызаясь — боеприпасы у врага просто заканчивались. Да и не может одна бригада, составом всего в несколько батальонов, надерганных из разных дивизий, столь долгое время, целых десять дней сражаться практически окруженной, не получая должной поддержки. Но это уже нисколько не удивляло ни самого полковника Грибова, ни бойцов с командирами горно-стрелковой бригады — до последнего времени враг действовал вполне уверенно, с апломбом, нисколько не сомневаясь в собственном превосходстве над советскими частями. Но так было до вчерашнего дня, когда противник впервые дрогнул — оставив в Погостье прикрытие, германский командир предпринял попытку отступления по единственному, казалось тогда вполне безопасному пути, на юго-восток, пройти через заболоченные леса, и через каких-то тридцать километров выйти к частям 11-й дивизии, что сама оказалась выбитой из Киришей. Вот только по приказу Грибова 2-й пограничный полк, после мгинских боев наскоро пополненный, отрезал этот путь к спасительному отступлению — немецкий батальон был рассеян после короткого, но ожесточенного боя, и, бросив транспорт с ранеными солдатами вермахта, вопреки обыкновению, разбежался. Тех с медперсоналом в горячке боя приняли за обороняющихся. Посчитали, что сопротивление не сломлено, и накрыли плотным пулеметным и минометным огнем. А пока не разобрались что к чему, а сделать это было сложно, то не останавливали избиение противника. Так что в плен пока попало всего около сотни солдат в серой мышиной униформе, остальные навечно легли в болотную жижу.

— Майор Ермолаев пусть продолжает долбить из своих минометов — терять бойцов при штурме я не намерен. А так полчаса, час, вряд ли нужно вести дольше артподготовку — зайдем и добьем уцелевших.

Никаких атак, кроме тех, что подготовлены «плотным» артогнем, теперь не предпринимали, выполняя категорический приказ маршала Кулика. И тот пошел исключительно во благо — артиллерию теперь считали главным инструментом на поле боя, пехота лишь закрепляет успех ей достигнутый. А сам маршал, бывший начальником ГАУ до войны, и старый фейерверкер еще старой армии, умел своих подчиненных заставить поверить в успех дела. Да и бригада сейчас была совсем не та, когда в июле приняла первый бой с рвущимися к Новгороду немцами. Позавчера появились дополнительные 107 мм горные минометы, которые в прошлом году сделали на «Лентекстильмаше» несколько сотен. И хотя выпуск к зиме свернули, но оборудование осталось, как и множество различных заготовок, из которых и стали собирать минометы, кое-какие нужные детали выпуская, восстановив производство. К счастью часть станков не успели из Ленинграда эвакуировать, а работников отозвали из ополчения по распоряжению из Смольного.

К тому же сейчас в бою большую роль сыграла батарея шестидюймовых гаубиц и подошедший бронепоезд — немцы только в одном месте подорвали мостик через ручей, но само полотно железной дороги, проложенной на насыпи, не тронули. Или просто не успели — вышедшие на берег Волхова две неприятельские дивизии смогли только переправиться в Кириши на восточный берег, захватив там плацдарм, на большее у них просто не было сил. Как выяснилось из опросов пленных, наскоро выдернули по батальону пехоты из каждой дивизии, добавили гаубичным дивизион, роту противотанковой артиллерии и сапер, наскоро надергали тыловиков, и во главе всего этого воинства поставили начальника артиллерии 1-го армейского корпуса полковника Зигфрида Томашки. И этот небольшой отряд захватил перегон Кировской железной дороги, обеспечив фланг 11-й пехотной дивизии от удара с севера. Но этого немцам показалось мало — бригада «Томашки», а так ее называли по имени командира, действовала решительно и дерзко, подойдя на помощь прорвавшийся к Мге 20-й моторизованной дивизии и поддерживающего ее пехотному полку. А дальше все произошло в соответствие с принятым в вермахте порядком — бригаду усилили двумя батальонами за их счет, чтобы она смогла противостоять прибывающим на фронт дивизиям 54-й армии. Вот только долгой обороны не вышло — силы оказались несопоставимыми, бригада стала отступать под натиском, потеряв «локтевую» связь вначале с 20-й мотодивизией, а затем и с 11-й пехотной, выбитой из Киришей. И здесь в Погостье, обложенной со всех сторон, ей и наступил конец…

— Я доволен действиями вашей бригады, Иван Владимирович. Теперь Кировская железная дорога полностью очищена от неприятеля. Проехался сегодня с утра вдоль — повреждения незначительные, их можно быстро исправить. Перегон необходимо задействовать для перевозок, как можно быстрее, благо бронепоезд уже прошел. Так что об успехах вашей бригады и приданным ей подразделениям, я немедленно сообщу в штаб Волховского фронта. А вы смело протыкайте на кителе дырочку для ордена — заслужили, что тут скажешь, теперь только удержать рубеж и не подпускать близко противника к перегону. Но то задача 128-й и 6-й ополченческой дивизий — они скоро сменят вашу бригаду, которая будет выведена на отдых. И как вы оцениваете ситуацию и самого противника, Иван Владимирович?

Прибывший в Погостье новый командующий 54-й армией генерал-лейтенант Пядышев поощрительно улыбнулся — они были давними знакомыми по службе, и, несмотря на ощутимую разницу в звании, часто беседовали вполне доверительно. Как и сейчас, находясь в доме путевого обходчика, который по невероятному стечению обстоятельств, оказался не разрушенным, и даже не пострадал. Сохранились стекла в оконных рамах, мебель и всякая кухонная утварь — война его пощадила, что тут скажешь, в отличие от станции, по которой прошлась без всякой жалости.

— Первая победа достигнута с начала войны, Константин Павлович, вымученная, честно сказать. Немцы страшный противник — вроде собрали «солянку» из батальонов разных дивизий, но дрались как черти, и сдаваться не пожелали. Мы тут их почти тысячу положили, трупы подсчитали, пленных захватили две сотни, в основном раненными, остальные ушли в болота, побросав технику и гаубицы. Даже портить их не стали — горючего и снарядов нет, как и патронов — все истратили. Тут откопали их полковника — засыпало землей, вроде в сознание пришел, глазами моргает.

— Нужно немедленно его допросить, да и самому взглянуть на такого врага не помешало бы, как и переговорить с ним, — генерал живо поднялся с табуретки, и полковник Грибов последовал за ним…

Прямым следствием прорыва немцев к Ладоге стали кровопролитные бои на «Невском пятачке» — советское командование слишком поздно спохватилось…

— Финнов надобно унять — показать, что Петрозаводска им не прихватить. Лодейное Поле отбивать нужно, но чуть погодить, сейчас резервов нет, нужно поднакопить сил, войска в порядок привести. К тому же под Кириши немцы идут, их 8-я танковая дивизия, за ней вытянулись три другие — вся танковая группа генерала Гепнера в сборе. А нам отступать некуда — если потеряем Волхов, и противник перережет железную дорогу, то падение Ленинграда есть вопрос двух-трех недель, крайний срок месяц. Сейчас немцы пытаются сделать то, что должны были проделать полмесяца тому назад, когда повернули свой 39-й моторизованный корпус не сюда, а на Ленинград.

Кулик говорил спокойно и хладнокровно, ничуть не сгущая краски. А вот Жданов с Ворошиловым выглядели крайне обеспокоенно, потому и попросили его прилететь в Ленинград на гидросамолете Ладожской флотилии. Там не только выдели МБР-2 с экипажем в «персональное пользование», но и подготовили на водохранилище небольшой гидроаэродром для ночных полетов и бомбардировок наступающих германских войск. На вооружение флота состояло больше полусотни таких самолетов, и все они были задействованы для выполнения задач именно на сухопутном направлении, но исключительно когда наступали сумерки — днем шнырявшие по небу «мессеры» могли легко сбить эти тихоходные «летающие лодки».

Теперь в «обиход» вошли именно ночные бомбардировщики, в которые, кроме Р-5, переделывали учебные бипланы У-2, имевшиеся в большом количестве, благо их же здесь в Ленинграде долгое время и производили. Пилотов тоже хватало — «осоавиахимовские» школы и аэроклубы получили в стране широкое развитие, как и парашютная подготовка. Первые три полка ночных бомбардировщиков развернули за считанные дни, и можно было не сомневаться, что с наступлением темноты авиация будет широко использоваться, не менее активно, чем при свете дня.

— Не побоюсь сказать, что именно тогда или сам Гитлер, как главнокомандующий, либо фельдмаршал Лееб допустили фатальную ошибку, которая скажется в ходе этой войны в нашу пользу. Теперь блокады не будет — кроме ветки на Волховстрой, сейчас полностью освобожден от противника перегон Кировской железной дороги от Мги до Кириши, Погостье взято, вражеская бригада разбита, а ее командир полковник Зигфрид Томашки взят нашими бойцами в плен. Перед полетом я получил сообщение от командарма-54. Так что с первым нас «добрым почином», как сказал бы царь Петр Великий, про которого хороший фильм поставили.

На лицах Ворошилова и Жданова не отразилось эмоций, а ведь по их настоянию отказавшегося выполнять приказ о наступление генерала Пядышева сняли с поста командующего войсками Лужского сектора и арестовали. Но так в той ситуации просто требовался «козел отпущения», а «стрелочников» быстро находили, вот и попался под «горячую руку» строптивый генерал, нужно же было на кого-то «списать» невыполнение приказа Ставки, в которой обстановку на Лужском рубеже оценили в корне неправильно. Только сказать о том не решились, предпочли передать приказ в «низ», конкретному исполнителю, а Пядышев, прекрасно понимая гибельные для войск последствия, отказался от выполнения, за что и поплатился. Да и против ссылки на первого русского императора претензий даже у секретаря ЦК не имелось — раз сам товарищ Сталин этот фильм одобрил.

— Ты остановишь танковую группу Гепнера?

Первым не выдержал Ворошилов, все же нервы не железные смотреть на курящего маршала, что с олимпийским спокойствием на них взирал. Григорий Иванович только усмехнулся, и ответил вопросом на вопрос:

— А разве у меня есть другие варианты? По-моему они совершенно не предусматриваются как таковые.

Затушив окурок, Кулик негромко но твердо сказал:

— Нужно остановить танковую группу, и мы сделаем это — там нет места, чтобы она развернулась больше чем двумя дивизиями, при этом каждая будет иметь фронт наступления примерно в пять-шесть километров на двух-трех направлениях — просто больше нет не только дорог, но и проселков. По левому берегу они до Волховстроя не дойдут — там три корпусных артиллерийских полка поддерживают четыре стрелковых дивизии, а подпирает их сотня танков. Кроме того на правом фланге сосредотачивается группа из 54-й армии — 128-я стрелковая дивизия и танковая бригада. Есть противотанковый полк — мобильным резервом. В него передали все тягачи «комсомольцы», что удалось собрать. Так что остановим немцев — они атакуют в самых невыгодных для них условиях. Я же сказал, что две недели тому назад они совершили роковую для себя ошибку, а то бы уже неделю назад могли установить полную блокаду Ленинграда, в которой бы нас тут и удушили. А сейчас все — время ушло, а мы резервы подтянули.

— У нас тут затишье установилось, сейчас дивизии в порядок приводим. И танковые части формируем, по мере необходимости отправим тебе и бригады — у нас их три. И полков КВ пять — два тебе уже отправили. Артиллерию направляем — раз ветка на Кириши теперь наша, то мы ее для перевозок будем использовать, только в порядок приведем.

— Постараемся немцев в Кириши во второй раз не пропустить — но насчет того, что они смогут обстреливать железную дорогу или разбомбить ее там, поручиться не могу. Единственное, что меня не на шутку тревожит, это попытка противника действовать сразу по обоим берегам, но форсировать Волхов могут у Грузино, а там продвинутся до железнодорожной ветки на Будогощь и дальше на Тихвин. И тем перерезать нам коммуникации разом — это и есть «ахиллесова пята» снабжения Ленинграда.

— И что ты предпринимаешь против этой угрозы?

— Поставлю прибывающие полки 316-й дивизии генерал-майора Панфилова. При попытке наведения моста моряки постараются подорвать понтон «плавающими» минами — их собрали три группы водолазов с Ладоги и кронштадтских минеров. А там смотреть по ситуации — пока перенаправили эшелоны с 294-й стрелковой и 27-й кавалерийской дивизии, как раз на случай форсирования реки в ином месте. А 142-ю дивизию кораблями через Ладогу перевезут. Это и будет общий стратегический резерв на главном направлении, плюс две бригады морской пехоты.

— Может быть, нам оказать тебе поддержку, и нанести удар дивизиями 48-й армии при поддержке КВ от Красного Бора на Тосно? Мы можем стянуть туда все танковые полки и как врезать…

— Ни в коем случае, Клим — никаких ударов, наступлений, контратак. Не нужно ничего этого — дай войскам в себя хоть немного прийти. Но у меня есть другое предложение, подкупающее своей новизной…

Временный железнодорожный мост в Кириши, возведенный в 1943 году в рекордно короткий срок рядом с взорванным мостом, конструкции которого видны…

— У нас есть бойцы и пушки, хватает стрелкового оружия, но мало танков и самолетов. А потому нужно грамотное использование промышленных и людских ресурсов, чего я в действующей армии не наблюдаю. А надо бы сейчас призадуматься, чтобы зимой завоевателей выгнать, а не затягивать с ними войну на несколько лет. И возможности для этого есть сейчас только в Ленинграде, а более нигде такого потенциала не найдешь. И от тебя многое здесь зависит, Андрей. И от тебя, Клим, и, пожалуй, даже больше, чем сейчас кто-то другой сможет сделать во всей Красной Армии.

Григорий Иванович увидел, как своим «вступлением» заинтриговал маршала и секретаря ЦК, те даже пододвинулись ближе. И отпив горячего чая, выдержав гроссмейстерскую паузу, продолжил:

— У нас сейчас при мобилизации жуткая неразбериха, гребем в дивизии всех, кто под призыв попал, и необдуманно отправляем к черту на кулички, где они не приносят никакой пользы. Хотите пример — в трех моих дивизиях 54-й армии собран преимущественно русский элемент, но только привыкший к нашим климатическим условиям, причем во всех мобилизованные из северных или относительно северных областей — если под таковыми считать русские области Казахской ССР. Зато в 52-й и 4-й армиях ситуация прямо противоположная — три дивизии как раз из этой республики. Нет, драться они будут, и держаться на позициях, но наступать в болотах, и особенно зимой для них станет серьезной проблемой. Нам лучше получать пополнение из Архангельского военного округа, или сибиряков — тогда использовать их можно будет с наилучшей продуктивностью и пользой для общего дела, и позитивных результатов они принесут намного больше. Но это прерогативы Генерального Штаба, на них я не посягаю, но на месте мы ведь можем разобраться с получаемым пополнением.

— Что ты конкретно предлагаешь?

Жданов уже держал карандаш над открытым блокнотом, собираясь записывать, да и Ворошилов всегда старался вести записи, и делал пометки. Оба внимательно смотрели на Кулика, и тот, кашлянув, заговорил:

— Первым делом выдернуть из ополчения всех квалифицированных рабочих и отправить их на заводы — там они принесут намного больше пользы. В укрепрайоны отправлять бойцов пожилого возраста, к полевой войне мало пригодных, им тяготы переносить будет легче, за редким исключением здоровых среди них редко встретишь. Но многие с опытом германской войны, и «окопной войны» хлебнули с германцами прошлый раз. Там принесут много пользы, живо вспомнят былое. И при этом нужно учитывать гражданское образование у мобилизованных, грешно их использоввать не по назначению, особенно технических специалистов. А вот собственно ополченческие дивизии влить в потрепанные соединения — получим нормальные и хорошо мотивированные стрелковые дивизии. Воевать с немцами ополчением никак нельзя — слишком велики потери при минимальных результатах. Просто к номерам таких дивизий можно добавлять «ленинградское ополчение», и этого вполне достаточно. Получим десять нормальных дивизий, способных воевать с немцами, но отправлять горожан воевать в карельские леса и болота против финнов нельзя — не тот они противник для егерей, а мы две дивизии туда отправили на растерзание. Иначе нужно воевать, иначе…

— А как? Бросали в бой, что под рукой было — финны к Свири вышли, там настоящая кутерьма началась.

— Вот и бросить на них своих егерей, благо у нас есть подготовленные для действий в лесах соединения. Я их проверил, и полностью уверен, что пользу принесут немалую — говорю о 1-й стрелковой дивизии НКВД, и о горных стрелках, которых уже сейчас «болотными» называют. А егерями назвал потому, что как нельзя лучше подходит название. «Егерский марш» до сих пор играют, да и егерская бригада в Карелии имелась.

— Расформировали ее, сам приказ подписал, — произнес Ворошилов, и добавил. — Обмундирование в «зимнюю войну» выдали «финскому корпусу», который потом тоже расформировали.

— На складах лежит, хотели ополчению выдать, — пожал плечами Жданов, и посмотрел на Кулика. — А двух дивизий хватит?

— На первых порах да, их только переименовать на страх финнам, доукомплектовать по штатам, вооружить горными орудиями и минометами. Пограничников четыре полка у меня есть, да еще четыре батальона стрелков, вот и разделить поровну. Я их как раз в резерв вывел.

— «Болотные стрелки» нам нужны, — кивнул Жданов, — Карелия большая, да и здесь лесов заболоченных много, порой дивизии теряются, найти не можем, словно канули в воду. Две из-под Луги так и не вышли. Но что существенное нам скажешь, у тебя привычка появилась, заходишь издалека.

— Дожди и слякоть переждать, и резервы готовить. А как снег выпадет, и морозы ударят, начать наступать по широкому фронту. Лыжников набирать нужно, по батальону на полк, или на дивизию. К зиме немцы выдохнутся, а сил у них не так много, а фронт имеет большое протяжение. Думаю, за два месяца можем к старой границе выйти, если вот так действовать будем — главное, здесь мы можем фронт обрушить и одну армию окружить — в «колечке» с десяток дивизий окажется. А потому нельзя нам Моонзунд с Ханко эвакуировать — войска там нужны, пусть попробуют до ледостава продержаться, а там время появится — немцам и финнам не до них станет. Вот мои предложения по всем этим пунктам, — Кулик положил на стол стопочку исписанных листов, прекрасно понимая, что их изучат со всем пристрастием.

— Немцы сильны, но их слабость в союзниках. По финнам надо ударить крепко, чтобы задумались. Они упертые, но у нас пушек больше. И дивизий тоже хватает — Петрозаводск нельзя отдавать. И учитывать надо, что они поголовную мобилизацию провели, урожай не убрали, у нас ничего не захватили — голодная зима в стране начнется, и предельное напряжение на фронте, потому что не в окопах по Свири сидеть будут, а в маневренных действиях сражаться. Да и немцам зимой придется туго, когда у них мостики, станции и пути партизанами и диверсантами взорваны будут одномоментно, когда мы в сами наступление перейдем. Вот потому у нас есть два месяца, чтобы приготовления необходимые провести, и обеспечить городу бесперебойное железнодорожное сообщение. Блокаду немцы не установили, не успели, а теперь мы им не дадим это сделать…

Плакат в период «зимней войны», призывающий карелов и финнов вступать в ряды как бы своей «красной армии»…

Вроде не спал очередную ночь, чуть подремал в гидросамолете, и очнулся во время приводнения на Волхове. Но сейчас утром маршал Кулик за все эти дни почувствовал полное спокойствие, даже определенное умиротворение. Ведь теперь закончилась бесконечная суматоха и судорожные метания, со стороны в сторону, когда стараешься исправить то, что до тебя похерили, но мало что из этого получается, кроме нарастающей нервотрепки. Так себя ощущали Жданов и Ворошилов в Смольном, в начале сентября, проводя бесконечные советы и совещания, пытаясь исправить ситуацию на фронте в лучшую сторону, но только ее усугубляя. И ему удалось с самого начала их успокоить, встряхнуть — в состоянии постоянно доминирующей растерянности люди всегда инстинктивно тянутся к тому, кто при них демонстрирует спокойствие и уверенность в успехе самого безнадежного предприятия.

Тут нужно правильно гнуть свою «линию» — результат достигается не в открытых «говорильнях» на собраниях, а в тайных «вечернях», когда три человека решают все за других людей, и заставляют их принимать и выполнять эти решения. Четверо — это уже много, ведь в случае несогласия могут появиться две враждующие группы, а в триумвирате должно быть полное согласие. И в конечном итоге число неизбежно должно сократиться до двоих, что станут надежными союзниками, и даже друзьями — ведь в две объединенные силы, будучи единомышленниками, решать многие проблемы гораздо лучше, особенно в том городе, где слезам не верят, как справедливо говорят на этот счет побывавшие в нем.

«Клим тут лишний, его место в Москве, и он сам не прочь туда отправиться, потому что уже понял, что особых лавров здесь уже не сыщет, а вот проблемами огребется, да и репутацию полководца „первый маршал“ именно здесь потерял. С ним уже связывают поражения, а мне нужны победы. Жданов никуда не поедет, чтобы ему не предлагали — его сила в Питере, более никого Сталин сюда просто не поставит. Потому после его смерти „ленинградскую фракцию“ изведут под корень — у нее к тому же не будет „своего маршала“. Даже сейчас подспудно идет борьба за влияние, и все понимающие интриганы на периферии мозга учитывают будущие послевоенные расклады, не могут этого не учитывать».

Григорий Иванович оторвался от мыслей — с первого дня пребывания в этом новом для себя теле, оказавшись в прошлом, он пытался определить здесь свое место, и главное — «найти самого себя». Последнее было самым трудным, хотя на кителе сверкали золотым шитьем маршальские петлицы. Единственный «капитал», который имелся, это знания о будущем, но тут еще надо исхитриться таким «багажом» воспользоваться. И обрести «союзников» — а у Жданова собрана команда знающих и толковых людей, которая в самое ближайшее время станет влиятельной. Да потому что сам Ленинград не будет в тисках удушающей блокады, а имея мощную промышленность и квалифицированных рабочих, при наличии подвоза сразу на двух ветках железной дороги, даст фронту многое из того, что сами произвести были не в состоянии, и получали под ленд-лиз. И будет совсем иная ситуация…

Машина подпрыгнула на ухабе, и маршал оторвался от размышлений, мысленно выругался — туман потихоньку начинал уходить, можно взять у моряков в следующий раз катер, хотя тот плохая замена, против истребителя на реке беспомощен. А из машины можно выпрыгнуть при налете и постараться найти укрытие, да хоть между придорожными кочками вжаться в мокрую и вечно сырую здешнюю землицу.

Светало, но именно с этого момента и начиналась настоящая война, серьезная, а не та «кутерьма» про которую матерно высказался Жданов. За девять дней он понял, что происходит сейчас, и почему при слове «сорок первый» в его юности у еще живущих тогда ветеранов каменели порой лица. В бой бросали все, что было под рукой, суматошно реагируя на действия противника, не осмыслив их толком, даже не понимая насколько, как это не покажется странным, слабы немцы. Тут бы взять оперативную паузу, продумать будущие действия, переосмыслить и внедрить полученный в боях опыт — нет, сами установленные порядки требовали от генералов немедленных действий, и победных реляций соответственно. Одну за другой бросали в бой, как в топку поленья, наспех сформированные дивизии и бригады, и там где на это не было оперативной целесообразности, и «сгорали» они в пламени войны за считанные дни. Остатки отводили в тыл, пополняли маршевыми батальонами за несколько дней и снова отправляли в сражение, и некому было передавать бесценный боевой опыт — все кадровые довоенные дивизии представляли собой бледные тени себя прежних, и это бесцельное «кровопускание» как минимум затянуло войну на страшное лето сорок второго года. Новые отмобилизованные дивизии сейчас не представляли реальной силы, их нужно дольше готовить, и первые два месяца держать в окопах, чтобы набирались боевого опыта на спокойных участках фронта.

В Ленинграде для этого все возможности — фронт тут быстро стал позиционным, а в такой войне первенство всегда принадлежит артиллерии. И с последней дела обстоят даже не хорошо, отлично — ее очень много, главное правильно действовать этим инструментом, нельзя названным «богом войны». И под прикрытием огня можно суматошное мелькание дивизионных номеров с «пустым наполнением» превратить в реальную силу, нужно только два месяца, пусть месяц — а это время можно выиграть. К тому же счет сейчас идет на считанные дни — пять, максимум неделю, и основа 4-й танковой группы, 41-й моторизованный корпус отправится на московское направление — свои планы насчет «Тайфуна» Гитлер изменять не станет.

Дальше могут раскрыться широчайшие перспективы, тут все зависит от исхода нынешнего противостояния на Волховском направлении. И сейчас Григорий Иванович ехал в 4-ю армию генерал-лейтенанта Маркиана Попова, что уже приняла бой с наступавшей 8-й танковой дивизией. А там немцы сосредоточат все остальные соединения, и пойдет «мясорубка» — танки против артиллерии, да еще на ограниченном театре, стиснутом заболоченными лесами, не имеют никакого преимущества, эта аксиома — их просто выбьют. И пехота никак не поможет, даже такая отличная как германская — она уже раз столкнулась с плотным заградительным огнем и этот «концерт» инфантерии вермахта пришелся не по «вкусу».

— Танки, выбивать танки, там посмотрим, как немцы под Москвой наступать смогут, — пробормотал маршал, покачивая головой, прекрасно понимая, что эта неделя может кардинально изменить ход войны…

Танк КВ-2 произвел на немецких солдат летом 1941 года неизгладимое впечатление и вызывал неподдельный интерес — его появлению на фронте в ОКХ поначалу не поверили…

— Это не танк, а самое натуральное общежитие — тут даже спать можно, есть, где ноги вытянуть, лишь бы не протянуть их.

Александр Петрович попытался пошутить, но ему было не до смеха, как любому командиру в такой момент — вчера вечером пикирующие одномоторные «юнкерсы» высыпали ворох бомб на штаб и тыловые службы 8-го тяжелого танкового полка. Погибли и были ранены до полусотни бойцов и командиров, и что самое скверное, сам комполка, его заместитель и начальник штаба. Полковник Старокошко немедленно поехал в Посадниково, «выдернув» из 122-й танковой бригады подполковника Зазимко, командира 122-го полка, ставшего заместителем командира этой бригады. Штаб незамедлительно пополнили командирами и сержантами из АБТУ, фактически создав его заново — прискорбный случай, но на войне такие частенько происходит. Как ни маскируйся, но один разгильдяй может подвести, а пилоты вражеских бомбардировщиков заметить «сверху» что-то подозрительное на земле и высыплет «содержимое» из бомболюков.

Над головой лязгнула броневая крышка — и теперь приходилось рассматривать окружающий мир исключительно через мутную оптику перископа. Наводчику и то гораздо комфортнее — прицел позволял рассмотреть попавшие в него цели в деталях. Но КВ уже не раз показал себя в боях страшным противником для врага, тем более такие образцы как этот, на котором работники Кировского завода установили дополнительные броневые накладки на лобовую верхнюю плиту корпуса и со всех сторон на башню, там закреплялись на болты, а не сварку. Такая мощная броня толщиной в 105 мм противотанковыми пушками не пробивалась, лишь в редчайших случаях и только из 50 мм ПТО, причем строго в борт ходовой части, под прямым углом с дистанции не больше трехсот метров — танкисты это твердо усвоили, и знания были оплачены их сгоревшими товарищами.

«Ахиллесова пята» тоже имелась, избавиться от нее никак не удавалось — КВ часто ломался, трансмиссия «горела». Танк и так вышел перетяжеленным, но комплект дополнительной брони добавлял сразу четыре тонн, вес машины достигал пятидесяти тонн вместо изначальных сорока двух запроектированных. Поломки следовали одна за другой, и небоевые потери значительно превышали число тех танков, что сгорели в боях…

— «Болото два» — вижу «коробочки», следуют на «объект».

В наушнике шлемофона прорезался голос командира разведывательного взвода — пара его Т-50 засела на болоте, вернее через гряду — и хорошо просматривало пространство, где расходились дороги, и вражеская дивизия могла «растечься» по фронту.

Ничего отвечать не стал, КВ соблюдали строгое радиомолчание — болтовня в эфире для засады вещь категорически противопоказанная. А тут одиннадцать танков на одной стороне, и девять на другой — ровно два десятка КВ притаились за полосой кустарника, с которого толком не облетели листья, хорошо маскируя танки. Через чуть приоткрытый люк доносилась суматошная ружейно-пулеметная стрельба да хорошо слышались разрывы снарядов и мин. Немцы «сбивали» с пути уже второй стрелковый батальон, бойцы которого начали отступать, но уже притворно. Давая врагу вроде бы открытую дорогу на небольшую станцию, рядом с которой находились железнодорожные склады, казармы и бараки и небольшая деревенька Ручьи в пять дворов — большие селения в такой местности со времен Рюрика отсутствовали. А стоит миновать станцию, то откроются перспективы для «панцеров» — наступай к берегу Волхова и вот тебе Кириши.

— Товарищ полковник, ракеты — две красные и зеленая!

Сидевший рядом в башне заряжающий, русоголовый парень, но уже заматеревший, с внушительной «пилой» старшины на петлицах гимнастерки, произнес чуть дрожавшим от возбуждения голосом. А это означало только одно — танки противника вышли в поле, и теперь их можно атаковать с двух сторон. И Старокошко произнес всего одно слово, но понятное для всех, и можно не сомневаться, что его услышат во многих танках:

— Вперед!

КВ ощутимо рыкнул дизелем и пополз вперед — танк стоял на уложенных бревнах. И стал медленно проламывать стену кустарника, как кабан сухие камыши — в перископе небо чередовалось с кустами и кромкой леса — танк раскачивался, выезжая на опушку. И открылась панорама завязавшегося сражения — подполковник Зазимко вывел свои танки, но уже восемь, на одном, судя по всему, очередная поломка. Сколько вышло с его стороны тяжелых танков Старокошко не стал — не до того полковнику стало. Он увидел вражескую бронетехнику, и ее было несопоставимо больше — одних танков не меньше полусотни, да еще с десяток бронетранспортеров, а дальше ему стало не до разглядывания, насколько все быстро происходило.

Противник действовал шустро, не разбегался как тараканы, наоборот, его танки развернулись, подставляя прямые «плиточные» лбы. Но если против Зазимко пошли «четверки», с короткими «окурками» 75 мм орудий, то повернувший против них противник выглядел несерьезно — легкие десятитонные танки чешского производства, с четырьмя большими катками на борт и тонким «хоботком» 37 мм пушкой. По башенной броне словно молотками застучали, попадания следовали одно за другим, а вот первым выстрелом наводчик КВ промахнулся, хотя был капитаном и заместителем командира полка. Только пришлось ему уступить свое место в башне начальнику АБТУ фронта, и припасть к прицелу пушки. И ведь попал в танк, и хорошо попал — «чех» вспыхнул коробком спичек. Но навстречу шел такой же противник, в дальнейшей участи которого Александр Петрович нисколько не сомневался. Потому искренне удивился, увидев сноп искр, отскочивший от лобовой брони маленького танка. Такого не могло быть — пусть на КВ пушка короткая, но всяко-разно дюймовую плиту проломит, тем более с такой дистанции. Но когда второй снаряд отскочил от «лобешника» и сделал «свечу», от удивления выругался. Такого просто не могло быть, но он видел все собственными глазами, а им верил. И первое что пришло в голову — «экранировка». Вот только рассмотреть результаты третьего выстрела не удалось — от страшного сотрясения лязгнули зубы, Александр Петрович оглох, но сознания не потерял, сообразив, что немцы открыли по КВ огонь из чего-то крупнокалиберного, скорее всего из 105 мм гаубицы.

Вот только ничего предпринять не успел, как последовал второй удар, башню заволокло дымом, а перед глазами разлилась чернота…

Олха, 2025 год. Продолжение цикла «Маршал» во 2-й книге — «Маршал северных направлений»…

Немцы довольно быстро нашли способы «отстрела» КВ, и в этих тяжелых танках наши войска стали нести большие потери…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Повторение пройденного