© Романова Г.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Он, прищурившись, смотрел на яркое солнце сквозь темные стекла. Через очки оно не слепило. Казалось просто дырой с ровными краями в голубом полотне небес.

Он опустил взгляд, осмотрев улицу.

Листья, трава, цветы на клумбах – все казалось серым, в цвет асфальта. Яркие летние наряды прохожих – ничего не подозревающих, улыбающихся, хмурящихся, спешащих по своим делам – тоже не имели цвета.

Все краски жизни скрадывали черные стекла его новых недорогих солнцезащитных очков. Он купил их пять минут назад в ларьке в двадцати метрах от скамейки, на которой сейчас сидел и отсчитывал минуты. Последние минуты своей жизни.

Он очень четко осознавал, что через какое-то время его не станет. И тому была очень веская причина. Гораздо серьезнее той, что заставила бы его остаться в этом мире. Ее и не было! Его здесь уже ничего не держало!

Наверное, поэтому ему хотелось уйти из мира, лишенного яркости жизни. Покинуть мир, ставший для него серым. С душой, покрывшейся толстым слоем серого пепла сожженных надежд и искаженной действительности.

Поэтому он выбрал очки с самыми черными стеклами из всех, что были выставлены на продажу. Жаль, что они не способны подавлять и звуки. Те врывались в его мозг из искаженной черными стеклами безликой реальности – грубо, громко.

Визг тормозных колодок, истеричный хохот, громкий плач младенца. Это отвлекало его. Не меняло его намерений, вовсе нет. Отвлекало! Он должен был мысленно пройти по своему плану еще раз. Чтобы не оплошать, не промахнуться, не запаниковать. А громкие звуки сбивали его с толку.

– Мужчина, тут свободно?

Его взгляд выцепил рваные босоножки на съеденной косолапостью пробковой подошве. Худые икры с пушком рыжих волос, подол ситцевого платья или сарафана. Он не стал смотреть выше. Просто кивнул. Поднялся со скамейки. И пошел в гостеприимно распахнутые двери ресторана.

Пора! Тот, кого он ждал, только что выбрался из машины. Непременно с кряхтением. Этот, с позволения сказать, человек всегда кряхтел. При малейших физических нагрузках. Потому что был грузен и неподвижен.

А зачем ему было двигаться? Этим за него занимались другие. А он сидел в своем дорогом кожаном кресле и приводил в движение целый рой трудолюбивых пчел-людишек. Даже голову редко поворачивал, только шевелил перстами и устами. И так вот, не поворачивая головы и не двигая телом, он подминал под себя человеческие жизни. Превращал простых смертных в удобрение. И что самое страшное – даже этого не замечал!

Но сегодня, уже сейчас он оборвет существование этого жирного монстра. Он застрелит его. И затем застрелит себя. Потому что жить потом с клеймом убийцы он не сможет. Да и не для кого ему теперь жить. Он остался совсем один. Кого-то, даже не заметив, забрало себе это огромное чудовище. Кто-то покинул его сам. Не пожелал разделить его скорбь и обиды. Просто отвернулся, и все.

Зачем, скажите, ему тогда жить? Незачем. Он выполнит миссию и покинет этот бренный мир.

Не глядя вперед, только себе под ноги, он с трудом преодолел все пять ступеней. Он точно знал, что их пять. Он же готовился. Сейчас следовало протянуть руку и схватиться за створку распашных тяжелых дверей. Ноги совсем его не держали. И не потому, что он трусил. Просто он не ел последние два дня вообще ничего. Только пил воду, и все.

Он обошел высокого малого – одного из охраны, залипающего в телефоне, взялся за дверную ручку той створки, что справа. Шагнул внутрь и сразу за порогом очутился в прохладном темном холле. Зеркало напротив входа отразило его смутный силуэт. Слева гардеробная. Сейчас закрыта. Начало осени, очень тепло, кто станет сдавать легкую кофточку или пиджак?

Справа вход в зал для посетителей. Там, он точно знал, прямо напротив входа у дальней стены без окон всегда столовалось это жирное чудище. Жрало много и с удовольствием.

Сейчас он прервет его трапезу. Навсегда!

– Мужик, ты куда?

Неожиданное препятствие. Как так? Его охрана в это время никогда не торчала у входа.

– Я хотел пообедать, – стараясь, чтобы голос звучал обыденно, ответил он.

И снял наконец солнцезащитные очки.

Яркие краски обеденного зала мгновенно ослепили. Небесно-голубого цвета стены, белоснежные портьеры, такие же скатерти. Народу немного, но все нарядно одетые, красиво причесанные, особенно женщины.

– Придется тебе, уважаемый, пообедать в другом месте, – вполне себе миролюбиво произнес охранник, не сдвигаясь с места и не освобождая ему проход.

– Почему? Я просто хотел пообедать. Мне нравится здешняя кухня.

Он все еще пытался стоять на своем, хотя и понимал, что операцию провалил.

– Сегодня здесь закрытое мероприятие, – не повышая голоса, пытался объяснить ему вежливо охранник. – Впускать никого не велено.

– Но как же так?

Он чуть не плакал, чувствуя, как пистолет под ремнем брюк давит ему на позвоночник. Пускать его в ход именно сейчас, устраняя препятствие в лице охранника, он не имел права.

Во-первых, был риск, что охранник среагирует и перехватит его руку.

Во-вторых, он мог задеть кого-то из красиво одетых гостей.

В-третьих, охранник не был целью. Он ни в чем не виноват. Он просто наемный сотрудник. Один из роя пчел-человеков.

Смириться? Отступить? Подождать другого момента?

– Ты подожди в холле, мужик, – неожиданно проявил к нему сочувствие охранник. – Мы тут недолго. Максимум полчаса. Потом и пообедаешь.

Ну разве мог он убить такого доброжелательного человека?

– Хорошо. Я подожду, – смирился он, отступая.

Через мгновение дверь зала захлопнулась, скрывая от него нарядную публику. Его главная цель осталась там – за дверью. И снова будет жрать, пить, оглушительно ржать. Как всегда.

Ладно! Он терпеливый. Он подождет. Не в холле, нет. Там слишком прохладно и мрачно. И там огромное – во всю стену – зеркало. Оно станет ловить его жалкое отражение, еще раз подтверждая всю никчемность его существования.

Нет. Он выйдет на улицу и сядет на ступени. На самую верхнюю. И подождет.

Нацепив на нос солнцезащитные очки, он вышел из ресторана и наткнулся взглядом на того самого охранника, что пропустил его в ресторан, даже не обратив на него внимания. Сейчас телефона у него не было. Сцепив руки на уровне паха, он стоял на самой верхней ступеньке и внимательно отслеживал пешеходов, проходивших мимо. Да, телефон обнаружился зажатым в правом кулаке. Этот суровый малый точно не позволит ему усесться на ступеньки. Столкнет ногой прямо в клумбу.

Подумав, он решил вернуться на ту же скамейку, с которой поднялся несколько минут назад. До нее, он точно знал, не доставала ресторанная видеокамера. Других в радиусе двадцати метров не было.

Он шел очень медленно, ноги почти не слушались. То ли от голода, то ли от очередного крушения надежд.

У него не получилось. Опять ничего не получилось! Он неудачник и слабак. Ему бы сил побольше, он бы смог оттеснить охранника от входа в обеденный зал. Быстрым шагом добрался бы до столика, где жрало чудовище. И разрядил всю обойму ему в голову.

Нет, не всю. Последний патрон предназначался ему лично. Он не должен был оставаться жить с клеймом убийцы. Но…

Но ничего этого не случилось. Пистолет, плотно прижатый ремнем к его спине, по-прежнему давил на позвоночник. Обойма была полна. А жирный гадкий человек сейчас сидел за обеденным столом и отпускал свои мерзкие шуточки.

– Мужчина, тут свободно?

Он не стал поднимать взгляда, отметив, что это опять та самая женщина подошла к нему. Тот же пушок рыжеватых волос на икрах. Те же рваные босоножки со стоптанной пробковой подошвой. И подол ситцевого то ли платья, то ли сарафана.

Она нарочно, что ли, его тут стережет? Он один раз уже освободил ей всю скамью, поднявшись и отправившись в ресторан. Чего ей снова надо? Денег? Обшарить его карманы хочет?

Пустяшная затея. Он почти пуст. Мелочь какая-то осталась от сдачи с очков. И ключи от квартиры в почтовом ящике. Мобильный телефон дома, выключен.

– Свободно. Присаживайтесь. – Он чуть сдвинулся в сторону, по-прежнему не поднимая глаз на женщину.

– Вы грустите? – вдруг зачем-то спросила она.

Он не хотел ни с кем разговаривать. Все, чего он желал, это смерти своему врагу и себе лично.

– Нет. Все в порядке, – ответил он быстро.

– Вам не удалось? – Она неожиданно пододвинулась по скамье, потом еще и еще, сев почти вплотную. И прошептала ему на ухо: – Не удалось наказать чудовище, которое превратило вашу жизнь в кошмар?

– П-простите! – возмутился он с запинкой. – Кто вы?!

– Я? Можно сказать, я добрая фея! – рассмеялась она тихо, и смех ее показался ему знакомым. – И сейчас я часть вашего желания исполню.

И тогда он взглянул на нее. Без очков, он их поднял на лоб. И поразился тому, насколько эта женщина оказалась молодой. Она была почти девчонкой. Конопатое лицо без единой морщинки, пухлый рот, над высоким лбом мелкие рыжие кудряшки. Она была бы милой, если бы не ее глаза. Они смотрели холодно, зло, надменно. И… знакомо.

– Кто вы? Я вас знаю? – повторил он срывающимся на истеричный шепот голосом. – Что вам от меня нужно? Что вы хотите?

– Я хочу избавить вас от страданий, Павел Семенович, – произнесла она тихо.

В следующее мгновение она подалась вперед, легла грудью ему на грудь. И в тот же момент острая боль прошила его левый бок. Прямо между ребрами, в самое сердце.

Нет, все же она, видимо, немного промахнулась, потому что прежде, чем умереть, Павел Семенович успел с сожалением подумать: алчное чудовище все же обыграло его снова.

– Машка, просыпайся. – По заду хлопнули полотенцем. – Не успеешь, опоздаешь, нарвешься.

Старший брат для надежности поставил ступню на то место, куда ударил полотенцем, и качнул ее раз-другой. Маша приоткрыла глаза, уставилась на серый прямоугольник окна – она его никогда не занавешивала. В ее комнате вовсе не было штор. Зачем они нужны на двадцатом этаже дома окнами на север и густой лес? Солнце в них не заглядывает. Подсматривать некому: лес напротив. Без штор появлялась возможность наблюдать звездное небо и погоду за окном. Серый цвет сейчас, к примеру, предсказывал непогоду. Если нет дождя – хорошо. Если с небес льет – худо. Мишка загнал машину в сервис на ремонт три дня назад. До остановки метро из их нового микрорайона на окраине надо было добираться автобусом. А ходили они как бог на душу положит. Могли и вовсе не заехать на их конечную остановку. Ну, не срослось. Водила передумал.

– Дождь? – спросила она из-под подушки, которой накрыла голову.

– Нет. Но если ты будешь медлить, польет непременно. И придется скакать по грязи до остановки. Вставай, завтрак я приготовил. У тебя десять минут.

Маша, как всегда, управилась за пять. Постель она не заправляла, просто накрывала одеялом. Душ принимала за две минуты. Вытиралась, чистила зубы – еще две минуты. Смотрела на себя в зеркало, одевалась и причесывалась – минута. Ровно через пять минут она сидела за столом.

– Точно пять минут! – посмотрел Миша на свои наручные часы. – Как это у тебя получается, сестренка?

– Привычка, – буркнула она, хмуро посмотрев в тарелку с овсяной кашей. – Я терпеть ее не могу, знаешь, да?

– Ешь, – приказал брат. – Твой желудок скоро тебя подведет. И таблетки не помогут. Кофе, кофе, кофе…

– Иногда чай, – вставила она.

Взяла ложку со стола и с печальным вздохом погрузила ее в жижу грязного цвета.

– Если бы ты его по-настоящему любила, а не по привычке, можно было бы мириться. Я бы тебе столько разных сортов порекомендовал…

– Замолчи, а? – взмолилась Маша и принялась набивать рот кашей, быстро ее проглатывая.

– Молодец, – похвалил ее Миша, забирая пустую тарелку и ставя перед ней чашку с кофе. – Но торопиться так не следовало.

– С молоком? – недовольно поморщилась Маша, заглядывая в чашку.

– С молоком. Пей и выходим. Готовность три минуты.

Она справилась за две. И готова была раньше брата. Пока он обулся, еще раз прошелся губкой по начищенным ботинкам, застегнул легкую куртку до подбородка, посмотрел еще раз на себя в зеркало, Маша уже стояла в лифте и держала палец на нужной кнопке.

Хотя, если разобраться, особой необходимости в этом не было. Лифтом пользовались в это время они одни. Подъезд был практически необитаем. Строители, которые делали ремонт будущим жильцам, подтягивались ближе к девяти утра. Маша с Мишей в это время уже сидели на оперативном совещании у полковника Зорина – мужика сурового, но справедливого.

Зорин неохотно взял Машу на службу в отдел, где уже работал ее старший брат. Морщился, перечислял причины своего нежелания. Миша был настойчив, мотивируя тем, что их неожиданное сиротство совершенно снесло крышу Машке, и ему требуется ее держать к себе поближе. Хотя бы пока. Когда Зорин узнал, как именно погибли их родители, задумался. И через пару недель рапорт о Машином переводе подписал.

– Не заставляй меня пожалеть о своем поступке, Лунина, – посмотрел на нее исподлобья Зорин, вручая ей служебное удостоверение. – Брата не подведи. Все пошли тебе навстречу, так что будь молодцом.

– Так точно, товарищ полковник.

Маша в ту минуту стояла перед Зориным навытяжку и недоумевала. Зачем этим всем было идти ей навстречу? Она вовсе не собиралась переводиться в Москву. Ей и в своем городе неплохо служилось. Мишка настоял. Мотивировал тем, что ему после гибели родителей совершенно было без нее невозможно.

– Мне тоскливо, понимаешь? Ты все, что у меня осталось! Больше родных и близких, кроме тебя, нет, Машка…

Маша была хорошим опером и прекрасно понимала, что Миша убрал ее из их родного города с одной лишь целью: чтобы она перестала искать виновных в гибели их родителей. На момент ее перевода в Москву прошло два года с того дня, как их не стало. В Москве она уже жила год. И все эти два года до перевода Маша не успокаивалась и искала, искала, искала… Она до такой степени зациклилась на своем расследовании, что каждое похожее происшествие в их городе и окрестностях подтягивала к нему. Сначала озвучивала свои версии коллегам, потом, когда на нее уже начали коситься, замолчала. Но дело свое не оставила.

– Забери ты ее отсюда, иначе она свихнется! – потребовал от Миши его лучший друг, работавший с Машей в одном отделе. – И нас всех с ума сведет.

Миша забрал.

Пожалел он или нет, Маша не знала. Но старалась его не подводить. Работала, как и всегда, с полной отдачей. Дня нормированного не имела, личных отношений избегала. У Миши, она догадывалась, кто-то был. Но он почему-то тщательно оберегал свою лавстори от посторонних глаз и мнений.

Как только Маша перевелась в Москву, они сняли двухкомнатную квартиру в новостройке на окраине.

– Новая, с шикарным ремонтом – раз. Недорогая арендная плата – два. Пробок на Москву отсюда нет – три. С учетом недорогой арендной платы можешь, Маша, копить себе на что-то, – перечислял он ей преимущества полуторачасовой дороги до работы.

– На что, например? – интересовалась она вежливо.

– Ну… На машину. Или квартиру.

– У меня все это есть. Забыл? И квартира есть, и дом, и машина.

Все это осталось в их городе, который они покинули. И квартиру, и дом, и машину переписала на Машу ее тетка по отцу, который Мише был отчимом. Все это уже три года стояло «заколоченным». Притрагиваться к добру, оставшемуся после теткиной смерти, Маше не хотелось. Да и некогда было все это выставлять на продажу, заниматься оформлением документов купли-продажи. Она платила налоги и по счетам за коммуналку, а запустить процесс избавления от имущества, навязанного ей, не пыталась.

– Ну, ты же никогда туда не вернешься, Машка, – волновался Мишка. – Разве нет?

– Не вернусь. – Она теперь в этом была уверена. – Мне понравилась Москва…

И деньги все равно собирала. Ей их просто-напросто некуда было тратить. Арендная плата была невысокой. Питались они правильно и неприхотливо. Всей одежды у нее было – четыре сезонных спортивных костюма и куртки под них с кроссовками. Форму выдавали бесплатно. Всякие разные платьица, юбочки, каблучки остались для нее в прошлом. Все это висело зачехленным в шкафах квартиры и дома, завещанных ей теткой по отцу…

Они выходили из подъезда, когда из-за дальнего поворота показался их автобус.

– Бежим! – скомандовал Миша.

И они побежали. Успели как раз к моменту закрывания дверей. Водитель открыл двери заново. Автобус был почти пустым. Новостройки заселялись медленно. Маша сразу нашла себе место поудобнее, уселась, прислонившись головой к стеклу. И сразу закрыла глаза. До метро можно было поспать.

Но сон, против обыкновения, не шел. Отвратительная погода, принявшаяся обильно сдабривать утреннюю серость мелким дождем, пробудила нехорошие воспоминания.

Таким же вот утром в ее дверь постучали и сообщили страшную весть.

Она жила отдельно от родителей. Сразу, как пошла работать, съехала на «съемку». Миша в телефонном разговоре ее поддержал, сказал, что правильно сделала. Родители со временем смирились, но все время зазывали ее в гости и сами наведывались, иногда и без предупреждения. Честно? Тем пасмурным утром два года назад она снова подумала, что это они молотят в ее дверь. Было же воскресенье. У нее выходной.

Но за дверью стояли два опера из отдела, где Маша работала.

– А позвонить? – спросонья она щурилась на парней и совсем не понимала скорбности их лиц. – Вызов? Срочный? Я сейчас…

– Маша, погоди, – схватил ее за длинный рукав пижамной кофты один из оперативников. – Есть разговор.

– Идем в кухню. Сварю кофе, – скомандовала она.

По тому, как они шли за ней, как рассаживались, как тщательно прятали глаза, она начала соображать. Что-то было не так. У нее выходной, вызвать ее не могли. Да позвонили бы, елки! Она в выходной «банила» всех, кроме дежурной части.

Что-то было не так.

– Что? Говорите! – потребовала она, ставя на стол две чашки с кофе.

– Маша, были обнаружены тела твоих родителей, – обрушил на нее страшную новость старший по званию оперативник.

Она застыла посреди кухни с разведенными в стороны руками, в нелепой, растянувшейся на три размера пижаме. Странная мысль посетила ее в то мгновение: она должна была переодеться. Тот, что сидел слева за столом и был моложе, ей все же нравился, а она как дура, в широченных штанах и кофте с рукавами до коленей.

– Где? – спросила она.

– В гараже. Они… Они покончили с собой, сунув шланг от выхлопной трубы в салон автомобиля. А перед этим выпили снотворное.

– Что, уже и экспертиза случилась? – прищурилась она, широко раздувая ноздри.

– Нет. Это предварительное заключение.

– Сделанное на основании чего? – Она вытянула шею и призывно замахала руками. Длинные рукава сползли, и она была похожа на Пьеро. – Давайте, парни, давайте, рожайте!

– Пустые упаковки найдены рядом с чашками с чаем на верстаке. Чашки тоже почти пусты. Еще там было недопитое вино. Полбутылки. И бокалы. И…

– Бред! – выпалила она, перебивая. – Они не могли! Зачем?!

– У них были проблемы в бизнесе, Маша.

– У всех проблемы в бизнесе! – уже орала она.

– Они оставили посмертную записку для следствия, Маша. И одно письмо лично тебе. Вот оно…

Он достал из кармана штанов белый конверт, на котором красивым маминым почерком было написано: «Маше». Она судорожно выхватила его, вытащила лист бумаги, исписанный наполовину мамой, наполовину папой. Прочитала несколько раз, вообще не улавливая смысла. А потом…

Потом она принялась крушить все вокруг. И ее еле успокоили. И было тем воскресным утром так же вот слякотно и противно. Сумерки с утра, небо до земли, мелкий ледяной дождь. И она с непокрытой головой и без зонта у дверей морга…

– Выходим, – снова скомандовал Миша.

Накинув на голову капюшон ветровки, Маша пошла за ним по автобусу на выход.

Когда они вошли и принялись рассаживаться вокруг стола для совещаний, Зорин заканчивал с кем-то телефонный разговор. Неприятный, на повышенных тонах. Закончился он посланием кого-то в неопределенное место.

– Да иди ты! – выпалил Зорин и положил трубку. Осмотрел их всех и хмуро проговорил: – У нас новое дело.

Маша напряглась. Лицо Зорина со сведенными бровями, морщинами, прорезавшими высокий лоб, и побелевшими губами хорошего дела не предвещало.

Какая-то дрянь, навязанная со стороны, принялась она тут же мысленно угадывать. Она такие гнилые дела любила. Кто-то что-то спихнул на их отдел. И у Зорина не вышло отбрыкаться. Почему? Потому что там сто процентов «глухарь».

– В общем, так… На бульваре… – Зорин назвал точный адрес, – напротив ресторана «Фантастик» найдено тело мужчины.

– Товарищ полковник, так это же не наша земля, – ожидаемо возмутился майор Никита Подгорный – их с Мишкой коллега и начальник.

– А то я не знаю! – взвился мгновенно Зорин, словно только и ждал его возмущения. – Тело нашли не на нашей земле. А проживал гражданин на нашей! Вот и велено сверху дело забрать. Вопросы?!

Вопросов не нашлось. Хотя у Маши один имелся. И, слегка кашлянув, она спросила:

– Как он умер?

– Шустрая, – то ли похвалил ее Зорин, то ли нет и посмотрел на нее по-особенному. – В этом-то и вся закавыка, Лунина. В причинах его смерти и мотивах.

Зорин на минуту замолчал, погрузившись в размышления. Маша ни на кого не смотрела, рассматривая линии на своей правой ладони. Подними она глаза, ослепила бы блеском. И Миша сразу попытался бы увести ее от дела подальше. Потому что, когда его сестра искрится вся таким вот азартом, добра не жди. И сама не станет ни спать, ни есть, и никому не даст. До обморока весь отдел доведет своим энтузиазмом.

– Смерть наступила в результате проникновения острого предмета в область сердца. Предмет на месте. Это заточка. На ней, кроме его пальцев, никаких отпечатков. И никто ничего не видел, разумеется.

– Он пытался остановить убийцу? Хватался за орудие убийства? – сразу сделал предположение Никита Подгорный.

– Это самоубийство? – вырвалось у Маши.

И мгновенно в кабинете повисла тишина.

– Что? – осмотрела она всех, включая Зорина. – Если на орудии убийства только его пальцы, то смело можно предположить, что он так изобретательно решил свести счеты с жизнью. Потому что, если бы он пытался остановить убийцу, случилась бы борьба. Это непременно привлекло бы внимание прохожих. Там очень оживленное место, я его знаю.

– Год в Москве, а все-то она уже знает! – то ли похвалил, то ли осудил ее Зорин. – Но предположение твое, Лунина, верное. Наши коллеги, установившие личность погибшего, нашли в его квартире посмертную записку. Очень подробную: как, почему, и что не следует никого винить, и так далее.

– Если это самоубийство, товарищ полковник, зачем мы? – продолжил ворчать майор Подгорный.

– А затем, майор! Что это кому-то надо! – Нервы у Зорина сдали окончательно, и он принялся орать, толкая руками папки на столе. – Все очень умные! Им не надо, а вы возитесь! И полный отчет к завтрашнему утру по происшествию! Да ладно бы, если бы все так просто было…

И снова последовала пауза. И снова Маша побоялась поднимать глаза.

Что-то было не так с этим предполагаемым самоубийством. Что-то страшно не нравилось полковнику. Только озвучить он не решался. И вряд ли озвучит. Если только в процессе расследования. Но не сейчас.

– Обстоятельства дела таковы, – начал он нехотя. – Лебедев Павел Семенович – пятидесяти пяти лет от роду, успешный бизнесмен в недалеком прошлом – не просто покончил с собой. Он ушел из жизни напротив ресторана, в котором в тот момент обедал его родной брат – ныне действующий успешный бизнесмен. И Лебедев пытался попасть туда. Но охранник, недавно устроившийся на работу, не знал младшего брата своего босса в лицо и погнал его от входа. Тот спустился по ступенькам, сел на лавочку и воткнул себе в сердце заточку. Что скажете?

Поднялся неясный шум, каждый пытался что-то предположить, состряпать на ходу хоть какую-нибудь версию. Молчала лишь Маша. Она рассматривала линии на правой ладони.

– Лунина, что молчишь? – Зорин отчетливо скрипнул зубами. – Коллеги уже в деле, а ты линии рисуешь на руке. Что скажешь, старший лейтенант?

Маша резво встала. Тряхнула головой, приводя в беспорядок пряди модной стрижки. Длинная челка тут же закрыла ей пол-лица.

– Думаю, что все не так, как показалось на первый взгляд, товарищ полковник. И мне в том числе.

– В смысле? – Его нижняя челюсть чуть выдвинулась вперед – скверный признак.

– Если Лебедев в недалеком прошлом был успешен, то, смею предположить, имел соответствующий статус, воспитание.

– Это ты к чему? – перебил ее майор Никита Подгорный. – Не пойму.

– Это я к тому, товарищ майор, что заточка в его руке не стыкуется с его образом жизни. Откуда у него оказался этот уркаганский инструмент? Сидел, писал посмертную записку и затачивал отвертку на станке? Думаю, он выбрал бы что-то более надежное, решив уйти из жизни. А заточка… Не вяжется, товарищ полковник.

– Вот я так и предполагал, Лунина! Вот так и думал, что ты непременно подкинешь нам дегтя в мед! – со странным хохотком воскликнул Зорин.

И опять было непонятно: хвалит, ругает, осуждает?

– И? Что ты этим хочешь сказать, Лунина?

Полковник уперся ладонями в край стола. Подался вперед, как перед броском. На Машу смотрел, опять же, странно. И с осуждением, и с надеждой будто.

– Возможно, Лебедев и хотел покончить с собой. И записку оставил, и все такое… Зачем-то к брату приехал в его обеденный перерыв. Но… – Она осмотрела притихших коллег. – Но он не сам воткнул себе в сердце заточку. Его убили.

– Вот, я так и знал! – с силой опустил ладони на стол Зорин. – Вот возьмет слово Лунина – и перевернет сразу все с ног на голову! Я же ясно тебе сказал: коллеги наши из соседнего района там все проверили. Во всем удостоверились. Нам только документы в папку подшить.

– Прошу прощения, товарищ полковник… – Маша нервно завернула длинную челку за ухо. – Если все так тип-топ, чего они поспешили от этого дела отписаться? Сами не могли, что ли, документы в папку подшить?

Маша слышала протяжные вздохи брата и понимала, что перегибает, но остановиться уже не могла.

– Человеку вообще сложно решиться на самоубийство. Я много изучала эту тему. Всем известно почему.

Она вскинула голову, уставившись на потолок, чтобы снова не показать всем заблестевших глаз, на этот раз по иной причине.

– И я точно знаю, и к этому мнению склоняются все эксперты, что человек, решившийся уйти из жизни, станет искать простые пути ухода. Простые, быстрые, чтобы страдать как можно меньше от физической боли и чтобы не было возможности остановиться. Снотворное, петля, выстрел, шаг в пропасть, прыжок с моста. Иногда, не часто, это вскрытые вены в горячей ванне. Но чтобы воткнуть себе заточку в сердце… Сомнительно, товарищ полковник. Надо знать, куда бить. А если попадешь в ребро? Вторая попытка? Как правило, выжившие суицидники почти никогда не повторяют попыток. Мне бы хотелось переговорить еще раз с экспертом, который осматривал тело. Угол наклона, сила удара и все такое… Позволите?

– А что мне тебе позволять?! – со странным остервенением отозвался Зорин. – Ты уже все для себя решила! Ты же забираешь себе это дело! Разве нет?

Она промолчала. И тогда Зорин произнес:

– Так забирай, старший лейтенант! Я не против. Если понадобится помощь, проси. Но особо не надейся. Народу, сама знаешь, у нас мало. Справляйся сама. Одна. Справишься?

Она опустила голову и встретилась с ним взглядом. И даже поежилась от того, что угадала в глазах Зорина.

«Если не справишься с этим дерьмом ты, не справится никто, Маша!» – вот что отчетливо читалось в его взгляде. Ошибиться она не могла.

– Постараюсь, товарищ полковник, – ответила Маша.

Последовали указания: куда она должна подъехать, с кем переговорить, у кого забрать дело.

– Соответствующее распоряжение уже подписано, – закончил совещание Зорин. – Все свободны. Работаем, коллеги.

Все пошли к выходу. Но неожиданно Маше пришлось остаться. Полковник окликнул.

– Тут такое дело, старлей… – Зорин выбрался из-за стола, скрестил руки за спиной, заходил вдоль окон. – У Лебедева остался сын.

– Взрослый?

– Взрослый. Умный. Гадкий, – нехотя закончил Зорин. – Долгое время работал в следствии. Потом его оттуда ушли.

– За что?

– Начал копать под кого-то из коллег. По информации, стучал эсбэшникам. Замутилась проверка. Все подтвердилось. Парней отдали под суд. А вот Лебедеву стали не рады в родном отделе. Сначала намекали, не понял. Потом прямо сказали: «Уходи сам, или уйдем тебя». Опять не понял. Ну и нашли, к чему придраться.

– Он сейчас без работы? Я имею в виду, не в нашей структуре?

– Не знаю, Лунина. Понадобится – выяснишь.

– Так точно, товарищ полковник.

Маша повернулась, чтобы выйти из кабинета, но слова полковника ее все же догнали:

– Очень я на тебя рассчитываю, Маша. Дело прескверное…

Ей понадобилось десять минут, чтобы взять кофе в автомате по пути к кабинету. Выпить его. Выключить компьютер. Стащить ветровку с вешалки в шкафу и пойти к выходу из кабинета. Все молча. Без комментариев, к которым готовились Миша и майор Подгорный. Они даже за столы уселись в выжидательных позах: сложив руки на столе и отслеживая взглядами ее перемещения по кабинету.

– И что? Так и уйдешь? – не выдержал Никита. – И ничего нам, грешным, не скажешь?

– В смысле, товарищ майор? – Стоя у двери, Маша наморщила лоб. – А что-то должна сказать?

– Разумеется! – возмущенно ответил тот. – Хотя бы куда направляешься?

– Ты же слышал, Никита: еду в соседний отдел за делом.

– Ой, сильно сомневаюсь! Что-то подсказывает мне, что начнешь с морга. Туда твои стопы направятся. Разве нет?

– Возможно. – Она глянула на часы на стене над его головой. – Все будет зависеть от пробок, занятости коллег, локации. Что ближе, туда и двину.

– Ну-ну… – Он нехорошо улыбнулся, одергивая рукава форменного джемпера. – Докладывать о перемещениях не забывай, старлей.

– Так точно.

Маша вышла в коридор, но успела услышать, как Миша со вздохом проговорил:

– Не надо было поручать ей это дело. Не жду добра, майор.

Она доехала на метро за полчаса. Хотя до станции и пришлось топать ножками. Но навигатор показал: было бы на сорок минут дольше, если поехать автобусом.

Из теплого метрополитена человеческий поток вытолкнул ее прямо под дождь. Зонта, конечно же, не было. До нужного места метров триста. И, надвинув капюшон на глаза, она побежала. Темные брюки забрызгала. Черные ботинки залила, потому что летела не разбирая дороги, и по лужам тоже. В лицо хлестало, и трикотажный капюшон от ветровки не спас. Волосы были как после душа, когда она стащила капюшон с головы, тормозя у морга.

Первое, что она подумала, увидев себя в отражении стеклянной двери, в которую ей надлежало теперь постучаться – именно за этой дверью размещалась обитель патологоанатома, – что пора покупать машину. Или перегнать ту, что ржавеет в гараже. Или продать ее уже и купить на эти деньги какую-нибудь попроще. Тетка додумалась: подарила ей ярко-красный кабриолет известного заморского производителя. Она в своем городишке тогда наделала шума, подъехав к отделению полиции на этой машине. Начальник отдела тут же вызвал ее к себе и минут десять внушал ей, как и где надо быть поскромнее. Маша машину припарковала в гараже и с того дня больше ее не выгоняла.

Сейчас, промокнув до нитки и разозлившись на навязанную ей скромность, она вдруг решила, что личный транспорт ей просто необходим.

– Разрешите? – сунула голову в кабинет, не дождавшись приглашения и открывая дверь.

За широким белоснежным столом друг напротив друга сидели двое. Один мужчина в голубом халате и шапочке, надо полагать, хозяин кабинета. Напротив него – высокий, худощавый темноволосый мужчина в черном костюме. Его верхнюю одежду Маша тут же обнаружила на треноге слева от двери.

– Вы кто? – окинул ее ленивым взглядом «последний доктор».

– Мария Лунина, старший лейтенант убойного отдела. – Она показала удостоверение, сделав три шага от двери по светло-серому линолеуму. – Вам должны были позвонить. Я по поводу самоубийства Лебедева.

– И какой же повод для визита у вас, старший лейтенант, да еще и из-за самоубийства? Из самого убойного отдела, надо же…

Он был нетороплив, хамоват, некрасив, но не производил отталкивающего впечатления. Работа у него была такая, сразу оправдала она его. А вот второго мужчину, смотревшего на нее с маниакальной агрессивностью, она проигнорировала сразу.

Дядька был в штатском, скорее всего, посетитель. И на его агрессию ей было наплевать.

– И мне никто не звонил, если что. – Патологоанатом медленно поднялся со стула, подошел к ней, осмотрел с головы до ног сквозь толстые стекла очков. – Вы промокли.

– Знаю.

– И забрызгали брюки грязью, – чуть склонил он голову набок.

– Бежала. – Она последовала его примеру и тоже склонила голову.

Мокрая длинная челка сразу накрыла ей пол-лица.

– Неудобная стрижка, – качнул он головой.

Отошел в угол, открыл высокий белый шкаф, достал рулон бумажных полотенец. Протянул Маше.

– Вытритесь, старший лейтенант Лунина. – Он вернулся на место за столом, двинул на себя папку с бумагами и, погрузившись в их изучение, как будто нехотя представился: – Иван Иванович Филонов, к вашим услугам. Так что у вас за вопросы по Лебедеву?

– Так вам звонили или нет по поводу меня, Иван Иванович?

Она шустро отматывала бумажные полотенца, вытирала лицо, волосы, шею. Мокрые комочки швыряла в корзину для мусора у двери.

– Звонили. Предупредили, что будет представитель. Но не сказали, что такой прехорошенький, – глянул он на нее поверх очков в грубой роговой оправе. – Сколько вам лет, Мария Лунина?

– Двадцать пять.

– И в двадцать пять лет вы уже старший лейтенант, расследуете дела и служите в таком серьезном отделе? Боюсь представить, что способствовало вашему выбору, – бормотал он как будто рассеянно, время от времени делая пометки на полях какого-то документа. – Спрашивайте, старлей. У меня не так уж много времени для реверансов.

– А ничего, что тут посторонний, Иван Иванович? – покосилась Маша на дядьку в черном строгом костюме.

– Это не посторонний, Лунина. Это сын Лебедева. И у него тоже возникли вопросы, как и у вас. Давайте это как-то объединим в целях экономии времени. Спрашивайте, Лунина.

– Причина смерти Павла Семеновича Лебедева?

– Проникающее ранение в область сердца.

– Он умер сразу?

– Да, в течение минуты.

– Какой была поза при обнаружении тела?

– Что?! – Мужчины одновременно уставились на нее, но вопрос прозвучал от Лебедева-младшего.

– Как он сидел? Он же помещался на скамейке, правильно меня информировали? Какой была его поза? Как вообще он мог воткнуть себе в сердце заточку… Это же была заточка, да? Как он мог сам себя зарезать в сердце? Вы, как эксперт, можете это представить? Подтвердить?

Филонов смотрел на нее не мигая, долго. Будто умер. Или научился у своих безмолвных пациентов немигающим взглядам. Странная особенность.

– Он сидел согнувшись. Держал отвертку слабой правой рукой…

– Как если бы его руку кто-то пристроил на ней, так?

– Или как если бы его реакция ослабла после остановки сердца, – опротестовал Филонов и несколько раз моргнул. – Верхняя часть туловища была наклонена вперед. И ручка орудия убийства упиралась в колено трупа.

Он быстро глянул на мужчину в костюме и едва слышно пробормотал извинения.

– В принципе, он мог сам себе нанести этот смертельный удар, но…

Иван Иванович отодвинул бумаги, поднялся с места, подошел к Маше и чуть сдвинул очки по переносице.

– …но считаю это маловероятным.

– Вот! – нацелила в него Маша палец и покивала в сторону сына Лебедева. – Я тоже. Это редкий способ ухода из жизни. Едва ли не единственный! Поэтому смею предположить, что вашего отца убили.

Темноволосая голова поверх воротника черного костюма заходила из стороны в сторону. Глаза зажмурились.

– Кому он помешал?! – еле продавил мужчина сквозь стиснутые зубы. – Он совершенно безвредный, беспомощный человек! Зачем?! А записка? Как вы объясните эту записку?

– Я ее еще не видела. Графологи изучали? Это почерк вашего отца?

– Я без графолога знаю: это писал папа.

Лебедев-младший сунул руку в карман пиджака, вытянул большой носовой платок. Старомодный, белый, с двумя параллельными линиями коричневого цвета по периметру. Принялся вытирать им небритое лицо. То ли вспотел. То ли заплакал. Маше было не рассмотреть. Обзор закрывала громоздкая фигура Филонова Ивана Ивановича.

– Что в записке? – спросила Маша.

– Это даже не записка, а целое письмо. О том, как он начинал бизнес. Как привлек к нему своего старшего брата. Как тот потом подмял под себя все. И как отвернулся от него, когда папа попал в переплет.

– Что за переплет? – насторожилась Маша.

– Я не знаю. Мы в последний год почти не общались с ним. Я уволился из органов и улетел на Камчатку.

– Да? И что вы там делали?

Она представления не имела, что можно делать в таких диких местах. Наблюдать за дремлющими вулканами? Встречать и провожать туманные облака, накрывающие сопки? И мерзнуть, постоянно мерзнуть! Там же наверняка холодно.

– Жил, – последовал короткий ответ.

– И как там? – Ей правда было интересно.

– Красиво, холодно.

– Понятно.

Маша мгновенно представила холостяцкое жилье Лебедева-младшего на самом краю земли. Свистящий ветер в оконных щелях, грязный пол, неделями не меняющееся постельное белье, на которое он укладывается в одежде. Потому что лень раздеваться, холодно же. Обеды и ужины прямо из кастрюли ложкой. И зачем все это? Чтобы наказать себя? За что?..

– Мне бы хотелось получить ваше заключение, Иван Иванович.

– Да вот оно, пожалуйста. – Он порылся в органайзере на столе, вытащил пару листов. – Только там вы не найдете моих рассуждений на тему: «Мог он сам или нет?» Все казенно просто: в результате чего наступила смерть. И все.

– Но вы же только что сказали…

– Мои рассуждения могут быть ошибочными, уважаемая… старший лейтенант Мария Лунина. Это уже ваша работа. Если не верите в суицид, ищите убийцу.

– Понятно. – Она быстро прочитала распечатанное заключение, запросила папку. – На улице дождь. Намокнет.

– Я на машине. Подвезу, – неожиданно вызвался Лебедев. – Вам куда?

– А мне бы на квартиру к вашему отцу. Сможете доставить?

Он с кивком поднялся, дошел до треноги у входа, снял свою куртку.

– Послушайте, Иван Иванович, как он был одет? – поинтересовалась Маша. – Могу взглянуть на его одежду?

– Можете. Еще не отдал. Идемте.

Лебедев-младший тоже пошел за ними.

– У вас не забирали на экспертизу его одежду? – подивилась Маша, быстро топая за Филоновым.

– Сочли это лишним. Человек покончил с собой, зачем?

Филонов остановился возле узкой двери. Открыл ее, исчез за ней, через минуту вернулся с казенным опечатанным пакетом. Швырнул его на узкий стол у двери.

– Смотрите. Но шустрее, старший лейтенант. У меня очень много дел.

Маша натянула перчатки, пару-другую всегда имела при себе, выезжая на место происшествия. Развязала петлю на пакете, вывалила на стол содержимое.

Темные брюки с ремнем, темный пиджак, рубашка, ботинки, носки, нижнее белье, темные очки. Все было дорогим, кроме очков. Отложив их в сторону, она принялась осматривать рубашку. Тонкий хлопок фисташкового цвета. С левой стороны дырочка, вокруг нее все выпачкано подсохшей кровью. На спине в районе ремня небольшое пятно.

– Что это? – ткнула она пальцем в пятно на рубашке. – Это не пот. Он бы давно высох.

– Похоже на масляное пятно, – нахмурился Филонов, хватая рубашку и рассматривая ее, поднося близко к глазам. – Да, похоже на масляное пятно. Дайте-ка пиджак.

На подкладке пиджака тоже обнаружились следы. Их было немного, несколько черточек. Но они были! И на брюках с внутренней стороны в районе ремня.

– Орудие убийства, надо полагать, у коллег? – уточнила Маша.

– Разумеется. – Иван Иванович продолжал рассматривать пятна на одежде Лебедева-старшего. – После извлечения его из раны и описания оно было передано им.

– Оно было в масле?

– В смысле, в масле? – задрал на нее глаза поверх грубой оправы Филонов.

– В машинной смазке, я имею в виду. – Маша закатила глаза, мотнула головой. – Ну очевидно же, Иван Иванович, что Лебедев прятал орудие самоубийства под ремнем. Больше ни от чего не могут появиться такие пятна на одежде. Ну не пачку же сливочного масла он там держал! Разве нет?

Филонов смущенно кашлянул и промолчал, изучать одежду жертвы он не перестал.

– Поэтому я повторяю вопрос, Иван Иванович: заточка была в смазке?

– Нет конечно же. Не было на ней ни единого масляного пятна. – Он осторожно вернул одежду на стол, сунул руки в карманы халата и, глядя в пол, пробормотал: – Странно… Ничего не понимаю.

– Я забираю одежду на экспертизу.

Маша начала запихивать все вещи Лебедева обратно в мешок. Очки с темными стеклами оставила.

– Это его очки? – обернулась она к Лебедеву-младшему.

– Я не знаю. Год прошел с нашей последней встречи. Он мог их и купить.

– Мог? Точно мог? У него брендовые шмотки, простите. И тут такой дешевый пластик. У него других не было?

– Были, конечно были. Он всегда очень внимательно относился к солнцезащитным очкам. Покупал только с такими стеклами, которые не портили зрение. Конечно, они стоили недешево, но…

– Эти тогда откуда?

– Не знаю. – Он пожал плечами и отвернулся.

А ей очень хотелось ударить его по макушке. И Филонова, оторопело сейчас смотревшего на мешок, как следует встряхнуть.

Она почему-то сильно нервничала. Не могла назвать причину. То ли выводы коллег, поспешивших списать этот нерядовой случай на самоубийство, ее взбесили. То ли патологоанатом, невнимательно осмотревший одежду жертвы, вызывал раздражающее недоумение. То ли Лебедев-младший, исчезнувший из жизни отца на год, будил в ней неприязнь.

Раны он улетел зализывать, понимаете! Отца тут до самоубийства планомерно доводили, а он там суровой красотой наслаждался. Отчаянно мерз и все равно наслаждался. Что за хрень?!

– У вашего отца было оружие? – громко выпалила она в спину, обтянутую дорогой курткой.

– Оружие? – Он резко повернулся. – Он не был охотником. И рыбаком не был. Ружья у него точно не было.

– А пистолет? Пистолет у него был?

– Пистолет? – Лебедев принялся тереть обеими руками лоб, заросшие щетиной щеки. – Да. Пистолет точно был. Когда еще он только начинал свой бизнес, брал уроки стрельбы. Оформил разрешение, купил себе пистолет. Он был у него. Точно! Хранился в сейфе.

– Сейчас он на месте?

– Я… Я не знаю, не смотрел. А при чем тут…

– А при том, уважаемый, что в том месте, где на одежде имеются пятна странного происхождения, предположительно оружейной смазки, ваш отец мог прятать пистолет.

– Чтобы застрелиться?

– Возможно. Но, странное дело, он почему-то использовал заточку. Хотя у него в сейфе имелся пистолет. Он его носил под пиджаком. Вопрос: всегда или только в тот день, когда умер? Если всегда, то тогда понятны эти пятна. Если нет, тогда еще вопрос: куда подевался пистолет?

– Не знаю, – растерянно моргал Лебедев-младший.

– И, если был пистолет, почему заточка?

Маша запустила пятерню в длинную челку, расчесала ее пальцами, убрала за ухо.

– Он мог его потерять, продать, подарить, – принялся рассуждать Филонов.

– И он может до сих пор быть в сейфе, – вставил Лебедев.

– Почему тогда его наличие в квартире не запротоколировали коллеги? – произнесла Маша задумчиво.

– …да потому что, старлей, обыск был поверхностным. Человек покончил с собой. На столе записка. Даже не записка, а целое письмо, – рассказывал ей капитан из соседнего отдела, которому удалось благополучно это дело спихнуть, и он радости даже не скрывал. – Рядом с запиской телефон, бумажник, паспорт, водительское удостоверение, пакет документов о передаче прав собственности сыну на все движимое и недвижимое, что у него еще осталось. Сейф заперт. Зачем надо было заниматься вандализмом и взламывать его? Решили подождать приезда его сына. Он по телефону сказал, что ключ от сейфа у него имеется. Тот код, который он знал, не подошел. Видимо, отец его поменял. Все тебе понятно, старлей?

– Почти. За исключением одного момента… У покойного Лебедева было разрешение на пистолет.

– А мы не проверили, было оно или нет. Человек добровольно ушел из жизни. Ты – такая умная – каждому самоубийце всю подноготную выворачиваешь? Да и не успели мы, старлей. И не старались успевать. Как узнали, что место жительства покойного не наша земля, так и перестали спешить. – Капитан из соседнего отдела довольно хохотнул. – Тебе теперь этим заниматься. Работай!

Дом, к которому привез ее Лебедев Илья, располагался сразу за шлагбаумом закрытой территории просторного двора. Свечка из тридцати пяти этажей, с одним подъездом, подземным паркингом, мраморным полом и стенами лимонного цвета в вестибюле. В стеклянной будке на первом этаже сидел охранник, тут же потребовавший с них документы.

Если бы Павла Семеновича Лебедева задумали убить, то сделать это именно в этом доме было бы затруднительно. Хотя скамейка в сквере перед известным рестораном тоже не лучший вариант.

Может, он все же сам себя так?

Поднимаясь в зеркальном лифте с Лебедевым на двенадцатый этаж, где располагалась квартира его отца, Маша рассматривала свое потрепанное дождем отражение, машинально сравнивала его с отражением Лебедева Ильи и делала вывод, что, даже после года холостяцкой жизни на Камчатке, он выглядит в разы ухоженнее и солиднее. С высушенными бумажными полотенцами волосами, в забрызганных до коленей черных брюках, мокрых ботинках и ветровке – на кого она вообще похожа?

Ужас, а не девушка.

Вдруг вспомнились ее платья и туфли на каблучках, дорогие костюмы с брюками и юбками. Все это хранилось в чехлах для одежды в доме, завещанном ей теткой. Там же, в гараже, ржавела дорогая иномарка премиум-класса.

Может, ну их, принципы, а? Может, следовало все это расчехлить? Может, не было причин так проклинать свою прежнюю обеспеченную, беззаботную жизнь, дарованную ей родителями?

Она осторожно покосилась на Илью Лебедева. Кажется, он глубоко переживает гибель отца. Наверняка теперь мучается угрызениями совести, что мало звонил, почти не виделся с ним, часто избегал. Все эти терзания были Маше знакомы. Все это происходило и с ней. Хотя она и не сбегала на Камчатку.

– Заходите, – широко распахнул перед ней толстую металлическую дверь Лебедев. – Не разувайтесь.

Она и не собиралась. Ее коллеги наверняка тут изрядно потоптались. И вряд ли за собой подмели.

– Документы и записка в деле, – проговорила Маша, встав у сейфа. – С этим мне еще надлежит ознакомиться. Сейчас меня интересует содержимое сейфа вашего отца.

– Да, конечно. – Он осторожно ее потеснил, достал ключ, сунул его в замочную скважину. – Прошу…

Сейф был пуст. То есть не совсем, конечно. Слева было немного наличности в рублях. Справа лежала коробка красного дерева. Надев перчатки, Маша взяла ее в руки, открыла.

– В ней хранился пистолет? – уточнила она, показывая пустое нутро, отделанное бархатом.

– В ней. Там вот разрешение на оружие, – ткнул пальцем Лебедев в свернутый вчетверо лист бумаги, зафиксированный широкой резинкой.

Маша достала, ознакомилась.

– Все так. – Она вернула документ на место. – Мне придется изъять это как вещдок. Не можете никого пригласить из соседей, чтобы все по форме было?

– А просто так нельзя? – поморщился он болезненно.

– Нет. – Маша была категоричной. – Вот видите, на бархате, в выемке, где хранился пистолет, следы, схожие со следами на одежде вашего отца. Предполагаю, что они от оружейной смазки. Чтобы подтвердить мои предположения, нужна экспертиза.

– И что она даст, ваша экспертиза? – махнул он рукой.

– Если экспертиза установит, что следы вещества идентичны, значит, ваш отец таскал какое-то время за поясом брюк пистолет. Если повезет, то экспертиза установит, сколько времени масляным следам на одежде.

– И дальше что? – Он смотрел на нее пустыми глазами.

– Если предположить, что в день смерти у вашего отца за поясом был пистолет, то возникает резонный вопрос: куда он подевался? Может, он взял его с собой, чтобы покончить жизнь самоубийством на глазах у брата. И даже пытался войти в ресторан, когда тот там обедал. Но его не пустили. Ваш отец сел на скамейку напротив входа и…

– И? – поторопил ее Лебедев, когда она замолчала.

– И дальше все пошло не так. – Маша вернула коробку в сейф. Дождалась, когда Лебедев его запрет, и приказала: – Ступайте за соседями. Будем оформлять выемку…

Когда она заявилась к эксперту Смирнову с пакетом вещей и деревянной коробкой из-под оружия, он сидел, уставившись в свой компьютер и таская деревянными палочками из коробки какую-то пахучую еду. Длинные дреды Гарика Смирнова сегодня были стянуты резинкой на затылке. Белый халат, а он каждое утро облачался в чистый, уже был в пятнах на груди. И Маша подозревала, что это следы от еды, которую Гарик таскал из коробки.

– Здрассте вам, Гарик. – Она опустила пакет с вещдоками на широкий лабораторный стол. – Вам прибыло.

– Ща, погодь. – Он продолжал таращиться в монитор, не замедлив своих действий: палочки мелькали между коробкой и его ртом как заведенные.

– Погожу, – кивнула Маша, подошла и встала за его спиной, принюхалась. – Утка по-пекински с пряным рисом?

– Так точно, старлей.

Он по-прежнему не отводил взгляда от монитора, по которому скакали лишь цифры. Что он видел в этом хаотичном цифровом марафоне, даже догадываться не стоило. Смирнов был гением, совмещал сразу две должности: эксперта-лаборанта и сисадмина. И в том, и в другом равных ему не было. Все об этом знали. И много шалостей ему прощали. Например, неопрятный внешний вид, длинные волосы, дреды, прогулы по понедельникам, если выходные выдались веселыми. И даже то, что он мог игнорировать явившегося к нему по делу сотрудника отдела потому, что ест или за цифрами наблюдает, прощалось ему тоже.

Маша отошла в сторонку, села на стульчик – старый, с маленьким круглым сиденьем, вращающимся на одной ноге. Попробовала его на прочность, крутнувшись пару раз. И засекла время. У Гарика существовал рекорд: ровно час он однажды так же вот пялился в экран, пил чай и употреблял пряники с малиновой начинкой – его любимые.

Ей сегодня повезло. Скачки цифровой вакханалии закончились через десять минут.

– Отлично! – прошипел Гарик, смял коробку, выбросил ее в корзину под ногами, вытер рот и руки салфеткой и только тогда к ней повернулся. – Нуте-с, старший лейтенант Мария Лунина, что у вас? Что за хлам на столе?

– Там одежда, Гарик. Самоубийцы с бульвара. Дело нам спихнули из соседнего отдела.

– Слышал, – кивнул он. – А шмотки его мне зачем, если он сам себя?

– Заточкой? В сердце? Серьезно? – фыркнула она и еще раз крутнулась на ветхом стульчике. – И это притом что у него пистолет имелся?

– А, вот как! – Гарик схватился за кончик своего дреда и принялся накручивать прядь не очень чистых волос себе на палец. – А на шмотках что, кроме крови? Что ты там обнаружила? Ты же что-то обнаружила, въедливая наша.

– А там, Гарик, на рубашке, подкладке пиджака и брюках, в которых он был на момент смерти, странные масляные пятна. А пистолет, на который у него имелось разрешение и который всегда хранился в сейфе у него дома, отсутствует. Его нет в коробке, и при Лебедеве он не обнаружен.

– А пятна на одежде есть?

– Именно! И точно такие же пятна имеются на внутренней бархатной поверхности коробки, где все время хранился пистолет.

– Хочешь, чтобы я их сличил?

– Так точно, Гарик.

– Хорошо, окажется, что они идентичны и оставлены одним и тем же оружием, дальше что? Он, может, в этой одежде неделю ходил до самой своей смерти. А то и месяц. И оружие таскал везде с собой потому, что кого-то боялся или место выбирал, где застрелиться.

– Чего тогда не застрелился?

– Не так просто это сделать, Машка, – вывернул нижнюю губу Гарик. – Можно долго собираться и…

– Посмертное письмо, оставленное им сыну, датировано днем его гибели. Чего это он с пистолетом ходил по городу, если помереть собрался тем днем, когда и помер?

Гарик замер, взгляд застыл.

– Согласен, – кивнул он, встряхнувшись. – Ладно, посмотрю, что можно сделать. Вываливай свое барахло, осмотрим вместе. Предварительно.

Маша послушно вытряхнула из пакета вещи, взяла предложенные Смирновым перчатки, две ее дежурные пары уже были выброшены. Натянула с трудом – размер был не ее. Разложила все на лабораторном столе.

Гарик стоял в стороне со скрещенными за спиной руками и пока ни к чему не притрагивался.

– Да, и еще очки. – Маша положила солнцезащитные очки в стороне от одежды.

– Странные очки, – пробормотал Гарик, поддел за дужки пальцами в перчатках, повертел так-сяк, к глазам поднес. – Откровенно дешевая вещь. Как-то не вяжется с остальным гардеробом. У дяди даже нижнее белье дорогое, и тут эти очки…

– Да, Гарик! И я о том же.

– А ты чего радуешься-то, не пойму? – покосился он на нее с прищуром. – Надеешься, что он их тем утром купил?

– Ага. Надеюсь.

– Зря, Лунина, ты надеешься. Это один процент из ста, что ты попадешь.

Отодвинув ее правой рукой подальше от стола, Смирнов принялся осматривать и ощупывать вещи Лебедева. Начал с ботинок. И каблуки подергал, и шнурки вытащил, и стельки. Все разложил аккуратно в сторонке. Потом ремень, брюки, рубашку, пиджак.

– Оп-па! – что-то нащупал в правом кармане пиджака Гарик. – Может, тебе даже и повезет, Лунина.

– Что там? – вытянула Маша шею.

Гарик достал из кармана скомканный в шарик шуршащий целлофан. Взял щипцы и принялся разворачивать шуршащий шарик на столе. Внутри обнаружилась бумажка три на три сантиметра, на ней мелким шрифтом название изделия: «Очки пластиковые, солнцезащитные», с артикулом и заводом-изготовителем, от руки написана цена. И вот сверху это все дело припечатано штампом торговой точки с адресом и указанием фамилии индивидуального предпринимателя.

– Лунина, снимаю шляпу! – вытаращился на нее Смирнов. – Видал везунчиков, но чтобы так!

– Что там? Что там, Гарик? – Она бегала за его спиной, пытаясь заглянуть за его широкие плечи.

– А там, Лунина, упаковка от этих вот самых очков. И этикетка от них. И точный адрес ларька, где твой самоубийца эти очки купил. Не знаю, что тебе это даст и даст ли вообще что-то, но это везение, Машка. Пиши адрес и шагай отсюда, стану твои вещички изучать…

Записывать ничего не нужно было. Адрес ей был известен. Торговый ларек был расположен метрах в двадцати от той скамейки, на которой умер Лебедев, получив смертельный удар в сердце. Был ли тот удар нанесен убийцей или рукой самого Лебедева, ей еще предстояло выяснить. Но что-то подсказывало Маше, что это будет самое загадочное, самое запутанное дело, с которым ей пришлось столкнуться за недолгие годы службы в полиции.

Чувствуя приятный холодок под ребрами, она понимала, что готова!

– Ты скоро свихнешься со своей подозрительностью.

Муж выглянул из-за газеты, сидя за завтраком. Причем не весь выглянул, а только верхней половиной лица. И в глазах застыло выражение…

Она назвала бы его очень скверным для себя. Оно – это выражение – таило в себе искреннее удивление и усталое презрение. О, она умела его читать – это выражение его глаз. Прожили вместе два десятка лет! И как он ни старался, скрыть своего к ней отношения не мог даже за завтраком. Что уж говорить о постели! Там он, едва опустившись на свою половину кровати, сразу поворачивался к ней спиной. И стоило ей положить свою ладонь ему между лопаток, сразу дергался, как от удара током, и принимался ныть, что устал, что был тяжелый день, что начальник достал. Не говоря ни слова, ладонь свою она с его спины убирала.

Так продолжалось уже очень давно. Полгода точно, если не больше. Она не была дурой и не собиралась сходить с ума со своей подозрительностью, как он утверждает, но факты были налицо: ее муж к ней охладел совершенно. И это был самый лучший сценарий при теперешнем скверном положении вещей. Хуже было бы, если бы у него кто-то появился.

Женщина! Чужая, посторонняя, опасная! Ее появления в их семейной жизни она боялась больше всего. Потому что знала: сразу проиграет. Любой из тех, которые вьются возле чужих гнездышек с намерением вытолкать наседку. Для них – для хищниц – это обычное занятие. Они выходили на охоту подготовленными, в полной боевой амуниции: красивые тела, модная одежда, дорогие прически и макияж.

Она – Наташа Голубева – не обладала красивым телом. Уже не обладала, исхудав до измождения после долгой противной болезни. Из-за нее, проклятой, пришлось оставить любимую работу корреспондента одного из центральных новостных издательств. Весь любимый гардероб раздать или распродать. Устроиться куда взяли, а не куда хотелось.

На модную одежду теперь не хватало. Прически на ее поредевших волосах не держались. А макияж на изможденном лице зачастую смотрелся клоунским раскрасом.

И могла ли она после этого конкурировать с хищницами? Нет конечно. Поэтому и помалкивала, когда муж бывал ею недоволен. И не приставала в постели, и претензий ему не выкатывала. Может, и правда устал.

Но сегодня за завтраком, когда она хорошо поставленным голосом и без лишней «воды» рассказала ему о случившемся, он своим замечанием ее просто взбесил. И это она еще опускает тот факт, что час готовила ему вкусный завтрак с его любимыми фаршированными яблоками, блинчиками, кашкой на пару, вишневым киселем. Она час торчала у плиты, а он газетой от нее отгораживается! И она подозревала, что за этой газетой он прячется, чтобы беспрепятственно переписываться с кем-то по телефону. Движения его пальцев за тонкой газетной ширмой угадывались.

– Я не свихнулась! – Она ударила кухонным полотенцем по газете, складывая ее пополам.

Точно! Она угадала! Экран телефона светился открытым чатом. Вот сволочь, а!

– Я просто излагаю факты. С кем ты переписываешься, Аркаша?

Наташа протянула руку к телефону, но муж оказался проворнее. Схватил мобильник и тут же сунул его в карман тренировочных штанов.

– Ни с кем. Это по работе, – произнес он скороговоркой и ткнул вилкой в тарелку с блинчиками. – Завтрак потрясающий, дорогая моя. А вот кисель очень сладкий. И…

– Плевать! – Она села напротив за стол, хотя почти никогда так не делала, выполняла роль официантки за завтраком. – Не нравится – не пей. Вылью.

Такой реакции он не ждал. Опешил. Рассматривал ее минуту, потом выдохнул:

– Да-а, ты чего-то с катушек срываешься совершенно без причины.

– Человека на моих глазах убили, а ты это не считаешь причиной для моей нервозности?!

Наташа вытаращилась на мужа, впервые посмотрев на него глазами стороннего наблюдателя.

А за что, собственно, она держится? Почему позволяет так с собой обращаться? Лишнего веса в Аркаше килограммов тридцать. Вечно недовольное выражение лица. Бреется два раза в неделю. Поговорить с ним давно уже не о чем.

– Почему сразу убили? – Он что-то такое понял в ней и сразу принялся примирительно улыбаться. – Сама сказала, что полицейский с тобой говорил и заверил, что мужик самоубийца.

– Полицейский скажет! – фыркнула Наташа. – Ему лишь бы дело побыстрее закрыть. Потому что «висяк» откровенный. Никто ничего не видел. Камеры ту скамейку не видят.

– Как это никто ничего не видел? Там народу в это время тьма.

– Хороший свидетель – это один свидетель. Если два-три, показания разнятся. Если толпа, значит, свидетелей нет вообще. Толпа безлика и слепа. Да и найди попробуй того, кто там проходил в тот момент. Даже если он и попал в обзор другой видеокамеры. Человек не идет по улице с документами.

– А как же система распознавания лиц? – проявил неожиданный интерес к ее рассуждениям муж.

– Считаешь, она на каждом углу в Москве? И даже на этом бульваре? – усомнилась Наташа.

И вдруг задумалась. И пропустила тот момент, как Аркаша встал из-за стола, собрал с него посуду и даже вымыл – чудеса небывалые. Опомнилась, когда он уже крикнул от входной двери:

– Я ушел!

– Счастливо, – отозвалась Наташа рассеянно.

И тут же помчалась в прихожую. Но опоздала. Дверь за Аркашей уже закрылась.

Он насовсем ушел или на работу? Никогда так не говорил утром. Заглянула в ванную. Зубная щетка и бритвенный станок на месте. Хотя это теперь не показатель. Он может обзавестись новыми.

Наташа постояла у запертой входной двери, тяжело вздыхая и пытаясь понять: больно ей будет, если Аркаша больше не вернется к ней, или нет? Рассуждениям на эту тему она посвятила целых два часа. Пока собиралась на работу, пока ехала по пробкам на своем стареньком автомобиле, оставшемся от лихих времен ее прошлой работы корреспондентом. Ей тогда без машины было никак. Пока отпирала ларек и снимала его с сигнализации, все размышляла и размышляла. И уже после третьего по счету покупателя поняла, что в ее жизни, в принципе, ничего не поменяется, если Аркаша уйдет.

Их отношения давно перестали быть нормальными, превратившись в нудное существование рядом друг с другом. Они не занимались сексом, не говорили о чувствах, не сострадали друг другу. Наташа обеспечивала Аркаше удобства. Он давал деньги на ведение домашнего хозяйства. На ее личные «прихоти», как он их называл, он ничего не давал. И даже когда она долго лечилась, Наташа делала это, используя свои сбережения.

Меньше хлопот будет, если он уйдет, поняла она с холодным сердцем: вот ничего не защемило, ни капельки. Меньше трат. Пенсии по инвалидности ей хватит на коммуналку и нехитрую еду. А на одежду она в киоске заработает. К слову, платили там неплохо. Третий месяц пошел, как ее испытательный срок закончился, и зарплата выросла в три раза. Ей на жизнь хватит. И если Аркаша вдруг решит поменять место жительства и женщину в придачу, она не станет его умолять вернуться. Так она решила.

После пятого покупателя наступило затишье часа на полтора. И, запахнув на груди меховую безрукавку, Наташа нацепила очки и села вплотную к витрине. Когда она так садилась, то вся маленькая площадь перед рестораном была как на ладони. При этом саму ее сквозь модные ныне зеркальные стекла торгового ларька почти не было видно. Она могла смотреть сколько угодно, наблюдать за кем угодно, потешаться над кем-то комичным и не обижать его при этом, ее почти не было видно. Если не присматриваться, конечно. И вот за те месяцы, что она здесь проработала, у нее сложился уже определенный распорядок: когда интересно смотреть, а когда нет.

Интересно было обычно ближе к обеду и к вечеру. В это время к ресторану подтягивалась нарядная публика. Оставив свои машины в некотором удалении на парковке, они шли пешком до ступеней. Кто красиво шагал, кто ковылял по-утиному. Кто еле пыхтел, как тот примечательный толстяк в окружении сразу трех охранников.

Теперь она знала, кто он. Лебедев Иван Семенович – брат мужчины, трагически умершего на скамейке. Почти у нее под носом.

Наташа нашла множество публикаций после смерти Лебедева Павла Семеновича, купившего у нее самые дешевые солнцезащитные очки. Хотя имелись и фирменные экземпляры, и они бы очень подошли к его дорогому костюму. Но он выбрал самые дешевые. Надел их сразу же, скомкав упаковку с этикеткой и сунув ее в карман пиджака. Пошел к скамейке, посидел, потом попытался проникнуть в ресторан, где в это время обедал его брат, но быстро вернулся. Видимо, его не пустили.

Это уже потом Наташа поняла причину: братья не ладили. В их отношениях и бизнесе произошел раскол. Причина ни в одном СМИ не указывалась, но о разрыве отношений писали много.

В тот день она об этом не знала. Просто запахнула плотнее меховую безрукавку, села поближе к витрине и начала наблюдать. Ворон считать! Так она называла свое занятие.

Павел Лебедев быстро вернулся из ресторана, снова сел на скамейку. И к нему опять пристала попрошайка – грязная, всклокоченная, в стоптанных рваных босоножках на босу ногу, хотя на улице уже прилично сентябрило.

Эта попрошайка приставала к нему еще до его похода в ресторан. Все крутила подолом ситцевого платья и что-то говорила ему. Потом исчезла в неизвестном направлении, когда Лебедев пошел к ресторанным ступенькам. А когда он вернулся, снова появилась как черт из табакерки. На этот раз она уселась на скамью с ним довольно близко. И начала ему что-то говорить. Конечно, Наташа не слышала. Метров двадцать было до скамейки, как услышишь. Но губы рыжей попрошайки шевелились. Значит, они разговаривали, сделала Наташа вывод.

Лишь на пару минут Наташа отвлеклась, чтобы наполнить из вскипевшего чайника чашку с пакетиком заварки. Как назло, отвлеклась! И вот за эти пару минут что-то между ними и произошло. Потому что, когда она снова взглянула на скамейку, Лебедев как-то странно наклонился вперед. А рыжая побирушка в этот момент его обкрадывала.

Наташа всем своим последним здоровьем могла поклясться, что побирушка что-то вытащила у Лебедева из заднего кармана брюк. Вытащила и тут же исчезла. А Лебедев так и остался сидеть в странной позе, пока на него не обратил внимание один из охранников его родного брата.

На бульвар, где загадочной смертью умер Лебедев Павел Семенович, Маша не попала. Передав вещдоки в лабораторию в надежные руки Гарика Смирнова, она зашла к себе в кабинет, и тут началось!

– Тебе зачем это надо? – сразу набросился на нее майор Подгорный, по сути, ее прямой начальник.

– Я так и знал, что начнешь лезть туда, куда тебя не просили! – шипел со своего места Миша.

– Коллеги, в чем дело?

Маша встала как вкопанная у двери, не решаясь подойти к своему столу. За минуту сотню раз пожалела, что вернулась сюда.

А зачем, собственно, она вернулась? Вспомнила! Ей срочно понадобился телефон бывшего коллеги из ее родного города. В мобильном его не было. Номер был записан на бумажке для заметок и приклеен к боковой стенке верхнего выдвижного ящика ее рабочего стола.

Маша намеренно удалила все прошлые контакты. Уехала, вычеркнула, забыла. Но Валерик позвонил через месяц, как она устроилась. Нашел номер по своим каналам, как он признался. По каким – не сказал. Миша свою причастность отрицал. Валера его не сдал.

– Как ты там вообще, Лунина? – начал он приятным бархатным голосом. – Нравится Москва?

– Москва не может не нравиться.

Она в ту минуту вдруг вспомнила, что Валера ей когда-то был очень симпатичен. И он стал одним из тех, кто сообщил ей страшную новость о гибели ее родителей. И обнимал ее, пытаясь привести в чувство. Но потом он занял место в лагере ее оппонентов. Всячески отговаривал ее продолжать расследовать их смерть. Считал, что все и так понятно, посмертное письмо, адресованное ей, отвечало на все вопросы следствия. И этого ему Маша не простила. И Валера перестал ей нравиться. Она убедила себя в этом.

Но, услышав его приятный голос в трубке, неожиданно разволновалась. И покраснела, что странно. Она вообще никогда не краснела прежде.

– Домой не собираешься возвращаться?

– Нет, – ответила она твердо.

Смущение первых минут сменилось раздражением:

– Ты чего звонишь, Валера? Соскучился?

– Так точно, – ответил он тихо. – Могли бы пересечься.

– Приезжай, – пригласила Маша. – В цирк тебя свожу. Любишь цирк?

Она цирк не любила с детства. Приходила оттуда со слезами, так ей было жалко бедных животных, которых подстегивали кнутами дрессировщики. И судьба клоунов, постоянно падающих, плачущих горькими слезами, вызывала у нее лишь сострадание, а не смех.

– Не люблю я цирк, Машка. Тебя я люблю, – совсем уж почти шепотом ответил ей Валера. – Скучаю сильно. А ты взяла и уехала. Почему?

Она могла бы наговорить ему много чего, как он ее предал, к примеру. Как она плакала ночами от горя и обиды, как осталась совсем одна на своем берегу, и руки ей никто не подал, и не предложил помощи. А вместо этого клевали всей стаей. Некоторые даже у виска пальцами покручивали в ее адрес.

Маша не стала отвечать подробно. Ответила коротко:

– Так захотела. Что-то еще?

Валера помолчал, потом начал прощаться, попросил записать его новый номер телефона. Она и записала на бумажке, совершенно точно зная, что в мобильный заносить его не станет. Отрезано так отрезано.

Валера звонил ей потом еще несколько раз. Все время на рабочий номер. Потому что Маша тоже сменила сотового оператора, но вот сообщить бывшему коллеге об этом забыла. Он не роптал, номера нового не просил, звонил на рабочий. Не часто, нет. Последние два месяца от него вовсе не было вестей. Она о нем и не вспоминала. Сегодня вот только как-то вдруг вспомнился. Помощь его понадобилась. А номер телефона на бумажке в верхнем ящике стола. Пришлось вернуться в кабинет, а тут такая встреча!

– Ты хотя бы понимаешь, что коллег из соседнего отдела опускаешь, а? – Подгорный, заметив, что Маша не спешит проходить, сам пошел ей навстречу. – Ребята не топором бреются и щи не лаптем хлебают, там профессионал на профессионале, а ты их одним махом – раз-раз!

Сильные руки майора изобразили махи саблей, надо понимать. Очень живописной была жестикуляция. И энергичной. Даже лист бумаги шевельнулся на Машином столе от игры его невидимым оружием.

– Что имеете в виду, товарищ майор?

Обойдя его стороной, Маша дотянулась до верхнего ящика своего стола, отлепила бумажку с телефоном Валеры и быстро сунула ее в карман ветровки.

– Что тебе не понравилось в посмертном письме Лебедева, старлей? Что ты там не поняла? – наступал ей на пятки Никита Подгорный, обдавая ароматом мятной жвачки и крепкого парфюма. – Я читал его. Там все расписано так подробно, так подробно! Что и смысла никакого для него нет дальше жить. И что устал. И что решил уйти. Способ не выбрал пока, но выберет непременно. И чтобы сын понял его и простил. Что тебе в том письме показалось непонятным, Лунина?

– В письме понятно все, товарищ майор. – Маша медленно и целенаправленно пятилась к двери. – Но действия коллег из соседнего отдела показались мне, мягко говоря, не совсем профессиональными. Они не обыскали квартиру на предмет обнаружения пистолета, на который у Лебедева было разрешение.

– Они позвонили сыну и просто не стали ломать замок сейфа. Зачем?

Подгорный, поняв, что она сейчас смоется, вытянул руку и положил ее на дверную ручку, препятствуя ее бегству.

– А пистолет пропал! – выпалила Маша прямо ему в лицо, которое оказалось очень близко.

– И что? Он мог его продать, подарить, потерять!

– Откуда тогда на его одежде, в которой он погиб, следы предположительно оружейной смазки?

– Ключевое слово, Лунина, предположительно!

Крупный рот Подгорного опасно близко завис у ее лица. Ей стало неловко. Никита давно и часто навязывал ей свое внимание. Не стеснялся даже Мишкиного присутствия. Сейчас брата в кабинете не было. Успел выскользнуть, когда Маша полезла в ящик стола за бумажкой с номером телефона. И Подгорный без свидетелей совершенно распоясался и почти касался молнии на ее ветровке пряжкой своего ремня.

– Майор, держи дистанцию, – толкнула она его в грудь.

Подгорный отступил на пару шагов. И, скрестив руки перед грудью, указал ей подбородком на ее стол.

– Села и написала отчет от проделанной работе. Мне с ним вечером, а это уже… – он глянул на левое запястье с именными часами, – уже через два часа… Мне с ним идти к Зорину.

Маша хотела напомнить, что Зорин ей приказал докладывать лично, но не стала. Положение ее довольно шаткое. Если Подгорный примется ныть и жаловаться на нее, могут перевести куда-нибудь, откуда она сама за неделю сбежит.

Сняв ветровку, Маша повесила ее в шкаф. Причесалась пятерней перед зеркалом на внутренней стороне дверцы. Села за стол и, подтянув к себе клавиатуру, пробурчала:

– Так точно, товарищ начальник.

– Что «так точно», Лунина?

Он все еще стоял посреди кабинета в живописной позе: со скрещенными на груди руками и отставленной на полметра правой ногой. Любил повыпендриваться, зная, что хорош собой. Часто хвастался каким-то давним случаем, когда его приглашали в рекламное агентство на роль модели. Сейчас Маша, честное слово, очень хотела, чтобы рекламщики снова объявились и соблазнили наконец Подгорного шикарными гонорарами.

– Есть писать отчет. – Она глянула на него исподлобья. – Но Лебедев не убивал себя заточкой!

– Отставить, Лунина! – взревел майор. – Отчет жду!

Она трижды перепечатывала отчет. Лишь третий вариант устроил майора Подгорного, в котором не упоминалось о пистолете и характерных масляных пятнах на одежде погибшего.

– Вот так сойдет, – вложил он бумагу в папку и пошел к выходу. – На сегодня можешь быть свободна, Лунина. А завтра с утра…

– Я могу опросить свидетеля по делу, товарищ майор? – глянула на него Маша умоляюще.

Он даже не спросил, кого она собралась опрашивать, позволил. Наигрался. Насытился властью. Вот засранец! На подиум его! Срочно надо на подиум!

Маша вышла на улицу из отдела, поискала взглядом брата. Его нигде не было. Перед входом четверо полицейских что-то оживленно обсуждали, одна служебная машина отъезжала, другая заруливала во двор. Мишки не было. Значит, уехал домой пораньше. Или к девушке своей. Или еще куда-нибудь. Позвонить – нет? А вдруг у него свидание? И тут она с жалобами на Подгорного… Нет. Не надо звонить.

Она вдруг вспомнила о злополучной бумажке для заметок с номером Валериного телефона. Из-за нее она вернулась в кабинет и нарвалась на разгневанного Подгорного. Бумажка теперь лежала в кармане ее куртки.

– Валера? – уточнила она, услышав знакомый голос. – Это Лунина.

– Узнал, – порадовал бывший коллега. – Это твой новый номер? Могу сохранить?

– Можешь. А еще можешь помочь мне в одном деле.

Она быстро шла по мокрому асфальту в сторону любимой столовки, расположенной в ста метрах от отдела. И хотя сверху не сыпало дождем, ветер, трепавший ее волосы и забирающийся за воротник ветровки, был обжигающе ледяным. У нее даже коленки покрылись мурашками. Точно-точно! Она чувствовала.

– В каком деле? – ответил он без прежней настороженности.

– Помнишь тачку, что мне тетка подарила?

– Еще бы не помнить! Ты как голливудская звезда на ней подкатила к отделу. У полковника чуть приступ не случился, когда он в окно выглянул. Хорошо, по форме была, а если бы в мини…

– Валера, мне надо ее продать, – перебила она поток его воспоминаний. – Надо что-то купить. Какие-то колеса. Ногами очень тяжко по Москве.

– Понимаешь, да, что нереально? Такой «таз» стоит баснословных денег. Но кто их заплатит? В Москве надо продавать. У нас бесполезно. А чего ты не хочешь на нем там ездить? Тоже начальство не поймет?

– Запросто.

– Так паркуй в соседнем дворе. Никто не узнает, на чем ты приезжаешь в отдел или на место происшествия. Это в нашем городишке не спрячешься, а Москва большая.

– Слушай, а ведь вариант! Чего я раньше не додумалась?

Маша потопала у входа в столовку, отряхивая ботинки от воды и налипших опавших листьев. Потянула дверь на себя. Ее обдало теплой ароматной волной свежей выпечки. Она шумно сглотнула. Проголодалась так, что, кажется, сейчас барана съест. Кстати, баранину тут подавали.

– Одна голова хорошо, а две лучше, – приятно рассмеялся ей на ухо Валера. – Я бы тебе ее и перегнал. Согласна?

Еще как она была согласна! У нее времени кататься туда-обратно не было вовсе.

– В общем, я тебе кину на почту доверенность, пригони, как сможешь. Адрес нашего с Мишкой проживания я тебе сообщу.

– Я его знаю, Маша, – порадовал Валера. – Если я не звонил и не надоедал тебе, это не значит, что не интересовался твоей жизнью. Я уже говорил, что люблю тебя?

– Говорил, – закатила она глаза.

– Повторять не буду. Ты просто помни об этом. И жди меня…

Отключившись, Маша сняла ветровку. Швырнула на стул и пошла к раздаточному отсеку. В этом общепите было самообслуживание. Наставила на поднос столько тарелок, что еле унесла от кассы. Успела съесть харчо, приступила к плову, когда на телефон ей позвонили с незнакомого номера.

– Старший лейтенант Лунина? Капитан…

Капитан «какой-то там» (имя и фамилию она прослушала, потому что сказано было не совсем внятно) принялся уточнять: она ли ведет дело самоубийцы Лебедева, которое передали из их отдела?

– А что хотел, капитан?

Звонок был частным, она могла себе позволить некую вольность.

– Тебе надо подъехать, Лунина, на адрес… – Он продиктовал ей адрес. – ЧП там. Срочно надо выехать.

– Что за ЧП?

Вот прямо сейчас побежит – волосы назад! Для начала после звонка неизвестного ей капитана она позвонит в дежурную часть соседнего отдела и уточнит: что за ЧП, было ли оно на самом деле или ей звонит мошенник и…

– Труп там. По ходу, отравление.

– Кого труп? – Она все еще не верила в то, что капитан настоящий.

– Труп мужа свидетельницы Натальи Голубевой. Она работает в киоске на бульваре… – Капитан снова не очень внятно назвал адрес того места, где умер Лебедев. – Понимаешь, скорая приехала и констатировала смерть от яда. Она сразу нам в отдел позвонила, орет, что у нее есть важная информация. А нам эта информация теперь, сама понимаешь, Лунина, вовсе ни к чему. Тебе сейчас должен твой начальник позвонить. Но, чтобы сэкономить время, я решил с тобой сам связаться. Ты, говорят, вцепилась в это дело. Так что поезжай…

Слушать она его перестала, как только услышала фамилию свидетельницы. Она должна была сегодня доехать до нее, говорить с ней. А Подгорный – самовлюбленный засранец – заставил ее писать пустой отчет. Два часа измывался! И вот вам – здрассте! В семье Голубевой трагедия.

Подгорный, словно уловил волны ее гнева, позвонил через пару минут после незнакомого капитана.

– Тут такое дело… – принялся он нудить. – Понимаю, что отпустил тебя, но надо на адресок один съездить.

И он слово в слово повторил рассказ капитана «какого-то там».

– Ты где сейчас?

– В сороковой столовке.

Маша уже успела купить пару контейнеров и пакет и паковала сейчас недоеденные пирожки и бифштексы.

– Будь там. Сейчас подъеду и заберу тебя. Чего тебе по Москве пешком мотаться? – пожалел ее майор Подгорный.

Благодетель! Она чуть не фыркнула в трубку, но сдержалась. Никита злопамятный, не простит.

Ветровка чуть просохла, пока она ужинала в столовке, и надевать ее было не так противно. Да и машина Подгорного уже стояла на парковке возле здания. Так что мерзнуть ей не пришлось.

Кинув пакет с контейнерами на заднее сиденье, она села рядом с майором, пристегнулась и, осмелев, скомандовала:

– Едем…

Ее квартира превратилась в проходной двор! Каждый метр ее жилплощади, каждый предмет мебели, который она любила всем сердцем, подбирала и расставляла с любовью, трогали теперь чужие руки. Ощупывали, переворачивали, рассматривали. Наблюдать за всем этим ей было противно. И она точно знала, что, как только останется одна, примется за уборку. За самую тщательную в своей жизни уборку. Пусть она заберет у нее последние силы и здоровье, но она вылижет всю квартиру до блеска. Снимет шторы и забросит их в стирку. Поменяет постельное белье. Соберет все вещи Аркаши и выставит их на балкон.

Он хотел их сам собрать, но не успел – умер. Вот ирония судьбы, а!

Наташе хотелось и плакать, и смеяться одновременно, стоило ей вспомнить подробности сегодняшнего вечера, закончившегося так трагично…

Аркаша сегодня непривычно задержался. Обычно к ее приезду он бывал уже дома. А приезжала она в восемь вечера. Иногда в половине девятого. Все зависело от загруженности проезжей части. Он бывал дома с половины восьмого. В девятнадцать ноль-ноль менялся, за полчаса добирался, ему было недалеко. Но сегодня…

– Аркаша, я дома! – привычно крикнула Наташа, отпирая дверь и заходя в квартиру. – Аркаша!

Свет в прихожей и кухне зажегся, стоило ей войти, так было настроено. Они с Аркашей не поскупились, установив себе приложение «Умный Дом». Подсчитали и сочли, что это окупится с лихвой, потому что без конца забывали выключать свет в ванной и туалете. И он мог гореть там весь день до их возвращения с работы.

Свет горел на кухне, и понять, там Аркаша или нет, она не могла. Быстро обошла все комнаты, а в квартире их было три. Одна спальня, вторая, гостиная. Аркаши нигде не было. И в кухне следов его недавнего пребывания не видно тоже.

Наташа достала телефон, чтобы позвонить ему. Вдруг с ним что-то случилось? Он работает водителем автобуса, мало ли…

Но, проверив его визиты в соцсети, убедилась, что он побывал там буквально пять минут назад. Значит, с ним все в порядке. Просто его нет дома. Просто он – что? Ушел? Он же обронил загадочную фразу утром, стоя у двери. Видимо, решился?

Наташа не знала, как реагировать, не понимала пока ничего. Сняла верхнюю одежду – а бегала по комнатам она в пуховике. Переоделась в домашний костюм – прежде самый любимый.

Раньше бархат молочного цвета невозможно шел к ее смуглой коже и карим глазам, красиво сидел по фигуре. Теперь же, после долгой болезни, лишь подчеркивал ее худобу и нездоровый желтый цвет лица.

Плевать! Главное, она жива! Врачи обещали ей жизнь, но не обещали былую красоту.

Наташа втащила сумку на кухню. Разложила продукты по полкам холодильника. Она в обеденный получасовой перерыв всегда ходила в супермаркет напротив ее ларька, покупала все там: хлеб, молоко, мясо, рыбу, крупы, гель для стирки, бумагу туалетную. Даже носки для Аркаши там находились вполне приличного качества.

Из полиэтиленового пакетика, лежавшего обособленно в ее сумке, вытряхнула на блюдо на столе шоколадки. Сегодня их было четыре: три плитки и один батончик с орехами – маленький. Со спичечный коробок.

Шоколадки были презентом. Почти ежедневным. Торговый павильон с кондитеркой занимал место слева от ее газетного киоска. И ее постоянные клиенты, покупающие газеты, журналы, канцелярскую мелочовку, из тех, которые любили с ней поболтать «за жизнь», часто угощали ее тем, что только что купили в соседнем павильоне. То конфеток на тарелку для мелочи выложат, то шоколадку, то батончики шоколадные, то маленькую пачку печенья. Поначалу Наташа смущалась и не брала, отказывалась. Но покупатели, в основном люди пожилые, обижались, считая, что она брезгует. И Наташа потихоньку начала принимать их скромные дары.

Лично ей ничего из того, чем ее угощали, есть было нельзя. Категорически! Все доставалось Аркаше. Он даже блюдо специальное заказал в интернет-магазине.

– Для даров, – произнес он, ставя его в центр обеденного стола. И добавил со смешком: – Да не оскудеет рука дающего…

Сегодня утром блюдо опустело. Он все съел. Сейчас Наташа туда положила три шоколадки и один шоколадный батончик. Для Аркаши, который запаздывал. Или решил вовсе не возвращаться.

Он вернулся! Слава богу! Загремел ключами, заходя. Крикнул от порога:

– Наташа! Я дома!

И вдруг запнулся. Замолчал. И сразу, минуя кухню, пошел в спальню. Наташа за ним. Застала стоящим в куртке в полной задумчивости у раскрытых дверей его шкафа. У них у каждого был свой.

– Ты чего, Аркаша? – спросила она, стоя за его спиной. – Потерял что?

– Да, Наташа. Потерял. Целую жизнь я с тобой потерял, – проговорил он.

И ей его слова показались глупыми и пафосными. Он никогда так не выражался. Не иначе, кто-то из подписчиков его просвещает.

– И что дальше?

Она уже догадалась, что именно сейчас последует. Аркаша приехал за своими вещами. Первым делом вытащил из шкафа свой отпускной чемодан. Только не знал, что в него уложить Чемодан был небольшим – на шесть дней, пять ночей отпуска. А вещей на полках было много. Он баловал себя. Не экономил особо на одежде.

Она молчала, наблюдая. Он молчал, размышляя. Потом вдруг убрал чемодан на место. Буркнул:

– Ладно, потом. Это еще успеется. Давай сначала поговорим.

– Хорошо.

Наташа всегда была за диалог. С корреспондентских времен в ней эта привычка осталась. Всегда избегала скандала с интервьюируемыми, хотя репортажи у нее неизменно были на скандальные темы.

Проходя мимо вешалки, Аркаша решил раздеться. Снял куртку, повесил на крючок, обулся в тапочки, сиротками стоящие у обувницы. В кухне сразу вымыл руки – привычка. Всегда мыл в кухне руки после работы. Сел к столу, сразу потянулся за шоколадными угощениями.

– Чего торопишься со сладостями? – Наташа стояла у плиты. – Может, поужинаешь сначала?

– Нет. Поужинаю в другом месте. – Он вяло жевал шоколадку, на нее не смотрел.

– В другом месте ты всегда успеешь поужинать, Аркаша. Поужинай дома в последний раз. У меня рыбные тефтельки в томатном соусе с овощами. Ты любишь.

От тефтелек он не отказался. Кивнул.

– Пусть будет последний – прощальный ужин. А потом я уйду. – Он повернулся, посмотрел на нее сердито. – Так и знай, Наташка, что уйду. И ты меня не удержишь.

– Я и не стану, Аркаша, – не соврала она, ставя на плиту кастрюльку с рыбными тефтельками. – Только ты переоденься, что ли. В чем на работу, в том и за стол? Как-то не очень. Потом уж соберешь чемодан, чистое все наденешь. В этом ты уже три дня ходил.

Он снова ее послушался. Переоделся в домашние шорты, футболку. Все с себя забросил в стирку. Умник какой, а! Ей потом сушить и гладить?

Вернулся за стол. Схватился за маленький, размером со спичечный коробок, шоколадный батончик. Наташа хотела его остановить. Ужин уже согрелся, осталось по тарелкам разложить. Потом передумала.

Кто она такая, чтобы ему указывать? После ужина он уйдет, и она станет для него бывшей женой. Так что пусть ест сладкое, горькое, жидкое, горячее. Ей все равно.

Она успела разложить по тарелкам рыбные тефтельки в томатном соусе с овощами, подошла к столу, поставила тарелки на привычные места. И тут Аркаша как-то глянул на нее не так. И, хватаясь за горло, просипел:

– Отравила, сука!

Следом все произошло как в дурном сне. Взгляд его остановился, помутнел, изо рта вдруг пошла пена, и через пару секунд голова Аркаши с громким стуком упала на стол. Его крупное тело несколько раз дернулось и затихло. А она в тот момент – совершенно ошалевшая дура – подумала, что хорошо, он лицом в тарелку не упал. А то бы…

А потом уже завизжала.

Как она вызывала все спецслужбы, Наташа помнила плохо. Первым делом скорую вызвала. Потом полицию. Потом додумалась и позвонила в тот отдел, сотрудники которого с ней беседовали после смерти Лебедева. Но так тогда с ней беседовали, походя. Скорее чтобы руки умыть, а не добыть информацию. Она все понимала и не стала языком попусту молотить.

А сейчас вот вспомнила про визитку в кармашке сумки. И позвонила. И что говорила, плохо помнила. Что-то про информацию, которой обладает. И именно из-за нее – из-за информации – погиб сейчас ее муж.

Понаехало страшно сказать сколько народу. О чем-то спрашивали. Врач скорой все пытался ее чем-то напоить. Наташа отказалась. У нее было много ограничений по приему лекарств. Составлялся протокол, она подписывала. И без конца повторяла:

– Мы только ужинать собрались, а он этот шоколадный батончик чертов съел! Шоколадку съел, все нормально. А батончик…

Конечно, ее подробно расспросили, откуда в блюде шоколадки и начатый Аркашей шоколадный батончик. Она подробно рассказала. Только вот вспомнить не могла, кто именно угостил ее этим чертовым шоколадным батончиком.

– Ну это мужчина был или женщина? Это-то вы хотя бы помните, Наталья? – теряла терпение молодая девушка, приехавшая с высоким красавцем.

Вот кому точно нечего было делать в полиции, так этому парню. По нему подиум страдал, надрывался. А он по Наташиной квартире расхаживал, не надев бахил. И все осматривал, ощупывал. И вопросы поганые задавать начал, когда Аркашу уже увезли и эксперты убрались подобру-поздорову.

– В каких вы отношениях были с мужем?

– В хороших, – не моргнув глазом ответила Наташа.

– Ничто не предвещало? Развода, скажем? – сверлил ее взглядом красавчик, пока его помощница писала и писала что-то.

– Мне об этом ничего не известно, – ответила Наташа, тщательно подбирая слова. – Вечер как вечер. Все как всегда. Аркаша вернулся с работы. Переоделся, вымыл руки. Сел к столу. Пока я разогревала, он начал есть сладкое. Это у него в привычке.

– И вы не скандалили?

– Нет. Мы собирались ужинать. – Наташа кивнула на стол, с которого эксперты уже забрали и тарелки, и еду, и сладкое. – Обычный вечер.

– Может, у него появилась другая женщина? А вы об этом узнали и…

– Я ничего ни о какой женщине не знала! – повысила она голос. – Если она и появилась, Аркаша это тщательно скрывал.

И та самая женщина вдруг появилась. Она словно материализовалась из скверных вопросов майора Подгорного. Она просто вошла в незапертую дверь Наташиной квартиры. Встала на пороге кухни с прижатой ко рту ладошкой.

– Наташа?! – свистящим шепотом окликнула она ее. – Что здесь произошло?!

– Верочка, привет, – поздоровалась со своей соседкой Наташа. – Прости, но ты не вовремя. Давай потом, а?

– Что с Аркашей?!

Тут Верочка, шурша длинным подолом цветного синтетического халата, подошла вплотную к майору, схватила его за локоть и повторила:

– Что с Аркашей?

– Вы кто? – с любопытством осмотрел он симпатичное лицо, длинные черные кудри Верочки, ее ладную фигурку. – Соседка?

Догадаться было не сложно. Кто еще может зайти в халате в такое время суток?

– И соседка тоже. А еще я… я любимая женщина Аркаши. Он должен был ко мне уйти сегодня вечером. Должен был собрать вещи и перейти ко мне жить. Наташа, что ты… – Она перевела безумные глаза на Наташу. – Что ты с ним сделала?!

Это заявление вероломной соседки, без конца стрелявшей у нее то соль, то сахар, то картошечку с морковкой, сильно усложнило положение Наташи и упростило задачу полиции.

На физиономии майора Подгорного сразу появилось то самое выражение: «Ну вот, как все просто, а вы нам тут нагромоздили». Он взял под руку Верочку и увел ее с кухни в гостиную. Там заперся с ней и сидел уже полчаса. Услышать, о чем они там беседовали при закрытых дверях, возможности не было. Оставалось ждать…

– Вы серьезно считаете, что я притащила бы в дом отравленную еду и дала ее мужу прямо за своим обеденным столом? – подняла Наташа глаза на девушку, наконец-то переставшую без конца что-то писать и захлопнувшую кожаную папку. – Я даже не знала, что у него кто-то есть. Любовница, в смысле.

– Женщина всегда интуитивно чувствует, если ее мужчина что-то такое затеял. Типа ходьбы налево.

Она смотрела на Наташу со странным, плотоядным интересом.

– А я не чувствовала. Все как всегда. Он пришел, переоделся в домашнее, сел к столу, запустил руки в блюдо даров.

– Что за блюдо?

Наташе пришлось еще раз сначала все рассказать. И про постоянных покупателей, и про их привычку баловать ее сладостями. И про то, как она сначала отказывалась, а потом смирилась.

– Вы этого ничего не ели?

– Мне нельзя. После тяжелой болезни слишком много ограничений, – глянула с грустью Наташа на магнитик со своей старой фотографией на холодильнике. – От той меня, прежней, почти ничего не осталось.

На фотографии она моложе на пять лет. Она тогда была веселой, подвижной, любила работу, часто ездила с Аркашей путешествовать. И с вероломной соседкой Верочкой дружила. И приглашала на праздники к себе. И отсыпала ей соли и сахара. А Верочка сволочь какая…

– Вам нельзя сладкого, а ваши покупатели вам все равно дарили? – уточнила старший лейтенант Лунина.

– Я же не афишировала свои болячки, – пожала плечами Наташа. – Аркаша похвалил инициативу от покупателей. Ну я и не противилась. Он очень любит сладкое. Любил… Сегодня все было как всегда. Я разогревала ужин. Он шуршал фантиками, как обычно. Все было как всегда, поверьте. Никаких разговоров о том, что он собрался от меня уйти. И к кому?! К Вере? Она моложе, симпатичнее меня – да, но Аркаша часто потешался над ней. Над ее неприспособленностью к жизни. И она его даже раздражала. Может… Может, она врет? Как она может доказать, что Аркаша был ее любовником и собирался к ней уйти?

Лунина промолчала, внимательно рассматривая кухню. Сантиметр за сантиметром. Ее взгляд скользил влево-вправо, вверх-вниз.

– У вас очень красиво, уютно, – неожиданно похвалила она. – Так что было дальше?

– Я разогрела еду. Разложила по тарелкам. Аркаша шоколадку съел – все хорошо. А на батончике словно подавился. Я уже тарелки поставила на стол, и вдруг он схватился за горло.

– Кто вам презентовал этот батончик, вы не помните? У вас же постоянные покупатели, с ваших слов.

– Мужчина. Точно мужчина! Купил две зубные пасты, крем для обуви черный, утренний выпуск газеты. – Наташа безошибочно назвала издание. И похвалилась: – У меня на товар память феноменальная. Он сказал спасибо. Что-то добавил про отвратительную погоду. Оплатил наличкой. Я отдала ему сдачу. Он был против, но у меня табу. Никаких чаевых. Шоколадок хватает за глаза. И тогда он положил мне этот шоколадный батончик. Это, говорит, вам за принципиальность. И ушел.

– Как он выглядел, Наталья? Можете его описать?

– Знаете, он из той породы, что не запоминаются. Черная куртка, черная щетина, очки с диоптриями, в черной оправе, черная бейсболка. Рот… – Она задумалась. – Рот, нос, все какое-то безликое. Может, грим?

– Может быть. Если учесть, что покушались на вас…

– На меня?! – Она откинулась на спинку маленького диванчика, стоящего в углу кухни, и, кажется, даже дышать перестала на какое-то время.

– Почему вы удивлены? Этот мужчина не знал, что вы не едите сладкого. И уж точно не предполагал, что все презенты употребляет ваш муж. Если это не вы отравили вашего мужа из мести. По принципу «Не доставайся же ты никому».

– Я не травила Аркашу! Господи, какой бред! – Наташа поморщилась, чувствуя брезгливость от одних только слов. – Даже если бы он ушел, это для меня не конец света. Я жить хочу. После долгого лечения тяжелой болезни я хочу жить особенно сильно. И хорошо жить хочу, а не в тюрьме. Если бы узнала про Веру, сама бы вещи собрала, честное слово. Я этого не делала, поверьте. Я не травила Аркашу!

– Тогда точно хотели отравить вас. Почему? Если вы не знаете этого мужчину, какой у него мотив?

Она вела себя очень спокойно, эта молодая девушка – старший лейтенант. И этим импонировала. В отличие от майора Подгорного, решившего, что ему заранее все понятно, Лунина была заинтересована. Наташа знала, как это выглядит и звучит.

– Если отравить хотели меня, то странно, что это мужчина, а не женщина, – начала она рассуждать с осторожностью. – Женщина должна была хотеть отравить меня.

– Вера? – вскинула красивые брови Лунина.

– Ой, да при чем тут Вера? Женщина, которую я видела в момент смерти Лебедева. Не удивляйтесь. Не каждый день люди гибнут на бульваре. Я прочитала о нем много чего. Информацией владею. Так вот… В момент смерти Лебедев не был на той скамейке один. Рядом с ним сидела женщина. И когда он согнулся вот так… – Наташа оперлась локтями в колени, выгнула спину коромыслом. – Эта женщина обокрала его. Что-то достала из заднего кармана брюк.

– Точно из кармана? Не из-за ремня доставала?

– Может… может, и из-за ремня. С моего места так отчетливо не было видно. Только то, что она что-то забрала у него и скрылась. Это я видела точно. И ее смогу опознать. Запомнила отчетливо. А вот сегодняшнего мужчину – нет, не рассмотрела. И почему меня пытался отравить мужчина, а не она?

– Вполне возможно, что это был ее сообщник. Или вы кому-то еще успели перейти дорогу. – Девушка пожала плечами и поправила растрепавшуюся прическу, заправив длинную челку за ухо. – Вам необходимо явиться в наш отдел и поработать с нашим сотрудником над композиционным портретом подозреваемой. Заодно и мужчину ему опишете, что вам оставил шоколадный батончик. Может, общими усилиями получится воссоздать его внешность.

– Что значит – явиться в отдел?!

На пороге кухни появился майор Подгорный. После общения с Верочкой он выглядел совершенно успокоившимся, щеки порозовели, взгляд полон нетерпения. Надо полагать, спешил побыстрее отсюда убраться и хозяйку квартиры в наручниках увести.

– Мы имеем полное право задержать подозреваемую в отравлении мужа до выяснения всех обстоятельств.

– Я бы не стала торопиться, – глянула на него исподлобья Лунина.

Он уперся кулаками в узкие бока. Взгляд на подчиненную теперь был очень красноречив: выражал неприязнь и злобу.

– Можно вас на минуточку, товарищ майор?

Старший лейтенант Лунина прошла мимо Наташи в ее прихожую. Дверь за собой закрыла неплотно, и она отчетливо слышала, как девушка перечисляет майору серьезность доводов в Наташину пользу.

– Возможно, это след, майор, – закончила она громким шепотом.

– Ага! Ты, значит, по-прежнему настырно стоишь на том, что Лебедева убили?

– Да.

– А посмертное письмо? Он же собирался умереть!

– Да, собирался. Но, думаю, иначе. И тот, кто помог ему уйти в мир иной, не знал ни о его посмертных записках, ни о его помыслах. Его убили! И сегодня сообщник этой женщины, предположительно убийцы Лебедева, пытался отравить единственного свидетеля.

– Это твоя версия? – поинтересовался Подгорный, в голосе звучала насмешка.

– Да. И я ее озвучу полковнику уже завтра. Кстати, он велел докладывать мне о расследовании ему лично. Так что без обид!

– А с подозреваемой что делать? Дома оставить?

– Взять с нее подписку и…

В этом месте Лунина понизила голос до такого шепота, что Наташа, сколько ни напрягала слух, ничего не разобрала. Но подумала, что Лунина хочет приставить за ней наблюдателей. А она и не против. Наоборот, ей спокойнее.

Вдруг этот человек, узнав, что она осталась жива, решит повторить попытку?

Потом она подписала все документы, что ей подсунули. Проводила до двери сотрудников полиции. Тщательно заперлась, постояла минут пять у входа, бездумно рассматривая осенние ботинки Аркаши. Ботинки стояли, а тапочек не было. Аркашу увезли прямо в тапочках из-за стола, за которым он умер. В тапочках, шортах и футболке.

Наташа медленно прошлась по комнатам. Всего здесь касались чужие руки. Это было отвратительно. И, подойдя к окну в спальне, она влезла на подоконник и начала снимать шторы.

Три с половиной часа ушло у нее на уборку. Она мыла, чистила, пылесосила, перетряхивала и укладывала вновь по полкам и ящикам. Долго не решалась подойти к шкафу Аркаши. Все же подошла, распахнула его.

На плечиках ровный ряд свитеров, джемперов, рубашек, худи. Пиджаков он не носил. Не любил. На полках аккуратные стопки его белья, футболок, штанов – по большей части спортивных. Что ей теперь со всем этим делать? Куда девать? Зачем она его остановила? Пусть бы собирал вещи и уходил! И остался бы жив тогда. Не съел бы этой чертовой отравы. Все остались бы живы. Она же этого не ест.

Она закрыла дверцы шкафа, прижалась к ним лицом и расплакалась.

Ей нельзя было нервничать, нельзя было доводить себя до истерики, это сразу нагружало ее организм. Врачи предостерегали. Но она ничего с собой поделать не могла. Плакала и плакала. По Аркаше, по его оборвавшейся жизни, которую она вдруг начала считать беспутной. И даже мысли стучались: «Как глупо жил, так глупо и помер». Вспомнилось некстати, что Аркаша изменял ей. И с кем?! С глупой курицей, живущей по соседству. У которой вечно не было то соли, то сахара, то картошки с морковкой.

Интересно, а как долго все это продолжалось?

Наташа пошла в ванную, умылась ледяной водой, причесала растрепавшиеся волосы, отряхнула любимый бархатный костюм, запылившийся в момент уборки. Сняла ключи с крючка вешалки и вышла из квартиры.

Она звонила в ее дверь очень долго. И стучала, совершенно не заботясь, что уже третий час ночи и она нарушает покой граждан. Пусть не спят все! Ее жизнь разрушена в очередной раз. Первый раз – это когда она заболела. Второй раз – когда Аркаша завел интрижку с соседкой, а Наташа это благополучно пропустила. Третий раз – когда минувшим вечером за обеденным столом умер ее муж.

И теперь Аркаша мертв. Наташа ежится от горя и боли. А соседка спит. Напилась снотворного или успокоительного и спит себе в кроватке, которую делила…

К черту! Не хочется об этом думать. Вдруг пропало желание видеть заспанную Верочку. Выглянет сейчас из-за двери в своих шуршащих шелковых одеждах, с пухлыми губами, растрепавшимися кудряшками – милая, нежная. Не то что Наташа, исхудавшая и осунувшаяся за время болезни до неузнаваемости.

Только она повернулась, чтобы уйти к себе, как дверь открылась.

– Чего тебе?

Верочка не спала. Она все то время, которое Наташа посвятила генеральной уборке, пила. И продолжала пить, стоя на пороге своей квартиры, покачиваясь, с рюмкой водки в руке.

– Чего пришла? На часы смотрела? – поинтересовалась соседка заплетающимся языком.

Прозвучало вполне себе беззлобно.

– Просто… Просто хотела узнать…

У нее вдруг слова застряли в горле, так сделалось стыдно. Не за них, обманывающих ее. А за себя, явившуюся на чужой порог чинить разборки сразу после смерти мужа. Это показалось ей унизительным. И она отвернулась, чтобы уйти.

– Хотела узнать, давно ли у вас с Аркашей любовь? – произнесла невнятно Верочка.

Наташа застыла, не повернувшись.

– Отвечу. Давно. Еще до твоей болезни все началось. Лет семь мы были с ним в отношениях. Он хотел от тебя сразу уйти, так ему было со мной хорошо. Но ты заболела. Мы оба сочли это подлым. Ну… Что он бросит тебя больную. Все ждали, когда ты оправишься. А ты все никак и никак. Знаешь, я сама уже была готова убить его. Достали его нытье и постоянные проволочки. Все обещал и обещал. И все никак не решался…

Решился. Сегодня вечером. И даже чемодан отпускной из шкафа достал. Потом, видимо, решил, что это ни к чему. Можно в руках из одной квартиры в другую перенести.

А может, он уже передумал к ней переходить? Может, его все-все-все устраивало? Дома – умная, хозяйственная, заботливая жена. По соседству – из двери в дверь – молодая любовница. Зачем что-то менять?

– Он бы никогда не ушел к тебе, Вера, – слегка повернув голову в ее сторону, проговорила Наташа.

Понимала, что врет. Но захотелось сделать Верочке больно, еще больнее, чем ей было.

– Почему? – вытаращилась соседка, запахивая на груди цветастый халат из ацетатного шелка.

– Потому что он тебя не любил, – ответила Наташа коротко, хотя с языка рвались ядовитые оскорбления.

– А тебя любил, что ли? – Она вылила в рот рюмку водки, даже не поморщилась.

– А меня любил и жалел. По этой причине и не ушел.

Это объяснение показалось ей настолько правильным, настолько верным, что, запирая за собой дверь своей квартиры, Наташа и сама в него поверила.

Ее доклад полковнику Зорину тому совсем-совсем не понравился. Он все время морщился, как от кислого. Перебивал ее вопросами, которые вызывали у нее недоумение. Все же было очевидным: некто подсунул отравленный шоколадный батончик продавцу газетного киоска, которая была свидетелем убийства Лебедева. Было ясно, что убить хотели ее. Но просчитались. Наташа Голубева не ела сладкого. И орудие убийства – в данном случае яд – поразило ее мужа.

А Зорин:

– Почему ты настаиваешь, Лунина, что Лебедева убили?

– Вот с какой стати отравить хотели ее? Что за чушь, старлей? Отравили того, кого и хотели. И, скорее всего, сделал это кто-то из его баб. Либо жена, либо любовница. Все просто.

– Ну, стащила что-то у Лебедева карманница, и что? Почему она непременно должна быть убийцей, Лунина? Позарилась на его бумажник, когда дядя на ее глазах себе в сердце воткнул заточку.

И вот тут она не выдержала и начала потихоньку с ним спорить:

– Бумажник Лебедева с крупной суммой наличных и банковскими картами и его телефон остались дома, товарищ полковник.

– А на что же он тогда солнцезащитные очки себе купил? – поймал ее Зорин.

– Да, у него были при себе деньги, но немного. Голубева подтвердила, что он платил наличными за очки.

– Вот. И сдача наверняка осталась. Она-то и привлекла внимание карманницы. Поживиться хоть чем-то. Со слов твоей так называемой «свидетельницы», эта мадам была крайне нищенски одета. Не по погоде. Босоножки, платье ситцевое. Надо полагать, в средствах она нуждалась. Все равно в каких. Рада была и мелочи. И насколько нам с тобой известно, денег в его карманах обнаружено не было. Вообще никаких. Так?

Зорин смотрел на нее усталыми глазами. Словно провел бессонную ночь, а тут она с надоедливыми доводами. И ей его по-человечески было жаль. Вон даже форменная рубашка поглажена кое-как. Может, сам утюжил? А жена где? Может, заболела? Или поругались?

Маше было его жаль, но дело разваливалось. Она старалась не допустить этого, а ее никто не поддерживал. Зорин поручил, а теперь пятится. Никому не хочется сложного «висяка».

– Так были деньги у Лебедева в карманах, старший лейтенант?

– Никак нет, товарищ полковник. Только упаковка от очков, которые он купил в газетном киоске неподалеку от того места, где умер.

– Вот ты и ответила на свой самый главный вопрос: что нашарила в его карманах воришка. Сдачу, которую он получил в киоске.

– А как же пистолет, товарищ полковник? Экспертиза установила, что на одежде Лебедева следы оружейного масла. И оно по составу идентично тому, которое оставило следы на коробке из-под его пистолета.

– Эти следы, Лунина, могли остаться и днем раньше. И неделей раньше. Если человек собрался умереть, он вряд ли каждый день наряды менял. Не до того ему было.

Она снова могла бы поспорить. Одежда Лебедева была чистой. И воротник на его рубашке свежий, и манжеты. Но это не значило, что он надел все это утром того дня, когда умер.

– Я, конечно, кудесник, Машка, – ухмылялся Гарик Смирнов, вручая ей отчет по экспертизе. – Но установить, сколько раз он надевал эту сорочку, не могу. Одно могу сказать, но не точно: пару дней, не больше, носились эти вещи. День, два…

– И след от пистолета, который пропал, мог остаться – повторюсь – в другой день. И пистолет Лебедев мог подарить, потерять, продать. Так, старлей?

Она не подтвердила, не согласилась, промолчала. Потому что была уверена: пистолет был при Лебедеве в момент его смерти. И та женщина, которая сидела с ним рядом на скамейке, взяла его. И возможно, она и была убийцей. Она могла вонзить заточку в сердце несчастного мужчины. И возможно, она предположила, что ее видела продавец газетного киоска. И послала к ней своего подельника с отравленной шоколадкой. То есть с шоколадным батончиком.

Каким был мотив убийства Лебедева? Об этом Маша не знала. В посмертном письме об этом не было ни слова. Никаких намеков, что он перешел кому-то дорогу. Сын Лебедева не ответил ей на этот вопрос, он избегал встреч с ней, уличив ее в одной из бесед в предвзятости.

– Вы вините меня в смерти отца? В его проблемах? – вспыхнул он мгновенно, стоило Маше спросить, почему они так редко контактировали. – Как вы смеете! Мы любили друг друга. Просто редко виделись. Так бывает, когда дети становятся взрослыми.

– А какие проблемы были у вашего отца? – перебила его тогда Маша.

– Это семейные дела, и вас они не касаются. И вообще, я настаиваю, чтобы вы прекратили рыться в этом. Мой отец ушел из жизни добровольно! Я требую, чтобы вы остановили всякое расследование!..

Ответа от Лебедева-младшего о проблемах в жизни его отца Маша не получила. Оставался, правда, еще брат покойного – Иван Семенович. Возможно, он владел информацией и мог пролить свет на ситуацию, но ей ясно и отчетливо дали понять, что к нему даже соваться не следует.

– Может стоить тебе погон, – предупредил капитан, передавший дело Лебедева им в отдел. – Мужик серьезный, влиятельный, говорить с нами не захотел. С тобой и подавно.

– Почему подавно?

– Потому что с ним целый подполковник говорить пытался, он его послал в вежливой форме и пригрозил жалобами. Типа, брат покончил с собой, отвалите. Не ищите, типа, черную кошку в темной комнате, ее там нет. Типа, психика у младшего брата была нестабильна, вот он и натворил дел.

– А проблемы? Какие были проблемы у младшего брата? Уже несколько раз слышу о каких-то проблемах, а о каких? Никто не отвечает. Может, дело в их бизнесе, который старший брат подмял под себя?

– Не знаю. Не интересовался. Мне начертили линии, за которые я не могу зайти. Ты сможешь – валяй, старлей…

Она хотела получить помощь от Зорина. Чтобы он подергал за какие-нибудь ниточки и ей был бы открыт доступ к телу вельможного господина – Лебедева Ивана Семеновича. Все, чего она хотела, – просто задать вопрос о проблемах его младшего брата. Она так надеялась на полковника Зорина, заходя сегодня к нему в кабинет с отчетом… А он что? А он дело сливает.

– Товарищ полковник, я уверена, что этот пистолет у Лебедева украла та самая женщина, которая сидела с ним рядом на скамейке.

– Твою уверенность к делу не подошьешь, Лунина. – Указательный палец ткнул в центр ее отчета. – Нужны доказательства. А они у тебя есть? Нету! И та самая женщина, о которой тебе рассказывает продавец газетного киоска, может быть плодом ее воспаленного воображения. Вы с ней составили фоторобот?

– Так точно.

Маша поняла, куда он клонит. И принялась трясти ногой под столом.

– Вы отработали его по записям с видеокамер бульвара?

– Так точно, товарищ полковник. – Вторая нога пустилась в тряс.

– Нашли кого-то похожего?

– Никак нет.

– Так чего ты тут мне голову морочишь, Лунина? – спросил уставшим голосом Зорин. – Выдумала все это твоя свидетельница. Выдумала. Надо ее закрывать по подозрению в убийстве мужа на почве ревности, и все. Она, между прочим, могла и сама его карманы обшарить. Увидела, как он согнулся и замер, и пошла в том направлении проверить. А там и пистолет торчит из-за пояса. Гипотетически… И деньги в кармане. Она пистолет с деньгами прихватила и села снова за прилавок. Вот и весь огород, который ты пытаешься огородить в три ряда.

– Товарищ полковник… А как же проблемы, о которых вскользь упомянул его сын?

– Он рассказал тебе о них? Нет?

– Не рассказал. Назвал это семейным делом, полиции не касающимся.

– Так какого же рожна ты тут мне мозг полощешь?!

Кажется, Зорин начал терять терпение. И, видимо, уже пожалел, что доверил дело ей.

– В общем, так, Лунина… – глянул на нее полковник исподлобья. – Закрывай все, передавай куда надо. Нет состава преступления. Все! Если бы еще родственники суету разводили, можно было бы какие-то телодвижения совершать. А так… Все, свободна…

Она вышла из его кабинета с красным лицом. Злая и униженная, как собака побитая. Только что не лаяла. Свернула к своему кабинету, морщась, по примеру Зорина, как от кислого. Уже предвкушала встречу с коллегами.

Подгорный был на месте и ждал ее возвращения. И сейчас начнет ей ставить на вид, что она не арестовала подозреваемую им Наташу Голубеву. А та, по его мнению, врет всем и во всем.

Вот кем следовало заниматься, по мнению майора Подгорного, вот с кого глаз не стоило сводить, а не искать убийц самоубийцы! Эта фраза сегодня утром так понравилась Подгорному, что он повторил ее несколько раз. И сейчас, узнав о результатах ее доклада Зорину, Подгорный будет шлепать себя по ляжкам и с возмущением восклицать:

– А я что говорил? А я тебе говорил! Но разве ты послушаешь?..

Такое уже бывало, Маша знала и была готова. Но ноги не шли, честно.

И тут небеса над ней сжалились. Из-за угла коридора на нее налетел Гарик Смирнов. Она его в последние дни плохо узнавала. Он расплел свои дреды и сделал стрижку покороче. И собирал теперь укороченные всего лишь на пять сантиметров волосы в хвост. Вид поменялся, стал опрятнее, и Маша иногда, задумавшись, могла пройти мимо, не узнав.

– Лунина, привет, ты-то мне и нужна.

– Что такое? И ты хочешь мне преподнести какую-нибудь бяку? Что ошибся с анализом масляных пятен на одежде Лебедева? Что это вовсе не оружейная смазка, а растительное масло, пролитое им по неосторожности?

– Что это с тобой? – растерянно глянул Гарик.

– Ничего, – тихо огрызнулась она.

– Бывает, – сочувственно вздохнул Смирнов и, ухватив ее за рукав форменного джемпера, повел к двери своей лаборатории. – Ты ведь просила меня просмотреть записи с камер на предмет обнаружения мужика в черном?

– Так точно, Гарик. Да не тащи ты меня, сама иду – видишь? – Она отцепила его пальцы от рукава. – Ты сказал, что ничего интересного не обнаружил.

– Поначалу – да. Но я все увеличивал и увеличивал радиус просмотра. Подключил программу одну хитрую – мое ноу-хау. Она мне всех мужчин в черном отсканировала. И вот тут… Ладно, сама сейчас посмотришь. Но думаю, что я его нашел.

Маша могла бы остановить его и признаться, что дело приказано закрыть за отсутствием состава преступления. И что под подозрение попадает продавец газетного киоска, а не выдуманные ею мужчина в черном и его соучастница в босоножках и ситцевом платье. Зорин решил, что продавщица всех обвела вокруг пальца и все выдумала, чтобы…

А чтобы – что? Чтобы мужа отравить и остаться вне подозрений? Глупо. Она первая в очереди.

– Садись, – приказал ей Гарик, толкая ногой стул на колесах в ее сторону. – Смотри.

На экран уже были выведены несколько картинок. Смирнов нажал на первую из них. Изображение ожило, запуская движение людей на тротуаре, граничившем с бульваром.

– Вот, видишь, идет по левой стороне? – Смирнов указал на высокого мужчину в черных штанах, черной куртке, черной бейсболке и громоздких очках. – Он вышел из-под арки жилого дома, а не с бульвара. Я провел несколько манипуляций и понял, что он прошел там намеренно, чтобы не попасть сразу в две видеокамеры. Можно, конечно, предположить, что он там живет и домой заходил, но по времени не выходит. Он шел быстро. Появился на тротуаре напротив магазина одежды через пять с половиной минут после того, как совершил покупки в газетном киоске, судя по чеку покупки.

Если это вообще был его чек! Маша подавила тяжелый вздох. Голубева могла просто увидеть мужчину с такими приметами и оговорить его, чтобы…

Да чтобы – что?! На кой черт ей такие манипуляции? Она работала корреспондентом, делала репортажи и о правонарушениях, и о расследованиях. Не дурой была однозначно. Стала бы она травить мужа в собственной кухне! Бред!

– Вот он обошел толпу туристов, – привел в движение вторую картинку Гарик. – Дошел до парковки, а там…

Он двинул курсор в третьей картинке, запустил ее. И Маша ахнула.

– Не может быть!

– И еще как может. – Смирнов довольно улыбался. – Я ничего не путаю? Фоторобот этой мадам на днях составляли?

– Да. Похоже. Увеличить можешь?

Гарик послушно увеличил изображение женщины, которая ожидала мужчину в черных одеждах возле темной легковушки. На ней не было ситцевого платья и босоножек. Она была в джинсах, легкой короткой куртке и кроссовках. Рыжие кудри развевал ветер. И она их постоянно поправляла, пытаясь усмирить. Это совершенно точно была она.

И значит что?

– Значит, Голубева не врала, – спокойно отреагировала Маша, опередив Подгорного с его речью всего лишь на минуту, вернувшись в кабинет. – Существует рыжая женщина. Существует мужчина в черном.

– Она могла их просто увидеть на бульваре и оговорить. А? Ты не допускаешь такой мысли? – не хотел сдаваться так вот запросто Никита.

– Уже не допускаю.

– Почему уже? – не понял он.

– Потому что вот на этой флэшке у меня записи с тех же камер, но того числа, когда умер Лебедев. Так далеко сначала не просматривали. Спасибо Гарику, увеличил территорию просмотра.

– И что же твой ненаглядный Гарик там увидел? В день смерти Лебедева?

– Он обнаружил эту рыжую. Она быстро шла по тротуару к той же самой машине. Но была, как и описала ее Голубева, в босоножках и ситцевом платье и выглядела оборванкой. Сейчас, коллеги, я вам все продемонстрирую…

Утро у Верочки началось с жуткого похмелья. Вчера, вернувшись из гостей от соседки, она напилась. А как было не напиться? Она пришла к ней, чтобы поскандалить, а не вышло. Наташа очень хорошо приняла ее. Угощать, правда, ничем не стала. И даже чая не предложила.

– Вдруг и ты помрешь за моим столом. Меня тогда колесуют! – грустно пошутила она. – Давай просто поговорим…

И проговорили они с половины девятого вечера, а именно тогда Верочка пришла к ней, до полуночи. Все Аркашу вспоминали. То добрым словом, то не очень. И посмеялись. И поплакали. И решили оставаться добрыми соседками, невзирая ни на что.

– Нет у меня на тебя зла, Вера. Как сложилось, так сложилось. Не было бы тебя, Аркаша пошел бы еще куда-то. Просто назрела ситуация в нашей семье. Не злюсь на тебя…

И Верочка, сама не понимая, как так вышло, бросилась Наташе на шею, разрыдалась и принялась просить прощения. Наташа тоже расплакалась. И сказала, что прощает. И перешла вдруг к какой-то другой теме. Начала рассказывать про самоубийство какого-то важного мужчины неподалеку от ее газетного киоска.

– Но это не было самоубийством, как это пытаются представить в полиции. Его точно убили! И бедный Аркаша пострадал из-за этого.

– Из-за чего?!

Верочка морщила лоб, таращила глаза и все пыталась уловить нить в ее рассказе. Но он был сумбурным, каким-то неправильным. О незнакомых Верочке случайных людях, чьи фотороботы совала ей в руки Наташа.

– Ты присмотрись, присмотрись, Вера, – настаивала она. – Может, ты видела кого-то из них рядом с нашим домом?

Вера смотрела и отрицательно мотала головой:

– Нет. Не видела никого… – И в десятый раз переспрашивала: – А кто это?

– Господи, какая же ты бестолковая, – сердилась Наташа.

И снова принималась рассказывать.

В какой-то момент Верочка устала, захотела в кровать, а перед этим опрокинуть рюмку-другую для лучшего сна. Она принялась зевать и поднялась, чтобы уйти.

– Возьми с собой, – свернула Наташа листы бумаги с чужими незнакомыми лицами и сунула ей в карман халата. – Всмотрись и запомни…

– Хорошо, – пообещала Верочка и пошла к двери.

Дома она добросовестно разложила композиционные портреты на обеденном столе, разгладив места сгиба ладошкой. Вытащила из холодильника графинчик с водкой, в которой кружились лимонные дольки. Тарелочку с закуской.

Она всегда была у нее наготове. Маринованные огурчики, кусочки сыра и копченого мяса. Ассортимент мог меняться, и вместо копченого мяса могла быть колбаска, а вместо маринованных огурчиков – свежие или оливки. Сыр бывал разным. Но тарелочка с закуской в холодильнике стояла всегда.

Сегодня на ней лежали маслины с косточками – крупные, сортовые. Тонкие ломтики слабосоленой семги, несколько хлебцев и три ложки творожного сыра. Верочка достала рюмку, налила себе половину. Подумала и решила, что вечер выдался ужасно эмоционально тяжелым. Она имеет право на то, чтобы расслабиться, и долила водки до краев.

– Итак, кто вы такие, голубки? – проговорила она тихо, внимательно рассматривая черно-белые лица на портретах из полиции.

Когда она пила, она всегда сама с собой разговаривала. А потому что у нее не было собеседников, потому что не имелось собутыльников. При Аркаше она не выпивала. Он не приветствовал.

– Я вот ни разу похожих людей не встречала. – Верочка пригубила вторую рюмку. – Может, вас не существует? Может, Наташа все выдумала, чтобы очистить свое имя? Она же писала разные статейки раньше. И часто привирала. Аркаша рассказывал, что иногда даже подкидывал идеи – полный бред и вранье. Но статьи принимали, они шли в тираж. А, люди? Вы вымышленные, нет?

Конечно, Верочке хотелось, чтобы Наташа все выдумала. И чтобы это именно она отравила Аркашу, а не кто-то там со стороны. Бедный, бедный Аркаша! Все оттягивал и оттягивал момент своего ухода от жены. И что вышло?

Верочка всхлипнула и потянулась к запотевшему графинчику с водкой. Третья рюмка обычно бывала у нее под запретом – это много. Но сегодня, после бурного выяснения отношений с соперницей, слез и прощения, она имела право замутить себе рассудок алкоголем.

– Потому что мне плохо! – подцепила она вилкой тонкий ломтик семги. – И без тебя, милый. И вообще! Тоска угнетает. Ждать от жизни нечего. А когда представлю, что это она тебя убила, а этих вот людей выдумала, вообще тошно, Аркаша, становится…

Разговаривала она с ним до половины третьего, незаметно опустошив весь графинчик. А в нем было пол-литра. И проснулась со страшным похмельем. Тут же выжала сок из трех апельсинов. Плеснула туда шестьдесят капель корвалола. И залпом выпила. Через полчаса должно было отпустить. Но следовало отлежаться.

Верочка и вернулась в кровать, зарылась лицом в подушки и крепко уснула. Очнулась, словно ее кто толкнул. Попыталась вспомнить, что только что видела во сне, но ничего, кроме черных силуэтов, не вспомнилось. Но снилось что-то жуткое – это точно. Она полежала немного, поднялась с осторожностью, чтобы не разбудить головную боль и прежнюю утреннюю слабость. И отправилась в душ. После душа полезный завтрак. И никакого спиртного. Даже легкого. После завтрака засобиралась в магазин. Срочно требовалось пополнить запасы для дежурной тарелочки, еще и алкоголь заканчивался, ну и всякие там макарошки, рис, гречка.

Собиралась она тщательно. Долго выбирала одежду, под нее обувь, под ту – сумку. Повесила на крючок в коридоре курточку, поставила под вешалкой начищенные ботиночки, на полку водрузила сумку. И пошла приводить себя в порядок: прическа, макияж.

Сборы были долгими, но приятными. Она любила себя, ей нравилось собой заниматься. И с удовольствием рассматривала себя в зеркале в прихожей, когда уже обулась и взяла в руки сумку.

Она хоть и не первой свежести, как утверждает ее соседка Наташа, но еще очень хороша собой. И найти себе мужчину, подобного Аркаше, который бы заботился о ней и помогал деньгами, она сможет запросто. Главное – не продешевить. С Аркашей выходило не всегда доходно. Он был, мягко говоря, скуповат. Но теперь-то у нее вся жизнь впереди. Теперь-то она непременно отыщет свое счастье.

Выходя из дома, Верочка посмотрела на часики на левом запястье. Они показывали три часа пополудни. Домой она рассчитывала вернуться к шести. С учетом неторопливого шага, тщательного выбора продуктов, очередей у касс, к шести – не раньше. Но удивительные дела: после магазина ей вдруг захотелось посетить кофейню. Располагалась та в соседнем доме на первом этаже. Из открывающихся дверей заведения всегда так восхитительно пахло кофе и корицей. Рядом парковалось множество дорогих машин. Из них выходили красиво одетые мужчины. Иногда со спутницами, иногда нет. Ей всегда хотелось туда зайти, но она не решалась. Да и Аркаша не приветствовал, даже высмеивал ее желание. Считал это пустой тратой времени и денег. У нее дома шикарная кофейная машина. Зачем?

Она с ним не спорила и подчинялась.

А сегодня вот вдруг захотелось зайти. Вдруг там окажется много одиноких красивых мужчин, желающих завести с ней знакомство? Именно с ней! И почему ей не испытать удачу? Почему не попытаться завести знакомство в доме по соседству?

Верочка вошла внутрь, поражаясь красоте просторного холла с колоннами под дуб и зеркалами в резных тяжелых рамах. Она сдала в гардеробную свою курточку, покупки из супермаркета, встала перед одним из больших зеркал. Осмотрев себя, осталась довольна. Не зря она провела так много времени, приводя себя в порядок.

Ей предложили место у самого окна – столик на двоих, мягкие стулья. И что удивительно, с этого места прекрасно просматривались ее подъезд и стоянка перед ним. И парковка перед кофейней, куда подъезжали дорогие машины, управляемые красивыми, удачливыми мужчинами.

Сейчас в кофейне кроме нее было две пары, через ряд, и двое одиноких мужчин. Один сидел сзади, один – напротив, в параллельном ряду столиков. Тот, что сзади, сразу был сочтен ею проигрышным вариантом. А вот тот, что напротив…

Верочка не сводила с него глаз, даже когда читала меню и делала заказ. Но он был поглощен работой. Раскрытый ноутбук на столике перед ним, стопка бумаг справа от правого локтя. Он без конца что-то печатал и исправлял на полях бумаги авторучкой. До нее ли ему?

Верочка, печально вздохнув, благодарно улыбнулась официанту. Двинула к себе поближе кофейную пару, пирожное в тарелочке. Запустила ложечку в кремовую розу и, подхватив от нее почти половину, отправила в рот.

Удивительно, но атмосфера заведения и вкусные десерты, а она заказала себе еще одно пирожное, подействовали на нее настолько благотворно, что она даже забыла основную причину, по которой оказалась здесь. Мужчины без спутниц ее вовсе перестали интересовать. Она ела пирожные, запивала их кофе и с легкой улыбкой рассеянно наблюдала за тем, что происходит в их дворе.

Без конца кто-то приезжал и уезжал. Открывались двери подъездов, запуская и выпуская жильцов с пакетами, собаками, портфелями. Минут пять назад напротив ее подъезда остановился темный автомобиль, в марках она не разбиралась. Сдал задом на парковку и замер. Никто в него не садился и никто из него не выходил. Кого-то, видимо, ждал водитель.

Верочка отвлеклась на вишневый воздушный десерт и вторую порцию латте и едва не пропустила тот момент, когда дверь темного автомобиля со стороны водителя открылась и оттуда вышла женщина. И не обратила бы Верочка на нее никогда внимания, если бы не ярко-рыжая грива, спадающая на плечи из-под черной шапочки.

Замерев с чайной ложечкой с кусочком пирожного у рта, Верочка наблюдала за тем, как мадам с рыжими локонами обходит свою машину, лезет в багажник, роется в нем, затем захлопывает его и снова садится за руль. Машина по-прежнему осталась на месте. И не уехала, когда Верочка расплачивалась.

Честно? Она намеренно торопилась. Ей не терпелось дойти до подъезда и получше рассмотреть лицо рыжеволосой девушки. Уже темнело, а фонари еще не зажглись. Из окон кофейни видимость была так себе. Вдруг это та самая, чей портрет ей вручила вчера вечером Наташа? Вдруг это она?

Уже вдевая руки в рукава курточки, Вера в задумчивости покусывала губы. А если это она, что ей делать? Вызывать полицию? И что она им скажет?

«Приезжайте срочно! К нам во двор въехал автомобиль с рыжеволосой девушкой за рулем. Это, возможно, та самая девушка, чей портрет Наташа Голубева составляла в полиции. А почему она его составляла? Ну… Потому что девушка, возможно, причастна к убийству какого-то мужчины и отравлению нашего Аркаши. Почему нашего? Потому что он Наташин муж и мой любовник… был. До того, как его отравили. Что? А если это не та рыжая девушка? Ну… Ну, тогда я не знаю!..»

Мысленно проговаривая этот монолог, Верочка мгновенно поняла, насколько он глуп. Ее же просто сочтут сумасшедшей. И приедут не за рыжей девушкой, а за ней!

Нет уж. Пусть Наташа сама разбирается со своими выдумками. К тому же, пока Верочка размышляла, неспешно одевалась перед большим зеркалом в тяжелой раме, выходила из кофейни и шла к своему подъезду, темная машина куда-то подевалась. Уехала.

Хорошо, что она не вызвала полицию. Очень хорошо.

Заходя в лифт с пакетами, Верочка со сладкой улыбкой принялась мечтать, как сейчас нарежет вкусняшек себе на заветную тарелочку. Охладит вина. Потом нальет себе бокальчик. Сядет к столу и…

И ни о чем таком тревожном больше думать не станет. Ее это не касается. И Аркашу этой суетой не вернуть. Пусть Наташа сама, как-нибудь сама.

Двери лифта открылись, Верочка шагнула вперед и ахнула.

– Что вы делаете?!

Перед Наташиной дверью на корточках сидела та самая девица. Темная одежда, черная вязаная шапка, рыжие кудри по плечам. И эта рыжая сволочь что-то такое делала с Наташиным замком.

Что делала, что делала? Отмычкой в нем ковырялась! Верочка же не вчера родилась, знала кое-что. Да и в кино часто видела подобные манипуляции. То есть рыжая пыталась отпереть Наташину квартиру, пока та еще была на работе. Вопрос «Зачем?» встал очень остро. И, позабыв об осторожности, Верочка изловчилась и поддала девице пинка – та все еще сидела на корточках и поворачиваться не спешила.

– Я сейчас полицию вызову, тварь! – сопроводила свой пинок острым визгом Вера.

Девица наконец-то встала на ноги. И оказалась почти на голову выше Верочки. Повернулась к ней. И лицо ее оказалось тем самым – с портрета Наташи.

– Ты-ы! – выдохнула Вера и замахнулась на нее пакетами. – Да тебя полиция по всему городу ищет, гадина! Убийца! Полиция!

– Не надо орать. Прошу тебя, дура, не надо орать! – Девица сделала два шага вперед, оказавшись в полуметре от Веры. – Заткнись, прошу! Хуже будет!

– Полиция-я! – повысила градус накала Вера, заорав во всю силу своих голосовых связок. – Спасите-е!

– Ах ты же дура. Ну, сама виновата… – отреагировала рыжая вполне себе спокойно. – Напросилась.

Следующий Верочкин крик о помощи потонул в страшном грохоте, отдавшемся сильной болью в ее левом боку. Падая на бетонный пол лестничной клетки, она успела подумать, что так и не успела сделать нарезку на заветную тарелочку и охладить вино. Следующего грохота, прокатившегося эхом по всем этажам их подъезда, Верочка уже не услышала. Она умерла.

Маше страшно не хотелось сегодня на службу. Она не выспалась. Она не хотела видеть Никиту Подгорного. Да и брата Мишу не желала видеть тоже. Маша не ночевала дома, он звонил ей без конца. Уточнял, когда она вернется. Он уже несколько раз ужин разогревал и бла-бла-бла… Маша так и не приехала, и тому было несколько причин.

Во-первых, вчера приехал Валера.

Он пригнал ее машину, пылившуюся в гараже ее родного города уже очень давно. И они как ненормальные гоняли на ней полночи. Гоняли и под рев мощного мотора орали забытые песни, ржали как дураки. И ни о чем неприятном не разговаривали, несли всякий смешной вздор. Останавливались на каких-то заправках, брали кофе, сэндвичи. Обжигались, глотая. Снова ржали как заведенные. И Маше было так хорошо в тот момент, что отвечать на звонки Миши и слушать его нравоучительное нытье ну вот вообще никак не хотелось.

Во-вторых, они переспали с Валерой, ну какая поутру работа!

Бросили машину на стоянке перед первым встретившимся им по пути отелем. Нетерпеливо поглядывали на девушку, затягивающую с оформлением и заселением. Ну а уж когда ворвались в номер, то…

…то ей точно было не до Мишкиных звонков. И уж тем более не до звонков майора Подгорного. А тот ей аж четыре раза позвонил. И прислал сообщение, которое ничего приятного в себе не содержало. Майор Подгорный писал, что она вовсе обнаглела, что не соблюдает никаких правил вообще, что по ней увольнение плачет и что из-за ее халатности погиб человек.

И если Машу и насторожили последние слова в его писанине, то совсем чуть-чуть и ненадолго. Валерины руки и губы делали свое дело.

Утром им принесли завтрак в номер, и это было так здорово! Потому что Маша категорически не хотела никуда спускаться, ни в какой ресторан, и чинно сидеть за столом и не горбить спину. Она вымазалась кремом из эклеров, Валера сунулся слизывать, был отвергнут, сделал вид, что обиделся. Отобрал у нее чашку с кофе. И Маше пришлось со смехом носиться за ним по номеру, пытаясь ее отнять.

В общем, у нее случилась та самая романтическая вакханалия, без которой, как оказалось, ей очень плохо жилось. Несчастливо жилось все это время.

– Я в душ и на работу. А ты? – Стоя на пороге ванной, Маша смотрела на Валеру, застывшего возле окна в одних трусах.

– А я тоже на работу.

Он повернулся, уставился на ее голые коленки и плечи, все остальное закрывала простыня.

– Уезжаешь? Уже сегодня? – Она тут же расстроилась. – Блин, Валера! Хоть бы предупредил.

– Я не уезжаю. Я перевелся, Машка. Не смог без тебя, честно… Минувший год меня сильно колбасило. До такой степени, что я даже продолжил твое дело. – Он развел руками, жалко улыбнулся. – Но все бесполезно. Я только увязал во всем этом. Концов не находилось. Причина самоубийства твоих родителей мною так и не была установлена. И я… Во мне кипело все. Получилась какая-то смесь из чувств. Долг перед тобой, тоска по тебе, недовольство собой. И я скатился. Точнее, докатился до психолога. Она-то и нашла выход. Зачем, говорит, столько препятствий? Просто поезжайте к ней. И я решил, что не приеду, а перееду. Даже если ты не посмотришь в мою сторону, даже если у тебя уже кто-то появился, я просто буду наблюдать за тобой, оберегать тебя. Ты же знаешь: я люблю тебя, да?

– Так куда ты перевелся, Валерик? В какой район? – Маша была озадачена. – Это Москва, тут расстояния. Можем видеться редко при нашей с тобой занятости.

– Мы часто будем видеться, Маша. Я перевелся… в ваш отдел. Пока в дежурную часть, но с перспективой.

– …Мишка знал? – заподозрила она брата в вероломном умалчивании фактов.

– Он и помогал. Без его ходатайства и рекомендаций меня бы вряд ли взяли. И квартиру помог найти близко от отдела. Правда, я там еще не был. Но ключи уже у меня.

– Я в душ, – повторила Маша, еще не поняв до конца: злится она на брата за молчание или нет. – А потом мы на работу…

Они не опоздали. Даже приехали раньше Подгорного и Миши. Валера сразу отправился к руководству. Маша – к себе. Машину она поставила под окнами. Не будет она прятаться. Глупо. Все равно коллеги вычислят. Она же в полиции работает, не на кондитерской фабрике.

Села за компьютер, открыла сводки происшествий за сутки и опешила.

– Кого-кого убили?! – Буквы прыгали перед глазами, настырно не складываясь в слова. – Кто, кто убил?! Твою же…

Через пару минут в кабинет вошел Подгорный. Не вошел – влетел. Куртку на ходу срывает, рывком вешает в шкаф, бейсболка летит в дальний угол верхней полки. Два шага – и на своем месте. И взгляд, не сулящий ей добра, в ее сторону.

– Развлеклась, Лунина? – прошипел он через минуту пристальных наблюдений. – Я тебе не хорош? Нашла другого?

– Вы о чем, товарищ майор? – прикинулась она непонимающей.

– Хватит дурочку валять, Лунина! – То ли зубы скрипнули у Никиты, то ли в челюсти что-то щелкнуло. – Меня на пушечный выстрел не подпускала, а с каким-то залетным в отеле ночи проводишь? Это… Это вообще, Маша!

– Это вообще, Никита! – в точности повторила она его интонацию и добавила: – Тебя не касается! И – да? Ты что, за мной следишь? Как ты узнал?

– Ничего я не слежу! – возмутился он вполне убедительно. – Этот отель у нас в разработке. Там часто сомнительные личности совершают подозрительные сделки. Он у нас на карандаше. И инфа по сомнительным личностям сливается мне лично. И тут такое бинго! Я ушам своим не поверил, когда мне доложили.

Теперь стало понятно, с чего девушка администратор так долго их оформляла и заселяла. Присматривалась и решала: настучать или нет?

– Ты… У тебя… У тебя с ним что – отношения? Кто он вообще такой, черт побери?! – Подгорный сильно нервничал. – Откуда он взялся?

– Он из моего родного города, Никита. Зовут его Валера. Мы раньше с ним встречались, – решила пощадить его нервы и любопытство Маша, все равно ведь узнает. – Зимин Валера.

– Зимин… Зимин… Это не этого Зимина берут к нам в дежурку? – побледнел Подгорный.

– Как оказалось, этого Зимина. Сама в шоке, – хмыкнула она, примирительно улыбаясь майору. – Узнала пару часов назад. Честно!

Подумала: сдавать или нет Мишку? И решила, что не стоит. Сами пусть разбираются.

– Понятно, – противным скрипучим голосом отозвался Подгорный через пару минут и тут же снова вскинул голову, подозрительно щурясь в ее сторону. – А не знаешь, чья на парковке крутая тачка яркого цвета? Все к окнам прилипли, ее рассматривая.

– Моя, – ответила Маша кротко. – Она в гараже стояла несколько лет. Сейчас вот решила, что хватит ногами Москву мерить. И я не наворовала на нее и не еще что-то, это теткин подарок. Все на меня записала, умирая.

– Ты просто девушка-сюрприз! – вытаращился Подгорный. – А чего это она Мишку обделила? И все на тебя оформила?

– Это была моя тетка, папина сестра. У нас с Мишей разные отцы, – нехотя призналась Маша, все равно ведь докопается, если поставит цель. – Все, товарищ майор, допрос окончен?

– С тобой – да. – Он порылся в сейфе, вытащил из стопки тонкую папку. – А с Голубевой допрос еще только предстоит. И ты идешь со мной. И если бы ты отвечала на мои звонки и сообщения, старлей, то знала бы, что Наталья Голубева была вчера поздним вечером задержана на месте преступления. Она подозревается в убийстве своей соседки – любовницы ее покойного мужа.

– В курсе, – кивнула Маша на монитор. – Прочитала в сводках. Что, прямо на месте преступления? В момент убийства?

– Да. Практически, – ответил он уклончиво.

– А можно подробностей? Ну, виновата, виновата, не отвечала! – покаянно склонила Маша голову. – Никита, ты же теперь знаешь, что за причина была тому виной.

– Кувыркание в постели – причина?! – снова взвился он от злости. – Вот объявить бы тебе выговор, Лунина! Или погнать к чертовой матери за несоответствие!

– За то, что я была на свидании?

– За то, что настояла на подписке для Голубевой. А та, отравив мужа, не успокоилась и соседку добила. И знаешь, старлей, как она ее убила?

– В сводке значится огнестрел.

– А из чего, знаешь, она ее застрелила?

Подгорный уже шел к двери, зажав под мышкой тощую папку с новым делом. И делал ей знак следовать за ним.

– Из пистолета, надо полагать. – Маша послушно шагнула за ним к двери.

– А из какого пистолета, старлей, Голубева убила свою соперницу? Не догадываешься?

Никита встал спиной к двери, слегка на нее облокотившись, тем самым преграждая ей дорогу. И эта его противная ухмылка, с которой он всегда рассматривал ее, словно голую, повисла на его губах.

– Не догадываешься, Маша, из какого пистолета Голубева застрелила свою соседку Веру?

– Нет! Не может быть! – Маша почувствовала, что бледнеет. – Ты хочешь сказать, что Вера была убита из пистолета самоубийцы Лебедева?

– Да.

– Я говорила тебе, что пистолет был при нем на бульваре в тот момент, когда его… Когда его убили! – выпалила она севшим голосом. – Как же еще он попал в руки Голубевой? Если, конечно…

– Никаких «конечно», Лунина! – прикрикнул на нее Подгорный. – Она украла его у Лебедева после того, как он себя убил.

– Ты слышишь себя, майор?! – возмущенно зашипела Маша. – У него под ремнем был ствол. А он себе в сердце заточку вогнал? Изловчился и… Хотя запросто мог бы пустить себе пулю в висок. Его убили!

Он подумал, представил, согласно кивнул.

– Пусть так, – не стал спорить. – Но тогда получается, что убила его Голубева? Убила и пистолет забрала. Чтобы потом пустить его в дело при случае. Ну! Что молчишь, Лунина? Что тебя смущает?

– Мотив. Каким был мотив у Голубевой Натальи?

– А вот это мы сейчас с тобой пойдем и спросим, старший лейтенант. – Подгорный откачнулся от двери, приоткрыл ее и приглашающе махнул рукой в сторону коридора. – Прошу!

Наташа Голубева сидела в комнате для допросов согнувшись, охватив себя руками и низко опустив голову. Она словно мерзла. Мерзла и дремала, напоминала огромную растрепанную птицу. И их появление ее не разбудило.

– Наталья Ивановна, с вами все в порядке? – обеспокоившись, Маша тронула ее за плечо.

Женщина дернулась всем телом. Резко выпрямилась. Все ее многочисленные одежды: куртка, короткий свитер, клетчатая рубашка под ним, футболка под рубашкой, достающая почти до колен – пришли в движение. Голубева посмотрела на них рассеянным взглядом, поправляя одежду.

– Если то, что меня обвиняют в тройном убийстве, ничего не значит, тогда да – я в порядке, – произнесла она слезливым голосом.

– А если серьезно?

Маша села напротив Голубевой рядом с Подгорным, попросив его взглядом, что говорить будет она. Он едва заметно пожал плечами и согласно кивнул.

– А если серьезно, я ничего из того, в чем меня обвиняют, не делала, – ответила она твердо, уже без слезы. – И мне нужен адвокат.

– У вас он есть? Если нет, мы предоставим вам…

– Есть. Тот, кого вы предоставите, прямиком отправит меня в тюрьму. Станет нашептывать мне о сделке со следствием и так далее. Мне есть кому позвонить, и я хотела бы, чтобы мне предоставили такую возможность.

– Хорошо. Непременно. Звоните.

Маша положила свой телефон перед Голубевой, сняв защиту. Та по памяти набрала номер. Долго ждала. И почти отчаялась, когда ей ответили.

– Спишь что ли, Осипов? – возмутилась Наташа. – Ты еще практикуешь?.. Отлично. Мне нужна твоя помощь. Срочно, Осипов! Да, прямо сейчас! Я уже в допросной… Пиши адрес… Все подробности на месте…

Она послушала, что ей говорил Осипов, поблагодарила и вернула телефон Маше.

– Придется подождать

– Сколько подождать? – недовольно отозвался Подгорный.

– Он будет через час. До его приезда я говорить не стану.

И Голубева снова приняла позу озябшей сонной птицы, укутавшись в воротник куртки почти с головой.

– Пусть посидит. – Подгорный поднялся с места, потянул Машу за рукав. – Идем. Не ждать же ее адвоката здесь. Он может и через час не приехать…

Адвокат Осипов приехал в отдел через час сорок восемь минут.

Маша успела увидеться с Валерой, столкнулась с ним на выходе. Валера отправлялся на медкомиссию. Она – за пирожками в любимую столовку.

– Все нормально? – спросила она, внимательно осматривая периметр.

Никто за ними не наблюдал.

– Нормально. Сказали, что в дежурной части пробуду месяца два. Потом переведут куда-нибудь. Может, и в ваш отдел. Будем всегда рядом.

А вот это вряд ли. Подгорный всем своим красивым телом ляжет, но не допустит. Да и Миша будет против. Он, встретившись с ней после ее возвращения из допросной, даже не поздоровался. И ладно. Будет и дальше выпендриваться – она вообще съедет. Достала ее уже квартира в лесополосе у черта на куличках.

Маша, вернувшись из столовки, вытащила из пакета пирог с курагой, заняла свое рабочее место и погрузилась в изучение важных этапов жизни старшего брата Лебедева. Информации в интернете было негусто, но та, что имелась, требовала тщательного изучения. Она уже ее смотрела прежде, но не с такой тщательностью и предвзятостью.

Как она уже знала, старший брат – Лебедев Иван Семенович – не был так богат и удачлив, как теперь. Жил в каком-то захолустье почти до сорока лет. И в Москву приехал, когда его позвал младший брат – на тот момент уже сколотивший приличное состояние. Если верить публикации, младший щедро поделился акциями своей фирмы со старшим, выделил ему кабинет и назначил на должность, практически равнозначную своей. И стали они, как говорится, жить-поживать и добра наживать. И все меж ними было сладко да гладко до тех самых пор, пока Лебедев Павел Семенович едва не разорил фирму, ввязавшись в какую-то сомнительную авантюру.

Маша подозревала, что это и есть тот самый скверный случай в биографии Лебедева Павла, о котором не захотел распространяться его сын, назвав это семейным делом.

Деталей этой самой авантюрной затеи в публикации не было. Подробно описывалось, что и сколько он потерял в результате этой ситуации, и все.

Павел Семенович потерял дом в Подмосковье с большим участком и озером. Несколько коллекционных машин. Счета в банках были практически обнулены. Обе квартиры в центре перестали ему принадлежать. И он едва не лишился своих акций в фирме. Спасло то, что без ведома и разрешения второго акционера он ничего не мог поделать. Лебедев остался бы на улице, если бы та квартира, в которой он был прописан на момент своей смерти, не принадлежала частично его сыну. Только это и спасло его от того, чтобы не сделаться бомжом.

Лебедев попал в жуткий переплет. В какой именно – неизвестно, деталей в статье не было. Но он почему-то утратил свое влияние в фирме, а потом и вовсе оказался не у дел. Всем стал заправлять его старший брат – Иван. Павел, который основал фирму, сделал ее преуспевающей и поделился прибылью с братом, стал буквально нищим.

Маша перечитывала статью снова и снова. Пыталась понять: могло ли это стать причиной самоубийства Лебедева. Но, посмотрев на дату публикации, сникла. Статье той было около года. А события, описываемые в ней, произошли еще раньше. То есть Лебедев Павел Семенович потерял фирму и все-все-все почти год назад.

Как бы цинично это ни звучало, долго же он собирался. Но…

В том, что он собирался умереть на глазах своего брата, Маша практически не сомневалась. И для этих целей прихватил пистолет. Он собирался застрелиться! Но тут вопрос: зачем он рвался в ресторан? Может, хотел уйти из жизни вместе с братом? Он рвался в ресторан, но его не пустили. И тогда он уселся на скамеечке напротив входа и начал ждать. И точно дождался бы, если бы его не убили.

Маша была уверена, что Лебедеву Павлу Семеновичу помогли уйти из жизни. Имея при себе пистолет, совершать малоэффективные при самоубийстве манипуляции с заточкой? Сомнительно! Ему помогли умереть, попросту – убили, пистолет украли. И теперь вот пистолет всплыл при таких чудовищных обстоятельствах.

И что бы там Подгорный ни говорил, как бы ни пытался обвинить Наташу Голубеву, Маша в ее причастности сильно сомневалась. И видела в этом какую-то очень длинную преступную руку. И вполне возможно, что эта длинная преступная рука принадлежала старшему брату Павла Лебедева – Ивану Семеновичу.

Хотя Иван был мудрым и опытным и не стал бы устраивать подобное шоу в непосредственной близости от себя, на виду у такого количества прогуливающихся. Уготовил бы брату скорбную участь где-нибудь еще. В каком-нибудь незаметном, укромном месте.

– Блин, как-то все… – вырвалось у нее нечаянно.

– Что такое? – одновременно вытянули шеи Миша и Подгорный.

Они к тому моменту уже вернулись в кабинет. И успели стащить из ее пакета по пирожку.

– Ничего. Так, мелочи, – попыталась она отмахнуться.

– Хочешь сказать, что ты почти час рабочего времени потратила на ерунду? – выгнул брови майор Подгорный. – Вместо того чтобы искать доказательства вины подозреваемой Голубевой?

– Ладно, – сдалась Маша. – Сейчас.

И она целых десять минут – нарочно засекала – обстоятельно рассказывала им о том, что нашла в интернете сейчас и раньше и до чего додумалась.

– Ты опять за свое?! – вытаращился Подгорный, сделавшись тут же очень некрасивым. – Я же запретил тебе разрабатывать эту версию! И полковник Зорин настоятельно велел тебе оставить самоубийцу Лебедева в покое. И вся его семья претензий не имеет. А ты… Ну, Лунина, плачет по тебе увольнение.

Она лишь пожала плечами и промолчала. И для себя решила, что найдет способ встретиться с Лебедевым-старшим. Чего бы ей это ни стоило! Она была уверена: что-то не так, как-то коряво все в самоубийстве Павла Семеновича Лебедева.

– Хорошо, майор, если моя версия никуда не годится, озвучь свою.

– Моя проста и верна. Голубева была знакома с Павлом Лебедевым. Это сто процентов. Возможно, он обещал продать ей свой пистолет. Возможно, подарить. Он является на встречу. И в день сделки задирает цену. Она не готова к такому повороту событий, убивает его…

– Ага! Все же убивает. Он не сам себя! – перебила Маша.

– Я продолжу, старлей, – произнес Подгорный с нажимом. – Она убивает его. Или не убивает. А подходит в тот момент, когда Лебедев себя уже зарезал. Наталья крадет пистолет. Видимо, заранее задумала убить из него неверного мужа и соперницу. Для этих целей ей пистолет и понадобился.

– Муж был отравлен, – напомнила с ядовитой ухмылкой Маша.

– Сработала спонтанно. Или пистолета в тот вечер дома не было. Хранила где-нибудь в тайнике. А муж вдруг собрался уходить. Вера – их соседка – сказала мне, что у них с Аркадием была договоренность именно на этот вечер. Он хотел собрать вещи. А может, и собрал. Но Наталья уговорила его поужинать перед уходом. Отравила. Вещи обратно разложила по полкам. Все! Месть свершилась. Тогда она что делает?

Подгорный увлекся. То, что он озвучивал, ему страшно нравилось. Маша поняла это по его сверкающим азартом глазам. Странно, что не рифмой излагал.

– Она начинает вводить следствие в заблуждение, подсовывая нам портреты каких-то людей. Я не отрицаю, что они существуют! Вовсе нет. – Подгорный приложил ладонь к груди. Проникновенно глянул на них с Мишей. – Вполне возможно, они существуют. Просто люди. Просто прохожие. Она их заметила. И описала нам, чтобы мы бросились их искать как ненормальные. А она тем временем… К слову, она и Вере, своей соседке-сопернице, всучила эти портреты. Были обнаружены при обыске Вериной квартиры. И ей наплела с три короба.

– Зачем? – не удержалась, вставила Маша.

– Чтобы усыпить бдительность. Вера же не успокаивалась. И звонила мне накануне того дня, как была убита. И говорила, что не верит Наталье. Возможно, свои сомнения она озвучила и Голубевой. Соседи снизу, живущие под Голубевой, рассказали мне, что в вечер накануне убийства слышали громкие голоса, крики и плач из ее квартиры. Голоса принадлежали женщинам. Вера, видимо, пришла к ней с разборками, за что и поплатилась.

– А Голубева – такая идиотка – взяла на следующий день и убила Веру прямо на лестничной клетке, застрелила у своей двери, пистолет в руки взяла, выпачкалась намеренно ее кровью и подождала, пока полиция схватит ее с поличным. Супер, майор!

– Я уверен, что ее поведению есть объяснение. Неуравновешенность психики после тяжелой болезни и долгого лечения может быть? Может. Я уже сделал запрос в клинику, где она лечилась. Наверняка те препараты, которыми ее пичкали не один год, имеют какую-то страшную побочку.

– Желание убивать? – Маша запрокинула голову и рассмеялась. – Ну, ты вообще, майор!

– Я уверен, что этому найдется какое-то логическое объяснение, – настырничал Подгорный. – И Голубева…

– А Лебедев собрался умереть от заточки, но пистолет решил продать, чтобы деньги – что? Куда потратить? Бред сивой кобылы, майор!

– Это не бред, а рабочая версия, и я попросил бы…

Договорить он не успел: в дверь коротко стукнули, и, широко распахиваясь, та впустила высокого стройного мужчину в укороченном легком пальто.

Вот ему даже представляться не надо было. На его высоком лбу, на его породистом приятном лице крупными буквами было написано: «Адвокат». И на его портфеле из дорогой, слегка и там, где нужно, замятой кожи. И на костюме в тон короткому пальто, и на белоснежной рубашке и галстуке в одной цветовой гамме с костюмом и пальто. Все, короче, свидетельствовало.

Это, без сомнения, был адвокат Осипов.

Он коротко поздоровался. Представился. Тут же полез во внутренний карман пальто за удостоверением. Поставил портфель на край Машиного стола, не спросив разрешения. И полез в портфель за какими-то бумагами.

– Что это? – вытянула шею Маша, заметив больничные бланки и печати на бумагах.

– Это заключение лечащего врача Голубевой. И из него следует, что силы в мышцах кистей ее рук не хватит на то, чтобы крепко держать обычный нож в руке или заточку. Не то чтобы нажать на курок пистолета. Всех сил моей подзащитной хватает лишь на нехитрые домашние дела, и все. Ознакомьтесь…

Подгорный не дал Маше взглянуть, даже в руки взять бумаги не позволил. Опередил. Выхватил у Осипова из рук заключение и результаты анализов и принялся изучать.

– И что? – отреагировал он спокойно.

– И ничего. – Осипов вежливо улыбнулся. – Просто приобщите эти выписки к делу. И отведите меня к моей подзащитной. У вас ведь, кажется, по моей вине отложен допрос?

Иван Семенович Лебедев долго просыпался. Пора, давно пора было подниматься и идти в душ. Постоять под контрастными струями, как велел ему один доктор. Хотя другой доктор не видел в этом никакой пользы, считал, что для его сосудов это вредно.

Черт их поймет, этих докторов. Один овощи рекомендовал, другой одно мясо. Все пытались на нем заработать. На его полноте, которую сам он тайно считал неизлечимой. У него мама была такой же толстой, как и он. И мама мамы, и мама бабушки, и так далее. Все в их породе носили лишних килограммов пятьдесят и доживали до девяноста лет. Порода такая.

Но к докторам Лебедев исправно ходил и платил щедро. Потому что модно это было. Позволял массажистам работать над его телом, косметологам – делать уколы красоты и всевозможные маски. Лез в бассейн каждый день, благо идти и ехать для этого никуда не надо было. Бассейн у него в доме. Проплывал километра три, отдыхал с полезным зеленым коктейлем, в котором не пойми что было намешано. Отдохнув, снова лез в воду.

Не жизнь, а сказка. И Лебедев был вполне ею доволен. Был бы, поправил он свои мысли, если бы не Пашка – младший брат. Вот заноза сидела в его сердце, половник дегтя в бочке меда, гвоздь в одном месте. А теперь еще и непроходящая печаль.

Что он станет тосковать о брате, без конца думать о его безвременном бессмысленном уходе, винить себя во всем, Лебедев не сомневался. Пашку он очень любил. И знал, что до конца своих дней будет ему благодарен. За то, что вытащил его из дыры, перетащив в Москву, ввел в бизнес на равных. Был верен их общим правилам. Не крысятничал. И любил своего старшего брата, то есть его – Ивана. Искренне любил.

Все шло как по маслу, пока в один прекрасный момент Паша все не испортил. Пока не свихнулся разумом.

Когда прозвучали первые звоночки, Иван не обратил на них внимания. Хотя его личный помощник Мария Ивановна – женщина в возрасте, умная, мудрая – и нашептывала ему об этом, и призывала к бдительности. Иван счел, что пожилая дама просто желает вбить клин между братьями. И отмахнулся. А потом случилось то, что случилось. И Ивану стоило неимоверных усилий не просрать все, все, все. А братец старался!

Раскол произошел. Трещина в их отношениях с каждым днем разрасталась, пытаться что-то исправить не осталось ни сил, ни желания у обоих. Они сделались врагами в одно мгновение. И остались ими до самой смерти Павла.

А он ведь приходил в тот день к нему. Написал свое страшное последнее письмо и пришел к ресторану, в котором Иван каждый день обедал, а иногда и ужинал. Зачем он приходил?

Этот вопрос не давал Ивану покоя. Лишал сна и аппетита. Хотел убить себя на глазах брата? Или хотел и брата забрать с собой?

И об этом думал Иван. И становилось страшнее и болезненнее переживать уход брата. А тут еще и Илья, сын Павла, повел себя не вполне корректно и добавил Ивану горя.

На похоронах отца Илья держался особняком. Стоял один, в стороне от всех. Никто его не сопровождал: ни друг, ни женщина. Хотя откуда им было взяться? Илью из органов ушли, когда он сдал весь свой отдел следственным органам.

– Ты должен был попытаться сначала разобраться во всем, – решился тогда на разговор с ним Иван. – Ты же был старшим товарищем. Наставником.

– Хочешь сказать, дядя, я должен был их воспитывать?

– Хотя бы попытаться.

– Нет, – твердо ответил Илья. – Если они решились нарушить Закон, совершить должностное преступление, это уже никакими нравоучениями не исправить.

– Ты должен был схватить их за руку и надавать по ней. И предупредить. Может, люди просто запутались. Может, не смогли повернуть в нужный момент обратно.

Но племянник оставался непреклонным. В результате после всех разборок и посадок его плавно слили из органов. Он уволился и уехал от стыда или обиды куда-то далеко-далеко. С отцом почти не общался. И проблемы Павла прошли для Ильи стороной.

– Ты мог бы помочь ему, – нервничал в телефонном разговоре с племянником Иван. – Он ничего не хочет слышать. Он непреклонен. Он уверен в своей правоте. Но он же неправ!

И тут Илья поступил так же, как и с коллегами. Он устранился. Предоставил отцу решать свои проблемы самостоятельно.

– Он взрослый мальчик, дядя. И когда он меня слушал?..

Случилось то, что случилось. Павел попал в беду. Причем добровольно. Братья сделались врагами. А потом одного из них не стало. При странных и страшных обстоятельствах.

На поминки Илья не пошел.

– Я предпочту помянуть его в одиночестве, – ответил он Ивану, горделиво вскинув голову. – Извините.

– Хорошо. Как знаешь, – не стал он с ним спорить и умолять. – Чем думаешь теперь заняться?

– Вернусь туда, откуда меня выдернули обстоятельства.

Гибель отца этот засранец называет обстоятельствами?! Там столько вопросов по его смерти! А он – «обстоятельства». Вот вырастил Павел сыночка…

– Нам необходимо поговорить, Илья. Найди для меня время до своего отъезда.

– О чем поговорить? – оставался равнодушным Илья, медленно шагая рядом с Иваном к парковке возле кладбища. – Говорите.

– Деловой разговор. Он требует вдумчивости, времени. Не здесь же, не сейчас же!

– Говорите. У меня не будет времени.

Илья остановился в метре от машины Ивана, глянул холодно, противно.

– Дело касается акций твоего отца. Ты теперь единственный наследник. И мне небезразлично, как ты собираешься ими распорядиться.

– Сколько у отца было акций? – проявил неожиданный интерес племянник.

– Ну… – Это был неприятный вопрос для Ивана. Ответ требовал осторожности. – После всего случившегося у него оставалось пятнадцать процентов.

– Что-о?!

Илья опешил, замер. Минуту рассматривал Ивана, словно видел перед собой незнакомца, а потом полез на него с кулаками. Охрана замешкалась, и у Ильи – сильного, тренированного – получилось схватить его за грудки и потрясти как следует. Воротник тут же врезался ему в кадык, и Иван начал задыхаться.

– Отец основал эту фирму, он вытащил тебя из дыры, поделился, а теперь все, что у него осталось, – это пятнадцать процентов?! У него была пятьдесят одна акция, у тебя сорок девять! Как так вышло, дядя?! Ты!.. Ты обманул его! Это ты стоишь за его смертью. Ты виноват! Ты разорил его! Ты убил его!

Охрана оттащила разгневанного племянника. И кто-то даже, пытаясь его утихомирить, вдарил Илье под дых. Иван тяжело дышал, дергая воротник рубашки, пытаясь его расстегнуть. Он задыхался. Оттого, что его сграбастал племянник, от слов его, от несправедливых обвинений.

– Разве он упомянул об этом в своем посмертном письме, Илья?

Иван загнал свою гордость куда подальше, подошел к Илье, согнувшемуся пополам от сильного удара под дых. Протянул ему руку. Повторил вопрос:

– Разве Паша обвинил меня в письме, которое написал перед своим самоубийством?

Илья оперся ладонями о колени, подышал, медленно выпрямился. Руки дяди не принял, покосившись на нее презрительно.

– Нет. Не обвинял.

– Вот видишь! – обрадовался Иван.

– Но это ничего не значит. В его самоубийстве очень много непонятного.

– В каком смысле? – Иван нахмурился. – Следствие закончено.

– Не всем в следствии все было понятно. Была там одна дотошная девчонка. Много вопросов задавала. Неудобных вопросов. Но до твоей персоны ее, видимо, не допустили.

– Что за девчонка?

Иван нахмурился. С ним пытался беседовать какой-то подполковник. Но Иван не стал с ним разговаривать. Не потому, что нечего было ему сказать, а потому, что он показался ему бестолковым. Словно выдернули со служебного стула первого попавшегося рангом повыше для разговора с ним, а объяснить ничего не объяснили. Подполковник точно был не в теме.

– Старший лейтенант Лунина. Из какого отдела, что, чего – не знаю, не помню, не спрашивай. Фамилию запомнил – приметная. И звание.

– Как она выглядит?

– Прехорошенькая, что странно. Туда идут работать, по моему мнению, одиночки. Мне симпатичных не встретилось, пока я служил, – подергал плечами Илья. – Темненькая, стрижка неуместная – с длинной челкой, а глаза синие-синие. Спортивная. Классная девчонка. И умная. Так вот она сомневалась с первого дня, что отец сам себя убил. И у нее было много вопросов по его кончине.

– Почему я об этом ничего не знаю?

Иван покосился на охранников. Те стремительно отвели глаза. Видимо, служба безопасности не допустила до него никаких лишних вопросов.

– Наверное, ей запретили беспокоить вас, господин Лебедев, – с кривой ухмылкой предположил Илья. – Захочешь встретиться с ней – найдешь. Визитки ее у меня нет. А что касается акций… Я еще не думал об этом. Вообще ни о чем не думал…

А вот Иван после похорон и поминок, которые прошли быстро и тихо, думал обо всем не переставая.

И о судьбе фирмы, которую сохранил, невзирая на «ухищрения» младшего брата. И об акциях, с которыми Илья волен сделать что пожелает. И ни заставить его, ни упросить – настырный. И о неизвестной девчонке – старшем лейтенанте, единственной усомнившейся в самоубийстве его брата.

Со дня похорон прошла почти неделя, а он о ней не забывал. И, с трудом сегодня поднявшись с широкой кровати, он принял неожиданное решение. И озвучил его старшему из охраны за своим завтраком.

– Я правильно вас понял Иван Семенович: Лунину надо доставить к вам домой – сюда?

– Да. Только тихо и вежливо. Без насилия и грубости, как ты можешь. Она должна прибыть сюда добровольно. Все понял?

– Да.

– Сейчас я еду на фирму. Обедать и ужинать буду дома. Предупреди.

После того как Пашка умер у входа в его любимый ресторан, Иван не мог туда больше ездить. Скамейка напротив входа все время попадалась ему на глаза. И кусок не лез в горло. Завязал он с этим местом, все.

– Девчонку, как найдешь, попроси приехать, если она на транспорте. Если машины нет, предложи свои услуги. Если откажется, вызови ей такси. И еще раз предупреждаю: без грубостей! Пожалуется – уволю!

Охранник заметно побледнел, кивнул и исчез. Иван Семенович продолжил завтракать какой-то полезной дрянью – красивой, яркой и пустой. Ни вкуса, ни сытости. Ладно, если врачи рекомендуют, будет давиться. Благодаря этой безвкусной дряни он за последний месяц сбросил почти пятнадцать килограммов. До нормы еще было очень далеко, но он уже себя в зеркале не узнавал. И тайно себе начал нравиться.

К тому моменту, как девчонка подъехала к его воротам, он трижды менял место дислокации.

Сначала хотел принять ее в своем кабинете, сидя за большим, как остров, дубовым столом. Он должен был выглядеть значительно. Да и живот из-за столешницы не так было видно. Потом передумал. Если станет сидеть за рабочим столом, да еще в кабинете, то ни о какой доверительной беседе речи быть не может. А девчонка, по собранной на нее информации, с загадочным характером.

Иван Семенович перешел в гостиную, велел растопить камин, сел в глубокое кресло, осмотрелся.

В западное панорамное окно молотил проливной дождь. Верхушки деревьев мотал сильный ветер. Хотелось поежиться, закутаться в плед, сесть поближе к камину. Сполохи яркого пламени плясали отсветами на стене напротив, делая атмосферу уютной, расслабляющей.

Не годится. У него с Луниной планировался серьезный разговор. Детальный разбор ее и его соображений. Не до расслаблений под треск поленьев и шум дождя за окном.

Подумав, Лебедев перешел на веранду. Там было тепло, но неуютно. Стеклянные стены делали это помещение похожим на аквариум. Ощущение дополняли растения, напоминающие водоросли: они шевелились от вентиляционного ветерка, устроенного для них намеренно. Может, дизайнер так и задумал, превратив эту дальнюю от ворот веранду в подобие аквариума? Неспроста же повсюду стояли кадки с песком и галькой. А мебель была деревянной, состаренной, где-то даже с приклеенными ракушками, словно поднятой со дна.

Лебедев сел в широкое деревянное кресло, предварительно запросив себе сразу несколько подушек. Девчонка сядет в точно такое же кресло напротив. Только ей придется обойтись без мягкой подстилки. Небольшой квадратный стол с поцарапанной поверхностью будет стоять между ними. Если девчонка что-нибудь запросит, он с радостью ее угостит.

Ивану было неловко признаться самому себе, что он волнуется перед встречей. Илья не соврал: девчонка оказалась невероятно привлекательной. Назвать ее красавицей он бы поостерегся, но от нее невозможно было оторвать взгляд. Все фотографии, которые скинули ему на почту его помощники, не могли отразить ее характера, но Лебедев чувствовал, что это девочка-сюрприз. Из тех, которые ему всегда нравились, но которые никогда не отвечали ему взаимностью. И купить их было невозможно. Кто же покупает взаимность за деньги! За деньги можно купить покорность, услужливость, лесть.

А вот взаимность… И еще преданность… И еще честность…

Эту девчонку купить было невозможно. Но он неприятно удивился, увидев, на какой машине она подкатила к его воротам. О ее машине в собранных материалах не было ни слова. Такую тачку на зарплату старшего лейтенанта полиции не купить. И где подвох?

– Добрый вечер, – поздоровался с ней Лебедев, стоило ей войти в его «аквариум».

От ее стремительной походки растения-водоросли пришли в тревожное движение. Девчонка встала за спинкой отведенного ей кресла, уставилась на него изучающим взглядом. В черных тесных штанах и водолазке в обтяжку она была великолепна. Не каждая дама в нарядных туалетах могла с ней посоперничать. И да, Илья не соврал. Ее лицо было невероятно привлекательным. И нелепая стрижка с постоянно сползающей на лицо длинной челкой шла ей. Только ей шла. Такой вывод сделал Лебедев, странно обмякнув телом и душой в неудобном деревянном кресле.

Откуда же у нее такая дорогая машина?

– Добрый вечер, – поздоровалась она.

Оттащила за спинку деревянное тяжелое кресло, села без приглашения. Руки положила на стол. Руки как руки. Короткие ногти, длинные пальцы. Тесные манжеты водолазки. Ни колец, ни перстней. Но почему-то Лебедеву казалось, что под этими рукавами скрыто что-то. Может, татуировка?

– Вы хотели со мной поговорить… – не дождалась она его вступления, совершенно не догадываясь, почему он молчит.

Если бы могла прочитать его мысли, психанула бы точно. И ушла.

– Говорите, – поторопила она его. – Только без прелюдий. По существу.

– Мой брат покончил с собой у входа в ресторан, где я всегда обедаю… обедал. – Он развел руками и признался: – Теперь не могу.

– Почему? Совесть мучает? Боитесь суеверий? Вы не производите впечатления мягкого, сентиментального человека.

Ого! А девчонка-то нахалка! Лебедев покачал головой, опуская взгляд, чтобы она не поняла, что ему ее нахальство даже нравится.

– Ладно, это не мое дело, – так и не дождавшись от него никакой реакции, махнула она рукой. И потребовала: – Говорите, Иван Семенович. Зачем я здесь?

Он глубоко вздохнул. Выдохнул и признался:

– Совесть меня действительно мучает. Что в какой-то момент позволил Паше остаться в одиночестве. И случилось то, что случилось. Он убил себя.

– Заточкой? – поинтересовалась она с ухмылкой, от которой у него в груди ёкнуло.

– Полиция решила, что именно такое орудие для самоубийства он выбрал.

– А пистолет решил подарить? Носил его под ремнем на спине, носил, а потом взял и воткнул себе заточку в грудь, вместо того чтобы застрелиться! Вы же понимаете, да, что это бред? Так же, как и я, не верите в эту версию. Именно по этой причине я здесь. Так?

Он кивнул без единого слова. В горле пересохло, потому что… странно, как эта девочка-сюрприз до сих пор не за воротами полиции? Она же бунтарка! Наверняка и с начальством спорит. И не нравится многим.

– Кто его мог убить? – нарушил он паузу.

– Тот, кто в тот момент находился с ним в непосредственной близости. То есть сидел с ним на скамейке. Камер там нет. Точнее, именно до этой скамейки не достают.

– А ваши сотрудники не установили?

– А ваши сотрудники? Один из ваших охранников дежурил у входа в ресторан. Он ничего и никого не видел?

Лебедев озадаченно наморщил лоб. Охранника, оставленного на входе в ресторан, он опрашивал лично. Но тот был страшно перепуган перспективой быть замешанным и все время мотал головой и говорил, что все его внимание было сосредоточено на входе и он не наблюдал за скамейкой.

– Надо бы опросить его снова, – нахмурилась девушка. – Можете устроить это сейчас?

– Конечно.

Лебедев поднял руку. Он точно знал, что за ними наблюдают. Точнее, за его безопасностью. И нужный человек должен был появиться уже…

Он вошел на веранду через шесть секунд. Хорошая работа, похвалил его мысленно Лебедев, отдавая распоряжения.

– Понял, Иван Семенович. Скоро он тут будет, – пообещал охранник и так же быстро исчез.

Лебедеву показалось, что даже растения-водоросли не отреагировали на его появление.

– Так почему вы решили, Маша, что моему брату Павлу помогли уйти из жизни? – Лебедев не сводил глаз с девушки. – Ничего, что я так вот – запросто, по имени?

– Нормально. Имя-то мое, – хмыкнула она, поставила локти на стол, оперла о кулаки подбородок. – Ваш брат Павел, конечно же, мог сам себя убить подобным образом, но такой метод требует сноровки, подготовленности, тренированности, если хотите. Почему это не вызвало у вас сомнений? Он увлекался холодным оружием?

– Да, – ответил Лебедев честно. – Очень увлекался одно время. Изучал старинные клинки. Сталь, из которой они делались. Часто посещал выставки, где все это добро выставлялось.

– А дома предпочитал иметь пистолет?

– Да. Говорил всегда, что очень хлопотно иметь коллекцию. Надо быть одержимым, чтобы находить в этом удовольствие. Достал клинок или меч, подержал в руках, погладил – опять убрал. И за это все платить бешеные деньги. Экспонаты, сами знаете, если они настоящие – очень дорогие. И требуют должного хранения, ухода, охраны. Но холодное оружие ему всегда нравилось. И он, честно признаюсь, с детства тренировал руку, метал ножи за нашим сараем.

– Вот как… – Было видно, что эти откровения ее немного остудили.

– Да, так. Поэтому я не особенно был озадачен, когда узнал о способе его ухода.

– Но где коллекционное холодное оружие, а где заточка! – возмутилась она тихо. – Это, скорее, инструмент уголовных элементов и…

– И тут я вас разочарую, Маша.

Лебедев положил ладони на стол и тут же убрал их. Его пальцы в сравнении с ее казались огромными, жирными. Неловкость? Еще какая! Она тоже не обошла его руки вниманием. Уставилась не моргая.

– Паша одно время водил дружбу с дворовыми пацанами. Были среди них и непутевые, – отвлек ее Иван Семенович. – И кастетами баловались, и заточками, и отмычками. Учили пользоваться и нашего охломона.

– Как же ему удалось из всего этого выпрыгнуть? Уехал в Москву, бизнес затеял на ровном месте. Семья ему помогала?

– Нет, – качнул головой Лебедев. – Родителей к тому времени уже не было. Я сам перебивался с хлеба на воду. А у Паши вышло.

– И как вышло?

– Черт его знает! Я сам до сих пор в непонятках. Болтали всякое… – Он заметил охранников за стеклянной стеной террасы-аквариума. – Кстати, прибыл тот самый парень, который дежурил на входе в ресторан. Поговорите?

– Это потом. Сейчас хочу знать, с чего все начиналось. И желательно – с подробностями.

– Подробностей мало. В тот вечер, самый обычный вечер субботы, я сидел перед телевизором, когда Пашка влетел ко мне. Белый весь. Трясется. «Помоги, – говорит, – брат! Мне надо срочно уехать. Денег дай». У него на тот момент ни семьи, ни детей. Мог позволить себе подняться и уехать в любой момент.

– А у вас? У вас была семья?

– Была. Но без детей. Жена потом от меня ушла. Назвала неудачником. Это на фоне Пашкиных успехов в Москве. А когда Паша меня к себе забрал и бизнесом поделился, пыталась вернуться. Но…

– Понимаю, – перебила его Лунина. – Вернемся к тому вечеру субботы. Вы дали ему денег?

– Да. Всю заначку. Все, что было, отдал. До последнего копья. Жена меня потом год упрекала. Но я ни разу не пожалел. А брат не забыл. Отблагодарил. И всегда помнил об этом. До последнего случая, когда мы с ним…

Лебедев вдруг почувствовал странное жжение в глазах и ткнул в них пальцами, потер. Не хватало еще слезу пустить на глазах у девчонки.

– Как думаете, что могло случиться в тот вечер, когда он попросил помощи у вас, Иван Семенович? Павел, с ваших слов, водил дружбу не с теми людьми. Куда он мог вляпаться? Он ведь куда-то вляпался, если спасался бегством?

– Видимо, да. Никогда не признавался мне, сколько бы я ни пытался его разговорить. Потом я смирился и уже не приставал.

– А в вашем городе или окрестностях в те дни ничего такого не произошло? Правонарушение какое-нибудь? Или преступление? Что-то резонансное?

– Я думал об этом. И узнавал. Специально узнавал. Но… ничего такого. С чем я мог бы связать своего брата.

– И все же?

Она подалась вперед, и он уловил волну ее аромата. Никаких духов. Это был запах чистой одежды, дезодоранта, крема или пудры и… пирожков.

Ума лишиться! Это ему – взрослому, точнее, стареющему мужику шестидесяти лет – показалось таким необыкновенным, таким волнующим. С ума сходит? Следом за братом?

– Иван Семенович? – поторопила она его. – Что происходило в те дни в вашем городе? Убийство или ограбление? Что?

– Действовала у нас в то время одна преступная группа дорожных грабителей. Молодые парни на тяжелых мотоциклах, в основном на «Уралах», выезжали ночами на трассу, ловили поздних автолюбителей, брали их в кольцо, потом выбрасывали из машины. Иногда избивали, это если автомобилист оказывал сопротивление. Машины угоняли. То, что было в автомобиле, присваивали. Их долго не могли поймать. Сколько облавы ни делали, бесполезно. Уходили от погони легко по посадкам и полям, где милицейская машина не пройдет.

– Павел мог быть в составе этой группы?

– Пашка? Да ладно! У него и мотика не было, – фыркнул, возражая, Лебедев, но не особенно убедительно.

– Вы всегда думали о том же, о чем я сейчас? Что Павел мог быть в составе этой группы, но пассажиром на мотоцикле? Их поймали? Их все же взяли?

– Да. Но приняли только двоих. И они сели и никого не выдали. Подробностей задержания, извините, я не знаю.

– А число не помните? Дату, когда они попались?

– Как я могу помнить число, если не знаю подробностей! – слегка раздражаясь, воскликнул Лебедев.

– Хорошо. Давайте поставим вопрос иначе.

Ее точно ничем не получалось смутить, вот зараза такая, а не девчонка!

– Вы помните, когда Павел прибежал к вам за помощью?

– Да. Это помню. Третьего сентября это было. И я еще в эту же ночь ходил на вокзал и покупал билет ему на Москву на поезд.

– Запомнили почему?

– Потому что пришлось до вокзала идти пешком. Так брат велел. Никакого такси, говорит. Я послушался. Купил ему билет на ближайший поезд. И ждал на вокзале, на перроне. Он прибежал за минуту до отправления. Вскочил в вагон и крикнул, что добро мое будет помнить вечно. Но… не сложилось.

– Итак… Павел сбежал из города в ту ночь, когда случилась облава на банду мотоциклистов, кошмаривших водителей машин на трассе. Можно предположить, что он был в составе этой банды и сбежал от греха подальше. Вы допускаете, Иван Семенович?

Он допускал! И еще как! Слухи потом долго будоражили город. И Пашкино имя осторожным шепотом, но звучало. Только не станет он об этом рассказывать молодой девчонке. Нет и не может быть никакой связи с тем прошлым делом и самоубийством его брата. Прошло более тридцати пяти лет. Не могло оттуда аукнуться. Никак не могло.

– Давайте оставим дела давно минувших дней, Маша. А поговорим о том, что произошло недавно. Вы ведь хотели узнать, какая черная кошка пробежала между братьями?

– Так точно, – проговорила она с неподражаемой усмешкой.

– Тогда нам придется перейти в кабинет. Я кое-что вам покажу и дам послушать.

Его дорого-богато обставленный кабинет не произвел на девчонку никакого впечатления. Она с порога рвалась за его компьютер, потому что он обещал ей в нем кое-что показать. И плевать она хотела на его рабочий дубовый стол-остров, стоивший целое состояние, кресло с высокой спинкой, отделанное по индивидуальному заказу кожей теленка. На настоящий дубовый паркет даже не обратила внимания, быстрым шагом направляясь от двери к столу.

– С чего началась история падения моего брата?

Он, конечно, не допустил ее сразу за компьютер, указал на кресло со спинкой подковой напротив стола. Та информация, которой он владел, требовала еще одного вступления.

– Он решил расширить бизнес. С чего вдруг? У нас и так дела шли хорошо. И не просто хорошо – отлично! А он затеял расширение. Нашел каких-то крутых инвесторов, готовых вложиться. Все мои доводы и опасения Павел отметал и называл меня косным, недальновидным. А однажды в пылу ссоры даже обозвал меня деревенщиной.

Лебедев на мгновение умолк, вспомнив, что в той ссоре Паша позволил себе обозвать его не просто деревенщиной, а жирной деревенщиной. Он тогда просто задохнулся от обиды. И ушел от общения с ним на пару месяцев. В течение этих шестидесяти дней все и произошло.

– Я обиделся и перестал с ним общаться. Два месяца не разговаривал. И вдруг он мне звонит спустя шестьдесят четыре дня с нашей ссоры и требует вернуть его деньги! Я в шоке и непонятках. Спрашиваю: «Ты в разуме? С ума не сошел? Какие деньги?» А он мне: «Мы же с тобой вместе решили, что утверждаем проект расширения, так? Так…» Я молчу. А он продолжает. Потом будто бы я отправил Паше несколько голосовых сообщений, в которых был согласен со всеми его перспективными решениями. А, чуть не забыл! В самом начале всей это махинации от меня ему было сообщение, что я предпочитаю общаться с ним именно в таком формате. Либо так, либо никак. Мы ведь не общались тогда вообще, а он решил, что я отправляю ему голосовые, чтобы не пересекаться даже в телефонных разговорах. И его это будто вполне устраивало. Тем более что он несколько раз пытался до меня дозвониться и понял, что я его звонки блокирую. В общем, все эти два месяца он получал от меня согласие на все действия именно таким образом. В конце концов случилось то, что случилось. Будто бы я отправил ему очередное голосовое сообщение, в котором сообщал номер счета, куда надо слить необходимые для нового направления деньги. Будто это было требование инвесторов, с которыми я пересекся тоже и договорился. Работа по прежним разрозненным счетам инвесторов не устраивала. И будто именно я ворчливо добавил: «Раз уж затеяли всю эту ерунду с расширением, действовать надо быстро и незамедлительно». И я же сказал, что «из бизнеса выдернуть ничего сейчас невозможно, придется пулять свои». Это «пулять» было моим коронным словом. Фишкой моей. У него даже подозрений не возникло никаких. Он был уверен, что общается со мной посредством сообщений… У Паши на тот момент не оказалось нужной суммы, и он был вынужден не только обнулить свои личные счета, но и взять крупный кредит под залог загородного дома и квартир в центре Москвы. Он собрал оговоренную сумму. Отправил на указанный якобы мною номер счета. Все это он проделал, пребывая в твердой уверенности, что общается голосовыми и текстовыми сообщениями со мной.

– А вы от него за эти шестьдесят три дня ничего не получали? – Маша казалась ошеломленной. – Ни голосовых, ни текстовых сообщений?

– Ничего! И я не блокировал его номер. Не звонил, да. Но и не блокировал. – Лебедев разволновался от воспоминаний, заново переживая весь этот фантастический кошмар. – И что самое главное, в офисе мы не пересекались. Сразу после нашей острой ссоры Пашка взял отпуск на три месяца. Орал мне, что сто лет не отдыхал. Что вот мне теперь пахать одному за двоих. Тогда я узнаю, каково это…

– Другими словами, Павел пребывал в твердой уверенности, что вы согласились на его авантюру с расширением бизнеса и внедрением средств инвесторов с привлечением ваших личных средств?

– Да!

– А вы в это время ни сном ни духом?

– Совершенно верно. Во-первых, я сразу отказал ему в его затее. С какой стати мне менять решение? У меня даже не стучало нигде, что он не успокоился и продолжил. Во-вторых, я был так зол на него за его оскорбления… Он много чего гадкого мне наговорил тогда. Ушел в отпуск, думаю, пусть отдыхает. Остывает от безумных идей. А оказалось, что он не успокоился и продолжил все это.

– Это не он продолжил, это продолжили мошенники, которые его развели. – Маша опустила голову, уставившись на свои пальцы, сцепленные замком. – Они высосали все его средства. Только личные, я надеюсь?

– Да.

– Он спохватился, приехал к вам, а вы не в курсе. И тогда он понял, что его обманули, и…

– Он понял, что его обманули. Был в глубоком шоке, даже плохо ему сделалось прямо в моем кабинете. Вызывали скорую. Какое-то время он пролежал в больнице. Точнее – почти месяц. За это время я пытался как-то выправить его личные дела. Моя служба безопасности с ног сбилась, пытаясь отыскать следы мошенников. Бесполезно! Кредиты, которые он набрал, надо было погашать. Поползли проценты. И тогда Паша продал и дом, и квартиры, чтобы расплатиться. Но этого оказалось недостаточно. В процессе авантюрной затеи он не заметил, как на него повесили еще пару кредитов. И погашать их оказалось нечем. И тогда я… Тогда я предложил ему выкупить часть его акций, чтобы он смог расплатиться.

– Он согласился?

– А куда ему было деваться? Конечно согласился. Если бы не согласился, то и фирма наша пошла бы с молотка. Часть ее, во всяком случае. А так он, отойдя от дел, продолжил получать зарплату и какие-никакие, но дивиденды. И это притом что он перестал появляться в офисе. Маша, вы верите мне?

Она промолчала, глядя на него странно. Взгляд болезненно не верящий и в то же время ошеломленный. Он так и не понял, о чем она думает.

– А сейчас я хочу, чтобы вы прослушали и прочитали все сообщения, которые получил Павел. Предупреждаю: это только для личного пользования. Никакого расследования не будет. Не хочу.

– Почему?

– Потому что… Потому что Павел не хотел. – Лебедеву вдруг сделалось так тяжело, стоило вспомнить о просьбе брата. – Хотя я и настаивал. Все же возможностей и рычагов у полиции больше, чем у моей службы безопасности. Они бы смогли…

– Не смогли бы, поверьте.

Маша встала и заходила по его кабинету. Хрупкая высокая девушка в черном беспорядочно перемещалась от двери к окнам. Вдоль окон до его стола, назад. Она о чем-то думала. Он мог поклясться, что это не имело отношения к его проблемам. Слишком она была сосредоточенной. Сосредоточенно подавленной.

– Почему вы думаете, что полиция не помогла бы? – Почувствовав некоторую неловкость от ее хаотичных перемещений, Лебедев встал со своего места.

– Потому что уже была подобная ситуация со всей этой ерундой: инвестиционный проект с привлечением личных средств, огромные кредиты, голосовые сообщения после ссоры с родственниками, – глянула она на него больными глазами. – И последовавшее за всем этим самоубийство. И полиция не смогла ничего сделать. Она попросту не нашла никаких следов. Я уже знакома с подобной схемой.

– Да?! – Иван Семенович привалился к стене и всхлипнул, закрывая глаза рукой. – А Паша… Он до последнего вздоха был уверен, что за всем этим стою я! Что я разорил его, чтобы прибрать фирму к рукам. Думаете, почему он пришел к ресторану? Он хотел умереть на моих глазах! Он хотел, чтобы я мучился до конца дней своих! Он… Господи!..

Его толстые плечи вздрогнули, Лебедев тяжело задышал. Не хватало еще разрыдаться на глазах у девчонки. Надо срочно выпить чего-нибудь. И ей предложить.

– Кто, Маша? Кто еще так пострадал? Откуда у вас такая уверенность? – справившись с горестным спазмом, посмотрел на девушку Иван Семенович. – Это кто-то из ваших знакомых?

– Да, – с небольшой заминкой ответила она. – Но сейчас это не имеет отношения к делу. Так что вы хотели мне показать, Иван Семенович?

Он усадил ее на свое место. Открыл голосовые файлы. Сообщений было прилично, но все короткие. Лунина их быстро прослушала. И так же быстро просмотрела текстовые файлы. Их было еще меньше.

– Копии сделать не позволите? – обернулась она на него, Лебедев стоял за ее спиной.

– Нет. Это семейное дело. Доказать факт мошенничества теперь вряд ли уже возможно. Прошло время. И Паша был против. Ему… – Он снова судорожно втянул грудью воздух. – Ему было стыдно. Идемте, Маша, выпьем чего-нибудь. У меня сейчас душа лопнет от горя и воспоминаний.

– Идемте. – Она послушно встала и быстро зашагала к двери и уже от дверного проема, глянув на него с тоской, тихо произнесла: – У меня тоже… У меня тоже душа на разрыв, Иван Семенович…

Они вернулись на веранду со стеклянными стенами. Расселись за дощатым, нарочито состаренным дизайнером столом. Через пару минут принесли чайник с чаем, блюдо с полезными бутербродами. Ему – виски в бокале. Маша пить отказалась, сославшись на то, что за рулем.

– Итак… Вашего брата обанкротили мошенники, не оставив никаких следов, – глядя в пустоту, принялась она подводить итоги, с аппетитом поедая ненавистные ему бутерброды с зеленой пастой из авокадо и орешков. – Он долго приходил в себя и додумался до того, что за всем этим бардаком стояли вы. Именно поэтому пришел к ресторану, где вы всегда обедаете, с пистолетом, чтобы покончить с собой и, возможно, прихватить и вас.

– Считаете?

– Зачем-то он рвался в обеденный зал. Охранники не пустили. – Маша отпила из чашки огненного чая, обожглась, зажмурилась болезненно. – Тут два варианта: либо он хотел застрелиться на ваших глазах, чтобы вас до конца жизни мучила совесть. Либо хотел забрать вас с собой. Его не пустили в обеденный зал. И Павел Семенович уселся на скамейку напротив ресторана и ждал. Но он не дожил до вашего выхода, его убили.

– Все же вы склоняетесь к этой версии? Что его убили? – Отпив почти половину из бокала, Иван Семенович заметно успокоился. – Он же имел дело с подобными инструментами. Мог и сам себя…

– Не дождавшись вашего появления? Он явился, чтобы устроить показательную казнь: себе или и вам тоже – это уже не важно, это уже не установить. Но то, что место выбрано не случайно, – это факт. У вашего брата была цель умереть на ваших глазах. Почему же он не дождался вашего появления?

– Почему?

– Потому что он не сам это сделал. Ему помогли. Его убили. И выкрали пистолет, который был при нем. Но это уже мои домыслы, требующие доказательств. Пока у меня их нет. – Маша ела третий бутерброд из тех, от которых его воротило. – Но пистолет вашего брата выстрелил. И в самом неожиданном месте.

– То есть? – опешил Лебедев. – Как выстрелил? Когда?

– На днях. Это еще одна темная, запутанная история. Но вам не могу пока ничего рассказать: тайны следствия, сами понимаете. И именно поэтому мне необходимо опросить вашего охранника, который дежурил в момент убийства вашего брата на ступеньках ресторана. Он уже здесь?

Высокий, крепкий малый казался насмерть перепуганным. Это Маше точно не понравилось. Она знала, как ведут себя люди, испытывая страх. Кто все отрицает, кто начинает выдумывать. Что так плохо, что эдак. Правды не добьешься.

– Расслабьтесь, Юрий, – улыбнулась ему Маша. – Никто вас пытать не собирается. Нужно просто кое-что уточнить. Некоторые детали. Я вот сейчас начну говорить, а вы меня поправите, где я что-то скажу не так. Идет?

Парень заметно расслабился, кивая. А тут она еще попросила принести стул для него. Лебедев был не против. Юра так тем более. Стоять навытяжку перед ними ему было не очень-то приятно.

– Итак, Юрий, давайте попытаемся вспомнить тот самый день, когда вы стали свидетелем смерти брата вашего работодателя, – сделала вступление Маша.

Лебедев готов был ей аплодировать. Так правильно обозначить суть он бы не сумел. Молодец, девчонка!

– Помните тот день?

– Его забудешь! – выпалил он. – Я только устроился, и тут такое…

– Какое? – Маша аккуратными глотками пила остывший чай, сердечно улыбаясь его охраннику.

– Ну… Сначала этот мужик. – Он покосился на Лебедева и исправился: – Мужчина в костюме… Сначала он прошел мимо меня внутрь. Я не остановил его потому, что он был прилично одет, от него хорошо пахло. И я не имел права останавливать посетителей. Указаний не было дано.

– Хорошо, – похвалил его нехотя Иван Семенович. – Дальше.

– Он тут же вернулся. Минуты не прошло. То ли его что-то не устроило, то ли его не пустили мои коллеги.

– Не пустили, – уточнил Лебедев.

Юра кивнул, поскучнев. Он, видимо, все же не справился с задачей. Его коллеги исправили его ошибку.

– Он прошел мимо вас из ресторана и сел на скамейку. Так?

– Так.

– Он далеко от вас проходил, рядом?

– Рядом.

– Вы не заметили у него под пиджаком сзади ничего? Ну, может быть, пиджак оттопыривался?

– Простите, нет, – с сожалением покачал он головой. – Не заметил ничего такого.

– Хорошо. Он сел на скамейку. Вы это точно видели? Или просто вам потом об этом рассказали и вы подумали, что видели? Юра… – Маша положила свою ладонь на крепко сжатый кулак его охранника, слегка сжала. – Не торопитесь. Теперь уже ничего не исправить. Нужно просто оживить память. Можете даже глаза закрыть. Вдруг что-то всплывет в памяти?

Он сразу занервничал. И кулак из-под ее ладошки вытянул, плечи свел, голову опустил. Парень точно что-то скрывал. Что-то, что могло ему повредить. И теперь он мучился и решал, как ему поступить.

Скажет правду – останется в его команде. Соврет – он выгонит его к чертовой матери. Так решил для себя Лебедев.

– Я не видел. Ничего не видел, простите, – не с того начал Юрий, разочаровав Лебедева. – Ни того, как он сел на скамейку. Ни того, как его не стало. Простите.

– Я понял тебя, можешь быть свободен, – махнул ему рукой на выход Иван Семенович.

– Но… – парень и не подумал уходить, – но мой телефон… кое-что снял. На кадр кое-что попало. Не знаю, важно это или нет, но там кое-что есть.

– Я правильно понял: ты во время дежурства фотографировал?

– Так точно. – Голова Юры опустилась ниже.

– И что же ты фотографировал? Бульвар? Прохожих?

Лебедев не думал с ним церемониться. Это было нарушением правил. Во время дежурства охранникам запрещено пользоваться телефоном. Только в случае крайней необходимости. И уж тем более фотографировать! А он снимал!

– Что ты фотографировал, Юра? – склонился к нему Иван Семенович. – Отвечай!

– Себя, – почти шепотом ответил охранник. – Я делал селфи, Иван Семенович.

– Что ты делал?! – Его голос не выдержал и засипел: – Ты охренел, Юра?! Ты был на посту и фотографировал свою рожу? На хрена?

– Чтобы маме послать… – Парень без конца сглатывал, нервничая все сильнее. – Она все не верила, что я так круто устроился. Просила подтверждения. Я и сфоткал ей себя в костюме.

– Идиот! – выпалил Лебедев.

Маша глянула на него и легонько качнула головой. И он понял ее знак.

– Ну давай, показывай, фотограф! Что ты там наснимал?

Парня он оставит. На риск пошел, признаваясь. Поначалу-то соврал: «Ничего не видел, ничего не слышал». Но называть его теперь станет только Фотографом, никаких имен. Чтобы всем было понятно, когда и как тот облажался.

Юра быстро нашел снимки своего симпатичного лица. Их было всего три. То ли столько сделал, то ли оставил самые удачные, а остальные удалил. И, просмотрев фото, Лебедев не нашел для себя ничего интересного. Павла на них не было видно. Его закрывали широкие плечи балбеса Юры.

А вот Маша…

– Срочно перешлите мне их, Юрий, – бледнея, потребовала она. – Сейчас мне необходимо уехать. Но мы с вами еще непременно свяжемся. Вы ведь не против, Иван Семенович?

Он был не против.

– И если вы будете со мной на связи, я была бы вам крайне признательна, – бесподобно улыбнулась она ему у выхода из дома, куда он пошел ее проводить.

– Непременно, – пообещал Лебедев.

И стоило воротам закрыться за ее машиной, позвал к себе начальника службы безопасности.

– Я хочу знать о ней все, – проговорил Лебедев, рассматривая через окно в холле отсветы фонарного света в лужах. – И особенно о ее прошлом. Поторопись…

Маша съехала от брата вчера. Позавчера нашла квартиру недалеко от работы, а вчера съехала.

– Что так? – казалось, он не удивился, наблюдая за ее сборами. – Это потому, что Валерик приехал? И тебе теперь нужно больше личного пространства?

– Про пространство в самую точку, Мишка.

Маша повертела в руках белый, в красную полоску джемпер. Обнаружила, что он грязный, и не стала сворачивать, сунула комком в сумку.

– А Валерик тут ни при чем.

– Но ты же с ним… Вы же с ним переспали.

Миша стоял, облокотившись плечом о косяк двери. Расстроен он ее сборами или нет, понять было сложно. Он жевал. Ел жареные макароны прямо со сковородки. Через плечо висело кухонное полотенце. Им он через каждые пару ложек вытирал рот.

– Переспали, и что? Мы и раньше с ним имели отношения, тебя это как-то не очень волновало. А сейчас что? Что вдруг? – Нашелся еще один грязный джемпер, Маша и его скомкала, сунула в угол сумки. – Миша, что происходит?

– Ничего. – Он вытер рот полотенцем, посмотрел на туго набитые дорожные сумки Маши. – Я провожу тебя.

– Зачем? Я же на машине.

– До машины провожу.

– Идет, – не стала она спорить. – Ты вообще как, Миха? Что-то мы в последнее время не много с тобой общаемся. Дома ты почти не появляешься. На свидания ездишь? Хоть бы познакомил с девушкой своей.

– Познакомлю, время придет.

– И по работе все непонятно. С Подгорным шушукаетесь. Меня не посвящаете в дела свои. Что не так, братишка?

Она застегнула молнии на сумках, выпрямилась, шагнула к двери. Уставилась на него.

Миша сильно на нее похож. Такой же черноволосый, синеглазый, худощавый, высокий. Внешность они позаимствовали от матери. Свою фамилию – Лунин – отец Маши дал мальчику, еще когда она не родилась. Мишке тогда было семь лет.

Все и забыли, что они не родные по отцу. Фамилия одна. Сходство во внешности поразительное. Характерами отличались, но это потому, что он был мальчиком, а она – девочкой. А не потому, что Миша унаследовал гены своего отца. Так всегда говорила мама. Отец при этом молчал или выходил из комнаты. Как расценивать его молчание, Маша тогда не понимала, считала, что это знак согласия. И лишь однажды, поймав отголосок Мишиной с отцом ссоры, задумалась: а все ли между ними складывается хорошо? Почему отец упрекнул Мишу в том, что тот ведет себя как чужой?

– Мишка… – Она протянула руку, дотронулась до его челки, потрепала, как в детстве. – Что ты? Мы же родные.

– Я не отрицаю, – поймал он ее руку и поцеловал в ладошку. – Просто между нами возникло некоторое непонимание. По работе. И все.

Он оттолкнулся от косяка и пошел в кухню, размахивая пустой сковородой. Маша увязалась за ним следом.

– Хотела спросить, Миш, а в чем непонимание?

– В том, Машка. – Он с грохотом опустил грязную сковороду в раковину. – У нас есть дело, есть убийца, задержанный на месте преступления с орудием убийства в руках. Все складно. Что тебе не нравится? Почему ты идешь поперек, Машка? Никите это не нравится. Он бегает с доносами на тебя то и дело. Мне стольких сил стоило тебя перетащить в отдел из нашего Мухосранска. А ты все портишь.

Она взбесилась на первых его словах, но промолчала. И тут же похвалила себя: молодец, что не доложила Подгорному про визит к Ивану Семеновичу Лебедеву. А язык чесался. И хотелось майору по носу щелкнуть, но промолчала.

Наталья Голубева еще содержалась под стражей, но завтра-послезавтра она выйдет. А если бы Маша открыла рот, то Голубева вышла на свободу уже сегодня. Но это если ее доводы услышали бы коллеги. А если нет? А если ее доказательство сыграло бы злую шутку против Натальи? И ей вменили бы еще черт знает что! К тому же Лебедев категорически отказался говорить под протокол про беду своего младшего брата. И доказательства представлять – тоже отказался.

– Знаю я вашу братию, Маша, – сказал он ей, когда она просматривала и прослушивала сообщения, присланные Павлу мошенниками. – Не найдете злоумышленников, на меня все свалите.

– Почему? Да вы что!

– Потому, Маша. Если уж у родного брата роились в голове подобные подозрения, то у полиции тем более. Станете вы, как же, искать эфемерных мошенников, если я вот он – готовый под раздачу…

Она его понимала как никто. Когда погибли ее родители, наложив на себя руки, и она взялась за самостоятельное расследование, ее никто не поддержал. Никто, кроме Валеры. Мишка первый начал ей у виска крутить и просить взять себя в руки.

Сейчас все так же. Понимания в команде нет. Ни с Подгорным, ни с родным братом. Полковник Зорин, поручивший поначалу лично ей разобраться со странным самоубийством Павла Семеновича Лебедева, плавно свое доверие слил. И через Подгорного попросил ее успокоиться и заняться текущими делами…

– Ты все портишь, сестренка. – Миша пустил струю горячей воды, та ударила в сковороду, брызги взлетели фонтаном. – И с Никитой в том числе.

– То есть?

– Он давно уже к тебе присматривался. Ты нравишься ему. Но ты нос воротила, недотрогу из себя корчила. – Миша принялся скручивать полотенце в спираль, глядя на нее неприятным осуждающим взглядом. – И тут является какой-то Валера, и ты с ним прыгаешь в койку в первом попавшемся на пути отеле. Это норма? Думаю, нет. Дальше… Майор из кожи вон лезет, чтобы побыстрее раскрыть дело с убийством соседки Голубевой. Ты опять палки в колеса вставляешь! Зачем, Машка? Принцип такой? То к самоубийству цеплялась, хотя там все очевидно…

– Смерть наших родителей тебе тоже казалась очевидной! – оборвала она его обвинительные речи криком. – Ты… Ты с первого дня не позволял никому влезать в расследование! Сказал, что сам этим займешься, и что в итоге, Миша?! Что?! Ты ничего не сделал! Ничего, чтобы разобраться!

– Двое взрослых людей решают покончить с собой, попав в скверную ситуацию. Попросту наша мать и твой отец просрали свой бизнес, влезли в долги, попытались как-то все разрулить, но без толку. Они только сильнее увязали! И сделали то, что решили, сообща. Там не с чем было разбираться, Маша! Не с чем!

Он трижды ударил скрученным полотенцем по краю обеденного стола. И заорал в полный голос:

– Когда ты уже оставишь меня в покое со всем этим дерьмом?!

– Ух ты! До чего ты договорился… – Она окаменела. – Смерть родителей ты называешь – как? «Дерьмом»? Зачет, братишка.

Маша повернулась и пошла в прихожую. Там, не глядя, на ощупь, снимала с крючков вешалки какие-то куртки, пыталась впихнуть их в туго набитые сумки. Молнии трещали, не желая застегиваться. Но она настырно их застегивала, надавив коленом в самое вспученное место.

– Чего ты обижаешься? Ну, вырвалось. И что такого-то? Не надо истерить, Маша. Я старался найти причину, честно. Но у меня не вышло. А вот твой милый Валерочка…

– Что Валерочка? Что ты на него взъелся? Сам же ему помогал перевестись, а теперь… – Маша подняла на него взгляд, когда Миша запнулся. – Договаривай.

– Он что-то нашел. До чего-то докопался. Но никому не сказал, даже тебе. И когда я попытался с ним поговорить по-мужски, мы… Мы подрались.

– Услышала.

Маша поднялась, кивнув, сунула две куртки под мышки, они ну никак не влезали. Подхватила обе сумки и, обронив брату, чтобы не провожал, вышла из его квартиры.

Это было вчера.

Она ушла, не поцеловав брата. Не сказав ему «до свидания» или «до встречи». Потому что знала: ни свидания с ним, ни встречи не хочет. И вообще ни с кем. С Валерой в том числе.

Сегодня утром она проснулась в своей новой съемной квартире. И неожиданно ощутила себя свободной и почти счастливой.

Она не призналась Мишке, что квартиру сняла недешево, он бы стал упрекать ее в расточительности. И возможно, был бы прав, но оно того стоило. Красивая удобная мебель, отлично оборудованная лоджия, там даже велотренажер уместился, которым ей разрешили пользоваться. И Маша его еще вчера вечером оседлала, «отпедалив» десять километров. Кухня особенно ей понравилась. Просторная, без лишнего хлама, с барной стойкой вместо стола и удобными высокими стульями, с отличной кофейной машиной, что важно. И работа рядом, и это подкупило. Она могла лишний час утром поспать. И не вытаскивать себя за шиворот из кровати. И не слушать ворчания Мишки.

Он не позвонил ей вчера, не спросил, как добралась и устроилась. И даже не написал ничего. И ладно! Пусть психует. У нее больше поводов на него обижаться. Как, оказывается, они все «берегли» ее нервную систему! Проводили свои собственные расследования – он и Валера, – а ее забыли посвятить, что в результате у них получилось.

– Суки… – шептала она вчера, задыхаясь на велотренажере. – Какие же суки! Я вот вам тоже ни хрена не скажу…

Завтрак прошел так, как она давно мечтала. В одних трусах и футболке Маша сидела за столом и ела неполезную еду, состоящую из бутербродов с белым хлебом и любимой вареной колбасой. И кофе пила без меры. Вырвать кружку у нее из рук теперь было некому. И потчевать вязкой овсянкой, проявляя заботу. Она впервые за долгое время была одна. И странные дела – ее это ничуть не угнетало. Она радовалась, вот!

В дежурной части наткнулась на внимательный взгляд Валеры – он уже приступил к службе, – скупо поздоровалась и прошла мимо. С ним она еще побеседует.

В кабинете Миша с Подгорным сидели по своим местам и напоминали ей две грозовые тучи. На ее приветствие ответили скупым «здрассте» и снова погрузились в изучение каких-то бумаг. Ну или усиленно делали вид, что что-то читают.

– Что на повестке дня? – поинтересовалась она, сняв куртку, повесив ее в шкаф и усаживаясь за свой стол. – Есть что-то новое?

– А это ты нам расскажи, старший лейтенант Лунина! – взревел без предисловий Подгорный. – У тебя вся информация по делу! Ты поверх моей головы докладываешь Зорину, хотя он велел тебе не высовываться!

– Я и не собиралась докладывать, – откинулась Маша в кресле, улыбаясь загадочно, без подобострастия и чувства вины. – Мы встретились на выходе вчера в обед. Он спросил. Я ответила.

– Что он спросил? – вступил Миша неприятным голосом.

– Чем я сейчас занимаюсь, спросил полковник Зорин. А я ответила, что ищу доказательство вины Натальи Голубевой.

– Ах ты… – Подгорный отчетливо выругался. – То, что доказательства уже запротоколированы и неопровержимы, тебя как бы не волнует вовсе?! Лунина, ты чего, мать твою, берега попутала?!

Красивое лицо Никиты сделалось неузнаваемым от бешенства. Миша втянул губы так, что рот напоминал тонкую линию, и дыхание у него стало прерывистым, как после марафона. Он тоже гневался. Надо полагать, она им все испортила. Всю картину преступления взяла и замазала собственными красками.

– Я не путала берегов, товарищ майор. – Маша привстала, опираясь кулаками в край стола. – Я просто не желаю, чтобы невиновный человек сел за преступление, которого не совершал.

– Голубеву поймала полиция в тот момент, когда… Буквально в момент выстрела она ее там застала! – продолжил орать Подгорный. – С пистолетом в руках!

– Почему же на этих самых руках не было обнаружено следов пороховых газов? Я читала заключение эксперта. Не было следов!

– Значит, она была в перчатках.

– Где они? На месте преступления не было обнаружено никаких перчаток Голубевой. И в ее квартире, и в ее машине не было обнаружено перчаток со следами пороховых газов. И в квартире жертвы тоже! Куда она их подевала? Ну не съела же, товарищ майор! – Маша глянула на него укоризненно. – Я понимаю, конечно, что все так гладко сложилось, только успевай записывать, но огромное «но» не дает мне покоя. Какой мотив убийства? Зачем Голубевой было убивать свою соседку – любовницу ее мужа, если того уже нет в живых?

– Месть.

– Месть? Серьезно?

Маша задумалась. Если у Голубевой сорвало крышу от ревности, когда она узнала об измене любимого супруга, то могла она, конечно, пуститься во все тяжкие. Мужа отравила. Его любовницу застрелила.

– Откуда она взяла пистолет? Именно этот пистолет, товарищ майор?

– Ясно откуда! – чуть сбавил обороты Подгорный, шевельнув шеей, словно воротник черной рубашки ему стал мал, чего не могло быть: расстегнуто было целых четыре пуговицы сверху. – Она получила его от Лебедева.

– Когда? Как?

– Если он явился умереть к ресторану, где обедает его брат, значит, он появился там не в первый раз. Бывал там и раньше, – впервые озвучил разумные мысли Никита. – И мог с ней познакомиться. Темные очки он же у нее в ларьке купил? У нее – у Голубевой. Мог и раньше что-то у нее покупать. И свести с ней знакомство мог.

Маша подумала, подумала и проговорила с кивком:

– Принято. Логично.

– Он подарил, продал ей пистолет, выменял, – воодушевился майор Подгорный. – И она его припрятала до поры, до случая. Вернулась домой, встретилась на лестничной клетке с соседкой, между ними вспыхнула ссора. И Голубева применила огнестрельное оружие, не справившись с накалом страстей.

– Она все отрицает, – напомнила Маша. – И как быть с отсутствием следов пороховых газов на руках и одежде?

И Никита сразу сник. И замотал указательным пальцем в ее сторону.

– Вот это-то все и портит. Всю картину. И ее адвокат оседлал этого конька и настаивает на освобождении Голубевой из-под стражи. И тут ты еще ему помогаешь! Не нам, замечу, своим коллегам, а ее адвокату!

– Я за справедливость, товарищ майор. – Маша опустилась на место и нехотя проговорила: – К тому же не факт, что именно она завладела пистолетом Лебедева.

– А кто же? – Никита некрасиво выкатил глаза.

– Убийца. Убийца Лебедева Павла Семеновича.

– Что-о?! – Он минуту смотрел на нее не моргая, а потом застучал кулаками по столу, приговаривая: – Чтобы я никогда больше этого от тебя не слышал, Лунина! Никогда! Не напоминай мне больше об этом самоубийце, поняла?! Повторяй за мной…

Конечно, ничего такого она повторять за ним не стала. И делиться информацией не стала тоже. Хотя на селфи охранника, работающего на Лебедева Ивана Семеновича, отчетливо просматривалась рыжеволосая женщина, сидевшая на скамейке в «тот самый момент». И сидела она лицом к Павлу Семеновичу, наклонившись и выдвинув в область его груди правую руку. Что, бесспорно, свидетельствовало о том, что она помогла уйти ему из жизни. Попросту – убила! Той самой заточкой, которую вряд ли Павел Лебедев принес с собой.

Лица женщины видно не было. Зато рыжие кудрявые пряди, рассыпавшиеся по плечам и спине, полностью соответствовали описанию, данному Натальей Голубевой. И композиционному портрету, который она составила в этом самом отделении полиции, через два кабинета от того, который занимала Маша с коллегами.

Голубева не соврала. Рыжеволосая женщина существовала. И в момент смерти Лебедева находилась в непосредственной близости от него. Киоска, в котором трудилась сама Голубева, на селфи Юрия видно не было. И Голубевой тоже. Так что невозможно было обвинить ее в том, что она выкрала пистолет у Лебедева в момент его беспомощного состояния по причине смерти. Там была другая женщина. Еще какая-то подойти не успела бы. Юрий после того, как сфотографировал себя, любимого, сразу обратил внимание на скорчившегося на скамеечке мужчину. А тут уж и его хозяин вышел из ресторана.

Рыжеволосая, судя по фото, была высокой. Длинные, бледные ноги в босоножках, подол невзрачного простенького платья, задравшийся на острых коленях. Узкая спина. Жилистые руки. Эта дама, почти обнявшая Лебедева в момент селфи охранника Юрия, даже отдаленно не напоминала Голубеву. Хотя бы комплекцией.

И вот это самое фото теперь хранилось у Маши в телефоне. Но приобщить его к делу она не могла. Лебедев-старший запретил. Сказал, что станет заниматься поисками самостоятельно. Если она вызовется помочь, он будет не против.

И коллегам показывать это фото она не могла. Подгорный сразу потребует выдать ему источник. Откуда взялось фото, кто его сделал, как она смогла выйти на этого человека? Станет выдумывать и оправдывать рыжую. Предположит, что она в момент смерти Лебедева пыталась оказать ему первую помощь, потом испугалась и ушла.

Вопросов будет много, ответить она не сможет. Поэтому лучше промолчит. Пусть адвокат Голубевой делает свое дело. Маша станет делать свое. Только тихо, чтобы не вышло так, как со смертью ее родителей, когда, не веря в версию самоубийства, она весь город пыталась наизнанку вывернуть.

Ей никто не помог тогда. Отшатнулись, как от прокаженной. И даже Валера, который что-то такое попытался для нее сделать и вроде что-то накопал, промолчал.

Кстати, Валера! Не пора ли ему обнародовать результаты своих поисков двухлетней давности?

Валера приехал почти в десять вечера. Маша только выбралась из ванны, уселась в халате на кухне с чашкой липового чая, как заверещал домофон. Даже не спросив, кто там, она открыла подъезд неизвестному. Отходя от двери, подумала, что это может быть кто-то из соседей или их гостей. Так случается, когда набирают первый попавшийся номер и звонят. К ней никто не должен был прийти. Она здесь всего второй день.

Это были не соседи и не их гости, это Валера приехал. Конечно, адрес он узнал в дежурке. Он там теперь работает. Маша еще вчера сообщила в дежурную часть сменившийся домашний адрес. Таков порядок.

– Чего приперся?

Маша подставила ногу, не давая двери открыться шире. Валера, судя по виду, приехал прямо со службы. Но успел куда-то заехать и купить еды. Из бумажного пакета в его руке пахло пряно и остро.

– Соскучился.

Ответил, судя по всему, честно. Взгляд, которым он терзал ее банный халат, был алчным.

– Ты сегодня так посмотрела на меня утром. Так… Так холодно, зло. Я чуть с досады телефонную трубку не покусал. Что случилось, Маша?

Она внимательно смотрела на парня, который ей нравился. Сильно нравился. И попыталась понять: смог бы он ее предать? Переступить через ее боль и страдания в угоду каким-то своим меркантильным соображениям?

Ну, там…

Никто не видел и не знает, что ему удалось накопать. Если он озвучит, могут по голове не погладить. А то и из органов погнать. Лучше промолчать. И так далее.

– Что тебе удалось узнать два года назад о гибели моих родителей? – спросила она, решив не ерзать и не тонуть в предисловиях. – Что-то узнал?

– Что-то узнал. – И взгляд его сразу с халата перепрыгнул ей под ноги. – И это такая… такая гадость, что я даже озвучить не осмелился, Машка. Мне это все показалось бредом, и я постарался об этом забыть.

– Рассказывай! – потребовала она.

– Здесь, что ли? Прямо на лестничной клетке? – мотнул он пакетом с едой. – Не буду.

– Ладно. Заходи. Шантажист! – фыркнула она, пятясь от двери. – Ботинки снимай, куртку на вешалку в шкаф. И иди на кухню. Я там.

Валера вошел в кухню без носков и джемпера, оставив все свое добро в шкафу прихожей. Осмотрелся.

– Зачетно, – похвалил он новую кухню, уставился на пачку с липовым чаем. – Нравится?

– Да так се, если честно, – поморщилась Маша, кивнула на посудный шкаф рядом с холодильником: – Если нужна чистая посуда, это там.

Валера полез в шкаф, достал посуду, быстро разложил на две тарелки картошку фри. Поставил в центр стола картонное ведерко с жареными во фритюре куриными ножками. Четыре тюбика с разными соусами. Вымыл руки, сел напротив.

– Угощайся, – предложил он. – Понимаю, что для такой еды уже поздно, но ничего другого по дороге навынос не встретилось. Я поем?

– Валяй. А пока будешь жевать, можешь начинать рассказывать.

Маша заглянула в чашку с чаем, не имеющим цвета и вкуса. Отодвинула ее и схватила из ведерка куриную ножку. Неполезная еда, конечно, тем более на ночь, но такая вкусная! К тому же у нее имелся извиняющий ее фактор: она не обедала сегодня. Не сложилось. Подгорный завалил ее бумажной работой, заметив ядовито-фальшиво:

– Чтобы не рисковать тебе на земле, поработай в офисе…

Она так разозлилась, что про еду забыла. И тихонько бубнила нехорошие слова в его адрес, оставшись в кабинете одна.

– Какие отношения были у твоего отца с твоим братом? – неожиданно, перестав жевать, спросил Валера.

– Нормальные. Как у отца со взрослым сыном. А что?

– Когда я начал заниматься этим делом… – Он замялся, не зная, как сказать поделикатнее, чтобы ее не расстроить.

– Делом гибели моих родителей, – подсказала Маша. – Дальше!

– Да, так… – Валера вытер сальные пальцы салфеткой, аккуратно ее сложил и пристроил в одной из опустевших упаковок от картошки. – В общем, первым, к кому я обратился за помощью, был твой брат Михаил.

– Логично. Я же из круга выбыла. Точнее, меня выдавили из круга доверенных лиц, сочтя меня сумасшедшей! – нервно дернула она подбородком, приводя в движение длинную челку. – Так?

– Нет. Не так. Я просто начал рыть так глубоко лично, что тебя бы это непременно ранило. Очень ранило, Маша. Тебе и без того досталось. Я не мог посыпать твои раны солью. И обратился за помощью к Мише.

– Он меньше переживал? Тебе показалось, что он меньше переживал? – поправила себя Маша.

– Нет. Не по этой причине. Просто он мужчина. Он сильнее. Казался сильнее на тот момент. И у него было очень много связей, которые мне потребовались остро. Я не мог действовать официально. Их смерть была признана самоубийством. Никто бы никогда не выдал мне ордера на то, чтобы просмотреть их звонки, сообщения, счета в банках, движения по ним. Потому что не было никакого официального расследования. Дело не было возбуждено за отсутствием состава преступления.

– Валера. Я помню! Слишком долгое вступление. Хватит мямлить! – Она швырнула куриную косточку в коробочку из-под картошки. – Ты обратился к Мишке. Потому что у него подвяз в городе было море. И что? Что дальше?

– Он ответил мне отказом. И мы поругались и даже подрались. Немного. Без особого мордобоя.

Валера складывал куриные косточки горкой. И как-то так незаметно сграбастал ее чашку и начал запивать еду ее безвкусным бесцветным чаем.

– Почему? – спросила она, рассматривая парня, который ей очень нравился и которого она еще утром готова была ненавидеть.

– Почему без мордобоя?

– Почему подрались?

– Я… Я сказал лишнего… Сказал ему, что он устраняется, что не хочет найти виновных, и что причина мне непонятна, и что…

– И Мишка из-за этого полез в драку?

– Нет. В этом месте он еще терпел. Он полез на меня с кулаками, когда я затронул его девушку.

– А что за девушка у него тогда была? – наморщила Маша лоб.

Попыталась вспомнить и не смогла. Брат всегда был скрытен в личном. Не спешил допускать сторонних наблюдателей до своих отношений с девушками. Даже если эти наблюдатели его родственники. Мама, помнится, тоже обижалась.

– Та же самая девушка, что и сейчас. Удивился, когда увидел. Честно. Думал, Миша уехал и забыл. А он, видимо, ее с собой позвал. Или она его… – Валера наклонил картонное ведерко, в нем оставалась одна куриная ножка, он вопросительно глянул на Машу. – Будешь?

– Нет. Доедай. – Она заправила за ухо длинную прядь, покусала губы. – Хочешь сказать, что Миша с ней уже больше двух лет?

– Да.

– И ни разу не попытался нас познакомить. Удивительно! – обиженно фыркнула Маша. – Сам скрывает от меня свою девушку уже несколько лет. А меня пытается учить. С кем мне дружить, с кем гулять, с кем спать… Почему, Валера? Она так уродлива?

– Да нет. Она красивая. Просто…

И Валера принялся вспоминать, как не понравилась ему девушка Михаила с первых аккордов их знакомства. Все в ней ему казалось наигранным, даже опасным. Ее манера держать себя запанибрата с малознакомыми людьми его раздражала.

– Она меня через десять минут знакомства начала называть «Валеркой-красавчиком». Представляешь? Так вульгарно, – возмущался он, вспоминая. – Что-то несла нехорошее про Мишину работу. Что ему давно пора заняться чем-то другим. Спрашиваю: «Чем? Воровать?» А она в ответ ржет как лошадь. И задает вопрос мне: «А почему, – говорит, – нет?» – «Супер, – отвечаю. – Отличное предложение. Он пойдет воровать. А я его поймаю и посажу».

– А она что? – слушала его Маша с вытаращенными глазами.

– А она говорит: «Никого вы не ловите. Попадаются только дураки или те, кого сдали». В общем, гнилой какой-то разговор вышел. И это притом что мы только что с ней познакомились. Ну а потом, когда я попросил Мишу о помощи в расследовании, а он отказал, я и проехался по его пассии. Говорю, плохо влияет на тебя. А он на меня с кулаками.

– Значит, влюбился сильно, – подвела черту под его рассказом Маша и приказала убирать со стола. – Я не буду.

Валера послушно все убрал, упаковки выбросил, тарелки помыл. Запросился в душ, она была не против. Выйдя из душа в одних трусах, он сразу полез к ней с поцелуями. И стало не до разговоров. Но потом она все равно спросила:

– Так что тебе удалось узнать про моих, Валера? Ты ведь что-то узнал? Миша склонен думать, что родители неправильно вложились, профукали бизнес, попытались исправить ситуацию, завязли еще больше. И сделали то, что сделали.

– Ушли они добровольно, Машка. Тут к гадалке не ходи. Но был кто-то, кто довел их до такого страшного решения. Попали они на деньги. На очень большие деньги. Но не по причине неудачных вложений, а из-за мошенников. Таких матерых, что мне ничего не удалось на них накопать. Вообще ничего! Кроме…

– Ну!

– В общем, мне все же удалось заполучить телефонную переписку твоих родителей, историю звонков и информацию движений по их счетам. Страшно вспомнить, чего мне это стоило! Миша не помог, если что. – Валера повернулся к Маше, укладываясь поудобнее на ее подушках, чтобы видеть ее и беспрепятственно обнимать. – В общем, из переписки и звонков складывался вывод, что все свои деньги в один прекрасный момент они перевели твоей тетке. Номер счета был указан в сообщении, какие-то срочно требуемые инвестиции. У них ведь был общий бизнес, так? Так. Но я также точно помню, что она говорила под протокол, что не общалась со своим братом почти полгода до его гибели.

– Не общалась, – отреагировала Маша кивком и задумалась. – То есть, выходит, она с ним лично не общалась, но продолжала созваниваться и переписываться? Так?

– У меня такое впечатление сложилось. Тогда я к ней. Она в отказ. Демонстрирует мне свой телефон, даже распечатки у оператора связи взяла, чтобы меня убедить. И мне показала. Там пусто! Никаких входящих и исходящих от твоего отца и ему. Ни единого сообщения. Никаких денежных переводов. История ее банковских счетов не менялась в течение этих шести месяцев. Я был в шоке, честно! У твоего отца, главное, все это есть в истории. А у нее нет. Как так? Я в ней все равно сомневался. И усилия удвоил, вопросы к ней ужесточил. Но… – Валера дотянулся до ее виска, поцеловал. – Ничего не вышло. Твоя тетка оказалась безупречно чистой. И еще она очень сильно горевала по твоему отцу. Каждая наша с ней беседа заканчивалась слезами.

– От тоски она и заболела. И умерла вскорости. – Маша положила голову ему на ключицу и неожиданно всхлипнула. – А я что-то интуитивно чувствовала и не хотела с ней общаться. И добром ее, которое она мне оставила, не хотела пользоваться. Она же продала бизнес, а деньги все завещала мне. Дом свой, машину. Я сочла тогда, что ее мучают угрызения совести из-за того, что она не общалась с моим отцом – своим родным братом. А все оказалось гораздо драматичнее. Валера… Как ты мог все это время молчать? Почему не рассказал мне ничего?

– Нечего было рассказывать, Маша. Мое расследование загнало меня в тупик. – Он протяжно зевнул и потер глаза ладонью. – Озвучь я это все в отделе, твоей тетке прохода бы не дали. Изгадили бы все ее последние страшные дни. Расскажи тебе… Тоже не вариант. Кстати, заболела она задолго до того, как случилась беда с твоим отцом. Просто все скрывала. Лечилась. А когда его не стало, сдалась. Незачем, говорит, жить теперь. Она его очень любила, Машка.

– Я тоже. Любила их всех. И мне их страшно не хватает. – Слезы текли по ее щекам, скатываясь на его горячую кожу. – История с мошенничеством, стоившая моим родителям жизни, очень скверная, Валера, и не банальная.

– Да. О такой схеме я ни до, ни после не слышал.

– А вот я… Я услышала два дня назад нечто подобное. – Маша вытерла слезы и зажмурилась. – Но об этом завтра. Сейчас давай спать.

Наташу Голубеву выпустили в пятницу. Не было еще и восьми утра, когда дверь ее камеры открылась и ей велели: «На выход с вещами». Вещей у нее никаких не было. Ее никто не навещал – некому. Никто не приносил ей передачек и теплых свитеров. В чем ее взяли под стражу, в том она и пробыла семьдесят два часа. Кое-как мылась над раковиной в камере, чтобы окончательно не провонять. Но волосы…

Поймав свое отражение в пластиковой перегородке перед выходом на волю, Наташа чуть не заплакала. Она ужасно выглядела: помятая, бледная, волосы сальные, всклокоченные. Ее ни один таксист в таком виде не посадит, придется идти пешком до дома. Благо не очень далеко. Минут за сорок дойдет. Если сил хватит.

На улице было холодно. Температура опустилась до нуля, сильный ветер мгновенно растрепал ее сальные пряди и забрался под воротник тонкой куртки. Пока шла к воротам, просила небеса послать ей сговорчивого водителя, который бы не обратил внимания на ее внешний вид и довез до дома. Пешком – не вариант. Она пока шла от проходной до ворот, уже продрогла.

Вызывать такси не пришлось и пешком идти тоже. Ее встречал Осипов. Он стоял за воротами следственного изолятора, привалившись к водительской двери, сияющей такой чистотой, словно машину только что выгнали с мойки. Выглядел он безупречно: хорошая стрижка, добротное пальто, под ним костюм и белоснежная рубашка, дорогие кожаные туфли, стильные очки.

Очки, как он сам ей признался день назад, Осипов носил для солидности. Зрение у него было превосходным.

– Привет, – поздоровался с ней ее бывший коллега, не схвативший ни одной звезды в журналистике, но вовремя оседлавший удачу в адвокатском кресле. – Как ты, Наташа?

– С чистой совестью на свободу, – пошутила она мрачно, подошла ближе и остановилась, не сделав ни единой попытки сесть к нему в машину. – Привет, Осипов.

– Ты не ответила: как ты? – Он с сочувствием наблюдал, как мелко трясется ее исхудавшее тело.

– Мне бы такси вызвать, Игорь. – Она провела ладонью по сальным спутавшимся волосам. – Боюсь, в метро меня не пустят или снова арестуют, примут за бомжиху.

– Я подвезу. – Он оттолкнулся задом от сверкающей воском двери машины, обошел ее спереди, встал у пассажирской двери. – Прошу!

– Осипов, ты издеваешься? – Наташа осмотрела свою помятую одежду, кое-где на ней были пятна непонятного происхождения. – Я грязная, от меня воняет.

На последних словах голос ее задребезжал, она всхлипнула, приложив ладонь ко рту. Никогда бы не подумала, что станет испытывать подобное смущение. Да она никогда в таком виде и не бывала. В самые тухлые места в период своих журналистских расследований проникала в специальных защитных костюмах, которые потом снимала и выбрасывала.

– Наташа, не выпендривайся, садись, – настойчиво повторил Осипов. – Воняет от нее… Не знаешь, как от людей воняет после нар! Иди сюда, сказал!

Она послушно обошла его машину, села на пассажирское сиденье, но пакет все равно попросила, постелила под себя на сиденье.

– Куда? – глянул он на нее спокойно, без надменности, с которой при ней общался с майором Подгорным.

– Домой. И побыстрее, если можно.

– Можно. Только заедем по пути в магазин. У тебя наверняка дома пожрать нечего. А я проголодался. Не завтракал, за тобой спешил.

Наташу его поведение изумляло и смущало. Оно было непонятным. Деньги она ему за услуги уже перевела. Подгорный позволил воспользоваться личным кабинетом банка в телефоне. Сделал снисхождение. Оплатила Осипову по тарифу, который значился в прайсе его конторы. Чего он с ней возится?

– Сиди, – приказал Осипов, останавливаясь у ближайшего супермаркета. – Я быстро…

Притащил три пакета какой-то дребедени, которую даже ее диета не допускала.

– Ты это ешь? – морщилась она, вытаскивая дома из пакета яркие упаковки. – Но это же все несъедобно, Игорь!

Наташа уже приняла душ, вымыла голову, переоделась в тонкие вельветовые джинсы – настоящая фирма, берегла с тощей юности на всякие разные случаи, «А вдруг похудею?» назывались. Похудела. Налезли. Даже в поясе были свободны. Джемпер в клетку из натурального хлопка очень хорошо вдруг сел на ее исхудавшие плечи. И даже немного освежил ее изможденный вид.

Пока она приводила себя в порядок, Осипов работал. Разложил какие-то бумаги на кухонном диванчике, включил ноутбук, без конца с кем-то созванивался. Разобрать пакеты даже не подумал. Это сделала она. Достала продукты из ярких упаковок. Что надо разогрела, что требовалось порезала, себе сварила овсянки на воде и кофе. Пусть проклянет ее изможденный организм, она хочет кофе. Накрыла стол.

– Иди, Осипов. Позавтракаем.

Он бросил работу минут через пять. Успев еще кому-то позвонить. Вымыл руки в кухне. Сел, довольно осмотрел стол.

– Ты умница, как и прежде, – похвалил он с довольной улыбкой. – Узнаю былую Наташу. А то умирать она собралась, понимаешь!

Она не стала задавать ему никаких вопросов. Задала себе: откуда он, интересно, знает о ее проблемах со здоровьем, если ушел из их конторы задолго до ее болезни?

– Я не упускал тебя из виду, Наташа, – с хрустом кусал Игорь какой-то хлебец, вымазанный пастой бледно-желтого цвета, якобы полезной. – Ты была единственной, кто ко мне относился по-человечески.

– Так уж и единственной?

Она попыталась вспомнить и не вспомнила, чтобы как-то по-особенному к нему относилась. Ровно, справедливо, без истерик и лишней критики, так же вела себя с ним, как со всеми.

– Остальные… Как вспомню, зубы скрипят. – Он снова с хрустом откусил от хлебца. – А ты человек, Наташка. Порядочный. Странно, что судьба с тобой так обошлась. Сначала муж-говнюк жизнь тебе искалечил, изменял с соседкой. Это же надо! Чтобы далеко не ходить? Урод! Даже помер не по-человечески… Потом эта нелепая история с пистолетом. Ты зачем его вообще в руки-то взяла, чудачка?

– Я?.. – Она застыла с ложкой овсянки у самого рта, пытаясь воссоздать в деталях ту жуткую минуту. – Выхожу из лифта, Вера лежит в луже крови. Покупки рассыпаны по полу. А на груди пистолет. Я так остолбенела, что даже испугаться по-настоящему не успела. Думаю, может, она жива? Хотела пульс попробовать. Наклонилась, ничего не понимаю, не слышу. Мой пульс молотил так, что ушам было больно. Решила расстегнуть на ней куртку, послушать сердце. А пистолет лежал как раз у нее на груди. Я его в руки беру, тут двери лифта открываются – и полиция. Два пэпса с автоматами, мгновенно дула на меня наставили! Начали истеричные команды мне отдавать: мордой в пол, руки за голову и так далее… Я улеглась, дура, прямо с пистолетом. Один как даст мне по руке ногой. Боль такая прострелила, аж в глазах темно стало! Все… Потом скрутили, на запястья браслеты, и в отдел доставили. Дальше ты знаешь.

– Да. Как в дурном кино. Словно убийца стоял и ждал, когда ты вернешься, и вызвал полицию к этому моменту. Больше там никто пройти не мог. На вашем этаже две квартиры.

– Две, – эхом повторила Наташа. – Было три, но одну квартиру выкупили жильцы соседнего подъезда. Какую-то глобальную перепланировку затеяли. Дверь на нашей лестничной клетке заложили. И осталось две квартиры. И сколько себя помню, из нашего лифта к нам никто, кроме нас с Верой, не выходил. Гостей у нас практически не бывало. Особенно в последнее время – у меня.

– Кто бывал у нее в гостях, я догадываюсь. Тоже не чужой на вашей площадке, – проворчал Осипов, наливая себе безлактозной жижи мутного серого цвета в стакан. – Все было рассчитано. Хотя… Хотя, думаю, жертвой должна была стать ты, Голубева.

– Почему я?

– Дура, что ли, Наташка! На вот, выпей кофейку. – Он двинул в ее сторону чашку с кофе, до которой она еще не добралась. – И мозги включи! Пистолет на груди твоей соседки чей лежал?

Она вопросительно глянула, хотя и знала. Просто…

Очень не хотелось ей сейчас рассуждать. Строить версии. У Осипова очень складно получалось. Он ловко вытащил ее из заключения, грамотно обосновал ее невиновность, даже поставил на место зарвавшегося майора Подгорного. Пусть продолжает.

– Правильно, Голубева! Пистолет на ее груди лежал тот самый – Лебедева Павла Семеновича пистолет. А кто он у нас? Он у нас самоубийца, решивший свести счеты с жизнью напротив ресторана, в котором его старший, более удачливый братец каждый день обедает. Явился туда Лебедев, предположительно, с пистолетом, чтобы застрелиться. И тут вокруг него начинает крутиться некая рыжая девица. И Лебедев умирает не от выстрела, а от колото-резаной раны в сердце. Рана нанесена предметом сомнительного качества. Самопальная заточка. Вопрос к тебе, подруга…

Игорь Осипов порылся в бутербродах, которые Наташа приготовила под его диктовку из странных продуктов весьма условной, на ее взгляд, полезности. Достал ярко-оранжевый хлебец, вымазанный зеленой пастой. Откусил и даже блаженно зажмурился. Неужели правда вкусно?

– Что за вопрос, Игорь? – поторопила его Наташа, маленькими глоточками попивая кофе.

– На кой черт ему протыкать себя заточкой, если у него при себе пистолет был?

– А если не было?

– Да? А откуда он тогда всплыл на твоей лестничной клетке?

– Не знаю. Полиция считает, что я его у него украла, купила, выменяла на фантики, блин!

– Полиция считает как ей положено считать: суммирует улики и анализирует. Ты не обижайся. Но на тебя все свалили грамотно. Люди серьезные работают, – хрустел с удовольствием хлебцем Игорь. – Рыжая, которую ты видела рядом с Лебедевым, возможно, знакома с тем мужиком, который тебе отравленный батончик подсунул.

– Да ладно! – заморгала Наташа изумленно. – Откуда информация?

– Я затребовал дело для ознакомления. И там всплыли записи с камер видеонаблюдения. Но не на вашем бульваре, где ты работаешь в киоске. А через пару кварталов. И там эта рыжая… предположительно эта, – поправил себя Осипов, – встречается у машины с мужчиной, очень схожим, по твоему описанию, с тем, который подарил тебе яд.

– Ух ты! И что у нас выходит? – Наташа одним глотком допила кофе. – Они предположили, что я видела момент убийства Лебедева, и подослали ко мне убийцу? Не вышло раз, подослали во второй – когда убили Веру вместо меня. Но не потому, что перепутали. Нас не спутать. Она просто могла что-то такое увидеть… Кстати! Я же фоторобот ей давала этой рыжей и мужика в черном. Вера могла с ними столкнуться на лестничной клетке и заорать. И… И случилось то, что случилось!

Осипов откинулся на спинку стула, уставился на нее скорбно-сожалеющим взглядом и проговорил:

– Голубева, ну какая же ты умница, а! И такие мозги в газетном киоске пропадают! Ну негоже же! Я еще помню твои репортажи на злобу дня. Тебе удавалось иголку в стоге рассмотреть так быстро, так ловко, как никто не мог.

– Думаешь, я права?

– Думаю, да. Только доказательств пшик один. Нас в полиции слушать не станут. Да, и я тут, пока ты срок мотала, – пошутил с хохотком Игорь, – поднимался к тебе на этаж и внимательно осмотрел место преступления. Конечно, ничего такого я не обнаружил. Но царапины увидел. Отчетливые царапины.

– Что за царапины? – нахмурилась Наташа. И поспешила: – Ничего не говори, догадаюсь… На замке? На моем замке царапины?

– Есть попадание! Нижний замок твоей двери кто-то безжалостно исцарапал. И смею предположить, что твоя соседка застала злоумышленника в тот самый момент. Оттого и погибла.

– Да. Царапин никаких не было. Это сто процентов. Когда тело мужа увезли, я генеральную уборку делала. И входную дверь отмывала со средством с двух сторон. И порог. Царапин не было!

– Значит, кто-то пытался к тебе проникнуть. Только вот зачем?

Осипов встал и заходил по ее кухне, разминая пальцы странной гимнастикой: сцепит, похрустит, расцепит, потрясет. Пока он тренировал свои пальцы, Наташа встала, убрала со стола, вымыла посуду. Полезную еду Осипова сложила в контейнеры, те – в пакет и, подумав, убрала его в холодильник. Вдруг это все мгновенно портящееся? Денег-то, сто процентов, немалых стоило.

– Что надумал? – поинтересовалась она, вернувшись за стол.

– Ничего хорошего, Наташа! – взъерошил он свою идеальную прическу, усаживаясь напротив. – Если они пытались проникнуть к тебе в квартиру с целью подложить тебе улику, пистолет, – это одно. А если хотели дождаться тебя здесь, чтобы убить, – это совсем другое.

– Да, – подумав, согласилась Наташа. – Улика в деле больше не представляет для них той ценности, что вначале. А вот если они хотели избавиться от меня как от свидетеля, то…

– …ничто не помешает им повторить свою попытку.

Осипов даже побледнел, дотянулся о ее руки, сдвинул рукав ее джемпера и погладил запястье. Это было так неожиданно смело с его стороны и неожиданно приятно, что ее тут же смутило и вогнало в краску. Ее Аркаша не сильно заморачивался на такие нежности. Запястье ее мог взять в руку лишь для того, чтобы пульс нащупать, когда у нее прежде случались приступы боли.

– Поэтому собирайся, – неуверенно скомандовал Игорь и руку убрал.

– Собираться? С вещами? Опять в тюрьму? – Она в фальшивом испуге округлила глаза. – Не пойду, гражданин начальник.

– Не кривляйся, Голубева, – поморщился он будто недовольно, но тоже ненатурально. – Ко мне поедешь. Условия позволяют. Там пересидишь тяжелые времена. В ларьке своем отпуск возьмешь.

– Кто же мне его даст? Сменщицы нет. Меня просто уволят. А это нормальные деньги. Жить на что? Мужа у меня теперь нет, поддержки никакой. Пенсия по здоровью так себе… – Тут уж она обеспокоилась совершенно по-настоящему, без игры. – Уволят, Игорек, меня, как пить дать уволят.

– И черт с ней, с работой твоей глупой. Найду я тебе занятие. И платить будут прилично. Тексты станешь редактировать. Ты же у нас кто? Журналист. И еще филолог. Два образования такого уровня, плюс опыт, плюс мозги – все это на дороге не валяется. При теперешнем кадровом голоде я тебе такую шикарную удаленку оформлю! Собирайся, собирайся, Голубева.

Осипов снова уселся на диванчик, принявшись складывать свои бумаги в папку, закрывать файлы в компьютере. Убрал все в портфель – кожаный, статусный, с потертостями там, где нужно. Резко поднялся. Уставился на нее вопросительно.

– Я не понял: ты чего столбом стоишь?

– Блин, Игорь, как-то неожиданно. Из тюрьмы сразу к тебе в хоромы. Ничего, что я твоя подзащитная? Это никакого конфликта интересов не вызовет? Я не стесню тебя?

– Во-первых, подозрения с тебя практически сняты. Во-вторых, никто не запрещает мне защищать своего друга и одновременно спасать его от возможного преследования преступных элементов. – Тон его сделался точно таким же, как когда он с майором Подгорным разговаривал: надменным и назидательным. – Это даже благородно. Во-вторых, про хоромы ты правильно сказала. У меня большой дом. Мы можем даже не увидеться там ни разу за день, настолько он большой. В-третьих…

– А зачем тебе это, Осипов? – перебила его Наташа, подозрительно прищурившись. – На женщину чьей-то мечты я сейчас не тяну. Заподозрить тебя в сексуальном интересе к моим мощам глупо. Что, Игорек? Ну, колись! В чем твой интерес?

И вот тут он как-то вдруг и сразу сдулся. И из респектабельного адвоката с дорогой машиной и статусным портфелем превратился в того самого парня, с которым она когда-то работала в издательстве: растерянного, не уверенного в себе, вечно подавленного. Он будто стал меньше ростом.

– Игорек? – Наташа скрестила руки перед грудью. – В чем причина?

– Сын! – выдохнул он с горечью и обессиленно опустился на диванчик. – Я отобрал его у матери – алкашки распутной, еле вырвал из ее порочных лап. Стасу тогда семь лет было. Только в школу пошел. Семь лет прожили с ним душа в душу. Мальчишка талантливый, умный. И тут вдруг…

– Случился подростковый возраст, так?

– Так. И я не знаю, что с ним делать! Как разговаривать! Это словно другой человек! Я и воспитателей нанимал, приглашал к нам жить. И учителей на дом. И психологов. Ничего не работает, Наташа! Мы отдаляемся, и мне по-настоящему жутко. Я боюсь, что он подсядет на что-нибудь. Сведет знакомства не с теми, очутится не там.

– А я?

– А ты единственный человек, которому я могу его доверить. Ты, и только ты способна встряхнуть его. На какие-то рельсы поставить. Я просто прошу тебя к нему присмотреться и попытаться наладить с ним контакт. У меня не выходит!

Осипов казался страшно раздавленным. И ей его по-настоящему было жаль, но…

– То есть ты хочешь доверить своего сына – проблемного подростка – тетке с кучей болячек, подозреваемой в предумышленном убийстве, и не одном. Замечу: у полиции отравление моего Аркаши так и повисло. Ты… Осипов, ты сбрендил?!

– Наташа! Если ты не поможешь, он точно сядет через год. Все очень-очень плохо. Что скажешь?

– Ты сумасшедший, – выпалила она, всплеснув руками.

И тут же подумала, что после его доводов про все опасности, что ее могут подстерегать, оставаться у себя ей в самом деле страшно. Больше ей податься было некуда. А трудный подросток…

Она сама когда-то была таким. И ее даже хотели поставить на учет в полиции. Обошлось. Она повзрослела.

– Ладно. Поеду к тебе. Но учти, Осипов: пудрить его нежностями я не собираюсь. Все, иду собираться…

Они так увлеченно говорили и строили планы перевоспитания Стаса Осипова – четырнадцатилетнего оболтуса, решившего, что ему все на свете позволено, и даже школу бросить, что не заметили припаркованной чужой машины напротив подъезда Наташи. И совсем не обратили внимания на то, что эта машина поехала следом за ними и не отстала от них ни на одном светофоре, только держалась чуть сзади – иногда через две машины, иногда через три. Лишь на шлагбауме в коттеджный поселок незнакомая машина пропала. Потерялась, так и не будучи ими замеченной.

Маша нервно вышагивала по приемной перед кабинетом полковника Зорина. Он куда-то отъехал, как сообщила ей секретарь – девушка во всех отношениях приличная и серьезная, заочно обучающаяся на юридическом и мечтающая сделать карьеру сыщика. На Машу она посматривала с благоговейным обожанием, потому что слухи о ее смекалке и профессиональном чутье за год успели расползтись.

– Товарищ старший лейтенант, да вы присядьте, – приветливо улыбнулась ей секретарь из-за монитора. – Товарищ полковник уже подъезжает. Будет с минуты на минуту.

«Бестолковая какая, – подумала Маша раздраженно. – Если Зорин подъезжает, чего рассиживаться?»

Но потом усовестилась. Девушка просто пыталась быть вежливой. Нельзя так реагировать, даже если причиной служит твоя собственная нервозность. Нервозность, вызванная принятым решением.

Решение было непростым. Она собиралась рассказать Зорину все-все-все, что ей удалось узнать. И про семейные дела Лебедевых в том числе. Про тайны собственной семьи так тем более. Понимала: полковнику не понравится, что она поверх головы майора Подгорного собирается делать доклад. Но вариантов у нее не было. Ни Подгорный, ни ее брат Миша не подержат ее и не позволят даже смотреть в сторону этих скверных историй, каким-то образом пересекающихся сюжетом. А если говорить протокольным языком, то мошенническая схема, по которой действовали преступники, была идентичной.

– Ну, просто один в один, Валера! – округляла она глаза сегодня за завтраком. – Словно это одни и те же люди обирали несчастных и доводили их до самоубийства.

– Возможно, – осторожничал Валера.

То ли ее ошибки боялся, то ли последующего за этим разочарования. Но одно было хорошо: он ее поддержал и не стал оспаривать с пеной у рта ее версию, как это делали два года назад ее брат и все их коллеги.

– Конечно, я понимаю, что это не одни и те же мошенники. Это было бы уж слишком… – Маша неопределенно повела рукой в воздухе. – Но то, что схема идентична, спорить сложно.

– Сложно, – кивал он, поедая кашу, которую сам же и приготовил.

Маша отказалась ее варить и есть тоже. Пофыркала и призналась, что еле выдерживала утреннее меню, проживая с братом. Она ненавидела овсянку и каждое утро давилась ею, боясь его обидеть. Он же старался.

– Эти сволочи, наживающие себе состояния за счет человеческой доверчивости и недальновидности, на мой взгляд, заслуживают самого сурового наказания, – рассуждала Маша, рассматривая склонившуюся над тарелкой Валеркину голову, вымытую десять минут назад ее шампунем. – Наше законодательство к ним слишком лояльно. Давно пора пересмотреть закон. Это уже не наперсточники, обманывающие зевак на привокзальных площадях и рынках. Это преступные синдикаты. Они… они растут как на дрожжах, выдумывая все новые и новые схемы. Это… это ужасно, Валера!

В этом месте голос ее дрогнул. И Валера резко вскинул голову, сразу запереживал. Он вообще за нее сильно волновался, это она поняла еще по их совместным делам в их городе. Пожалуй, даже больше, чем брат Миша, волновался за нее Валера. И от этого она не чувствовала себя такой одинокой. И это нисколько ее не раздражало, наоборот. Тем более что Валера переживал за нее тихо, ненавязчиво.

После завтрака Маша довезла его до ближайшей станции метро. Ему было на смену в ночь. И он хотел отоспаться в своей съемной квартире. О встрече договорились на завтрашний вечер. И он взял с нее слово, что она сто раз подумает, прежде чем пойдет к Зорину со своими идеями.

– Он может счесть их дикими, Машка.

– Может. И пусть. – Она подозрительно прищурилась в его сторону. – А ты тоже так считаешь?

– Нет. Я – нет, – глянул он честно. – Но обещай сто раз подумать…

Сто раз думать ей было некогда. Пару раз мысленно прошлась по сомнительным моментам, способным рассердить Зорина. Сочла, что они незначительны и полковник может даже не обратить на них внимания. И, швырнув в кабинете сумку на свой стол и оставив куртку в шкафу, сразу отправилась на второй этаж, в приемную. И маршировала уже минут десять, проигрывая весь диалог в лицах.

– Лунина? Ты чего здесь? – Зорин подозрительно осмотрел ее вытянувшуюся в струну фигуру в черных джинсах и черном тесном свитере. – Надеюсь, не на увольнение рапорт принесла? А то вы чуть что, сразу увольняться! Развели тут, понимаешь, шантаж по профилю!

Кто ему угрожал личным увольнением, Маша не знала и даже догадываться не собиралась. Ей было все равно.

– Никак нет, товарищ полковник. Я к вам по делу. По очень важному делу.

– А почему ты, а не майор? – Он пошел в кабинет, пригласив ее за собой жестом. – Что опять меж вами не так? Жаловаться прибежала? То он на тебя, то ты на него.

– Никак нет, товарищ полковник. Я к вам по делу. По очень важному делу. Оно касается братьев Лебедевых, – уточнила она, успев подумать, что Подгорный все же засранец – бегает жаловаться.

– Ты опять?! – резко обернулся на нее Зорин, даже не дойдя до своего стола. – Никакого дела братьев Лебедевых нет, старший лейтенант! Что ты никак не успокоишься? Что тебе покоя не дает его самоубийство?

Он приостановился. Провел ладонью по седым волосам. Вдруг вернулся к двери и попросил секретаршу приготовить им два кофе. Это могло быть как хорошим признаком, так и не очень. Зорин мог под кофе устроить ей нагоняй по теме нарушения субординации. А мог и выслушать.

– Садись! Чего столбом торчишь посреди кабинета? – проворчал он, вешая теплую форменную куртку в шкаф. – Пока Наташа кофе готовит, быстро, в двух словах. Говори…

В двух словах не вышло. Но ее рассказ был стройным, обоснованным, хотя и не без неприятных подтекстов. Это когда коснулось нежелания Лебедева-старшего обнародовать обличающие мошенников файлы.

– И его можно понять, товарищ полковник. Майор Подгорный, к примеру, сразу заподозрит Ивана Семеновича в том, что тот сначала разорил брата, потом выманил у него акции, а после довел о самоубийства.

– А так не только майор Подгорный может заподозрить, Лунина. – Он глянул на нее как на несмышленыша. – Так любой опытный опер подумает. Ну это если так, без эмоций и максимализма.

– Простите, товарищ полковник, но я Лебедеву верю.

– Почему?

Он кивком поблагодарил Наташу, она принесла им кофе и овсяное печенье.

– Потому что именно по такой схеме действовали мошенники еще в одной ситуации. Ситуации с моими родителями…

И голос ее сбивался, когда она, вспоминая, рассказывала ему все в деталях. И сердце заколачивалось то ли от волнения, то ли от кофе – Наташа прекрасно его готовила. Вышло ароматно, крепко. И от приготовленного ею кофе тоже могло заходиться ее сердце. Но и волновалась, конечно же.

Маша изложила все подробно.

– То есть ты хочешь сказать, что это действовали одни и те же мошенники? – вытаращился на нее Зорин. – Но это…

– Никак нет, товарищ полковник. Я так не думаю. Я думаю, что это новая схема развода на деньги, которая со стороны выглядит вполне себе бездоказательно. И заподозрить, главное, некого! Вся тема в кругу семейного бизнеса.

– Но в семейном бизнесе непременно должны крутиться огромные деньги, так я понимаю? Риски-то имеются.

– Так точно.

– И внутри семьи назревает или давно назрел какой-то скандал? – Полковник рассеянно крутил кофейную чашку на блюдце.

– Так было у моего отца с его сестрой. Так случилось и между братьями Лебедевыми – Иваном и Павлом. Возникшие разногласия между партнерами-родственниками, их нежелание общаться между собой сыграли на руку мошенникам.

– К слову, Лунина, семейный бизнес – то еще болото. Там всегда кто-то кем-то недоволен.

– Так точно, товарищ полковник.

– Но как возможно влезть в это, ответь? – Он вдруг поскучнел. Оттолкнул от себя блюдце. – Тут надо быть либо сотрудником фирмы, либо членом семьи, чтобы знать о проблемах у учредителей.

– Или просто взломать переписку и быть в курсе. Или прослушивать звонки.

– Как вариант, – неожиданно согласился полковник Зорин.

– К тому же уже после ссоры Лебедев Павел неоднократно звонил брату, но не смог до него дозвониться. И подумал, что тот его заблокировал. И настырно не желает встречаться. И это тоже происки мошенников.

– И это тоже твои домыслы, старлей, – перебил ее Зорин. – Послушай, Лунина, я понимаю, что трагедия с твоими родителями сильно повлияла на тебя. Но… Нельзя же под одну гребенку!

Он посмотрел на нее укоризненно, осторожно сдвинул блюдце с опустевшей кофейной чашкой на край стола.

– Если думать так, как ты, то можно в каждом преступлении найти аналогию. Похоже, да, не спорю. Но это не значит, что Лебедев Павел попался на развод мошенников, как твои родители.

– А что это значит? – спросила Маша с упавшим сердцем.

– Что Лебедев Иван попросту отжал у младшего брата бизнес. Так бывает, поверь. Сплошь и рядом бывает. Находиться старшему в тени младшего брата очень сложно. Рано или поздно это надоедает. Амбиции начинают душить, зависть, жадность.

– Но он демонстрировал мне файлы, товарищ полковник. – Маше хотелось разреветься злыми слезами.

– А где гарантия, что эти файлы не смонтированные, а самые настоящие? И голосом Лебедева Ивана говорит сам Лебедев Иван? – Зотов поставил локоть на стол, подпер кулаком щеку. – Можно было бы провести экспертизу, она бы установила. Но он же этого не хочет. Почему?

Маша молчала.

– А я тебе отвечу. Потому что все так, как и кажется, а не так, как он наговорил тебе.

– Тогда и с моими родителями тоже все так, как кажется? То есть моя тетка завладела бизнесом и…

– …и именно поэтому оставила тебе по завещанию все, что украла у твоего отца. Совесть замучила, видимо. – Он поймал ее изумленный взгляд и с кивком ответил: – Да, да, я интересовался этим делом. Коллеги ознакомили меня с основными деталями. И, скажу тебе, мне все сразу стало понятно, Маша. И нет в этих похожих ситуациях никакого мошенничества. А есть просто подлые, алчные родственники.

– А как же пистолет Лебедева? Почему он вдруг всплыл в самом неожиданном месте, товарищ полковник?

Маша отчетливо слышала треск – это рвалась по швам вся ее складная версия о мошеннической ловушке, в которую попались ее родители и братья Лебедевы. Зря она надеялась на полковника Зорина. Он ее не услышал.

– А пистолет Лебедева всплыл в ожидаемом месте, старлей. – Кажется, он начал от нее уставать. – Наталья Голубева избавилась от вероломной пары, которая обманывала ее долго, очень долго, прямо у нее под носом. Она отравила мужа, когда он собрался от нее уйти. А затем отомстила и сопернице. А нам представила странную историю с целью запутать следствие и уйти от ответственности. И фоторобот каких-то людей нам составила.

– Но Смирнов нашел их на камерах видеонаблюдения, товарищ полковник, – с тихим рокотом в голосе возмутилась Маша.

– А никто и не отрицает, что они существуют. И вполне себе гуляют по этому бульвару и часто попадаются на глаза Голубевой, когда она продает газеты и всякую мелочовку. Она их и обрисовала нам. Есть такие люди? Есть. Не поспоришь. Но только вот никакого отношения они к ее любовному треугольнику не имеют. И тем более не имеют никакого отношения к смерти Лебедева. Ее ушлому адвокату удалось освободить ее из-под стражи под подписку о невыезде, но… – Зорин раздраженно поморщился. – Поверь мне, она сюда вернется. И довольно скоро. Все, Лунина, иди работай. И прекрати уже конфликтовать с майором Подгорным. Все…

– Так точно, товарищ полковник. – Она встала и на негнущихся ногах пошла к двери, но вдруг встала столбом. – Разрешите обратиться, товарищ полковник?

– Ну, что у тебя еще? – Он терял терпение, нервно передвигая блюдце с чашкой по краю стола.

Маша подошла к столу Зорина с телефоном, в котором быстро нашла нужное фото.

– Вот, товарищ полковник. На этом фото запечатлен момент смерти Лебедева.

Он недоверчиво покосился, нехотя взял телефон из ее рук и минуту смотрел не отрываясь.

– Я не стану спрашивать, Лунина, откуда у тебя это фото, – неприятным скрипучим голосом произнес полковник, возвращая ей телефон. – Но… оно ничего не доказывает. Девушка, существование которой я не оспариваю, могла просто подойти и справиться у Лебедева о самочувствии. А если он в тот момент был уже мертв, то она просто сбежала, испугавшись.

– Почему не подняла шума? Не позвала на помощь?

– Потому что! – взревел неожиданно полковник, вскакивая с места. – Потому что реакция на смерть у людей разная! Кто-то орет дурнем, а кто-то столбенеет. Если ты сейчас… Если ты сейчас не замолчишь и не выйдешь вон, я тебе…

Из кабинета Зорина Маша выскочила с красным лицом. Она так злилась, что даже расплакаться не могла, хотя и хотелось. Злилась на себя – идиотку – сразу за все. И за то, что, не имея веских доказательств, пошла с докладом к Зорину. И за то, что самонадеянно решила: он ее поймет и поддержит.

Знала же, чем все закончится. И даже в мыслях проиграла весь диалог с полковником и мало в чем ошиблась. И все равно поперлась! Дура чертова!

Валера был прав. Надо было сто раз подумать. Теперь информация дойдет до майора Подгорного. И у него появится шикарный повод снова щелкнуть ее по носу. Кто ему вечно нашептывал – неизвестно, но он всегда был превосходно осведомлен.

– Осведомлен – вооружен, – любил он повторять.

Теперь он будет вооружен до зубов. Сам Зорин дал ей пинка под зад, велев забыть про братьев Лебедевых.

К слову, оставшийся в живых, словно услышав ее мысли, неожиданно позвонил:

– Слушаю, Иван Семенович.

– Здравствуйте, Мария, – вежливо поздоровался он.

Маша ответила невнятно: «Здрассте».

– Как продвигается расследование?

– Никак!

– Вы отчаялись и забросили?

– Я додумалась пойти на доклад к полковнику Зорину, – призналась она нехотя.

– И он, конечно же, сказал, что это просто дела семейные? Что братья рвали бизнес из рук друг у друга?

– Приблизительно, – удивилась Маша такой проницательности.

– А связи с гибелью ваших родителей не нашел?

– Вы и об этом уже знаете! – воскликнула Маша, подходя к двери своего кабинета.

– Я серьезный человек, Мария. И я должен знать, кому могу довериться.

– Нет, никакой связи он не нашел. И считает, что никаким мошенничеством там и не пахнет. Это просто распри семейные. Алчные, подлые распри.

– Понятно. – Лебедев замолчал на достаточно продолжительное время. И вдруг спросил: – Какие у вас отношения с братом? У вас ведь разные отцы?

– Какое это имеет…

Он не дал ей возмутиться, перебил:

– Я просто спросил, Маша. Без подвоха. Он ведь очень скрытный – ваш брат?

– Обычный.

– А со своим отцом он общается? Со своим родным отцом, я имею в виду?

– Я не знаю.

Маша и правда не знала. И не интересовалась никогда. Пока были живы родители, для нее существовал всегда один родной брат – Миша. И один родной отец для них двоих. Слышала иногда отголоски каких-то маминых замечаний в отношении Мишиного характера, но никогда не придавала значения. Ворчит себе, и пусть.

– А что по бывшей журналистке, которую взяли прямо на трупе с пистолетом моего брата в руке?

– Извините, но это тайны следствия, Иван Семенович. Я не могу это обсуждать…

– Поверьте, Маша, все не так, каким кажется, – снова перебил он ее. – И если журналистка не врет и она не убивала своего мужа и соперницу, то ее жизни угрожает серьезная опасность. Лучше бы вы ее подержали за решеткой какое-то время.

Наташа работала в комнате, которую ей выделил Осипов. Правильнее, он выделил ей целых две комнаты. Они были смежными, соединялись небольшой кухней со всем необходимым в ней, а еще имели собственный санузел и душевую. Красота! Если учесть, что работой ее Осипов загрузил по макушку, а еду ей сюда приносила горничная, выходить за пределы выделенного ей помещения не было вообще никакой нужды. Здесь даже балкон имелся. Там она могла дышать, размышлять и пить кофе, кутаясь в меховую накидку, привезенную из дома. А еще она делала порекомендованную Осиповым гимнастику. Каждое утро и вечер. И ей даже казалось, что ее одрябшие мышцы наполняются силой.

Ей все нравилось до тихого писка, который она иногда издавала, стоя в просторной душевой кабине. Работой была довольна, давно такого азарта не испытывала, когда хотелось сделать больше и лучше. Еда была невероятно вкусной. Горничная – приветливой. Все бы отлично, если бы не Стас – сын Осипова.

Это был не ребенок, не подросток, а сущее недоразумение, не понимающее, зачем вообще все вокруг него существует: небо, солнце, мир, отец. С утра до ночи он сидел в наушниках, уставившись в большой игровой монитор. Отвлекался лишь на еду и учителей, приходящих по очереди. Наташу он не замечал. Все ее попытки завести беседу пресекал одним-единственным словом: «Неинтересно».

– У него девушка есть? – спросила Наташа у Игоря.

– Смеешься? Какая девушка, если он из дома не выходит.

– А… Ну да…

Наташа начала к нему приглядываться, даже подсматривать, пытаясь найти, где у парня заветная кнопка. Бесполезно. Он порой напоминал ей робота – бездушного, отстраненного от внешнего мира.

Наташа хотела бы свалить все на подростковые комплексы, прыщи и безответную любовь по причине тех же прыщей, но не могла. Парень был неприлично красивым. Не в отца точно. Игорь, сотри с него весь приобретенный светский лоск, снова стал бы незаметным. Станиславу лоск был не нужен. Даже в растянутых трениках и несвежей майке он ухитрялся выглядеть так, будто только что шагнул сюда с рекламного плаката. Так просто, заблудился.

Высокий, гибкий, с копной темных кудрей, которые – Наташа подозревала – он расчесывал пятерней. Красивый рот его постоянно кривился странной ухмылкой. А цвет глаз рассмотреть не было никакой возможности: веки Станислав всегда при встрече с ней прищуривал.

Каждый вечер Игорь заходил к ней, если она еще не спала, и интересовался ее делами. Не работой, которой нагрузил, нет. А общением со Стасом.

– Пока никак, Игорь. Он не идет на контакт.

– Жаль, – выдыхал он разочарованно. – Что же делать, Наташа? Что же мне с ним делать?

– Пусть все идет как идет, Игорь, – решилась она на совет другу вчера вечером. – Он дома. Никаких левых друзей. Учится вполне себе прилежно. Преподаватели им довольны. Отстань пока от него. Все само собой утрясется.

– Считаешь? – глянул он с сомнением.

– Надеюсь…

Сегодня утром, едва успев позавтракать, она получила СМС от Игоря.

«Полиция снова хочет тебя допросить. Ссылаются на новые факты, появившиеся в деле. Я сказал им, что приедем завтра».

Наташа понятия не имела, что за факты у них могли появиться. И пока не знала: начинать ей переживать или погодить пока. Но работать неожиданно расхотелось. Она собрала со стола тарелки после завтрака, поставила их на поднос. Горничная категорически не разрешала ей мыть посуду самостоятельно.

– Для этого у нас есть специальные моющие средства и посудомоечная машина, – проинструктировала она ее в первый же вечер. – Ваша самодеятельность не будет оценена, Наталья, поверьте.

Она поверила и посуду не мыла. Собирала со стола в кухне, ставила все на поднос и забывала. Сегодняшнее утро не стало исключением.

После завтрака она походила по комнатам, отведенным ей. Достала из шкафа толстый спортивный костюм, пуховую жилетку, шапку. Оделась и вышла на балкон. Надеялась, что ее тревоги развеет легким ветром и солнцем, неожиданно отвоевавшим небо у толстых облаков.

Проторчав на балконе почти час, Наташа поймала себя на том, что все ее мысли вольно или невольно возвращаются к возможной перспективе вернуться на тюремные нары. От этого ее даже стало подташнивать.

Выбравшись из глубокого балконного кресла, Наташа подошла к перилам, перегнулась, пытаясь увидеть главный вход дома. Увидела. По ступенькам как раз поднимался учитель Станислава. Он занимался с мальчишкой физикой, математикой и химией. Сегодня по расписанию у Стаса были как раз эти все предметы. Это часа на четыре. Наташа посмотрела на мобильник. Ближе к часу мальчишка освободится. Может, стоило его вытащить на прогулку?..

– Собирайся, – вошла она к нему без стука сразу после того, как удалился препод.

Стас, уже успевший пересесть из-за учебного стола за игровой компьютер, тут же подарил ей один их своих прищуренных взглядов. Странная ухмылка исказила красивый рот. Он отъехал в кресле почти на середину комнаты, скрестил руки на груди.

– Кто вы, женщина? – выдал он реплику таким тоном, что у Наташи зубы свело.

И сразу захотелось надавать подзатыльников наглецу. Но права не имела. Поэтому коротко ответила:

– Знакомились.

Она стояла, привалившись к притолоке, и старалась смотреть на него так же, как и он: прищурившись и нахально ухмыляясь.

– Я знаю ваше имя, но не знаю, кто вы и почему вдруг поселились в гостевых комнатах. На любовницу отца вы не тянете. Не его типаж. Да и не жили бы в гостевых, а спали с ним в одной койке, – рассуждал мальчишка вполне себе логично. – Вы не его родственница. Я с ними более-менее знаком. Так кто вы и зачем здесь?

– Хочешь узнать?

– Почему нет? Я нахожусь под одной крышей с человеком, о котором ничего не знаю. Может, вы маньячка какая-нибудь? – предположил он, не меняя позы и выражения лица.

– О господи!

Потоптавшись на пороге его комнаты, она вдруг вошла и без приглашения уселась на узкий длинный диван, тянувшийся от двери до окна. Сидеть на нем было крайне неудобно. Даже ее костлявый зад никак не мог пристроиться. Что за мебель у пацана? Кто ее выбирал? Руки бы оторвать этому дизайнеру интерьеров.

– Я здесь потому, что твой отец взял меня под свою защиту, – начала она осторожно.

– Логично. Он адвокат, – кивнул Стас. – Непонятно: почему он поселил вас здесь?

– Он считает, что мне угрожает опасность.

– Ух ты… – Его веки чуть приподнялись. – Он вас спрятал, чтобы спасать, здесь? Именно здесь? В доме, где живет его сын?

– Уверяю: тебе не грозит опасность, – вставила Наташа. – Никто не знает, где я.

– И даже полиция? – Он снова прищурился, но на этот раз как-то иначе.

– И полиция тоже. Мало ли, – Наташа подергала плечами, – вдруг там кто-то играет на стороне моих врагов?

– А их много?

Стас уронил руки на колени и чуть подался вперед. Вот убей, ему стало интересно.

– Я не знаю, сколько их. Но точно знаю, что я ничего не совершила противоправного. Ничего, в чем меня пытаются обвинить.

– И в чем, если не секрет?

Он смотрел на нее широко раскрывшимися глазами невероятного серого цвета. Смотрел с интересом и азартом. Разве можно было промолчать? Или солгать?

– Меня обвиняют в том, что я отравила своего мужа, а потом застрелила его любовницу, которая жила со мной на одной лестничной клетке, – ответила Наташа честно.

Минуту, наверное, он смотрел на нее не моргая. А потом расхохотался. Звонко, заразительно. Наташа тоже за компанию хихикнула пару раз, хотя поводов для веселья у нее не было вообще. Но устоять не смогла.

– Нет, ну отец – это, конечно, уникальная личность, – оборвал он смех и вытер заслезившиеся глаза. – Притащить в дом убийцу! Наверняка еще просил и за мной приглядывать? И попытаться наладить отношения?

– Ну… Было дело, не скрою.

Наташа понимала, что стоит на тонком льду. Реакция парня могла быть непредсказуемой. Он мог выгнать ее, поднять шум. Вызвать охрану поселка, полицию. Игорь категорически запретил ей откровенничать с прислугой, а со своим сыном – так тем более.

Стас не стал кричать. Он спросил:

– А почему? Что за причина заставила отца так вам доверять?

Он больше не прикрывал глаза веками. Смотрел открыто. И то, что читалось в его глазах, Наташе нравилось. Он хороший мальчишка, сделала она вывод. Или…

Или она ни черта в этой жизни не понимает.

– Мы когда-то были с ним коллегами. И он уверяет, что я была очень добра к нему. Хотя я ничего такого не помню. Я относилась к Игорю как к коллеге, и только. А он считает иначе. Когда я попала в беду, я вспомнила, что он ушел в адвокатуру, набрала его номер. Он откликнулся.

– Сюда-то зачем притащил? – Его вопрос выражал недоумение, и только. Надменная неприязнь исчезла.

– Он подвез меня до дома, осмотрел замок моей квартиры и нашел на нем характерные следы, оставляемые отмычкой. Решил, что оставаться там мне небезопасно. И… дальше ты знаешь.

– Если я правильно вас понял, Наталья Ивановна, то вам может угрожать опасность от человека, который отравил вашего мужа и убил его любовницу?

– Зачет! – протянула она нараспев, вытаращившись на мальчишку.

– А почему? Зачем было их убивать? У кого был мотив? – Он склонил голову к плечу. – У кого, кроме вас?

– Ни у кого. Ни у кого, кроме меня. Но… Не все так просто. Скажем, эти двое случайные жертвы. Отравить хотели меня, угостив шоколадкой. Только тот, кто это сделал, не знал, что я не ем сладкого. Я все эти презентики, которые мне оставляли дружелюбные покупатели, домой носила. А Аркаша их употреблял. Вот и слопал отравленную шоколадку. А что касается Верочки – это моя соседка и Аркашина любовница, – думаю, она тоже погибла вместо меня. Кто-то хотел пробраться в мою квартиру и… дальше не знаю. Может, пистолет подложить, может прибить меня хотели. И убийцы могли попасться Верочке на глаза, когда орудовали отмычкой в моем замке.

– Складно, – кивнул он согласно и тут же замотал головой: – Но неубедительно.

Наташа промолчала. Правоту его утверждений оспаривать смысла не было. Стас прав.

– Поэтому и полиция мне не верит. Все выглядит каким-то притянутым за уши.

– Или эти люди промышляют чем-то другим, а от вас решили избавиться попутно. Вы им мешали, скажем. Но сработали непрофессионально. Грубо… Ладно. – Он резко встал на ноги, оттолкнув кресло к стене. – Куда вы там велели мне собираться?

– Прогуляться хотела. А ничего в поселке не знаю. Как-то неуютно одной. Заблужусь еще. От отца твоего влетит. И ты засиделся. Тут, по слухам, озеро имеется. Говорят, красиво там.

– Там сейчас грязь. В другое место пойдем. Дайте мне десять минут…

Он вышел на улицу, где она перед клумбами гоняла кроссовками камешек, через восемь минут. Оделся как и она – в теплый спортивный костюм и жилетку с капюшоном.

– Куда пойдем? – спросила Наташа, когда они вышли за ворота.

– Хочу в кафешку, она метров за восемьсот отсюда. Не далеко для вас?

– В кафешку? Странно, – вывернула Наташа губы. – Мальчику дома недокладывают мяса?

И он снова рассмеялся и назвал ее прикольной. А она в ответ:

– Не все с тобой согласны. Особенно майор Подгорный. Уж очень ему хочется меня засадить. У него аж вены на висках вздуваются от гнева, что я не желаю писать признательные показания. А твой отец его особенно бесит.

– Он может. А в кафешку я хочу потому, что устал от здоровой правильной еды. Хочу бургер – огромный! – Стас растопырил пальцы, раздвинул ладони на полметра. – Самую большую порцию картошки. И колы. И соус кисло-сладкий к картошке. И…

– И ножек куриных в панировке! И к ним сырный соус, – перебила она его. – Идем!..

Сетевая закусочная Наташе сразу понравилась. Отлично работала вентиляция, и вони пережаренного масла не ощущалось. Пахло шоколадом и ванилью. Столики были чистыми, стулья – удобными, стекла сверкали чистотой.

– Идемте туда, Наталья Ивановна, – пригласил ее Стас к самому дальнему витринному стеклу. – Я раньше всегда там сидел.

– Раньше? Ты тут бывал? – Она послушно следовала за ним к его любимому столику. – Послушать отца, так ты затворник.

– Да. Я стал таким полтора года назад.

Он помог ей снять жилетку, повесил на вешалку. Свою жилетку с бейсболкой снял чуть позже.

– В школе ввели удаленку. И мне это так понравилось, что я принял решение продолжить обучение дома. Тем более что отец может себе это позволить.

– Что, прямо так вот просто? – Наташа поблагодарила официанта, принесшего меню. – Лишь потому, что тебе удобно?

– Да. Так все просто.

Стас развернул меню, пробежался по нему глазами и сразу сделал заказ, о котором мечтал. Наташа тоже не стала оттягивать и заказала куриные ножки в панировке с сырным соусом, как и мечтала.

– И никакого разбитого сердца, обманутых надежд, буллинга? – недоверчиво смотрела на него Наташа. – Прямо вот так вот: неохота выходить из дома – и все? Ты, такой весь из себя красавчик, без прыщей и волосатых вонючих подмышек. Просто решил похоронить себя дома? Не верю, Станислав!

Он задумался, покручивая на столе рекламный деревянный щиток с осенним меню. Потом со вздохом кивнул:

– Ну, была одна история. Неважная, на первый взгляд. Но она меня как-то задела.

– И? – вытянула шею в его сторону Наташа, когда он замолчал.

– Я тут как-то взялся получать пары по предметам. Одну за другой. Не потому что… Да вообще никакой причины не было. Просто влом было учебник открывать. Честно! – Стас вцепился в бегунок от молнии на спортивной олимпийке и принялся таскать его вверх-вниз. – А потом подслушал один разговор. Просто шел по школьному двору. А за углом в кустах мои одноклассницы курили. И трепались. И я притормозил.

– Чтобы подслушать?

– Типа того… – не стал он вилять и отрицать. – И они обо мне! И как-то так нелестно. Вроде и внешность мою нахваливали. И секси там, и все такое. И тут же, что я тупой. Недалекий, безграмотный. А одна девчонка, она тоже в нашем поселке живет… У нее родоки крутые. Она сама с репетиторами параллельно два языка изучает: китайский и французский… Так вот она такая стоит и тихо так своим подругам говорит, что меня только пожалеть можно. Воспитываюсь без матери. А отец всего-навсего адвокат.

– И тебя закусило?

– Скажем… – Стас пододвинул к себе деревянную доску с заказом. – Скажем, это натолкнуло на размышления.

Им принесли заказ.

– Ты обиделся?

– Нет. Задумался, – с набитым ртом признался парень. – А тут нас на удаленку отправили. И вообще это мне на руку сыграло. А после уже я не захотел в школу.

– Значит, обиделся. – Наташа откусила мясо и зажмурилась. – Господи, как же вкусно то, что вредно!.. Кстати, а эта девчонка, изучающая китайский, тебе нравится?

Он вздохнул и признался:

– Она всем нравится. Она не может не нравится. Она совершенна.

Доедая первую куриную ножку, Наташа пустилась в рассуждения о несовершенстве мира вообще и женской красоты в частности. Стас неожиданно поддержал ее. И они проболтали до самого кофе. Она все же уговорила его отказаться от газировки. В какой-то момент кафе наполнилось народом. И стало тесно и душно.

– Пора, – встала она и потянулась к жилетке на вешалке. – Мне еще поработать надо сегодня. Я что-то подзабила. Настроения не было. Но благодаря нашей с тобой вылазке…

– Мне тоже все понравилось, – улыбнулся он широко и искренне, поднимаясь за ней следом и снимая жилетку с бейсболкой с вешалки. – Ты у нас надолго вообще? Ничего, что я на «ты»?

– Нормально. – Они стукнулись кулачками.

– А то можно было бы еще как-нибудь сюда заглянуть.

– Не знаю, Стас.

Наташа помрачнела, возвращаться к прозе собственной жизни не очень хотелось. Завтрашний визит в полицию, пусть даже и в сопровождении удачливого адвоката Осипова, не сулил ничего хорошего. Она могла как выйти оттуда с ним, так и остаться.

– Ладно, не переживай, – легонько ткнул паренек ее локтем в бок. – Мы еще на твоей свадьбе погуляем.

– Это ты о чем? – не поняла Наташа. – Отца, что ли, имеешь в виду? Нет! Господи, нет! Мы только друзья и бывшие коллеги, Стас!

– Я не об отце. – Он пошевелил бровями вверх-вниз. – Тут дядя один в кафешке с тебя глаз не сводил. Ты спиной сидела к раздаче, а он ждал заказ. И просто сверлил тебя глазами. А ты что, серьезно считаешь, что не можешь нравиться?

Наташин лепет про долгую болезнь, изменившую ее до неузнаваемости, Стас заглушил контраргументами про ее большие глаза и стройную фигуру, совершенно никак не тощую. Потом еще добавил что-то про красивые руки, ухоженные пальцы. В общем, смутил, получилось.

Они как раз выходили с автомобильной стоянки перед кафе, когда дверь заведения широко распахнулась. И Стаса окликнул тот самый официант, который обслуживал их столик.

– Молодой человек, вас можно на минуточку? – Официант выглядел растерянным.

– А что не так?

Вот он мгновенно насторожился и ощетинился. И Наташа подумала, что все его рассказы про затворничество, которое он называет периодом переосмысления, неправдивы. Что-то крылось в его сидении дома. Что-то было не так. Недорассказал он ей самого главного. Умолчал.

– Что не так? – крикнула она тоже. – Мы расплатились!

– Я знаю. Но ваш спутник, возможно, что-то забыл на столе. Надо посмотреть: это его вещь или нет?

– Что я забыл? – наморщил Стас лоб.

– Вернитесь на минутку, пожалуйста! А то у меня потом будут проблемы, что я не отдал забытую клиентом вещь. – Официант приложил к груди обе руки, выглядел расстроенным. – Надо, чтобы вы посмотрели на это под камерой.

– Наталиванна, что скажешь? – Стас похлопал себя по карманам, достал мобильник. – Все при мне.

– Ладно, вернись. Пожалей парня. Просто скажешь, что это не твое, и все. Я тебя здесь подожду.

– Хорошо.

Стас повернулся и пошел ко входу в кафе. Походка пружинящая, плечи развернуты, голова высоко поднята.

– Красавчик, – невольно залюбовавшись, прошептала Наташа.

Стас вошел в кафе. И стоило стеклянным дверям за ним съехаться, как за спиной Наташи что-то хлопнуло. Она рассеянно подумала, что это дверца автомобиля. Вдогонку подумала, что странно: ни одна машина за все то время, что они здесь стояли, не подъезжала. И никто из кафе на автомобильную стоянку не шел. Кто-то, видимо, сидел в своей машине. И ждал.

На вопрос, кого или чего именно ждал, ответить себе она не успела. На лицо ей легла пахучая мокрая тряпка. И перед глазами все начало расплываться мгновенно. Но все же она успела заметить, как двери кафе снова разъехались и Стас, который только что вышел на улицу, вдруг побежал.

И на этом все – темнота…

Игорь был в кабинете один. Только что к нему заходил его руководитель. Они обсудили пару грядущих судебных процессов. Выбрали стратегию защиты, которая устроила бы всех и никак не навредила их имиджу. Выпили кофе, расстались вполне тепло. Все вроде бы хорошо.

Тогда что его тревожит? Что не дает покоя?

Игорь полистал бумаги на столе, пытаясь вспомнить, что и где мог пропустить. Какой тревожный фактор. Ну нет же, все нормально. По работе все отлично. Тогда что? Почему он мрачен и ощущает легкое раздражение от невозможности решить какую-то проблему? Может, что-то дома?

Ну конечно, дома! Что он как болван?! Не видит дегтя в бочке меда.

Стас…

Вот его вечная печаль и заноза в сердце. Его любимый сын, которого он чудом вырвал из рук своей бывшей жены. Ради которого жил и работал. Достигал чего-то ради него. Его сын вдруг превратился в незнакомца. Холодного, надменного. Стас с каждым днем расширял личное пространство, в котором Игорю не было места.

Что он сделал не так? В чем провинился? Он никогда не проявлял неуважения к подростку, не водил домой баб, вел себя корректно с прислугой. Одним словом, его не за что было презирать.

А Стас презирал. Игорь чувствовал это, угадывал безошибочно. Их общение в последнее время свелось к минимуму. Они почти не видятся, хотя и живут в одном доме.

Он начал думать, что парню не хватает матери. Перечитал гору литературы, где черным по белому рекомендовалось ввести в круг общения какую-нибудь взрослую женщину. Это могла быть бабушка, сестра, возрастная подруга Игоря. Все равно кто, но она должна пользоваться уважением у Стаса. Игорь перебрал всех на свете родственников. И даже пару раз приглашал пожить у него кузин. Ничего не вышло. И тогда, его величество подлый случай свел его с бывшей коллегой – Наташей Голубевой.

Игорь очень уважал ее в прошлой жизни за порядочность и непоколебимость в отстаивании собственных взглядов. Она была честной и правильной. И очень хорошо относилась к нему тогда, когда над ним за спиной посмеивались. И Игорь, невзирая на остроту ее проблем, привез ее к себе в дом. Он решил: не справится Наташа – не справится никто.

Но увы и ах!

Наташе ничего добиться не удалось. Может, старалась плохо. Может, не до того ей вовсе было. Своих проблем и страхов хоть отбавляй. Стас с ней на контакт не шел. А Игорь мрачнел день ото дня, прекрасно понимая, что упускает, теряет сына.

Перевернутый экраном вниз телефон, который не должен был мешать при общении с шефом, завибрировал. Игорь перевернул его, и дыхание остановилось. Он остолбенел! Ему звонил его сын!

– Стас, что случилось? Что-то же случилось, раз ты звонишь? – спросил он и тут же обругал себя. – Прости, сынок. Ты уже года полтора не звонил мне, я растерялся. А так я рад! Очень рад, что ты звонишь.

Болван! Что он несет?! Не дает сыну слово вставить. А он может просто позвонить, чтобы сказать, что снял квартиру и съезжает. Возможен такой вариант? Вполне. Стас как-то грозился съехать.

– Стас? – нервно окликнул сына Игорь, впиваясь пальцами в узел галстука, пытаясь его ослабить. – Это ты?

– Да, пап. Это я, – ответил сын, непонятно чем встревоженный.

– Я рад, сынок, что ты позвонил. – И голос его неожиданно сел, сделавшись хриплым и неузнаваемым. – Надеюсь, что ничего не случилось?

– Случилось, пап. – Стас протяжно вздохнул, как в детстве, когда шкодил. – Наталью Ивановну похитили. Мы пошли с ней прогуляться. Зашли в закусочную, я бургер захотел. А потом…

– Погоди, погоди, сынок!

Игорь оттянул узел галстука до груди, перед глазами заплясали отвратительные черные точки, которые он всегда называл вшами. Вшей-то ни разу не видел вживую, господи! А всегда говорил, что перед глазами черные вши пляшут. Сейчас вот был как раз тот самый случай.

– Куда вы пошли гулять? У нас территория вокруг дома – гектар почти! И какая закусочная?! Господи! Наша Оля так готовит…

– Папа, остановись.

Стас произнес это с такой усталостью, словно только и слышал от отца всякий бред. Да они не общались вовсе последние полтора года! От чего он устал? Заранее? Так они, кажется, любят говорить.

– Наташа захотела прогуляться. Устала сидеть в четырех стенах. Позвала меня на прогулку. А перед этим мы с ней пообщались немного. Она рассказала мне свою историю.

– Какую историю? – Игорь вытянул спину в струну, сидя в кресле. – Надеюсь, она ничего такого…

– Па, она рассказала мне всю свою историю. Всю! – дополнил Стас с нажимом. – Ты, конечно, красавчик. Поселил в доме подругу, подозреваемую сразу в двух убийствах. Ты молодец, пап!

Таким тоном он это сказал! Попробуй пойми: то ли осуждает, то ли хвалит.

– Но я тебя понимаю. Она хороший чел, пап. Мы с ней с первых слов поняли друг друга. И пошли гулять. И захотелось бургера. Мы перекусили. Вышли на улицу. Шли, общались. И тут меня официант за какой-то фигней позвал. Я пошел в кафе, а там лажа полная. Меня и не было пару минут, а ее за это время… В общем, пап, я выхожу из кафе на улицу, а Наташу уже в машину грузят. И она висит как тряпичная кукла, пап. – Голос Стаса звенел тревогой. – Я побежал за машиной, но что я успею! Потом к охране. Они руками разводят. Да, сначала въехала, а потом выехала машина. Спрашиваю: как вы пропустили на закрытую территорию посторонних? А они меня послали. Кто ты, говорят, такой, чтобы вопросы задавать. Вот такая хрень, пап! Что делать?

– Ты… – Игорь вцепился зубами в крепко сжатый кулак, подышал со свистом. – Ты сейчас где, сынок?

– Я сейчас дома.

– Хорошо. – Он с облегчением выдохнул. – Запритесь там и никого не впускайте. Я скоро буду.

– И все? Ты скоро будешь? А Наташа? Кто ее станет искать? – возмутился сын совершенно по-взрослому.

И Игорь не знал: радоваться ему таким переменам или волноваться.

– Я сначала заеду в полицию. Есть там нормальный один человечек, который не верил вместе со мной в виновность Наташи. А потом сразу домой. А ты мне пока расскажи, что успел заметить: номера и марка машины, людей, которые грузили Наташу. Все, сынок, что успел рассмотреть…

Номер телефона майора Подгорного, к которому его отослала старший лейтенант Лунина, он еле набрал, так тряслись пальцы. Тот ответил, но разговора не вышло.

– Вы ее адвокат, Осипов. Вы увозите ее из дома под каким-то странным предлогом.

– Это был не странный предлог. Пришлите своего эксперта, и он установит, что ее замок пытались вскрыть отмычкой. Даже я невооруженным взглядом это заметил.

– А может, это вы манипулировали гвоздем в ее замке, чтобы все именно так вот представить? – предположил противным голосом Подгорный. – Увезли ее к себе. Поселили в своем доме. А когда ее вызвали на повторный допрос в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, устроили ей побег.

– Но это вздор! – неуверенно возмутился Игорь, вытирая вспотевшее лицо концом дорогого галстука. – Меня там даже не было. Я в конторе. Все меня видели. Наташа была в кафе с моим сыном. И когда его под каким-то вымышленным предлогом вернули в кафе, Наташу похитили.

– Считаете, что я вам поверю? – Подгорный точно веселился. – Я сейчас пойду на доклад к полковнику Зорину. И запрошу разрешения, чтобы объявить Голубеву в розыск.

– Знаете, а я буду вам за это признателен! – Игорь беззвучно постучал кулаком в стол. – Может, тогда Наталья Ивановна останется в живых. А я, пожалуй, тоже сейчас к вам подъеду. И тоже переговорю с вашим руководством…

К Зорину он попал без особых проблем. Секретарша – милая серьезная девушка – сообщила, что его уже ожидают, чем порадовала.

– Разрешите? – сунулся Игорь в кабинет полковника.

– Заходите… Игорь Сергеевич, если не ошибаюсь? – без улыбки, но и без строгости излишней проговорил Зорин. – Проходите, присоединяйтесь.

В кабинете кроме Зорина находился майор Подгорный – противный чертов красавчик, одетый с иголочки. Новая форма сидела на нем как влитая. Он посмотрел на вошедшего адвоката с вызовом и насмешкой. Понятно. Считает, что правда на его стороне.

Напротив Подгорного сидела старший лейтенант Мария Лунина. Черная водолазка туго обтягивала ее стройное тело. Темная косая челка без конца выползала из-за уха и падала ей на лицо. Маша сидела, ни на кого не глядя, пристально рассматривая крепко сцепленные в замок собственные пальцы. Она выглядела расстроенной.

Осипов коротко поприветствовал их, отодвинул предложенный стул, уселся, портфель поставил на пол.

– Нам бы хотелось сразу заслушать вас, Игорь Сергеевич, – дал ему слово Зорин. – Если вы не против.

– Я готов…

Игорь подробно рассказал все, начиная с момента возвращения Наташи в ее квартиру и заканчивая ее похищением.

– Почему вы так уверены в ее невиновности? Вопрос частного характера. Можете не отвечать, – развел руками над столом Зорин. – Мне просто интересно. Одно дело – быть ее адвокатом. Совсем другое – поселить ее у себя в доме. Она может оказаться убийцей, а там проживает ваш сын. Как-то неразумно. Не находите?

Игорь думал меньше минуты.

– Отвечу так же: в частном порядке…

Игорь тщательно проверил: не выскочил ли в вырез пиджака измятый кончик его галстука.

– Я верю в ее невиновность, потому что неплохо знаю Наташу. Она не убивала. Никого не убивала. Просто увидела то, чего видеть не должна была.

– Это вы о чем? – высоко поднял левую бровь Подгорный.

– Она видела женщину, которая, предположительно, убила бизнесмена Лебедева. Она хорошо запомнила человека, который ей подсунул отравленный шоколадный батончик. Она работала с вашим сотрудником над составлением фоторобота. Этих людей ваш же специалист увидел на видеокамерах в районе бульвара, где произошло убийство Лебедева…

– Предположительное убийство… – неприятным голосом перебил его майор Подгорный.

– И именно эти люди похитили ее, – не обращая на него внимания, продолжил говорить Осипов. – Пока я ехал, я созвонился со службой охраны нашего коттеджного поселка. От моего сына они отмахнулись. Но не от меня. Я… в общем, я сумел быть убедительным. И пока я ехал, получил несколько фото с записи въездных видеокамер. На них отчетливо видны марка и номера машины, которая увезла Наташу. А также частично видно людей, которые сидят на передних сиденьях. И что характерно…

– Как посторонняя машина могла проехать на закрытую территорию? У вас же закрытый поселок, разве нет? – продолжил вредничать Подгорный.

– Этим вопросом уже занимается служба безопасности, разбирается с нерадивым охранником, согласившимся на подкуп. Как выяснилось, он за тысячу рублей пропустил их. – Осипов недовольно поморщился в сторону майора. – Позволите, я продолжу? И что характерно, господа полицейские, на этих фото, что мне прислали на телефон, те самые люди, которых мне описал мой сын. На фото мужчина в черной кепке и черном капюшоне…

В этом месте Подгорный неуважительно фыркнул и пробормотал, что мужчин с такими приметами – миллионы.

– И женщина. – Осипов обвел всех тревожным взглядом и закончил: – С длинными рыжими волосами…

Маша припарковала машину перед шлагбаумом, преграждающим путь к дому, где у Павла Семеновича Лебедева осталась квартира. Ей не хотелось вступать в контакт с охранником, объясняться, светить удостоверением. Пешим порядком можно было попасть на территорию беспрепятственно.

Выйдя из машины, она с минуту рассматривала чистое осеннее небо с тусклым диском солнца где-то очень-очень высоко. Поежилась от прохладного ветерка. Куртку надела тонкую, не по погоде, польстившись на безоблачный день. Быстрым шагом дошла до узкого прохода слева от шлагбаума – он был для пешеходов. Обошла по периметру весь двор. Нашла его просторным, красивым и современным. Направляясь к подъезду, в котором жил когда-то Лебедев, алчно искала взглядом тех самых говорливых женщин, обычно являющихся хранительницами всех на свете тайн – от вселенских заговоров до сгоревших соседских котлет. Пусть их секреты приходилось иногда делить на два, отделяя правду от вымысла, но все же находилось, за что зацепиться.

Сплетниц не было! Ну вот вообще ни одной. Хотя для них и скамейки имелись, и даже беседки. Не заплеванные алкашами, без окурков на земле и пустых банок из-под пива. Все чисто. Прилично. Сиди себе на здоровье, делись новостями. Никого!

– Куда же вы подевались, бабульки? – произнесла тихо Маша, направляясь прямиком к подъезду Лебедева.

За подъездными дверями прямо напротив входа, сокрытый стеклянными перегородками, сидел охранник. Другой. Не тот, с которым Маша общалась, прибыв в этот дом с группой для обыска квартиры Лебедева.

В прошлый раз на нее сквозь толстое стекло строго и сосредоточенно смотрел мужчина средних лет, спортивного телосложения, невнятной внешности. Так Маша называла лица, которые не запоминались. Может, такое впечатление осталось из-за того, что козырек форменной кепки охранника слишком низко нависал над его лицом? Или ей некогда было в него вглядываться? Мужчина четко ответил на ее вопросы, не сообщив ничего полезного, и она от него отстала.

Молодой парень, сменивший на посту охранника с незапоминающейся внешностью, посмотрел на Машу с интересом, ему явно было скучно и страшно хотелось поболтать. А тут является девушка. Молодая, красивая. Почему бы не пристать, не поважничать, ссылаясь на инструкции?

– Документики, пожалуйста, – нахмурил он белесые брови, отставляя большую кружку с чаем в сторону и пододвигая к себе регистрационный журнал посторонних посетителей.

Маша безропотно сунула ему под нос через окошко распахнутое удостоверение.

– Устраивает? – коротко улыбнулась она опешившему парню.

– Вполне. А чего вдруг полиция? – Его руки заметались над столом, поправляя разбросанные бумаги и папки. – У нас вроде все в порядке. Никаких происшествий.

– Я по старому делу, если можно так выразиться. – Маше не хотелось его пугать, и она улыбалась. – Вас тут не было. Со мной общался другой человек.

– Да, Виктор Иванович. Я догадался, потому что лично я вас не знаю.

– Откуда?

– Он был моим сменщиком.

– Был? А куда подевался? Помер? – Она сделала страшные глаза, прихлопнув ладонью карман на груди.

– Да нет, что вы?! – Парень суеверно ужаснулся и даже попытался перекреститься, но запутался в последовательности и оставил затею. – Он уволился.

– Давно?

Зачем она спрашивала, Маша не знала. Возможно, просто чтобы поддержать разговор. Чтобы наладить доверительные отношения.

– А я вам сейчас точно скажу… – порадовал охранник, принявшись листать какую-то толстую общую тетрадь с растрепанными страницами. – Вот, нашел.

Маша сверила число увольнения. Через неделю после смерти Лебедева. Совпадение или нет?

– А у него что же, проблемы по службе начались из-за смерти жильца? – снова задала она вопрос, показавшийся странным даже ей самой.

– Нет, ну почему? – светлые брови парня поднялись-опустились. – Он же не тут погиб – жилец-то наш. А где-то на улице. Мы-то при чем? Мы инструкций не нарушаем.

– Зарплата не устраивала?

Вот прицепилась! Чего ее так разобрало? Потому что сама не знала, зачем вообще приехала на адрес Лебедева, да? По наитию какому-то свернула сюда. Решила пройти с того самого места, откуда начинала в прошлый раз. С чистого листа, так сказать.

– Да нет, нам хорошо платят. И Виктор Иванович был доволен всегда.

– Так чего ушел-то? Вы что-то от меня скрываете? – погрозила ему пальцем Маша. – Что-то ведь было не так, да? Почему уволился Виктор Иванович? Жалобы на него поступали? Посторонних людей впускал? И один из посторонних часто навещал Лебедева? И Виктор Иванович побоялся могущих явиться за этим последствий и уволился?

Вот ее несло! На радостях, что ли?

Так похищение Натальи Голубевой вряд ли можно было считать радостью. Нет, ну что концепция в расследовании поменялась и версию майора Подгорного задвинули, а Машину взяли в разработку, не могло не радовать. Но…

Голубеву похитили! И начинать теперь придется с самого начала. С самой отправной точки – гибели Лебедева. Вот такой у них случился фальстарт. Радоваться нечему, короче.

– Возможно, ему и помогли уйти в мир иной, – нехотя признал вчера Зорин уже после того, как адвокат Осипов ушел. – И все началось именно с его гибели. Возможно, что-то у них пошло не так…

– У кого, товарищ полковник? – У Подгорного от бешенства сводило скулы, и голос звучал задушенно.

– У мошенников этих. Что-то пошло не так. Может, он их вычислил?

Ответ Зорина майору никак не нравился. Но субординацию он не нарушил. Оспаривать не стал. И дело снова вернулось к Маше. Ее Зорин назначил старшей группы.

– Пока будешь одна в этой группе, – пошутил он кисло. – Если я правильно понимаю, тебе придется снова идти по своим же следам. Пройдешься пока одна. Это будет твоей работой над ошибками, старший лейтенант Лунина. Если что-то выяснишь дополнительно, выделю помощь. Подключу кого-нибудь из коллег. Ребятам из твоего отдела есть пока чем заняться. А ты, Лунина, начинай все заново…

И вот Маша здесь. И мотает нервы молодому охраннику в подъезде Лебедева.

«Хороший дом, – подумала она рассеянно. – Вместо обычного консьержа охранник дежурит. Сколько же здесь стоят квартиры? А коммунальные услуги? За охрану ведь надо отдельно платить».

– Итак, Николай, – поторопила она с ответом белобрысого охранника. – Чего залипаем? Причина увольнения Виктора Ивановича? Кто-то навещал Лебедева? Как часто? У вас же сохранились записи в журнале? В прошлый раз ваш сменщик сказал мне, что у Лебедева не было гостей. Никогда. И журнал мне демонстрировал. Не было там никого записано. Так были гости? Нет? Это так? Или он мне соврал? Вам так хочется, чтобы я проехалась до вашего руководства, Николай? Тогда вопросы вам задам в другом формате. Строже и не здесь!

И вот тут он мгновенно заскучал. Грустно глянул на нее и отрицательно мотнул головой.

– Нет записей, где были записаны все гости Лебедева. Страницы вырваны. Это грубейшее нарушение. Потому Виктора Ивановича и уволили. Точнее, потребовали объяснений. А у него их не нашлось.

– Та-ак! – Маша сунула кулаки в бока. – А давайте-ка, Николай, с этого места поподробнее. И сделайте мне чаю, пожалуйста? Можно?

Охранник, мгновенно сообразив, что к нему особых претензий не будет, раз чая запросили, засуетился. Даже впустил ее в свою застекленную будку. Усадил в дальний угол на ветхий стульчик. Сунул в руки регистрационный журнал для ознакомления. И пока хлопотал с кипятком и заваркой, подробно рассказывал.

Оказалось, что из журнала пропало три страницы. В те дни дежурил как раз Николай. Страницы с дежурства Виктора Ивановича были нетронутыми.

– Знаете, из-за этого сколько ко мне вопросов было! – пожаловался он, ополоснув кипятком запасную чашку из верхнего ящика стола и сливая воду в ведро в углу. – Думали, что это я удалил записи! Я все отрицал. Разборки были серьезные. Мое слово против слова Виктора Ивановича. Хорошо, что я подстраховался! Сто раз себя хвалил. И все руководству представил – доказательства своей невиновности, типа. А тут еще у Виктора Ивановича скандал с одной из женщин подъезда случился. Она его в чем-то обвиняла, он отрицал. Она и накатала на него жалобу. И даже при теперешнем дефиците кадров его все равно попросили написать на увольнение по собственному. Так вот…

Маша с благодарностью приняла из его рук чашку с чаем, аромат которого поплыл по застекленной будке охранника. Попыталась мысленно систематизировать его рассказ, возникло сразу несколько вопросов. С них она и начала:

– Страницы из журнала в ваше дежурство, Николай, вырвал Виктор Иванович? Так получается?

– Да. Свои страницы ему зачем вырывать? Он просто не записывал посетителей, и все. А я всех на карандаш. У меня строго. Не забалуешь! – похвастал парень, раскрасневшись от ее одобрительного кивка головой.

– Я так понимаю, что посетителей могло быть всего один-два, так? Из-за кого весь сыр-бор случился? Не футбольную же команду он сюда впускал, не регистрируя? Это был кто-то, кто регулярно навещал Лебедева?

Николай тяжело вздохнул, маетно глянул и кивнул.

– Да. Все из-за Лебедева началось. Вернее, из-за его смерти. Сын еще его тут начал по соседям ходить сразу после похорон. Вопросы задавать. Видел или нет кто-то из соседей, как к отцу кто-то приходит? Журнал у нас требовал. Мы отказали. На это разрешение от начальства нужно, а его у сына не было. Так и не появилось. Наверное, сын Лебедева к ним не доехал, смирился. Так вот, после этого шума, который с сына Лебедева начался, принялась возмущаться соседка Павла Семеновича, царствие ему… – Николай снова попытался перекреститься, но опять залип, перепутав последовательность. – Алла Ивановна. Она этажом ниже Лебедева живет. Что был за скандал, я не знаю. Не вникал. Но после этого начались наши внутренние проверки. И выяснилось, что нет трех страниц. Вырваны из журнала. И страницы исчезли за дни моих дежурств. Я был в шоке. Никто, кроме Виктора Ивановича этого сделать не мог. Я-то точно их не вырывал!

– Ну да, вы бы просто не записали. Зачем вырывать? А вот Виктор Иванович… – Маша медленно попивала чай и находила его превосходным. – Итак, переходим к главному вопросу: из-за кого весь сыр-бор случился? Чье посещение решил скрыть Виктор Иванович, вырвав три страницы? И как вы это можете доказать?

– Я, если честно, и раньше подозревал, что он химичит с записями. Как-то сверил после его дежурства записи с камер, а там есть народец, который в журнал не попал. Потом камеры сняли. Что, почему – не знаю. И тут уж проверить стало невозможно. Ну а когда три страницы исчезли…

– Николай, ближе к теме! – прервала его лирические отступления Маша. – Из-за кого Виктор Иванович пошел на должностное нарушение?

– Из-за женщины, – широко развел руками белобрысый охранник и заулыбался. – Из-за красивой женщины, очень красивой. Не женщина – картинка! Худая, грудь большая, выше среднего роста, почти как вы.

Кому он в этот момент решил польстить, Маша не догадалась. Она просто спросила:

– Рыжая?

– Нет, почему сразу рыжая? – разочаровал ее Николай. – Она, конечно, несколько раз меняла цвет волос: то темная шатенка, то блондинка, но рыжей я ее никогда не видел. Одевалась, конечно, модно. Каблуки, чулочки. Ну а как? Лебедеву понравиться могла только такая девушка: стильная, ухоженная.

– Часто она к нему приходила?

– В мое дежурство не часто. Где-то больше года назад ее визиты начались. Пару раз до позапрошлого Нового года при мне приходила. Потом по весне. Это когда я записывал ее визиты. Но могла ведь и при Викторе Ивановиче приходить. Он мог ее не записывать по блату, – подмигнул ей Николай.

– Что значит «по блату»? – У Маши вытянулось лицо. – Они были знакомы?

– Ну да. Видимо, да. Я их как-то видел вместе летом.

– Где? При каких обстоятельствах?

У нее сердце молотило так сильно и громко, что казалось, Николай слышит его возбужденный стук. Ополовиненную чашку чая держала в руках, а во рту было сухо.

– В супермаркете чуть нос к носу не столкнулся, – принялся вспоминать Николай. – Виктор Иванович в отпуске был. У меня выходной. Я поехал в центр, погулять захотелось, на девушек красивых посмотреть. Там их много. Бреду, значит, с тележкой по залу торговому, слышу знакомый голос. А это он – Виктор Иванович. Отчитывает кого-то. Строго так. Мне показалось, аж зубы у него скрипят. Я выглянул, а он эту красотку ругает за что-то.

– За что? Что звучало? Какие слова? – Маша подалась вперед.

– Не могу вам врать – не разобрал. Но он ее отчитывал, сто процентов. А она слушала с опущенной головой, – покивал Николай. – Да, и вы спрашивали, как я могу доказать ее визиты?

– Именно! – Маша с грохотом поставила пустую чашку на край его стола.

– Я фотографировал свои страницы. Почти всегда. Меня при поступлении на работу старый сотрудник – он сейчас в офисе работает, повысили его – предупредил. Говорит, бумага не всегда надежна. Всегда имей резервную копию. Я и фотографировал. Время пройдет – почищу, уберу. Ну, это где-то через три года примерно. А так все в облаке.

– Отлично, Николай. Вы не представляете, как мне помогли. Когда у вас заканчивается смена?

– Завтра утром.

– Блин… Надо все ваши показания запротоколировать. А у меня с собой бланков нет. Поступим так… – Она поискала взглядом по полкам узкой этажерки слева от стола Николая. – Вон там, вижу, у вас бумага. Сейчас берете лист, авторучку и все, что мне рассказали, подробно описываете. Справитесь?

Он неуверенно кивнул.

– Все, Николай! Включая случайную встречу летом в супермаркете с этими двумя. Не забудьте указать свои паспортные данные. А мне на этот вот номер телефона перешлите все страницы регистрационного журнала, что вы фотографировали.

Маша быстро продиктовала ему свой номер.

– Все-все? Там много. За два года прислать?

– Нет, все не надо, – поправилась Маша. – А только те, где фигурировала гостья Лебедева.

– А, это другое дело. А когда надо?

– Немедленно. Я жду. Ищи пока, а мне надо позвонить.

Она вышла из его будки и принялась ходить по фойе первого этажа, набирая сначала Мишкин номер – он не ответил, следом Валерин. Майору Подгорному она под страхом расстрела звонить не станет. Валера тоже не ответил. А вот Подгорный неожиданно набрал ее сам.

– Где ты, старлей? Доложи обстановку, – вполне себе человеческим голосом поинтересовался ее прямой начальник.

Врать смысла не было, и Маша все рассказала.

– Ага… – озадачился Подгорный. – Стало быть, они действовали прямо под носом?

– У Лебедева? – уточнила она.

– Да и у нас тоже, – произнес майор со вздохом. – И да, я был не прав, отстаивая версию с самоубийством Лебедева. Что-то здесь нечисто. Ты там еще долго?

– Жду от парня письменного объяснения. Бланков протокола допроса не ношу с собой, блин.

– И никто не носит, – утешил ее Никита.

– Потом хочу подняться к соседке Лебедева. Она этажом ниже живет. Эта дама о чем-то скандалила с уволенным охранником. Мне интересен предмет спора.

– Дождись письменных показаний охранника, а то ищи их потом, свищи. И потом к соседке Лебедева поднимайся, – принялся тут же командовать Подгорный.

Маше хотелось ему напомнить, что он не в ее группе по данному делу. Она вообще-то одна в ней. Зорин так распорядился. Но не стала. Никита демонстрирует любезность и даже дружелюбие. Зачем нагнетать?

– И да, на всякий случай: покажи охраннику композиционные портреты, составленные со слов Голубевой, – вдруг вспомнил о них майор, хотя еще несколько дней назад советовал ими подтереться. – Где вот она, а? Угораздило же нас еще и с ней вляпаться!

Маша закатила глаза. Она, если что, никуда не вляпывалась. Она Наталье Голубевой верила. И советовала коллегам тоже ей поверить. Но кто слушал? У Подгорного готовый подозреваемый имелся, на этом все! Дальше только по приборам…

Алла Ивановна еще раз придирчиво осмотрела прибранную квартиру. Не поленилась, обошла комнаты. Все четыре. Заглянула в санузлы – их было два. Один с ванной, второй с душевой кабиной. Духовой шкаф осмотрела. Осталась довольна. И только потом перевела деньги на счет приходящей уборщице.

Женщина стояла у порога с каменным лицом, терпеливо дожидаясь окончания осмотра. Зубы ее были стиснуты, рот крепко сжат. Аллу Ивановну она еле выносила за отвратительный придирчивый характер. Если бы не еженедельная чистота в ее квартире и не щедрое вознаграждение, давно бы вычеркнула ее из списка своих клиентов. Ведь до чего доходило? Проверка ее работы иногда занимала больше времени, чем сама работа!

Но…

Сумма перевода на ее счет всегда бывала в полтора раза больше, чем указано в прайсе. И она станет терпеть старческие чудачества, даже если зубы скрипят.

– Проверьте поступление, дорогая, – потребовала Алла Ивановна, сделав губы трубочкой. – Сделайте это при мне.

Уборщица послушно проверила наличие поступлений. Показала экран телефона противной бабе. И только тогда, попрощавшись, ушла.

– До встречи через неделю! – крикнула ей, как обычно, в спину хозяйка квартиры. – Жду вас, дорогая…

Уборщица уехала на лифте. Алла Ивановна тщательно заперла квартиру. Выходить сегодня она не планировала. Она в последнее время вообще редко куда выбиралась. И все из-за ссоры с этим гадким охранником. Ох, как она рассвирепела тогда! Даже хотела позвонить своему сыну. Он не последний пост в одном важном министерстве занимал. Сумел бы разобраться с каким-то грубияном. Но, подумав, не стала беспокоить его по таким пустякам. Сын всегда бывал чрезвычайно занят. Часто летал по командировкам. Звонил ей обычно из аэропорта и долго тепло говорил с ней. И все обещал заехать. И заезжал. Правда, не так часто, как обещал. Но заезжал, грех жаловаться. А она и не жаловалась. Ни ему, ни на него. Последнее дело – портить нервы собственному ребенку. Она, как мать, всегда замечала новые морщинки на его красивом родном лице.

Да он только у нее и расслаблялся. Переодевался в тонкий спортивный костюм, обувал смешные мохнатые тапки, купленные ею ему ради смеха и страшно ему полюбившиеся. Заваливался на широкий мягкий диван, обнимал плюшевую кошку – его детскую игрушку, ею сохраненную. И засыпал мгновенно. Она в такие моменты дышать боялась. Уходила на кухню и готовила ему еду. И бывала абсолютно счастлива в эти мгновения.

Потом ее давно повзрослевший мальчик просыпался, кушал, хвалил ее. Задавал много вопросов о здоровье, настроении, подругах. Она рассказывала выдуманные смешные истории о подругах, которых давно не было. Смеялась, демонстрируя хорошее настроение. Не жаловалась на здоровье. Сын успокаивался и с легким сердцем уезжал в свою взрослую серьезную жизнь.

Но уезжал он всегда повеселевшим, отдохнувшим и просветленным как будто.

И что? Рассказывать ему об угрозах гаденыша охранника? Да его вон уже и уволили. Даже без ее участия. Все само собой разрешилось. А она бы нервы мальчику своему мотала.

– Все хорошо, – поправляя аккуратную прическу, сказала себе в зеркало Алла Ивановна. – Все уже хорошо, а будет еще лучше. Органы разберутся…

То ли потому, что человеком она была не зловредным. То ли потому, что всегда старалась жить и поступать по совести, желание ее практически мгновенно исполнилось. В дверь ее позвонили, и пришла полиция.

На пороге ее квартиры стояла молодая, невероятно привлекательная девушка с удостоверением старшего лейтенанта полиции на имя Луниной Марии.

– Алла Ивановна? – поинтересовалась красавица Маша.

– Совершенно верно.

Алла Ивановна на всякий случай сделала строгое лицо, хотя девушка ей понравилась с первого взгляда. И она с удовольствием выпила бы с ней кофе и поболтала.

– Мне надо с вами поговорить, – призналась Маша. – Извините, что беспокою, но дело важное и срочное.

– О чем вы хотите со мной говорить?

Она все еще проявляла бдительность, как учил ее сын. И немного вредничала, как диктовали ей ее многолетние привычки. Хотя желание пригласить девушку к себе нарастало с каждой минутой. Ну и любопытство нельзя было исключать. Оно завозилось, да.

– Дело касается вашего соседа Лебедева с верхнего этажа. То есть, я хотела сказать, того, что жил этажом выше вас.

– Поняла, – кивнула Алла Ивановна и посторонилась. – Проходите…

Маша – хорошая девочка, тут же разулась и прошла в ее просторную кухню-столовую в одних носочках. Алле Ивановне было немного неловко, что не могла ей предложить тапочек. Их просто не было. Только ее личные тапочки и сына. Но уличной обуви в доме она не терпела. Уборщица только что ушла. И вытирать следы обуви после визита полиции вряд ли вернется.

– Прошу вас к столу, – плавным жестом указала Алла Ивановна на большой овальный стол в окружении двенадцати стульев с высокими мягкими спинками. – Сейчас я сварю нам кофе.

– Спасибо, – коротко поблагодарила Маша.

– Или вы предпочитаете чай?

– Кофе будет отличным вариантом, – порадовала ее гостья.

Алла Ивановна втайне считала, что люди такой суровой, жесткой профессии непременно должны любить кофе. Этот напиток способен будоражить кровь, препятствует застою мыслительного процесса и не приветствует никаких плюшек на столе. Строгие кофейные пары и кофейник. Все.

Она быстро справилась. Рука была набита. Кофеварка с чашей, которую ей привез из какой-то важной командировки сын, как всегда отлично сработала, выдав две большие чашки крепчайшего напитка.

– Прошу вас, – поставила хозяйка перед девушкой глиняную чашку с блюдцем.

Это тоже был подарок сына. В этих чашках температура кофе держалась долго.

– Спасибо.

Маша пригубила, не дожидаясь, когда хозяйка займет место за столом напротив. Блаженно зажмурилась, пробормотала:

– Потрясающе! – и стала нравиться Алле Ивановне еще больше.

– Итак, чем я могу вам помочь, дорогая Мария? – перешла к делу хозяйка квартиры после третьего глотка кофе.

– Не так давно у вас случился конфликт с охранником вашего подъезда, – приступила сразу к делу Маша, но чашку из рук не выпустила, кофе ее пленил. – Мне бы хотелось знать подробности конфликта.

– Охранник… Охранник…

Она наморщила лоб, словно пыталась вспомнить. Дурака, конечно, валяла. Этого хмурого мужика она запомнит, наверное, на всю жизнь.

– Его зовут Виктор Иванович. Фамилия Хворов. До недавнего времени он дежурил внизу, – принялась объяснять ей Маша, словно она была совершенно бестолковой.

Почувствовав легкое раздражение и на себя – переигравшую, и на нее – усомнившуюся в ее разуме, Алла Ивановна перебила:

– Я поняла, о ком речь. Редкостный мерзавец.

– Чем он вам так насолил, Алла Ивановна?

– Мне?! – возмутилась женщина, раздувая аккуратные ноздри. – Не только мне. Он регулярно гадил всем жильцам нашего подъезда.

– И чем же?

– Тем, что впускал в наш подъезд сомнительных личностей. То есть не выполнял возложенных на него функций. Разве это нормально?

– Возможно, он просто впускал гостей, которых ждали некоторые жильцы вашего подъезда? А вам просто об этом было неизвестно? – предположила Маша, допивая кофе.

– Возможно, кто-то и хотел видеть гостей и ждал их… – Тут Алла Ивановна чуть склонилась над белоснежным полированным столом и заговорщически произнесла: – Но не Лебедев!

– Вы хотите сказать, что Павел Семенович не желал видеть того, кого впускал к нему Виктор Иванович?

Маша села прямо, закинула ногу на ногу и обхватила колено сцепленными пальцами. И слегка качнулась. Вообще-то, подобную позу за столом Алла Ивановна не жаловала. Неподобающая вольность, да. Но Маше простила. Девушка задумалась. Возможно, эта поза помогала ей соображать.

– И кого не желал видеть Лебедев, Алла Ивановна? Кого против воли Павла Семеновича Лебедева впускал охранник Хворов?

И тут, раздув еще шире тонкие ноздри аккуратного миленького носика, Алла Ивановна с гневом выдохнула:

– Проституток!

Спина у Маши мгновенно выгнулась дугой, ноги сползли под стол, а глаза сделались огромными.

– В смы-ысле?! – выдохнула она потрясенно.

– В том самом! Этот гаденыш поставлял продажных девок мужчинам нашего подъезда.

– Как вы это… откуда? Вы почему так решили?

– Потому! Я неоднократно ездила с этими шлюхами в лифте. И настырно поднималась на самый последний этаж, чтобы проследить, на каком этаже они выходят.

Ее бледное лицо пошло красными пятнами, так она разволновалась. И не потому, что девушка из полиции могла ей не поверить – нет. А потому, что она сама могла выглядеть старой перечницей, которой до всего на свете есть дело. Которая любит сплетничать и подсматривать.

От этого ей было нехорошо.

– И на каком этаже они выходили?

– На двенадцатом! Всегда на двенадцатом. Это достоверно. А там жил только один человек – Лебедев.

– Понятно…

Маша покусала губы, достала телефон, что-то поискала в нем, спросила разрешения позвонить. Конечно, Алла Ивановна ей позволила, кто она такая, чтобы запрещать?

Старший лейтенант – умница, красавица, – встав, отошла от стола на пару метров. И позвонила какому-то Николаю и строгим голосом потребовала от него какой-то информации, которую до сих пор не получила. Что ей ответил Николай, Алла Ивановна не слышала. Видимо, оправдывался. Или извинялся за задержку. На что Маша, не меняя интонации, ему ответила:

– Жду! У меня мало времени. Поторопитесь, Николай.

Маша вернулась за стол. Села прилично: спина прямая, руки на столе до локтей.

– Алла Ивановна, так почему вы скандалили с охранником, если девушки по вызову ничего не нарушали? Они навещали Лебедева. Он был одиноким мужчиной. Обеспеченным одиноким мужчиной. Мог себе позволить развлечения и такого плана тоже. В чем суть вашего конфликта с охранником?

И вот тут Алла Ивановна крепко задумалась. Стоило ей откровенничать с этой милой девушкой или нет? Сменит ли она милость на гнев, узнав о ее проделках? Она ведь могла говорить очень строго и не быть такой приятной, как теперь.

И все же решилась.

– Понимаете, был один момент, когда я засомневалась, что Лебедев вызывает эту девушку.

– Девушку? Вы же сказали, что их было несколько? – нахмурилась Маша.

И, положив локти на стол, налегла на него всей грудью. Алла Ивановна недовольно поморщилась.

– Поначалу я думала, что – да, к Лебедеву ездят каждый раз разные девушки. То блондинка, то брюнетка, а перед самой его кончиной, как раз в момент нарастания скандальной ситуации, к нему повадилась рыжая. Волосы длинные, кудрявые, вот так вот по плечам… – Алла Ивановна потрясла растопыренными пальцами у своих плеч. – Нагло так смотрит. Одно слово – проститутка! Уж простите…

– Ничего. И вы поначалу подумали, что это разные девушки, из-за смены причесок?

– Да! Именно. И только потом рассмотрела, что это всегда одна и та же девка. Сейчас…

Она встала из-за стола и вошла в гостиную. Там, на специальной полке, у нее заряжался мобильный телефон. Уже почти и зарядился. Восемьдесят восемь процентов показывал. Она отключила его от зарядки и пошла с ним в кухню. Лунина с кем-то переписывалась. Быстро отправляла сообщения и так же быстро получала ответы.

– Вот, смотрите, Машенька.

Алла Ивановна нашла в памяти телефона специальную папку, куда помещала ненужные фото, требующие потом утилизации. Сейчас в ней хранились десять фотографий уличной девки, из-за которой у нее вышел конфликт с охранником.

– Фото, конечно, не самого лучшего качества, – пожаловалась она. – Приходилось изворачиваться, чтобы снять девицу на стоянке у ее машины. Пару раз в лифте получилось. Я делала вид, что говорю по видео с сыном. А сама ее сняла. А однажды мне удалось снять момент ее скандала с Павлом Семеновичем Лебедевым. Я вышла на тринадцатом этаже, подождала минутку, а потом спустилась пешком на один этаж. Аккуратно спустилась, со всеми мерами предосторожности. И… стала свидетелем скандала. Лебедев не пускал к себе эту шлюху, громко кричал, угрожал полицией. А она все пыталась его уговорить. Вот какая тварь!

– Когда это было, Алла Ивановна?

– Да недели за две до его кончины. Он еще несколько раз повторил, что все понял. Особенно понял, почему она затащила его в койку, так вот.

Фото по требованию Маши перекочевали в ее телефон. И она их долго, умолкнув, рассматривала. Потом полезла в задний карман черных брюк. Достала свернутые вчетверо два листа бумаги, изрядно потрепанные на сгибах. Расправила их на обеденном столе и спросила:

– Посмотрите внимательно, Алла Ивановна, никого вам эти люди не напоминают?

Той хватило мгновения, чтобы узнать.

– Этот мужской портрет – наш бывший охранник Виктор Иванович Хворов. А это, – ее передернуло, когда она тыкала пальцем в женский портрет, – та самая девка, которая навещала Лебедева, каждый раз меняя парики. Проститутка!

После разговора с милой интеллигентной Аллой Ивановной Маша еще раз поговорила с охранником в фойе подъезда. Получила от него объемный файл с фотографиями страниц регистрационного журнала посетителей. И пока он грузился, вышла на улицу.

Ветер стих. Тусклый солнечный диск, утром едва угадывавшийся в небе, сделался ярче. И за те полтора часа, что она пробыла в подъезде Лебедева, на улице заметно потеплело. И Маша даже не стала застегивать куртку, так распогодилось. И настроение сделалось хорошим. И финал ее поисков забрезжил.

Проходя мимо охранника, дежурившего на шлагбауме, она подмигнула ему. А усаживаясь в машину, поймала себя на том, что бормочет любимую с детства скороговорку. Та всегда сопровождала ее в хорошем настроении.

Еще раз проверив загрузку файла, обнаружила, что процесс еще не закончен. Набрала номер брата Миши. Но неожиданно нарвалась на автоответчик. Подгорный, кажется, просил позвонить? Очень не хотелось сейчас слышать его голос. Заранее знала, что майор непременно испортит ей настроение. Но служба есть служба.

– Товарищ майор? – обратилась она к нему официально, когда Подгорный мгновенно снял трубку. – Разрешите доложить?

– Докладывай, – разрешил он в обычной своей высокомерной манере.

– В общем, так…

Она подробно изложила ему все, о чем рассказала ей Алла Ивановна.

– Она подсматривала за ней?! – ухнул майор. – Ох уж эти соседи! Вот так живешь, живешь, и не знаешь, что за тобой кто-то пристально наблюдает.

Маша тут же поняла его по-своему и ухмыльнулась. Видимо, холостяк Подгорный тоже не брезгует пользоваться услугами жриц любви. Приводил их к себе в дом и не подозревал, что за ним могут подсматривать соседи? Вот наивная душа.

Мысленно посмеиваясь, Маша ответила:

– Женщина прожила праведную жизнь. И визит девушек по вызову ее коробил. И она долгое время думала, что приезжают каждый раз разные. Как не возмутиться? Элитный дом, охрана на первом этаже, и вдруг проститутки! Но оказалось, что дама всегда была одна, а просто меняла парики. Уж для кого она так делала, остается загадкой. То ли не хотела, чтобы ее запомнили соседи. То ли таковы были предпочтения Лебедева. Может, ему это нравилось.

– Понятно, – проскрипел голосом Подгорный.

– И в этой даме полусвета, которая, оказывается, была всегда одна и та же, просто парики меняла, и которая регулярно навещала Павла Лебедева, бдительная соседка опознала даму с фотопортрета, составленного Натальей Голубевой.

– Упс-с! – выпустил из себя Подгорный с разочарованным выражением и добавил: – Ну не может быть!

– А в портрете мужчины, который нам помогла составить все та же Голубева, соседка Павла Лебедева опознала их уволенного охранника – Хворова Виктора Ивановича.

– Я так и не поверил, что Голубева не врет! – воскликнул майор. – Вот надо так, а… Иногда все бывает именно так, как…

– …как рассказывают свидетели, очутившиеся по воле судьбы и случая и в пострадавших, и в подозреваемых. Ладно, майор, эту тему проехали. Какие вводные?

Маша снова проверила загрузку файла в телефоне. Оставалось пятнадцать процентов. В каком разрешении, интересно, эта белобрысая бестолочь отослала ей фотки? Сколько времени прошло, а фото все никак не загрузятся.

– Да погоди ты с вводными, – попытался отмахнуться от нее Подгорный.

– Что значит «погоди»! – тут же психанула Маша. – Эту пару надо объявлять в розыск.

– На основании чего? – поинтересовался коллега, подумав минуту. – На основании того, что охранник нарушал инструкции? Так его за это уволили. Или потому, что его подруга зарабатывала телом? Так это не повод объявлять ее в розыск.

– На основании того, что этих двоих опознал по фотопортретам сын адвоката Осипова. Опознал в них людей, которые похитили Голубеву! Вы хотя бы ищете ее? Какие-то действия предприняты?

– Обижаешь, старлей, – неуверенно отозвался Подгорный. – Ищем, но пока без результата. Машина с такими номерами как сквозь землю провалилась.

– А номера пробили?

– Обижаешь, старлей… – с еще большей неуверенностью ответил майор. – Конечно, первым делом мы пробили номера, попавшие в объектив видеокамеры поселка. Но сама понимаешь.

– Номера липовые?

– Так точно, Маша. Номера липовые.

Он помолчал, попыхтел и попросил переслать ему сообщением данные на уволенного охранника. И его подругу.

– На его подругу чуть позже.

Маша снова взглянула на дисплей телефона. Оставалось семь процентов загрузки.

– Идет. Ты когда в отдел вернешься?

– Сейчас съезжу в охранное предприятие, где работал Хворов. По возможности соберу о нем как можно больше информации. И сразу в отдел.

– Так, ты это… Давай без самодеятельности, хорошо? – даже будто встревожился Никита. – Знаю тебя! Сейчас добудешь его домашний адрес и попрешься. Отставить! Все ясно, старлей?

– Так точно, товарищ майор.

– И как только будут известны данные рыжей, сразу мне высылай. Надо выработать стратегию. И еще раз повторюсь: никакой самодеятельности! После охранного предприятия пулей в отдел…

Она не доехала до охранного предприятия.

Во-первых, в том направлении навигатор показывал дикий затор и пробку на полтора часа. А во-вторых, фото страниц регистрационного журнала наконец-то загрузились. И одним глазом просмотрев паспортные данные гостьи Павла Лебедева, Маша резко вывернула руль вправо.

Она не обратила внимания на гневных водителей, тут же принявшихся ей сигналить: понятно, она подрезала сразу два ряда справа. Не поняла, как съехала на обочину – перед глазами все потухло, словно кто-то погасил дневной свет, окунув ее головой в черный омут. Она слышала только шум в ушах и стонущее сердце. И еще она без конца шептала:

– Нет, нет, нет! Этого не может быть! Этого просто не может быть!..

Неизвестно, сколько она просидела, уткнувшись лбом в руль. Плакала она или нет – не понимала. Щекам было мокро, наверное, плакала. И еще ей не хватало дыхания, и она без конца всхлипывала. Наверное, все же плакала.

Очнулась, когда по стеклу с ее стороны постучали.

– Девушка, с вами все в порядке?

Маша подняла голову, вытерла мокрые щеки. За стеклом стоял сотрудник ДПС и легонько постукивал по ее стеклу жезлом.

– Да, все в порядке, капитан. Я в норме, – ответила она, опуская стекло. – Извините, что отвлекла вас от несения службы.

– Попрошу вас выйти из машины и предъявить документы. – Он наклонился и с силой втянул носом воздух. – Вы принимали алкогольные напитки?

– О господи…

Маша достала документы на машину, служебное удостоверение и, толкнув дверь, полезла из машины. Сотрудники попались подозрительные. Долго изучали документы на машину, ее удостоверение. Один из них куда-то даже звонил.

– Крутая тачка, – похвалил один из них, возвращая ей документы. – У вас что-то случилось?

– Жених бросил, – соврала она с кислой улыбкой.

– Сочувствую. – Он неуверенно улыбнулся, осмотрел ее с головы до ног и качнул головой. – Он дурак. Вы шикарная девушка.

– Спасибо. – Маша полезла в машину. – Я поехала?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. – Он вяло козырнул и ушел, второй ушел еще раньше.

А Маша, достав телефон, позвонила Лебедеву Ивану Семеновичу.

Он ответил мгновенно, словно только и ждал ее звонка и держал телефон в руках. После обмена вежливыми приветствиями Маша задала один-единственный вопрос, который ее теперь волновал больше всех остальных:

– Почему вы в прошлый раз задали мне вопрос о моем брате, Иван Семенович?

– Я объяснил. Мне просто было интересно…

– Не порите чушь! – оборвала она его грубо. – Были предпосылки! Вам что-то известно. Я хочу знать что?!

– Вы плачете? – догадался Лебедев-старший. – Приезжайте ко мне, поговорим. Я сварю вам кофе.

Кофе ей на сегодня было достаточно. Ей хотелось ясности. Ей очень хотелось, чтобы кто-то, пусть даже и Лебедев, развеял все ее страхи, сомнения. Чтобы она перестала, черт возьми, думать всякую гадость о самом близком и родном человеке!

– Говорите, Иван Семенович. Мне правда страшно некогда.

– Хорошо, Маша… – Лебедев протяжно вздохнул. – Я задал вам вопрос о вашем брате не случайно. С некоторых пор я начал подозревать его в преступном сговоре с мошенниками.

– Это когда вы узнали, что… – Ее горло сдавил спазм такой силы, что она зажмурилась от боли. Но все же закончила: – Это когда вы узнали, что шлюха, регулярно посещавшая вашего брата, живет по поддельному паспорту на имя моей покойной тетки? Тогда?

– Не-ет, – Лебедев казался сильно озадаченным, – это когда я узнал, что охранник в подъезде Паши – Хворов Виктор Иванович – родной отец вашего брата по матери, Маша.

Мишкиной машины на стоянке перед отделом не было. Автомобиль Подгорного занимал неудобное место с самого края парковки. Значит, приехал недавно, если не успел занять место получше. Маше, конечно, хотелось бы, чтобы было наоборот: Подгорный в отделе отсутствовал, а Миша сидел в кабинете один. И тогда бы она смогла задать ему массу вопросов. Пока – как сестра. Ведь у него же наверняка должны быть правильные ответы, все объясняющие ответы. Чтобы она могла наконец перестать в нем сомневаться и подозревать.

Но память – скверная, подлая – мгновенно начала подбрасывать ей сюжеты из прошлого.

Как Мишка ссорится с отцом, хлопает дверью, убегает из дома. Как мама пытается с ним серьезно поговорить. И лицо у нее при этом заплаканное и несчастное. И ее слова о генах, которые им с отцом из Мишки так и не удалось вытравить, тоже Маше вспомнились. И что характером он вышел в другую породу. И еще подсунула память скверную картинку. Это когда ее тетка потеряла однажды паспорт и обратилась за помощью не к кому-нибудь, а к Мишке. Он ей помог. Тетка быстро получила новый паспорт. Но старый-то пропал при дурацких обстоятельствах. На одной из семейных вечеринок у тетки в доме. Там из посторонних были трое. Двое – теткины соседи, с которыми она жила душа в душу. И ее школьная подруга. Этих троих подозревать было нелепо.

– Ничего страшного, – смеялась неуверенно тетка, пытаясь фальшивыми смехом замаскировать тревогу. – В полицию заявлено об утере. Кредит на меня никто не повесит, потому что мой утерянный паспорт теперь бесполезен и недействителен.

Ах, как она ошибалась тогда!

И как ошибалась Маша в страшные дни после смерти родителей. Она же подозревала свою родную тетку – сестру отца, у которой с тем был бизнес на двоих. Ей казалось тогда, что именно тетка подставила отца. Навязала ему сомнительные сделки, что повлекло за собой полное его разорение. А сама при этом осталась в стороне и с деньгами.

Ноги не слушались, когда Маша шла от машины к зданию отдела полиции. Лица за стеклом дежурной части казались смазанными. Она с трудом узнала в одном из них Валеру. Кивнула ему, вымученно улыбнулась. Но обмануть его было невозможно. Он слишком хорошо ее знал, слишком сильно любил.

Его сообщение пришло на телефон через две с половиной минуты, как она миновала дежурную часть, пройдя через турникет.

«Что случилось?!» – написал Валера.

«Потом… Все потом», – ответила ему.

Она как раз стояла у двери своего кабинета. Та была приоткрыта. И Маша слышала, как Подгорный с кем-то говорит по телефону. Говорит нервно и неразборчиво. Но угроза оторвать кому-то голову звучала вполне отчетливо. Она тяжело вздохнула и вошла.

Майор Подгорный едва мазнул по ней взглядом. Отвернулся с трубкой стационарного телефона к окну, пообещал кому-то перезвонить позднее. Оборвал разговор, трубку вернул на аппарат и повернулся к Маше.

– Где твой брат? – спросил он сразу же, не дав ей опуститься в офисное кресло.

– Я не знаю. Телефон выключен.

– Вот именно! – воскликнул Никита со странным выражением.

– Я думала, он на земле сегодня работает. Что ты ему что-то поручил, и он…

– Нет, старлей, ничего я ему не поручал. – Никита провел ладонью по голове, задержал ее на макушке, глянул на нее из-под руки. – И не видел его с утра. И телефон его выключен. Что происходит, Маша?

– Не знаю. – Она почувствовала, что бледнеет.

– Если ты что-то знаешь, самое время рассказать.

Подгорный встал, сунул руки в карманы брюк и медленно пошел в ее сторону. Взгляд его при этом был отвратительно недобрым.

– Что с паспортными данными на проститутку, что периодически навещала Лебедева? Охранник отправил их тебе?

– Да, – еле шевельнула она губами. – Сейчас я перешлю их тебе.

– Да зачем они мне? – удивился Подгорный. – Пробей сама эту гражданку по месту жительства.

Место жительства было указано фальшивое. Там до сих пор прописана сама Маша. И имя с фамилией были фальшивыми, потому что при жизни они принадлежали ее тетке – Надежде Степановне Свиридовой по мужу.

Фамилию эту тетка оставила после неудачного первого и единственного замужества, продлившегося всего лишь год. Потом ей просто было лень менять все документы после развода. А там уже и контрактов было заключено множество именно со Свиридовой, не с Луниной. Так и осталась она Свиридовой до самой смерти.

И вот теперь оказалось, что по ее паспорту живет какая-то дрянь и совершает от ее имени всякую преступную гнусь. Сволочь!

– Не могу, – сиплым голосом ответила Маша, боясь поднимать на Подгорного глаза.

– Что не можешь? – не понял он.

– Не могу пробить ее по месту жительства, потому что это мое место. Я там прописана, Никита!

Он даже попятился, ничего не поняв из ее слов и сочтя это бредом. Так и сказал:

– Что за бред ты несешь, Машка?

– Никакой это не бред, майор. – Маша открыла фото со страницы регистрационного журнала. Ткнула в него пальцем, увеличивая. – Вот видишь? Паспорт на имя Свиридовой Надежды Степановны. Дата рождения только отличается. А во всем остальном… И номер паспорта, и серия – все совпадает.

– С чем совпадает-то?

Он схватил ее телефон, уставился на фото записи, сделанной корявым почерком белобрысого охранника Николая.

– Это паспорт моей тетки Нади. Она его потеряла несколько лет назад. Вернее, украли его у нее во время одной из вечеринок в ее доме. До вечеринки паспорт был. Она это точно помнила. А после пропал. И что самое скверное: на вечеринке присутствовали все свои. Заподозрить было некого! – Маша со стуком поставила локти на стол, спрятала лицо в ладонях. – Тетя Надя попросила Мишку восстановить паспорт. Он все сделал в кратчайшие сроки. И об этом инциденте все забыли. А сегодня это происшествие о себе напомнило. Это паспорт моей тетки, Никита! И прописана эта дрянь по тому же адресу, по которому прописана я, – в доме тетки! Разница лишь в дате рождения, все остальное…

– Ты говорила, – перебил ее Подгорный, пятясь на свое место.

Сел. И промолчал десять минут, в течение которых Маша безуспешно продолжала дозваниваться до брата Миши.

– Так… – встряхнулся Подгорный. – Это все равно еще ни о чем не говорит. Эта дрянь, меняющая парики, просто могла отираться в то время в вашем городе. Могла влезть в дом к твоей тетке, украсть паспорт, пока вы веселились. Она даже могла по той же самой схеме, что и с Лебедевыми, развести твоих родителей! Да! А почему нет? Это может быть просто совпадением и… Нет, не может. Слишком как-то…

Подгорный посмотрел в ее сторону затравленным взглядом, сгорбился и нехотя, словно через силу великую, произнес:

– Миша… Михаил, получается, ее сообщник? Так?

– Не знаю. Его телефон выключен. И как раз сегодня. Когда я напала на след мошенников. Одна из которых живет себе по украденному паспорту моей тетки. Это… Это вообще, Никита! – затрясла она головой и заплакала. – Я не знаю, что вообще думать?!

– Маша, погоди! Погоди, Маша!

Он сорвался с места. Подтащил стул для посетителей к ее столу, сел, очутившись так опасно близко, что Маша ощущала его дыхание на своей щеке.

– Погоди, не плачь. – Он принялся поглаживать ее по плечу. – Все еще может объясниться самым невероятным образом, Маша. И Мишка окажется ни при чем.

– Именно поэтому он как раз сегодня вдруг пропал, да? Когда я обо всем узнала!

Маша на всякий случай откатилась в кресле от Подгорного подальше. Потому что его рука с ее плеча сместилась на спину, прямо на поясницу.

– Ну, узнала ты, что какая-то девка живет по украденному у твоей тетки паспорту. Что с того? Кстати… – встрепенулся Никита. – Ты сказала «мошенников». Во множественном числе. Кого-то еще вычислила? Того мужика, что Голубева нам обрисовала?

– Да. Вычислила. Это охранник из подъезда Павла Лебедева. Тут не было особой сложности его вычислить.

– Этот уволенный? – уточнил Подгорный. – Как ты его там называла?

– Хворов Виктор Иванович.

– Паспорт его личный, не украденный?

– Да. Паспорт не поддельный. В его охранном предприятии, откуда его уволили, проверяли все основательно. Он тот, кем представляется.

– Ну, и чего ты? Найдем в два счета. – Он снова дотянулся до ее плеча и легонько потрепал, ободряя. – Насчет охранника какие у тебя печали?

– А такие, Никита!

Маша выбралась из-за стола, налила себе воды из стеклянного графина, уборщица меняла воду каждое утро. Ее мало кто пил. Все предпочитали воду из бутылок. Но она привычно день за днем ее меняла. И графин от капель тщательно вытирала отдельной резиновой тряпочкой.

Выпив залпом целый стакан, Маша вытерла капли с подбородка. И, не глядя на начальника, проговорила:

– Именно он угостил Голубеву отравленной шоколадкой.

– Да. Согласен.

– Именно он состоял в преступном сговоре с девушкой по вызову, которую я подозреваю в убийстве Павла Лебедева.

Она смотрела на окно, но ничего не видела. Ни плотных облаков, сбивающихся в тучи. Ни верхушек деревьев, застывших перед скорым дождем.

– Именно он способствовал свиданиям ее и Лебедева. Помогал ей. Значит, соучастник. И именно он…

Сейчас ей предстояло сказать самое важное, но было так трудно. В груди и горле все сдавило. Зрение снова подводило, размазав все вокруг до темных пятен. И от этой абстрактной картинки кружилась голова.

– Что именно он, Маша? – поторопил ее майор.

Подгорный покинул стул для посетителей и снова опасно с ней сблизился, предусмотрительно подперев задом дверь кабинета. Вот засранец! Не упустит случая прижаться к ней. А тут еще и предлог какой благовидный.

– Он родной отец Миши, – отошла она на всякий случай от него на метр.

– Какого Миши? Какой родной отец?..

Понятно. Сосредоточиться на деле, когда она в метре от него и ей необходимо утешение, Никите сложно.

– Хворов Виктор Иванович – уволенный охранник из подъезда Лебедева, регулярно поставляющий ему проститутку и, возможно, причастный к его банкротству. А также, возможно, причастный к отравлению мужа Натальи Голубевой, убийству ее соседки, похищению самой Натальи Голубевой. – Маша зажмурилась, отворачиваясь от Никиты. – Это родной отец моего брата Миши. У нас с ним были разные отцы.

– Что?!

Конечно, Никита не поверил, она бы тоже не поверила, скажи ей кто об этом еще месяц назад. Рассмеялась бы в лицо в ответ.

Кому? Правильно, Лебедеву Ивану Семеновичу. Он открыл ей страшную тайну Мишкиного рождения.

Почему страшную? Да потому, что эта тайна роднила преступника и ее брата Мишу. Ее брат оказался связан кровными узами с Хворовым. И мог даже быть замешан в их мошеннических схемах, а то и в убийствах, которые они совершили.

И сегодня, узнав, что она собирается повторно опросить охрану подъезда Лебедева, он просто исчезает. Пускается в бега! Он уверен, что она докопается до сути, она такая. Он понимает, что Маша, узнав обо всем, не смолчит. Доложит руководству. Потому что не простит ему смерти родителей.

А он ведь… А он ведь и к этому причастен, да?..

Начальник охранного предприятия смотрел на нее исподлобья.

– Я не могу знать, где проживает сотрудник, который уволился. Бывший сотрудник, – поправился он.

На столе перед ним лежал бутерброд с колбасой в промасленной салфетке. Стоял стеклянный чайник, в котором огромными темными водорослями плавали распарившиеся чаинки. Ему очень хотелось, чтобы Маша сейчас покинула его кабинет, а он бы нормально позавтракал. Он всегда завтракал на работе. Дома не успевал. Бутерброд источал запахи подтаявшего масла и любимой докторской колбасы. Чай заварился. Ну чего она прицепилась?!

– Послушайте, уважаемый…

Она заходила перед открытой дверью его кабинета. Нарочно не закрыла, когда вошла. Чтобы их все слышали. А там уши грели целых четыре офисных сотрудника. И с одним из них у начальника недавно случился конфликт. Тот обвинял его – своего начальника – в нарушении трудового законодательства. И обещал пожаловаться куда следует. Вот ему теперь будет радость!

– Ваш бывший сотрудник, Хворов Виктор Иванович, подозревается в нескольких тяжких преступлениях. Он и его подельница официально объявлены в розыск. И то, что вы покрываете его, умалчиваете о его возможном местонахождении, автоматически делает вас их соучастником.

Он слушал ее вполуха. Он соображал. Как может отразиться информация, которой он обладает и которой будет готов поделиться, на нем впоследствии? Если он расскажет о том, что знает, где могут скрываться эти двое, не обвинят ли его в сговоре с ними? Могут! А если умолчит, узнает ли полиция о том, что ему известно? Может узнать, если Витька проговорится при задержании.

Получалось что? Станет он сотрудничать со следствием, нет, ему все одно будет худо.

– Я не знаю, где он может быть, – слукавил он и тут же сказал чистую правду: – И уж тем более не знаю, где его соучастница. Я ее ни разу не видел. А сейчас, с вашего позволения, я поем.

И не дожидаясь ее позволения, он налил себе в чашку чая, развернул бутерброд и начал его есть. И чаем запивать.

Если девушка из полиции и растерялась, то всего лишь на минуту. Она перестала маршировать рядом с распахнутой настежь дверью. Села на стул – слева от нее. Закинула ногу на ногу. Сцепила пальцы в замок и пристроила их на колене. На него смотрела, кажется, не моргая. Полезет тут кусок в горло, как же. Но он все равно настырничал и ел.

– Вы закончили? – уточнила девушка, когда он допил чай, доел бутерброд и швырнул сальную салфетку в корзину для бумаг. – А теперь начнем все сначала…

– Послушайте! – взорвался он, приподнимая зад над стулом. – Вы издеваетесь надо мной? Я же ясно дал вам понять, что не знаю, где может жить или скрываться наш бывший сотрудник! Что в моих словах вам кажется загадочным?

– Ничего, – подергала она узкими плечами, затянутыми в черный толстый свитер. – Я просто вам не верю.

– Почему?

Он опешил. Этого еще не хватало! Девчонка из полиции сомневается в его честности? Скверно же, ну! Так и в отдел, чего доброго, затащит. И заставит говорить на камеру и под протокол. А это негативно скажется на его репутации. И на репутации охранного предприятия, которое он возглавляет. У них с вырванными из журнала страницами шума было сколько… Прошерстили все документы, проверили все до запятой. Вышестоящее руководство ясно дало понять, что это в первый и последний раз. А если его потащат на допрос в полицию, о карьере можно забыть.

– Потому что вы мне врете, – ответила ему девчонка. – Вы либо знаете, либо догадываетесь, где может скрываться ваш бывший сотрудник. Но почему-то не говорите. Почему?

Он промолчал. Неожиданно глянул на свои ладони. Они были сальными после бутерброда с маслом и колбасой. А он, идиот, по голове рукой проводил. Теперь и волосы сальные. И на штаны ладони клал. И там теперь пятна. Что за день сегодня такой, а?!

– Я не знаю, честно. Он, пока работал, несколько раз менял место жительства. Жил на съеме. И без конца съезжал. То с одного адреса его ребята забирают. То с другого. Все-то его не устраивало. Или квартира переставала нравиться. Или хозяйка конфликтная. Или неудобно до работы добираться. А где жил в последнее время перед увольнением, вообще не знаю. Только где-то далековато.

– За городом?

– Не знаю. Честно!

Он хотел приложить руки к груди, но вспомнил про сальные ладони и не стал.

– Мне нужны все адреса, откуда его забирали ваши сотрудники, – скомандовала девица, резко поднимаясь.

– Распоряжусь. Подготовим.

Он тоже встал, опираясь ладонями о стол.

– Не подготовим, уважаемый. А вручим их мне немедленно. Если будут номера телефонов арендодателей – вообще супер. Жду!

– Так точно, – кисло улыбнулся он ей.

– И мне необходимо сейчас переговорить с сотрудником, который отвечает у вас за маршрутизацию.

Он внутренне поежился. За это отвечал как раз тот самый конфликтный сотрудник, которому он сам угрожал увольнением, а тот ему в ответ – судом. Наговорит лишнего, нет?

– Хорошо, – выбора у него не было, – пройдемте.

Он провел девушку в тесный кабинет на самом входе в здание. Расположение было отвратительным. Зимой дуло изо всех щелей. Летом в жару дышать было невозможно. И сюда обычно ссылали неугодных сотрудников. Сейчас им являлся Игорь, так звали противного малого, решившегося с ним на конфликт.

В данный момент тот сидел зарывшись в отчеты и даже не поднял головы на звук открывшейся двери.

– Игорь, к тебе тут полиция, – не без издевки произнес начальник.

Пропустил вперед себя старшего лейтенанта. И попятился к двери, намереваясь оставить их одних.

– Что случилось? – меланхолично отозвался Игорь. – Я никого не вызывал.

– Сотруднику нужна информация о Хворове. Прояви должное уважение.

Он вышел из кабинета, но не закрыл за собой дверь, прилип к коридорной стене спиной, намереваясь подслушивать. Но девчонка неожиданно разгадала его маневр. Выглянула в коридор, ухмыльнулась, и дверь закрылась.

Минуту ничего не было слышно, потому что он бежал в диспетчерскую – она граничила стенами с кабинетом Игоря. И там имелась заветная дырка рядом с электрической розеткой, сквозь которую слышно все было преотлично.

– Я понял вас, товарищ старший лейтенант, – произнес Игорь как раз в ту минуту, когда он прилип ухом к отверстию в стене. – Вам нужна информация о перемещениях Хворова Виктора Ивановича.

– Да. Особенно в последние перед увольнением дни. Если это возможно, конечно, – ответила девушка из полиции, усаживаясь рядом с сокровенной электророзеткой.

– Вам что конкретно интересно? – равнодушно поинтересовался Игорь. – Где он проживал? Или как использовал служебный транспорт?

– А он его использовал?

– И еще как! – Тут Игорь неожиданно понизил голос почти до шепота. – Боюсь преждевременных выводов, но, мне кажется, он менял номера на машине, когда выезжал на ней по личным делам.

– Как это удалось выяснить? – заинтересованно отозвалась девушка.

– У нас на каждой машине стоит система слежения. Причем мало кто о ней знает. Эта информация закрыта для охранников. Проболтаться некому, я за это отвечаю. А я молчу! Если только сам начальник… Но это вряд ли.

Слушая за стеной, начальник вознес Богу молитву за свою предусмотрительность и неболтливость. Сколько раз на совместных выездах за город коллектив пытался его разговорить о всяких разных внутренних «секретиках»! Но он – молчок! Никогда и ни разу. И Игорь…

Оказывается, не так уж он и плох. И, оказывается, надежен. Надо ему кабинет поменять.

– Таким образом мы отслеживаем нерадивых сотрудников, которые решают использовать транспорт в личных целях.

– И часто используют?

– Не часто. Многие, подписывая контракт, понимают, что все строго. А вот Хворов… Отдельной темы человек, – не без сожаления произнес Игорь.

– В каком смысле? – поинтересовалась старший лейтенант.

– Он всегда считал, что ему все позволено. Я, когда уловил, что он использует служебный транспорт в личных целях, сделал ему осторожное замечание. А он в ответ: «Да ладно тебе, заправляю за свой счет, жалко колес, что ли?» И еще добавил: кто стучит на него? Мол, он проверял, системы слежения на машине нет. Значит, кто-то стучит. Но у нас стоит очень хитрая система. Новейшие отечественные разработки. Без подключения к нашей программе без кодов и пароля ее не заметить, каким бы продвинутым хакером ты ни был.

– Ух ты! Здорово…

– Да, так вот, наши работодатели заморочены на безопасности. Ну и… – Игорь громко скрипнул старым стулом. – Я ему отвечаю: «Никто не стучит, я сам тебя видел. Есть даже фото». И показал ему запись с камер видеонаблюдения. И что вы думаете, его это напугало? Остановило? Нет! Он начал на нашу служебную машину вешать липовые номера! Я по системе слежения ее нахожу. Подключаюсь к видеокамерам того района, а номера на транспорте другие.

– Вы несколько раз такое проделывали или единожды?

– Каждый раз, как он мошенничал.

– И отчеты есть?

– Разумеется. И видеофиксация с того места, где он парковал наш служебный транспорт. Я ничего не уничтожил, все сохранил. Мало ли…

– Отлично! – похвалила Игоря девушка из полиции.

«Отлично! – похвалил его молча начальник. – Молодец, Игорек!»

– А почему наверх не доложили? Ваш начальник не в курсе?

Начальник лег грудью на стену, чувствуя, как молотит от волнения сердце. Если сейчас Игорь что-нибудь такое брякнет, то все – конец. Если грамотно ответит, ждать ему повышения.

Он ведь, как начальник, догадывался, что Хворов ездит в нерабочее время на служебной машине. За что еще тот неоднократно презентовал ему дорогущий коньяк? За глаза красивые?..

– Я собирал информацию довольно долго. Боялся оговорить человека, – признался Игорь. – И только собрался доложить, как Хворова уволили. Попросту попросили написать заявление на увольнение. Без лишнего шума. Он, оказывается, не только с машиной химичил. Но и с регистрационными данными в журнале.

– Вы большой молодец, – снова дождался от нее похвалы Игорь.

«Будет тебе, Игорек, и повышение, и новый кабинет».

Начальник охранного предприятия осторожно, чтобы не загреметь, вытер пот со лба. Тут же почувствовал, что оставляет маслянистый след на коже, и едва не захныкал. Остановил продолжившийся диалог за стеной.

Сначала шуршали бумаги. Видимо, Игорек передавал девушке из полиции сохраненные им документы, компрометирующие Хворова. Потом последовали ее восторженные восклицания, слова благодарности. И следом вопрос:

– А где он сейчас может находиться, не знаете? Со слов вашего руководителя, он без конца съезжал со съемного жилья. Менял квартиры как перчатки. Нет никаких соображений?

Игорь думал недолго.

– Однажды я запеленговал маршрут в очень отдаленный микрорайон. На самой окраине Москвы. Там новостройки. И говорю: «Видел тебя там, что делал? Тоже, как и я, квартиру там себе присматриваешь?»

– Что за район? – Голос девушки сделался напряженным, даже звенящим каким-то.

Игорь назвал район. Она отчетливо выругалась.

– Что он вам на это ответил?

– Хворов ответил, что никакой квартиры он там не покупает. Не те, мол, доходы. Тогда, спрашиваю, чего тебя туда занесло? А он ответил, что сына он там навещал. Сын у него там живет. Надо же! Я и не знал, что у него сын есть.

– Зря мы поехали вдвоем, – ныл всю дорогу Никита Подгорный. – Надо было привлечь спецов. Вдруг там засада?

– Какая засада, майор? – Ее рот был плотно сжат, слова еле проползали сквозь посиневшие губы. – Он не идиот, там прятаться. Знает, что мне этот адрес известен. Я жила там. Вместе с Мишкой.

На этих словах терпение кончалось, Маша переставала быть сильной и принималась всхлипывать и материться. Мысли о том, что Мишка предал ее, всю их семью, связавшись с мерзавцами, превращали ее в какое-то несуразное существо – мягкое, слабое, безвольное, уязвимое. Когда говорила по телефону с Валерой, рассказывая ему обо всем, то без конца восклицала:

– Он называл отца – папой. Его родную сестру – любимой тетушкой. И… и всех предал?! Довел до смерти?! Как так?!

Валера просил ее взять себя в руки и не делать преждевременных выводов.

– Здесь вывод может быть только один – он предатель! – орала она на своего друга и любовника в одном лице.

Могла ли она назвать его любимым, Маша пока не знала. Пока не рыла так глубоко. Не до того было.

– Вечно ты, Лунина, самодеятельность разводишь, – в очередной раз зазвучали упреки со стороны пассажирского сиденья. – Приедем, а там вся банда! Сумеем ее задержать вдвоем?

– Кто члены банды? – Она покосилась на него с кривой ухмылкой. – Шестидесятилетний мужик? Молодая шлюха? Или… или мой брат? Кто, по-твоему, станет в нас стрелять?

Этот вопрос и ее волновал сильнее всех прочих. Представить себе Мишу, который бы в нее целился из служебного пистолета, она не могла. Ну не могла, и все! Они росли вместе, играли, любили друг друга, ели и пили из одной чашки, ложки. Ну как так?!

– Мишка… Мишка вряд ли станет в нас стрелять, – хоть чем-то порадовал ее Подгорный. – За остальных не скажу. Убили же соседку Голубевой? Застрелили?

– Из пистолета, которого у них теперь нет, – возразила тут же Маша.

– Может быть другой. – Он поежился и снова заныл: – Ну не надо было ехать вдвоем, Лунина! Не надо…

Чтобы поехать не вдвоем и вызвать спецназ, надо было доложить полковнику Зорину. А она взяла слово с Подгорного, что он пока никому ничего не скажет о том, что Миша как-то замешан во всем этом. Никита слово дал. К Зорину на доклад не побежал. И послушно за ней последовал. Но так ныл всю дорогу, так ныл, гад!..

Ей трижды пришлось менять направление, чтобы припарковаться у дома, где прежде она жила вместе с Мишей. Все странно изменилось за полтора месяца. Выросли монтажные скелеты будущих домов. Появились новые развязки. Старые проезды преградили отбойниками. И по ним, мешая грязь, ездили большегрузные автомобили и строительная техника.

– Вот мы и на месте, – произнесла она тихо, выбираясь из машины.

– Куда выходят его окна? – почему-то шепотом проговорил Подгорный, останавливаясь у нее за спиной.

– На лес. Не во двор. Они нас не увидят.

Почему-то им казалось, что вся банда сейчас в сборе. Сидят, мерзавцы, на Мишкиной кухне и планируют очередные злодеяния. И они их сразу всех и задержат.

– Какой этаж? – спросил Подгорный, заходя в лифт.

– Двадцатый. Но давай на девятнадцатом выйдем. Не так наглядно. Вдруг кто-то выйдет из квартиры и…

– А если нам никто не откроет? – спросил Подгорный.

– Значит, открою сама…

Она отдала Мишке ключи, съехав, но он вернул ей их через неделю. Обиженно надувал губы, когда возвращал. И с мамиными интонациями посоветовал не быть идиоткой. Может случиться так, что ей переночевать будет негде. А его дома не окажется. Куда она пойдет? На вокзал? Или в машине спать будет?

Маша тогда не стала спорить. Ключи смахнула в верхний ящик рабочего стола. И поблагодарила брата за заботу.

А теперь вот едет его задерживать, подозревая в соучастии в мерзких преступлениях. Ну как так, Мишка?!

Никто из квартиры не вышел. И, судя по нетронутой пыли и сигаретному окурку на пороге, пару дней из квартиры никто не выходил и никто не входил. Зря они с Подгорным крались, прижимая пистолеты к правому плечу.

Маша натянула манжет свитера на ладонь, осторожно тронула дверную ручку, опуская ее вниз.

– Заперто, – одними губами произнесла она. – Стучать или самой открыть?

– Открывай сама, – прошептал Подгорный, не убирая пистолета и целясь в настоящий момент прямо ей в голову.

– Да убери ты ствол, майор! – прошипела она гневно и осторожно вставила ключ в скважину замка, на который обычно запирал Миша.

Это был нижний замок, он самостоятельно захлопывался. С верхним надо было повозиться, вставляя длинный ключ желобками вверх. И не всегда получалось запереть его с первого раза. Мишка злился обычно и со временем перестал этим замком пользоваться.

Маша трижды повернула ключ, дверь открылась почти бесшумно. Она вошла первой, прислушалась. В квартире было тихо, если не считать ровного гула холодильника и громкого сопения. Кто-то, получается, спал. Но спал где-то не там. Сопение шло из кухни. Там спать было негде.

Сделав знак Подгорному проверить остальные комнаты, она медленно двинулась к кухне. Дверь в туалет открыла – закрыла, там никого. В ванной горел свет, но там тоже было пусто. Все на своих местах. Правда, мокрое полотенце почему-то не висело на полотенцесушителе, а валялось скомканным на полу возле стиральной машинки. Это не в привычке ее брата. Это кто-то из гостей.

Маша закрыла дверь ванной, шагнула к кухне. А там…

– Миша-а! – вырвалось у нее сиплое.

И, позабыв об осторожности, не дождавшись Подгорного, она с криком бросилась к брату.

– Что здесь?! – влетел Подгорный в кухню, переводя дуло пистолета во все стороны. – Там чисто.

Он не видел Миши, над тем нависла старший лейтенант Лунина, пытаясь перевернуть брата с живота на спину.

– Помоги! Да помоги же! Господи, сколько крови! – стонала Маша, ощупывая его тело, руки, ноги, голову. – Он жив! Никита, вызывай скорую!

– Уже.

Он только что дал отбой и тут же набрал свой отдел, чтобы доложить уже об их самодеятельности. Зорин минут пять не мог понять, как они там очутились, зачем и по какой причине вдвоем. Потом еще пару минут орал благим матом.

– Ждите группу! – закончил он, запыхавшись. – И к вечеру рапорт мне на стол! С полным отчетом действий, майор!

Суета началась минут через десять после того, как Никита вызвал скорую. Приехали сразу две машины. Обычная и реанимация. Машу с Подгорным выгнали из кухни. Содрали с Мишки всю одежду, пытаясь обнаружить источник сильного кровотечения.

Отрывистые команды, негромкий говор, писк приборов – это все, что слышали Подгорный с Машей, затихнув в гостиной. И если Никита прохаживался вдоль стен, пытаясь осмотреться до приезда экспертов, то Маша не могла сдвинуться с места. Она словно остолбенела, уставив взгляд в одну точку. У нее даже в голове было пусто. Ни единой мысли, только странный звон.

– Здесь кто-то жил у него, Маша, – проговорил Подгорный, вернувшись из комнаты, которую прежде занимала она. – Там женские кремы, две футболки в шкафу. Размер не твой.

– Что? – подняла она на него рассеянный взгляд.

– Говорю, кто-то жил тут у него. – Он еще раз повторил то, что только что сказал. – Вопрос: кто?

– Ежу понятно кто, – произнесла она, закрывая глаза ладонью. – Его папаша со своей подельницей. Миша их пригрел, а они потом угрели его. Он что… Он что, не знал, чем они промышляют?

В ее вопросе было столько надежды, столько веры в то, что брат ее – очередная жертва, а не преступник, что Подгорный промолчал. И не высказал того, что с языка просилось и о чем он сразу подумал, как обнаружили Мишу в луже крови.

Не поделили прибыль! Это единственное объяснение. Других у него не было. Но Машу добивать он не стал, промолчал. Если Мишка выживет, к нему будет много вопросов. Если нет…

На нет, как говорится, и суда нет.

– С кем могу поговорить? – В дверях гостиной встал пожилой доктор, тискающий использованные перчатки в руках.

– Я сестра! Говорите со мной! Я не нашла раны. Откуда столько крови? – Маша вскочила с дивана, вытянувшись в струну, даже руки вдоль боковых швов.

– Ранение планировалось в сердце, я так думаю. – Доктор раздраженно сунул перчатки в карманы халата. – Но, видимо, задели ребро, и шило прошло мимо сердечной мышцы и важных сосудов. Рентген покажет точно.

– Рентген, не вскрытие? – то ли пошутил, то ли озаботился Подгорный.

Тут же поймал ненавидящий взгляд Маши. И извинился.

– Кровопотеря случилась, но не критичная, – успокоил доктор.

– А почему он без сознания? Как давно?

Машин голос вытворял черт-те что, когда она задавала вопросы. Взмывал от сипа до самых высоких октав и дребезжал железной ложкой о край стакана.

– Сознание он потерял, скорее всего, от удара тупым предметом по голове. Обширная гематома наблюдается. Извините, нам пора. Нельзя медлить.

Он уточнил, в какую больницу повезут Мишу, повернулся, чтобы уйти. И тут Маша остановила его очередным вопросом:

– Вы сказали «шило»? Ранение было нанесено шилом?

– Да, чем-то острым и тонким. Шило, заточка, что-то из этого преступного арсенала. И рука, судя по всему, у преступника набита.

– Но он промахнулся, – возразил Никита.

– Либо он промахнулся. Либо ваш друг почувствовал опасность и увернулся. Считаю, что он был на волосок от смерти. И лишь счастливая случайность его спасла. Или… – Он с сочувствием глянул на бледную Машу. – Или его спасла чья-то молитва.

Игорь Осипов ненавидел подвиги. И никогда не геройствовал. Никогда! Каждый подвиг нес в себе безрассудство, на его взгляд. Можно же поступить как-то иначе, рациональнее, безопаснее. Он так и делал всю жизнь. Он был из тех, кто семь раз отмерит, а один отрежет. И это не мешало ему в жизни. Как раз наоборот. А вот его сын! Тот требовал от него подвига. Немедленного и неосмысленного…

Стас был полной противоположностью и его, и матери. Если бы не тест на отцовство, сделанный по требованию судьи, Игорь бы точно сомневался: а его ли это ребенок?

Стас был его плотью и кровью, но вот что творилось в его голове, кажется, даже ему самому было неведомо.

Многие месяцы он игнорировал отца. Воспринимал как некое удобство, за счет которого можно безбедно жить. Не ходить в школу, потому что учителя приходили к нему сами. Летом и зимой отдыхать в хороших местах. Покупать модные шмотки. Хотя…

Как только сын осел дома, из всей одежды Игорь видел на нем только шорты, треники и футболки. И разговаривать сын с ним перестал. И когда общался по необходимости, то запрокидывал голову, закатывал глаза и стонал, как от боли.

Потом появилась Наташа. Прожив несколько дней с ними под одной крышей, она мало что смогла изменить в отношениях отца и сына.

– Нужно время, Игорь, – разводила она руками. – Надо подождать. Мне надо к нему присмотреться. Не могу же я, как черт из табакерки, выпрыгнуть и начать навязывать ему активные игры на воздухе!

Конечно, Наташа была права. Но Игорь тайно обижался и считал, что она недостаточно серьезно отнеслась к его просьбе. Что ей «тупо пофиг», как сказал бы Стас. Она нашла себе укрытие в его доме, работает, спит, отдыхает, пьет кофе на балконе, кутаясь в меховую накидку. И не то чтобы это сильно раздражало Игоря, нет. Напротив, ему приятно было, возвращаясь с работы, видеть ее стройную фигурку на балконе или силуэт в окне. Наташа всегда ему нравилась. И сейчас, сильно исхудавшей, тоже нравилась. И он даже тайно навестил ее лечащего врача. И поинтересовался, как еще можно помочь подруге.

– Может, имеется какое-то альтернативное лечение? Может, свозить ее в Тибет?

Это он, конечно, загнул. Наташа была под подпиской о невыезде. Кто ее выпустит за границу? Повяжут в первом же аэропорту. Но спросить-то он мог?

– Никакого Тибета, никакого альтернативного лечения, Игорь Сергеевич, – мягко улыбался ему Наташин доктор. – Наташа давно здорова. Физически, по крайней мере. Все страхи и фобии – в ее голове. Она пьет таблетки, потому что боится, что без них ремиссия отступит и она снова сляжет. Но этого не случится, уверяю вас. Все ее органы восстановились полностью. Мы несколько раз в течение двух лет проводили комплексные обследования. Она здорова! Вот избавится от тараканов в голове, и вовсе будет ей счастье…

Избавить Наташу от ее душевных мук Игорь не успел. Наташа пропала. Вернее, ее похитили. И судя по всему, те самые злодеи, из-за которых погибли ее муж и его любовница, а Наташа попала на нары.

Игорь страшно переживал, без конца трепал полицию, упрекал их в том, что они бездействуют.

– Мы ищем ее, Игорь Сергеевич. Ищем, – равнодушно отвечал ему майор Подгорный и противно щурился. – А вы уверены, что она не сама подстроила свое бегство, обставив его под похищение, а?

– Уверен! – отвечал он твердо.

И он действительно был уверен. Тем более что Стас верил в это сильнее него. А Игорь не мог его подвести.

– Идиоты! – нервно восклицал сын тем же днем за ужином.

А он стал ужинать вместе с отцом. И даже к завтраку иногда спускался.

– Тупые менты! Я же сам видел, пап! У нее были такие испуганные, такие несчастные глаза, прежде чем она отключилась. Надо что-то делать, пап.

Стас так часто стал называть его папой, а у него при этом так трепетно внутри все сжималось, что не мог даже делать сыну замечания из-за его грубости.

Прошло несколько дней. Игорь без конца названивал в полицию, пытаясь узнать хоть что-то. Но новостей не было. Наташа исчезла. И, старательно скрывая это от Стаса, Игорь вдруг начал ощущать отвратительное чувство тоски и безысходности. Ему стало вдруг казаться, что он никогда ее больше не увидит живой. И это его ужасно мучило. Он не хотел, чтобы с Наташей такое произошло!

Вчера вечером, не выдержав равнодушных ответов по телефону, он подъехал к отделу полиции. Он хотел перехватить старшего лейтенанта Лунину. Она и на Наташу, и на Игоря произвела впечатление профессионала с острым умом и той самой искрой, которая с годами у них куда-то девается. Выгорает, наверное. Тухнет.

Лунина вышла из отдела быстрым шагом. Куртку надевала на ходу, зажимая сумку подбородком. И при этом еще ухитрялась с кем-то говорить по телефону. Она торопилась к своей машине, чтобы спешно уехать. Этого он допустить не мог. И кинулся ей наперерез.

Маша от неожиданности встала столбом, вскинула подбородок, сумка шлепнулась на землю. Куртка повисла ненадетым левым рукавом. Хорошо, телефон не выронила.

– Игорь Сергеевич! – зашипела она возмущенно. – Ну нельзя же так!

– Простите! Простите великодушно! – приложил он обе ладони к груди. – Давно жду вас.

– Зашли бы в отдел. Вас бы пропустили, – удивленно вскинула она брови.

– Там этот ваш майор… – Игорь поморщился. – Как-то не сложился у нас с ним диалог.

– Хорошо. Что вы хотели? Зачем меня ждали? – Маша подняла сумку, зажала ее коленями и вдела наконец руку в рукав. – У меня очень мало времени, Игорь Сергеевич. Я тороплюсь. Давайте быстро, по существу! Без лирики.

Он в двух предложениях рассказал ей о сути своего визита. Суть была одна: Наташа пропала, ее никто не ищет.

– Может, потому, что считают ее сбежавшей? – предположил он, быстро перемещаясь за Луниной к ее машине. – Но это не так, клянусь сыном! Ее похитили. Потому что она их видела и может опознать.

– Мы установили личности преступников, Игорь Сергеевич. Наталья действительно является важным свидетелем. Но… буду с вами честна. Судя по тому, сколько прошло времени, вряд ли она еще жива. Простите, – глянула она с сочувствием, когда он испуганно охнул. – Если только…

– Если только что? Говорите, прошу вас, Мария! – Он даже в руку ей вцепился и тут же испуганно отпрянул. – Извините… Наташа – она не просто клиент. Она очень хороший друг. Мне и сыну моему стала. Он тоже очень переживает.

– Хорошо, я скажу… – Она открыла водительскую дверь и предупредила: – Это прозвучит полным безумием. Мои коллеги даже слушать не стали.

– Говорите! Прошу вас!

Он так разнервничался, что не заметил, как пошел дождь. Внезапно и сильный. Тяжелые капли молотили его по макушке, стекали по щекам, плечам. Он вымок до нитки за минуту. Но упорно стоял, не давая ей возможности уехать. А старший лейтенант Лунина уже сидела на водительском месте и завела машину.

– Я предположила, что они завезли ее в лес по дороге от вашего коттеджного поселка и бросили там умирать. Не стали убивать. Зачем? Женщина слаба, сильно больна. Умрет без еды, воды и своих лекарств. Но предупреждаю, Игорь Сергеевич…

Маша высунулась из машины, дождь набросился на нее со всей своей агрессивной силой. И, мотнув моментально промокшей головой, она снова вернулась в салон автомобиля, захлопнула дверь и опустила окно.

– Это лишь мои домыслы. Мне хочется в это верить. И…

– Что за лес? Какой лес? Я не встречал по дороге никакого леса, – перебил он ее.

– Вы обычно ездите в Москву на запад. А лес в противоположной стороне. Наши спецы отследили машину, которая увезла Голубеву, до самой последней камеры на том пути. Они поехали в восточном направлении. И пропали. Там вдоль трассы лесополоса. Довольно густые заросли. Мы не нашли ни одного съезда. И потом на трассе они не объявились. Ни одна камера их не зафиксировала.

– Они могли бросить машину.

– Могли, – не стала она спорить. – А могли просто знать пути отхода. Мы их не нашли. Сейчас вся надежда на нашего сотрудника, которого они ранили, когда… Неважно. В общем, как только он придет в сознание, возможно, расскажет что-то. А пока нам остается только ждать.

Она уехала. А Игорь медленно пошел к машине. Остановился у водительской двери и долго искал ключи по карманам. Отражение в водительском стекле выхватывало его мокрую фигуру. Она казалась глянцевой в свете фонарей. Сам себе он напоминал карамельного уродца.

Он ничего не сумел. Не добился правды. С чем он вернется к Стасу? Тот каждый день ждал его возвращения, ждал новостей. Что он ему сегодня скажет?

– Пап?! – Сын стоял в холле у порога с широко распахнутыми испуганными глазами. – Что с тобой? Ее нашли?! Она… она погибла?

– Успокойся, сынок. Не нашли. Никто ничего не знает. И, думаю, поиски приостановлены. Я так промок…

Игорь скинул мокрые ботинки, стащил с себя негодное теперь пальто, бросил его прямо у порога. Провел руками по волосам, лицу. И неуверенно походкой пошел в ванную.

– Я скоро, – сказал он Стасу, следовавшему за ним по пятам. – Разогрей ужин. Я скоро.

– Я его уже три раза разогревал, – ворчливо отозвался сын. – Давай еще разогрею. Не затягивай там с водными процедурами.

Горячая вода его согрела. Глоток коньяка немного прояснил мысли. А большая, во всю тарелку, отбивная с овощами окончательно привела в чувство.

– В общем, так… – Он поблагодарил сына за кофе, который тот ему сварил. – Наташу не нашли. И поиски прекратили. Но Лунина выдала мне одну интересную мысль. Ее коллеги не поддержали, сочли ее версию бредом. А я поверил, выбирать нам с тобой не из чего. В общем, так…

Игорь пересказал ему весь разговор со старшим лейтенантом Луниной.

– Неси ноут, сынок. Будем смотреть карту.

Над картой района они просидели до глубокой ночи. Читали историю края. Всякие байки охотников и лесников. Там зверья много всякого отстреливалось прежде. До тех пор, пока лес не признали заповедником, тогда всякую охоту прекратили.

– Вот, пап, видишь! – тыкал Стас пальцем в четкий овал посреди леса. – Здесь какая-то поляна. Многие охотники писали раньше, пока с ружьями по лесу бегали, что там озеро и сторожка.

– Этим байкам, сынок, лет тридцать.

– И что? Озеро, что ли, высохло?

– Может, и не высохло. Но сторожки точно нет.

– А если есть? Надо поискать.

Стас смотрел на него такими испуганными детскими глазами, что он не смог его подвести. И пообещал, что завтра поищут.

– Но для этого надо будет дорогу найти. А мы с тобой пока ничего не обнаружили. – Игорь широко зевнул. – Давай мы с тобой выспимся. А с утра с новыми силами приступим к поискам.

Утро началось со звонка Луниной.

– Вы дома? – поинтересовалась она строгим голосом.

– А где мы можем быть? Половина седьмого утра. До работы еще два с половиной часа и…

– Не морочьте мне голову, Игорь Сергеевич, – прикрикнула она на него. – Просто не хочу, чтобы вы там с сыном занялись самодеятельностью. И попали в какую-нибудь скверную историю, как мой… Как наш сотрудник.

– Кстати, он пришел в себя?

– Пришел ненадолго.

– Успел что-то сказать?

– Он сказал только одно слово: лес…

Почему они ее до сих пор не убили, Наташа не знала. Валяясь на дощатом полу, казавшемся ей ледяным, она молила о смерти. Нет, первые три дня она молила о спасении. Но потом, когда поняла, что ее не спасут, просила быстрого конца. Просто чтобы она погрузилась в привычное беспамятство и уже больше не очнулась.

Чтобы не хотеть есть, пить, согреться под горячими струями воды в душе, еще раз оказаться в просторной кухне Игоря. Там бы они сидели за столом все вместе: она, Игорь и Стас. Болтали бы о чем-нибудь, смеялись беззаботно. И планы… Чтобы строили самые грандиозные, самые смелые планы. Как устроить жизнь Стаса. Как устроить их с Игорем жизнь. До чего домечталась в беспамятстве, а! Себя рядом с ним все время видела. Дура больная! Нужна она ему! Кто он, а кто она!

Игорь Сергеевич Осипов – преуспевающий, широко известный ныне адвокат. Обеспеченный.

А она кто? Неудачница с пошатнувшимся здоровьем. Подозреваемая во всех смертных грехах: от вранья до убийства. Находившаяся под подпиской о невыезде. И так неудачно пропавшая с радаров.

– А ты знаешь, Натали, что в полиции считают, что ты сбежала…

– А тебя никто не ищет, знаешь?

– А твой адвокат и думать о тебе забыл. Зачем ему нужна баба с такой репутацией? Кто ты, а кто он!

Эта тварь каждый день являлась к ней в продуваемую всеми ветрами хижину. Ходила вокруг ее связанного, съежившегося на полу тела и говорила, говорила без умолку. А еще она во всем ей признавалась. Во всех своих смертных грехах и преступлениях. И именно поэтому Наташа понимала, что в живых ее не оставят. Почему вот только медлили? Почему не убили сразу?

– Почему не убьете меня, Инга? – сипела Наташа, когда та приезжала к ней с проверкой.

– Виктор Иванович не хочет о тебя руки марать. Говорит, что ты и так сдохнешь. Недолго уже осталось. Если вдруг, говорит, нас поймают, то за твою смерть не придется нести ответственность. Да и насчет грехов заморочен сильно. Грех, говорит, больную и убогую кончать…

Виктор Иванович Хворов, тот самый мужик, который подсунул Наташе отравленный шоколадный батончик, был мозгом их преступного дуэта. А Инга Одинокова, никому не нужная детдомовка, – исполнительницей, соблазнительницей, обольстительницей.

– Он придумывал и проворачивал все схемы с этими уродами богачами. А я ему во всем помогала, – признавалась Инга, разгуливая по скрипучему дощатому полу, казавшемуся Наташе ледяным, таким он был холодным. – Я пудрила мозги влюбленным дурачкам. Нашептывала то, что было необходимо. Укладывала в койку при необходимости. Настраивала против родственников. Капля камень точит, знаешь? Большие деньги требуют основательной подготовки и серьезных душевных и физических затрат.

Иногда девица, которой с чего-то хотелось выговориться именно Наташе, приносила ей воду и хлеб. Развязывала ее, позволяла поесть, попить и даже сходить в туалет в ржавое ведро в углу. На улицу не пускала.

Случалось это примерно через день.

– Только смотри не проболтайся, что я тебя прикармливаю. Если Виктор Иванович узнает, он не простит.

– А чего вы не сбежите? – осмелилась однажды на вопрос Наташа. – Вы получили деньги Лебедева?

– О да! Это такие деньги! Такие хорошие деньги! Нам с ними будет очень комфортно долго жить. Их нам как раз и не хватало для отъезда за границу. Честно? – Она присела перед ней на корточки, дыхнув в лицо мятой. – Мне было бы достаточно и тех денег, что мы поимели с отчима и матери мента. Но Виктор Иванович, увлекшись, сказал, что надо еще такую же процедуру проделать. И тогда уж точно до самой смерти хватит. И на периферии действовать не захотел. Там, говорит, все на виду. В Москву подался. Все потешался: «За сыночком, – говорит, – поедем. Он нам один раз помог и еще раз поможет».

– А кто его сынок?

– А тот самый мент, чьих отчима и мать мы развели на сорок пять миллионов. Рублей, конечно, не долларов.

– Он работает в полиции?

Сознание у Наташи путалось, уплывало, но она все равно приставала с вопросами. Если и суждено ей умереть в этом месте, то хотя бы информированной: почему и за что пострадала.

– Работал.

– Уволили?

– Не-а. Устранили. Мне пришлось, блин. – Инга начинала быстро ходить по сараю, нервно щелкая пальцами. – Он вдруг начал догадываться. И еще полез ко мне в сумку с вещами и нашел рыжий парик. Говорю, не мой. У меня свои волосы шикарные. Зачем мне? Подруга попросила попридержать, от мужа налево бегает в нем. Он вроде отстал, но начал присматриваться. И к отцу своему полез с вопросами. Мент – он всегда мент, как ни крути. В общем, когда Миша нашел у Виктора Ивановича таблетки и спросил, не их ли приняли перед смертью его мать и отчим, участь его была предрешена.

– И Виктору Ивановичу не было жаль сына? – хлопала ресницами Наташа, пытаясь избавиться от рези в глазах.

В сарае было пыльно, а когда Инга долго и быстро маршировала от стены к стене, то вся пыль с пола лезла ей в глаза, нос, рот.

– А чего ему было его жалеть? Он его не воспитывал и не видел ни разу при жизни. Я была ему ребенком. Он ведь охранником у нас в детском доме работал. И меня приметил сразу. Первый раз за руку поймал на воровстве столовских котлет. Поругал, но дал съесть. Потом подловил, когда я кошелек у директрисы у всех на глазах почти сдернула. И никто ничего не увидел. Никто, кроме Виктора Ивановича. Денег в кошельке было много. И карты еще банковские. Он все вернул директрисе, сказав, что нашел в кустах. А за мной с того дня начал присматривать и на путь истинный наставлять. Воспитывал. И к своему восемнадцатилетию я вышла из детского дома профессиональной мошенницей. Он забрал меня к себе. Мы уехали сразу. И с тех пор где только не побывали! Щипали, конечно, по-мелкому. Мишкины родители – первая крупная афера. Но такая! Дух захватило. Следа денег, конечно же, не нашли. Виктор Иванович – серьезный хакер. Я, честно, думала, что мы сразу свалим за границу. Но он сказал: «Погодь, малая. Еще одно крупное дело, и вот тогда…» – Инга замерла у распахнутой настежь кособокой двери, задумчиво проговорила: – Как думаешь, он не кинет меня?

– Не знаю. Но очень подозрительно, что он до сих пор в Москве, – рассудила Наташа. – После того, как вы убили полицейского… вам не уйти через границу.

– Мое настоящее лицо мало кто видел. Все время в гриме и в париках. Миша видел, но он мертв. Ты видишь, но ты без пяти минут мертва.

– А его? Лицо твоего подельника – Виктора Ивановича?

– Вот с ним беда, да. Но он что-то придумает. Не просто же так мы с ним на прошлой неделе к одному доктору на дом ездили, – повеселела Инга сразу. – Думаю, нос переделает и рот. И никто не поймет, что это он. Да еще с новыми паспортами…

После того как Инга снова ее связывала и запирала дощатую дверь, Наташа слушала шум мотора машины, который становился все тише, тише и вскоре вовсе исчезал. Потом принималась размышлять, но через какое-то время проваливалась в тяжелый глубокий сон. От бессилия.

Ближе к ночи холодало, и ей приходилось возиться и ползать по полу, чтобы не замерзнуть окончательно. Иногда она согревалась до такой степени, что покрывалась потом. А потом снова мерзла.

Вчера вечером прошел сильный дождь, но после него вдруг сделалось теплее. Влажно, но тепло, и ветер прекратился. И Наташа решила, что утром, когда рассветет, она попытается развязать узлы на руках. Вчерашним вечером, когда ерзала по полу, ей показалось, что веревки как-то ослабли, что ли. Или просто ее руки онемели настолько, что не почувствовали пут? Или Инга в спешке не стала вязать сложных узлов?

Утро началось со страшной жажды и озноба. Наташа завозилась, застонала от боли во всем теле, но поползла, стараясь согреться настолько, чтобы можно было попытаться избавиться от веревок. Она согревалась, отключалась на какое-то время, силы покидали ее. Потом снова приходила в себя.

Очень хотелось пить, горло горело от жажды. Где-то там, за хлипкими стенами старого сарая, Инга рассказывала, есть красивое озеро. Наташе было плевать на красоту. Озеро было из воды, которая ей сейчас была просто необходима. Но если она не развяжет веревки, то все: сегодня она умрет. Почему-то ей именно так казалось.

Она проваливалась в беспамятство бессчетное количество раз. Впадала в отчаяние и плакала, тихонько поскуливая. Ей на лицо падала какая-то труха. От ее передвижений по старому сараю стены могли вот-вот сложиться. Она все равно возилась и ползала. В какой-то момент, в миг самого острого отчаяния, она из последних сил дернула руками, связанными за спиной. И неожиданно они стали свободны. Упали на пол, как каменные.

– Господи! Господи, спасибо! – плакала Наташа, пытаясь размять затекшие запястья и ладони. – Спасибо тебе!

Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем она смогла подняться на ноги. Судя по свету, бьющему в щели между дощатыми стенами, был еще день. Осторожно ступая и держась за стены, чтобы не упасть, Наташа пошла к двери. Эта дура даже не потрудилась запереть ее. Видимо, так спешила, что забыла. Либо решила, что Наташа уже наполовину мертва.

Дверь отлетела от ее слабого пинка, закачавшись на старых петлях со страшным скрипом. День был серым, облетевшие деревья вокруг старого домика окутал плотный туман. Куда ей идти, в какую сторону – она понятия не имела. Решила, что осторожно двинется по следам от протекторов машины. Если услышит шум мотора, спрячется в кустах и высоком густом бурьяне. Вряд ли Инга, а она призналась, как ее зовут на самом деле, кинется ее искать в эти заросли. В последний раз она явилась на каблуках. И чтобы она в такой обуви, да по лесу? Вряд ли…

Наташа нашла озеро. Оно было слева от накатанных следов в пожухлой траве. Упав на грудь на пологом берегу, она принялась черпать воду пригоршнями и пить. И никогда прежде она не пила такой вкусной воды. Отдышалась, умылась, вымыла руки, отползла по влажной траве подальше, чтобы не промочить ноги. Встала на четвереньки, потом поднялась во весь рост, осмотрелась и медленно пошла. Но не успела сделать и пары десятков шагов, как услышала странный звук. Он напоминал жужжание шмеля или майского жука, если бы тот пролетал над самой головой. Но какие шмели и майские жуки осенью? Может, Инга поменяла свою машину на мопед и мчит сейчас в старую хижину с намерением…

– Ни хрена не мопед, – прошептала Наташа, мотнув головой. – Это, на хрен, коптер. Только чей?!

Точку в небе она увидела минут через пять. Она разрасталась в размерах, приближаясь к ней. Жужжание становилось все отчетливее.

Кто это мог быть? Да кто угодно! И охотники, лес вокруг вон какой густой. И рыбаки, озеро тоже большое – берегов не видно. Кто угодно, но не ее убийцы, бросившие ее помирать без еды и воды в глухом лесу в холодной хижине. И эти люди могут ее спасти. Или нет?

Где-то далеко-далеко послышался шум мотора. Это была машина Инги. Наташа уже научилась узнавать ее по звуку. Она в панике побежала куда-то в чащу. Навстречу коптеру, повисшему в небе чуть западнее. Побежала, вскинув руки над головой и размахивая ими со всей силы.

Может, и не бежала она, а еле передвигала ногами от бессилия и голода. И ей только казалось, что она бежит. Потому что гул автомобильного мотора становился все громче и громче. Конечно, Инга сюда не проедет, это сто процентов. Но она сможет ее догнать. И убить. Или утопить в озере. И тогда, получается, все зря? Напрасно она боролась и развязывалась. Зря понадеялась на спасение.

Коптер повис над самой ее головой и неожиданно закачался. То ли собрался упасть. То ли приветствовал ее. Наташа упала на колени, задрала голову, сложила ладони на груди и заплакала.

Он ненавидел геройствовать, считал это нерациональным, легкомысленным. Каждое действо, направленное на спасение ближнего, по его мнению, должно быть выверенным, продуманным. И ничего такого он не совершал – никакого геройства, продираясь сквозь дремучие заросли облетевшего колючего кустарника. Он просто увидел Наташу. Увидел с бугорка, на котором они со Стасом остановились и управляли коптером. Увидел машину, осторожно пробиравшуюся по накатанной колее. Понимал, кто это может быть. И побежал!

Он никогда в своей жизни так не бегал. Никогда так не задыхался от страха, что не успеет. Рядом с ним мчался Стас. Он даже опережал его метров на пять. Молодой, горячий, крепкий.

– Молодец, сынок! – Казалось, он громко кричит ему в спину, но это был лишь сип, вырывавшийся из горла. Но он все равно подбадривал его. – Вперед, сынок! Мы уже рядом!

Они успели! Добежали до Наташи до того, как чужая машина с опасными людьми доехала до старого строения с распахнутой настежь дверью.

– Наташа, бедная моя! – задыхаясь, упал он перед ней на колени, ощупывая лицо, руки, голову. – Все в порядке? Тебя не били?

– Все хорошо, – прошептала она сквозь частые всхлипывания. – Мальчишки, мальчишки… Вы меня нашли! Какие же вы славные, мальчишки!

Игорь так расчувствовался, что сам едва не заплакал. И Наташу нашли живой. И успели раньше той ведьмы, которая сейчас металась вокруг дощатого сарая и орала благим матом на кого-то по телефону.

– Пап, не тупи! – прикрикнул на него Стас, подхватывая Наташу под мышки и ставя ее на ноги. – Сваливаем…

С этим оказалось тяжеловато. Ноги Наташи заплетались и больше волоклись по земле, чем переступали. Но все же они перемещались довольно быстро. По пути Стас поднял упавший в бурьян свой коптер-игрушку. Тот пылился уже года два на полке, подарок на день рождения оказался ненужным, неинтересным. И так внезапно сгодился!

В спину им неожиданно понеслись угрозы. Девица даже попыталась их догнать. Но Стас…

Вот не ожидал от него Игорь такого геройства, такой смелости.

– Ща, пап, – он выпустил Наташину руку, приотстал. – Вы идите, а я сейчас.

– Нет. Не надо, – взмолилась Наташа. – Все вместе! Пожалуйста, идемте вместе!

Стас послушался. Остановился метрах в трех от них. Но все же не упустил случая заорать на девицу, что хотела пуститься за ними вдогонку.

– Даже не думай! – заорал его сын незнакомым голосом. – Утоплю в озере, овца!

Девица встала как вкопанная.

– И сухари суши, овца! Я знаю, где тебя найти!

Он вернулся к ним, подхватил Наташу под руку. И они почти бегом кинулись к машине, которую оставили за опушкой. Там ведь тоже обнаружилась наезженная дорога. Полиция не нашла, потому что не искала. А они нашли.

– В самом деле знаешь, где ее искать? – поинтересовался Игорь, когда они уже ехали к своему коттеджному поселку.

– Нет конечно, – ответил Стас шепотом, потому что Наташа дремала, пристроив голову на его плече. – Но узнаю. Она ездила в лес, с Наташиных слов, почти каждый день. На какой-то камере да засветилась. Я отслежу ее машину.

– Но как?! – Игорь даже на мгновение руки от руля оторвал. – У тебя же нет доступа к этим камерам.

– Сейчас нет. Уже через час будет. Обещал мне тут один одноклассник программу скинуть.

– Одноклассник? – вытаращился Игорь. – Ты общаешься с одноклассниками?

– Пришлось. – Стас как будто раздраженно вздохнул. – Создал группу, описал проблему.

– Про Наташу написал? – ахнул Игорь. – И что о ней написал?

– Написал, что друга нашей семьи похитили бандиты. Где-то удерживают. И что буду рад любой помощи.

– И? – спросила Наташа, не открывая глаз. – Отозвались?

– А то! В первую минуту подписались тридцать человек.

– Это больше, чем твой класс, – напомнил Игорь.

– Там и из параллельного подписались. И старшеклассники. Мелочь я, конечно, отсеял. А вот остальных – нет.

– А она? – тихо спросила Наташа. – Та, которая… Из-за которой… Она подписалась?

– Самая первая, – широко заулыбался его сын.

Игорь понятия не имел, о ком речь. И снова похвалил себя за то, что Наташу у себя поселил. Ей недели хватило, чтобы рассмотреть в его ошалевшем от подростковых гормонов сыне нормального парня. Разбудить в нем человечность, заставить его переживать, помогать и просить о помощи.

– Это хорошо, – отозвалась Наташа слабым голосом.

– Именно она скинула мне возможные координаты этого заброшенного строения, – продолжил Стас. – Ее отец с товарищами когда-то охотился там. И координаты сохранились.

– Это хорошо, – повторила она. И неожиданно жалобным голосом спросила: – Нет ничего покушать, мальчишки? Как хочу… Как хочу котлетку…

Дома ее сразу осмотрел тот самый доктор, которому Игорь наносил визит. Осмотром остался доволен.

– Такое ощущение, что стресс на нее благотворно влияет, – без конца изумленно вскидывал он брови, рассматривая результат экспресс-анализа, сделанного прибывшей с ним вместе медсестрой. – У нее никогда не было таких показателей.

Наташа на тот момент уже спала под капельницей. А Стас…

Он без конца заглядывал к ней в комнату и проверял: дышит она или нет.

– С ней все будет хорошо, сынок, – успокаивал его Игорь, посматривая на часы. – Сейчас дождемся полицию. Дадим показания. У тебя запись с коптера не осталась?

– Обижаешь, пап! – округлял глаза сын. – Я даже номера машины этой ведьмы увеличил и уже… В общем, мой одноклассник, он очень продвинутый. И он подключил какой-то поиск крутой. Есть система распознавания лиц, пап. А есть поиск по номерам машины. Мы найдем эту тачку. А ты уверен, что полиция будет рада, что мы Наташу нашли?

– А почему нет? – удивился Игорь.

– А потому! – вскинул Стас кудрявую голову. – Они уже решили, что она преступница, которая сбежала от преследования законников. И ее спасение из плена ну вот вообще никак с их планами не вяжется. И похитителей они искать не станут…

– Станем, – хмуро глянула на Стаса старший лейтенант Лунина, явившись лишь через пару часов. – Эти двое погубили моих родителей. И едва не убили моего брата. И еще…

Она спрятала от них глаза и судорожно дышала минуты две. А Стас и Игорь смотрели в ее узкую спину, сгорбившуюся по-старушечьи. И не находили нужных слов. Они все их выговорили Наташе. На эту девушку их просто не осталось.

– Эти двое заставили меня думать, что он с ними! Что Миша, мой брат, с ними заодно. И этого я им особенно не прощу. – Тут она всплеснула руками и тихо закончила: – Да и себе тоже не прощу, чего уж…

Она дождалась, когда проснется Наташа, и говорила с ней непозволительно долго за закрытой дверью. Потом прямиком двинулась в комнату Стаса. Нависла над ним, сидящим за компьютером.

– Ну, давай колись, – потребовала она, но без жесткости, правда. – Чего вы там нашли? Нашли уже, нет?

– Ищем, – покосился на нее Стас.

– Ищите быстрее, парни! – она со вздохом отошла к стене уселась на узкий диван, поерзала, пробормотала недовольно: – Что за диван такой убогий? Ни присесть, ни прилечь.

– Вот-вот, – согласно покивал Стас, пальцы его метались над клавиатурой. – А отец за него кучу бабок отвалил. Сказал, что брендовая вещь. А мне больше старая тахта нравилась.

– Да. Старые вещи классные. У нас в доме тоже раньше была тахта. Огромная, с деревянными спинками. Мы на ней всей семьей умещались. Телик смотрели. Как же было… – Ее голос дрогнул. – Как же мы тогда были счастливы… Ну, что там у тебя?

– Кое-что есть. – Стас покосился на девушку. – Мой одноклассник спрашивает: а вы никакого преследования нам не устроите? Ни одно же доброе дело не остается безнаказанным – так?

– Не бойся, Стас. Слово даю, что всю вину возьму на себя. – Она уже снова стояла за его спиной. – Сошлюсь на осведомителей.

– Идет. Записывайте. – Он продиктовал ей адрес, где час назад припарковала машину преступница. – И видео сейчас кину, какими путями она обычно ездит. Мой друг написал, что в течение последней недели она маршрут не меняла.

Мария Лунина, показавшаяся и Стасу, и его отцу вполне толковой и не противной, моментально связалась со своими коллегами и начала отдавать приказания. Огрызалась, конечно, но снова приказывала.

– Высылайте группу. Я буду там через тридцать… – Она быстро проложила маршрут в телефоне и поправилась: – …через сорок минут. Всё, на связи…

Она уехала. Стас откатился в кресле от стола, прислушался. Ему показалось, что он слышит смех.

Точно. Смеялись отец и Наташа. Она очнулась! Слава богу!

Через час они собрались в столовой за ужином. Стас даже рубашку надел по такому случаю. Все-таки семейный ужин. Давно такого в этом доме не случалось. И отец тоже вырядился: брюки, яркая водолазка. Ему шло. Он выглядел просто красавчиком. А Наташа…

Она после недели заточения еще больше похудела. Но лицо приобрело неожиданный мраморный цвет, это так ее красило. Стас засмотрелся.

– Ты чего? – не поняла она, жадно рассматривая закуски.

– Красивая какая, – не стал он врать. – Голодовка тебе пошла на пользу.

– Ты прямо как мой доктор! – фыркнула она недоверчиво. – Тот тоже что-то такое говорил о стрессовой ситуации организма, мобилизовавшей мой иммунитет. Обещал восстановление стремительными темпами. Давайте уже поедим, а!

– Давайте.

Отец налил себе и Наташе вина. Стасу – сока.

– Хоть ты и совершил, сынок, сегодня настоящий взрослый мужской поступок, алкоголь тебе еще рано. Ну… – Отец встал, глянул на них по очереди. – Хочу выпить за тот самый случай, когда не было счастья, да несчастье помогло. Думать не мог, что Наташины неприятности вдруг обернутся для всех нас такой удачей.

– Да уж! – негромко рассмеялась она. – Удача весьма сомнительна. Но… но я рада, что я здесь, с вами. Вы прямо мои…

– Мы почти семья, да, пап?

Стас требовательно уставился на отца. А тот моментально превратился в подростка. Принялся краснеть. Мямлить что-то. И что Наташа еще наверняка не готова. И что ему вечно с женщинами не везет, они его не так воспринимают… Но если она готова, то и он готов… Но она же наверняка не готова к серьезным отношениям…

– Осипов, не смущайся ты так, – удивленно округлила глаза Наташа. – Не тащу я тебя замуж. Стас, а ты прекрати отца провоцировать! Он не готов к таким разговорам.

Ее лицо от вина порозовело, она стала просто красавицей.

– Почему это? – Отец выпил залпом вино, рухнул на стул с улыбкой. – И очень даже готов. Мне в руки, можно сказать, невеста упала. Я дурак, что ли, от такого подарка отказываться?

– Подарочек-то сомнительного качества, – сморщилась она смешно. – Подозревается в двух убийствах, в побеге… И вообще, Осипов, ты правда, что ли, женился бы на мне, даже включая все это?

Она повела рукой вокруг себя. Тут же поставила локоть на стол, на кулак – подбородок. И посмотрела на отца так мило, что у Стаса в горле защекотало.

– Короче… – Он встал с места со стаканом сока в руке. – Не знаю, как у вас там все будет, у меня лично все уже сложилось. Наташа за неделю стала мне родной. И я не хочу, чтобы она… ты уезжала куда-то. Наш дом – твой дом, Наташа. Так, пап?

Папа сидел и кивал как заведенный. И смотрел на сына как на оракула.

– Я не знаю, как ты это делаешь, Наташа… – Стас сделал глоток из стакана. – Но за неделю ты подружила меня со всей школой. Вернула уважение девочки, которая мне нравится. И в понедельник я иду в школу. Ну ее, эту удаленку! Там жизнь…

Наташа засмущалась, встала, распахнула руки.

– Иди ко мне, солнце!

Они обнялись. Игорь, тут как тут, подбежал тоже. Обнял их, забормотал что-то про неожиданное счастье, которое в мелочах и которое он теперь держать будет крепко. Неизвестно, сколько бы они так стояли, обнимаясь и бормоча всякие мечтательные прекрасности, если бы не телефонный звонок Стасу.

– Да! Слушаю вас, товарищ старший лейтенант… – Он помолчал с минуту, отключил телефон и глянул на них тревожно. – Они взяли ее. Арестовали прямо на парковке.

– Отлично!

Игорь с Наташей стукнулись ладонями.

– Но это еще не все. – Стас взъерошил кудрявую шевелюру. – Ее подельника объявили в розыск. Он исчез!

– Его нет ни в одном из предполагаемых мест, товарищ полковник, – докладывала Маша Зорину на утреннем совещании.

– Что значит – его нигде нет! – воскликнул Зорин, толкая пальцами очки на столе. – Это человек, не иголка в стоге сена. Пластику он сделать не успел?

– Нет. Мы задержали хирурга, который должен был делать Хворову операцию по изменению формы носа и щек, почти сразу. Он сотрудничает. И рассказал, что намеченная встреча с Хворовым не состоялась. Он просто не пришел, хотя и оставил задаток.

– Наблюдение за домом хирурга ведется?

– Так точно, товарищ полковник. Наблюдение не сняли. Ориентировки разосланы по всем отделам. Билеты на самолет или поезд на имя Хворова не покупались. Пассажиров с такими приметами не было. Он исчез, – развела она руками. – Но его подельница, Инга Одинокова, дала признательные показания. И дело по ней можно передавать в суд. Тем более что все убийства по делу совершала она. И даже яд из шприца в шоколадный батончик, которым отравился Голубев, вводила она.

– Понятно. Ну… – Зорин развел руками. – Если признательные в убийствах ею подписаны, то можно передавать дело в суд. Чего тянуть? Этот может бегать еще год! Действуйте. А этот папаша, ёлки-палки, все равно найдется. Никуда он не денется.

Совещание закончилось через десять минут. Маша выходила последней. Но Зорин ее неожиданно остановил.

– Присядь, – приказал он, ткнув пальцем в ближайший стул.

Она послушно села.

– В общем… в общем, капитан Лунина, поздравляю тебя с досрочным присвоением звания! Приказ уже в кадрах. Распишешься. Молодец ты, одним словом, Маша. Не ожидал. Как ты вцепилась в это самоубийство! Просто как бультерьер! Все же очевидно было вроде. А ты одна настырничала. Молодец. И что же, родителей твоих эта дрянь тоже?..

– Так точно, товарищ полковник. Она опоила их, пригласив на встречу. Устроила что-то типа вечеринки с Мишиными родителями. Уже после того, как он их познакомил за пару недель до этого. Миши как раз в городе не было. Уезжал по служебным делам в населенный пункт, где совершенно не было мобильной связи. Мошенница знала об этом, устраивая вечер знакомства. В общем, все было предусмотрено. Накачала их снотворным сверх меры. Добавила еще парочку препаратов, которые вместе со снотворным не оставляли им шанса выжить. Когда родители отключились, они вместе с Хворовым вывезли тела в гараж, сунули в салон машины шланг от выхлопной трубы и… и подложили посмертную записку. Почерк подделал тот же Хворов. Он мастер на такого рода штуки. Инга хвасталась, что даже экспертиза не смогла бы установить подделку. На тот момент они уже успели разорить моих родителей. И им надо было зачищаться. Вот такое она устроила знакомство. По сути, она и была девушкой моего брата. Миша так считал, не представлял, чем она занимается на самом деле. Использовали его втемную, как осведомителя. И папаша его, и девица эта. А он представить не мог, что попал в такую ловушку.

– И подозрений не возникло, когда узнал о смерти жильца подъезда, где его родной папаша охранником был?

– Не возникло. Лебедев, по его представлению, покончил жизнь самоубийством. И не дома, не в подъезде, а в центре Москвы, на улице. Никакой связи Миша не углядел. Тем более что его девушка держала руку на пульсе и все время уводила его от нужной темы. Направляла на свои рельсы.

– Но проверка в отношении капитана Лунина начата. Тут уж без этого никак, сама понимаешь.

– Понимаю.

– Хорошо еще, что эта девка на него не указывает, – глянул на нее Зорин тревожно.

– Не указывает. Уверяет, что Миша вообще ни о чем не знал и не подозревал, – твердо выдержала его взгляд Маша. – Я ее на этот счет ломала очень долго. Во всем созналась. Но Мишу не оговорила.

– Ладно, ступай. И ищите этого папашу. Не сквозь землю же он провалился! Полтора месяца прошло, а его следа нигде нет. Так не бывает. – Он прошелся ладонью по затылку и закончил задумчиво: – Живой же человек…

Скоро должен наступить декабрь, а на деревьях почти почки распускаются. Бардак полный в природе.

Маша застыла у своей машины, глядя в солнечное небо и машинально разматывая шарф на шее. Хотели пообедать с Валерой, но планы неожиданно поменялись. Его вызвали к начальству. И разведка донесла, что его могут перевести из дежурки к ним в отдел.

Валера ликовал. Маша не знала: рада или нет. Личные отношения, развивающиеся стремительно и страстно, могли помешать работе. И хотя Валера уверял, что он ни-ни, ни разу и никогда, Маша подозревала, что как раз так и случится. Что и «ни-ни» будет, и не один раз, а много, и постоянно он станет за нее переживать, и стараться подставить плечо, и закрыть собой. Разве это работа?

Мишу отстранили на время служебной проверки. Заявления Инги Одиноковой о непричастности Михаила ко всем их мошенническим схемам и убийствам, конечно, приняты во внимание. Но слишком уж много всего на ней. Слишком. Не заметить было нельзя, по мнению следователей.

Пусть разбираются. Мише верила Маша. А вернется он в ряды или нет, не важно. Она ему верила, и он остался жив. Вот что главное.

– Ну ты где, Валера? – ответила она на звонок, все еще стоя у машины на служебной парковке.

– Я освобожусь часа через полтора, Машунь. Обедай без меня.

Хорошо, что предупредил. Она проголодалась.

Любимая столовка номер сорок встретила пустыми столами, что порадовало. Первая волна посетителей прошла. До второй еще полчаса. Маша взяла грибной суп, рыбную запеканку и чай с постным печеньем. Сегодня утром показалось, что прибавила в весе. Непорядок! И пусть Валера ее тело лишь нахваливает, она к себе строга и требовательна.

– День добрый. Приятного аппетита.

На ее столик легла огромная тень. Она подняла взгляд.

Лебедев! Иван Семенович собственной персоной.

– Присаживайтесь. У вас ко мне дело?

Ее ложка мелькала от тарелки с супом ко рту. Она привыкла есть быстро. Служба приучила.

– Почему сразу дело? – отозвался он лениво. – Может, я решил тут пообедать?

– Вы обедаете не здесь, – глянула она на бизнесмена исподлобья. – Итак, Иван Семенович?

– Хворова, я так слышал, вы не нашли?

Он с грохотом отодвинул стул, с трудом разместил свое грузное тело на нем.

– Ищем, – ответила она коротко.

– Ну-ну… ищите. Может, рано или поздно найдете. – Он глядел без подвоха или ехидства, просто смотрел, вполне себе по-доброму. – Что говорит его подельница?

– Много чего. – Маша отставила пустую тарелку из-под супа, подтянула за край тарелку с рыбной запеканкой. – Вы чего точно хотите, Иван Семенович?

– Я? Да, собственно… – Его полные плечи под тонким пуховиком приятного небесного цвета слегка шевельнулись. – Да, собственно, ничего. Я уже почти все знаю.

– Да? И что же вы знаете?

– Ну… К примеру, я знаю, что эту девку Хворов подобрал в детском доме. Учил своему мошенническому ремеслу с детства, благо что она сама в этом преуспела. Потом начали кататься по стране, зарабатывать. Судьба забросила их в твой родной городишко, Маша. И тут от скуки ли, мести ли ради Хворов решил провернуть одну из самых серьезных своих комбинаций. Он подослал Ингу к твоему брату. Та принялась парня соблазнять. А много ли ему надо – периферийному менту, застрявшему в рабочих буднях? Он влюбился в нее по уши. И даже не замечал, что Инга его использует. Началось все с кражи паспорта твоей тетки. Инга, оказывается, была в ее доме в момент вашей вечеринки. Приехала к Мише, будто соскучилась. Попросила показать дом. Он показал. Паспорт исчез. Потом, узнав, что у твоего отца и его сестры начались разногласия в бизнесе и они прекратили общаться, подельники запустили новую схему. Как стало мне известно, до этого они еще ни разу не пробовали такое. Обкатывали на твоих родителях.

– А кто же выступал в роли бизнес-партнера? Мои родители знали Хворова, – удивилась Маша.

– Был нанят специальный человек. Хворов с ним когда-то проворачивал делишки. Тот сумел запудрить мозг твоим родителям до такой степени… До той же самой степени, что и моему брату. – Лебедев опустил голову, его крупные пальцы схватили бумажную салфетку, принявшись вертеть из нее кулек. – Знаешь, Маша, когда человек богат и удачлив, ему кажется, что он неуязвим. Что никто и никогда не посмеет. А если и посмеет, то его сразу вычислят и устранят. Только так это не работает. Нельзя терять бдительности. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Всегда надо сомневаться, во всех! Это вот самонадеянное ощущение неуязвимости и сыграло злую шутку и с твоими родителями, и с моим братом. А Хворов… Хворов просто был очень хорошим психологом и знал, к кому какой ключ подобрать.

– Был? Почему был?

Маша отодвинула рыбную запеканку. Она ей не понравилась, все время попадались мелкие косточки.

– Вы убили его? – прищурилась она подозрительно.

– Упаси господи! Я не убийца, – задрал пухлые ладони вверх Лебедев. – Я имел в виду, что был – как мошенник. Вы же поймаете его, так?

– Поймаем… А почему, почему они убили вашего брата? У вас есть информация?

– А у вас?

– Нам Инга сказала, что они запаниковали. Павел Лебедев собрался с вами встретиться. И умереть на ваших глазах. От пули из собственного пистолета. Так он пьяным рассказывал ей на последнем свидании. И начал уже подумывать о том, чтобы и вас забрать с собой.

– И разве это мотив для убийства? – снисходительно глянул на нее Лебедев. – Она обманула вас, Маша. Да, Паша собирался застрелить меня, а потом себя. Но это им было бы только на руку. Проблемой меньше. Нет, Маша. Убили они его потому, что он обо всем догадался. И перед тем, как поехать на бульвар к ресторану, где я всегда обедаю, он подошел к охраннику – Хворову Виктору Ивановичу и сказал ему, что знает о его преступной схеме. Только вот мой брат ошибочно полагал, что это я все провернул, наняв этих мошенников. До своего последнего вздоха так думал. Что всю эту аферу задумал я, а Хворов и его девка лишь соучастники. И еще сказал Хворову в тот день, что сумеет все доказать. И что в квартире оставил доказательство. Которое… что, Маша? Правильно, потом исчезло. Его откровения подменил Хворов, написав другое посмертное письмо с раскаянием. А девку свою послал за Павлом следом. И велел действовать по ситуации. И ситуации-то никакой особо не случилось. Она наблюдала. Подошла к нему, заговорила. Он даже на нее не посмотрел, не узнал в нищенской одежде. Она же всегда к нему на свидания приезжала расфуфыренной, загримированной… Она примчалась на бульвар за ним следом, стала ждать. Паша зашел в ресторан. Но вернулся. И попыток достать пистолет не делал. И глупая девка, решив, что он передумал стреляться, взяла и убила его. Просто так! Потому что решила, что он стал им опасен. Руку она давно набила. Сначала на животных. Потом на бродяжках, когда они с Хворовым гастролировали. И с его слов, ей очень нравилось убивать… Пашу устранили. Но остался свидетель – продавщица из газетного киоска. Инга призналась Хворову, что та глаз с нее не сводила. Даже высунулась из ларька. Решили ее устранить витиевато. Проследили, установили, что ей регулярно дарят мелочовку шоколадную. У постоянных покупателей сложилась такая традиция. Они даже уверяли, что если сделать с утра Наташе подарок – весь день удача. Они эту фишку выяснили. И подсунули ей шоколадный батончик отравленный. Не знали, что ей нельзя сладкого. Не ела она его. Все муженек ее лопал. Он и попался. Умер! Они не угомонились. Наталья жива, значит, есть потенциальный свидетель. Это угроза. Но тут полиция им помогла, принялась Наташу Голубеву подозревать во всех смертных грехах. И решили они ей пистолет моего брата в квартиру подбросить. Чтобы уж не отвертелась никогда. О мотивах никто не думал. Есть пистолет, есть улика, есть обвинение. Все! И вот в тот момент, когда Инга пыталась открыть замок квартиры Голубевой, из лифта вышла ее соперница – любовница покойного мужа. И давай орать на весь подъезд. Инга не раздумывая ее пристрелила. Пистолет положила на тело и сбежала. Она знала, что никто на этом этаже не выходит, кроме Голубевой и ее соседки. Долго ждала у дома, сидя в машине. Подстерегала момент, когда Голубева вернется домой. И как только увидела ее машину, сразу вызвала полицию. Дальше ты все знаешь, Маша. Голубеву вы задержали. Кстати, она выжила?

– Да. Ее давний друг и его сын нашли ее в лесу в заброшенной избушке лесника. Странно, что они ее не убили. Почему? – Маша требовательно посмотрела на Лебедева.

– Инге хотелось. Очень хотелось это сделать. Хворов не позволил. Решил разыграть впоследствии этот последний козырь в своих интересах. В каких – и сам не знал пока.

Маша грызла постное печенье, усеивая стол крошками. Она размышляла.

– Хворов у вас, – изрекла она, закончив думать. – Иначе откуда такая осведомленность? Вы взяли его. И?..

– Жив он, жив. И да, у меня он. Но не в доме. Я обязательно вам его верну. Но чуть позже. – Лебедев, помогая себе руками, держась за край стола, тяжело поднялся, шагнул в сторону. – И прошу вас, Маша, никакого СОБРа. Я его верну. Обещаю. Дайте мне пару дней.

– Зачем, Иван Семенович? Не ради же признательных показаний. – Маша поднялась за ним следом и, в два глотка выпив чай, поспешила за Лебедевым. – Признательные показания – наша работа. Вы сейчас его запрессуете…

– Я не причиню ему вреда, Маша. Хотя соблазн, признаюсь честно, велик.

Они вышли из кафе, спустились по ступенькам, встали в пяти метрах от стоянки машин. Солнце по-весеннему играло в автомобильных стеклах, было тихо и тепло. И Маша вспомнила о длинном пуховике, купленном на распродаже месяц назад. Он ей очень шел, по мнению Валеры. Куда теперь в нем выходить? Хотя, может, зима еще случится?

– Зачем вам Хворов, Иван Семенович? – стряхнула она с себя оцепенение. – Если он вам во всем сознался, то зачем вы его держите?

– Все просто, Маша. Я бизнесмен до мозга костей, хотя мой младший брат и считал иначе. И Хворова я передам вам с рук на руки только тогда, когда он вернет мне все украденные у нашего бизнеса деньги. – Он посмотрел на нее с мягкой улыбкой. – А может, еще и вам вернет все, что украл у ваших родителей. Обещал…

Лебедев-старший давно уехал. А она все стояла возле своей машины, не торопясь в нее садиться, и размышляла.

Будет ли она рада, если украденные деньги вернутся? Наверное. Ее отец потратил много сил и нервов, чтобы поднять свое дело. И Мишку можно будет ближе к себе поселить. А то устроился на окраине, понимаешь… Кстати, чего он не звонит?

Она достала телефон, и он ожил в ее руках. Никита Подгорный!

– Что, Лунина, проставляться думаешь за капитана, нет? – заорал он, оглушив. – И за Валерика своего попутно.

– А что с Валериком?

– А то, что он теперь в нашем отделе будет работать. Мишкин стол займет. Брата твоего вроде оставили в покое, сняли, будто, с него все подозрения, но с условием понижения в должности. В дежурку перевели. С твоим парнем он местами поменялся.

– Это хорошо, – улыбнулась Маша своему отражению в стекле водительской двери.

– Что хорошо? – не понял Подгорный.

– Да все хорошо, майор. – Она села за руль, завела машину. – Солнце светит, жизнь идет, все злодеи понесут наказание, хорошие люди оправданы!

– Так Хворова-то еще не нашли. А он самый главный злодей. Мозг, можно сказать, всего злодейства!

– Найду я тебе Хворова, майор. Через пару дней найду.

– Да ладно! – фыркнул Подгорный и тут же подозрительно забубнил: – Чего опять затеяла, а? Ты смотри у меня! Майора тебе в этом году уже точно не дадут. Капитана досрочно получила! Что, Лунина, знаешь, где он, да? Точно знаешь, да?

Он еще что-то бубнил и бубнил, она уже не слушала. И телефон отключила. Читала сообщения от Миши и Валеры. Они пришли одновременно.

Миша писал, что у него все хорошо. И кажется, пронесло. И он снова просит у нее прощения и любит ее…

Валера, как обычно, начал со слов любви и ими же и закончил. Ну, еще поздравил с внеочередным званием. И похвалил ее. Назвал лучшей сыщицей. Сыщицей года! И в следующем сообщении добавил, что он счастлив любить ее, жить с ней и работать бок о бок.

Маша, улыбаясь, швырнула телефон на соседнее сиденье, выкатила со стоянки. На мгновение ослепла от слишком смелого и агрессивного солнечного блика. И с легкой тревогой подумала, что будто бы тоже счастлива от того, как все складывалось. Но…

Но вот работать в одном отделе с любимым – затея опасная. И испытаниями грозит немалыми.

– Выдержу, все выдержу,– прошептала она, втиснув машину в плотный поток машин на шоссе.– Я сильная… Я смелая… И я настырная… Кого не устраивает, пусть пишут рапорт!