Я смотрю в окно машины, наблюдая за приближающимся домом. Да уж, не самое лучшее, что можно желать, но мне 15, и я рада, что мы совершаем такой грандиозный переезд.

Был бы у него еще повод повеселее – но меня особо не парит. Последние годы папа и так особо не уделял мне внимания, чтобы я сильно тосковала вдруг по разлуке с ним. Тем более, он не особо-то и рвался как-то этому препятствовать.

История переезда довольно заурядная.

Мама с отцом перестали находить общий язык (или кто им помог, я не вдавалась в подробности), пытались это подлатать, тратили кучу бабок на психологов, а в итоге пришли к самому ожидаемому – разводу. После развода мама забрала свою часть весьма скудных пожитков, нажитых в браке – включая меня, – и ломанулась за лучшей жизнью в США (сами мы из Канады).

У Сантино была прямо противоположная ситуация, – но тогда я еще не знала ни об этом, ни о нем самом. Я грезила лишь тем, насколько сильно изменится моя жизнь в Штатах. Будни в Канаде были довольно тривиальными – школа, юбочки, домашнее задание и отбой по расписанию. Сейчас же маме придется работать (до развода работал только отец), а значит следить за мной у нее будет не так много времени. Уезжая, я наверняка для себя решила, что все изменится.

Почему мама ломанулась в Штаты, а не купила что-нибудь в нашей стране? Не знаю. Но я не особо удивилась. Уже тогда это очень было распространено.

«Американская мечта».

Все ищут счастья в США после полного краха в середине жизни. Почему-то считается, что как только переступишь территориальную границу – жизнь сразу пойдет совсем другим раскладом.

Может, да, а может, и нет. Изменения в жизни зависят от тебя, а не от того, где ты вдруг решил арендовать дом, но тогда я этого не понимала. Мне 15, и я рвусь навстречу всему новому со своей мамой, решившей подлатать свою жизнь новой тканью под 40 лет.

Зато очень быстро я поняла, что без минимальной денежной основы переезда в Америке тебе ручкой не помашут. Максимум, кинут с презрением ковриком «Welcome» в лицо. То же можно сказать и про мигрантов.

Думаю, именно поэтому судьба свела нас с Сантино Рамосом в первый раз. Он мексиканец, а мы с мамой канадки-почти-голодранцы, что еле сводят концы с концами. Короче говоря, попали под одну, впрочем-то, не шибко завидную категорию в США.

И оказались в одной из множества школ «для таких».

Где бедняки жаловались, что им надо учиться с «этими мигрантами», и мигранты плевались на зазнавшихся нищебродов. Отличная атмосферка, но и этого я тогда не знала.

Не то чтобы для нас были отдельные школы, просто так получалось. Богатые американцы (или же мигранты с большими деньгами, а значит сразу любимые в этой стране) отдавали детей в частные школы, где денег хватало обучаться лишь таким же. Вторыми шли обычные школы в довольно престижных или хотя бы благополучных районах. Попасть туда можно было – но смысл, если мы жили в другом конце города, где цены на жилье втрое ниже? И эту разницу я бы как раз просаживала на автобусах, как и три часа езды каждый день.

Вот и получалось, что вроде никаких ограничений, но те, кого в Америке были рады видеть меньше всего, сталкивались на общих территориях школы/работы/учебы, хотя открыто их туда демократичная Америка, конечно же, не отправляла.

У каждого право выбора – учись где хочешь.

Но тогда я не задавалась этим вопросами. Я просто подъезжала к дому с мамой, выглядывая в стекло машины.

– Ты говорила, что дом будет большой, – замечаю я, фыркнув. Да уж.

– Он и большой, – отмахивается она, заруливая во двор, – ты не видела остальных, Анжи.

Ладно, главное, что здесь у меня будет больше свободы. Наверное, я единственный подросток, который радуется, что его увезли от отца, и он не шибко-то часто будет видеть мать.

А может, наоборот, один из многих.

Выходя из тачки, я уже думаю над тем, сколько заведу подружек в школе, сколько еще на кружке стрит-танцев (куда я очень хочу попасть) и как мы вместе будем собираться в моем доме, когда мама будет оставаться на работе в ночные смены.

По крайней мере я очень надеюсь, что у нее хоть иногда будут ночные смены. Не то чтобы я плохая дочь – но очень уж хочется устроить тусовку у себя дома, пригласить кучу народу и стать самой популярной девчонкой в школе.

Короче, сделать все то, что в Канаде сделать не получалось.

Нет, я не была из числа зануд, и пара подружек у меня, конечно же, была и в Канаде, – но хотелось стать той самой королевой школы, которая на выпускном говорит пафосную речь в окружении всей школы, что заглядывает ей в рот. Рядом с ней красавец-парень (желательно капитан школьной баскетбольной команды), по другую руку лучшая подруга-стерва (но не красивее меня), и вы такие офигенные все.

В общем, сериальная мечта. Типа как у мамы греза об американской мечте. У каждого на свой лад.

Но зайдя в дом, понимаю, что прежде чем кого-то сюда приводить на какие-то там тусы, потребуется не одна неделя, чтобы его облагородить. Голые стены, сомнительная мебель. Пол скрипит.

Как будто к бабушке в гости приехали. А бабушка, между прочим, живет не в городе, а в одной из глухих канадских деревень. Тех, где все зелено и круто, но где стабильно не ловят вышки и можно забыть про интернет. Для кого-то мечта, для меня – сущий кошмар.

Почему мы не поехали к ней? Стелла Питерсон – бабушка по отцовской линии. Со своими предками мама разругалась намного раньше, когда согласилась выйти за отца в 18. Да уж, вот ирония. Но мне – это все равно круто. Ведь теперь у меня столько свободы!

Конечно, с деньгами напряг и мама сразу сказала, что первые два месяца придется поужаться в таких мелочах, как чипсы и шоколадные батончики, но все это меркло в сравнении с тотальным изменением моей жизни.

Да уж, по крайней мере так я себе это представляла и даже не знала, что на деле меня ждет. И речь не только о Сантино.

Весь этот день мы разбирали вещи и вешали занавески на окно, которые мама забрала с собой. Не думаю, что отец был против, – он даже никогда их не задергивал, если это забывала сделать мама. Как он всегда говорил, «мне побоку, кто там и на что смотрит, – если хотят глазеть, то пусть глазеют и завидуют, как прекрасно мы живем».

Мама же постоянно дергалась на тот счет, что кто-то из соседей может нас увидеть. Хотя ничем таким мы не занимались – иной раз она подскакивала и дергала занавески среди вечера, когда мы просто сели есть перед теликом.

Однажды я даже задумалась: не в занавесках ли причина их развода? Но потом одернула себя, напомнив, что это как минимум глупо. И совсем не из-за того, что люди не разводятся из-за занавесок, – а скорее потому, что мама так делала, сколько себя помню. А напрягаться они с отцом стали только в последние годы.

Это была среда, потому конечно же мне пришлось идти в школу считай с середины недели. Это только в красивых фильмах или с семьями, где родители планируют все заранее, а не срываются с места как оголтелые, переезд как раз приходится на выходные (а еще лучше на лето), и ребенок приходит в новую школу с нового учебного года (или хотя бы новой учебной недели).

Мне же предстояло явиться туда в четверг.

Но это ничего. Оптимизм еще не вышел из меня, и я была намерена обзавестись в первый же день кучей подруг. Ночь я ворочалась без сна, словно ребенок в предвкушении дня рождения, а когда прозвенел будильник – вскакиваю с такой скоростью, на которую не сподабливалась даже в Канаде.

Мама уже встала, и я застаю ее на кухне готовящей мне сэндвичи.

– Доброе утро, ма, – бросаю я.

Кухня намного меньше, чем в Канаде, но смысл ей об этом постоянно говорить? Здесь все меньше, чем в Канаде, включая размер ее кошелька и состав нашей семьи, но я ищу плюсы.

– Ты рано, – одобрительно кивает она, заправив прядь русых волос за ухо, – думала, придется тебя будить.

Мама красотка, но внешность я взяла в основном от отца. Волосы чуть светлее, чем у меня, зато лицо круглое. Независимо от моей комплекции. За последние полгода я ненароком скинула пару фунтов, и стала совсем стройной, но лицо по-прежнему блещет щеками.

Это в отца. У мамы оно овальное. Нет, я далеко не девчонка, про которых из жалости говорят «в ней есть своя изюминка» или «зато она красива душой». Кому нужна душа, если ты испещрен прыщами, а драные по моде джинсы выглядят на ногах, как будто колбасу перетянули?

Я достаточно симпатичная, но если бы во мне не брали верх отцовские гены, то была бы правда куда как красивее. Осознание этого меня частенько бесит – почему было не перенять мамины черты лица? Вот тогда мне точно бы светило место королевы школы.

Я быстро ем сэндвичи. Мама садится со мной, но мы не перебрасываемся словами. Она уже достала планшет и смотрит там вакансии, пытается найти работу. Я все надеюсь, что она найдет что-нибудь с чередованием по ночным сменам. Однако замечаю, какие варианты она вычеркивает, – и с разочарованием пониманию, что работу с ночными сменами она нарочно не рассматривает.

Настроение значительно портится, но я не подаю виду. Это же первый день в новой школе. Американской школе, – сколько я сериалов про это видела! Этому дню так просто не испортиться.

В итоге, распустив волосы, нацепив джинсы и футболку, я кидаю портфель на спину. Чмокаю маму в щеку и выбегаю на улицу. С трудом пытаюсь добраться по телефону в школу. Пару раз сворачиваю не туда – приходится возвращаться.

По мере продвижения, замечаю – все это мало смахивает на сериал. Улицы становятся еще хуже, а не лучше, на что я надеялась, а люди вокруг – еще менее приветливыми. Где же эти девчонки-стервы, которые подъезжают в школу на папиных мерсах и с которыми мне надо сдружиться, чтобы потом их перещеголять?

Вскоре мне предстоит понять, что все такие «девчонки» приезжают в частные лицеи и школы, а не туда, куда иду я.

Я быстро сверяюсь с табелем и поднимаюсь на нужный этаж. Но едва я захожу в кабинет, как прямо передо мной прокатывается какая-та куча. Я тут же растерянно отступаю. Куча кувырком катится до доски, после чего начинает кричать.

– Разнимите их немедленно! – раздраженно приказывает учительница. Очевидно, она учительница, потому что намного старше нас всех и единственная одета в черно-белое, словно на линейку.

Пара парней тут же выбегает вперед, но куча продолжает кричать. Наконец я понимаю, что это куча из двоих сцепившихся людей. Один из них перехватывает позицию и садится верхом, начиная мутузить другого.

– Немедленно прекратите! – требует учительница. Меня пока никто не замечает. Еще бы – такое представление. Я тоже с любопытством смотрю. Впервые вижу такую драку своими глазами – у нас в школе не происходило ничего подобного даже между старшеклассниками. Чтобы вот так, по полу…

Наконец, того, кто сидит сверху, стаскивают ребята. Он начинает махаться, но поняв, что дело крыто, перестает. Вырывает руки из их хватки и неспешно вытирает кровь с губы, глядя на своего соперника. Тот тоже встает, держась за нос и бок одновременно.

Выглядят оба как две подратые собаки, которых мама всегда подкармливала в Канаде на улице из жалости. Сложно сказать, кто из них победил, а кто первым начал.

– Рамос, Джонсон, – отчеканивает учительница, смеряя их раздраженным взглядом, – к директору оба.

Так я впервые встретила Сантино Рамоса.

Как выясняется, Сантино – это тот, которого оттаскивали сверху. Я понимаю это по фамилии, тут же бегло оглядывая обоих.

Один из парней – тот, который поднялся вторым, – высокого роста. Его волосы курчавые, светлые глаза и все такое.

А вот второй уж точно на голову его ниже. Нос скорее напоминает клюв орла, глаза такие же – темные, прозорливые, готовые схватиться за любую мелочь, после чего тотчас вцепиться в дичь когтями.

Орел – вот кого он мне напоминает, но совсем не с положительной стороны. Зато, оглядев их обоих, у меня не возникает сомнения, кто из них носитель фамилии Рамос, а кто – Джонсон.

Вообще, надо сказать, Сантино не из тех парней, кто отличается богической внешностью. Это видно сразу. Он не урод, но глядя на него, не возникает желания грохнуться на пол с ладонью у лба и мыслью «о боже, это восьмое чудо света!».

Сантино из тех парней, которым стоит дать шанс хоть раз открыть рот.

И вот тогда… тогда уже не сможешь его позабыть, потому что харизма у него бешеная. Раньше я думала, что внешность решает, но вскоре мне предстояло понять, что главное оружие парня (мужчины/юноши) – это не его моська, а его умение развязать язык.

Если увлеченно слушаешь его 30 минут без остановки с учетом, что только 30 минут вы и знакомы, – то это катастрофа. Даже если ничего не срастется, такие парни выходят из головы намного сложнее писаных красавцев. Харизма – настолько чертовски сильное оружие, что я ввела бы его в ранг запрещенных. Хотя бы потому, что его без лицензии могут получать типы наподобие Сантино.

Но тогда я об этом еще не знала. Просто вижу перед собой заурядную мексиканскую физиономию, ничуть не привлекающую внимания. Я задерживаюсь на нем не больше секунды. Даже его противник меня заинтересовывает больше, хотя оба они так себе.

Как минимум, потому что разбирались между собой не на школьном дворе после уроков, как то делают крутые парни из моих сериалов, а сейчас – валяясь в пыли по полу перед учителем. Как-то что-то не то.

Еще бы победитель явным был. А то – оба в ссадинах, оба отмутуженные, обоих разняли. Кто победил? Кто начал? В чем прикол?

Когда их уводят к директору, я наконец захожу в класс. После этой потасовки никого не интересует мой приход. А жалко, я надеялась произвести фурор (как в сериалах). Однако одна девчонка меня все-таки замечает.

Конечно, не та, какую я хотела бы заиметь в подруги, но для начала сгодится. У нее рыжие волосы, так же джинсы и футболка. Она так резво подбегает ко мне, что не остается сомнений – здесь у нее друзей нет.

Она подбегает ко мне не с любопытством, а с явной надеждой. После первой пары пикировок (меня зовут Кэти – а меня Анжела) я спрашиваю насчет того, что это такое было. Она лишь равнодушно отмахивается:

– А, это привыкай. Тут такое постоянно.

– А из-за чего они подрались?

У нас в школе, как я сказала, такого не было, – но даже если бы случилось, я вообразить себе не могу настолько серьезную причину, чтобы учинить такое в классе, еще и при учителе.

– Тоби назвал Сантино вонючим мексом, ну и понеслась.

– Сантино это…

– Тот, с орлиным носом, – без всякого смущения обозначает Кэти, в воздухе вытягивая свой нос.

Так я узнаю его имя.

– А что не поделили-то? – все еще не понимаю я. – За что Тоби так его назвал?

– А нужен повод? – усмехается она. – Привыкай. Тут такое часто. Американцы ненавидят мексиканцев, а те в ответ быстро распускают руки. На самом деле Тоби сам виноват – знал же, какой шизанутый этот Рамос, нафига лез?

– Шизанутый? А почему он шизанутый?

– Откуда я знаю, – дергает она плечами, – он сам недавно здесь. Пару месяцев назад поступил. И за это время не было и недели, чтобы его к директору не вызывали. Машет своими граблями по поводу и без. Шизанутый, говорю же.

Я считаю оценку Кэти, которая здесь учится, видимо, давно, вполне объективной и киваю. Так вот, Сантино, такое появилось у меня о тебе первое мнение, которое тебе очень и очень не скоро удастся развеять, если, будем честны, удастся до конца это сделать вообще.

К началу урока они оба возвращаются обратно. Тот, которого Кэти назвала Тоби, – обработан. Нос заклеен, кое-где небольшие пластыри. Сантино же, как «крутой парень, который не оборачивается на взрыв», даже губу не заклеил.

Лишь многим позже я узнаю, что это был акт протеста на то, что в этой драке его опять признали неправым, хоть Тоби и первый его обозвал. Тогда же мне это показалось идиотским, а сам Сантино еще более придурошным, чем его описала Кэти. Почему не взять и не заклеить эту губу, а вместо этого каждые две минуты вытирать ее рукой и шмыгать носом, из которого непонятно, то ли кровь, то ли сопли бегут.

И мне приходится это слушать весь урок, потому что я сижу на последней парте. Только они две (они последние) были свободны. А Рамос сидит через проход от меня с каким-то тоже мало миловидным типом.

Обычно, если мама видела таких в Канаде на улице, то вкрадчиво говорила мне, что они кончат в тюрьме раньше, чем получат аттестаты. Говорила она это, недовольно сверкая на них глазами, но если мы сталкивались с такими группками в магазинах, она ничем не выдавала своей неприязни.

Но, слава богу, уже на следующий урок Кэти все-таки решается и зовет меня к себе за парту, которая гораздо ближе к доске и гораздо дальше от Сантино. Я соглашаюсь и сгребаю свои тетради.

– Вдвоем тут всегда веселее, – заявляет Кэти, как бы оправдывая свою первичную навязчивость ко мне в плане дружбы, – во время таких драк хоть поорать можно, за кого ты. А одному как-то… неудобно?

Я киваю, к концу дня с подачи Кэти окончательно решив, что драки и прочая белиберда совершенно нормальны не только в этой школе, но и в принципе во всех школах Америки. И лишь очень нескоро мне предстоит узнать, что это просто Кэти к этому так относится и суется на рожон, где все такое творится.

Большинство учеников же не выявляет желания «поорать, за кого ты» в драке или же вообще не считает эти драки нормальными. Но выбор тем днем был сделан, я села к Кэти, и все понеслось.

Через пару недель мне становится очевидно, что Кэти не преувеличивала, говоря о Сантино Рамосе. Более того – она скорее даже приуменьшала, хоть это и совсем на нее не похоже.

За эти пару недель я осваиваюсь в школе, пусть и кроме Кэти так и не завожу новых знакомств. Возможно, дело в Кэти, а может быть, и в том, что и дружить тут особо не с кем. Никаких тебе стерв школы, красавчиков или капитанов баскетбольной команды. Здесь вообще в баскетбол шуруют играть только в качестве наказания и взашей.

И драк-то не так уж чтобы много. Но зато если что-то грохочет или кто-то приходит с разбитым носом с перемены, сомневаться не приходится – в этом поучаствовал Сантино Рамос. Даже за эти две недели при мне его вызывают семь раз к директору. Пять раз за драки, дважды за то, что он курил прямо в холле школы и не думал как-то спрятаться, а наоборот, огрызался.

Еще и тупой. Извини, Сантино, но твой список личностных качеств тогда пополнялся с неимоверной скоростью в моей голове. А все, что я не видела сама, дополняло твое окружение.

Окружение Рамоса – словно прическа, с которой ты прешься в школу. Я замечаю за эти полмесяца, что он отирается исключительно в компании таких же неуемных, как и он. Не сказать, что все из них мексиканцы, но большинство. У некоторых американские фамилии, и я задаюсь вопросом, что их всех связывает.

Вскоре понимаю. Их связывает неуемная тяга пакостить и огребаться. Нарушители – причем совершенно неромантизированные. Это не эдакие плохие парни-красавцы в кожанках, которые смотрят на всех томным взглядом и имеют за собой какую-то грустную историю, которая объясняет, почему они сделались такими и предпочли вертеть этот мир.

Нет, они просто идиоты, которые любят драться, нарушать правила по надобности и без, курят и ругаются матом через слово. При этом считают все это совершенно рутинным, как, например, записать число или поставить будильник.

Я называю это «быдло», а Кэти любопытно уточняет, что означает это слово. Узнав, она равнодушно жмет плечами. Соглашается, что они идиоты, но заявляет, что, не будь таких, в школе стало бы совсем скучно. А так пол-урока уходит на разбирательства, вторая половина – на перешептывания и обсуждения, а на перемене они вновь дерутся, курят или еще как-то вызывают гнев учителей.

С Сантино, как и с его дружками, мы не пересекаемся даже случайно. Даже в столовой. Как и остальные (благоразумные), стараемся держаться подальше от этой стайки, которые могут перевернуть стол только потому, что сегодня дали сок апельсиновый, а не их любимый персиковый.

Однажды один парень-старшеклассник был неосмотрителен. Проходил мимо, когда один из дружков Сантино это как раз сделал. Ему показалось, что котлета слишком холодная. Часть, падая, обляпала этого старшеклассника, и он чести своей ради решил замахнуться на виновника.

Это он зря.

Они все налетели на него тут же, словно свора дворовых собак. И как думаете, кто кусался больнее всего, а гавкал громче всех? Конечно Сантино, хотя его-то по большому счету никто не трогал и никаких претензий к нему не имел. В итоге именно его отправили к директору, а не того пацана, который и перевернул стол.

Но за пару дней до того, как наши пути впервые разошлись, они все-таки успели едва заметно соприкоснуться, словно желая оставить печать памяти на будущее.

Так сказать, заклеймить нас.

Тот день был ничем не примечательным.

Мы с Кэти, как обычно, на перемене отправились побродить по школе. Мы так делали только тогда, когда не намечалось ничего интересного в классе. Если, например, не какая-нибудь драка или очередной приступ гнева у учителя за плохие отметки.

Нам всегда интересно такое слушать, потому что благодаря мне у нас с Кэти всегда хорошие оценки. Училась я в Канаде не просто хорошо, а отлично (режим-учебники-домашка, помнишь?), потому и здесь меньше A ничего не получала. А Кэти помогала, как подруге. Естественно, интересно тогда посмотреть, как других ругают за D и C, когда на тебе максимум остановят взгляд, чтобы сказать: «Питерсон… другое дело, единственная хорошая работа в классе».

На Кэти такого акцента не делали, потому что всем было понятно, откуда выросли у ее стабильной и уверенной C вдруг ноги, которые дотянулись до A.

Так вот, эту перемену мы просидели доброй частью в классе, но когда поняли, что вся задиристая шайка куда-то ускакала, то тоже ушли. Без них не будет ни драк, ни словесных перепалок, – словом, ничего увлекательного.

Благодаря Кэти я стала считать это увлекательным, что-то типа школьных собачьих боев. Хотя до сих пор помню, как в первый день любопытство с большим трудом пробивалось сквозь растерянность и отвращение, когда я наблюдала эту кучу мала у доски.

Впрочем, ранг забавы в этих драках не возвел в моих глазах в какой-то особенный ранг их участников. Как и собак на боях не особо уважают, глазея либо для забавы, либо при наличии тотализатора.

Мы с Кэти болтаем о какой-то ерунде, когда вдруг подруга нащупывает у себя в кармане джинсов пару долларов по центам.

– Пошли купим что-нибудь, – предлагает она, имея в виду школьный буфет.

Он здесь, насколько я понимаю, для того, чтобы снабдить за деньги едой тех, кто не наелся в столовой. Естественно, за цену, накрученную в три раза. Однако все равно он пользуется популярностью.

– Пошли.

Я тоже сую руку в карман. Мои стабильные пять баксов, которые мама дает мне на ланч, если вдруг понадобится. Если не понадобится, я могу отложить их себе в копилку. Если успею, – вообще-то мама требует их перекладывать на следующий день, и надо обладать большой сноровкой, чтобы спрятать их от ее прозорливых глаз и очень убедительно заявлять, что я потратила сегодня все до цента.

Кажется, именно сегодня врать не придется. Потому что на два доллара жестянками Кэти она ничего нормального не купит. Придется поделиться с ней, а значит купить вдвое больше.

Я складываю одну в другую пять однодолларовых бумажек, когда чья-та ловкая рука выдирает их у меня прямо из-под носа.

– Эй! – Я тут же поворачиваюсь.

Напротив меня какой-то старшеклассник деловито отсчитывает отобранные деньги.

– Всего пять баксов, – фыркает он, – ладно, я сегодня добрый.

– Отдай! – возмущенно требую я, сжимая кулачки.

– А то что? Побьешь меня ладошками или зацарапаешь подпиленными ногтями?

Моя отвага берет верх над разумом. По большей части даже не из-за денег, а из-за того, что я уже настроилась поесть. Даже придумала, что возьму, и для этого мне категорически нужны мои пять баксов.

Я замахиваюсь на него и успеваю нанести пару «декоративных» ударов по этому придурку, когда он скручивает мои руки и отталкивает обратно к Кэти. Она и не спешит вмешиваться в разборку – видимо, в отличие от меня давно поняла, что здесь к чему.

– Я пожалуюсь директору! – заявляю ему я, пользуясь последней угрозой, но он лишь гогочет:

– Ага, и че скажешь? Какой-то тип из школы забрал мои пять баксов?

Да уж. Не знаю ни имени, ни фамилии. А даже если докопаюсь, у меня лишь слова. Мои и Кэти. А его дружки, все до единого, я уверена, подтвердят, что всю эту перемену он был с ними.

Химию, блин, учил.

Я уже собираюсь вновь сказать что-нибудь едкое, как у этого парня выхватывает деньги со спины чья-та другая рука. Тот тут же оборачивается, но в этом нет нужды. Перехватчик и так выходит вперед.

Сантино?

– Слышь! – Старшеклассник угрожающе надвигается на него, но исход боя становится очевиден в следующее же мгновение.

Конечно, Сантино никуда не ходит без своей такой же, как и он сам, полоумной шайки, которая подтягивается следом. Численный перевес налицо, и придурку не остается ничего другого, как, несмотря на старший класс, ретироваться. Бубня что-то себе под нос.

Я озадаченно наблюдаю за этим. Надо же. Не ожидала, что в Сантино есть что-то благородное и джентльменское. И что он может помогать.

Я протягиваю руку за деньгами, когда он уже начинает считать купюры.

– Спасибо, – улыбаюсь.

Медленно подняв голову, он окидывает меня равнодушным взглядом. Словно и забыл, что я здесь и чьи это вообще деньги. Задумчиво хмурится, после чего невозмутимо отсчитывает доллар из всех пяти баксов и сует мне, бросив:

– Сочтемся.

Я даже не нахожусь что ответить на эту наглость, а он под шумок уходит со своей шайкой в закат. Видимо, деньги они собираются тратить не на буфет.

Мои деньги.

Я озадаченно гляжу на доллар, когда Кэти спрашивает, будто сама не видит:

– Сколько он тебе дал?

– Один бакс! – возмущенно машу перед ее носом помятой купюрой.

– Кто бы сомневался. Сантино тебе не рыцарь в доспехах, – подруга жмет плечами с усмешкой, – ну хоть так. Тот-то и это бы забрал.

Не могу согласиться с ее логикой. Это изначально МОИ деньги, все до последнего. И почему я должна делить их с кем-то и при этом еще быть радой, что не забрали все?

Прекрасно, мир дикой природы. МОИ деньги отобрал один ублюдок, но его обошла стая орангутангов побольше. Один из них с широкого барского плеча согласился отдать доллар из МОИХ пяти долларов, что он забрал.

По факту, теперь уже он забрал мои четыре бакса. Прекрасно! Как он там сказал – «сочтемся»?

– Уму непостижимо, – жалуюсь я, – он забрал мои деньги, и еще считает меня обязанной.

– Забей, – усмехается Кэти и звенит своими двумя баксами из центов, – ладно, на три тоже можно поживиться, хоть и не так чтобы.

С заметно более мрачным настроением я иду вслед за подругой к буфету.

Теперь вместо семи баксов на двоих у нас вполовину меньше.

К началу урока мы успеваем съесть по булке и поделить между собой бутылку сока. Впрочем, ланч получается не таким уж и плохим, потому на мгновение инцидент с деньгами слегка затуманивается в моей памяти.

Однако стоит мне вновь увидеть Сантино, когда мы заходим в класс, как волна негодования вновь берет верх.

Может, пожаловаться на него учителю? Или директору?

Хотя… что они ему сделают? Он скажет, что денег не брал, или быстро сунет их своим дружкам. Максимум, его накажут или впишут еще одно нарушение. А мне-то с того что? Мне нужны мои деньги, но их мне вряд ли вернет хоть директор, хоть учитель.

Сажусь за парту с Кэти, огораживая себя от необдуманных решений.

Урок идет как обычно. Вначале объясняют новую тему, а после поочередно вызывают к доске всех, вплоть до звонка. Решить по одному примеру из новой темы. А на следующем уроке начинают с того, кем кончили на предыдущем. Потому и до конца всегда доходят, и никто не повторяется, пока круг не окончен.

Первыми двумя к доске идут Патенли и Петиш. После чего учитель называет мою фамилию:

– Питерсон.

В отличие от этих двух (да и вообще от подавляющего большинство класса), я решаю пример быстро и легко. Радуясь, что могу продемонстрировать учителю класс, который он оценит, как всегда, в A+.

По окончании решения, как всегда, учитель просит класс проверить меня на наличие ошибок (это делается для того, чтобы если кто-то нашел и сказал, как исправить, – ему полбалла уже авансом идет). Когда класс ничего не находит, он проверяет сам и ожидаемо ставит мне A+, как следует расхвалив.

Кто идет дальше, меня не волнует – на сегодня я свое оттарабанила.

А дальше идут Поссэт и Пьюэт, после чего переходят на следующую по журналу букву «Р».

Райли тупит очень сильно, в итоге ничего не может решить даже на C, и, как следует отчитав его и назвав «бестолочью», что противоречит всякому учительскому уставу (как, собственно, и мой класс нормальным ученикам), педагог отправляет его на место с оценкой D.

D означает либо внеурочное исправление, либо минус два балла на контрольной по этой теме, что по сути та же самая будущая D. Короче, это максимально плохой исход, и судя по сгорбленной спине парня, он это прекрасно понимает.

Но мистер Смит не смотрит на него, он уже вызывает к доске следующего:

– Рамос.

К моему большому удивлению, он выходит уверенной походкой, самодовольно ухмыляясь дружкам. Это странно даже для него – вся школа знает, что при самых лучших исходах Сантино получает С—, но чаще всего именно D.

Не повод особо радоваться.

Ему дают пример. Как всегда, на решение дается три минуты, после чего следует проверка. Ждут дольше, только если ученик уже не думает, а чисто просит время дописать. Если же дописывать нечего, принимается то, что уже есть на доске. Или чего нет.

Как только учитель засекает три минуты и вновь опускает голову в книгу, Сантино украдкой глядит на него, пытаясь удостовериться, что тот и правда не смотрит на доску.

После чего смотрит на меня. Конечно, все знают, что я лучшая ученица в классе, а то, как десятью минутами ранее я разделалась со своим примером, только подтверждает это, но с чего он взял, что я стану ему помогать? Вот почему он был таким самодовольным, выходя к доске?

Со всем довольством, на которое только способна, скрещиваю руки на груди и фыркаю.

Получай свою D, кретин. Вот твоя плата за четыре бакса, которые ты у меня спер. Честности ради, я бы и так ему не помогла, даже если бы он не спер, но теперь мою душу греет факт отмщения.

Однако Сантино продолжает на меня смотреть, и теперь его взгляд становится требовательным, как бы намекая, что настало время «списать долги».

(Он дает мне доллар и бросает: – сочтемся..)

Я дергаю правым уголком рта, высокомерно причмокнув. Вот уж не дождется. Нарочно гляжу на учителя и жду, когда же он наконец поднимет голову по истечении времени.

Заметив мой настрой, взгляд Сантино меняется. Его угрожающе-пытливый изгиб брови красноречивее слов дает понять, что я лишусь и того бакса, что он отдал, если «не сумею быть ему благодарной». И того бакса, и еще всех баксов на месяц вперед.

А памятуя, какую фигню он творит, совершенно не опасаясь, я охотно верю тому, что он устроит мне темную с деньгами, если я в итоге упрусь сейчас рогами. Проблем с этим придурком мне совсем не надо – я видела, что случается с теми, кто на эти проблемы напрашивается.

Вот же фигня! Я должна помогать ему, якобы сводя счеты за то, что он отдал мне один бакс. ОДИН из имеющихся МОИХ пяти! Условно говоря, благодарить его за то, что он спер мои четыре бакса? Прелестный мир.

Но время идет, и во взгляде Рамоса уже угрозы становится больше, чем пытливости.

Я закатываю глаза и быстро всевозможными знаками и невербаликой стараюсь дать ему решение. При этом еще не слишком активно, чтобы мистер Смит не запалил это боковым зрением и не наказал нас обоих.

Сантино, может, и тупой (как я считала), но хотя бы сообразительный. Он быстро смекает, что и как я имею в виду, и заканчивает решение на доске раньше данного времени секунд на десять. Весь класс видел, как я ему помогала, – но, естественно, никто не скажет и слова. Никому, как и мне, не хочется нарываться на шайку Рамоса и его самого лично.

В итоге, когда все единогласно решают, что ошибок не найдено (еще бы, это же мое решение), к доске поворачивается для своей проверки мистер Смит. Вскоре его взгляд становится изумленным, и он смотрит на Сантино, как на НЛО.

В итоге озадаченно потирает переносицу и оглядывает его дружков. Кто мог ему помочь? Ставлю пари, на меня он подумает в последнюю очередь, а все остальные не так умны, чтобы решить задание идеально.

Еще раз потерев переносицу, он бурчит Рамосу:

– Садись, A+.

И вносит оценку в журнал.

Надо видеть ту самодовольную усмешку, с которой Сантино идет к своим дружкам, словно король горы. Меня аж раздирает от бешенства. Но Кэти дергает меня за локоть и шепчет:

– С ума сойти. Это первая его отметка выше D в нашей школе. А уж A, да еще и A+ – она сдавленно усмехается, – думаю, первая и последняя во всей его жизни.

– Кретин, – цежу я, и подруга смеется еще сильнее, но под взглядом мистера Смита быстро переводит смех в сдавленный кашель.

Я решаю, что когда Рамоса следующий раз вызовут к доске и поставят D (потому что теперь я ему ничем не обязана), я буду ликовать как никогда. И не то что не попытаюсь этого скрыть, а нарочно буду лыбиться во все лицо, чтобы он увидел.

Но этот момент не успевает наступить.

Не проходит и четырех дней с того урока, как Сантино Рамоса исключают из нашей школы.

Точнее, с позором и скандалом выгоняют ко всем чертям собачьим. Честно, когда я об этом узнаю, то сначала решаю, что это какая-то шутка.

Сколько за этот неполный месяц, что я училась, он вытворял финделей – и ему все спускали с рук. И многочисленные драки, и бесстыдное курение прямо в школе, и даже весьма оскорбительные пикировки с учителями. Да, выносили выговор, вносили в личное дело, – но никто никогда не заговаривал о том, чтобы выгнать его из школы.

Однако когда я вижу в стенах школы высокого хмурого мужчину, подозрительно на него похожего, закрадываются сомнения. А когда его окликают «мистер Рамос» и проводят в кабинет директора, – становится очевидным: Сантино и правда исключают.

Достаточно быстро становится известно, за что. Тот поспорил с друзьями, что сможет закинуть камень в окно кабинета директора на четвертом этаже. Как трепались его дружки на переменах, Сантино взял самый большой, чтобы сила была большой и летел выше, а потому попал с первого раза. Конечно, он выиграл 10 баксов, и теперь именно с ними его отчисляют.

Я так толком и не поняла, как вышли именно на него. То ли директор в тот момент был в кабинете, то ли камеры, то ли просто кто слил из тех, кого Сантино стабильно поколачивал, – но так или иначе, все это узнали в тот же день.

Видимо, предыдущие нападки директору казались мелочью, но когда позарились на его собственную честь, а главное окно, – он захлопнул дверью своей школы перед лицом Сантино, полагаю, тыкнув его отцу на все предыдущие предупреждения и нарушения, что были в течение всех трех месяцев, что Рамос учился в этой школе.

На следующий день Сантино уже лишил нас своей «приятной» компании. Думаю, это даже лучше, чем D по уроку. Во всяком случае, его исключили из одной школы – а значит, он продолжит травить жизнь учителям в другой, но уже не в нашей и не нам.

Следующий раз с Сантино мы встретились только через два года, хотя я полагала к тому моменту, что не увижу его больше уже никогда. Честно сказать, к тому моменту я и забыла, что когда-то там с нами учился некий Рамос.

Но судьба любит пошутить.

Это было весной, за пару месяцев до выпускного. Март только подходил к концу, но год выдался теплым, и мы с Кэти уже вовсю шарились по городу в лосинах и футболках. Иногда подруга доходила до безумства и натягивала на себя майку, но я полагала, что это еще слишком рано. Стоит подождать хотя бы месяц.

Конечно, наши разговоры крутились в основном только о выпускном да наших парнях. Еще периодически об уроках и дальнейшей жизни, но скорее чисто для приличия. Мне это было интересно, я намеревалась поступить на юриста в Нью-Йорк, а вот Кэти считала себя творческой и забила на школу еще год назад. Даже перестала списывать у меня и благополучно скатилась с наигранной A+ на свою бывшую уверенную D.

Если честно, мне кажется, «творческой» себя Кэт почувствовала, только когда закрутила с Бредом, который витает в облаках. Бред – капитан баскетбольной команды. И не боже упаси, не из нашей школы, где на игру в баскетбол парней надо гонять взашей за какой-то проступок. Подробностей не знаю, но вроде как они познакомились в кафе. Она заказала мороженое, а денег ей не хватило. Она знала об этом, но надеялась взять женским обаянием кассира. Начала хлопать глазами, а у того была девушка, потому он лишь сильнее нахмурился. Зато купился Бред, который стоял следующий в очереди. Он добавил ей и взял себе молочный коктейль. Естественно, когда он подсел к ней за столик, Кэти уже вовсю была готова действовать.

Через неделю они уже стали не разлей вода. Он оказался из школ среднего типа, которые не частные с детьми на мерсах, но в благополучных районах. Где играть в баскетбол – честь, а стать капитаном баскетбольной команды – настоящая удача. До сих пор не понимаю, как именно Кэт отхватила этот лакомый кусок, а не я. Отчасти это даже несправедливо и я не сразу смогла с этим смириться – ведь именно я смотрела сериалы и именно я хотела начать встречаться с капитаном баскетбольной команды.

А в итоге начала встречаться с Тэдом. Тэд – друг Бреда, так что в чем-то и этим я обязана Кэти. Он играет в баскетбол, но конечно же похуже. Он симпатичный, но конечно же не такой красавец, как его друг. Еще он дико пошлый, но в целом очень даже ничего, если сравнивать с тем, из чего был выбор в нашей школе.

Мы с ним познакомились, потому что Кэти часто таскала меня с собой, а Бред был неразлучен с Тэдом, словно они парочка. Естественно, когда Кэти с Бредом начинали обжиматься, нам с Тэдом ничего не оставалось, как затеять какой-нибудь совершенно абсурдный разговор, при этом мы говорили о чем-то со всей серьезностью. Рано или поздно подобная ахинея сближает, и вскоре наши свидания стали двойными. Тэд умел ухаживать и дарил красивые цветы, которые я ставила дома на кухне. Мама, видя каждый раз новый букет, заявляла, что ей уже нравится этот парень, хоть она его и не знает. Мне он тоже нравится, и думаю, для 17-ти этого вполне хватает. Мне лестно проходить с ним по улицам и смотреть на его баскетбольные игры, но не сказать, что я прям жизни без него не вижу. Он приятный, и мне не приходится проводить вечера одной, когда Кэт зависает с Бредом, а этого достаточно.

Единственный минус Тэда – его навязчивость. Он все безуспешно пытается затащить меня в постель, и не раз я даже слышала, что ему это удается с другими. Лично я его на этом не ловила, и по большому счету не собиралась выяснять отношения до выпускного без явных причин. Он симпатичный, и с ним вместе мы будем смотреться просто офигенно. Я уже даже присмотрела себе платье, а мама записала меня к парикмахеру.

Конечно, перед выпускным очередь за пару месяцев вперед, ушами хлопать нельзя.

Так и выходило, что вне школы мы проводили с Кэти время, либо шастая по городу и обсуждая наших парней, либо на стадионах, наблюдая за их очередными матчами со сборными других школ. Вели они себя там, словно отстаивают как минимум честь страны, однако приятно находиться на игре, если в итоге команда Тэда (и Бреда) выигрывает. Сразу чувствуешь себя такой же значимой, забывая, что это всего лишь матч между «средними» старшими школами.

Если они побеждали, то Тэд неизменно в тот вечер звал меня в кино или кафе. За эти два года мое лицо нисколько не вытянулось, зато фигура стала еще симпатичнее. Я научилась достаточно пользоваться косметикой, чтобы скрывать неугодную форму своего лица. Однако если слишком уж старалась подчеркнуть скулы, то казалось, будто проехалась лицом по рельсам. В такие моменты Тэд многозначительно изгибал бровь, давая понять, что сегодня мои возможности стилиста не ушли дальше носа.

Обычно в такие дни он водил меня в парк или куда-то в не особо людные места. Винить его за это нельзя – если он надевал свои старые футболки, в которых выглядел, точно сын потомственного механика, мы тоже не заглядывали в кафе и я не спешила с ним пройтись по центру.

Так мы ненавязчиво и некатегорично давали друг другу понять, что нас устраивает, а с чем мы не особо хотим мириться. В общем-то, нас обоих все устраивало (ну, кроме постели, но Тэд уже почти смирился).

В тот самый злополучный день должен был пройти очередной матч между школами. Мы с Кэти были уверены, что команда наших парней одержит победу (как в большинстве случаев), а значит каждая из нас после этого пойдет со своим победителем в кафе или кино. Потому мы разнарядились, как новогодние елки, раскрасились и даже выглядели отчасти неуместно на стадионе.

Кто же знал, чем это обернется на самом деле.

Мы сидим на первой трибуне, как обычно. Тэд и Бред постоянно нам оставляют эти места. Точнее, Бред на правах капитана школьной команды. Честно говоря, пусть и прошел уже год с момента начала их отношений с Кэти, я все еще порой ей завидую. Да, Тэд очень ничего и по большому счету ушел недалеко, но Бред – само воплощение моих канадских мечт. Однако Кэти моя единственная подруга и, естественно, парня у нее отбивать я не собиралась.

Да и к тому же надо было видеть, какими влюбленными глазами всякий раз смотрел на нее Бред, чтобы понять – этого парня не получится увести на свою луговину, как степного козла. Он точно знает, где хочет пастись, и неслабо лягнет, попытайся его перетащить.

На стадионе битком набито школьников с обеих школ, от средней до старшей. Следом за нами пестрит трибуна, полностью отданная выпускникам, которые поддерживают свою команду. Я поправляю свою рубашку, завязанную узлом на талии. Под низ я надела майку, но поскольку у рубашки рукава откатанные – смотрится это нормально. Кэти же явилась просто в розовой майке с огромным декольте. Не уверена, что ей холодно, – крича название команды наших, она вся раскраснелась, точно рак.

Тэд с Бредом отсалютовывают нам на трибуны, давая почувствовать себя особенными среди прочих, после чего через пару минут игра начинается. И поначалу все идет очень даже неплохо. Точнее, как обычно. Мяч там, мяч сям. В отличие от Кэти, я особо не разбираюсь. Просто смотрю по итогу, победили или нет.

Она же из-за Бреда настолько углубилась в баскетбол, что знает все правила, потому пристально следит за мячом. Периодически меня толкает локтем в бок, с жаром что-то объясняя. Один толк – я ничего не понимаю и думаю только о том, чтобы мои светлые волосы не разнесло ветром в другую сторону. Я должна выглядеть прекрасно, когда по окончании матча выбегу на поле поздравить Тэда в числе первых. Конечно, девушки капитанов команды заслуживают большего внимания трибун, но Бред с Тэдом всегда рядом, так что и я отхвачу свою дольку взглядов.

Однако вскоре Кэти начинает возмущаться, как и большая часть трибун.

– Нарушение! – кричит она в общем возмущенном гомоне, после чего поворачивается ко мне: – Почему ему не дали нарушение? Это фол!

Знать бы еще, что такое фол.

Я пытаюсь так же состроить возмущенную мину. Гляжу на Тэда – они с Бредом тоже злятся, но игру не останавливают. Нарушителя, судя по всему, не заставляют понести наказание. Вскоре трибуны успокаиваются, но когда по завершении игры выигрывает команда нарушителя, все взрываются с новой силой.

Получается какой-то недалекий счет – короче, как дает понять мне Кэти, наши бы выиграли, если бы все наказания той команде считали по правилам. Она убеждена, что судья необъективен, и на полном серьезе считает, что кому-то есть дело до школьных матчей, чтобы на них мухлевать.

Короче, так или иначе, первым делает выброс Бред, – он бросается на капитана победившей команды. За ним Тэд и далее по цепочке. Две команды смешиваются в кулачном бою, после чего то же начинает происходить на трибунах. Кто-то сцепляется прямо здесь, кто-то выбегает на помощь командам на поле, и там уже сцепляется кубарем с такими же «помощниками» противоположной стороны.

Я хочу поскорее ретироваться нафиг, но Кэти сигает вперед, даже не предупредив меня. Естественно, я не могу кинуть подругу. Да и Тэд не поймет, если Кэт – девушка Бреда, побежала «отстаивать честь» их команды, а я – его девушка – нет. Вот если бы мы обе не побежали, то можно было бы объяснить, типа «мы девушки, драки – это не наше», но благодаря Кэти выбора у меня нет.

Спасибо, Кэт.

Я тоже бегу вперед. В отличие от Кэти, запала у меня нет, потому вместо того, чтобы махать руками, я быстренько получаю сама ото всех сторон подряд. В итоге валюсь на траву, встаю, чувствую, что моя прическа безвозвратно испорчена, но вместо гнева ощущаю лишь зарождающуюся истерику. В итоге, когда убеждаю себя, что все не так плохо, какая-то девчонка из той школы вцепляется мне в волосы, окончательно все ухайдокав. Тогда-то я бешусь и вцепляюсь ей в лицо, и сама удивляюсь, как роняю на землю. Сажусь сверху и начинаю лупить ладонями по ее наглой физиономии.

И совершенно не обращаю внимания на то, что почему-то в какой-то момент все быстро убегают с поля. Кто-то продолжает драться, как и я, – которые не имеют мозгов. Или типа того. Короче, нас, незадачливых драчунов, вовремя не сбежавших и, так сказать, попавшихся с поличным, раздирают и задерживают копы, дежурившие на стадионе на такой случай, – как злостных нарушителей публичного порядка.

Лишь когда нашей скудной кучей нас ведут на выход, я замечаю раздосадованное лицо Кэт. Она стоит рядом с Бредом и Тэдом. Очевидно, эти трое вовремя закончили свои драки. Мне остается лишь удивляться собственной тупости. Меньше всего хотела драться, подралась в итоге не за команду, а за прическу – и единственная из нашей четверки в конечном счете отправляюсь в участок.

Еще и маму вызовут – там отхвачу втройне.

Заканчивается все еще куда хуже, чем я могла представить. Большинство нашей кучи отделывается выговором, родителями и штрафом в 100 долларов. Особенно везучие, чьи родители не смогли или не захотели платить штраф, вынуждены отработать его. Короче, для меня все завершается восемьюдесятью часами на городских исправительных работах для несовершеннолетних.

Конечно, я же такая преступница!

Конечно, у нас нет лишних 100 баксов, но мама вполне могла их как-нибудь найти, где-нибудь выкроить. Подозреваю, она просто сильно разозлилась и сделала это мне в порядке наказания. Мол, зачем тратить деньги, если лучше «воспитать меня» наглядно.

Естественно, из этих восьмидесяти часов нас могут припрягать лишь по четыре часа в день, потому это удовольствие у меня растянется на целый месяц. Начиная с пяти вечера. Супер. Школа, домашка, мамины наказания по дому, а потом мести парки или что там дают, до вечера. Сон и по новой.

Отличный месяц выпускника.

Еще и работать там со всякой шелупонью, собранной со всей округи. Кого еще отправляют на принудительные исправительные работы? Ну, не считая меня, моей принципиальной мамочки и единичной идиотской ситуации, в которой я оказалась.

Возвратившись домой, я вымываю всю посуду в качестве первого маминого наказания и поднимаюсь в комнату. Тут же прочитываю кучу сообщений от Кэти, которая пишет, как ей жаль, и спрашивает, чем по итогу дело кончилось. Также немало сообщений от Тэда, который спрашивает, какого рожна я вообще полезла в драку, если не знаю элементарного понимания, когда нужно отступать.

Однако когда они оба узнают о моем наказании, Тэд тут же становится сочувствующим и обещает, что будет меня встречать каждый день после этих работ и провожать до дома, чтобы я не шарилась сама по улицам в темноте. Кэти же заверяет, что будет приходить ко мне и приносить что-нибудь вкусненькое. Короче, пытаются приободрить меня, как могут, поэтому долго я на них злиться не могу.

Да и по-честному – реально сама виновата.

Уже на следующий день мне приходится после школы сразу же идти домой, а не гулять с Кэт. Надо успеть сделать всю домашку, если не хочу слететь по оценкам к концу выпускного года, поесть, а после отправляться на идиотские работы для несовершеннолетних нарушителей.

Я же это вижу как клетку для преступников.

Тэд с барского плеча забегает ко мне и предлагает сегодня проводить и в ту сторону тоже. Когда я узнаю, что ради этого он пропускает начало тренировки, то проникаюсь к нему и предлагаю даже съесть мороженого, пока есть время, а мамы дома нет. Мы перекусываем, после чего отправляемся по нужному адресу.

Едва ко мне подходит наш куратор (хотя уверена, здесь это называется скорее надзиратель), Тэд машет мне ручкой и ретируется на тренировку так, что пятки сверкают. Я пять минут выслушиваю, что здесь мне должно искупить свои нарушения и прочую белиберду, после чего он дает мне метлу и отправляет вместе с остальными мести тротуары.

Прямо где люди. Проклятье…

Я замечаю, что среди «моей» компашки все возраста от четырнадцати до восемнадцати. Причем в основном парни. Если и вижу в рядах девчонок, то обычно стриженных под ирокез или же с фингалами и синяками. Короче, больше похожие на пацанов.

Я оказываюсь едва ли не единственной здесь девушкой-девушкой. Конечно, за остальных платят штрафы или они в принципе не ввязываются в такое, за что их могут сюда кинуть. Парни быстро бросают на меня косые взгляды, когда я вдруг слышу справа от себя насмешливый голос:

– Ну надо же, какие лица. Теперь за А без + тоже гонят отрабатывать? Какой кошмар!

Его голос буквально сочится сарказмом, а пара парней рядом сдавленно гогочут.

Так с Сантино Рамосом судьба нас сводит второй раз.

Вначале я даже опешиваю. Кто из здешних придурков может меня знать, чтобы так болтать об А с плюсом? И даже обернувшись, не сразу узнаю Сантино, что стоит в ярде от меня, облокотившись на ручку своей метлы, поглядывая на меня с каким-то небрежным любопытством.

Его голос стал ниже, сам он выше, сильнее проступили скулы на его и без того остром лице. Писаным красавцем он так и не стал (хотя это и так было понятно еще два года назад), но теперь точно уже был на голову выше меня.

Не знаю, зачем он обратился ко мне. Может, чтобы покичиться перед своими дружками, что знает такую «цыпочку». Хотя, зная Сантино, скорее всего просто хочет слегка поиздеваться. Может, отчасти ему и правда любопытно, как отличницу загнали на исправительные работы. Не знаю, но факт остается фактом – он не просто узнал меня, но дал об этом знать и мне.

Да, инциденту с пятью баксами уже минуло два года и былое негодование на него давно выветрилось, будто испорченный воздух. Я все еще помню, что он его испортил, но уже не испытываю былого раздражения.

Удивленно вскидываю брови, увидев знакомое лицо.

– О, Сантино… – бормочу я.

– Ага, – он усмехается и переглядывается со своими дружками, но не подходит ко мне, все еще опираясь на свою метлу, – так и за что сюда садят пай-девочек теперь? Нам, кстати, ждать нового поступления?

Я закатываю глаза и показываю средний палец. Да, за пять баксов на него у меня обиды уже нет, но и общаться желанием с ним не горю. Помню, кто он такой, что из себя представляет, и что, судя по тому, что он отирается здесь, ни капли не изменил свой образ жизни.

Он поворачивается к друзьям, поднеся метлу ко рту, словно микрофон, и насмешливо говорит:

– Спешу представить вам человека, благодаря которому я получил первую и единственную в своей жизни A+! – он демонстративно оборачивается и толкает ручку метлы к моему рту, точно микрофон. – Кстати, как тебя зовут, помощница?

Я с отвращением отпихиваю грязную метлу и смеряю его уничижительным взглядом. Не позволю всякому преступному отродью делать из меня посмешище здесь. Да, один факт того, что я тут вместе с ними мету дороги – уже посмешище, но ниже падать я не собираюсь.

Его дружки гогочут, и он ловко возвращает наконечник метлы в свою сторону:

– Дадим ей время, господа, девочка-с-дневником еще не сжилась с мыслью о своей участи.

– Зато ты, я смотрю, уже здесь обжился, – фыркаю я в ответ, усиленно начав мести дорогу.

Это очевидно. Он уже обзавелся местной шайкой и ведет себя, словно дома, а не на исправительных работах, что уж точно не делает ему чести.

– Ага, – хмыкает он, не стыдясь, – провожу здесь времени больше, чем дома.

– О, это, несомненно, повод для гордости, – язвительно бросаю я.

Его дружки замолкают. Видимо, я переступила означенную черту. Черт, ссориться с Сантино на его территории – не лучшая стратегия. Однако сам Рамос, судя по всему, не берет мою реплику на свой счет:

– Лучше расскажи о своей гордости, – ехидно парирует он, – за что тебя сюда направили? Давай же, поведай дядюшке Сантино о единственном достойном поступке в своей жизни.

Я бросаю на него повторно неприязненный взгляд, после чего отхожу к другой группе и мету вместе с ними. Слава богу, он не цепляется за мной.

Остальные тоже весьма задиристые, но не лезут ко мне прямо или не пытаются как-то поддеть, взять на слабо и так далее. Одна девчонка – конечно, с выбритым виском – пыталась объяснить мне, чтобы я знала свое место. Я лишь кивнула в ответ, надеясь, что этот Франкенштейн поймет, что я не претендую ни на что в этом хлеву, а лишь отрабатываю свои злосчастные восемьдесят часов.

Кажется, девица это понимает, потому что глядит на меня, точно на жалкую плесень, после чего хмыкает и отваливает. Да уж, повезло вляпаться так повезло, нечего сказать.

Ближе к семи приходит, как и обещала, Кэти. Она в своем розовом топе и драных джинсах, с ярко накрашенными губами смотрится здесь еще неуместнее, чем я. Парни принимаются ей похабно свистеть, на что она лишь кривится и машет перед их лицами средним пальцем, совершенно не опасаясь за свою конечность. Конечно, с чего бы – ведь за ней так же пристально следит и наш куратор, хотя ему уже под сорокет.

Она достает из своей сумочки пару пончиков, и мы садимся с ней на бордюр. Хорошо хоть мне не напоминают, что я здесь не для отдыха, и пять минут мы можем спокойно поесть.

Однако бывшего одноклассника Кэти примечает сразу.

– Это Рамос? – вскидывает она бровь, когда он уже при нас начинает лаяться с каким-то парнем. Бедняга жмется от него и вытягивает метлу вперед, словно пытаясь защититься от злого бездомного пса. Куратор же на это никак не реагирует.

– Ага, – бурчу я, – мне везет фантастически.

– Видимо, не сильнее, чем ему, – смеется она, – я была уверена, что он уже либо спился, либо сторчался.

– Не скажу, что ушел далеко, если отирается здесь.

– Ну да, – жмет она плечами.

Собственно, больше о Сантино нам сказать нечего. Кэти любит обсуждать парней, если они красавцы или популярны, а в любом другом случае темы на их счет быстро иссякают. Она вновь заливается о том, как ей жаль, что я теперь здесь застряла до конца апреля, и что Бреду тоже жаль. Говорю о том, что хотя бы Тэд будет провожать меня каждый день, и Кэти подхватывает тему, говоря, какой у меня Тэд молодец.

Когда я закидываю последнюю крошку пончика в рот, Рамос наконец отпихивает метлу и кидается на того паренька. Все, словно в цирке, тут же начинают улюлюкать, встав полукругом, и тогда уже вмешивается недовольный куратор. Берет дубинку и дважды бьет куда-то в центр кучи. Рамосу приходится отвязаться от парнишки, что-то раздраженно бурча под нос. Он даже вроде как наступает на куратора, но когда тот уже на него замахивается дубинкой, отходит к своим, злобно сверкая глазами.

Парень тоже поднимается, держится за разбитый нос и вновь берется за метлу. Бедняга, за что он его так?

Пронаблюдав все это со свойственным ей интересом к дракам, Кэти лишь жмет плечами и усмехается:

– Да, что-то в этом мире никогда не меняется. Зато у тебя тут весело.

– Ага, если меня не заметут в одну из таких драк, – бурчу я, – одна девка уже пыталась мне тут что-то доказать.

Кэти дурашливо распахивает глаза, словно восклицая «о боже мой», и смеется. Чмокает меня в щеку, и мы прощаемся до завтрашнего дня в школе. Остаток дня меня никто не трогает, а к вечеру, как и обещал, приходит Тэд.

От меня не ускользает, как большинство девчонок одаряют его таким же взглядом, как поначалу меня парни. Тут же ловлю на себе и взгляд Сантино. Удивленный. Думаю, он и предположить не мог, что девчонка типа меня, какой он меня помнил, вообще может обзавестись парнем, не говоря уже о таком, как Тэд.

Чтобы утереть нос всем и сразу, нарочно целую Тэда у них на глазах и лишь потом ухожу с ним в нужную сторону.

Однако все последующие дни не отличаются особенным весельем и какой-то необыкновенностью. Уже к концу недели я привыкаю к заданному мне распорядку. Школа, домашнее задание, домашнее наказание, исправительные работы, сон. В конце концов, практически то же самое (исключая работы) было у меня в Канаде на протяжении пятнадцати лет, так что особого труда не стоит вновь включиться в давний график.

Конечно, не так я представляла себе последние месяцы выпускного класса. Теперь у меня даже на Тэда время есть только на выходных. На буднях мы с ним видимся, только когда он меня встречает после работ. Вначале он почти каждый день и провожал меня туда, но вскоре тренировки увеличились, как он сказал.

Ничего не изменилось и на самих работах. Слава богу, ко мне больше никто не цеплялся ни из девчонок, ни из парней, потому я просто оттарабнивала свои четыре часа метлой в относительном спокойствии. Единственным неспокойным моментом был второй день, когда Сантино каким-то макаром все-таки вызнал, за что именно меня сюда отправили. Хотя, впрочем, в этом и не было большой тайны.

– Я-то считал тебя совсем пропащей, – заявил он тогда, насмешливо скалясь и изучая мое лицо, будто ожидая реакции, очевидно, захотев сегодня со мной поцапаться, – но ты, оказывается, умеешь веселиться.

Побить человека – это веселье? Я лишь закатываю глаза и продолжаю мести. Однако он не унимается, вновь облокотившись на ручку метлы, словно стриптизер на жезл:

– Говорят, ты разодрала ей морду, а она теперь всем рассказывает, что ее подрала кошка дома.

– Не ври, – бросаю я. Даже я этого не знаю, а та девчонка из школы «среднего» класса. Он и увидеть-то ее никогда не сможет, не то что узнать, что она там рассказывает.

– Может быть, – невозмутимо соглашается он, – но версии в основном у всех девчонок в таких случаях одинаковы.

Я смотрю на ту девку с синим ирокезом, что хотела выяснять со мной по поводу территории этой клоаки.

– Ясно, – сухо заявляю я, ставя точку в разговоре.

– Ты, конечно, зануда, – бросает Рамос небрежно, – но в тебе точно есть потенциал. Ходи на баскетбол чаще, спорт – это жизнь, – добавляет он саркастично, даже не пытаясь скрыть ухмылки.

Я кривлюсь и продолжаю работать метлой.

Божечки, как же приятно быть признанной будущими преступниками! Они признали меня способной – вот же честь! Тот путь, на который я рассчитывала всю жизнь.

Подмечаю все, что он сказал, – чтобы, ни боже упаси, не повторить ничего из этого. Не бросаться больше на людей, а главное не ходить больше на баскетбол. Если выиграют, пусть Тэд сразу зовет меня в ресторан. Хватит с меня трибун и Кэти, которая бросается на амбразуру в первых рядах.

Но это единственный инцидент, а так я работаю молча, и главным развлечением (после того, как Кэти перестала заявляться с пончиками уже через пару дней) оказывается приход за мной Тэда вечером. Однако уже к середине апреля и это меняется.

У них намечается к концу месяца новый матч, тренировки увеличивают, и вначале он приходит через день, а потом заявляет, что не сможет меня больше забирать. Потому что мои часы накладываются на конец тренировки, а если он каждый день будет с них уходить, то тренер рано или поздно заменит его на «менее занятого». Но зато он заявил, что просто уверен, что меня никто не тронет, и тем более с каждым днем вроде становится светлее.

Как хорошо, что он уверен, аж легче стало!

На самом деле, опасности и правда никакой. Мой дом в паре кварталов от нашей нынешней локации, и на улице и правда не так темно, что глаз выколи. Если честно, по большей части я была рада его провожаниям, чтобы не ходить одной, да и вообще проводить время вместе.

Но нет так нет. Маньяков я не опасаюсь, а если что, умею отлично орудовать металлической связкой ключей, как нунчаками.

К тому дню я уже отрабатываю практически половину из своего 80-часового срока. Впрочем, контингент шибко не меняется, – интересно, сколько часов работы у этих ребят, если они уже были, когда я здесь появилась, и все еще продолжают тут быть?

Это была пятница, и я уже планировала выпросить у мамы на завтра послабления в виде отсутствия работ по дому. Мы договорились с Кэти встретиться, и даже если мама откажет, я все равно выберусь на прогулку, когда она будет на работе. Не собираюсь тухнуть весь день дома. Пусть к четырем мне все равно надо будет на долбаную исправительную колонию, но хотя бы это время от школы до нее я потусуюсь. Вроде на этот промежуток даже тренировок нет, так что Бред с Тэдом к нам присоединятся. Хоть отдохну по-человечески впервые за две недели.

Дело клонится к семи, и я уже думаю о том, как очень скоро окажусь дома. Последний час самый ленивый – все едва заметно машут метлами, а уставший куратор делает вид, что не видит этого, после чего зачастую даже минут на 10–15 раньше распускает по домам.

Однако когда я догребаю на одной стороне и перехожу на другую, то вижу чью-то тень позади. Она остановилась, и я понимаю, что кто-то из ребят встал сзади. Зная, что это за ребята, начало мне не нравится.

Оборачиваюсь и вижу широкого бугая, как шкаф. Два на два и все в комплекте. Голова побрита почти под единицу – короче, уже укомплектован на зону, осталось только отправить. Здесь только несовершеннолетние, но, глядя на него, закрадываются подозрения, что ему не меньше двадцати пяти.

– Привет, – мерзко скалится он, – я Пит.

– Анжела, – бурчу я, надеясь очень тактично и без проблем отвязаться от этого идиота. Вновь склоняюсь с метлой, но он поворачивает меня к себе за руку. – Убери руки, – предупреждаю я, стараясь говорить сдержанно и не поддаваться эмоциям, которые диктуют мне уже ткнуть ему палкой метлы в промежность.

Мне еще с ним работать две недели.

– Что такое, крошка? – продолжает улыбаться он. – Я всего лишь хочу познакомиться.

– Я не хочу знакомиться, – отрезаю я и добавляю, словно одного моего нежелания мало: – У меня есть парень. Ты его видел.

– А, та девочка с обложек про баскетбол, – смеется он и сплевывает себе под ноги, от чего меня коробит в отвращении, – ну ладно, парень и парень. Но с тобой должен быть мужчина.

– Тэд меня устраивает, – все еще пытаюсь не разжигать конфликт, – мне надо убираться.

– Да брось, – он вновь берет меня за руку, и я вновь отмахиваюсь, – сегодня такая темнотища. Твой парень, – смеется он, делая акцент на последнем слове, – опять за тобой не придет? Что-то он не часто тут околачивается в последнюю неделю.

Черт. Не знала, что они обратят на это внимание. Теперь мне становится даже немного страшно. Он уже не просто лезет ко мне, а едва ли не прямым текстом намекает, что в курсе того, что иду я домой сама и все в этом роде. А учитывая, что он тусуется здесь, закон ему не писан.

Чем на самом деле был обоснован его интерес, я узнаю лишь многим и многим позже.

– Сегодня придет, – лгу я. Я бы уже решила и правда позвонить Тэду и потребовать явиться хоть трава не расти, но уже семь, у них началась тренировка, а мобильники они всегда оставляют в раздевалке.

– А я уверен, что нет, – скалится он, – так ты…

– Слышь, остынь, – Сантино со скукой толкает парня в плечо, – что привязался к нашей монашке?

– Отвали, Рамос, – отмахивается тот, – не мешай мне разговаривать с девчонкой.

– Мы не разговариваем, – тут же выпаливаю я, – он ко мне пристал и угрожает прицепиться за мной.

Не знаю, зачем я это говорю. Но мне кажется, что Сантино достаточно уважаем в этой клоаке и если кто и может мне помочь отделаться от этого «Пита», то только он. Тем более, условия мне знакомы еще со школы – услуга за услугу. Конечно, больше я ему с A+ вряд ли смогу помочь, но могу помести за него метлой или типа того.

Мгновение Сантино, кажется раздумывает, а Пит в это время раздраженно бросает мне, но говорит Рамосу:

– Иди дальше, Сантино. Девчонка все не так поняла, я ей объясню.

– Остынь, – уже более сухо бросает ему Рамос, – и вали-ка сам.

Пит резко оборачивается и испепеляет взглядом Рамоса, кажется, готовый навалять ему, ну или по крайней мере хорошо подраться. Сантино как бы небрежно и даже скучающе глядит направо, где собралась кучка его приятелей, которые напряженно следят за происходящим.

Неозвученная, но вполне доступная угроза доходит до скудного ума Пита. Он что-то цедит Рамосу на ухо, но уходит. Однако выражение лица Сантино не меняется, словно ему просто пожелали приятного аппетита или типа того. Я шумно выдыхаю:

– Спасибо.

– Сочтемся, – ожидаемо бросает он, все еще глядя вслед Питу, после чего оборачивается ко мне: – Я тебя провожу.

– Спасибо, но не стоит, – говорю я. Это уже перебор, не хочу погрязть в долгах перед человеком, который не поскупится на желания.

– Считай бонусом, – хмыкает он и кивает в сторону спины Пита, – он все равно увяжется за тобой.

Помощь Сантино всегда подразумевает под собой двойное дно, а иногда и тройное и бездну, потому я настаиваю на своем:

– Нет, спасибо. Это правда не обязательно.

Хотя в душе и сама подозреваю, что Пит может увязаться за мной, только теперь еще и взбешенный.

– Уверена? – равнодушно спрашивает он. – Окей.

Когда он уже оборачивается, чтобы идти обратно, страх все-таки одерживает верх. Особенно когда Пит оборачивается, словно поняв, что говорят о нем, и одаривает меня уже испепеляющим взглядом.

– Стой, подожди!

Сантино неохотно поворачивается обратно:

– Ну?

– Если… если это бонус, – говорю я, не забыв напомнить о том, что отдельно за это я ему ничего не должна, – то было бы… любезно с твоей стороны.

Он хмыкает, сочтя это слово, видимо, забавным или смешным, после чего жмет плечами:

– Окей.

– Спасибо.

– Сочтемся, – напоминает он, и я не знаю, как на это реагировать. Он напоминает про тот же долг или уже передумал, поняв мою потребность, и теперь собирается брать еще и за это?

В любом случае выбора у меня нет. Тэд встретить не может, они с Бредом на тренировке без сотовых. Других знакомых парней у меня нет, а с Сантино меня Пит точно не тронет.

До конца последнего часа я стараюсь мести метлой подальше от Пита, а тот нарочно на меня не нарывается. Когда куратор нас распускает, я сама подхожу к Сантино. Потому что тот уже закурил сигарету со своими дружками и, кажется, позабыл о своем широком обещании.

Что только подтверждается, когда я встаю рядом и он оборачивается ко мне, беззвучно чертыхнувшись:

– Точно, ты же еще.

Звучит даже оскорбительно, но плевать. Сантино никогда не отличался тактом, а мне на это по большому счету плевать. Пусть просто проводит меня и не попросит взамен спереть алмаз с пальца королевы Елизаветы.

Мне приходится ждать, пока он неспешно докурит сигарету, болтая с друзьями. После чего тушит ее.

– Ждем тебя, – бросает ему один из них. Видимо, где и когда, они уже обговорили ранее.

Сантино кивает ему, после чего говорит мне:

– Ну веди, где ты там живешь.

Точно, он же не знает. Я киваю, и мы идем. Замечаю, что Пит будто нарочно задерживается, потому что тоже все еще не ушел. Рамос одаривает его внушительным взглядом, как бы показывая, что на сегодня лужайка прикрыта.

Полпути мы проходим молча, но вскоре беспокойство начинает утихать. Пит вроде за нами не увязывается, и теперь мои опасения на этот счет кажутся идиотскими. Хотя очевидно, что не увязался он только из-за того, что я залезла в долги перед Рамосом.

– А как тебя реально-то зовут? – спрашивает он на очередном перекрестке, нарушив тишину. Сигарета появляется у него во рту словно из ниоткуда. Я даже не слышала, чтобы щелкала зажигалка.

– Знаешь, за что я здесь, но не знаешь имени?

– Ну, – ухмыляется он, – это не так интересно, как причина, за которую ты загремела к нам.

– Анжела, – дергаю плечами.

– Для друзей Анжи? – уточняет он.

– Типа того.

– Ну ладно, Анжела, – Сантино нарочно произносит имя целиком. Может, я вижу подвох уже в каждой его фразе, но такое чувство что этим он еще раз напоминает, что мы не друзья и не приятели и что за каждый шаг его помощи я ему должна, должна, должна и обязана. И он свой долг возьмет, как и в школе. – А что твой парень? – вновь спрашивает он скучающе, словно пытаясь хоть как-то развлечься по мере пути. – Больше к нам не заходит.

– Увидел вас и испугался, – язвлю я, закатив глаза, – особенно ту девчонку с ирокезом. Только пятки и сверкали.

Сантино глухо смеется.

– Кстати, а ты здесь за что? Понимаю, поводов много, но что на этот раз?

– Все вместе, – неопределенно отмахивается он, после чего косится на меня и, довольный произведенным эффектом любопытства, скалится, – хотел взять взаймы пару баксов из кассы уоллмарта.

– Ты пытался ограбить магазин? – ужасаюсь я.

– Воу, воу, – оскорбленно хмурится он, – легче на поворотах.

– Извини, – тушуюсь я, – просто мне показалось…

– Что значит пытался? – хмыкает он и вновь самодовольно ухмыляется. – Мы его ограбили, просто нас быстро нашли.

– Тебе повезло, что не посадили.

– Нет.

– Не повезло?

– Ага, это было рассчитано. Для несовершеннолетних меньше пятидесяти баксов краденого – это не уголовка. Я никогда не беру больше, на такие вот случаи.

– Зачем вообще красть? – хмурюсь я.

– Этого не понять, если есть деньги, – он дергает правым уголком рта, – хотя, судя по всему, у тебя их тоже нет. За твой косяк достаточно заплатить сотку штрафа.

– У нас есть сотка, – обороняюсь я, – просто мама… решила поиграть в воспитателя.

Сантино хмыкает:

– Веселая семейка. И папаша согласился?

– У него никто не спрашивал.

Он смотрит на меня, ожидая продолжения. Не понимаю вообще, как мы умудрились с темы имени зайти на моего отца, но все равно отвечаю. Из-за постоянной занятости у меня заметно срезалось время общения, и я не прочь поболтать сейчас, пусть и с таким, как Сантино.

– Предки развелись, поэтому мы сюда и переехали. Но не спеши меня жалеть, я в восторге от этого.

– И не собирался, – усмехается он.

Ну да, о чем я.

– В любом случае теперь уже два года дома никто не орет друг на друга и не собачится.

– Аналогичная ситуация.

– Я видела твоего отца, – хмурюсь я.

– У меня в закат свалила моя любвеобильная мамаша, – бросает он небрежно под дым сигареты, – дернула за лучшей жизнью с любовничком. Я насчет этого дерьма того же мнения, – добавляет Рамос, – скатертью дорога, без нее и проще.

Он говорит об этом, как о совершенно неважном. Кажется, для него эта тема, как и для меня, аналогично рассказу о покупке буханке хлеба. Лишь бы чем занять время, пока идем.

Так мы болтаем ни о чем еще минут пятнадцать, пока не появляется мой дом. Разговор получается часто нескладным и грубоватым – он не ищет моего расположения, а я не скрываю, что о нем думаю.

Едва я показываю ему на крышу своего дома, Рамос «отсалютовывает» мне и молча удаляется, не попрощавшись.

Я равнодушно хмыкаю и захожу в дом. Главное, что теперь я дома и никакой Пит за мной не увязался. Остается лишь ожидать момента, когда Сантино сообщит, какова же будет моя плата за его помощь.

Едва переступив порог, я перекусываю на скорую руку. Мама еще на работе, да и вообще после переезда из Канады я позабыла о больших вкусных обедах. Сэндвичи да по выходным курица, в остальные дни разморозка и все такое. Если сравнивать «разморозку и относительную свободу» с «шикарными обедами и тотальным контролем», то уж точно я выбираю первое.

А едва я поканчиваю с этим, как хватаю в руки мобильник, решив прочистить мозги сразу обоим. По первой конечно, Тэду – о нет, я не прошу его провожать меня теперь и так далее. Все еще видя перед собой мерзкую морду Пита, которую я увижу и завтра, я буквально требую провожать меня каждый день до дома, пока не закончатся эти треклятые отработки, или мы расстаемся. Понятное дело, мы бы не расстались, даже если бы он отказался, но так для него звучало куда как грознее, чем обычная просьба и жалобы. Когда он соглашается (на удивление быстро), заявив, что еще покажет этим придуркам, что значит трогать меня, я немного остываю. Так или иначе, Тэд согласился еще две недели прогуливать конец тренировок и даже не ныл на этот счет. Напротив, оживился и стал эдаким рыцарем из старых времен.

После него перешла очередь к Кэт. Ей повезло больше – смягченная Тэдом, я уже без эмоций поставила ее перед фактом. Мол, обещала являться каждый день, а в итоге уже неделю не вижу ни ее, ни ее пончиков. Подруга на удивление меня тоже порадовала – тут же повинилась, извинилась, и все такое. Заверила, что будет вновь ходить ко мне каждый день в компании пончиков, хоть толком и не объяснила, почему перестала ходить на этой неделе.

В общем, когда через полтора часа обзвон и надирание задниц было закончено, я осталась довольна. Тэд вновь встречает меня каждый день после отработки, а значит никакие Питы мне теперь не нужны, и в долги перед Сантино я тоже больше не залезаю. Еще и Кэти будет приходить – отдушина в середине этих четырех часов. Того и гляди, эти оставшиеся две недели не станутся такими уж адскими.

Вечером я, как и планировала, отпрашиваюсь у мамы погулять завтра с Кэти после школы до исправительных работ. Уму непостижимо! Мне 17 лет, мне полтора месяца до окончания школы, а я как в третьем классе отпрашиваюсь у нее погулять! И только из-за того, что подралась с кем-то на поле. Ну точнее, расцарапала кому-то лицо на поле.

Я уже готовлюсь к отрицательному ответу и тому, что все равно уболтаюсь завтра с подругой, но мама на удивление соглашается. Хоть я и не спрашиваю причин, она сама их оглашает – мол, так и так, я радую ее своей благоразумностью, школьными результатами (которые не упали даже при наличии работ) и вообще-то теперь она верит мне, что это была случайность и в принципе я совсем себя так не веду.

Отлично, мам, если бы ты поверила раньше, мне бы не пришлось околачиваться с этими уголовщинами, подметая тротуары, на которых не сегодня, так завтра могу встретить своих знакомых.

Поэтому на следующий день после школы мы наконец-то все вчетвером, как и предполагалось, шаримся по городу, оттягиваемся. Мальчики покупают нам вату и мы ухайдокиваемся в ней с ног до головы. В итоге я даже не могу различить, что такое жую – вату или все-таки собственные светлые волосы. Тэд с Бредом смеются, и я решаю, что это отличный день.

Когда я собираюсь уже на исправительные работы, которым подошел час, то совершенно не ожидаю, что Тэд решит меня проводить, пропустив начало тренировки. Более того, совершенной неожиданностью становится то, что и Бред решает составить нам компанию.

– Научим этого ублюдка вежливости, – объясняет Тэд.

Я тут же теряюсь. О боже мой, он не понимает, с кем идет на конфликт.

– Тэд, не надо, – говорю я, – он довольно… большой.

– Поэтому я и иду с вами, – невозмутимо вмешивается Бред, – ну и на тот случай, если за него вдруг впишутся дружки.

– Вы не понимаете, – продолжаю я, – они… неблагополучные. Подстерегут вас потом где-нибудь да бутылку об голову разобьют.

– Детка, – Тэд пафосно сжимает руку, показывая бицепс, Бред со смешком делает то же самое, – эти придурки нам нипочем. Или ты думаешь, я оставлю просто так, что какой-то урод лез к моей девушке?

Да уж, не такого я ожидала.

– Мне еще с ними две недели работать, – пробую я последний аргумент, когда неожиданно вмешивается Кэти.

– Вот и отлично, – кивает она со свойственной ей безбашенной воинственностью, – значит эти две недели с тебя там будут пылинки сдувать. А если с ними не разобраться, – то этот хрен пристанет и сегодня. У мужиков все одним местом.

Она кивает ниже, и Тэд с Бредом разражаются смехом, то ли высмеивая ее заключение, то ли, наоборот, целиком с ним соглашаясь. Так или иначе, шансов отговорить теперь их втроем у меня точно нет.

Остается лишь надеяться, что все пройдет хотя бы нормально. Что Пит не попытается накинуться, что его дружки, похватав метлы или достав из-за пазух ножи, не набросятся следом. Или что, даже если это все произойдет, куратор вовремя разнимет их нафиг, не позволив никого покалечить.

Собственно, целостность Пита меня мало волнует, но я совершенно не хочу, чтобы пострадали Тэд с Бредом. Надеюсь, у Кэти хватит ума не лезть туда третьей.

Однако не могу не признать, что где-то в глубине моей эгоистичной души мне очень даже лестно, что Тэд с такой бравадой встал на защиту моей чести. Я ожидала, что еще вчера он начнет канючить и напоминать, что у него тренировки, но он заставляет собой восхищаться.

Когда мы подходим к нашей локации, куратор скептично оглядывает мою группу поддержки. Кивает на метлу, и я тут же хватаю ее, чуть не дав ручкой себе по челюсти. Девчонка с ирокезом фыркает, но не отводит глаз от Тэда с Бредом. Я смотрю на Пита.

– Какой ублюдок вчера приставал к моей девчонке? – Тэд выходит вперед сначала один.

Все тут же перестают мести. Ожидаю, что куратор вмешается, но этому мужику, судя по всему, самому осточертело сидеть тут каждый день, наблюдая одно и то же. Очевидно, он не против как-нибудь поразвлечь себя, потому не мешает созревать конфликту, делая вид, что ничего не видит и не слышит.

Пара парней усмехаются, с любопытством глядя на Тэда. Пит поворачивается и угрожающе делает шаг вперед.

– А, наша девочка наконец пришла, – но говорит он это не мне.

Смотрю на Сантино – он равнодушно устроился на бордюре, наблюдая за происходящим, словно за цирком. Кто-то из его дружков что-то ему говорит. Рамос вытягивает мятую купюру и дает одному из них. Судя по тому, что такое же тихо продолжается между остальными, – это какой-то…

Тотализатор? Они что, организовали тотализатор на то, кто выиграет? Боже мой, дикий мир. Нет чтобы попытаться разнять их, не допустить конфликта, как то сделали бы друзья Тэда и Бреда, они с любопытством наблюдают за происходящим и делают ставки. Думаю, даже если Пита отлопатят, они огорчатся лишь тому, что проиграли свои деньги.

Потому что очевидно, что все они ставят на Пита. Хотя некоторые дают мелочь, подумав. Может, берут в расчет Бреда, стоящего в стороне в позе ожидания.

Болтовни между Тэдом и Питом завязывается немного. По большей части говорит Тэд, вернее обвиняет и угрожает, а Пит на каждое его слово просто подходит на шаг ближе. Кажется, он не собирается оправдываться, молить о пощаде или заверять, что такого больше не случится. Хотя так было бы лучше для всех, но я сразу знала, что Пит не из таких.

Даже если он огребет, во что верится с трудом, сомневаюсь, что признает свою вину и пообещает исправиться.

Когда становится понятно, что драки не избежать, а Тэд при всех своих мускулах на голову ниже Пита, – вперед выходит Бред. Но стоит ему сделать эту оплошность, как позади Пита тут же появляется свора его дружков. Ставки начинают делать активнее и уже по второму кругу.

Я не замечаю, как сильно сжимаю палку метлы, пока мои пальцы не начинают костенеть. Разжимаю и смотрю, что будет. А что я могу сделать? Все, что могла, пыталась сделать по дороге, но он и слушать меня не захотел. Вряд ли послушает теперь, стоя в центре, и просто уйдет, выставив себя, как они это называют, слабаком.

Да и Бред не уйдет.

Ох, проклятье. Кэт подходит ко мне и кивает на бордюр, где уже сидит не только Сантино.

– Они что, ставки делают? – Но вижу в ее глазах настоящий азарт. Конечно, для Кэти это развлечение, даже если в этом участвует ее парень.

– Кэти… – закатываю я глаза.

– Я поставлю на Бреда, – заявляет она и тянет меня за руку в самый центр.

Когда мы останавливаемся в паре шагов от своры, они озадаченно поднимают на нас глаза. Конечно, мы загородили им обзор и вообще непонятно, какого фига тут встали. Но Кэти миролюбиво протягивает пять баксов:

– Мы хотим поставить на Бреда.

Едва они понимают, для чего мы подошли, как тут же оголтело улюлюкают, и даже на губах Сантино вроде как пробегает одобрительная ухмылка. Конечно, они рады, что мы ввязались в их дикий тотализатор, поддерживая веселье. Точнее, Кэти ввязалась. Понятия не имею, какого черта она сказала «мы».

Так или иначе, деньги принимаются, а нас не прогоняют, потому мы садимся на свободный край бордюра. Я точно не собираюсь лезть, даже если мальчики начнут огребать, но вот насчет Кэти, которая первой ринулась с трибуны на поле, такой уверенности нет. Только здесь не поле – ей назвякают и глазом не моргнут, что она девчонка.

Наконец неминуемо начинается драка. Первым бьет Тэд и даже попадет по челюсти Пита, но тут же огребает по носу. В следующее мгновение шесть фигур (трое вместе с Питом, да Тэд с Бредом) смешиваются в один ком. Я не замечаю, как начинаю грызть ногти.

– Это нечестно, – говорю я растерянно, – четверо на двоих!

– Они сами нарвались, – хмыкает парень справа от меня, – сами пришли к нам, такие петухи, начали угрожать. Не парень у тебя, детка, а какой-то долбоклюй.

Хочу уже бросить ему, чтобы закрыл свой рот, но боюсь, что создам Тэду еще большие неприятности. Наконец куратор считает своим долгом, насмотревшись, разогнать эту кучу пятью смачными ударами дубинки куда-то по ним, и ни по кому конкретно.

В итоге куча распадается опять на шесть отдельных человек. С первого взгляда становится очевидным то, чего никто и не ожидал. Несмотря на численный перевес, шайка Пита и наши отхватили примерно наравне. Конечно, у Пита дружков было больше и сам он крупнее, но Тэд с Бредом профессиональные спортсмены. У них молниеносные реакции и каменные, пусть и не огромные, мышцы. Потому нельзя сказать, кто в данный момент проиграл.

Кажется, это понимают и придурки, что устроили ставки. Не могут поделить – мнения расходятся. Видимо, все-таки не все ставили на Пита.

– Пошли вон, – гонит наконец Тэда и Бреда куратор, когда они вновь пытаются ввязаться в драку, – пошли, на хрен, вон. Устроили тут. Убирайтесь.

Он сверкает глазами в мою сторону и машет дубинкой, как бы говоря, что в следующий раз провокатор отхватит наравне с нарушителями. Знал бы он, что этого я совсем не хотела. Хотела просто, чтобы Тэд вновь провожал меня вечером до дома.

– Очевидно, что наши выиграли! – вскакивает Кэти, обращаясь к парням, – давайте мне деньги.

– Ага, – фыркает тот, что покрепче, – с чего-то выиграли? Они вон, угондошились обратно.

– Потому что мужик их прогнал, – не отступает моя боевая подруга. Те немногие, кто тоже ставили на Тэда с Бредом, поддерживают ее. Зато те, кто ставили на Пита с его шайкой (и их большинство), тут же орут против.

В итоге, чтобы не случилась еще более масштабная потасовка уже исключительно из-за ставок на прежнюю потасовку, принято просто всем раздать поставленные деньги из-за неопределенного результата. Конечно, они бы скорее подрались, но куратор вновь начал похлопывать дубинкой. Думаю, если бы они сцепились, отрабатывающих еще бы и нагрели сверхзаданиями до конца дня. Мести тротуары руками, становиться пешеходным переходом или что-нибудь в этом роде.

Забрав свои деньги, Кэти целует меня в щеку. Я заявляю, что сегодня она может не приходить, но завтра пусть принесет пончиков за два дня. Она смеется и обещает это. Я раздумываю, получится ли у нас встретиться завтра до работ (благо, воскресенье, и школы не будет), но не уверена. Все-таки надо будет с утра сделать домашку на понедельник.

Я и так сегодня ей не занималась. Вообще ничем не занималась, если быть откровенной.

Когда Кэти уходит и мы все вновь начинаем мести, я все ожидаю, что ко мне подойдет Пит. Уже более злой, скажет что-нибудь по типу «болтливая шлюха» или что-нибудь в этом роде и опять примется за свое. Но на удивление Пит ведет себя так, будто ничего не произошло. Ни вчера, ни сегодня. Вообще игнорирует меня.

Как-то даже странно. Я весь день ожидаю от него подвоха, но когда нас распускают, он первым уходит. Я обнимаю пришедшего Тэда и спрашиваю, не сильно ли ему досталось днем и не сильно ли досталось от тренера, что он ушел раньше нужного. Он заявляет, что повезло и сегодня тренировка сама закончилась чуть раньше, потому ему не пришлось уходить.

В честь субботы и в принципе в честь того, что нам выпал один из немногих дней за последнюю неделю провести время вместе, мы идем в кафе, а потом в кино. Сразу два в одном. Видимо, предки Тэда добрые, раз дали ему сразу денег на оба мероприятия. А может, он просто скопил, поскольку две недели уже никуда меня не водил.

Так или иначе, домой я возвращаюсь опять с цветами (купил мне на обратной дороге), счастливая, и если бы накрасила губы, то была бы с размазанной помадой. Мама замечает это, улыбается и, глядя на цветы, уже в который раз говорит, что ей нравится этот парень, кем бы он ни был, после чего неожиданно добавляет:

– Кстати, может, ты нас уже познакомишь?

Я уклончиво закусываю губу. Не уверена, что готова к столь серьезному шагу. Хотя, с другой стороны, почему нет? Тэд уж точно впечатлит маму сильнее, чем его цветы. Он со всех сторон положительный (почти со всех), а значит переживать не о чем.

Однако не хочу устраивать типичные идиотские обеды, где мне надо приводить парня в дом, а там уже за столом сидит мама. Где на столе еды, как на три дня рождения, она одета как на свадьбу, накрашена как на юбилей – и при этом заявляет «ой, вы бы предупредили, а то я совсем не готовилась, вот пообедать села…», и два часа все подыгрывают этому сценарию.

Глупость и идиотизм. Только не так.

Потому отвечаю:

– Я иду с ним на выпускной. Там вас и познакомлю.

Там и мама будет при параде, как и хочет, и не надо будет играть, что это «случайно» и «обычная одежда, в которой ее застали врасплох». Тэд сможет сделать ей комплимент, и мама ответит благодарностью. Надо будет сказать ему, пусть возьмет с собой цветы. Ее любимые розы – если он вручит ей их, она просто сойдет с ума от восторга.

– Но до выпускного еще два месяца, детка, – ворчливо сообщает мама.

– Пролетят, не заметишь, – говорю ей ее же фразу, и она со смехом грозит мне пальцем в ответ. Мол, «не передразнивай».

Следующая неделя пролетает настолько быстро, что самой не верится. Настоящее чудо, если и последняя неделя работ пролетит так же быстро. В этой неделе прекрасно было все – от легкого домашнего задания, которое я успевала сделать и даже отложить себе часик на отдых перед исправительными работами (моей личной вахтой), до той самой метлы, с которой я наконец могла работать в одиночестве.

Хоть в драке никто и не победил, видимо, Пит все же усвоил, что за меня есть кому постоять. Очевидно, оценил Тэда и Бреда по достоинству и теперь не суется ко мне со своими идиотскими подкатами. Может, сыграло роль и то, что Тэд бесперебойно каждый вечер встречает меня после работ. Приходит даже минут на десять раньше, чтобы намозолить всем глаза.

Кэти тоже каждый день заявляется с пончиками, и даже примерно в одно и то же время. Не знаю, из-за нас или так получилось само, но теперь у всей группы в это время перерыв. Пошло все оттого, что Кэти стала являться, как всегда, в топах с огромным декольте и наш сорокалетний куратор принялся делать себе перекуры в это же время, чтобы наблюдать за декольте сверху.

Потом, заметив, к этому как-то подмаслилась и пара ребят (включая Сантино), тоже делая себе в это время внеурочный перекур, потому что куратор не шибко смотрел на что-то, кроме декольте моей подруги. А к концу недели это уже приравнялось чуть ли не к официальному перекуру «Кэти Лейтли».

Думается, из-за этого ее здесь приняли за эту неделю гораздо теплее, чем меня за все три недели, что я тут пашу как ломовая лошадь.

Короче, неделя пролетела отлично, потому я шагала на исправительные работы с оптимизмом, не шибко свойственным человеку, который идет на бесплатный скотский труд. Однако это была последняя неделя, я уже чуть не зачеркивала маркером дни в календаре, когда стану, как и впредь, свободной. А главное, больше никогда и ни в чем не переступлю грань закона (даже в мелочи), чтобы больше никогда не оказаться на этом скотном дворе.

К шести, как всегда, появляется Кэти и трясет передо мной странно большим бумажным пакетом.

– М-м? – бурчу я, уже взяв и залезая в него.

– Наш любимый капучино, – заявляет она, – и эклеры со сливками.

– Кэти! – улыбаюсь я, целуя подругу.

Это был наш любимый комплект, который мы неизменно заказывали в кафе. Конечно, стоил он несколько дороже лишь двух пончиков, потому брала Кэти их, но сегодня, видимо был особенный день. Впрочем, подруга не заставила себя долго ждать.

– Что отмечаем?

– Фух… – вздыхает она, – сложно сказать: отмечаем или скорбим.

Мой эклер так и застывает на полпути ко рту:

– Кто-то умер?

– Да нет.

Я тут же облегченно надкусываю. Лишь чья-то скоропостижная смерть заставит меня отказаться от этого лакомства. Все остальное подождет или отлично зайдет под этот комплект.

– Выкладывай тогда, – требую я.

Кэти запивает кофе и говорит:

– Тейлор Свифт будет выступать здесь десятого мая.

Я так и замираю, прекратив пережевывать массу во рту. Нет, пожалуй, две вещи заставят меня повременить с лакомством – это чья-то скоропостижная смерть и выступление Тейлор Свифт в Чикаго.

Это наша с Кэти любимая певица. Я знаю почти все ее песни наизусть с тринадцати лет.

Однако помню, что Кэти заявила о некоем «трауре», потому тут же спрашиваю:

– Цена?

– Заоблачная, – хмурится подруга. – Бред сказал, что сможет позволить себе даже один билет не раньше, чем закончит вуз. А он туда еще даже не поступил! – возмущенно взмахивает она руками.

Да уж, а у Бреда семья побогаче. У Тэда можно даже не спрашивать, если Бред отказал. Вот и вся радость. Да уж, и правда, – скорбь и радость напополам. Вроде приезжает, будет совсем рядом, в этом городе, – но черта с два я туда попаду.

Я уже подумываю, может, взять какой-нибудь кредит ради билетов, как Кэти выдает финальное:

– Да и ладно, все равно все билеты раскупили сразу же. Можно подумать, у нас тут чертова фан-база Тейлор Свифт, – негодующе закатывает она глаза. Конечно, что бы ни говорили в сетях, а чем меньше поклонников у твоего кумира в городе, тем гораздо радостнее. Гораздо больше шансов протиснуться, получить автограф… или хотя бы заиметь возможность на билеты.

Ладно, все равно денег не было. И вряд ли бы мне дали что-то, кроме микрозайма, который бы я выплачивала в тройном размере потом до конца своей жизни.

Что ж, Тейлор Свифт, увы и ах.

Точнее, нет, ей-то насрать. Так что, что ж, Анжела Питерсон, увы и ах. Да, так будет вернее.

Заканчиваем есть мы в полных сожаления разговорах о Тейлор Свифт и о том, как бы мы отожгли на ее концерте и сколько бы историй запилили в инсту. В конце Кэти добавляет, что это было бы отличное завершение учебного года (конечно, 10 мая не завершение, но уже очень близко), на что я советую не сыпать нам соль на рану.

– Ладно, думаю, слышно ее будет все равно.

– Ага, – киваю я, – но послушать я ее и в наушниках могу.

Хотелось бы увидеть. Почувствовать это безумное концертное настроение, когда ты и кумир дергаетесь в общей анархии, кайфуете, сейчас, одновременно, друг напротив друга, а не где-то там и как-то там…

Даже не знаю, улучшается у меня настроение или, наоборот, портится. И правда что – сомнительная новость. Когда мы допиваем кофе, Кэти встает. Сразу же тушит уже третью сигарету куратор, следом за ним тотчас рассеиваются и остальные халявщики-перекурщики. Все хватаются за метлы, а куратор, устало зевнув, принимается вновь за нами следить.

Досуг окончен, приступаем к рутине.

До конца дня я думаю о Тейлор Свифт и в итоге прочно решаю, что чудеса должны случаться. Я решаю все-таки попробовать уговорить Тэда что-то решить с билетами. Да, они проданы, но всегда можно найти перекупщиков. Да, у них еще дороже, но если постараться, разве нельзя найти денег? Упросить родителей, в конце концов? Хотя бы на один-единственный билет.

Я бы тотчас согласилась выйти за него замуж, серьезно.

Потому когда он приходит проводить меня, я уже горю от нетерпения. Он это замечает и почему-то мрачнеет.

– Ты говорила с Кэти? – спрашивает, хотя это очевидно. Он ведь знает, что она приходит теперь каждый день, как и он.

– Да, – улыбаюсь я.

– И вы говорили про концерт?

Я тут же закусываю губу, чувствуя не тот поворот:

– Да…

– Бред мне тоже говорил об их разговоре с Кэти, – вздыхает он, – послушай, детка…

И всю оставшуюся дорогу Тэд первую половину в красках расписывает, что он не сможет купить мне билеты, а вторую половину в деталях объясняет, почему именно он не сможет этого сделать и когда он обязательно это сделает.

Приходим мы в итоге чуть ли не к тому, что на Тейлор Свифт я схожу где-то между 33–36 годами, когда дети достаточно подрастут, чтобы их оставлять одних, а он достаточно поднимется в карьере, чтобы получать столько, что сможет позволить себе билеты.

Меня такой расклад не радует, и, кажется, к финалу Тэд и сам понимает, к какой ахинее подошел, потому быстро меняет тему, но мы уже подошли к дому. Тему не изменить, а мое настроение портится еще сильнее.

Да уж, Бред обещал Кэти билеты хотя бы после вуза. Мне же ждать прекрасных «средних лет». Просто зашибенная надежда в мои семнадцать.

Какое начало недели – такой меня ожидает и конец. Каждый день ветер, потому весь песок и вся дрянь, которую мы должны сметать, нам просто несет в лицо. Я мою волосы каждый день, и все равно они грязнятся, на коже уже начали появляться прыщи, и в общем настроение дрянь.

Везде уже расклеены плакаты о приезде Свифт, словно в насмехательство мне и всем, кто не успел купить билеты. Если они распроданы, на кой черт продолжать развешивать плакаты и постеры?

От стресса я даже начинаю больше есть, но когда замечаю, что джинсы, что раньше болтались в талии, начинают жать, тотчас прекращаю это гнусное дело. Заедать проблемы – самое фиговое, что могло придумать человечество для женщин, чей размер одежды напрямую влияет на самооценку.

По крайней мере, у меня с моим вечно круглым лицом это так.

Лицо я не могу изменить, но пусть хотя бы фигура будет что надо.

К пятнице, когда остается последних два дня моей каторги, ветер наконец-то прекращается (по крайней мере, эта адская буря) и закончить я могу без психов. Подметаю, радуюсь тому, что песок не щелкает на языке, и зачеркиваю по приходе домой дни в календаре.

Ближе к вечеру замечаю, что Сантино умудряется организовывать себе еще перерывы (помимо перерыва Кэти). Они небольшие, но ускользают от взора куратора, который к вечеру уже теряет всю внимательность и интерес и, кажется, едва ли не спит, задолбавшись со всеми нами. Хотя, зная Рамоса, он бы умудрился прохлаждаться и с самым бдительным куратором. Ну или бы просто хлопотал себе очередные наказания, как то было в школе.

В эти неурочные перерывы он постоянно сидит с потрепанным блокнотом и карандашом, что-то записывая. Мне становится вроде любопытно, что он такое пишет (уж точно не домашнюю работу), но вскоре я теряю интерес. Что он может писать? Как ограбить очередной ларек или план-схему челюсти очередного бедолаги, которого он хочет поколотить?

Однако на следующий день, в субботу, я все чаще подмечаю на себе его взгляды, когда он чиркает в блокноте. Меня одолевает навязчивая паранойя по поводу того, что он пишет там какие-то гадости про меня, невзначай подмечая, пока я не гляжу, типа:

Анжела Питерсон:

1) Вылезли прыщи

2) Огромное лицо, как шар для боулинга

3) Широкие уши

И всякая такая фигня в этом стиле. Тогда становится понятно, почему он глядит на меня именно когда работает с блокнотом, а не в любое другое время. Если вдруг что сразу не вспоминает, дописывает, глядя воочию.

Интересно, что он собирается сделать с этим списком? Отдать мне по окончании работы?

Однако я понимаю, что это похоже на бред, потому решаю как можно ненавязчивее узнать, что там у него в блокноте, а главное, как это что-то связано со мной и с тем, что он постоянно на меня таращится, когда сидит с ним в руках.

В один из таких его самодельных перерывов ближе к вечеру я подхожу к нему:

– Что делаешь?

Он бросает на меня небрежный взгляд, но не отвечает. Вновь возвращается к блокноту.

Но когда я пытаюсь заглянуть, он его резко захлопывает, только подтверждая мои подозрения.

– Там что-то про меня, да? – тут же пылю я.

– С чего ты взяла? – хмыкает он.

– Ты постоянно пялишься на меня, когда сидишь с этой фигней в руках!

Неделя выдалась не лучшая, но я стараюсь держать себя в руках. Что, очевидно, у меня плохо получается, потому что на нас начинают оборачиваться.

– Рамос! – кричит куратор, заметив из-за меня, что тот прохлаждается на бордюре, – какого черта? Бери метлу и мети.

Сантино недовольно сверкает на меня глазами, запихивает блокнот с карандашом в задний карман джинсов и берет метлу, поднявшись. Однако я не отстаю:

– Так что там? Пишешь про меня мерзости?

– Делать мне больше нехрен, – отмахивается он, как от назойливой мухи.

– Тогда покажи.

– А что еще тебе показать?

– Может, мне что показать? – включается один из его приятелей, дергая себя за ширинку.

Я закатываю глаза и возвращаюсь к своей метле. Пошел он к черту. И все они пусть идут к черту. Закончу этот день, и останется последний, после чего я этих идиотов больше никогда не увижу.

И никогда не нарушу закон, чтобы точно отгородить себя от любого общения с им подобными.

Эх, сколько же я в тот год давала себе обещаний, каждое из которых в итоге потерпело крах!

В воскресенье я плотно завтракаю и вылетаю буквально на крыльях.

Последний день!

Последний день работы метлой, после чего я смогу откреститься от этих исправительных работ! Восемьдесят худших часов в моей жизни заканчиваются сегодня!

Тэд по такому случаю уже вечером позвал меня в кафе. На этой неделе он расщедрился – наверное, хочет этим загладить всю ту чушь, что намолол мне, пока объяснялся за билеты. Да уж, далеко его унесло в тот вечер, но если он намерен водить меня в кафе и кино чаще, чем раз в неделю, то, быть может, до выпускного я забуду тот бред, который он так самозабвенно нес.

К тому же он показал мне на днях новый костюм, в котором собирается на выпускной. Я обратила внимание, что у него бабочка того же нежно-мятного оттенка, что платье, которое я заказала себе. Конечно, когда я уточнила, сделал ли он это нарочно, Тэд принялся изумляться и отнекиваться, мол «вау, вот это удачное совпадение», но меня не проведешь.

Когда хочет, Тэд умеет быть милашкой.

К тому же утро выдается совершенно безветренное. Кажется, даже природа решила последний день моих мучений сделать первым днем моей благодати. Я живо берусь за метлу, едва прихожу, и все два часа работаю, точно заведенная.

Когда приходит Кэти, я даже не сразу ее замечаю. Скажу так – вначале ее замечает куратор, который тут же достает сигарету, после ребята, которые вслед за куратором также выходят на «перекур Кэти», и лишь потом я, заметив всеобщую оживленность, вижу собственную подругу, которая уже подходит и забирает мою метлу, закатив глаза.

– Сегодня последний день, – фыркает она, – а ты с этой метелкой!

– Думаешь, последний день означает «не работать»? – Я чмокаю ее в щеку и принимаю свой пончик. – Вот уж нет, наш куратор добреет, только когда видит твой вырез.

– Считай это моим подарком, – хитро улыбается она, но тут же спешно добавляет: – Бреду не говори.

– Я молчок, – импровизированно застегиваю молнию на своем рту, и мы хохочем.

Пока едим пончики, Кэти вовсю распространяется о том, сколько уже видела плакатов и постеров о приезде Тейлор Свифт, и что, раз уж она все равно не может попасть на концерт, лучше бы та не приезжала и не травила нам душу. В этом я с ней согласна, но подруга замолкает на полуслове и прищуривается, глядя куда-то в сторону.

– Почему он пялится на тебя? – спрашивает она.

Я смотрю в ее направлении. И с изумлением замечаю, что вместо общего перекура, чем он всегда пользовался, Сантино сидит на бордюре со своим дурацким блокнотом и опять что-то строчит. И Кэт права – время от времени беспардонно глядит на меня. Его даже не смущает, что я замечаю его взгляд, будто я пустое место.

– Понятия не имею, – цежу я раздраженно, – так уже не первый день. Строчит про меня какие-то гадости, я уверена.

– Так подойти и порви эту хреновину, – тут же воинственно предлагает подруга, – а потом швырни обрывки ему в лицо.

– Ага, – фыркаю я, – чтобы остатки мне потом куда поглубже затолкали? Нет уж, спасибо, не хочу связываться с подобными. Тем более осталось два часа, и меня это больше не будет парить.

Подруга жмет плечами, как бы говоря «дело твое», но уверена, будь она на моем месте, и правда вела бы себя так, будто у нее девять жизней. Не удивлюсь, если бы Кэт в самом деле вырвала блокнот у Рамоса и разорвала его на клочки.

Правда, не думаю о том, что случилось бы после этого.

Наконец Кэти встает, чмокает меня в щеку, и мы прощаемся до завтрашнего утра в школе. Впервые я вновь смогу шататься без спроса после школы, никуда не торопясь и не боясь ничего не успеть. Заведенный режим можно стереть ластиком, как ненужную запись.

НЕТ – исправительным работам.

НЕТ – постоянному контролю.

НЕТ – нормированным прогулкам.

Теперь всему только ДА.

Я вновь берусь за метлу и принимаюсь энергично мести. Я даже забываюсь, где я, уже представляя, как вечером проведу время с Тэдом, когда меня вдруг кто-то небрежно трогает за плечо. Думаю, так трогают за плечо бабенцию в метро, которая наступила тебе на новую белую кроссовку.

Я оборачиваюсь и совершенно не удивляюсь, увидев напротив Сантино. Что ж, то, что он передаст мне свой мерзопакостный список или что он там писал, было одним из вариантов. Иначе зачем ему тогда этим заниматься?

Я скрещиваю руки, когда вижу в его руках тот самый блокнот, только теперь закрытый.

– Что? – бросаю я резче нужного.

– Хотела узнать, что я делаю, – он это говорит, а не спрашивает, после чего открывает блокнот на нужной странице и протягивает мне, – держи.

Я не беру его в руки – мало ли, в чем загвоздка. Но, однако, это не мешает мне смотреть, что там написано.

Точнее, нарисовано.

Этот блокнот без линий – чисто белые страницы. Точнее, желтые и не особо-то пригодные для рисования, но не суть. На одной из страниц нарисована какая-то карикатура по шею. Эта самая шея – словно спичка, зато лицо – ого-го, и правда как шар. Губы большие, нос маленький. Пышные волосы делают лицо еще круглее.

С правого бока подписано: 04.29 (видимо, дата окончания, потому что это сегодняшнее число).

С правого бока: Анжела.

Он не знает моей фамилии, но она и не нужна, чтобы сопоставить имя Анжела с огромной харей, которая едва поместилась на страницу.

Гадости, как я и думала.

– Ха-ха-ха, – отчеканиваю я сухо, – как смешно.

Я пытаюсь выдрать страницу, но для этого надо было взять в руки блокнот. Рамос успевает одернуть его прежде, и у меня не получается подцепить лист. Я фыркаю и складываю руки на груди.

– Не понравилось? – равнодушно спрашивает он, теперь глядя на свое творение, словно удивляясь, что он передал не так.

– Издеваешься? – злюсь я, едва не плюясь слюной, – ты нарисовал меня жирной страшной уродиной, с лицом на лист, и удивляешься, почему мне не понравилось? Придурок, – осмеливаюсь все-таки сказать я, – и портрет твой идиотский.

Я уже собираюсь взяться вновь за метлу, когда он ухмыляется, вновь глядя с рисунка на меня:

– Это шарж, а не портрет.

– Да мне плевать, хоть пейзаж.

– Ты знаешь, что такое шарж? – уточняет он.

Я знаю. Когда нарочно увеличивают более выдающиеся черты лица. Я видела в сети шарж Джоли – она с огромными уродливыми губищами, носом, как у Волан-де-Морта, и глазами навыкате. Короче, как я понимаю, в шарже нарочно преувеличиваются все недостатки (или уродуются достоинства) человека.

Самое идиотское, что могли изобрести. Фигня, которая нацелена на оскорбление, да и только. Об этом я и сообщаю Сантино самым холодным тоном, на который только способна.

– Не всегда, – жмет он плечами, больше заинтересованный своим творением, чем моей реакцией, – по большей части шаржи несут чисто веселый посыл. Типа, это забавно.

Я вновь гляжу на свой шарж. Это обидно, а не забавно.

– Очень смешно, – фыркаю я, – так я еще никогда не веселилась.

Он вновь жмет плечами:

– Как хочешь, – закрывает блокнот и сует себе в задний карман, – я не собирался тебя оскорблять.

Я так не думаю, но решаю оставить свое мнение при себе. Однако если бы он мне дал сейчас этот рисунок, я бы разодрала его в клочья. И возможно даже, как советовала Кэти, бросила ему в лицо. Он надавил на мою самую больную мозоль, над которой я невластна, – форму моего лица.

Однако Сантино не уходит, и я вновь недовольно спрашиваю:

– Что еще?

– У тебя сегодня последний день, – скучающе замечает он, – так что надо обсудить твой должок.

Я возмущенно распахиваю глаза. Прошло уже больше полумесяца – я была уверена, что он либо забыл давно о моем «долге», либо с барского плеча решил мне его простить. Мол, девушка была в беде, нуждалась в мужской помощи, и он ничего не потребует взамен. Но нет, на это у него память хороша. И вызнал как-то, что я сегодня последний день, и не забыл про должок.

Однако мне остается лишь фыркнуть:

– Что ты хочешь?

– Один вечер, – небрежно сообщает он, словно попросил ручку или карандаш.

– Что значит – один вечер?

На ум сразу приходит идиотская сценка из последней части Шрека, где главный злодей попросил у Шрека один день из его жизни, из-за чего испоганил всю его жизнь и вообще благодаря этому дню сделал так, что тот никогда не рождался.

Глупость.

– То и значит. Проведи со мной один вечер.

Я озадаченно пялюсь на него, словно он заговорил на иностранном.

– Это свидание?

По крайней мере, очень на это похоже, но Сантино неоднозначно кривит губы и уклончиво отвечает:

– Не совсем.

Логично. С чего ему звать меня на свидание? Это было бы странно даже для Рамоса. Тогда зачем ему мой вечер? Не день, не утро, а именно вечер. Зная, какой Сантино ненадежный элемент, я решаю, что отдавать ему вечер крайне рискованно.

Мало ли, что он может подстроить. Да и его компания, особенно после увиденного шаржа, меня совсем не прельщает.

– Знаешь, спасибо за приглашение, – отвечаю я, – но я пас.

Он изгибает бровь, и я узнаю этот пытливо-угрожающий взгляд:

– Это не приглашение, а плата. Ты мне должна.

Я даже теряюсь. Он что, требует от меня провести с ним вечер? Какой в этом смысл? У человека всегда должен быть выбор на такие мероприятия, иначе получится кошмар. Какой толк куда-то меня вытаскивать, если я все время буду его ненавидеть, и совсем не тихо?

Но увидев мою растерянность, он подмигивает и заговорщически добавляет:

– Я увидел в тебе искру – хочу понять, можно ли разжечь из нее пламя.

И что это значит?

Только одно – похоже, у меня нет выбора.

– И какой ты хочешь вечер? – мрачно спрашиваю я, уже решив заранее обзавестись перцовым баллончиком и попросить Кэти звонить мне каждые полчаса безопасности ради.

– Десятого мая.

– Вечер субботы? – вскидываюсь я. В субботу мы всегда стараемся зависнуть вчетвером с Кэти, Бредом и Тэдом, – у меня уже есть планы на вечер субботы!

– Правильно, – невозмутимо кивает он, – провести этот вечер со мной. Быстро схватываешь.

Не дав мне ответить, он берет свою метлу и идет обратно.

Проклятье.

10 мая отмечу черным в своем календаре.

Этот день станет худшим в моей жизни.

– Ты собираешься идти с… этим типом на свидание? – Кэти изумленно вскидывает брови. – Ты серьезно?

Мы сидим на диване в моей гостиной друг против друга. Мама на работе, поэтому после школы я пригласила ее зависнуть у меня. Первый день, когда мне не надо успеть фигову тучу всего до четырех часов дня, потому что потом идти на исправительные работы.

Впервые за все школьные годы будни кажутся мне свободными и совсем не отягощенными ни занятиями, ни домашкой. Оказывается, чтобы глубоко вздохнуть, надо лишь накинуть на время на себя пару разных дел, а потом их убрать. И сразу кажется – вот она, свобода, – там, где раньше виделся лишь беспросветный кавардак дел.

Я раздраженно кривлюсь на вопрос подруги.

– Во-первых, это не свидание, сколько раз говорить. А во‐вторых, – я мрачно вздыхаю, – у меня нет выбора. Он настаивает, что это и есть плата за долг.

Подруга фыркает.

– Да и пошел бы он в зад! – Кэт щелкает у меня пальцами перед глазами – ало, мы больше не учимся с ним в одной школе! Более того, еще месяц – и мы ни в какой школе не учимся. Часы твоих работ тоже закончились, что он может тебе сделать? Просто забей и пошли его к черту.

– Ага, – закатываю я глаза, – он знает, где я живу.

Это заставляет Кэти сощуриться:

– Откуда он знает, где ты живешь?

– Он проводил меня один раз, когда Тэд не смог, – я отмахиваюсь, – ну тогда, когда еще тот придурок пристал ко мне. Пит.

– А-а-а, – вспоминает она, – черт, ну это уже фигово.

Если уж свою браваду теряет и Кэт, значит дело точно крыто.

– Вот и я про то же, – говорю я, – проще потаскаться с ним пару часов, чтобы он навсегда отвязался, чем наживать проблем.

Вспоминаю его грозный взгляд и добавляю:

– А то еще и я бутылкой по голове получу.

Кэти смеется, но больше не советует мне избежать «платы». Видимо, ее убеждает тот факт, что Рамосу известен адрес моего дома. Но она тут же избирает другую тактику, не привыкнув сдаваться без боя:

– Тэд в курсе?

– О нет, – тут же протягиваю я, – и не смей ему говорить.

– Почему?

– А то не знаешь, – фыркаю я, – он тут же пойдет с ним разбираться, а это гиблое дело. – Я делаю паузу и внушительно добавляю, глядя на Кэти: – Разбираться с Сантино пойдет только самоубийца.

– Ну да… – кивает она.

Видимо, тоже вспомнила состояние тех ребят, которые умудрялись подраться в школе с Рамосом. Или к которым он сам привязывался. Несмотря на отнюдь не спортивную комплекцию, его противники почему-то всегда выходили с сильными повреждениями. Видимо, он точно знает, куда и как бить.

– Но в любом случае, – все же добавляет Кэти уже менее уверенно, словно приличия ради, – Тэд твой парень и должен с этим что-то сделать.

– Ага, пойдет с ним разбираться, отхватит, и дай бог, если не загремит в больницу. А я после этого еще огребу за то, что вместо «возврата долга» натравила на него своего бойфренда. Знаешь, к черту. Запорю один вечер, но навсегда от этого отделаюсь.

– Странно, зачем ему вообще сдался этот вечер? – задумчиво протягивает она, словно я спросила, сколько калорий в чипсах.

– Наверняка сделать какую-то очередную гадость. Видела бы ты, какую мерзость он нарисовал. – Вспомнив шарж, злюсь еще сильнее.

Кэти смеется – я уже рассказывала про его рисунок.

– Парень не боится смотреть в лицо комплексам.

– Ага, чужим комплексам, – фыркаю я, – еще и сказал, что это весело. И с этим кретином мне предстоит провести субботний вечер, просто зашибенно.

– Ладно, не эту же субботу, – резонно замечает Кэт, – а только через две недели. Может, он еще и забудет.

– Ага, за эти две недели что-то не забыл, – удрученно бурчу я, – слабо верится в такой удачный случай.

– Ну нарисуй тоже его шарж. И сделай, – она вновь вытягивает в воздухе себе кончик носа, – во‐о-о-от такой вот нос.

– Делать мне нечего, тратить время на этого идиота, – но по большей части я просто опасаюсь его реакции. Незачем наживать себе неприятностей – вот мой девиз.

Схожу и забуду.

Кэти разочарованно жмет плечами:

– С тобой не повеселишься.

– Ну как же, – один раз повеселились, я потом месяц на исправительных пахала.

Подруга вновь смеется и в итоге подначивает и меня. Я не забываю посвятить ее в ту часть плана, где она должна будет в тот вечер звонить мне каждые полчаса. На что Кэти вызывается сходить со мной и выбрать перцовый баллончик прямо сейчас.

В принципе, дел у нас нет, и я соглашаюсь.

Десятое мая наступает быстрее, чем хотелось бы. Эти две недели пролетают так же быстро, словно один день. Мы наконец с Тэдом примеряем наши парадные костюмы у меня, пока мама на работе. Он притаскивает свой костюм со «случайно мятной бабочкой», а я вытаскиваю из чехла свое платье. Когда мы встаем напротив зеркала, хочется прыгать от восторга.

Мои светлые волосы сочетаются с его светло-каштановыми так же гармонично, как мое мятное платье с его мятной бабочкой. Мы словно две палочки твикс, – ну просто загляденье. Если честно, даже не уверена, что Кэти с Бредом будут смотреться так же классно. У них обоих, конечно, тоже есть вкус, но, кажется, мы с Тэдом достигли высшей точки внешней гармонии.

В конце апреля (как раз когда закончились мои работы) у Тэда наконец проходит тот матч, и теперь он стал проводить времени со мной куда больше. За эти две недели мы вчетвером, кажется, наверстали все те недогулянные встречи, что пропустили за весь апрель.

Домашки становится все меньше – учителя полагают, что мы готовимся к экзаменам дома каждую свободную минуту, и особо не заваливают нас. Наивные. Я, конечно, держу быка за рога, но достаточно уделяла учебе внимания по ходу учебных годов, потому теперь зависать за материалом мне совсем не надо. Все отлично помню и так.

А Кэти просто плевать, поэтому мы обе свободны.

На уроках, конечно, наши ошейники, наоборот, затянули сильнее: новых тем уже нет, потому каждый урок – это практика. Выход к доске, ответы на вопросы и так далее. Здесь для Кэти проблема, но для меня и это не вопрос. Я почти все знаю, потому всегда безошибочно отвечаю на различные вопросы, заданные мне.

Короче, жизнь идет просто прекрасно, пока утром десятого числа я не передвигаю квадратик календарика и не замечаю черный кружок, которым обведен этот день.

Сантино Рамос.

Черт бы его подрал.

До поры до времени я еще надеюсь, что, может (ну чем черт не шутит), Кэти окажется права и Сантино попросту забудет об этом вечере. Может, про долг он помнил, потому что те две недели я постоянно мелькала у него перед глазами, как живое напоминание. А здесь прошло полмесяца, он меня даже не видел, наверняка уже появились дела поважнее. Как кого побить или что ограбить.

Короче, надежда зреет во мне, как яблоко на дереве.

Я даже сама уже забываю про это, занимаясь своими делами, когда ближе к семи раздается стук в дверь. Я знаю, что это не мама, – у нее смена до девяти сегодня. Вряд ли Тэд – сейчас у него тренировка. Может, Кэти вдруг решила заглянуть?..

Но все мои надежды, как созревшее красное яблоко, бьются о поверхность земли, когда я вижу на пороге Сантино. На нем все та же не шибко новая футболка, джинсы, кроссовки, а во рту сигарета Кажется, он вообще не заморачивается сменой своего гардероба. Ну, порвут в очередной драке джинсы – станут по моде, и всего-то.

Он окидывает меня скептическим взглядом и небрежно бросает:

– Либо ты забыла, что мы идем, либо забыла, где твой шкаф.

От такой наглости я даже не нахожусь, что ответить, и в итоге фыркаю:

– Нормальные люди говорят, когда зайдут. Чтобы другой человек мог заранее подготовиться. Или я, по-твоему, должна была одетой сидеть с полудня?

Он в свойственной ему манере пропускает мое справедливое замечание мимо ушей:

– Ну вот я и говорю: у тебя десять минут.

– Сколько надо будет, столько у меня и будет минут, – сухо отвечаю я, но он не дает закрыть мне дверь, нагло поставив в последний момент ногу между косяком и дверью.

– Не пригласишь гостя внутрь? – уточняет он.

– Гость, – это когда его зовут.

– Не очень-то вежливо так отплачивать за помощь, – саркастично ухмыляется Рамос, явно находя весь этот абсурд забавным.

В итоге мне все-таки удается выставить его за дверь и захлопнуть ее.

Я даже не пытаюсь как-то вынарядиться или типа того. Наношу лишь базовый слой косметики, на тот случай, если вдруг встречу кого из своих. Конечно, лучше бы этого не произошло, – что они только решат, увидев меня в компании Рамоса? Но не исключаю, что такое может случиться, – сегодня концерт Свифт и кто туда не идет, тот собирается вокруг, чтобы хотя бы эхо послушать.

В общем, толкучка в городе намечается большая.

Домашнюю одежду заменяю шортами и майкой, потому что уже настали жаркие дни. Но не той майкой или топом, которые таскает Кэти. Такие у меня, конечно, тоже есть, – но они точно не для прогулки с Сантино. Та майка, которую надеваю я, лишена большого выреза и больше напоминает просто футболку с лямками вместо рукавов.

А шорты вообще с прошлого года. Закалываю волосы в хвост сзади, и вдев ноги в удобные босоножки, выхожу на улицу, заперев дверь. В таком наряде я вполне могла отправиться в гости к бабушке или на загородный пикник с Кэти.

Сантино стоит, облокотившись на нашу калитку, и докуривает очередную сигарету. Увидев меня, еще раз окидывает взглядом и так же равнодушно выходит со двора. Мне и не нужны его комплименты, но гораздо приятнее, когда кто бы то ни был смотрит на тебя хотя бы с интересом, особенно если это какой-никакой парень.

– Ты тоже прекрасно выглядишь, – язвлю я.

– Не думаю, что ты хотела произвести этим впечатление, – проницательно замечает он, имея в виду мой образ.

– Правильно думаешь.

– Зачем мне тогда тебе врать?

– Хам, – фыркаю я.

Он лишь жмет плечами, словно говоря «какая ты непоследовательная».

Мы молча проходим десять минут. Я скрещиваю руки и иду рядом, а он не оброняет больше ни слова. Наконец я спрашиваю:

– Куда мы идем?

– Узнаешь.

Карман шортов жмет перцовый баллончик, а в другом кармане мобильник. Перед выходом я отписалась Кэти, а значит где-то через треть часа она должна первый раз отзвониться.

Еще через десять минут я понимаю, что мы приближаемся к площадке, где должна выступать Тейлор Свифт, а еще через пару минут даже вижу очередь, которая выстроилась на вход. У них проверяют билеты и пускают внутрь.

Не могу поверить. Мои глаза уже начинают возбужденно блестеть, когда я трогаю Сантино за руку:

– Боже мой, поверить не могу, ты купил билеты на концерт?

Может, ограбил что покрупнее?

– Нет.

Я тут же мрачнею, будто меня публично оскорбили:

– Тогда зачем мы здесь?

– Узнаешь, – повторяет он, – терпение.

Мы протискиваемся мимо толкучки – тех, кто с билетами, и тех, кто пришел им позавидовать, типа меня, – и проходим дальше. Только куда-то за угол.

– Куда ты меня тащишь? – цежу я.

Насколько видно, там вход перекрыт металлической оградой, и вообще там как-то стремно.

– У тебя телефон с собой? – спрашивает он, почему-то вдруг начав говорить тише обычного.

Я мнусь. Это уловка, чтобы забрать у меня его? Ладно, по крайней мере, позади нас огромная толпа людей. Вряд ли он что-то мне сделает.

– Да, – бросаю я.

– Тогда выключи его.

– Ага, ну конечно.

Он раздраженно закатывает глаза:

– Тогда хотя бы поставь на беззвучку.

– Зачем? И куда мы идем?

Я останавливаюсь, скрестив руки на груди.

– Скоро узнаешь. Выруби мобильник, иди за мной и говори тише.

– Так и начинаются фильмы ужасов, – бурчу я, не сдвигаясь с места.

– Да, а я маньяк, который тебя трахнет, потом убьет, перемелет труп на мясорубке и скормит четырем дюжинам своих огромных собак, – фыркает он, – и, кстати, я сразу заметил твой баллончик. Он оттопыривается, как хрен знает что. И почти уверен, что вскоре тебе позвонит твоя глупая подружка, чтобы у меня сложилось впечатление, что все знают, где ты и с кем ты, и чтобы я трижды подумал, прежде чем тебя грохнуть.

Я даже не нахожусь, что ответить, настолько изумлена. Неужели так легко меня изобличить? Или это ожидаемая реакция на походы с типами вроде него?

– Так что идем уже, – недовольно повторяет он, – мои собаки сегодня сыты другой девчонкой, так что можешь не опасаться.

Немного думаю, но любопытство все же берет верх. А так же то, что позади нас шумит многотысячная толпа. Я в итоге вырубаю мобильник на беззвучку и иду за ним. Когда мы заворачиваем за угол и достигаем сетки, я разочарованно вздыхаю:

– И что дальше?

Но тут Сантино со знанием дела нагибается, что-то отдирает, и металлическая сетка вдруг легко отходит от основания, словно давно тут провисла. Проход открывается небольшой, но мне хватит. Как и ему.

На мой вопросительный взгляд он отвечает:

– Когда живешь без денег, находишь и другие способы достать желаемое. Давай быстрее.

– Не понимаю, – признаюсь я.

– Реще, – шипит он, – ты хочешь увидеть Свифт или нет?

Он серьезно? Он может провести нас на концерт без билетов? Но гляжу на искусно поддетую сетку. Как-то все странно…

– Откуда ты знал, что здесь сетка отходит? И почему другие не знают?

Здесь бы уже была толпа, если этот лаз очевиден.

– Я часто отираюсь в этом районе и знаю то, о чем большинство твоих правильных друзей не догадываются. Мы трепаться будем или ты наконец сдвинешься с места? – цедит он, начиная злиться.

«Правильных?» Ну да, очевидно. Как можно попасть на концерт без билетов? Только незаконно. Черт, а если нас словят? Опять исправительные работы? И еще больше часов?

Я же зареклась себе никогда больше в жизни не ввязываться ни во что, что хотя бы теоретически может оказаться наказуемым!

Но Тейлор Свифт… это моя мечта, черт возьми. Во мне борются две «Я», и в итоге, словно заставив саму себя, я быстро прошмыгиваю в отверстие сетки, которую оттянул мне Сантино. Он едва заметно дергает правым уголком рта и тут же проскальзывает следом.

Но едва я делаю шаг вперед, как он тянет меня назад и осторожно выглядывает из-за угла. Оборачивается и приставляет себе указательный палец к губам:

– Тихо.

Я различаю приглушенные мужские голоса. Их несколько. И периодически какой-то шум.

Боже, во что я ввязалась ради любимого кумира!

Он вновь выглядывает, и я пытаюсь тоже что-нибудь посмотреть. Вижу, как несколько охранников таскают необходимое оборудование для концерта через вход для организаторов. Он также огорожен, и если бы не сетка, сюда не попасть.

Охранники вновь скрываются внутри, затащив очередную громоздкую фигню, с которой еле прошли в дверь.

– И как мы туда попадем? – спрашиваю я, – они внутри, мы напоремся на них. А когда они снаружи, то…

– Тихо, – вновь шикает он, внимательно наблюдая за охранниками.

Наконец они вновь скрываются внутри, и он тащит меня вперед. Я бегу следом, хоть и полагаю, что все скорее всего кончится арестом, а не долгожданным концертом Свифт. Но не могу просто так отбрехаться хотя бы от шанса ее увидеть.

Вот Кэти-то облезет, если все выгорит!

Сантино быстро набирает код на двери, клацая по четырем самым стертым клавишам. Три попытки проваливаются, зато на четвертую он угадывает нужную комбинацию. Мы забегаем внутрь, и он тут же тянет меня в углубление под лестницей.

Я чертовски боюсь пауков и уверена, что их тут навалом, потому противлюсь вопреки всякому здравому смыслу. Тогда он грубо зажимает мне рот рукой и насильно втягивает в гадскую темноту, в самый угол.

Спустя пару мгновений мимо проходят те самые охранники – уже с пустыми руками. Дверь клацает, и Рамос тотчас вытаскивает меня обратно.

– Не смей мне больше зажимать рот! – фыркаю я.

– Тогда закрой его, – парирует он шепотом, совершенно не чувствуя себя виноватым за подобное обращение со мной.

Он двигается уверенно, осознанно заворачивая на определенных поворотах и поднимаясь на определенных лестницах. Такое чувство, что либо он идеально тут все знает, либо заранее уже приходил сюда, чтобы разведать.

Но он точно здесь, в отличие от меня, не впервые и вряд ли действует «на удачу».

В конечном счете, пару раз едва не столкнувшись с персоналом (и организаторами), мы выбегаем на улицу. Пара поворотов, и он вновь заставляет меня остановиться.

Поверить не могу – я вижу сцену, на которой очень скоро будет выступать Свифт, и уже вижу людей, которых успели пропустить по билетам.

– Пока рано, – говорит он, – надо подождать, пока будет битком.

В итоге мы залезаем в углубление под сценой (то еще гадское местечко, такое же темное и сомнительное, как под лестницей) и сидим там до тех пор, пока Сантино не манит меня на выход. Он торопится, и мы едва не бежим – но в итоге успешно сливаемся с галдящей толпой.

Теперь-то уже точно никто не вычислит, что мы безбилетники!

С ума сойти. Я все еще не верю, что стою в ожидании начала концерта Тейлор Свифт!

Но Сантино продолжает тянуть меня за собой, не теряя из виду. Он довольно грубо толкает людей, а если кто-то пытается ответить ему, то хватает лишь взгляда, чтобы он или она отказались от идиотской попытки. В итоге мы останавливаемся в первом ряду – возле самой сцены.

Я завороженно гляжу на пока еще пустую сцену, но мое сознание уже искрится.

– Чтоб мне пропасть… – только и выдыхаю я.

Сантино самодовольно усмехается и говорит, засунув руки в карманы джинсов:

– Теперь можешь доставать телефон.

И я, разумеется, это делаю. Мои истории в инсте сегодня взорвутся так же, как задница Кэти, когда она их увидит. О том, что их также увидит и Тэд, я забываю.

Когда Тейлор Свифт, обворожительная, как и всегда, выходит на сцену, я визжу и кричу, как сумасшедшая, вместе со всеми. Сантино лишь смеется с меня, но скорее добродушно, чем по-злому.

Все вокруг расфуфырены как никогда, но меня совсем не парит, что я одета, как доярка с местного села. Волосы в пучке, старые шорты и сомнительная майка. Главное, что я вижу Тейлор Свифт и слышу ее, когда она берет микрофон и обращается к нам.

Сердце готово выпрыгнуть из груди!

А когда она начинает исполнять первый трек, я, не стесняясь выражений, буквально писаюсь от счастья. Прыгаю, скачу, кричу на припевах особенно громче знакомые слова и уже через десять минут обливаюсь потом, как и остальные.

– Я сейчас, – перекрикивая шум, говорит мне в ухо Сантино и теряется в толпе.

Я продолжаю кричать и прыгать, а когда Свифт нарочно просит нас подпеть, словно желая накалить сковороду докрасна, я так ору, что едва не теряю голос. Откашливаюсь, стараясь прийти в норму, но уверена, что даже если и не приду, буду продолжать хрипеть в подпевке.

Первые минут двадцать я снимаю концерт в инсту, но когда мне начинают названивать Тэд и Кэти, мешая и нормально снимать, и нормально смотреть, я тупо сую телефон в карман и забываю про них.

Сантино появляется обратно рядом, вынырнув из толпы, когда я уже о нем благополучно забыла. Он протягивает мне какую-то стеклянную бутылку, а из второй тут же пьет сам, прямо из горла.

– Что это? – кричу я, надеясь, что он меня услышит. Жижа внутри мутная и мало похожа на воду.

– Сидр, – отвечает Рамос.

Бутылка приятно холодная, особенно когда я вся потная и разгоряченная. Где он здесь умудрился его достать? Наверняка украл. Однако, мне некогда думать о том, что к нам могут подойти охранники, продавец сидра или подростки, у которых он его отжал или еще что. Я просто так же приникаю к горлышку, отпиваю холодящую жидкость и с припевом вновь начинаю кричать. Теперь уже с бутылкой в руках, из которой периодически отпиваю, пока она не заканчивается.

К концу концерта я вся вымотанная, потная, наверняка ужасно стремная, но до беспредела довольная и счастливая, как еще никогда в своей жизни. То ли сидр ударил в голову, то ли меня опьянил сам концерт, но я чувствую легкое головокружение и просто жгучую необходимость продолжить этот офигенный вечер, а не идти домой.

О чем и говорю Сантино.

– Без проблем, – кивает он, довольно подмигнув, но тут же тащит в толпу, чтобы мы вышли так же незамеченными на всякий случай.

Уже на улице, где не грохочет общий гвалт и музыка, я начинаю слышать, как трезвонит мой мобильник. Достаю из кармана – сейчас это Кэти. Сбрасываю ее, вырубаю телефон на беззвучку и сую обратно. Нет, сегодня я отрываюсь как никогда.

Все остальное завтра.

– Это лучший день в моей жизни! – заявляю я Сантино, смеясь, как безумная, – знаешь, а я ведь отметила его черным маркером!

– М-м?

– Ну, я решила, что это будет худший день в моей жизни, и даже отметила его черным маркером. – Подумав, добавляю с хохотом: – Когда приду, замажу его ярко-красным!

Рамос усмехается:

– Рад, что тебе понравилось.

– Понравилось? – Я подпрыгиваю на месте и кружусь вокруг себя. – Да я в восторге, блин! Это просто… просто офигенно! Спасибо большое за вечер!

– Всегда пожалуйста.

– Без всяких «сочтемся»? – веселюсь я. Да уж, без сидра тут точно не обошлось.

– Сегодня без «сочтемся», – игриво отвечает он в ответ, разделяя мое ненормальное веселье.

– А как ты узнал, что мне нравится Тейлор Свифт? – вдруг доходит до меня. Вряд ли это написано на лбу.

– Вы не особо это скрывали, – усмехается Сантино, – когда болтали. Я курил рядом, хотя вас из любой точки без проблем было бы слышно.

Вспоминаю тот день, когда мы с Кэти эмоционально обсуждали несостоятельность наших парней, что не могут обеспечить нам билеты. В тот же день еще Тэд заявил, что я пойду на концерт Свифт в районе 33–36 лет.

– Это точно лучший вариант отработки долга! – окончательно развязывается мой язык, – если каждое «сочтемся» будет таким, то я готова торчать в твоих должниках вечно!

Мы проходим по центральным улицам, где сгрудились все, кто был на концерте, и все, кто им завидовал, после чего сворачиваем в парк. Здесь уже меньше поклонников Свифт, – в основном люди, которые вышли просто провести субботний вечер, не имея никакого отношения к концерту.

По крайней мере, не вертится же все Чикаго вокруг Тейлор Свифт сегодня.

Когда наконец мои хвалебни и восторжения иссякают, Рамос замечает:

– И кстати, прости, если тебя сильно задел тот шарж. Я точно не пытался тебя им унизить.

Я все еще помню шарж, но под атмосферой этого вечера он теперь кажется мне совершенно безобидным:

– Ерунда, – отмахиваюсь я, – просто я разозлилась на большие щеки. Они и правда у меня есть, и я всегда об этом парюсь, сколько себя помню. А тут ты нарисовал мою физиономию размером с Балтимор, вот я и взбесилась.

Он хохочет.

– Не, ну серьезно, – веселюсь я.

– У тебя правда есть щеки, – соглашается он, – но это скорее мило, чем противно. Ты как хомячок из мультиков.

– Хомячок? – пытаюсь напустить на себя возмущенный вид, но ничего не выходит. Я слишком довольна, чтобы выглядеть возмущенной.

– Ага, которому хочется вот так сделать, – он берет себя за щеки пальцами и водит в разные стороны.

Я смеюсь:

– А я даже не думала, что ты рисуешь.

– Думала, только дерусь и граблю? – спрашивает он с весельем, но в его глазах мелькает серьезный огонек. Увы, я не придаю ему должного значения под своей собственной нирваной.

– Ага, – киваю я, – типа того. Ну, если честно… ты не особо-то похож на художника.

– Вот как? И как же они выглядят?

И даже сейчас я не понимаю, что пора попридержать коней.

– Ну, они… – я гляжу на Сантино и смеюсь, – они не такие, как ты.

Улыбка становится на его лице значительно уже, а вскоре сходит совсем, и тут я понимаю, что сболтнула.

– В смысле… – тут же поправляюсь я, – в смысле художники всегда мне казались такими мягкими, инфантильными… типа, знаешь, зайки, нирвана, витают в облачках, не могут выбрать даже, какой кофе и когда хотят. Вечно болеют и всегда в депрессии. Ты на этот образ не похож.

Кажется, мое описание, данное художникам, забавляет Сантино, и к нему вновь возвращается доброе расположение духа.

– А ты где-то учился этому? – спрашиваю я. – Художественные школы или что-то типа того. Я сама одно время хотела походить в такое в Канаде, но проблема была в том, что моего запала хватает лишь на пару месяцев. Потом я теряю интерес и забрасываю это дело. А оплата идет за год. Пару раз, и предки отказались платить за подобные школы.

– Нет, – отвечает Рамос, вновь закуривая сигарету, – я сам.

– У тебя неплохо получается для самоучки, – но тут же поясняю: – В смысле, мне все еще не нравится твой-мой шарж, но исходя в принципе из шаржей, ты классно нарисовал. Но почему именно рисование?

– Не знаю. Нравится наблюдать, как моими усилиями чистый лист превращается во что-то большее. Это занимает.

Я хочу спросить что-нибудь еще про эту его сторону, которая меня весьма удивила, но думаю, что лучше это делать на трезвую голову, чтобы не вышло очередного конфуза. В трезвом рассудке я буду видеть намеки, знаки и смогу держаться тактично, а не как сейчас, едва ли не в лицо назвав его безнадежным хулиганом (мягко сказано), от рождения не имеющего шанса на склонность к творчеству.

Мы проходим парк и так и шарахаемся по городу до поздней ночи, болтая обо всякой ерунде. Помните, я сказала раньше – харизму стоит запретить, потому что это мощное и опасное оружие, когда находится в руках подобных Сантино Рамосу? Так вот, в тот вечер я опрометчиво позволила ему открыть рот, а он не мешкая этим воспользовался.

Впервые я посмотрела на него, будто с чистого листа. Не теми мнениями и образами, которые с первого дня укоренила во мне касательно него Кэти и все его прочие поступки, а исключительно своим восприятием. Таким, какой он сейчас. Не исключая, конечно, и того, каким он также бывает в другое время, которое я наблюдала.

Получился не такой уж плохой «портрет».

Когда время начало близиться к полуночи, я достала телефон и заметила, что помимо прочих, у меня пять пропущенных от мамы. Проклятье! Из-за беззвучки я их не услышала. Как и 36 пропущенных от Кэти и 42 пропущенных от Тэда. Даже есть шесть пропущенных от Бреда – подозреваю, его попросил позвонить один из тех двух.

Я чертыхаюсь.

– Проблемы? – спрашивает Рамос, заметив, что я гляжу в телефон.

– Да, мама звонила. Блин, я не говорила ей, что буду поздно. Еще и не ответила! Думаю, мне теперь точно пора домой.

Рамос не предлагает меня проводить – точнее, не оглашает это предложение вслух, но мы оба понимаем, что так он и сделает. Потому я не удивляюсь и не задаю лишних вопросов, когда он следует за мной.

– А твой папа не парится, где ты? – Хоть Сантино и ведет очень такой себе образ жизни, вряд ли его отцу безразлично то, где в полночь шарахается его сын.

– Пока не позвонят копы, нет.

Я смеюсь. Мне кажется, я уже слишком расслабилась и пора бы подсобраться, но ничего не могу поделать.

Чем дальше мы от центра и ближе к моему району, тем меньше людей и каких-то проблесков благополучия. Когда до дома остается рукой подать, мы вообще оказываемся единственными на слабо освещенной улице. Добрая часть фонарей вообще не горит. Наверное, перегорели еще лет сто назад, но никто не собирается заменять лампочки.

Сантино мягко меня останавливает и поворачивает к себе. Я смотрю на него, склонив голову, и мы оба понимаем, что за этим последует. Более того, понимаем, что хотим этого. Оба.

Потому когда Рамос притягивает меня к себе, я не противлюсь, а напротив, сама прижимаюсь к его груди. Его рука замирает чуть ниже моей талии, но не опускается еще ниже, соблюдая границы дозволенного.

И когда я уже чувствую его мятное дыхание, смешанное с горечью табака, мне вдруг в голову лезет непрошеная мысль, что Сантино наверняка уже переобжимался (и не только) с кучей девчонок. С его-то беспутным образом жизни.

Желая его впечатлить, решаю повторить хитреный поцелуй из вульгарного фильма, который не так давно смотрела. Но в попытке это провернуть слишком нервничаю (или слишком стараюсь) и в итоге сначала стукаюсь зубами о его зубы, а после, лихорадочно поднимая голову, ударяюсь об его орлиный нос.

Отстраняюсь я красная как рак, а Рамос заливисто смеется, откинув голову назад. Надо признать, у харизматичных людей почему-то чертовски заразительный смех – потому через мгновение мы уже вместе гогочем как ненормальные над моей идиотской попыткой и нашим неудачным (да что там – провальным) первым поцелуем.

В этом весь Сантино – мне потребуется не так много времени, чтобы вскоре это понять, – он никогда не заставит меня чувствовать себя глупо. В крайнем случае уж обратит ситуацию на себя, но меня вытащит из нелепого положения, не дав мне почвы ночью прокручивать идиотский момент раз за разом.

– Я хотела тебя впечатлить, – пытаюсь напустить на себя негодующий вид, но не выходит.

– О, у тебя это получилось, – вновь заходится он в смехе, – такого поцелуя у меня еще точно не было.

Но к моему искреннему сожалению, повторно поцеловать он меня все же не пытается. Да, наверное, и смысла нет – мы так хохочем, но вряд ли получится вернуть должный романтический настрой. Потому он просто доводит меня до дома, где я еще раз благодарю его за офигенный вечер, а он в ответ говорит, что, может, тогда я и номер ему свой дам?

Конечно, для верности я немного выеживаюсь, но в итоге диктую нужные цифры. Мы прощаемся еще раз, словно эта небольшая пикировка стерла прошлое прощание, после чего я буквально залетаю на крыльях домой.

Но мои крылья быстро обрубает мама.

Вначале она просто обеспокоенно спрашивает, где я была, и пытается убедиться, все ли со мной нормально. Но когда вопрос моего благополучия и сохранности закрывается, а мама чует разящий от меня аромат алкоголя, ее тон мгновенно становится строгим.

Словно на допросе, она спрашивает, с кем я была, где была, почему пила и почему не выполнила главное правило: всегда отвечать, когда она мне звонит. А также предупреждать, если собираюсь задержаться до ночи.

Я лишь повинно мямлю что-то типа того, что так само все получилось и что я не пила, это всего лишь сидр, и что я просто гуляла (про концерт решаю не говорить, иначе придется объяснять, каким манером я туда попала, и вновь получать наказания).

Благо ни Кэти, ни Тэд, видимо, не приходили домой в моих поисках или за объяснениями, потому что мама не спрашивает, с кем я гуляла. Очевидно, решает, что с кем-то из них двоих или вообще все вместе.

Это многое упрощает. Она еще немного злится, но в итоге отпускает меня в комнату без лишних наказаний. Я тут же падаю на кровать, с Кэти и Тэдом решив объясниться завтра.

Однако уже наутро я сильно жалею обо всем, что вчера было (кроме концерта Тейлор Свифт, конечно же). Не понимаю, как могла поцеловать другого парня, будучи с Тэдом. Меня накрывает такая волна вины, что самым удобным для себя я в итоге нахожу оправдание в выпитом сидре. Сантино просто напоил меня, а я опьянела, и он этим воспользовался. Думать об этом с такой точки зрения проще всего – тогда, выходит, и я совсем не виновата перед Тэдом. И вообще это упрощает всю ситуацию.

Я умываюсь, завтракаю (мама сегодня дома, потому что выходной) и после этого набираю первой Кэти, возвратившись в комнату.

Первое, что я слышу:

– Что, черт возьми, это такое?!

А уж потом она дает мне право голоса. И я рассказываю ей во всех подробностях, как я попала на концерт к Тейлор Свифт и так и так далее, упустив из виду лишь наше общение с Сантино. Сама того не понимая, я нарочно преподнесла рассказ так, будто я великая жертва и концерт – единственное более-менее стоящее, что мне выпало за этот вечер мучений.

Кэти немного смягчается, после чего уже дает волю любопытству, и мы битый час обсуждаем концерт, Свифт, как она выглядела, как двигалась, что говорила и бла-бла-бла. Кэти хочет знать все подробности, а я охотно ими делюсь, чувствуя себя невероятно значимой в этот момент.

После наступает миссия сложнее. Надо позвонить Тэду. Я набираю его номер. В отличие от Кэти, он не несется на меня с вопросами, потому мне сразу приходится перейти к оправданию. Даю ему ту же самую версию, что Кэти, – мол, так и так, это был долг, я несчастная жертва, концерт единственный плюс. А на вопрос, какого черта я не рассказала все ему отвечаю, что не хотела лишних проблем, как когда он подрался с Питом.

В конце он вкрадчиво замечает, что на своих историях я совсем не кажусь недовольной, и я фыркаю, «это же Тейлор Свифт! в тот момент там были только она и я, для меня больше никого не было вокруг – конечно, тогда я была счастлива».

Кажется, несмотря на идеальный вроде бы рассказ, Тэд остается недоволен тем, что так или иначе Сантино сводил меня туда, куда не смог он сам. Еще больше его это бесит оттого, что я и правда туда хотела и что по итогу на самом концерте мне понравилось.

Наверное, это задело его мужское эго, но с этим ничего не могу поделать. Глупо говорить, что я мучилась на концерте, на который еще полмесяца назад всеми правдами и неправдами выпрашивала у него билеты.

Ближе к обеду, когда я занимаюсь домашкой на завтра, мне звонит незнакомый номер. Я отвечаю, но, едва слышу голос Сантино, как беспардонно сбрасываю. Сглатываю, не до конца понимая, правильно ли сделала. Он звонит еще раз, видимо, решив, что звонок сорвался.

Но я не отвечаю.

Поступает еще два звонка прежде, чем он перестает звонить. Никаких СМС с глупыми вопросами, мол, объясни, что происходит, никаких попыток позвонить вечером или на следующий день. Кажется, он догоняет, что это не звонок сорвался, а я сбросила и не беру нарочно. А там уж важно ли, по какой причине?

Позиция Сантино очень облегчает мне жизнь – он не навязывается, карауля меня часами под домом, и, кажется, совершенно спокойно принимает факт моего отторжения, несмотря на наш вчерашний поцелуй.

И все бы ничего, но одно дело убедить в моих «мучениях» Кэти с Тэдом, а совсем другое – себя. В отличие от них я-то знаю, что вчера была совсем не надрата в стельку (пол-литровой бутылкой сидра-то? не смешите) и вполне осознанно ответила на поцелуй. Более того, я совсем не ощущаю даже сейчас к этому отвращения, лишь вину перед Тэдом. Зато всепоглощающую и безраздельную, которая не даст мне спокойно вновь встретится с Сантино и уж тем более променять на него Тэда.

Может, это и хорошо. Сантино совсем не тот вариант, который мне нужен. Да, он веселый и приятный, но у Тэда хорошее будущее, а Сантино вряд ли уйдет дальше местного колледжа в лучшем случае. Если не сядет за что-нибудь раньше.

Но не проходит и недели, как я в который раз забиваю на все свои разумные доводы и заключения.

Все следующие десять дней я, как ни стараюсь, не могу выкинуть из головы Рамоса, – хотя он, кажется, в свою очередь справился с этим на ура. Больше ни одного звонка, ни одной попытки прийти ко мне домой или что-то в этом роде. Однако я просматриваю истории, сделанные с того вечера, вспоминаю весь тот вечер, и как-то на его фоне, что ли, меркнет все, что происходит со мной сейчас.

Я стараюсь следовать разуму, но теперь прогулки с Тэдом или все вчетвером не приносят былого веселья. Вспоминаю, как билось сердце, когда мы с Сантино пробирались втихаря под железной сеткой, – вот там было настоящее веселье!

Это совсем не значит, что я повторила бы, боже упаси, нечто подобное и опасное, но вспоминать об этом определенно приятно. Как и о том, что было после – но в этом я не собираюсь признаваться даже себе.

В школе теперь уже у всех на устах только две темы: экзамены и выпускной. Причем обоим отведено примерно одинаковое количество. Учителя больше не заваливают нас домашками, зато назначили консультации для усиленной подготовки к экзаменам. Это фигово, потому что мой режим вновь можно свести к тому, что был при исправительных работах.

Радует одно – теперь это участь всех выпускников, а не только особенно нерасторопных на матчах.

Кстати, о матчах. С тех самых пор, как меня поймали на поле царапающей в бешенстве лицо девчонке, что вцепилась мне в волосы, я перестала ходить на игры Тэда. Кэти продолжала, но у меня теперь был хороший предлог. Я так и говорила Тэду – не знаю, что там может произойти еще, но больше не горю желанием вновь оказаться на работах.

Тэд меня понимал и не заставлял ходить смотреть его игры, искушая чувством вины, мол, я не хочу его поддержать. Мне нравилось, что он меня не принуждает к этому. Может, именно поэтому сегодня, сидя в комнате, я всерьез задумалась над тем, чтобы пойти на очередную их игру.

Она должна была быть в пять часов, а сейчас четыре. Я опять отказалась, потому осталась одна. Тэд с Бредом играют, Кэти, как всегда, болеет за своего ненаглядного. А когда я остаюсь одна дома (особенно когда даже мама на работе), навязчивые противные мысли о Сантино Рамосе возвращаются с былой силой.

Потому я думаю, так ли уж хуже матч, чем эти бесплодные мысли? Просто дам себе зарок не выбегать на поле, что бы ни случилось. Даже если вдруг в небе появится планолет НЛО и начнет всех забирать, я не стану бежать на поле. Даже если туда сиганет Кэти или Тэду начнут бить лицо, я не стану бежать на поле.

Пара зароков – и все отлично. Вряд ли я как-то смогу нарушить правила, просто сидя, как и все, на трибунах да поглядывая, как мой парень выигрывает (надеюсь) у очередной команды.

Я решаю сделать сюрприз – уверена, все трое ошалеют и придут в восторг, что я наконец вновь в их строю. Кэти уж точно будет вне себя от радости, что у нее опять есть кому повозмущаться на то, что творится на поле.

Однако времени у меня немного – учитывая еще, что надо добраться до стадиона.

Я быстро вскакиваю и нацепляю шорты да майку а-ля Кэти. Конечно, я ведь иду на игру Тэда, и если он выиграет, то после нее мы опять пойдем в кино или кафе. Я должна быть при параде, хоть и на этот «парад» у меня чертовски мало времени.

Быстро подвожу глаза, прохожу едва заметной помадой по губам, распускаю волосы. Понимаю, что волосы грязные и их следовало помыть. Чертыхаюсь и вновь собираю их в хвост, стараясь одновременно сделать его пышным и красивым и в то же время этим скрыть факт грязности моей шевелюры.

Немного усилий – и, кажется, выходит вполне сносно.

Беру мобильник, нацепляю очки от солнца, которое разбушевалось последние дни, и выбегаю из дома. Закрыв дверь, тороплюсь на стадион. Конечно, будь у меня ключи от машины, все было бы куда быстрее. Но даже когда мама дома (а значит, тачка на месте), она не дает мне ключи. Говорит, вот получу сначала права, а потом все остальное.

Это глупо, учитывая, что многие дети колесят на тачках своих родителей, которые же их и научили. Без всяких прав, просто осторожно, чтобы не привлечь внимание копов, и желательно, чтобы вообще не попадаться им на глаза.

Но в итоге я так тороплюсь, что – уму непостижимо! – обгоняю время. Короче говоря, не просто успеваю на игру, а прихожу даже немного раньше. Значит, успею пожелать удачи нашим победителям.

Рыжую макушку Кэти нахожу на поле тут же. Как и светлую головешку Бреда, на котором она повисла. Быстренько спускаюсь и пробиваюсь к ним. Едва меня заметив, Кэти сначала округляет глаза, а потом визжит и бежит ко мне. Бред смеется, пока мы обнимаемся, после чего так же обнимается со мной:

– Здорово, что ты пришла, – заявляет Бред, – Тэд хоть расслабится, а то он какой-то напряженный сегодня.

– А где, кстати, он?

Я так и не вижу среди друзей своего бойфренда.

– Да в раздевалке телится, – отмахивается Бред, – говорю же, какой-то напряженный.

– Тогда пойду его успокою, – я подмигиваю подруге, и мы обе смеемся. Она вновь вешается на Бреда и называет его «мой победитель», а тот сообщает, что главная победа, которую он одержал, – это она.

Господи, как слащаво.

Да потому что я завидую.

Нет, Тэд часто говорит всякие такие милости, но обычно если проштрафится. Как тогда, когда заявил, что на концерт Свифт я пойду в 33–36 лет, зато всю последующую неделю водил меня по кино и кафе без причин и то и дело сыпал комплиментами.

Но приятно, наверное, когда парень, как тот же Бред, сюсюкает просто так. Конечно, в любом сюсюканье надо знать меру – если ваше общение превращается в «ути-пути, ты мой зайчик» – «сюси-масюси, ты моя котечка», то это явно диагноз и с этим надо что-то делать.

Я отправляюсь в раздевалку, по пути поправляя свой сальный хвост. Судя по взглядам остальных, – не особо заметно, что он грязный. Конечно, если я сама, пока его не распустила, этого не заметила, – то логично, что это так.

Коридоры уже пустые – игра вот-вот начнется, потому все игроки давно выбежали на поле. А болельщики тут особо и не шастают, разве что девушки игроков исключение, но раз нет игроков, то и их тут нет.

Я вижу дверь раздевалки нашей команды, но едва уже хочу потянуть ее на себя, как слышу чьи-то приглушенные шептания за углом. Такое чувство, что стоят прямо-прямо за углом.

Прислушавшись, различаю почти сразу же голос Тэда. Но с кем он там шушукается, вместо того, чтобы идти на поле? Да и Бред говорил, что он заторможенный. Может, у него проблемы? Я решаю, что это какой-то важный телефонный разговор, и иду к нему, но когда до поворота остается меньше ярда, слышу и женский голос, отвечающий ему.

Сначала слова, а потом приглушенный смех.

Хорошо, что я надела обувь не на платформе, она не создает шума при ходьбе. Решаю не играть в детектива, который что-то заподозрил, потом будет стеречь, просматривать телефоны, встречи, звонки, друзей и бла-бла. Зачем вся эта суета? Проще все выяснить здесь и сейчас.

Я выхожу из-за угла аккурат в тот момент, когда их болтовня заканчивается. Не только голос девчонки, а оба голоса замолкают. И попадаю как раз вовремя – Тэд сосется с блондинистой чирлидершей, у которой сиськи больше мяча для игры. Да что там, у которой сиськи больше ее мозгов.

Увидев меня, он тут же отпрыгивает от нее, точно от змеи.

– Детка? – смотрит на меня ошарашенно, – а ты как здесь?

Ха. Главный вопрос, который его волнует, – почему я здесь, хотя говорила, что не приду? Странно, что его не волнует, почему он засасывает другую, хотя встречается со мной?

Наверное, при виде этой картины меня должна была обуять обида, гнев, злость на крайний случай, но отчего-то я чувствую бешеное облегчение. Значит, те слухи, что без всяких доказательств в течение года ходили вокруг Тэда, – правда. Он изменяет мне направо и налево, и даже если тем слухам не было доказательств, а значит, я не могу быть в них уверенной, то сейчас я все вижу своими глазами.

Он не святой олененок, а та еще крыса. Значит, отныне и я свободна, и моя совесть больше не обременяет. Как и наши отношения, которых больше нет.

Очевидно, Тэд так не считает, потому что, когда я молча дергаю плечами и иду обратно на поле, он несется за мной по коридору. Блондинка ему что-то шипит вслед, видимо оскорбленная тем, что он побежал за мной, но он все равно бежит.

– Анжи, – он останавливает меня и поворачивает к себе, схватив за плечи, – ты все не так поняла, клянусь! Она сама на мне повисла. Ты же знаешь, как эти шлюхи из группы поддержки сохнут по игрокам команды!

Тэд заискивающе улыбается, отчего делается мне совсем омерзительным. Я убираю его руки, равнодушно вновь дернув плечами:

– Все нормально, Тэд.

– Правда?

– Конечно. Мы просто расстаемся, жизнь на этом не кончается.

Стараюсь не смеяться, когда говорю эту идиотскую фразу. Обычно именно с такими словами парни бросают девушек. Ну еще коронное «дело не в тебе, дело во мне». Но здесь уж язык не повернется – сейчас дело именно в нем. Когда дело было «во мне», я отбросила все в сторону и продолжала наши отношения.

Теперь понимаю, что это было идиотизмом.

– Расстаемся? – фыркает он, но тут же вновь улыбается. – Анжи, детка, ты ведь не серьезно? Из-за этой мелочи?

– Эта мелочь сейчас на тебя взъестся, – с усмешкой замечаю я, – так что лучше возвращайся к ней.

– Да у меня с ней ничего нет, малыш! – заверяет Тэд таким святым голосом, что, не видь я все своими глазами минуту назад, сама бы поверила в его непорочность, – это она пристала ко мне! Я ей как раз все объяснял, что у меня отношения!

Ну как же, слышала я.

– Тэд, давай кончать, а? – предлагаю я.

– Ты же не серьезно, Анжи? – повторяет он. – А как же наши костюмы? Ведь моя бабочка тон-в-тон твоему платью! – в отчаянии бросает он.

Он это серьезно? Он предлагает мне продолжать с ним встречаться из-за того, что бабочка на его выпускном костюме идеально подходит к моему выпускному платью? Не могу сдержаться и прыскаю, прикрыв рот рукой.

– Все, Тэд, – говорю я, – тебя уже понесло. Иди к этой силиконовой нимфе, и пусть она покупает такое же нежно-мятное платье.

Он вновь останавливает меня, но когда я одергиваюсь – выбегает вперед и начинает идти спиной, чтобы смотреть на меня. Старается заглянуть в глаза – но зря он думает этим чего-то добиться.

– Все ошибаются, Анжела, – говорит он уже серьезно, видимо поняв, что отбрехаться не вышло, – надо уметь прощать людей, давать им второй шанс. Ради нас!

– Ради нас ты зажимал ее в углу только что, – киваю я, – понимаю. Ты ради наших отношений трахаешь все, что движется, – а я ради наших отношений должна тебе это все прощать. Отличный тандем, надо будет запатентовать. Называется «залог идеальных отношений от Тэда Уотсона».

Он начинает злиться, а его глаза сверкать:

– Ты сама виновата!

– Вот это поворот, – невозмутимо киваю я.

– Да, не такая уж ты святая, – фыркает он, – в любых отношениях должен быть секс, это нормально. Это естественно, Анжи! Но ты не понимаешь, что я мужчина, и мне это необходимо, ты просто в течение целого года игнорируешь меня, и…

– Хочешь трахаться – на здоровье, – искренне говорю я, – в чем проблема? Можно было просто сказать мне об этом раньше, а не гулять за спиной.

– Я люблю тебя!

– М-м, понимаю, – говорю я, – поэтому не мог меня бросить и просто на стороне развлекался с другими, удовлетворяя физиологические потребности.

– Именно, – кивает он, не уловив очевидного сарказма в моем голосе.

– Все, Тэд, – отмахиваюсь я. Мы как раз уже подходим к двери, – серьезно, хватит. Между нами все кончено, можешь теперь не скрываясь мотаться хоть по всем чирлидершам штата.

Он вновь пытается меня остановить, но я выхожу наружу. Вслед слышу вначале очередную очередь молеб его простить, а потом череду гнусных ругательств и обвинений меня в том, что наши отношения зашли в тупик.

Ну конечно.

Он не знал, куда пристроить свой член, а «в тупик» отношения зашли из-за меня.

Однако я чувствую такое облегчение, что мне совсем не хочется (что было бы логично в такой ситуации) скоропостижно смотаться домой. Напротив, я возвращаюсь на трибуны и сажусь рядом с Кэти, которая тоже уже оставила Бреда на поле и заняла свое место.

– Ну, как Тэд? – спрашивает она.

– Мы расстались, – отвечаю я, невозмутимо пожав плечами.

Глаза подруги становятся как две монеты:

– Что? Из-за чего?

– Неловкая ситуация вышла, – я слегка улыбаюсь, – когда я шла подбодрить его, то застала лапающим белобрысую чирлидершу. Решила, что теперь у него есть кому подбодрить. Втроем нам будет тесновато.

Кэти сначала не врубается и думает, что я просто несмешно шучу или угораю над ней. Я вижу это по ее лицу, потому добавляю:

– Я серьезно, Кэт.

– Почему тогда так спокойно об этом говоришь? Вы почти год встречались!

– А по-твоему, я должна забиться в истерике и впасть в двухнедельную депрессию с пончиками, кофе и нетфликсом?

– Ну… типа того.

Решаю не утаивать от подруги и говорю:

– Если честно, я даже рада. Хорошо, что выяснилось сейчас, а не позже.

Она не до конца понимает, что к чему, но теперь, кажется, уже воспринимает меня серьезно. Жмет плечами и усмехается:

– Если тебе не жаль, то мне тем более. Этот урод недостоин такой, как ты. Если ему больше по душе силикон, значит мозгов в нем не больше, чем в ней. Они идеальная пара.

– Точно, – смеюсь я.

– Восхищаюсь тобой, – говорит она наконец со смехом, но вполне искренне.

Конечно, для нее я девушка, которая так стойко переносит неожиданное предательство и разрыв с любимым парнем. Эх, Кэти, знала бы ты, что мое сердце уже какое-то время занято совершенно другим, и это обличение Тэда для меня, наоборот, сущая манна.

Из-за этого я непринужденная, а не потому что так легко справляюсь со своими логичными страданиями. Но подруга видит во мне воина, а я не хочу ее разубеждать. Получить восхищение Кэти – задача не из простых, так что покупаюсь пока в лучах славы.

Мы вместе смотрим игру, но, видимо, рассекречивание Тэда перед самым матчем плохо на нем сказалось. Он постоянно тормозит, что-то делает не так (судя по шипениям Кэти, так как я все еще ни черта не понимаю в баскетболе) и в итоге, из-за него или нет, но их команда проигрывает.

Кэти удручена – ведь проиграла команда Бреда, но я втихаря ликую. Мне плевать на Тэда, но все-таки приятно, что он получит по заслугам. Когда он зажимался с чирлидершей, он ведь не знал, что мне будет все равно, – а значит, он бесчувственная тварь, которая получила свое.

Я не жду Бреда и говорю Кэти, что пойду домой, давая ей рассказать своему парню обо всех любовных перипетиях в наших с Тэдом бывших отношениях. Бред-то еще не знает, а я по второму кругу рассказывать не шибко хочу.

Хотя, подозреваю, вначале у них пойдет сетование по проигранному матчу, а лишь часа через полтора они перейдут на более миролюбивые и отстраненные от них самих темы. Я задаюсь вопросом: знал ли Бред о похождениях Тэда? Мне кажется, в общих чертах точно знал, но конкретно об этой чирлидерше нет. Ведь именно он сказал, где мне искать Тэда.

Ну или просто решил насолить другу, или мне открыть глаза. Не знаю, но факт остается фактом, потому на Бреда я зла не держу. Хотя, естественно, гулять вчетвером мы теперь уже вряд ли будем.

Я хочу позвонить Сантино сразу же, пока иду по улице, но в итоге заставляю себя подождать до дома. Когда я сильно нервничаю или взбудоражена, то обязательно начинаю что-то теребить в руках во время разговора. А если теребить нечего, то принимаюсь ходить кругами.

На улице это будет выглядеть странно.

Потому, переодевшись, дома я усаживаюсь на кровать, заранее взяв в руки несчастную подушку. Но когда дело доходит до самого главного, начинаю сомневаться.

Стоит ли теперь вообще звонить?

Я его, считай, продинамила (он же не знает, о чем я все это время думала) самым натуральным образом, прошло с тех пор уже десять дней, и тут я вдруг звоню такая, ало-привет. Может, он уже успел за это время с кем-то другой начать встречаться? Или просто откажется даже со мной говорить?

Кто знает?

Стоит ли звонить? Я начинаю всерьез нервничать и тереблю подушку, даже не начав разговор. Понимаю, что чем дольше думаю, тем больше возникает сомнений. И логично, что через какое-то время и вовсе приду к железобетонному решению, что никогда не позвоню Сантино.

А боюсь, именно это и есть ошибка.

Потому набираю его номер (остался в пропущенных) и зажимаю подушку так крепко, как только могу.

Наверняка я у него подписана.

Гудок, другой, третий…

Да он даже трубку не возьмет.

Четвертый, пятый…

Подушка уже становится единым целым с моим телом, но когда я тянусь к кнопке отбоя, мне наконец отвечают:

– Да?

Сантино.

Ну конечно, кого я еще ожидала услышать, набирая его номер? Во рту пересыхает. Ну и идиотская же ситуация!

– Привет, – хриплю я, словно старуха, и тут же опять прокашливаюсь, чтобы вернуть нормальный голос, – привет, это я, Анжела.

– Да, я в курсе, – отвечает он сухо.

Начинаю волноваться еще сильнее. Но то, что он не бросает трубку, наверное, уже хороший знак? Главное, не делать вид, будто этих десяти дней не прошло, это самое идиотское, что можно придумать.

– Извини, я… не могла перезвонить тебе раньше, – лепечу я, – там… были некоторые обстоятельства.

Молчание.

– И эти обстоятельства все еще с тобой? – уточняет он.

– В смысле?

– Анжела, я не собираюсь быть запасным вариантом. Либо только я, либо без меня.

Я понимаю, что он имеет в виду Тэда, и говорю, не в силах вложить в свой голос хоть каплю положенной досады:

– Тэд изменил мне, и мы расстались. Теперь я свободна во всех смыслах.

Видимо, он решил, что я динамила его, пока тусовалась с Тэдом, а теперь у того какие-нибудь тренировки или типа того, вот я и позвонила опять ему. Очевидно, «отбивать» девушку у другого достоинство ему позволяет, а вот быть «запасным», как он сказал, – это уже нет, извините.

– Занятно, – только и говорит он.

Я ожидала более бурной реакции. Как минимум, либо он в самом начале пошлет меня куда подальше, либо раз уж нет, то сейчас заверещит, как девчонка, и сразу пригласит меня встретиться.

Но он обладает прекрасной выдержкой для обоих случаев, черт бы ее подрал.

Приходится говорить мне, но я тоже ловко выкручиваюсь:

– Не хочешь пригласить меня погулять теперь?

Молчание.

– Можно, – все равно ответил так, будто я его пригласила, – но сегодня я занят, завтра часам к восьми подойду, нормально?

– Нормально, – бурчу я.

Мы оба прекрасно понимаем, что он не Дон Корлеоне, у которого график на две недели вперед расписан. Он нарочно не приглашает меня сегодня же. И меня это бесит.

Хотя, наверное, имеет право – я вообще гасилась десять дней. Если бы он так сделал после первого поцелуя, то я и трубку бы не взяла, какими бы ни были причины.

Не спрашиваю, почему так поздно, – сама помню, как не так давно возвращалась с исправительных работ в восемь вечера. У меня они закончились, но у него далеко нет. Он начал до меня и закончит после. Вот только насколько «после», пока мне непонятно.

Сантино не спешит продолжать телефонный разговор, и едва мы уславливаемся о встрече, прощается, и мы разъединяемся.

Противоречивое чувство.

С одной стороны, я рада – наконец-то я и моя совесть свободны и я в самом деле уже могу встретиться с тем, с кем действительно хочу и кто не выходит у меня из головы уже десять дней.

С другой стороны, я рассчитывала на более бурную реакцию в случае снисхождения, а так такое чувство, что он своим согласием делает мне офигеть какое одолжение. Если Рамос намеревается отныне все наше общение строить в тоне «одолжения» или типа того, то, пожалуй, ничем хорошим это не кончится.

Да, я не права, что так поступила и все такое, – но либо тогда пошли меня к черту сразу, либо не мусоль и не строй из себя нечто такое. Надеюсь, это просто был телефонный разговор, но главным в любом случае окажется то, как пройдет наша встреча завтра.

Потому сейчас вроде и для радости поводов не хватает, но и грустить пока не по чему. Короче, можно считать, ничего не изменилось, пока не наступит «завтра» и не расставит все по своим местам.

Вечером мне звонит Кэти и важно сообщает, что они с Бредом единогласно записали Тэда в список «мудаков» и не карандашом, а сразу ручкой. Я хохочу как ненормальная.

На следующий день начинаю сборы едва ли не с утра, нервничая, словно перед первым свиданием в своей жизни. Уж сколько я ходила на таких с Тэдом, и с парнями до него, с которыми у нас в итоге ничего не сложилось и не ушло дальше пары встреч, – но так еще никогда не переживала.

Конечно же, первым делом с утра принимаю душ и тщательно мою волосы. После чего жду, пока они немного подсохнут, и тут же обрабатываю их спреями и выпрямителем, делая пышную, но естественную шевелюру. На обед стараюсь плотно не есть, потому что хочу натянуть не топик с шортами, а обтягивающее платье.

У меня есть одно такое – вроде и не вульгарное черное (что совсем не то для лета, ну или конца мая), но тоже в облипон. Оно светло-желтое, а свободные рукава скрывают неуместное для жары обтягивание. В общем, выглядит потрясно и ни разу не нелепо.

Стоило столько же. Но я его купила в не сезон – этой зимой, – и успела надеть всего два раза. Первый, когда неделю назад ходили с Тэдом в кино, и второй, когда пару дней назад ходили с Тэдом в кафе.

Вот настал третий раз для выхода этого платья в свет.

Когда стрелки часов подбираются к шести, я начинаю вовсю краситься. Не хочу переборщить, чтобы выглядеть совершенно нелепо для весеннего вечера, но при этом хочу выглядеть эффектно. Для этого надо решить, красить глаза или губы.

Все-таки надеюсь на повтор поцелуя с Сантино, потому выбираю глаза. Подвожу их, снабжая светлыми тенями, снизу подвожу желтыми с блестками. В сочетании с перламутровым на подвижном веке и цветом платья выглядит круто.

По крайней мере, мне нравится.

К 7:40 я уже сижу в платье, с уложенными волосами, при полном параде и нервно подрыгиваю ногой, глядя с кухни на входную дверь. Поскольку губы не накрашены, пью молоко. Хотелось бы кофе, но у того есть очень нежелательный эффект – мочегонный.

Не хотелось бы в наше первое официальное свидание повсюду бегать, волосы назад, и искать сортир.

Стук в дверь раздается пятью минутами раньше. Я тут же вскакиваю, но нарочно досчитываю до десяти, прежде чем пойти открывать. Пусть думает, что я совсем не ждала его, сидя и глядя на дверь, а спускалась из своей комнаты, где болтала с подругой или сидела в телефоне.

Поработав с дыханием, открываю дверь.

На Сантино опять футболка, но эта не такая потрепанная. Джинсы те же, но кроссовки явно стали чище. Совпадение или он тоже заранее поработал с чем-то перед нашей встречей?

Он медленно окидывает меня взглядом снизу вверх, после чего на его губах мелькает довольная улыбочка:

– Прекрасно выглядишь.

(… – Ты тоже прекрасно выглядишь, – язвлю я.

– Не думаю, что ты хотела произвести этим впечатление, – проницательно замечает он, имея в виду мой образ.

– И правильно думаешь…)

Я усмехаюсь, но крайне довольная слегка киваю:

– Спасибо.

Очевидно, что ему очень понравилось, но Рамос не был бы Рамосом, если бы не упомянул это в свойственной ему ироничной форме.

Едва не забываю закрыть дом, но вовремя спохватываюсь. Возвращаюсь за ключами, запираю дверь, и только после этого мы наконец выходим на улицу.

Все это время он совершенно не смущается разглядывать меня. Теперь понимаю значение фразы «глаз не оторвать» – кажется, именно это происходит с Сантино. Мне так лестно, что я даже забываю свои главные переживания – по поводу того, в каком ключе построится наша встреча.

Однако довольно скоро понимаю, что мы обошлись без приветственного поцелуя – значит ли это все-таки, что все не так, как надо?

Или он не воспринимает это как свидание?

Я начинаю переживать. И о чем заговорить? Теперь любая тема кажется нелепой. У нас очень мало общего. Вот теперь бы действительно не помешала бутылка сидра для разогрева, но в таком изящном образе я вряд ли буду хорошо смотреться с пол-литровой стекляшкой. Это сразу все испортит, особенно когда с укладкой и изящным платьем я отхлебну из горла.

Наконец Сантино закуривает сигарету и подает голос:

– И как же ты теперь занимаешь столько свободного времени без своего любимого досуга?

Сразу понимаю, что он говорит об исправительных работах, и подыгрываю ему:

– Даже не знаю, что делать. Так скучаю, что думаю податься да что-нибудь натворить, чтобы меня забросили к вам уже на подольше.

Он дергает правым уголком рта и затягивается.

– А у тебя как дела? – парирую я, поняв, что молчание затянулось.

– Все как всегда.

Он прекрасно умеет строить беседы, в этом и есть его завораживающая особенность без труда располагать к себе людей, но теперь он не хочет этого делать нарочно. Значит, мои худшие опасения подтвердились и он разыгрывает карту «одолжения» или типа того.

От этого даже настроение портится.

Он вновь подает голос:

– Значит, с Тэдом покончено?

– Да.

– Поэтому ты здесь?

Я уже собираюсь ответить «да», но благо не выпила сидра и вовремя понимаю, какой на самом деле за этим кроется вопрос. Теперь понятно, почему он молчит: сам пытается разобраться в сложившейся ситуации.

Ну конечно, как я сразу не подумала, каким образом мое появление может выглядеть со стороны. Я динамлю его десять дней, но едва мне изменяет парень, как тут же набираю его номер. По сути, ничем не лучше «запасного» варианта.

– Нет, не поэтому, – отвечаю я, стараясь придать голосу не тон оправдания, а тон легкого раздражения, – я здесь потому, что мне понравилась предыдущая встреча с тобой.

Он выжидающе молчит. Очевидно, это не все. Я и сама понимаю, что не все, потому решаю уже больше ничего из себя не строить и сказать, как все есть на самом деле. Посчитает меня инфантильной дурой – ну и черт с ним.

– Мне правда очень с тобой понравилось, – говорю я, – но… это выглядело как-то мерзко. Типа, у меня есть Тэд и все такое… мне бы это все равно не дало покоя. Но я правда эти дни не могла никак выкинуть мысли о нашей сумасбродной встрече и проникновении на концерт, – я улыбаюсь, и легкая усмешка появляется на его губах, хотя смотрит он все так же впереди себя, докуривая сигарету. – А когда выяснилось, что Тэд мне изменяет, то он уже не казался мне жертвой, а я себе такой вот сукой. Тем более, о нем давно так говорили, но все никаких доказательств не было… Никогда не думала, что так обрадуюсь измене собственного парня.

Сантино усмехается.

– Ну, – подводя итог, развожу руками, – в тот же день я тебе и позвонила.

– Неужели так сложно уйти от человека, который для тебя ничего не значит?

– Тогда мне казалось, что Тэд со всех сторон положительный и бросить его даже хуже предательства. Как… как ребенка, что ли.

Теперь он уже смеется, откинув голову назад:

– Как ребенка. Кошечки, собачки… девчонки такие жалостливые. Могу попросить тебя об одном одолжении? Нет, – перебивает он тут же сам себя, – у меня есть одно требование. Ты должна мне кое-что пообещать, окей?

– Смотря что, – опасливо говорю я.

– Пообещай, что никогда не станешь продолжать со мной общение из-за жалости. Если в какой-то момент, кроме жалости, у тебя ко мне ничего не останется, – ты наберешься чертовой смелости и скажешь мне об этом, идет?

Я облегченно улыбаюсь:

– Идет.

– Отлично, – кивает он.

Напряжение между нами тут же куда-то улетучивается вместе с этим разговором. Сантино вновь начинает болтать, и я вновь чувствую, что безумно рада идти сейчас здесь рядом с ним. Я знаю, что денег у него нет, а сподвигать на какие-то грабежи, где он их обычно достает, не хочу, потому не прошу ничего, что требует затрат.

Где-то через час, когда мы идем через парк, заявляю, что хочу покачаться на качелях. А что? Качели общественные, бесплатные. Стоят тут для детей, но если мой зад в них влезет, то все окей.

Мой зад с трудом, но влезает. Сантино смеется, однако встает сбоку и начинает меня качать. Я прошу качать сильнее и сильнее, сильнее и сильнее. Доходит до того, что он передислоцируется назад и толкает меня теперь со всей дури сзади.

Когда я едва не делаю солнышко (радуясь, что мое платье обтягивающее и юбка не развевается, оголяя трусы), то наконец кричу, чтобы он остановил качели. Точнее визжу, поняв, что взяла лишка.

Хорошо, что уже глубокий вечер (для детей и мамашек, по крайней мере, – уже за 10 часов), потому кроме нас в парке почти никого нет и некому повозмущаться на мои вопли.

Он с трудом, но останавливает качели, которые все норовят по инерции сделать солнышко, отчего я бы точно богу душу отдала. Я смеюсь и пытаюсь отдышаться, словно пробежала марафон. Сантино облокачивается на ручки качелей по обе стороны, таким образом как бы нависая надо мной.

Когда он склоняется, я наконец получаю свой долгожданный поцелуй. Обвиваю его шею руками и больше не пытаюсь вытворить чего-то эдакого, в результате которого опять мы стукнемся зубами, носами или еще черт знает чем.

Его поцелуй требовательный, но вместе с тем мягкий. Он словно показывает свои потребности, но при этом учитывает и мои желания, о чем частенько забывал Тэд, пытаясь уложить меня в постель.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, он усмехается:

– Знаешь, так гораздо лучше, – так что давай больше без экспериментов от тебя?

– Хам! – смеюсь я и толкаю его в грудь.

Он отходит от качелей и помогает мне встать – в прямом смысле помогает, потому что вместить свой зад я смогла, но он благополучно застрял меж двух металлических ручек. В итоге трудом и потом я вызволяюсь из пут детских качелей.

– Хочешь интересный факт? – спрашивает он, когда мы садимся на лавку недалеко от этих качелей.

Нам обоим нравится в этом парке сегодня. Людей нет, но фонари горят почти все. Кругом зелень, и мы совершенно одни. Разве не классно?

– Ну давай, – я ожидаю услышать что-то из пабликов в инсте, где публикуют всякую фигню, зачастую выдавая ее за подтвержденные малоизвестные факты. Типа, интересный факт № 23 «у рыб есть члены, но они очень крохотные, поэтому мы их не видим». И все в этом роде.

Но «интересный факт» Сантино оказывается совершенно другим. Едва мы садимся, он с простотой поднимает ноги на другой конец лавки, а голову кладет мне на колени, словно мы так делали уже не один раз. Я не теряюсь и с такой же простотой начинаю перебирать его темные волосы, хотя сердце начинает от этой, казалось бы, ерунды биться куда как быстрее.

Думаю, он слышит его удары, потому что едва заметно улыбается.

– Ну так что за факт? – поторапливаю я его, желая отвлечь от того, что раскраснелась как помидор, что мое сердце наделывает тан-там, и вообще что я так нервничаю, когда он спокоен как удав.

– Помнишь того парня, который прицепился к тебе? Пит?

– Еще бы, – фыркаю я, – этого кретина не забудешь. А с чего ты вспомнил о нем?

– Это я попросил его до тебя прицепиться, – небрежно бросает Сантино.

Я перестаю перебирать его волосы:

– Что?

– Ну… – усмехается он, – ты явно была не расположена ко мне, и мне надо было как-то заполучить себе шанс. Зато я прекрасно видел, как тебя пугают все эти ребята. Ну вот план как-то сам собой и созрел.

Ну да, можно было догадаться. Единственный – но самый крупный – начинает ко мне лезть. Вдруг совершенно неожиданно именно Сантино проходит мимо и именно он вроде как вступается, хотя казалось бы с чего бы. И он же сам предлагает меня проводить, преподнеся все так, что я проникаюсь идей преследования Пита.

Уверена, он бы и пошел за мной, если бы я отказалась в первый день, – и тогда пришлось бы просить об этом Рамоса во второй.

Тем более, как равнодушно потом Пит игнорировал меня после стычки с Тэдом. Если бы этот парень реально хотел ко мне приклеиться, то подобная стычка только еще сильнее распалила бы его, сделав меня «делом принципа».

– Не удивлена, – лгу я, стараясь показать недовольство.

На самом деле мне совершенно плевать. Конкретно сейчас я даже рада, что он тогда это сообразил. Потому что я и правда была настроена тогда к нему очень скептично и категорично, и в жизни бы не пошла на контакт, если бы не вынужденные условия, которые он создал.

– Совсем не удивлена? – щурится он, чувствуя блеф.

– Только если немного, – дурачусь я, – я не догадывалась, но теперь мне это очевидно. Удивительно только, что я раньше этого не поняла.

– И не злишься? – усмешка скользит на его губах.

– Напротив, – смеюсь я, – значит ты достаточно умен и сообразителен, а разве это не круто? К тому же, если бы ты это не придумал, то шансов у нас и правда было бы ноль.

– Потому что ты стереотипно мыслишь, – улыбается он, но глаза серьезные.

Я хмурюсь:

– Что значит «стереотипно мыслю»?

– Ну… раз я постоянно попадаю в переделки и торчу на исправительных работах, я сразу негодяй и тот, с кем и близко стоять не стоит.

– А это не так?

– Отчасти. Но ведь есть и другая сторона личности. Но стереотипы заставляют нас считать, что абсолютно все нарушители ужасны совершенно во всем, скверные и вообще полный отстой, с которыми и при надобности связываться не стоит.

Мне становится стыдно, потому что я понимаю, что именно это считай и сболтнула тогда, когда говорила про художников.

(– Не думала что ты художник. Ты на них не похож.

– Надо же. И как они выглядят?

– Ну… совсем не так, как ты.)

– Наверное… – протягиваю я, – но вы же сами создаете этот образ.

– Совсем нет, этот образ в ваших головах. Ну смотри, ты тоже торчала на исправительных, но из-за того что ты прилежная ученица, с постоянными отметками A+, никто этого и не берет в расчет.

– Не только поэтому. Если бы я постоянно в это влипала, никакие бы оценки не спасли. Что тебе мешает тоже учиться, если тебе не нравится, как о тебе думают?

– Во-первых, мне плевать, – заявляет он, – я просто говорю, что этот факт существует, стереотипное мышление. А во‐вторых, делать все это, только чтобы впечатлить общество? Оно меня не впечатляет, почему я должен?

– В смысле?

– Меня не впечатляет жизнь общества. Они как стадо, – он хмурится, кажется, впервые заговорив о чем-то, что его волнует, – я не хочу подстраиваться под существующие стандарты только потому, что они есть. Не хочу работать на работе, которую ненавижу, всю жизнь, только потому, что все вокруг так делают и это считается нормой. Не хочу жить, как предписано моим рождением, положением, национальностью или полом. Я хочу жить так, как мне нравится. Мне нравится рисовать, мне нравится ощущать свободу, мне нравится смеяться и нравится… на самом деле, мне много что нравится. Почему я должен на всем этом ставить крест только потому, что это не соответствует тому, что приготовило для меня общество, едва я родился? Черта с два. Прожить жизнь, чтобы вкалывать, как робот, ненавидя каждый день, и жить лишь мыслью, чтобы в субботу сесть перед теликом и выпить пива? А с понедельника опять начать ненавидеть жизнь до вечера субботы?

– Звучит и правда фигово, – соглашаюсь я, – но ведь есть и другие варианты.

– Есть. К ним я и хочу стремиться.

– Но пока стремишься только к исправительным работам, – резонно замечаю я.

Он закатывает глаза, словно я так его и не смогла понять:

– Мне надо на что-то есть.

Хочу сказать «так устройся на подработку», но вспоминаю, что именно с этого все и началось.

– Какой-то замкнутый круг получается, – подытоживаю я, – но драться тебя никто не заставляет. Тебя это не кормит.

– По-твоему, я должен терпеть все нападки этих придурков только потому, что махать кулаками считается плохим тоном?

– Я видела, как на исправительных ты сам прицепился к парню.

– Потому что он не стесняясь говорил своему дружку, как его задолбали долбаные мексы, которые все шпарят в его любимую Америку как оголтелые. Конечно, стычки не всегда из-за национальности, бывают конфликты интересов, но я не считаю, что должен себя в этом сдерживать только потому, что кто-то скажет «фи, это плохой тон». Плохой тон – это лицемерить и делать из себя того, кем ты не являешься.

Я молчу, продолжая перебирать его волосы. Он как-то горько ухмыляется:

– Что, таким я тебе не нравлюсь?

– Мне без разницы, ты просто сам сказал, а я ответила. Если я в этом не участвую, то мне нет дела до того, как ты себя и с кем ведешь. Мне важно, как ты ведешь себя со мной, а в остальном – твое дело.

Он вздыхает, но ничего не отвечает. Какое-то время мы так сидим в тишине, но она не гнетущая. Мне нравится сидеть в парке на лавке, перебирать его темные волосы, глядеть на зелень, которая озаряется уже не солнцем, а светом фонарей.

Просидела бы так вечно.

– Ты завтра свободна? – наконец подает он голос.

– Кроме школы и консультаций, я свободна всегда, – улыбаюсь я, – только остальным не говори, это секрет.

– Тогда я зайду завтра в это же время?

– Мы еще сегодня не прощаемся.

Он усмехается и чуть опускает мой подбородок, чтобы я наклонилась и он мог меня поцеловать. Но едва я наклоняюсь, он тут же притягивает меня еще ближе, и я утопаю в тепле его тела, ощущая на губах привкус табака.

Неизменный спутник Сантино – это горечь табака от сигарет, которые он почти не вынимает изо рта.

Конец месяца наступает так же быстро. Вообще я замечаю, что дни стали пролетать быстро, когда я встретила Сантино. Что абсурднее всего – начиная даже с того времени, когда я и внимания на него не обращала.

Учебный год быстро завершается, и с 28 мая уже начинаются экзамены. Мы с Кэти сдаем разные предметы, потому только математика у нас в один день, а все остальные разбросаны. Зато, глядя на расписание экзаменов, я уже знаю, что последний будет 15 июня.

В отличие от Кэти, я успею сдать все экзамены до выпускного, который наша школа решила сделать 20-го числа. У Кэти же последний экзамен 23-го (да, это частая практика продолжать сдавать экзамены после официальной части выпуска из школы), но ее это не особо волнует. Как и сами экзамены.

Собственно, я так еще и не рассказала Кэти, что начала встречаться с Сантино. Мы проводим с ним почти все свободное (когда выдается у обоих) время, но с подругой я упорно об этом умалчиваю, заминая все уклончивыми ответами. То мама просила помочь (только вот помогла я за пять минут, а остальной вечер с Рамосом), то уроков много, то еще что-то в этом роде.

Не знаю почему, но мне кажется, она не очень отреагирует на эту новость.

Пока что она видит во мне гордую девушку, которая не моргнув бросила своего ужасного парня-изменщика и вся такая крутая. Но если она узнает, что я начала встречаться с Сантино…

Не то чтобы мне стыдно за наши отношения, вовсе нет. Мне правда уже плевать, кто он и что он. Но я помню, как о нем отзывалась Кэти – «с этим типом?». Он кажется ей забавным, пока наблюдаешь за его драками и стычками, как за цирковыми представлениями, – но я боюсь, она выпадет в осадок, если узнает, что он теперь мой парень.

И вряд ли это будет осадок крутого шока. Скорее она будет в ужасе и ненароком еще решит, что я повисла на нем из-за отчаяния по разрыву с Тэдом, и это будет самое ужасное заключение, к которому она сможет прийти.

Но по иронии судьбы я почти уверена, что именно к нему она и придет.

Это одна из причин, почему она все еще не знает о нас с Рамосом. Вторая – как только для нее это станет явным, она непременно захочет устроить встречу «втроем», типа тест-драйва. И я не уверена, что Сантино пройдет этот ее тест. А меньше всего я потом хочу каждый день видеть лицо подруги, которая будто говорит «бедняжка, так отчаялась, что встречается с этим».

Потому что я себя таковой совсем не считаю. Сантино очень классный и очень мне нравится, и боюсь, мы сильно поссоримся, если Кэти упорно словами или невербаликой будет доказывать мне обратное.

Собственно, о Сантино не знает и мама, и вообще напоминает об одном занятном факте в первых числах июня, о котором я совсем забыла.

– Что-то твой парень перестал дарить тебе цветы, – улыбается она, – как бы к нашему знакомству он не потерял мою симпатию.

Проклятье! Во всем этом я даже забыла, что обещала маме знакомство с «парнем, который дарит цветы», а теперь этот парень уже оказался тем, «кто изменяет» и вообще уже мне не парень. С кем я вообще я буду ее знакомить?

Но более насущным оказывается другой вопрос.

С кем я теперь пойду на выпускной?

Почему-то, хоть тогда Тэд и затронул эту тему, я всерьез над ней не думала. Слишком была рада, что теперь могу быть с Сантино. Но начался июнь, через две недели с хвостом выпускной, а у меня нет пары!

С Тэдом мне повезло – у нас в школах выпускные назначили на разные дни. Я его могла сопровождать на его выпускной, а он потом меня на мой. Не факт, что с Сантино так же. Что, если наши выпускные в один день?

Да и вообще, если брать в качестве партнера на выпускной Сантино, это значит всем рассказать о наших отношениях.

Не только Кэти или маме, а вообще всей школе и едва не всей округе. В отличие от Рамоса, меня сильно тяготит общественное мнение. Не настолько, чтобы я принимала решения, опираясь на него, но настолько, чтобы я трижды подумала, прежде чем продемонстрировать публично свою личную жизнь.

Тупик.

Кроме Рамоса, мне идти не с кем. В таких случаях отчаявшиеся девчонки берут отцов, как мальчики матерей, – но у меня даже на этот случай взять некого. За эти два года отец даже не позвонил ни разу, так что слабо верится, что ради выпускного он прилетит из Канады и сопроводит меня.

Прийти самой – вообще стремно, лучше тогда дома остаться. Но остаться дома, когда мы так сильно потратились на платье моей мечты?

И только сейчас я осознаю, что есть еще одна проблема помимо прочего – даже если с Сантино у нас будут выпускные в разные дни и даже если я решу пойти с ним… далеко не факт, что он согласится пойти со мной.

Он предельно ясно дал понять свою позицию касательно всего этого, и вполне возможно – из-за плохого отношения не ко мне, но к подобным торжествам – он и на свой выпускной не явится. Не говоря уже про мой.

Да уж, мое отчаянное положение за какие-то две минуты стало совсем безвыходным.

К вечеру, готовясь к очередному экзамену, который будет послезавтра, я все уже обдумываю раз на пять и решаю поговорить с Сантино, когда он зайдет ко мне, как обычно, после отработок (на которых все еще зависает).

На всех, кому он не понравится, плевать. Главное, что мне с ним будет комфортно и хорошо, а это мой праздник и моя жизнь. Так что я хочу пойти с ним. Останется только узнать про день его выпускного и, если мои подозрения будут верными, очень попросить его поступиться этим ради меня. Мне очень надо, чтобы он составил мне пару на мой выпускной.

Пусть даже без костюма и бабочки нежно-мятного цвета. Я понимаю, что этого не будет. И что даже костюма, вероятнее всего, у него нет.

Плевать.

Пусть приходит в футболке, джинсах и кроссовках, но главное приходит. Не зря ведь говорят, самые красивые люди – это самые счастливые люди. Важно не то, как ты выглядишь, а то, как ты себя чувствуешь.

Потому к вечеру я уже уверена, что если все выгорит и Сантино согласится, то мы будем самыми красивыми на моем выпускном.

Потому что я почти уверена, что сейчас мы самые счастливые из всех пар вместе взятых. По крайней мере, моей школы уж точно.

Чтобы как-то его умаслить, я заканчиваю подготовку к экзамену на полтора часа раньше и начинаю делать пирог. Мама сегодня задержится на работе допоздна, – в такие дни мы с Рамосом остаемся у меня дома, а не гуляем. Потому что гуляем мы и так во все остальные дни.

Пирог получается не ахти, но из-за ванилина источает сногсшибательный запах. Собственно, именно из-за ванилина он и не ахти, – я слегка перестаралась, а ванилин не сахар. Поэтому теперь пирог отличимо горький, зато очень вкусно пахнет.

Как мыло или шампунь. Пахнет вкусно, но не поешь.

Значит, надо будет затеять разговор до того, как Сантино успеет положить первый кусок себе в рот.

Когда Сантино стучит в дверь, я открываю, мы целуемся, и я веду его на кухню. Чувствую себя эдакой сорокалетней женой, встречающей мужа с работы. И почему-то этот образ во мне вызывает неприязнь. Он неизменно ассоциируется с дряблым телом, крахом надежд и мечт и полной апатией к жизни.

Видимо, слишком часто я смотрела на маму во время их брака с отцом. Особенно в последние годы.

Он смотрит на пирог и, усмехнувшись, садится за стол:

– Мне ждать ужасных новостей?

– Пока только одна ужасная новость, – игриво сообщаю я, – этот пирог несъедобен.

– Да брось, – хмыкает он и упорно отрезает себе кусок, после чего откусывает, – ты постоянно себя недооцени…

Но замолкает, едва разжевав его. Надо видеть этот взгляд, полный безысходности. Когда, чтобы похвалить, надо проглотить, а чтобы проглотить, надо умереть.

– Плюй в мусорку, – смеюсь я, – сказала же, он несъедобный.

Сантино выплевывает пирог и осторожно кладет остаток куска на тарелку и отодвигает ее.

– Это из-за ванилина, – сообщаю я, – переборщила и поэтому чуть-чуть горчит.

– Чуть-чуть? – невозмутимо уточняет он, обильно полоща рот чаем, – ты и правда себя недооцениваешь.

Я хохочу и толкаю его в плечо, делая вид обиженной. Но понимаю, что надо все-таки завести этот разговор. Надо было еще до пирога, – но он так накинулся на него, что не было времени. Наверное, он голодный, – а тут такой облом.

Ну что ж, кулинария – не мое. Потому я предлагаю ему начатые банановые маффины.

– Они магазинные, – сообщаю я, и, едва услышав это, он тут же тянется за ними.

Жду, пока он доест первый, и перехожу к делу, когда он тянется за вторым:

– А когда у вас выпускной в школе?

Вижу, что он едва заметно напрягается. Откусывает маффин и невозмутимо спрашивает:

– А что?

Однако от меня это все не ускользает.

– Просто хотела кое-что спросить. Неужели сложно ответить?

Он мнется, явно не желая отвечать прямо. Тогда я злюсь и выкладываю как есть:

– Просто у нас выпускной двадцатого числа, и я хотела попросить, чтобы ты составил мне пару. Я должна была идти с Тэдом, но теперь… сам понимаешь. И я думала, если у нас выпускные в разные дни, может быть, ты…

Он молчит, думая, после чего кивает:

– Окей, конечно, я схожу с тобой.

Но от меня так легко не отделаться:

– А когда у вас выпускной?

– На твой смогу попасть, – вновь уклончиво отвечает он, доедая маффин.

– Какого числа? – наседаю я, и он бесится, откинувшись на спинку стула и устремив на меня пронзительный взгляд сверкающих глаз.

Что его так выбесило?

– Никакого, – цедит он, – я ушел после средней. Не переходил в старшую. Довольна?

Я немного опешиваю от его злости.

– Что я такого спросила? Нельзя было нормально ответить?

Он продолжает злиться, но уже смотрит в стол перед собой:

– Ну это же опять, как это… неправильно для тебя? Очередной пунктик в моей нескладной биографии.

– Ты сам хочешь, чтобы я так считала, – одергиваю я, – а мне на это все равно по большому счету. Когда окончил, тогда и окончил. Мне-то какое дело?

Он как-то раздраженно ухмыляется, словно говоря этой ухмылкой «ну да, можешь плести что угодно, но мы оба знаем правду».

Это не так. Да, это действительно может быть важно для моей мамы или моих друзей, – но для меня, лично для меня, это не имеет совершенно никакого значения. Он сообразительный, не тупой, – и какая мне тогда разница, сколько классов он окончил и так далее?

Решаю мягко перевести тему, а не развивать ее, ссорясь еще сильнее:

– Кстати, хочешь посмотреть, в каком платье я пойду на выпускной? – Встаю, не дожидаясь ответа. – Надеюсь, тебе понравится.

Естественно, он не кричит мне в спину «мне насрать на твое платье». Когда я возвращаюсь, облачившись, он уже опять вернулся к маффинам.

Но глядя на меня, забывает про них. Проглатывает кусок, который жевал, и внимательно смотрит. Сверху вниз, потом снизу вверх. Словно задерживаясь на каждой детали. Я уже думаю ненароком, не оттягивает ли он время, пытаясь придумать комплимент наряду, который кажется ему убогим?

– Ну как тебе? – спрашиваю я.

– Ты невероятно красивая, – говорит он совершенно искренне, встав со стула, чтобы посмотреть в один уровень.

– А платье?

– Оно красивое, но по большей части потому, что сидит именно на тебе, – замечает он и привлекает меня к себе.

Я улыбаюсь, радостная, что наш конфликт замят и что ему понравилось платье. Да что там врать, я ведусь на его комплименты, и мне нравится, что по большей части он восторгается тем, как платье сидит на мне, а не самим платьем.

Даже если это преувеличение, все равно приятно, как ни крути.

Тэд мне такого не сказал, когда я показала ему платье впервые. Он как мог из шкуры лез, расхваливал его, и пышность юбки, и корсет, и все, что только мог, – но ни разу не сказал, какая в нем красивая именно я.

Когда я вновь высвобождаюсь, то кручусь вокруг себя, чтобы можно было рассмотреть платье со всех сторон:

– Правда нравится платье?

– Настолько, что возникает желание его снять.

Я останавливаюсь и смотрю, пытаясь понять, шутит он или нет. Но не могу – он облачает это в шутку, чтобы вроде как давать выбор, однако тон вроде был вполне нешуточный. Остается только догадываться.

Он молчит, и внутренне поборовшись одна моя половина с другой, я в итоге говорю:

– Ну так что мешает?

Он щурится, словно не до конца веря моим словам. А может, думает, что я не до конца верно истолковала его фразу.

Тогда показываю на корсет, стараясь сохранять напускное равнодушие:

– На самом деле, оно очень легко снимается, – надо лишь вот тут распустить… смотри, вот тут… – я подхожу к нему, поворачиваюсь спиной и показываю на ленточки.

Сантино медлит и все так же озадаченно касается ленточек и тянет на себя. Те послушно поддаются, заставляя мое сердце биться учащеннее. Теперь платье без проблем падает к ногам, словно какой-то наряд Золушки. Оно без бретелек, потому держится исключительно на плотности корсета.

Скорее рефлекторно скрестив руки на обнаженной груди, я оборачиваюсь к нему. Между нами от силы поместился бы дюйм, и то с большой проблемой. Я смотрю, ожидая следующего шага от него, потому что на большее моей смелости точно не хватит.

Он медленно вновь проводит по мне взглядом снизу вверх, словно впитывая каждый кусочек оголенного тела, после чего совершенно серьезно спрашивает, глядя в глаза:

– Ты точно уверена, что хочешь этого?

Я не раз рассказывала ему от балды, как меня бесило в Тэде его постоянное желание затащить меня в постель, хотя я этого не хотела. Видимо, он слушал меня гораздо внимательнее, чем я думала.

– Да.

– Сейчас? – уточняет он.

Видимо, не хочет, чтобы я потом так же считала, что он вынудил меня лечь с ним в постель. Да он просто не видел, как я отказывала Тэду, еще и злясь. Зря он думает, что если не хочу, то не сумею сказать «нет». Еще как сумею.

– Да, – повторяю я, слегка улыбнувшись, и размыкаю руки на груди. Однако тут же притягиваю его к себе за шею, чтобы у него не было времени вновь бесстыдно меня поразглядывать, – ты долго еще думаешь болтать?

Поняв, что я настроена игриво, он усмехается и расслабляется. Вопросы «хочу – не хочу» наконец прекращаются, и, подхватив меня, он тут же сажает на стол. Едва ли не на маффины.

Я представляла себе это на кровати… ну или хотя бы на диване.

Однако не спешу мешать. На кровати или на диване было практически у всех, но у кого первый раз был на неубранном кухонном столе отчего дома?

Будет что вспомнить.

Хорошо хоть стол не напротив окна. Он тут же нависает надо мной, вынуждая лечь спиной на стол. Я не убираю руки с его шеи, потому справляться с моим бельем и своими джинсами ему приходится на ощупь. Но едва я чувствую его твердую плоть, что коснулась моих бедер, – тут же начинаю сомневаться.

Сантино тонко чувствует мой настрой и замирает.

– Все нормально, – говорю я, – не останавливайся.

Немного помедлив, он все же слегка притягивает меня за бедра к краю стола, а я думаю между тем, что не мешало перед этим бахнуть для храбрости чего-нибудь крепкого. В итоге решаю, что не такая уж это плохая идея:

– Давай напьемся, – предлагаю ему, приостанавливая, когда его плоть вновь касается внутренней стороны моего бедра.

– Что? – хмурится он.

– Ну… для храбрости? – пытаюсь натянуть усмешку, – у мамы там есть кое-что.

Я почти уверена, что он будет за, потому очень удивляюсь, когда он не отходит, но наклоняется и целует меня. После чего смотрит в глаза:

– Не переживай, все будет нормально. Не надо тебе напиваться.

– Ладно, – говорю скорее механически, – ладно.

И ложусь обратно спиной на стол. Нервишки начинают подшаливать, потому Рамос не спешит перейти непосредственно к сути дела, а пытается меня хоть немного расслабить, хотя сомневаюсь, что это возможно.

Он проводит руками по моему лицу, шее, медленно опускаюсь к груди. Вновь целует и просит меня не нервничать и не бояться.

– Я не нервничаю, – говорю я, – и не боюсь.

– Хорошо, – мурлычет он в ответ, но все мои мышцы напрягаются, когда теперь его плоть касается непосредственно моего самого уязвимого места.

– Все будет нормально, – повторяет он мне, а в следующее мгновение я чувствую острую боль там, где раньше никогда не ощущала. Закусываю губу, чтобы подавить болезненный стон, и сжимаю руки в кулаки.

Едва он входит в меня, как вновь склоняется ко мне и прижимается к губам.

– Ты в порядке? – уточняет он.

– Да, нормально, – едва разжимая зубы, говорю я.

– Боль ненадолго, – заверяет он, – скоро все пройдет.

Однако когда он начинает медленно, с излишней (как кажется вначале) опаской делать поступательные движения, она лишь нарастает.

Он мягко кладет мои сомкнутые ладони себе на шею, и теперь я сцепляю их в замок уже на нем. Но, что бы Сантино мне ни нашептывал, расслабиться не получается. Это физически невозможно.

Тогда он опускается уже не на ладони, а локтями на стол, тем самым полностью сливаясь с моим телом. Его горячая грудь прижата к моей, а лицо уткнуто в ложбинку между шеей и ключицей. Я чувствую правым ухом его горячее учащенное дыхание.

Опять напрягаюсь, уже думая, когда же все это закончится или хотя бы заиграет другими красками, когда он произносит слегка сбивчивым голосом:

– Я люблю тебя, Анжи.

Впервые. Сантино говорит мне это впервые.

Даже боль вроде как отступает место удивлению и приятному чувству, когда я слышу наконец эти слова. Улыбаюсь:

– И я тебя люблю.

Он аккуратно целует меня в плечо. Останавливается и слегка приподнимается, чтобы увидеть мое лицо.

– Только ты или без тебя, – повторяю ему его же фразу, – я выбираю первое.

Он улыбается и приникает к моим губам.

Чем ближе становится дата выпускного, тем больше я переживаю, но решение проблемы озаряет меня совершенно неожиданно, когда я на это даже не надеюсь.

Совсем не обязательно огорошивать друзей новостью о моих отношениях именно на выпускном. Когда мы в платьях или костюмах, когда все наши мысли заняты предстоящим торжеством, удачными фотками или аттестатами. Это вызовет неловкость, никто не будет знать, как сейчас вести себя с Сантино, и получится ужасно – вот чего я боюсь.

Но теперь знаю, как это предотвратить. Они должны появиться на выпускном уже перезнакомленные. Хотя бы Кэти и Бред. Мое совершеннолетие 18-го июня. Еще в мае я решила, что перенесу день рождения на первые выходные после выпускного.

Это логично, 18 июня – это два дня до выпускного. Все заняты прическами, платьями, парой и мысли точно не обо мне, негаданном имениннике, что свалилась на их головы.

Но теперь я вижу день рождения как отличный повод собрать вместе Кэти, Бреда и Сантино. Неловкое молчание, которое неминуемо повиснет в первое время, придется на день рождения, а на выпускном я зато этого избегу.

Мысль кажется мне такой идеальной, что весь день я хожу счастливая и мама даже удивляется, какая это такая шлея попала мне под хвост. Даже спрашивает, не пришел ли уже результат за последний экзамен, но нет. Пока я знаю результат только за математику – 91 балл.

Мы с мамой прыгали до потолка, как чокнутые, когда узнали. Мне всегда хорошо давалась математика, но даже в самых смелых мечтах я не представляла цифру больше 85. Признаться, мне повезло с парой заданий – они были легкие.

Когда я приглашаю Кэти с Бредом на свой день рождения (в кафе), они немного изумляются, что я изменила планы и все-таки решила праздновать до выпускного, но в конечном счете, конечно, радуются и соглашаются.

С Сантино же немного сложнее – он чувствует меня несколько тоньше, к тому же усугубляет ситуацию то, что Кэти я приглашала по телефону, а его приходится вживую, потому что мы видимся каждый день.

И было бы довольно глупо звонить утром и звать на день рождения, когда в обед мы уже пойдем гулять.

Выслушав, он скептично изгибает бровь:

– Что ты задумала?

– Отпраздновать совершеннолетие, – невинно хлопаю я глазами.

– Ты поняла, о чем я.

Я тут же хмурюсь. Знаю, что ему не понравится, что я нарочно делаю днюху сейчас из-за него, чтобы мои друзья с ним притерлись и не было неловкостей на выпускном. Опасаюсь, что его это может даже взбесить.

– Хочу… чтобы ты познакомился с моими друзьями… чуть раньше, – вывожу пальцем узоры на столу.

– Ты хочешь, чтобы я им понравился, – мрачно констатирует он, – и чтобы на выпускном не было фигни, так?

Я вздыхаю и поднимаю на него глаза:

– А разве это плохо? Я просто хочу, чтобы всем было хорошо. Разве тебе самому будет в кайф, когда мы будем стоять рядом с ними и молчать?

– Мы можем не стоять рядом с ними.

– Они мои друзья.

Теперь недовольно вздыхает он. Он ничего не имеет против Кэти и Бреда, но, видимо, осознает, что едва ли им понравится таким, какой есть.

– Я просто хочу, чтобы мы… собрались, непринужденно поболтали…

– Анж, ты знаешь, что это ничего не изменит, – сухо замечает Сантино, глядя на меня, – скажи прямо, чего ты хочешь.

Я молчу и сжимаю губы.

– Мы оба это и так знаем, – так скажи, в чем проблема? – злится он.

– Да! – фыркаю я. – Да-да-да. Я хочу, чтобы ты произвел на них хорошее впечатление, чтобы ты им понравился, потому что ты умеешь это делать. Ты умеешь располагать к себе людей, если захочешь. Ты очень… классный. У тебя это клево получается. Они будут от тебя в восторге, если ты этого захочешь!

– И ты хочешь, чтобы это я делал на твоем дне рождении? – уточняет он. – Нравился твоим друзьям? Желательно, очень сильно.

Понимаю, что мое желание и правда немного оскорбительное. Представляю свою реакцию, если бы Сантино мне сказал: «Ты знаешь, Анж, мои друзья немного другие, и такой, какая ты есть, ты им вряд ли приглянешься. Но я так хочу, чтобы вы подружились, – так что не могла бы ты притвориться тем, кем им надо, чтобы они были в восторге от тебя? Я знаю, малышка, у тебя это отлично получается, располагать к себе людей! Понравься им, и все будут довольны».

Думаю, я бы устроила ему скандал, вменив, что он меня стыдится или типа того, если заставляет с его друзьями кем-то притворяться.

В итоге устало опускаю глаза:

– Ладно, извини. Это и правда была идиотская затея. Я просто пыталась как-то… сделать, как лучше.

Он смотрит на меня, после чего равнодушно жмет плечами:

– Хочешь устроить день рождения, – устраивай. Я приду, уверен, они тоже.

Понимаю, что этим он в итоге соглашается на мою авантюру, однако не уверена, что теперь в восторге от своей идеи. Это неправильно – заставлять Сантино нравиться моим друзьям. Притворяться, играть… Ну не понравится, и что здесь такого?

Реально, просто не будем стоять рядом с ними.

– Не надо им нравиться, – заявляю я, – забудь.

– Не хочешь, чтобы я им нравился? – усмехается он, издеваясь надо мной.

– Не цепляйся к словам, – устало смеюсь я, – ты меня понял. Не надо пытаться… просто будь собой. Не понравишься им – и пошли они нафиг. И правда что, не будем стоять рядом с ними.

Он смеется и притягивает меня к себе:

– Какая ты непоследовательная, детка. То ты хочешь, чтобы я стал образцовым для них, то чуть ли не желаешь, чтобы нарочно все испортил.

– Просто будь собой, – говорю я, – серьезно, хватит с нас игр.

Но Сантино все равно поступает, как я хотела вначале. Да что там, будучи откровенным с самой собой, – как я хотела всегда, невзирая на то, что говорила ему.

Весь день рождения он душа компании, веселится, дружелюбен, охотно поддерживает темы Кэти и Бреда, хотя я знаю, что некоторые из них он терпеть не может. В итоге, конечно же, мои друзья остаются от него в восторге. Бред и не знал его (школы-то разные были), а Кэти заявляет, что, видимо, люди все-таки меняются. Намекая, что за эти два года (как она решила) Сантино все же кардинально изменился и стал «сладкой булочкой с корицей».

Я рада, что все прошло как я хотела, но внутри меня гложет вина. Перед всеми. Правильно ли я сделала?

Ведь друзьям понравился не мой Сантино, а тот, кем он себя выставлял по моей просьбе?

И сам Сантино – я заставила его чуть ли не клоуном играть, чтобы заработать расположение моих друзей! Да кто они такие, что он должен себя так вести? Люди нравятся или не нравятся друг другу, это нормально. Не бывает идеальных.

В этих раздумьях мое настроение портится. Сантино принимает это на свой счет, и когда провожает до дома, спрашивает:

– Все-таки не понравился?

– Нет, они в полном восторге, – отвечаю я.

– Тогда что не так?

– Прости, что заставила в этом участвовать.

– Ты слишком накручиваешь себя, – смеется он, – то Тэда ей было жалко, теперь меня. Детка, – он прижимает меня к себе за талию, – поверь, если бы я категорично не хотел этого делать, никто бы меня не заставил. Я согласился, а значит все нормально. Твои друзья в восторге, ты в восторге. Хватит париться по всякой фигне, идет?

– Идет, – улыбаюсь я, – мне так с тобой повезло.

– Ну тут ты точно хватанула лишнего, – смеется он, и я дурашливо толкаю его в плечо.

Последующий день от дня рождения до выпускного (как и утро самого выпускного) я занимаюсь только приготовлениями к грядущему торжеству. Настолько с головой ухожу в эти дела маникюра-причесок-косметики, что 19-го числа у нас с Сантино даже не получается встретиться.

Ладно, зато завтра мы весь день проведем вместе. Мы и еще вся моя школа, в которой, кстати, он тоже пару месяцев когда-то отучился. Вот уж, наверное, директор удивится (мягко сказать), когда увидит его вновь. Ну, если узнает. На самом деле ведь и я на работах не сразу в нем признала того парня, что валялся на полу в драке.

Ради выпускного мама тратит на меня невероятные (в нашем понимании) деньги, зато наутро нужного дня у меня прекрасно завитые волосы, уложенные в прическу с кучей красивых невидимок. Маникюр цвета нежной мяты, в тон платью, и идеальный макияж. Глядя в зеркало (даже еще без платья), чувствую себя по меньшей мере главной героиней какой-нибудь сказки, где в конце обязательно случается бал и она приходит туда вся такая красивая, что у всех рты открываются.

Мама же не устает напоминать мне про «парня с цветами». Даже уже ближе к нужному часу, помогая облачаться в платье и затягивая сзади корсет, она говорит:

– Совсем скоро познакомлюсь с твоим тайным поклонником.

Решаю отшутиться:

– Для меня он давно не тайный.

Мама смеется, но как-то натянуто. Она волнуется не меньше меня. Чтобы это понять, достаточно знать мою маму, которая может с одним и тем же пучком проходить месяц, снимая его вечером и закалывая утром. И вот сегодня эта женщина три часа провозилась перед зеркалом, укладывая свои волосы.

Это о многом говорит.

Она надела свое любимое (и единственно-шикарное) платье, которое осталось еще с ее молодости. Благо она не раздалась в размерах, потому влезла в него. Смотрю на маму и даже не знаю, кто из нас будет большей красоткой на выпускном.

– Твой парень зайдет за тобой? – спрашивает она.

Кажется, предстоящее знакомство беспокоит ее больше самого выпускного. А может, она просто старается болтать обо всем подряд, лишь бы не так переживать.

– Да, он зайдет, – отвечаю я.

Я решила, что будет справедливо рассказать Сантино о том, в чем ему предстоит поучаствовать. Иначе говоря, я ему сказала, что мама не в курсе, что тот парень, от которого я таскала букеты в дом, и Рамос – это разные люди. Она не знала имени и подозревает, что Сантино и есть тот парень, и лучше прикинуться, что так оно и есть, чем два часа объяснять и вводить в суть дела, когда это совсем неважно.

Ко всему прочему как бы вкрадчиво добавляю, что мама любит белые розы. Если я собиралась сказать об этом Тэду, нечестно будет умолчать об этом Сантино. Я же не прошу покупать его букет (и тем более не мне же). Думаю, на один цветок его денег хватит – делал же он на что-то ставки тогда, когда Тэд с Питом дрались.

В самый неподходящий момент, чуть ли не перед выходом, когда я уже суечусь в платье и пытаюсь вставить ноги в туфли, звонит папа. Надо же, первый раз за два года. Подозреваю, что без мамы не обошлось, – иначе бы откуда он знал, что выпускной у меня именно сегодня?

Он звонит на мой телефон и порядком десяти минут болтает всякую ерунду о том, как я быстро выросла, что теперь вот заканчиваю школу и какая я красотка. Между прочим, на минуточку, это не фейс-тайм и он даже меня не видит. Впрочем, я все равно киваю, говорю спасибо и ради приличия спрашиваю, как у него дела. Надеясь, что он не пустится в рассказы, потому что наше время поджимает.

Но папа пускается в рассказы, и потому лишь стук в дверь заставляет меня отключится, сообщив отцу, что за мной зашел парень и нам пора идти. Папа с деланым интересом спрашивает, что там за парень, и я невольно закатываю глаза. Будто если я скажу ему имя, он сразу все поймет. Уверена, ему даже дела нет.

Но когда я спускаюсь вниз, мама уже открыла дверь. Она держит в руках огроменный шикарный букет белых роз, улыбается так, что видны все ее зубы, а Сантино стоит напротив нее, не снимая с себя обольстительную улыбку, которая может покорить кого угодно.

Да, чуда не произошло – он не появился в костюме с нежно-мятной бабочкой под цвет моего платья. Все те же джинсы, та же футболка. Ну, может, в этом даже будет своя изюминка, когда остальные парни поголовно придут в костюмах. Однако сильнее меня интересует огромный букет, который больше маминой головы раза в три.

Уж точно он его не купил.

Наверняка спер или типа того. Решаю не думать, каким манером он достал этот букет. Сегодня это неважно, только если нам в дверь сейчас не постучат копы или не прибежит разъяренный хозяин цветочного бутика.

Хватает посмотреть на счастливое лицо мамы, которая прижимает к груди любимые цветы, чтобы увериться, что сейчас мне совершенно неважно, каким именно незаконным способом он их достал.

Я спускаюсь вниз, и Сантино напускает на себя ошеломленный вид, будто видит мое платье впервые. Конечно, маме совсем не обязательно знать, что он его уже видел и при каких именно обстоятельствах.

– Ты неотразима, – улыбается он.

Маме, видимо, он комплиментов уже успел отвесить, пока я отцеплялась от отца. Она еще раз говорит, какие прекрасные цветы, и убегает ставить их в вазу. Невооруженным глазом видно – мама в восторге и «знакомство» удалось.

По крайней мере поверхностное, а больше и не надо.

Пока мама возится на кухне с вазой, Сантино притягивает меня к себе и целует. Я вновь ощущаю горечь табака – уверена, он потушил сигарету уже возле самого нашего крыльца. Слышу мамины приближающиеся шаги, но вместо того, чтобы отпустить, он, напротив, прижимает меня к себе еще теснее (непозволительно тесно для родительского взгляда), и высвобождает лишь за мгновение до того, как мама появляется в холле.

На его губах мелькает хитрая ухмылка.

Играет со мной.

Втроем мы доходим непосредственно до школы, где в главном зале должна пройти официальная часть. Потом, как нам говорили, мы идем на площадь делать общие фотографии, а после в ресторан уже на заключительную часть, где будем тусоваться до рассвета, по традиции.

Естественно, в зале я тут же нахожу глазами Кэти. Они стоят с Бредом и будто бы тоже выискивают нас, – потому мы замечаем друг друга едва ли не одновременно. Я видела фотки платья Кэти, но вживую вижу его впервые, как и она мое. На ней розовое облегающее платье в пол, а подол тащится следом. Рыжие волосы выпрямлены и собраны в затейливую прическу. Костюм у Бреда белый, но из нагрудного кармашка торчит розовый платочек (в тон платью Кэти), потому выглядят они… как две палочки твикс.

На мгновение я даже немного завидую. Вот уж действительно гармонично. Но с другой стороны, я ведь прекрасно знала, что Сантино не «костюмный мальчик», так что глупо теперь жалеть об этом. Зато он смог сводить меня на концерт Свифт, когда Кэти это пообещали лишь в ближайшие лет пять.

Кэти подбегает ко мне, едва не путаясь в собственном платье, и мы с визгами обнимаемся, словно виделись месяц назад, а не вчера. Парни жмут друг другу руки. Многие оборачиваются на нас из-за визгов, но тут же возвращаются к своим делам. Фотографиям, селфи или поправлению платьев.

Наконец наступает официальная часть. Мы садимся спереди, родители располагаются сзади. Слушаем нудные речи всех учителей, которые говорят, что мы были самым продвинутым и любимым их классом (хотя во время обучения уверяли нас, что мы самый тупой и невозможный класс за все время их преподавания). Когда слушать их становится ну совсем невозможно (говорят одно и то же, но каждый отдельно и минут по пятнадцать), Сантино начинает шепотом на ухо мне передразнивать их, как бы озвучивая их реальные мысли.

Получается смешно, и время быстрее проходит.

Наконец дело доходит до дипломов. Отличники идут первыми, а нас не так много. Да что там, всего двое. Я и еще одна девчонка из параллельного класса. Мы выходим на сцену, нам вручают аттестаты, аплодируют. Слава богу, не заставляют говорить какую-то речь, а то бы я рехнулась.

Что тут можно сказать?

С аттестатом возвращаюсь обратно на место, но пока не успеваю сесть, замечаю отстраненное выражение лица Рамоса. Конечно, ему здесь вряд ли нравится. Мы получаем аттестаты, в то время как он даже не учился в старшей школе. Он говорит, что ему плевать, но мне кажется, ему совсем не нравится, что он в чем-то где-то уступает. В данном случае, ему некомфортно сидеть тут среди нас, якобы худшему среди всех остальных. И не потому, что ему важно образование, а потому что оно важно мне.

Как он там говорил?

(…еще один пункт моей неидеальной биографии…)

Мне на это плевать, но он почему-то уверен, что и в своем парне для меня это имеет огромное значение.

Но едва я подхожу ближе и он замечает меня, как тут же вновь улыбается и в общем-то того отстраненного выражения лица будто бы и не бывало. Он поздравляет меня в своей обычной насмешливой манере, но в длительные дебри не пускается. Собственно, когда аттестаты вручают всем, мы наконец отправляемся на площадь.

Нас заставляют стоять под солнцем, пока нанятый фотограф не отработает свои деньги, делая уродские фотографии с сощуренными лицами выпускников. После чего дают полчаса свободы на то, чтобы мы сделали сами себе снимки, которые хотим. И все начинают делать селфи с друзьями, парнями и родителями. Мы фоткаемся и все вчетвером, и потом чисто парами. Под конец я делаю много снимков с мамой, и к концу она начинает выбражать, будто кинозвезда. Я говорю, что надменный вид ей не к лицу, и от этого она начинает выкаблучиваться еще больше.

Как выясняется, Сантино не очень нравится фоткаться (мягко говоря), и потому на всех фотографиях он старается избежать фотки анфас. Лишь на парочке я уговариваю смотреть его в объектив вместе со мной.

В ресторане же я, будто старый алкоголик, дорываюсь до вина раньше, чем до еды. Родители не особо за нами смотрят – у них отдельный столик, где они тоже веселятся вовсю. Разные столы учеников и родителей с учителями – это лучшее, что мог придумать этот мир. Потому что так каждый может отрываться, а не выделывать из себя приличного всю ночь.

Короче, мы с Кэти словно на спор решили, кто быстрее упьется. На улице еще не успевает окончательно стемнеть, а у меня в голове уже прекрасное легкое чувство. Я тяну Сантино танцевать, но после пятого танца, когда я едва не грохнулась на пол, запутавшись в собственных ногах, он отказывается больше танцевать.

Я пытаюсь обижаться, уговаривать и даже угрожать, но он хмурится и говорит, что я в стельку и лучше бы мне просто успокоиться и сидеть. Естественно, он может не танцевать со мной, но никак не может воспрепятствовать тому, чтобы мы танцевали с Кэти. Собственно, Бред не отказывался танцевать с Кэти – просто он упился еще быстрее, чем она, и к полуночи уже спал лицом в тарелке.

Мы с Кэти дурачимся и выбражаем, как только можем. Мне приходится признать, что лучше нам все-таки сесть, когда, выбравшись в центр танцпола, подруга наступает на собственный же подол и он так трещит, что удивительно, каким манером не оторвался прямо здесь и сейчас.

К часу ночи Кэти присоединяется к Бреду – конечно, она не прямо чтобы засыпает, но уже вряд ли может веселиться на всю. Тогда я решаю, что единственный мой способ продолжить веселье – это напоить Сантино. В конце концов, разве я так часто веселюсь? А пью вообще который раз в жизни – на пальцах одной руки можно пересчитать.

Я начинаю невзначай наливать ему виски и чокаться, говоря самые идиотские тосты. Он сдержанно улыбается, но когда я предлагаю выпить за «чтоб век стоял и деньги были» (я слышала, как в детстве папа говорил этот тост, напившись со своим братом), он не выдерживает и хохочет, откинув голову назад.

– Ты пытаешься меня споить? – усмехается он, когда я напоминаю, что тост был сказан, каким бы он ни был, и за него надо выпить.

– Вовсе нет.

– Вовсе да, – веселится он, – причем очень прямо.

Но, кажется, он и сам не против. По крайней мере, мы пьем за всякую ерунду, пока не достигаем одинаковой кондиции и не принимаемся творить фигню на пару. Апогеем нашего идиотизма становится идея заняться сексом в кабинке туалета. Но вначале я прижимаю дверцей платье, и то трещит сбоку. А потом, когда мы все-таки запихиваем его внутрь, часть подола падает в унитаз и намокает.

Едва я все-таки его подбираю под себя (снимать совсем не вариант), как кто-то начинает блевать в соседней кабинке. Да уж, романтика. Финальной точкой становится то, что Сантино настолько пьян, что мы, оказывается, физиологически не сможем переспать здесь сейчас при всем желании.

Зато я выхожу с мокрым платьем. Благо я тоже напилась достаточно, чтобы меня не напрягал мой вымокший в толчке подол.

Короче, той ночью я понимаю, что нам нельзя с Рамосом одновременно упиваться в стельку, а то наши мозги начинают работать не в том русле. Должен же быть один трезвый, кто будет отвечать за адекватность нашей пары в случае чего.

К трем часам я уже замечаю, как мама танцует с чьим-то отцом. Она такая не одна – все родители расхватали партнеров друг друга, словно так упились, что не смогли вспомнить, с кем пришли, и взяли то, что плохо лежит. Короче, они танцуют, мы веселимся. Некоторые, типа Бреда, спят, но большинство досиживают до рассвета.

Встретив его наконец, можем с чистой совестью отправляться домой. Я решаю, что выпускной определенно прошел удачно, и как бы ни болела голова у меня на следующий (уже этот) день, оно определенно того стоило.

Говорят, выпускной бывает единожды в жизни и отметить его надо так, чтобы запомнился. Что ж, могу с уверенностью сказать – он мне отлично запомнился.

Июль становится одновременно самым беззаботным и самым напряженным месяцем лета. Напряженным по одной-единственной причине. Я подаю документы в вузы, в которых хотела бы учиться (больше всего в Колумбийском, конечно же), и томлюсь в ожидании ответа.

Беззаботный же по многим причинам. Во-первых, я узнаю результаты всех своих экзаменов (и они приятно изумляют даже меня). Школы уже тоже больше нет, и я становлюсь свободной 24/7. У Сантино тоже наконец оканчиваются с началом месяца исправительные работы, и никогда мы еще не проводили столько времени вместе, как в июле.

Мы встречаемся с утра и прощаемся лишь поздней ночью. А в середине июля Сантино решает и эту проблему – он изловчается залезать ко мне в комнату через дерево, и главной задачей остается скрывать его ночное присутствие в доме от мамы. Конечно, когда мы в доме втроем, пусть и ночью, мы ничего такого не делаем. Но кто бы мог подумать, что просто засыпать, прижавшись к его горячему телу, такое удовольствие.

Но еще большее удовольствие – просыпаться раньше и наблюдать за тем, как он спит. Такой спокойный, такой умиротворенный. Хочется его затискать, как плюшевого мишку.

Мы часто бываем на озере и прочих таких развлечениях, но когда Кэти с Бредом предлагают мне взять Сантино и поехать с ними на выходные в Портленд (мол, путешествие перед взрослой жизнью), я тактично отказываюсь. Поездка – это деньги. И если за Кэти платит Бред, то ни у меня после выпускного, ни тем более у Сантино лишних денег нет. Рамосу я даже не говорю об этом их предложении – какой смысл?

Отчасти я даже рада, что есть повод отказаться: не хочу ни с кем делить это время. Хочу только растворяться в Сантино, сама, одна-единственная. Кажется, он полностью разделяет мои желания.

Как-то к концу месяца он умудряется уговорить мою маму отпустить меня с ним на целую ночь (а зная мою маму, это ой какая непростая задача, и ее согласие только подтверждает мои убеждения, что Рамос ей очень понравился), и всю ночь мы лежим в парке и смотрим на звездное небо. Я пытаюсь угадать различные созвездия, а Сантино, кажется, просто находит наслаждение в том, чтобы наблюдать за мной.

В любой другой момент с любым другим человеком я бы поопасалась всю ночь торчать в парке. Мало ли каких идиотов сюда может занести. Но с Рамосом я совершенно забываю про страх, почему-то я уверена, что с ним мне можно не бояться совершенно ничего. И даже не потому, что он сам из категории тех, кого обычно и боятся встретить после захода солнца (не считая вампиров, ха-ха-ха).

Угадав очередное созвездие, я переворачиваюсь со спины на живот и с хитрой улыбкой начинаю рисовать пальцем нехитрые рисунки на его лице.

– Я должен угадать, что это? – с весельем уточняет он.

– Так точно.

Я рисую бобра, и он говорит:

– Ромашка.

– Даже не близко, – возмущаюсь я, – давай еще раз.

На этот раз я рисую ромашку, а он, словно издеваясь, заявляет:

– Енот?… или, блин нет, подожди… бобер или кролик.

– Сам ты кролик, – теперь я вдавливаю пальцем сильнее, словно именно из-за слабости нажатия он не может понять моих рисунков. Он тут же морщится и шутливо одергивается, стряхивая мои пальцы, и тогда я продолжаю рисовать уже на его груди через футболку.

Наконец, когда он так и не угадывает ни одного рисунка (к концу, подозреваю, он делает это уже нарочно, так как просто невозможно не понять, что две точки и линия – это смайлик), я прекращаю это занятие.

Опираюсь руками о его грудь и с улыбкой спрашиваю:

– Любишь меня?

Он смеется:

– А то ты не знаешь.

– Ответь, – возмущаюсь я.

– Конечно люблю.

– А насколько? – вновь возвращаюсь к игровому настроению.

– Больше твоего понимания, – улыбается он, заправляя мне прядь волос за ухо.

– Так нечестно. Скажи точнее.

– Ну… – он пытается напустить на себя задумчивый вид, – думаю, такой величины еще не изобрели.

– Выпендрежник, – смеюсь я и заваливаюсь ему на грудь, которая начинает трястись от смеха, – а вот я люблю тебя больше, чем…

Пытаюсь придумать что-нибудь крутое, чтобы показать ему мастер-класс, и в итоге выдаю:

– Если бы у нас обоих была вечность жизней, то каждую из них я бы все равно выбирала именно тебя. Вот насколько я тебя люблю.

Он смеется:

– Не думаю, что мы вынесли бы друг друга хоть одну жизнь, не то чтобы их вечность.

– Эй! – возмущаюсь я, – ты должен был сказать в ответ, что тоже выбрал бы только меня.

– По-моему, намного круче, если ты выбираешь кого-то, имея именно лишь одну жизнь. Где у тебя совсем ма-аленький промежуток времени, но ты весь его готов отдать одному человеку. А если у тебя в запасе вечность, то ничего не стоит выбирать партнера, ведь ты бессмертен.

– Просто надо было ответить, – говорю я.

– А я просто и отвечаю – в этой жизни я выбираю тебя.

– Ладно, – сдаюсь я с улыбкой, – годится.

Кто бы мог подумать, лежа там, в этой безлунной классной ночи, считая себя самыми счастливыми и неотвратимо влюбленными, что очень и очень скоро мы оба изменим мнения на этот счет.

Самый лучший июль в моей жизни очень быстро подошел к концу. Как и любое время, проведенное с Сантино. Казалось, что минуты нарочно бегут намного быстрее, и за реальную секунду пробегают целые часы, торопя нас и торопя, подталкивая к неизбежному.

Мы оба предпочитали наслаждаться друг другом, любить друг друга, не задумываясь о том, что будет дальше. Но лето, как и все в этом мире, имеет свойство заканчиваться. Беззаботное, прекрасное, но такое короткое время года.

В первых числах августа мне приходят ответы из вузов. И, словно в какой-то дивной сказке, почти все они готовы принять меня с нового учебного года и рады видеть в числе их студентов. А главное, самое главное, – среди них мой любимый Колумбийский, на который я и не особо-то рассчитывала, отправляя туда запрос. Это ведь один из вузов Лиги плюща! Подумать только!

Письмо я нахожу в почтальонке утром, и мы с мамой веселимся, как никогда. На этот счет даже она достает бутылку вина, и (чего никогда не делала утром за всю мою жизнь) открывает ее, заявляя, что сегодня завтрак будет другим. Мы едим пирожные, пьем вино и размышляем о том прекрасном будущем в США, которое сможет мне дать диплом Колумбийского университета.

Мама тут же задается практичными вопросами – говорит, мне надо будет сразу взять с собой не только осенние, но и зимние вещи, потому что в первый год мы вряд ли сможем потратиться на лишние билеты для приезда на зимние каникулы. Мол, так и так придется ужать бюджет, ведь мамина зарплата остается прежней, а цены в Нью-Йорке заметно выше, чем в Чикаго. Я добавляю, что у меня будет стипендия, и мы решаем, что когда-нибудь точно выкрутимся.

Главное, что меня приняли.

До обеда мы празднуем с мамой, а после обеда я говорю, что хочу обрадовать Сантино. Мама понимающе кивает и говорит, что конечно, и ради такого повода я даже могу задержаться. Я радуюсь, и уже через час мы встречаемся с Рамосом.

Однако, не получается того «радостного волнения», которого я ожидала. Вначале на лице Сантино веселое любопытство. Ему интересно, что меня заставляет так прыгать и радоваться. Но едва я молча протягиваю ему письмо, он напрягается, словно заранее зная, что внутри. Не спешит его открывать, потому я тороплю, сгорая от нетерпения.

Едва он прочитывает первые строки, как, вопреки всем моим ожиданиям, окончательно мрачнеет. Закусывает нижнюю губу, словно боясь сейчас сказать лишнего.

Я озадаченно хмурюсь:

– Ты не рад? Это же один из вузов Лиги плюща, и меня туда приняли!

– Ага, – кивает он, даже не пытаясь скрыть своей реакции.

Я возмущаюсь – странная у него «радость».

– А чему мне радоваться? – парирует он раздраженно. – В Чикаго мало вузов? Почему именно Нью-Йорк?

Я негодую:

– Потому что это Лига плюща! Ты хоть можешь себе представить, какой это уровень? Какие он откроет передо мной двери?

Сантино бросает письмо мне в руки, словно отшвырнув какую-то грязную шмотку. Его губы сужаются, а челюсть выделяется сильнее, когда он ее сжимает.

– Какой это уровень, м-м… – кивает он и поворачивается ко мне, изогнув бровь, – а что это значит для нас, ты понимаешь?

О чем он?

– Ну… то, что мы будем тратиться на мобильную связь намного больше, – все еще надеюсь перевести разговор в мирное русло, – к тому же есть скайп и фейстайм, а уже следующим летом я…

Он фыркает, не дав мне договорить:

– Анжи, ты серьезно? Я остаюсь здесь, но ты при этом уезжаешь в Нью-Йорк. У меня нет возможности поехать в Нью-Йорк за тобой, но у тебя есть все шансы поступить в любой вуз в Чикаго и остаться здесь.

– Ради чего?

– Ради нас.

– А как это зависит одно от другого?

Он закатывает глаза, пытаясь скрыть те раздражение и досаду, которые им овладевают, и вновь закусывает губу:

– Ты уж прости, но в отношения на расстоянии, тем более на срок 4-х лет – я не верю.

Я хмурюсь, не до конца веря, что слышу это:

– Ставишь мне ультиматум? – восклицаю я.

– Нет, всего лишь говорю факт. Когда, ты сказала, приедешь – следующим летом? Через год? Ты правда веришь, что отношения выдержат год на расстоянии?

– Да! – я стараюсь бросаться гневом, чтобы не дать волю слезам от обиды на те слова, которые он говорит. – Вообще-то я и не думала что-то прекращать из-за учебы. Сейчас двадцать первый век, куча возможностей связи, а не письма, которые доходят раз в месяц. Да мы можем по полсуток висеть на видеосвязи!

Он молчит, ничего не отвечая, но я вижу, что его позиция ни на шаг не изменилась.

– То есть вот как ты это видишь? – злюсь я. – Я должна подстраиваться под тебя? Ты не хочешь принимать чужие нормы, но твои нормы хочешь чтобы принимали все! Что, если я не хочу учиться в Чикаго? Что, если я хочу возможностей, хорошую карьеру, большего? Я хочу быть с тобой, но не хочу при этом ставить крест на всем остальном в своей жизни, а именно этого ты от меня и ждешь! Я не виновата, что ты не хочешь двигаться дальше, но это не значит, что и мне надо обрубать все дороги из города!

Замолкаю, судорожно пытаясь понять, не сказала ли я на эмоциях чего-то лишнего, как тогда.

Сантино как-то горько вздыхает:

– Мы слишком разные, Анжела, этого нельзя отрицать. Конечно, мы очень пытались закрывать на это глаза, но теперь очевидно, что это невозможно делать постоянно. У нас разные цели и разные ценности. Ты уедешь в вуз, встретишь гораздо больше таких, как ты сама. Тех, чьи взгляды и намерения тебе куда как ближе. То, что последует за этим, станет неизбежным…

Я хочу его перебить, но он недовольно хмурится:

– И это нормально, малыш. На расстоянии чувства ослабеют, и тогда ты посмотришь на меня уже более осмысленно. Кто я? Какой-то чувак, который прозябает на исправительных и единственное, что умеет, – радужно улыбаться, когда надо? Какой смысл ждать этого момента? Просто оттягивать неизбежное. Ты поступаешь – и делаешь свой выбор. Я делаю свой. Как бы это ни было чертовски досадно, но, кажется, здесь наши пути расходятся.

Не верю, что он это говорит.

– Ты ведь сейчас не всерьез? – Хочу, чтобы голос звучал раздраженно, но он предательски срывается. – Хочешь все разорвать только потому, что я уезжаю учиться в другой город?

Разве можно отказаться от той любви, которая нас связывает, только из-за какого-то там расстояния? Тем более что через год я приеду вновь, у нас все средства коммуникации. Раньше людей ждали и дольше, и без возможности общения!

Но Сантино молчит, мрачно уставившись перед собой. Закуривает очередную сигарету.

– Ты не можешь это говорить всерьез.

Он продолжает молчать.

– Не можешь, потому что тогда тебе будто совсем насрать! – срываюсь я, мои глаза начинают увлажняться, а я истерично взмахиваю руками, стараясь не дать себе окончательно разрыдаться, – словно тебе совершенно плевать на нас и все, что между нами!

Он поворачивает голову ко мне, и я вижу в его глазах такую черную печаль, что не остается сомнений – его терзают сейчас эмоции ничуть не менее сильные, чем меня, просто он держит себя в руках:

– Мне не плевать. Я очень тебя люблю. Просто я реалист. Не собираюсь мучить обоих ложными романтичными надеждами. Лучше поставить точку сейчас, чем избегать друг друга, когда ты приедешь сюда через год и не будешь знать, как сказать мне, что завела парня-студентика со своего потока, а я не буду знать, как признаться, что трахнул какую-то девчонку. Лучше отрезать хвост сразу, а не рубить его по частям в течение года.

Я вскакиваю с места как ужаленная. Слезы уже текут в три ручья, когда я истерично бросаю:

– Если бы ты любил меня, то никогда бы так не сказал! Никогда бы не предложил все закончить из-за какого-то расстояния!

– Ты лицемеришь, – цедит он в ответ, так же поднявшись, – я тогда тоже могу сказать, что если бы ты любила меня, никогда бы не поехала в Нью-Йорк, имея все шансы учиться здесь. Но я ведь не обвиняю тебя в этом. Я просто в уже готовой ситуации стараюсь облегчить участь нам обоим. Если уж нам суждено расстаться, пусть лучше это будет сейчас. Прямо и справедливо по отношению к обоим. Не омрачая неизбежной последующей ложью потом все, что между нами было.

– Ты судишь по себе, – плююсь я, – не веришь в отношения на расстоянии, потому что не веришь в себя! Потому что никогда и не любил меня, иначе бы принял все что угодно, но не расставание!

– Именно потому что я люблю тебя, я принимаю это решение.

– Какие пафосные громкие слова! – я взмахиваю руками и едва не падаю на месте.

Наскоро растираю подводку вместе со слезами по щекам, даже не думая о том, как могу выглядеть со стороны:

– Я ненавижу тебя! Ненавижу тебя и все, что между нами было! И ненавижу тот день, когда влюбилась в тебя! И ненавижу каждый день, связанный с тобой! Лучше бы я тебя вообще никогда не встречала!

Я кидаю ему эту последнюю фразу, словно хлесткий удар, и, не дав ответить, разворачиваюсь и чуть ли не бегом пускаюсь прочь. Не хочу знать, что он может еще сказать, так как очевидно, что это не «давай останемся вместе».

Я ненавижу его всем сердцем настолько же, насколько люблю, – и за это ненавижу уже себя. Как ему просто далось отпустить меня, почему я не могу так же?

Домой я забегаю в слезах, но когда мама обеспокоенно пытается узнать, в чем дело, кричу на нее и требую всех оставить меня в покое. К ее чести, она не несется за мной в комнату, а выполняет просьбу.

И на следующий день она не спрашивает, что случилось. Кажется, понимает. Мы не говорим о Сантино, а он больше никак не дает мне о себе знать. Ни звонка, ни прихода.

В глубине души я надеюсь, что, быть может, к концу августа он объявится на пороге. Заявит, что ошибался и что готов на отношения на расстоянии, или придумал, как поехать со мной, или, может даже, попытается еще раз меня отговорить. Или, как в «Красотке», перехватит уже перед самым отлетом.

Но нет. Сантино не появляется. И в конце месяца я уезжаю в Нью-Йорк, так и не попрощавшись с ним.

Первый год в вузе пролетает для меня, словно ураган. Нет, настоящий смерч. Когда я только приезжаю в Нью-Йорк, все мои мысли заняты Сантино, нашими отношениями и тем, как варварски он их растоптал. Но с началом учебы у меня уже просто не остается никакой возможности оставить на эти мысли времени даже перед сном.

Лекции, пары, практика, домашняя, лабораторные… Я в школе была успешной ученицей, но здесь совсем другие нагрузки. К тому же, Нью-Йорк огромный и незнакомый город. Мне требуется время, чтобы освоиться.

Однако, освоившись с городом, я так и не осваиваюсь с людьми. Я нахожу себе пару подружек, но это скорее девчонки-по-учебе. Мы не разлей вода в стенах вуза, но стоит парам закончиться, как мы можем не видеться до следующего дня или недели. Мы лишь пару раз сходили в кафе посидеть, и то по моей инициативе.

Не знаю, в Нью-Йорке так принято или мне особо повезло, но друзей нормально я так и не нашла. Однако вариант друзей-по-вузу не самый плохой, потому что свободного времени на друзей-вне-вуза не так уж и много. Потому я не успеваю сильно уж огорчиться.

Учеба-учеба-учеба.

На новогодних каникулах я могу немного вздохнуть. Обе девчонки из нашей комнаты уезжают домой, потому я остаюсь в общаге сама. Тот еще кайф, – мы болтаем с мамой, я готовлю что хочу и вообще сама себе хозяйка.

С парнями у меня дела складываются ничуть не лучше, чем с друзьями. Проблема в том, что в отчаянной попытке забыть Сантино я притом в каждом парне пыталась найти максимальное с ним сходство. Неосознанно гуляя с одним, мрачно думала «Сантино бы тут пошутил, а у этого совсем нет чувства юмора», или, гуляя с другим, замечала «здесь бы Сантино предложил вон ту-то безбашенную вещь, а этот совсем скучный нудик», или когда кто-то пытался со мной флиртовать, невольно закрадывались мысли «Сантино этот делал более чувственно, а не так картонно».

В общем, сама того не желая, я пыталась найти в Нью-Йорке второго Сантино Рамоса, но безуспешно. В итоге мне так надоели эти пустые свидания, каждое из которых разочаровывало сильнее предыдущих, что к зиме я уже забросила все эти попытки. Конечно, периодически меня звали на свидания и обращали внимание (отсутствие парня не сказывалось на моей привычке ухода за собой), но большей частью все эти предложения я отвергала.

А если вдруг и соглашалась пойти, то в очередной раз, придя обратно, убеждалась, что зря это сделала. Все эти ухажеры будто бы были «недо» в чем-то. Видимо, мне нужно время, чтобы окончательно забыть Сантино и перестать каждого парня пытаться сравнивать с ним. Может, тогда я и смогу наконец смотреть более трезво.

Однажды даже, где-то в середине марта на выходных, я, напившись (не с компанией подружек, как это показывают в фильмах, а сама приложившись к бутылке джина) всерьез раздумывала над тем, чтобы ему написать. Потом решила, что в письменной форме я вряд ли сейчас смогу изложить мысли, и лучше позвонить. Но вскоре поняла, что и говорить я сейчас внятно мало могу. В итоге, слава богу, решила отложить это дело до утра.

А утром, конечно, когда уже отрезвела, с ужасом осознала, что чуть не позвонила Сантино. Это было бы ужасно нелепо и вообще неуместно. С тех пор я если и прикладывалась к алкоголю, то только в умеренных количествах. Кто знает, до чего может дойти следующий раз? Логичнее было бы, конечно, в принципе удалить его номер из телефона, чтобы и соблазна не было, но удалить его значило для меня будто бы окончательно вырезать из своей жизни все, что было между нами.

Что бы я ему ни говорила и как бы ни ненавидела за его решение, я все равно была счастлива, что однажды мы встретились и что все, что было между нами, произошло. Я не хотела вычеркивать это из своей памяти, а его номер (возможно, уже недействующий) в моих контактах вроде как был материальным напоминанием того, что все эти воспоминания о нас – не плод моего воображения.

Потому что иногда я начинала в этом сомневаться.

Разве могла такая сильная любовь так нелепо и резко оборваться? Хотя, возможно, сильной она была лишь с моей стороны, как я тогда думала.

С мая я прикладывала все усилия, чтобы получить по всем предметам автомат, но, естественно, в этом вузе так не вышло. Пришлось ждать больше половины экзаменов, потому мое желание отметить день рождения дома провалилось. Более того, на это число мне еще и выпал экзамен. Ладно, зато я отметила сразу и его, и свое 19-летие.

В памяти непрошено всплыло воспоминание о том, что ровно год назад я отметила свой день рождения в кругу Сантино, Кэти и Бреда. Это заставило меня расширить нынешнюю (нулевую) компанию, я взяла еще виски, но нарочно только тогда, когда телефон разрядился в ноль. Зарядки со мной не было, так что все нормально.

Собственно, с Кэти я продолжала общаться до сих пор. Она поступила в чикагский колледж (еще хорошо с ее-то оценками) и осталась там. Бред же поступил в Беркли и уехал в Калифорнию. В отличие от Сантино, они с Кэти решили продолжить свои отношения, только вот уже в ноябре выяснилось, что Бред там таскается с какой-то другой девчонкой. Впрочем, Кэти недолго грустила и уже в декабре закрутила с каким-то парнем из своего же колледжа.

Может, у Сантино и были основания для его умозаключений.

Если честно, я сильно удивилась. Кэти с Бредом казались такой классной парой, но так быстро расстались. Даже трех месяцев не прошло. Собственно, Кэти уже вовсю жужжала мне о том, что, когда я наконец приеду в Чикаго, она обязательно познакомит меня со своим Томасом.

Я была не против, но купить билеты в итоге получилось только на конец июня, когда сдала все экзамены. Я рассчитывала на все три месяца дома, но обучение в вузе несколько отличалось от учебы в школе. В вузе с началом лета учебные дела совсем не заканчивались.

Встретив меня в аэропорту, мы с мамой обнимались, наверное, минут десять. Она требовала рассказать ей «все-все-все», хотя я и так рассказывала ей «все-все-все» каждый день, по часу вися на телефоне. По дороге мы заехали за тортом и вином, и весь остаток дня я провела в детальных рассказах, чувствуя себя невероятно важной особой. Мама спрашивала обо всем с таким серьезным видом, словно я окончила аспирантуру, а не всего-то первый курс.

А весь следующий день, конечно же, я посвящаю Кэти. Признаться, подруга сильно изменилась внешне за этот год. Немного раздалась в объемах, но от этого, кажется, только похорошела. Зато, к моему счастью, она совершенно не изменилась сама по себе. Мы визжали, встретившись, словно две энергетические силы, посреди дороги и прыгали, как первоклашки.

Слава богу, Кэти не притащила с собой Томаса, решив знакомить нас сразу, и этот день стал только нашим. Первую половину дня я рассказываю о себе, своей учебе в вузе и в принципе Нью-Йорке. К концу Кэти как-то вкрадчиво, со странным прищуром спрашивает:

– Нашла себе кого-нибудь?

– Там не до этого, – уклончиво отмахиваюсь я.

Кэти в курсе, из-за чего мы расстались с Сантино, но лишь вкратце, без деталей моей истерии и подробностей выяснения отношений. Мол, расстояние, все дела, решили закончить на берегу.

После чего вторая половина дня отходит подруге. Она рассказывает о том, что с ней здесь происходило в это время, ну и конечно же большей частью посвящает рассказ Томасу. Судя по ее описаниям, Томас довольно неплохой, но несколько попроще Бреда. В свободное от колледжа время он подрабатывает в местной мастерской, и это заканчивает в моей голове его образ. Подводит, так сказать, черту. Я почти воочию уже вижу его, хотя даже не познакомились еще.

Однако это обстоятельство меняется, потому что уже на следующий день Кэти тащит его с нами. Впрочем, я не против, хоть настоящий Томас и оказывается несколько отличен от того, что я представила себе в голове. «Мой» Томас был худощав, высок, кое-где в машинном масле и со слегка туповатым взглядом, потому что совершенно недалек (как сказал бы Сантино, стереотипное мышление).

Тот Томас, с которым меня знакомит Кэти, – среднего роста, коренаст, рыжий, как и сама Кэти, а также постоянно улыбается. Да, умом он не блещет, но и не тупой. Умеет весело шутить, а главное добродушный. То и дело что-то морит по ходу нашей гулянки, а главное глаз от Кэти не отводит.

Хотя вряд ли это показатель, ведь Бред вокруг нее тоже крутился, словно намагниченный, а в итоге вот оно как. Ну и ладно, как по мне, Томас подруге подходит даже больше.

В итоге мои каникулы так и получаются подобным графиком. С утра ем всякие вкусняхи, которые не скупясь готовит мне мама, а после весь день провожу с Кэти, которая день через день, бывает, тащит с собой Томаса. Он и сам не всегда может – даже летом продолжает подрабатывать в мастерской, только теперь на полный день. В выходные или обеденные перерывы присоединятся к нам, а в основном мы сами.

Так продолжается до середины июля.

К этому моменту Кэти наскучивает сутки напролет таскаться по пеклу города или сидеть у меня в гостях. Она изнывает и предлагает культурно обогатиться.

– Завтра конкурс талантов проходит, финал, – говорит она со скукой в голосе, – можно будет сходить.

Я фыркаю:

– С каких пор ты стала интересоваться талантами?

– Я всегда говорила, что творческая!

– Ты так говорила рядом с Бредом, чтобы казаться интереснее.

– Вот и ложь! – возмущается подруга и опять откидывается на спинку дивана, – да все равно делать нефиг. А так и не под солнцем, и хоть что-то новое.

– Не знаю, – протягиваю я, – никогда особо этим не интересовалась.

– Да нафига интересоваться? – хмыкает она. – Дело в азарте. Это же финал. Глянем работы финалистов да поставим, кто выиграет. Прикинь, если одна из нас угадает?

С этой точки зрения мероприятие начинает быть интересным. Кэти видит зарождающийся азарт в моих глазах и победно визжит:

– Значит, идем завтра на конкурс талантов!

– А что за таланты-то?

Если все вместе, то сложно будет делать ставки. Как можно судить одновременно танцора, музыканта и писателя? Это же разные направления.

– Не знаю, – жмет она плечами, – да какая разница? По ходу разберемся.

– А туда пускают просто так?

– Это как баскетбол, – отмахивается, – приходить могут все желающие, только вот немногие желают.

Мы хихикаем, и я предлагаю ей еще порцию мороженого. Конечно, она соглашается – жара дикая.

Наутро следующего дня я говорю маме, что мы с Кэти идем на конкурс талантов. Она как-то странно смотрит на меня, словно я сказала, что вместе с НЛО собираюсь прокатиться до соседней галактики.

– Что?

– Да нет, ничего, – хмыкает она, – не думала, что тебе будет это интересно.

– Да не особо, но мы с Кэти решили устроить собственные ставки, – смеюсь я, – все веселее, чем дома тухнуть.

Однако на лице мамы сохраняется озадаченное выражение. Я понимаю, что от культуры я далека, но не настолько же, чтобы один мой визит на конкурс талантов вызывал в ней столько противоречивых чувств!

День выдается еще жарче предыдущего, и когда я выбираю, какие же шорты надеть, уже вовсю стучится Кэти. Год прошел – ничего не изменилось. Но мне это даже нравится.

Подруга залетает, как всегда, в вычурно откровенном платье, которое едва прикрывает трусы, зато плохо справляется с прикрытием верха. Но зато ее одеяние навевает на меня идею. Я отбрасываю шорты и достаю из шкафа сарафан. Кэти кривится:

– Боже, ему в обед сто лет.

– Хорошо, что пока только завтрак, – смеюсь я.

– Ты же не собираешься его напялить, да? – уточняет она для ясности, а я в это время уже снимаю с себя футболку. Подруга закатывает глаза.

Ну и ладно, мне нравится этот сарафан. Может он не ахти какой красивый, но я же и не красоваться иду. Зато удобный. И легкий. Из-за хлопковой юбки, которая развевается, ничего не преет и не потеет. В общем, класс.

Когда я наконец закалываю волосы, Кэти меня одергивает:

– Ну волосы-то хоть оставь в покое!

Сама, между прочим, с хвостом.

– Там жара, – фыркаю я и довожу до конца дело, – хочешь, чтобы я сжарилась? Да и не на модный же показ идем. Да поди только мы да участники и будут.

Наконец я вдеваю ноги в босоножки, и мы с Кэти выходим из дома. Жара жуткая, еще и солнце палит я тут же напяливаю солнцезащитные очки и очень жалею, что не прихватила с собой шляпу.

Кэти же решает вопрос проще – машет юбкой платья так, что хочешь не хочешь, а можно все разглядеть. Я ее одергиваю, но она дергает плечами и говорит, что ей жарко. Я только смеюсь – да уж, не удивлюсь, если она и в 30 будет ходить подобным образом.

Вот подходим к месту проведения. Узнаю в нем дом культуры – старое здание, которое используется очень редко и в основном непродуктивно. Ну, как сейчас, например.

Зато едва мы заходим в прохладный холл, как я облегченно выдыхаю.

– И куда дальше?

– Сюда, – Кэти тащит меня за руку.

Наконец мы выходим в большой, я так понимаю, главный холл. Людей не много, но и не так мало. Занятно, что мы единственная молодежь здесь. В основном ходят и рассматривают работы люди зрелые или даже в возрасте. Насколько понимаю, они так же просто пришли поглазеть, судьи другие.

Все работы – это картины.

– Конкурс живописи? – уточняю я.

– Ага, – улыбается Кэти, – ну так что, давай думать, на кого ставить.

– Ну давай… – Я со скукой рассматриваю картины, переходя от одной к другой.

Все они неплохие, но довольно обыкновенные. Впрочем, то, что надо для конкурса. Наконец мне в глаза бросается неплохой пейзаж, – по крайней мере он ярче и интереснее других. Кэти будто в облаках витает, потому приходится одернуть ее за руку и тыкнуть на картину:

– Я ставлю на эту.

Она как-то равнодушно хмыкает, не до конца опустившись с небес на землю:

– Пошли покажу, на какую я поставлю.

– Покажешь? – изгибаю я бровь. – Я думала, мы обе здесь впервые. Так нечестно, если ты заранее знаешь фаворитов.

– Ой, да брось, просто посмотрела.

Я закатываю глаза и иду за Кэти в другой угол холла. Она показывает мне на картину. Я сначала не понимаю, какая именно привлекла ее внимание, но в следующее мгновение меня словно бьют под дых.

Там, вторая от угла, – портрет. Нельзя сказать, кто на нем изображен, потому что стиль написания довольно странный. Не разобрать черт, они не детально прорисованы. Но выделяется круглое лицо, только теперь оно не такое, как на шарже, – здесь оно миловидно пухлое,

(…у тебя есть щеки, но они скорее как у хомячка…)

обрамлено светлыми густыми волосами (явно слишком густыми). Зеленые глаза, а главное, что привлекает мое внимание, – на правом плече у девушки, изображенной на портрете, яркая родинка.

У меня такая же.

Мне не надо ничего объяснять. Я все понимаю и резко оборачиваюсь к Кэти, яростно сверкая глазами:

– Ты издеваешься? Ты знала, что он тут будет, и притащила меня?

Я лихорадочно осматриваю холл, но Сантино нигде не видно. Может, и пронесет.

– О чем ты? – невинно хлопает глазами подруга.

– Не притворяйся! – злюсь я. – Это работа Сантино, и я почти уверена, что писалась с меня!

Подруга хмыкает, решив больше не идиотничать:

– Да ладно тебе, – жмет она плечами, – я хотела, чтобы ты увидела эту картину. Скажи же, реально похоже? Не знаю, каким был шарж, а эта мне нравится.

Я возмущенно взмахиваю руками перед ее носом:

– Черт возьми, ты обязана была мне сказать, прежде чем вытворять такое! Кэти, как ты могла? – шиплю я.

– Кстати, в прошлом этапе он был одним из фаворитов жюри, – будто не слыша меня, продолжает Кэти, – поэтому я и ставлю на эту картину. Думаю, все шансы победить есть.

– Ты меня не слышишь, – я щелкаю перед ее носом, – прежде, чем так меня подставлять, надо предупреждать! Я бы в жизни сюда не пошла.

– Да в чем проблема-та? – фыркает она. – Господи, ну расстались и расстались, первые, что ли? Что, теперь по городу избегать друг друга?

Да уж, видимо, стоило в свое время посвятить Кэти во все подробности нашего расставания, а главное в то, кто был инициатором. Тогда, может, я бы сейчас и не попала в это идиотское положение.

И тут меня осеняет.

– Мама! – шиплю я.

– Эко тебя накрыло, – смеется подруга, – это я, Кэти. Я не твоя мама.

Я показываю ей средний палец, и она хохочет еще сильнее.

– Мама тоже знала, что здесь будет работа Сантино. Она так удивилась, когда я сказала, что мы идем сюда… – раздраженно сжимаю губы, – и ничего мне не сказала! Вы обе меня подставили!

– Ты слишком много значения придаешь бывшим, – в свойственной ей манере равнодушно заявляет Кэти, – если бы я так шарахалась ото всех бывших, то можно было бы из дома не выходить. Ну подумаешь, встречались, ну расстались. Вы хотя бы не поскандалили, а все цивильненько, так что не понимаю, в чем проблема.

Ага, цивильно, ну как же. Я помню, сколько мы в последнюю встречу наговорили гадостей друг другу. Ну ладно – не мы, а я. Но он наделал гадостей своими решениями и поступками, – оба постарались. Вряд ли это можно назвать цивильным расставанием, хотя очевидно, таковым его Рамос и хотел сделать, когда предлагал закончить все мирно.

Но теперь уже дело сделано, так что вряд ли стоит оставаться здесь.

– Планы изменились, – заявляю я Кэти, – я ухожу.

– Куда?

– Да хоть к черту на рога, – шиплю я, – все, можешь идти со мной.

– Опять на пекло? – ноет она, – разве не интересно, победит твой портрет или нет?

– Он не мой. И не факт, что это я. С чего ему меня рисовать?

– Ой, да брось, – ухмыляется подруга, – мы обе знаем, что на нем нарисована ты.

– Это лишь догадки. Родинки могут быть у всех.

– Точно, родинка, я даже внимание не обратила!

Теперь уже я закатываю глаза.

На самом деле, у меня много вопросов ко всему этому. Во-первых, неужели Сантино не просто продолжил рисовать, а так преуспел в этом, что теперь участвует в конкурсах? Во-вторых, даже если так, какого черта он вдруг рисует мои портреты, когда год назад с такой простотой порвал со мной при первой возможности?

Но самое главное – какого черта я здесь до сих пор делаю?

Понятное дело, я хочу его увидеть, но я не должна допустить, чтобы это случилось. Нам обоим будет неловко и странно, а еще более по-дурацки получится, если за него пришла сюда болеть его девушка, и тогда вообще будет атас. Хоть сквозь землю провалиться.

Видимо, Кэти видит, что я сомневаюсь, потому подключается:

– Слушай, мы же тут не единственные. Отойдем в уголок и посмотрим из-за спин. Он тебя даже не заметит. Думаешь, он только и делает на конкурсе, что людей рассматривает?

– Я не знаю, что делают на конкурсах, – одновременно злюсь и нервничаю я.

– Да расслабь булки, – советует Кэт, – ты сделала ставку, я сделала ставку. Зря собирались, что ли? Давай хоть посмотрим, кто выиграет. А то только пришли, не хочу опять на солнце.

Стоит ли оставаться? Что я почувствую, когда увижу его? Надо ли это вообще проверять?

С другой стороны, любопытно посмотреть, изменился ли он за этот год. Да и вообще… понимаю, что просто иду на поводу у своей слабости, как если бы позволила себе набрать его номер, но на меня еще давит Кэти, и в итоге они на пару с моей слабостью одолевают мой разум.

Я устало киваю:

– Ладно, но только пошли к углу. Подальше отсюда.

– Окей, – соглашается она.

Через четверть часа начинается конкурс, выходит комиссия, все дела. Вообще впервые вижу, как проводятся подобные конкурсы, потому для меня это в новинку.

Стараюсь зашорить лицо волосами, хоть мы и так стоим в самом углу. Комиссия проходит от одной работе к другой, участники становятся рядом со своими работами, точно надзиратели.

Я вижу Сантино. Он практически не изменился, только теперь волосы зачесывает иначе, назад. Едва я вижу его лицо, как неприятное чувство начинает скрести в груди. Пытаюсь его заглушить, но осознаю, что чувства у меня к нему не пропали, не ослабели, а увидев его вживую, лишь оживились.

Это неправильно, ведь обстоятельства остались неизменными.

Комиссия доходит до работы Сантино, но стоит возле нее дольше, чем возле остальных. Вижу, как Рамос нервно закусывает губу. Подозреваю, что он бы сейчас с радостью лучше закурил сигарету. Интересно, сколько он их выкурил перед выходом?

Наконец они уходят к другой работе, что-то активно обсуждая. Доходят и до той, возле которой стоим мы. Я еще активнее пытаюсь зашориться волосами, но тут одна женщина из комиссии странно на меня глядит. Потом на плечо – черт возьми, сарафан открывает плечо с родинкой.

Да ну бред. Не могла же она узнать меня по тому странному портрету, где даже лица нет? Или отчасти уловила схожесть и решила, что я пришла поболеть?

Черт, проклятье.

Не могу найти себе места, нервно поправляю волосы и только потом понимаю, что этим обнажаю лицо. Женщина вскидывает брови и переводит взгляд на работу Сантино. Вновь на меня и вновь на картину.

От Рамоса, что стоит рядом со своим творением, не укрываются верчение головой члена комиссии. Он озадаченно следит за ее взглядом и следом за ней утыкается на меня. Вначале ничего не происходит, а потом его глаза расширяются в полнейшем изумлении узнавания. Едва заметно дергаются брови, но он тут же берет себя в руки и отводит взгляд раньше, чем успеваю это сделать я.

– Проклятье! – шиплю я Кэти. – Ты меня подставила!

– Да что опять не так?

– Не ври, что не видела. Сантино заметил меня!

– Какой кошмар! – саркастично кивает подруга. – Это же просто конец света. Твой бывший, что живет в этом городе, увидел здесь тебя, у которой мать живет в этом городе. Какой скандал!

– Ничего ты не понимаешь, – злюсь я, – пошли отсюда.

– А какой теперь-то смысл? – негодует Кэти, – он все равно тебя увидел. Совсем скоро решение скажут, ну уж нет, теперь я дождусь победителя.

Я закатываю глаза и скрещиваю руки на груди:

– Если я только узнаю, где ошивается Бред, мы тут же туда же пойдем. И только попробуй что-то вякнуть!

– Да без проблем, – дергает она плечами, – мне на него давно пофиг.

– Мне тоже пофиг, – бурчу я, защищаясь.

– На Бреда?

– Да на всех пофиг, – злюсь я, и подруга усмехается, уловив в моем голосе блеф.

Украдкой стараюсь смотреть на Сантино, но не пересекаться взглядами. Это легко, потому что он больше и не смотрит в мою сторону. Но вместо облегчения испытываю разочарование – не знаю почему, но была уверена, что он испытает такие же сильные эмоции, увидев меня. Ну или хотя бы часть их.

Захочет так же рассмотреть меня получше, и я раз да два поймаю на себе его взгляд. Но, кажется, ему совершенно плевать. Просто удивился, что увидел меня здесь.

Еще бы! Я бы сама удивилась. Никогда не интересовалась картинами, а тут приперлась на единственный конкурс, где он участвует. Вот уж та самая неловкая ситуация, в которой я не хотела оказаться.

Начинаю погрызывать ногти, и Кэти меня строго одергивает.

– Веди себя достойно, – цедит она, – покажи ему, что тебе плевать.

– Мне и плевать.

– Так и веди себя соответственно. Спину прямо, взгляд перед собой, – менторски сообщает подруга, будто тренер по «отношением с бывшими», – ты пришла посмотреть конкурс, и тебе плевать, что он здесь участвует. Более того, – ты вообще не удивлена, и тебя это нисколько не смущает. Ты выше этого.

– Выше этого, – повторяю я, но как-то неуверенно, – да.

– Господи, – закатывает глаза Кэти, когда я сразу после этой фразы вновь будто невзначай поворачиваюсь к нему спиной, – ты самый провальный мой ученик. Ты безнадежна, ты в курсе?

– Отстань, – шиплю я.

В итоге через десять минут я все-таки решаю последовать совету Кэти. Ну, отчасти. Просто поворачиваюсь лицом к комиссии и работам, стараясь выглядеть максимально невозмутимо. Кэти все равно шепчет мне что-то про «провал».

Плевать.

Наконец комиссия делает свой выбор, но, кажется, сам Сантино удивляется своей победе больше, чем Кэти, которая на него поставила.

– Ты торчишь теперь мне пятерку, – говорит подруга.

– Мы не на деньги спорили!

– Ну, вы, Анжела Питерсон, может, и не на деньги, а мы, Кэти Лейтли, очень даже на деньги. На вполне определенные пять баксов.

– Ты меня сюда затащила обманом, – напоминаю я, – так что фиг тебе, а не пять баксов.

Она высовывает мне язык, точно ребенок.

Пока Рамос благодарит комиссию, я не спускаю с него глаз. Судя по всему, даже если у него кто-то есть, то сюда он пришел один. Потому что если бы был с девушкой или друзьями, они бы уже кинулись его поздравлять. Да и повторюсь, кроме нас, молодежи я тут не вижу.

– Иди поздравь его, – небрежно бросает Кэти.

– Что? – хмурюсь я. – Нет-нет, ни за что. С какой стати?

– Я же вижу, ты хочешь, – проницательно замечает она.

– Это бред. Какой смысл? Нам обоим будет неловко, не будем знать, что сказать, и все в этом роде.

– Ты, блин, философ, что ли? – фыркает она, – нафига ты везде ищешь смысл? Ты хочешь к нему подойти, и у тебя офигенный повод. Твой портрет принес ему победу. Он все равно тебя видел. Так иди и поздравь его.

В итоге после недолгих пикировок я все-таки соглашаюсь. По большей части просто разрешаю себя уговорить.

Комиссия к этому моменту уже как раз отходит от Сантино. Вспоминаю наущения Кэти – прямая спина, уверенный взгляд. Думаю, выгляжу я таким макаром очень глупо, но все же иду через весь холл прямо к Рамосу.

Он до последнего момента делает вид, что не видит моего приближения, – возможно, дает шанс такой идиотке, как я, одуматься и свернуть нахрен куда подальше другой траекторией.

Но когда я останавливаюсь возле него, нервно теребя пальцы за спиной, он все-таки неохотно поворачивается. Слава богу, хоть не пытается напустить на себя удивленный вид, типа только сейчас меня заметил. А то мне бы тоже пришлось подыгрывать и мы бы были как два идиота.

– Привет, – кивает он, но смотрит мне исключительно в глаза. Я ожидала, что он все-таки пройдется, как обычно, взглядом вверх-вниз.

В глубине души это даже досадно.

– Привет, – неловко киваю я, улыбнувшись, словно пораженная нервным тиком, – увидела работу… классная. И победа тоже. В смысле, не победа классная, а классно, что… – я путаюсь и замолкаю. – Да уж, – пытаюсь перевести все в шутку, – высшее образование совсем не означает обогащение словарного запаса.

Он никак не реагирует на это. Молча продолжает смотреть на меня, словно ждет, когда же до меня дойдет и я уберусь уже нафиг.

– Ну, я хотела… поздравляю тебя с победой, – говорю в итоге я.

– Спасибо, – медленно кивает он.

И вновь молчание.

Вот он, тот самый очевидный момент, когда уже точно пора идти. Я поздравила его, он ответил. Больше нам разговаривать не о чем. Совершенно очевидно, что он не проявляет интереса к дальнейшему диалогу. От слова совсем.

Но именно это заставляет меня все еще стоять. Меня даже злит, что его присутствие производит на меня такой будоражащий эффект, в то время как ему настолько все равно.

Нет, ну а чего я ждала? Это со мной нелады, а так-то так и должен себя вести человек. Мы расстались год назад, не слишком-то красиво, честно сказать. Прошел год, и тут я являюсь со своими идиотскими поздравлениями.

Хотя подождите-ка, это ведь не я нарисовала его портрет для конкурса!

Хотя, может, это еще старая работа? Тогда почему он мне ее не показывал?

Мое молчаливое стояние доводит ситуацию до апогея неловкости. Напряжение нарастает, мы оба упорно молчим, глядя друг на друга, и наконец Сантино вынужденно предлагает, так как ничего другого ему попросту не остается:

– Пройдемся? – указывая на дверь выхода.

Ага, желательно я, желательно одна, желательно сейчас. И желательно насовсем. Но делаю вид, что не понимаю намека.

– Да, – я отвечаю быстрее нужного и тут же добавляю, небрежно дернув плечами: – Можно, почему нет.

Он дергает бровью. Даю голову на отсечение, он ожидал, что я соображу намек и скажу, что мне пора и все в этом роде, и что я заскочила-то только на минутку и меня ждет Кэт, которая сейчас не спускает с нас глаз, хотя, наверное, думает, что это совсем беспалевно.

– Ну, пошли тогда… – озадаченно кивает он, выходя вперед.

Я держусь сбоку, и на удивленный взгляд Кэти хмурюсь, показывая, чтобы она осталась здесь. Подруга довольно скалится, и я закатываю глаза.

А руки-то трясутся.

Быстро унимаю дрожь к тому моменту, когда выходим из здания. Сантино галантно придерживает мне дверь, хотя в этот момент другой рукой поджигает оказавшуюся волшебным образом во рту сигарету.

Так что не уверена, как это расценивать.

Делаю вид, что поправляю сарафан, а на деле стараюсь унять все твое тело. Наконец сигарета подожжена, и мы идем вперед, просто вперед по улице непонятно куда.

Он собирается забирать картину или намеревается свернуть на ближайшем повороте, отделавшись от меня, а мне потом самой возвращаться за Кэт?

Я думала, что здесь-то разговор начнется, но мы опять молчим. Совсем как в здании. Вот тот неловкий момент, о котором я говорила Кэти. Мы оба не знаем, о чем вообще можем говорить и хотим ли вообще говорить. Хотя, честно говоря, Кэти ведь советовала его только поздравить, а не откровенно навязываться и вынуждать на подобные нелепые прогулки.

Так что тут виновата только я.

Рамос докуривает сигарету где-то до середины, когда, глядя все так же перед собой, небрежно спрашивает, как бы заполняя гнетущее молчание:

– Встречаешься с кем-то?

Да уж, самый лучший вопрос, чтобы рассеять неловкость.

– Нет, – молчу, но решаю задать встречный вопрос, чтобы поддержать беседу: – А у тебя есть девушка?

– Нет, – сухо отвечает он, после некоторого раздумья добавив: – Постоянной нет.

Поджимаю губу. Ага, а «непостоянные», значит, были. Хотя что за бредовая ревность? Мы давно не пара, и никто никому не должен. Я тоже ходила по свиданкам.

Моя проблема, что мне никто не зашел.

– А…

– И не было, – предупреждая мой вопрос, едва я открываю рот, отвечает он.

Встречного вопроса не следует. Чтобы не допустить опять этой ужасной нелепой тишины, говорю сама:

– У меня тоже. В смысле, парня, – пытаюсь пошутить, – вузовские парни оказались совсем неинтересными, так что зря ты тогда парился.

Он ухмыляется, но выходит это очень сильно натянуто и вынужденно, поэтому мы оба опять замолкаем.

Понимаю, что если так и продолжится, он очень скоро найдет причины слинять на очередном повороте. А мне до абсурдного хочется пройтись с ним еще немного. Когда иду рядом, такое ощущение, будто мы все еще вместе. Не знаю, почему мне вдруг так этого хочется.

Может, потому что целый год в парнях я искала все то, что теперь шагает рядом со мной?

– А тот портрет… – говорю я, – ты давно его нарисовал?

Он медлит, прежде чем ответить. Бегло облизывает нижнюю губу и вновь затягивается сигаретой.

– Не так чтобы.

А это уже приятно, хоть пока непонятно, каким местом. Ведь при всем этом общается он очень не очень.

– Он мне правда нравится, – повторяюсь я и улыбаюсь, – в отличие от шаржа.

Теперь его едва заметная усмешка выглядит уже более искренней. Да уж, тот шарж мы никогда не забудем.

– Ты по памяти рисовал?

Не помню, чтобы у меня была такая фотка.

– Типа того.

– Классно. Вообще здорово, что ты продолжаешь этим заниматься, – заявляю я, – в смысле, рисованием.

– Да уж.

Диалог не клеится. Мы проходим кафе, и меня осеняет, как я могу на какое-то время лишить себя опасности того, что он отделается от меня на повороте. Да и вообще придать встрече немного красок.

– Может, зайдем выпьем по чашке кофе? – как можно невозмутимее предлагаю, кивнув ему на кафе.

Сантино останавливается и смотрит на здание, после чего медленно переводит взгляд на меня. Его бровь изгибается:

– Чего ты от меня хочешь?

Этот вопрос, еще с тем каменным выражением лица, каким он его задает, выбил бы любого из колеи, но тут я вспоминаю выпускной

(ты пытаешься меня споить?…),

и импровизация сама собой срывается с моих губ.

– Хочу тебя споить, – смеюсь и добавляю: – Только в этот раз чем-нибудь менее крепким.

Он никак не реагирует на шутку, но я выдерживаю его взгляд, и в итоге он жмет плечами:

– Ладно, зайдем, если хочешь.

Конечно, не совсем та реакция, которой я ждала, ну хотя бы согласился. Почему-то это вызывает во мне дикое облегчение, – значит еще какое-то время мы сможем побыть рядом.

Конечно, в кафе ситуация немногим улучшается. Но теперь я хотя бы могу скрыть свои нервные переминания пальцев под столом, а это уже что-то.

Я заказываю кофе и пончик. Сантино берет только кофе, и то с таким выражением, будто делает этим несказанное одолжение и вообще не сильно-то хочет ни кофе, ни сидеть в этом кафе, ни сидеть в нем со мной.

Искусно делаю вид, что всего этого в упор не замечаю.

Нам приносят заказы, и я начинаю помешивать свой кофе. Сантино просто смотрит в окно и отпивает. Опасаюсь, как бы, допив кофе до конца, он не сказал «ну все, мне пора», не встал и не ушел.

Судорожно пытаюсь придумать любую тему для разговора, но ничего не получается. Я все испробовала еще на улице, – невозможно заставить человека болтать, если он этого сам не хочет. Хоть сто тем перебери.

В итоге утыкаюсь носом в кофе, который уже так взмешала, что он начал неестественно пениться, и бормочу:

– Если позовешь к себе – я соглашусь.

Сама не знаю, откуда во мне столько смелости. Во-первых, откуда столько смелости в принципе на такое предложение самой для себя. А во‐вторых, еще чтобы и самой предложить.

Куда меня понесло?

Совершенно не удивляясь, с тем же непроницаемым лицом, Рамос отвечает:

– Не уверен, что стоит.

Медленно переводит взгляд с окна на меня и отпивает кофе. Как будто, блин, я ему в теннис предложила сыграть!

Поднимаю на него глаза с явной досадой:

– Не хочешь?

– Боюсь, что захочу большего.

До меня начинает доходить. Перехватив ложку поудобнее, вновь принимаюсь намешивать кофе:

– Поэтому так со мной общаешься? Не хочешь пробудить чувства?

Мне-то уже поздно об этом спохватываться. Горькая ухмылка скользит на его губах.

– Если бы они были в спячке, – но тут же добавляет, не давая возможности развить эту тему: – Смысл опять это повторять? Ничего не изменилось, все такое же, как было год назад. И все закончится тем же. Только мучить друг друга, чтобы потом вновь разойтись. Зачем?

– Ну, – жму я плечами, – может, потому что «мало» всегда лучше, чем «ничего»?

– Иногда «мало» может доставить проблем намного больше.

– Ты сам говоришь, что… не совсем равнодушен ко мне. А я в Нью-Йорке, стыдно признаться, только и занималась тем, что пыталась найти в парнях что-то похожее на тебя.

Господи Иисусе, Анжела, куда тебя несет? Когда вернусь домой, тысячу раз пожалею, что призналась ему в этом позоре. Кто еще скажет бывшему парню, что старается найти нового, который был бы похож на него?

– Думаешь, с нами может случиться что-то более худшее оттого, что мы пообщаемся немного? – подвожу я итог.

– Но ты же не пообщаться хочешь, – проницательно замечает он.

– Ну а почему бы и нет? Я все равно здесь буду лето, ты тоже. У нас обоих никого нет, и мы оба… все еще испытываем чувства. Почему бы нет?

– Опять будет больно, – бесстрастно сообщает он, – больнее, чем сейчас.

– Вряд ли.

– Уверяю тебя.

– Ну тогда оно того стоит, – злюсь я, – в этом уже я уверяю тебя.

А уже через четверть часа мы впервые за год сливаемся телами в его постели. Я приникаю к его горячему телу, не в силах поверить, что могу это сделать. Кажется, он испытывает ту же неутолимую жажду.

В какой момент мы наплевали на наши вразумительные рассуждения?

В какой момент вообще пришли ко всему этому от простой болтовни о картине? Что я скажу Кэти…

Но в этот момент все словно отходит на задний план. Есть только он, я, и то вожделенное ощущение близости, которого мне не хватало. И не только физической – я чувствую, что он тоже все еще далеко не равнодушен ко мне. Он рывком прижимает меня к себе еще сильнее, а когда все кончается, мы падаем на подушки.

Я бывала раньше в доме отца Сантино не так часто, и то только в комнате самого Сантино. Нам повезло, что сейчас его отца нет дома, потому что лезть ко мне в комнату при маме было бы проблематично.

Я тут же поворачиваюсь на бок и прижимаюсь щекой к его груди, хоть и чувствую, как он тут же напрягается. Понимаю, что это ни к чему не приведет, и что он прав – пока не изменятся обстоятельства или мы сами, все это лишь летний путь в никуда. Вечный июль.

И все равно я так счастлива лежать рядом с ним сейчас.

– Я тебя… – уже почти срывается с моих губ, как он резко прижимает мне свою горячую ладонь ко рту.

– Не надо, – сухо просит он, – давай без… признаний. Так будет еще тяжелее.

Возмущенно убираю руку от своего рта и, приподнявшись на локте, претенциозно смотрю на него:

– А мне всегда казалось, Сантино Рамос не ищет легких путей?

Он устало усмехается, но ничего не отвечает. Я фыркаю:

– Я не собираюсь скрывать того, что очевидно. Рядом мы или нет, в одной постели или в разных городах, я все еще люблю тебя.

На этот раз он не закрывает мне рот ладонью, но вздыхает так глубоко, словно мои слова – самое большое бремя в его жизни.

– Спасибо, что ответил взаимностью, – киваю я, вновь улегшись обратно.

Однако и этим ничего не могу от него добиться, поэтому обиженно добавляю:

– Как бы ты ни пытался держать меня на дистанции, мы уже лежим вместе, а значит оба проиграли. Рано или поздно ты все равно сдашься, так зачем тратить время еще и на это?

– Именно поэтому я и не хотел этого начинать, – заявляет он.

Его слова сильно задевают. Мы оба поддались нашим чувствам, но я не пытаюсь от них отгородиться, хоть и понимаю, что все это достаточно шатко. Я наслаждаюсь моментом, наслаждаюсь им самим, – а он будто нарочно портит.

Словно задается целью меня оскорбить.

– Дело не в этом, – отвечает Сантино на мои обвинения, – просто то, что мы сейчас делаем… типа, знаешь, это очень похоже на любовь к злой собаке. Однажды мы протянули к ней руку, и она разодрала ее в клочья. Прошло время, собака такая же злая, а наша рука даже не зажила, – но мы так хотим ее погладить, что вновь протягиваем руку, зная наверняка, что псина опять кинется. Пахнет каким-то мазохизмом.

– А если рука все это время была в собачьей пасти? – я начинаю, как прежде, выводить пальцем узоры на его обнаженной груди, – мы ее не вытаскивали, потому по сути ничего такого.

Он вздыхает и тянется к пачке сигарет на тумбе.

– Будешь курить в доме? – удивляюсь я.

– Отцу плевать, моя комната.

– Ну ладно.

Мы молчим, но я будто на седьмом небе впервые за год. Даже начинаю думать о том, правильно ли я поступила, когда выбрала Нью-Йорк. Если он все равно не приносит мне радости, а счастлива я только здесь, с Сантино.

Но Нью-Йорк – это будущее. Прочная основа. К тому же он сам поставил такой ультиматум. Я не собиралась выбирать, я была готова и учиться, и продолжать отношения с ним.

Хотя, может, и получилось бы, как у Кэти с Бредом.

Слишком сложно, много мыслей, начинает болеть голова. Все такое же неразрешимое, как было и год назад.

Рамос делает последнюю затяжку и тушит сигарету. Вся комната словно в смоге. Выдохнув дым, Рамос чуть опускает голову ко мне и прикасается губами ко лбу.

Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему еще крепче.

– До какого ты здесь? – спрашивает он.

– До конца августа, скорее всего.

– Ясно.

Я вновь начинаю делать рисунки на его груди, после чего говорю:

– Подаришь мне ту картину?

Кажется, мой вопрос сильно его удивляет:

– М-м?

– Ну, ту, которая победила в конкурсе. На которой я.

Или это слишком наглая просьба? Просто мне почему-то сильно захотелось эту картину.

Вижу, что он теряется и как-то озадаченно говорит:

– Ну… да, ладно. Можешь забирать.

– Спасибо.

– Сочтемся.

Я смеюсь нашей старой шутке, и он тоже усмехается.

Как бы Сантино ни противился тому, что возрождается между нами, уже через неделю все заходит на свои места с такой пугающей скоростью, будто и не было этого года. Не было августа, осени, зимы и весны.

Будто наше лето продолжается.

Мы вновь встречаемся каждый день, он опять ночует у меня в комнате. Днем мы купаемся, а ночью выбираемся в парк посмотреть на звезды. Я перебираю его волосы, а он наблюдает за мной с улыбкой.

Кэти не шибко удивляется тому, что у нас с Сантино все возобновляется.

– Я подозревала, что этим кончится, – заявляет она.

Маме я решаю ничего не говорить. Вряд ли она отнесется к этому так же равнодушно, как подруга. А всякое время с Рамосом списываю на Кэти – та не против такого расклада.

– А какими они были? – спрашиваю я, когда сижу на лавке, перебирая его волосы под звездным небом.

– Нет, – мрачно отрезает он.

– Почему? Ну скажи, кто они были?

– Какая разница?

– Мне просто интересно. Я знаю этих девчонок?

Но Рамос не настроен распространятся о тех, с кем у него было «общение на одну ночь» за это время. И вообще ему не нравится, когда разговор заходит на эту тему.

Вот и сейчас он поднимается, из-за чего мои руки вновь замирают в воздухе, и пристально смотрит на меня:

– Зачем тебе это?

– Просто любопытно.

– Это был просто секс. Они не были моими девушками. Зачем тебе это знать?

Я замолкаю и жму плечами.

– Тебе нравится накручивать себя? – уточняет он, – забудь про это. Как ты мне говорила? «Наслаждаться моментом»?

– Ладно, – киваю я, – просто спросила.

Он вздыхает, но когда вновь кладет мне голову на колени, добавляет:

– Ни одна из них не слышала и близко подобного тому, что каждый день я говорю тебе. Я их не любил, а тебя люблю. Но знаешь, что самое паршивое?

– Что?

– Что тебе это интересно, потому что ты опять обнадеживаешься. Как и я, чертов идиот. Мы опять расцениваем эту летнюю интрижку как отношения, которые пройдут как ураган и тайфун. Для которых не настанет осени или обязательно найдется решение. Но при этом оба понимаем, что ничего такого не будет. Не имеет смысла вспоминать, что было до, или рассуждать, что может быть после. Это лишь лето, а потом все станет, как и было.

– Наверное, – мрачно соглашаюсь я, – но когда ты вот так говоришь, то становится очень грустно.

Я замолкаю и перестаю перебирать его волосы:

– Очень-очень грустно.

Он опять приподнимается и смотрит на меня.

– Я предупреждал, что будет больно. Намного больнее, но ты сказала, что оно того стоит. Ладно натянуто усмехается и притягивает меня к себе, вновь оставив поцелуй на моем лбу, – еще ведь лето. Наше лето. И пока оно не кончилось.

Мой голос звучит слегка приглушенно, потому что я вжалась ему в грудь:

– Может, я и останусь. К черту Нью-Йорк и его дебильный вуз.

Но вместо ожидаемого восторга Сантино молчит.

– Разве ты не хочешь этого?

– Это будет здорово, только если ты этого захочешь, – отвечает он, – если ты это сделаешь по щелчку, на импульсе, то будет только хуже. Через месяц или два ты уже привыкнешь, что я постоянно рядом, как привыкла в Нью-Йорке, что учишься в вузе Плюща, – и начнешь горевать о том, что упустила из-за этого. Только вот вуз вроде как нельзя обвинить в любовной неудаче, а вот меня ты станешь день ото дня в итоге пилить, что я разрушил тебе жизнь и сколько возможностей ты из-за меня упустила.

– Неправда.

– Я же не говорю, что так будет сразу. Но таких примеров туча. Эта ненависть сожрет нас обоих, и от любви не останется ничего, и мы все равно разойдемся. Так что вряд ли это имеет смысл.

Я замолкаю и еще теснее прижимаюсь к нему. Сантино обнимает меня и скрещивает руки замком на моей спине. Я подтягиваюсь к нему ближе. И вот только что лежал он, а теперь уже сижу я на его коленях.

– Но сейчас я все равно тебя люблю, – говорю я тоном обиженного на весь этот несправедливый мир ребенка.

– И я тебя люблю, малыш, – отвечает он, прижавшись губами к моей макушке, – и я тебя люблю.

Но как и каждое лето, включая предыдущее, – это тоже заканчивается. И зря я не поверила Сантино тогда, в кафе, – он ведь был прав. Второй раз расставаться с ним еще больнее. Конечно, в этот раз мы обходимся без истерик и гневных фраз, ведь заранее знали, на что шли.

Он просто приходит ко мне за день до отъезда. Какое-то время мы молча идем по городу, после чего я понимаю, что мы подошли к дому культуры. Он просит подождать его снаружи, а когда выходит, держит в руках картину. Теперь она в красивой рамке – и отдает ее мне с печальной улыбкой:

– Как и обещал. Держи.

– Спасибо.

Я правда рада, но сегодня не слишком уж чтобы счастливый день для бурного веселья. Но я улыбаюсь.

Мы проходим еще какое-то время по городу, после чего он первым делает трудный шаг. Останавливает меня, обнимает и говорит:

– Надеюсь, что у тебя все получится. Найди ты все-таки в Нью-Йорке друзей.

Я говорила ему о том, какие у меня непростые отношения в этом городе с социумом.

– Может, у нас получится все-таки… на расстоянии? – спрашиваю я, оказавшись вновь слабее. Вновь не в силах просто взять и отпустить, как уславливались с самого начала.

Он долго смотрит на меня, после чего повторяет:

– Удачи тебе.

Понимаю, что сейчас расплачусь, как в дешевой мелодраме, потому резко отворачиваюсь, щиплю себя за нежную часть шеи и поворачиваюсь обратно. На время вроде оттянула.

– Через год я опять приеду. Может, даже зимой, – говорю я скорее сама себе, – можем опять встретиться?

– Посмотрим, – отвечает он уклончиво. Ему тоже непросто, и он не хочет повторять это вновь и вновь, как в какой-то садистской игре. Быть вместе на пару месяцев или недель, обнадеживать себя, потом расставаться, потом заново вместе. Может, он и прав.

Покончить бы с этим. Разве легче стало оттого, что мы возобновили все это на два месяца? Легче было в это время, но не после. А ведь лишь «после» и остается, когда кончается лето.

– Тебе тоже удачи… с твоими рисунками, – киваю я, – у тебя круто получается.

Возвращаюсь домой я еще более убитая, чем год назад.

Кажется, все вокруг бессмысленно без Сантино. Надо было его послушать, но как я могла упустить шанс хотя бы немного вновь побыть с ним? Ведь это единственное, чего я желала весь этот год обучения.

Хоть немного времени того лета.

Осторожнее надо быть с желаниями.

Кэти провожает меня в аэропорту вместе с моей мамой, а уже вечером я вновь в общаге. Мои соседки тоже уже приехали, и их шумное общество хотя бы не дает окончательно уйти с головой в мрачные мысли.

Через пару недель у меня случается задержка, и, озабоченная, я покупаю тест на беременность. Скорее чтобы вычеркнуть невозможный вариант, чем подтвердить его. Но тест упрямо показывает две полоски.

Я не верю и покупаю их жменю.

Каждый из них показывает две полоски.

Весь вечер я провожу словно в параллельном мире – все звуки для меня как из-под толщи воды. Я лишь смотрю на свой собственный портрет, который нарисовал Сантино, на тесты и думаю, что мне со всем этим делать. Даже не звоню ни Кэти, ни маме.

Наутро я решаю, что оставлю ребенка, хотя это и не лучшее решение в начале второго курса. Но отнюдь не для того, чтобы появился «повод» навсегда сойтись к Сантино или чтобы как-то этим сманипулировать и заставить его правдами и неправдами переехать в Нью-Йорк, хоть на сиденья вокзала.

Нет. Я долго думала вообще, говорить ему об этом или нет, но в итоге решила нет. Не потому что «о боже, мне страшно, что он подумает» или в этом роде. Просто что это знание изменит? Я остаюсь в Нью-Йорке, и его позиция мне тоже ясна. Ну узнает он, что я беременна. Узнает, что решила оставить ребенка.

Что, поедет в Нью-Йорк? Куда? У него нет денег, его не впечатляет работа, а я не хочу служить причиной его вынуждения. Чтобы он меня потом возненавидел и обвинял в том, кем стал? Примерно это он прогнозировал, если я останусь в Чикаго только из-за него.

А других вариантов нет.

А зачем просто так водружать ему это знание камнем на шею? Если от этого ничего не меняется, то зачем просто говорить? Чтоб ему жилось посложнее со своей совестью?

Что за бред.

Нет, я оставляю этого ребенка для себя, просто потому, что действительно его люблю. Думаю, это правильно – сколько женщин рожает просто потому, что надо, или потому, что залетели от парня, которого давно не любят, или от мужа, за которого вышли по расчету?

Мне повезло в каком-то смысле – я забеременела от того, кого действительно люблю. Но усложнять этим жизнь никому не собираюсь. Даже себе, насколько пока планирую. Может, получится обойтись без академа.

Пока это только теории.

Эти три года моей жизни превратились в настоящую зиму. Теплый июль сменился морозным декабрем, который все никак не желает уходить.

Хотя, наверное, учитывая обстоятельства, не совсем справедливо говорить об этом в таком русле. Наверное, это все-таки не промозглый декабрь, но прохладный март. Март, где еще чувствуются зимние морозы, но иногда вроде бы начинает дуть едва-едва теплый весенний ветерок, который дает надежду на будущую весну.

Но не на лето.

В конце апреля того года, летом которого последний раз видела Сантино, я родила девочку. Назвала ее Оливией, хотя феноменальное внешнее сходство с ее отцом буквально кричало о потребности мексиканского имени. Но я решила, что с фамилией «Питерсон» имя Оливия будет звучать куда лучше, чем та же Химена или Ингрид.

Справляться было трудно, и мама не раз настаивала на академе. Собственно, саму новость мама восприняла адекватно, хоть и оказалась далеко не в восторге. Я до последнего не говорила ей об отце ребенка, но когда Оливия стала подрастать, все сомнения рассеялись даже у такой ненаблюдательной женщины, как моя мама. Однако она промолчала, не желая меня во что-то тыкать или на что-то указывать.

От академа, на котором в первый год она буквально настаивала, я отказалась. Если уж я смогла продолжить учебу, будучи на девятом месяце, бегая в сортир каждые пять минут, и не просто продолжить, а отлично сдать зимнюю сессию, то с чего ради отказываться теперь?

Мама, конечно, помогала мне с Олив, а на лето я приезжала домой, где она полностью перенимала заботы о малышке на себя, а я хоть когда-то могла отдохнуть. Естественно, стоило Кэти узнать о рождении Олив, она начала настаивать, что об этом должен узнать и Сантино. Однако, я сразу дала подруге понять, что если, боже упаси, Рамос каким-то «случайным» образом об этом узнает, она мне больше не подруга.

Я говорила совершенно серьезно, и, кажется, это поняла даже моя безответственная подруга. Потому что она немного побурчала, но «случайных» встреч с Сантино так и не обнаружилось. Собственно, если не искать встреч, то, как выяснилось, не так уж и трудно не пересечься с человеком в Чикаго. А если еще нарочно избегать определенной компании… в общем, Сантино я не видела, а он не видел нас.

Первый год обучения (даже первые полгода, так сказать) после рождения Олив оказались самыми сложными. Приходилось одновременно заниматься и учебой, и ребенком, и даже помощь мамы не могла окончательно избавить меня от этого бремени. В какой-то момент мои отметки медленно, но верно покатились с A на В, потом на С, а к концу обучения некоторые перепрыгнули на D. Удивительно только, что они так и не спустились к финальному F.

Конечно, диплом мой оказался незавидным, но я хотя бы его получила (а диплом Лиги плюща – это не хухры-мухры), что немало радовало. Ведь ради этого все эти годы я так кропотливо делила свое время между Олив и учебой. Правда, на саму себя времени из-за этого совсем не оставалось.

Вместо ожидаемого набора веса, как то всегда случается, когда девушка запускает себя, я, наоборот, исхудала и теперь стала похожа на какой-то болезненный скелет. Оказывается, нет ничего красивого в излишней худобе, потому что она неизменно сопровождается синяками под глазами, которые по итогу не может окончательно замазать ни один даже самый лучший тональник.

Несмотря на это, у меня все-таки был один непродолжительный роман на третьем курсе. Непродолжительный – потому что закончился аккурат тогда, когда мой ухажер узнал, что у меня есть ребенок. Впрочем, не слишком и обидно-то было – он был совершенно пресный, и я встречалась с ним скорее от отчаяния, чем от симпатии. Он учился со мной в вузе и постоянно пытался целоваться в кино.

Я не скрывала наличия Олив, но он не спрашивал, а мне не представлялось возможности сказать. Я даже не удивилась, когда он сделал ноги после узнавания. 21 год – далеко не тот возраст для парня, когда хочется усадить себе на шею чужого ребенка.

Будь я на его месте, сделала бы так же.

На выпускной вуза я пришла в джинсах, футболке, с затянутым позади хвостом. Просто забрала свою корочку и ушла – не было ни желания, ни денег на организованный фуршет. К тому же не такое это уж грандиозное событие, как школьный выпускной. Тут я училась четыре года, а не одиннадцать лет.

Однако мама так не думала и, когда приехала ко мне обмыть квартиру, то настояла на торте с вином за окончание учебы, пусть и с запозданием на месяц. Обмыть квартиру, конечно же, не мою. Точнее, не ее покупку, а первую аренду. Едва окончив вуз, я тут же нашла себе работу на удаленке.

Пока что дистанционная работа – единственный возможный вариант для меня с Олив под боком. Пусть мои отметки были не лучшими, но что бы ни было внутри корочки, сама она была Колумбийского университета, а с такой фишкой я точно не могла остаться без работы.

Квартира была не лучшая и не в центре, но зато мы с Олив можем жить тут сами. И я постоянно могу быть рядом, не считая рабочих погружений в ноут. Собственно, этим летом я впервые не поехала в Чикаго, из-за чего на пару недель ко мне и приехала в гости мама.

И дело было даже не в работе – я вполне могла ее выполнять и из дома, поскольку она дистанционная. Скорее, она подвела черту. Пора было осваиваться в Нью-Йорке не как в городе «обучения», а как в моем городе. Что мне, до тридцати каждое лето мотаться к маме да избегать людных улиц, чтобы не пересечься с Сантино?

Если раньше на лето хотя бы возникали проблемы с общагой, то теперь есть квартира, которую я арендую и в которой без проблем могу остаться когда угодно. К тому же не платить же мне за ее простой? А кто знает, если сейчас отказаться да на лето смотаться в Чикаго, найду ли подходящий вариант, когда приеду осенью?

Мама особо не против – наверное, понимает, что мне пора брать быка если не за рога, то хотя бы потрясти за шкирку. 22 года – это не 50, конечно, но уже и не 15, тем более если есть ребенок. Надо бы хватать весла да пытаться сдвинуть лодку, в которой мы с Олив оказались.

Благодаря моему диплому лодка хотя бы не дырявая и вода не затекает, пусть и не огромная яхта.

Погостив недолго, мама уезжает обратно в Чикаго – конечно, у нее же не вечный отпуск, тоже работа есть. Зато следом за ней на целый август (реально круто!) приезжает Кэти. Этот месяц она помогает мне всем, чем можно. Во-первых, сама ее компания для меня как бальзам на душу. Она постоянно трещит, веселит меня, и после работы, распластавшись на диване, я могу до самого сна слушать ее шуточки. Во-вторых, с меня почти совершенно спадают заботы по Олив – подруга с радостью нянчится с малышкой. Правда, у нас возникает небольшой конфликт, когда в один из дней моя дочь, которой чуть больше двух лет, неожиданно начинает обильно использовать слово «педик».

Кэти пожимает плечами и смеется, а я злюсь. Подруга оказывается понятливой, и кроме «педиков», в лексиконе Олив не появляется ничего нового. Кэти даже успешно пыталась отучить ее от этой гадости, но, как известно, чем сильнее пытаешься отвадить от чего-то маленького ребенка, тем желаннее оно ему становится.

Одно время я просыпалась и засыпала, слыша одно лишь «педик-педик-педик».

Кэти еще раньше окончила свой колледж, правда, устроилась после этого билетером в кинотеатр. Впрочем, недалеко ушла от Томаса – тот, окончив колледж, просто перешел на полную ставку в автомастерской. Наверное, не самое худшее, что могло случиться.

По крайней мере, они все еще вместе, хоть последнее время их отношения, по словам подруги, сильно натянулись.

– Он уже трижды звал меня замуж, – жалуется Кэти, расчесывая темные волосы Оливии, покуда та упорно хныкает и, кажется, вот-вот разревется.

– Действительно, – хмыкаю я, поглощая салат, – ты такая несчастная!

– А что я должна делать, если мне нафиг не сдалась эта свадьба? – вскидывает руками Кэти, и Олив, пользуясь моментом, тут же выскальзывает из-под ее рук. Хныканье удивительным образом перерастает в смех. Она хлопает в ладошки и падает рядом с диваном, схватив любимую куклу.

– Ну ты же его любишь? – протягиваю я, погружая очередную ложку салат в рот.

– Люблю, – жмет она плечами.

– И он тебя.

– И он меня.

– Почему тогда не выйти за него?

– Мне всего двадцать два, – возмущается она, – рано мне замуж! Не хочу я вот этого всего, брак, потом дети, потом жилье в кредит, и останется только вспоминать о том, что когда-то я была молода!

– По-моему, ты преувеличиваешь, – усмехаюсь я, – это просто штамп и кольцо на палец. От этого ничего не меняется.

– Тогда тем более зачем? Если это ничего не меняет.

– Может, он у тебя старых взглядов и для него брак подтверждение любви.

– Не знаю, каких он взглядов, но раньше тридцати я никуда не собираюсь. А этот придурок за последний год уже трижды предлагает мне! Может, он тупой?

– Думаю, он просто надеется, что однажды ты согласишься. А если не будет предлагать, то и не узнает.

– А если предложит еще хоть раз, – Кэти раздраженно сжимает кулаки, – я не знаю, что я ему сделаю. Задолбал.

Я хохочу, а подруга с напускной злостью сверкает глазами. Тогда я принимаюсь хохотать еще сильнее, в итоге давлюсь салатным листом, майонез идет носом, и тогда уж не может сдержаться и Кэти, тоже начав смеяться.

– Да ну тебя нафиг, – смеется она, фыркая, – ничего святого.

– И не говори.

Однако и Кэти не может навечно поселиться у меня. Даже забив на работу, у нее все равно остается в Чикаго «надоедливый» Томас, ее жизнь и так далее. Она-то никуда не переезжала. Потому в конце августа она собирает обратно в чемодан свои шмотки, разбросанные по моей квартире, заявляет, что с нами было очень весело.

– Но мне пора к дяде-нудику, – дурашливым голосом говорит она, наклонившись к Олив.

Малышка неправильно разбирает последнее слово и в итоге сосредоточенно кивает:

– Педику.

Я вздыхаю, но в конце концов мы с Кэти лишь смеемся. Да уж, «педик» мы выучили раньше, чем алфавит.

Когда Кэти уезжает, мне кажется, что теплые весенние ветра вновь сменяются похолоданием, неизменно ведущим к промозглой зиме.

«Зима близко», – как сказал бы Джон Сноу.

Но касательно реального времени года – шла всего лишь осень. Впрочем, сентябрь тянется на удивление долго: работа, Олив, постоянные дожди. За лето я так привыкла, что вокруг меня постоянно есть помощники (то мама, то Кэти), что, оставшись без оных, будто попадаю в тот год, когда только родила.

Но быстро вливаюсь в колею, и к октябрю уже вновь словно электровеник, который успевает максимально большое количество дел за минимальное количество времени.

– Наконец-то… – бурчу я, откинувшись на спинку кресла и закрыв ноутбук.

Целый час обеденного перерыва.

Расслабляю спину перед тем, как встать. Из-за большого количества времени за ноутом в связи с работой даже купила себе увлажняющие капли для глаз, а то просто кошмар.

Прокручиваюсь на кресле и останавливаюсь напротив стены, где старенький, зато широкоэкранный телевизор. Аккурат над ним висит картина, которую Сантино мне подарил. Пожалуй, единственное напоминание о нем, не считая, конечно, Оливии.

Хозяйка квартиры не разрешила мне вбивать гвозди (собственно, в договоре прописано столько «нельзя», что ими можно устелить дорогу от Австралии до США и обратно), потому картину пришлось вешать, тщательно обмотав со всех сторон скотчем к стене.

Но конструкция эта ненадежная, особенно когда постоянно ребенок прыгает там и сям, потому она то и дело падает. И хорошо, если днем, – как-то она упала глубоким вечером, когда Олив уже спала, а я читала перед сном.

Матерь Божья, я тогда реально чуть Богу душу не отдала. Конечно, я уже взрослый человек и все дела, но когда ночью что-то падает с таким грохотом, волей-неволей хочется тут же залезть под одеяло и подождать, пока родители проверят, нет ли там каких монстров.

Однако с Олив приходит осознание, что родитель здесь теперь я. Мне теперь проверять монстров.

Я перевожу взгляд с картины на дочь. Несмотря на свою периодичную чрезмерную активность, в целом она довольно спокойный ребенок для своего возраста. Вот и сейчас сидит на ковре, играет в куклы.

Решаю быстро сходить в магазин за углом, но чтобы Олив не начала ныть (как то обычно происходит, когда без ее желания вытягиваешь ее из дома), обещаю и ей пачку конфет. Не оставлять же ее дома – тихая она тихая, но не хочется проверять, на что способен ребенок, когда остается в квартире без взрослых.

Одеваюсь сама, с трудом застегивая курточку на дочери, после чего ботинки (одним из которых получаю по подбородку, когда она принимается от скуки болтать ногами).

– Не дергайся, – фыркаю я, – а то не получишь конфет.

Мы выходим из дома быстрым шагом – надо успеть все купить, вернуться обратно, еще и перекусить до окончания перерыва. Купив в магазине все, что надо, мы выходим, и тут мой взгляд задерживается на столбе.

Этот столб здесь всегда стоял, как и многие везде, – на него постоянно вешают какие-то плакаты или типа того о намечающихся событиях. И я бы не обратила на него внимания, если бы не ярко-бордовый новый плакат, потому что за лето, если листовки и менялись, все были неяркими.

Но обратив внимание на саму листовку, неволей прочитываю, на какое мероприятие так активно зазывают нью-йоркский народ в этот раз:

Я стою как вкопанная, будто этот текст слишком уж сложен для моего восприятия. Олив начинает нетерпеливо дергать меня за руку и хныкать.

– Подожди, – бросаю я ей строго. Этого хватит ненадолго, но сейчас она замолкает.

Сантино Рамос.

«Метрополитен»… один из крупнейших художественных музеев мира, расположенный в Нью-Йорке…

Еще раз пробегаю глазами текст, наверное, со стороны выглядя очень странно, так прижавшись к столбу.

Да нет, не может быть.

Какая-то ошибка.

Наверняка речь идет о каком-то другом Сантино Рамосе, который проезжает в арт-туре со своими работами через Нью-Йорк. Мало, что ли, людей с таким именем?

Тем не менее, не могу не проверить.

Когда поднимаемся к квартире, впервые отдаю Олив всю коробку с конфетами. Столько сладкого не самый кайф ребенку, но зато она на какое-то время гарантированно оставит меня в покое. Очевидно, что в свой обеденный перерыв я проведу время не за обедом.

Тут же открываю поисковик, не успев снять уличную одежду, и вбиваю: «художник Сантино Рамос Нью-Йорк Метрополитен».

Прямо вот так, без запятых, просто вываливаю все, что успела запомнить, и, нервно покусывая губу, клацаю интер.

То, что это не ошибка, понимаю сразу же, едва Википедия выдает о нем краткую информацию вместе с фото.

Нет. Это он.

Я бегло прочитываю несколько статей, посвященных ему и его работам. Его называют новой жемчужиной гиперреализма, пророчат большое будущее. Судя по всему, он стал знаменитым художником, и странно, что я о нем не слышала.

Хотя не странно. Художник это не актер, если не интересоваться этой сферой, то просто так на слуху оказаться не так просто.

Бегло проглядываю фото с его картинами – он определенно отточил навык намного лучше с того момента, как мы виделись последний раз. Теперь его работы сложно отличить от фотографий. Впрочем, кратко ознакомившись с тем, что это за направление такое – гиперреализм, понимаю, что так и должно быть, ничего удивительного.

Во мне борются противоречивые чувства.

С одной стороны, я, несомненно, рада за него. Разве это не то, чего я ему желала? Он смог пробиться, смог, как и хотел, зарабатывать на жизнь тем, что ему нравится, и, кажется, жизнь его удалась.

С другой стороны, я немного вроде даже как злюсь. Мы не могли быть вместе, потому что у него не было денег переехать, а у меня возможности остаться (без подводных камней). Теперь, кажется, деньги у него есть, но найти он меня что-то не спешит.

Хотя что за детские мысли?

Прошло три года. Он за это время мог уже если не жениться (такой информации я в гугле не нашла, хотя там в принципе написано, что Сантино скрывает свою личную жизнь), то найти девушку уж точно. Не можем же мы вечно быть преданы отношениям, которым так и не нашлось места в наших жизнях?

Но логичные доводы почему-то не умаляют моей злости.

Абсурдно чувствую себя преданной. Я тут все эти годы растила его дочь, смешивая учебу, работу и материнство, так и не нашла парня, потому что никак не могу изгнать ни одним ритуалом чувства к нему, и горюю оттого, что так вот сложилась судьба и обстоятельства не дали нам быть вместе.

А он, понимаешь ли, в это время разворачивается не на шутку, его работы получают популярность, а он – признание и деньги, но при этом он уже благополучно забывает обо мне, о чувствах, и вообще всех и вся, что могло быть. Неоправданная, но имеющая место быть обида клокочет во мне.

– Ма… – канючит Олив, начав шуметь уже пустой коробкой, – ма-ма-ма…

– Тихо! – прикрикиваю на нее, – мама занята, поиграй пока.

Весь ее рот измазан в шоколаде, как и ее пальцы. Гляжу на диван – часть его тоже покрыта этой гадостью, потому что Олив поспешила помацать грязными руками все, что только можно.

Вздыхаю. Да, отличная из меня мамаша.

Приходится вымыть ей руки, потом оттереть диван. Когда заканчиваю, надо уже вернуться к работе.

14 октября. Тогда состоится его выставка в Нью-Йорке.

Бегло открываю календарик в ноуте – чуть меньше чем через неделю.

Естественно, эти мысли не выходят у меня из головы, и вечером я уже набираю номер Кэти. Подруга внимательно слушает меня, после чего разражается огромной эмоциональной воинственной тирадой, главная и единственная мысль которой – что я должна пойти на эту выставку и поговорить с ним.

– Кэти, – закатываю я глаза, расстелившись на диване, – о чем мне с ним говорить? Получится такая же идиотская ситуация, как тогда.

– Не такая же, – фыркает подруга, – сейчас у вас вообще-то общий ребенок, если ты там случайно не забыла. И мне кажется, настал подходящий момент, чтобы ему об этом сообщить.

– Кэтс…

– Послушай-ка меня, – напирает подруга, не на шутку взбудоражившись, – ты мне что говорила? Почему не можешь рассказать ему о ребенке?

Опять закатываю глаза, но она этого не видит. Мы на обычном звонке, а не на фейс-тайме.

– Потому что это ничего не изменит, обстоятельства, бла-бла, – протягиваю я.

– Именно. Теперь у него есть деньги, и он сам, черт возьми, приезжает в Нью-Йорк. Вроде уже не бедный маленький мальчик, у которого нет никаких вариантов.

– Прошло уже три года, Кэт, – напоминаю я.

– Да хоть тридцать три! Никто же не заставляет вас опять сходиться, Анжи! Но он должен знать, что у него есть ребенок. Помогать ему, в конце концов. Да и вообще, знаешь, Олив не помешает отец, пусть и воскресный. Думаю, он сможет ей оплатить нормальный детсад и частный лицей, когда понадобится.

– Не нужны мне его деньги.

– Тебе, может, и нет, – язвит подруга, – а вот Оливии они нужны, и не надо решать за нее, обрубая своей гордостью девчонке будущее. Ты просто обязана…

– Кэти…

– Просто обязана! – перебивает она меня, повысив голос, – пойти туда и сказать о том, что у него есть дочь! Просто должна поставить его перед фактом. Все твои прежние отговорки – бам! – уже негодны. Рамос должен знать, что ты родила от него ребенка, и никаких «НО», ты поняла меня?

– Я тебе не школьница, – напускаю возмущенный вид, – сама разберусь.

– Нет, не разберешься, – заявляет она воинственно, – Анжи, тут не над чем думать. Идешь и говоришь ему, не строя из себя черт знает что.

Я молчу какое-то время, после чего говорю:

– Ага, а если он захочет с ней видеться?

– Флаг ему в руки.

– Нет, не в руки, – заявляю я, – не уверена, что вынесу это испытание. Видеть его постоянно, так часто, так близко, но при этом…

– Только не говори, что все еще неровно дышишь к этому парню, – фыркает Кэти.

Я молчу.

– Боже, Анжела, тебя на нем заклинило, что ли? Может, ты не в курсе, но на бывших свет клином не сходится.

– Ну спасибо.

Она вздыхает:

– Короче, так тебе скажу, из-за твоих личных тараканов не должна чего-то лишаться Олив, иначе ты хреновая мамаша. Забиваешь на все, идешь и говоришь Сантино, мол, так и так, есть у нас ребенок, и такие вот дела.

– А если на выставке с ним будет его девушка?

– Да и насрать. От баб дети в воздухе не растворяются.

Мне бы воинственность Кэти – и вся моя жизнь наверняка заиграла бы совсем другими красками с самого начала.

Я молчу, и она вновь говорит:

– Так, пообещай мне, что ты пойдешь туда.

– С Олив я точно туда не пойду, – заявляю я, – буду выглядеть как идиотская попрошайка. Пришла, такая вся несчастная, с ребенком проситься к нему на выставку. Вот еще. Спасибо.

– А…

– И оставить мне ее не с кем, – тут же заявляю я, предубеждая ее вопрос.

– Вот же ты изворотливая задница! – фыркает Кэти. – Ладно, с меня не станется. На пару дней приеду, этот папаша вернет мне потом деньги за билеты. Посижу с Олив, пока ты сходишь к нему.

– Кэти…

– Все, это не обсуждается. Когда говоришь, приезжает? Четырнадцатого? Отлично, двенадцатого я буду у тебя.

Я вздыхаю, нервно подкидываю подушку в воздухе, но не успеваю поймать, и она падает на пол.

– Это фиговая идея.

– Фиговая идея лишать Олив отца и его денег.

– А если он сам откажется ее признать? – парирую я.

– Ну тогда мы хоть будем знать, что это он гандон, а не ты дура, – невозмутимо сообщает Кэти.

Переспорить подругу мне так и не удается. Она настроена более чем решительно, и теперь ее не удержит даже танк. С одной стороны, я понимаю, что рационально она права. Тех причин, по которым Сантино не мог знать о ребенке, больше нет. Значит, было бы неплохо ему о нем рассказать. И не из-за денег, а скорее из-за справедливости по отношению к нему и к ней.

Он имеет право знать, теперь имеет и возможности для этого знания. Выходит, и так и так Кэти права и надо бы все это сделать.

Но поджилки трясутся от одной мысли вновь встретиться с ним спустя три года. Вообще я слышала, что не только время меняет людей. Деньги тоже отлично с этим справляются.

Что, если он стал совсем не таким, каким я его помню? Что, если на выставке я встречу мерзкого пижона, который лишь посмеется да посоветует мне пойти нахрен?

Но будучи честной хотя бы с собой, не могу не признать, что главная причина моего опасения именно в том, что он может принять Оливию. Выявит желание поделить время 50/50, как и полагается в таких случаях.

Выходит, я сама обреку себя на участь оказаться тесно связанной с ним до ее совершеннолетия. Постоянно видеть его, слышать и так далее, между тем наблюдая, как строится его собственная личная жизнь. Как он женится, как у него появляются другие дети от этой девушки.

Лучше быть в неведении.

Лучше для меня, но не для Олив. Тут уж надо решать, кто я – эгоистка или хорошая мамаша. Эгоистка без зазрения совести забьет на требование Кэти, но как мать я просто обязана пойти на выставку и рассказать обо всем Сантино.

Подруга права, Оливии так точно будет лучше.

В итоге решаю, что рожала ребенка я точно не для того, чтобы обрубать ему какие-никакие положительные пути, потому к утру бессонной ночи сговариваюсь сама с собой, что мне придется пойти на эту выставку с одним серьезным разговором к Рамосу.

Всю неделю я только и делаю, что волнуюсь и грызу ногти, грызу ногти и волнуюсь. По итогу к 12-му числу, когда приезжает Кэти, у меня не остается ни ногтей, ни нервов. Она скептично оглядывает меня и заявляет, что вот так вот я туда точно заявиться не могу.

– Точно, как нищенка с вокзала, – бестактно бросает она, – ты должна показать, что и у тебя в жизни все окей. Что это ты скорее ему одолжение делаешь, сообщая о дочери, а не ждешь чего-то взамен.

– Я ничего и не жду.

– Прекращай эту хрень, – хмурится подруга, – и если он предложит деньги, только попробуй сказать, что тебе ничего не надо.

– Мне ничего не надо.

– Я тебе глаз на жопу натяну, – серьезно заявляет она, но в следующее мгновение мы обе смеемся. Только мой смех скорее какой-то истерично-усталый.

Кэти помогает мне управиться с теми ошметками, что остались от ногтей, после чего покрывает их бежевым лаком. Я так давно им не пользовалась, что он засох. Скептично перевернув флакон, подруга глядит на меня.

– Некогда мне было, – бурчу я, с повышенным интересом разглядывая стены.

В итоге она просит спирт, и всеми правдами и неправдами мы добиваемся от моего старенького лака, выдавшего виды еще на первом курсе, немного толку. Покрываем руки, после чего Кэти принимается шерстить мой гардероб.

Памятуя, в чем она ходит сама, я тут же говорю:

– Даже не думай выбирать что-то с вырезом до задницы, я туда не свататься иду.

– А я и не собиралась, – искренне сообщает она и достает мой костюм, в котором я ходила в вуз до рождения Олив.

Темные обтягивающие брюки, пиджак с рукавами три четверти, без пуговиц.

– Под него наденешь ту белую шелковую майку, – советует Кэти, – ну, в которой ты в прошлом году приезжала. И тогда будет вообще атас.

Не могу не согласиться, да и погода пока позволяет идти в пиджаке. Вот было бы на месяц позже – и без куртки не обойтись. Да и вместо туфель, которые логично подходят к этому образу, пришлось бы надевать ботинки.

Выбор Кэти мне нравится – и со вкусом, и при этом не вульгарно. Может, повезет, и он возомнит, что я какая-нибудь там бизнес-леди. Не хочется, чтобы спустя три года, так быстро раскрылись карты, что он стал успешным, а я – мамаша с работой на дистанционке и не самой лучшей съемной квартирой.

Выпускница вуза Лиги плюща, блин.

Пусть будет место иллюзии хоть немного.

Когда наступает 14-е число, я делаю все насколько можно медленнее. Долго варю кашу, долго принимаю душ и вообще будто забываю о намеченном деле. Но Кэти не так легко провести.

– Давай реще, – подгоняет она, – надо с волосами еще что-то решить.

– Куда спешить? Выставка до восьми.

– Но с двенадцати, а значит ты уже можешь туда заявиться. Не надо переться к закрытию, может, разговор получится длиннее ожидаемого. Короче, давай не тянуть кота за яйца.

С такой подругой-то и при желании не потянешь.

Она настаивает на локонах, но тут я тверда и в итоге делаю просто высокий хвост. Майка, пиджак, брюки. Скептично оглядываю себя в зеркало – вместо ожидаемой бизнес-леди вижу какую-то несуразную девчонку, будто бы напялившую материнские шмотки.

– И что не так? – фыркаю я. – В чем теперь дело?

Вижу, что провал, но не понимаю, из-за чего.

До Кэти осознание доходит быстрее:

– Ты как бледня, – заявляет она, – полностью этого не убрать, но можно хотя бы постараться.

Я настолько нервничаю, что не могу должным образом сработаться с косметикой, потому отдаю все в руки Кэти, но требую не перебарщивать. Самое долгое время у нее уходит на попытки убрать синяки под моими глазами. Небольшие тени там все равно остаются, и тогда она решает просто переключить с них внимание на другие яркие детали.

Подводит мне глаза, наносит тени, и еще куча всякой всячины. Она так долго химичит, что я уверена, что увижу сейчас какой-то яркий вульгарный кошмар, который придется тут же смывать.

Но на удивление все тонко и со вкусом. Да, глаза подведены ярко, но не тронуты губы и в целом брови, потому это придает образу лишь некоторой деловитости, но никак не развратности. Вот теперь уже ближе к бизнес-леди.

– Ты чудо, – заявляю Кэти и целую в щеку, после чего натягиваю свои лучшие (и, по сути, единственные) туфли на небольшой платформе.

Кручусь перед подругой по завершении.

– Ну просто чума, – заявляет она, – какая я все-таки крутая.

Я смеюсь.

– Ты, ты просто супер, – соглашаюсь, шлю воздушный поцелуй ей, машу дочке и, нервно переминая пальцы, выскальзываю за дверь.

Ценителей прекрасного в Нью-Йорке оказывается куда больше, чем я ожидала. Толкучка, словно в кинотеатр, а не в музей живописи. Среди такого количества людей чувствую себя еще более неуютно, чем если бы была в обычном своем прикидоне. Хотя тут почти все так выглядят – вырядились, словно на маскарад. Наверное, пытаются показать, какие они нефиговые эстеты и ценители искусства, а на деле не смогут отличить Пикассо от Малевича.

Впрочем, как и я.

Протягиваю билет на определенном этапе и прохожу внутрь. Музей огромен, и я понятия не имею, где именно проходит выставка, потому просто надеюсь на удачу и следую за толпой. И они приводят меня в большой холл, усеянный картинами, будто бы фотографиями.

Да, этот холл не в пример тому, где я видела работы Сантино в последний раз.

Словно в ресторане, тут и там снуют люди с подносами, где стоят бокалы, наполненные шампанским. Не припомню, чтобы такое где-то видела, но понимаю, что до этого я в принципе и не была на мероприятиях подобного уровня.

Недолго думая, хватаю бокал, словно спасательную соломинку.

Немного храбрости мне не повредит перед встречей. Вместе с остальными медленно хожу, рассматриваю картины, там и здесь. Между тем, один бокал сменяется другим, и лишь когда приятная легкость переходит в пьянящее веселье, понимаю – мне хватит.

А то так и доиграться можно с шампанским – расстелюсь в итоге готовая тут на полу, вот и пришла, браво.

Лишившись возможности держать что-то в руках, вновь начинаю мять пальцы. Ладно, хватит тянуть кота за яйца, как сказала бы Кэти, надо поговорить с Сантино да убраться уже отсюда. Мне не по себе среди этих помпезных людишек.

Но сколько ни пытаюсь выискать его взглядом, не могу найти. И лишь спустя четверть часа бесплодных поисков осознаю, почему я не могла этого сделать.

Потому что, глядя со спины на того парня в бордовом костюме со стразами, я и подумать не могла, что это тот, кого я ищу.

Узнаю его лишь тогда, когда он, окончив беседу, поворачивается вполоборота, лениво оглядывая пространство вокруг.

Выглядит Сантино, конечно… довольно экстравагантно. Но на удивление мне вроде даже нравится. На нем ярко-бордовый пиджак на голое тело. Он не застегнут, потому обнажает торс. Снизу брюки того же цвета (очевидно, комплект), а на шее какая-то подозрительно сильно блестящая цепочка. Наверняка что-то дорогое, хотя и не факт, я не сильно в этом разбираюсь. В руках он держит бокал с шампанским. Но судя по всему, в отличие от меня, ходит с ним скорее для вида, а не для того, чтобы упиться.

Обращает внимание на кого-то и подходит к мужчине, задумчиво разглядывающему одну из его работ. Мужчине на вид не больше пятидесяти, он в черном костюме, выглядит довольно презентабельно – явно не фиг знает кто с улицы, да и вряд ли бы Сантино стал лично подходить к простому посетителю. Рамос мягко касается ладонью его плеча – лишь на мгновение, чтобы обратить внимание, – после чего с такой же плавностью, которой раньше я в нем не замечала, убирает руку обратно.

Мужчина оборачивается. Завидев Сантино его рот тут же растягивается в широчайшей благосклонной улыбке, он принимается что-то говорить не умолкая и, судя по сдержанной улыбке Рамоса, хвалить либо его работу, либо стиль, либо что еще, но точно несет что-то хорошее. Наконец, дает слово самому Сантино, и тот, указав на соседнюю работу, что-то объясняет. Мужчина полностью обращается в слух и не говорит ни слова, пока Рамос сам не замолкает.

Времени на ответ не дает. Приветливо улыбается, слегка кивает на прощание и тут же отходит в поисках следующего гостя, с которым следует поздороваться лично.

В груди начинается то же дурацкое зудящее ощущение, как всякий раз, когда я вижу Сантино. Нет, все-таки нужен еще один бокал или не нужен, Господи, как все сложно.

Я вновь начинаю мять пальцы и оборачиваюсь к картине, которая ко мне ближе всего. Это пейзаж, наверное. Звездное небо, лавка, трава… стоп, это очень сильно похоже на наш парк. Надо же, как мне везет, чертовское везение – среди кучи работ попала именно на эту.

Однако не могу оторвать глаз – я будто сама вновь оказываюсь там в ночи и гляжу на эти звезды. Людей на картине нет, лавка пуста, и на траве никто не лежит. Просто природа.

Место, с которым у меня так много связано.

Закусываю нижнюю губу, пристально разглядывая каждую деталь картины, стараясь впитать каждую частицу места, что изображено на полотне.

– Здесь я изобразил то, что даже в сложные времена даровало мне спокойствие и умиротворение, – слышу рядом знакомый голос и вздрагиваю, с трудом удержавшись и не подпрыгнув на месте.

В этом гуле я не услышала, как он подошел.

Я оборачиваюсь, но Сантино, стоящий так близко, что наши пиджаки соприкасаются, ни капли не удивляется, словно точно знал, к кому именно подходит.

Он вдумчиво смотрит на эту же картину, бокал с шампанским в его руке даже немного не опустел.

– Место, которое было молчаливее многих городских улиц, но при этом давало больше всего ответов на терзающие меня вопросы, – заканчивает он и лишь после этого медленно поворачивает голову ко мне.

Да, я не ошиблась.

Он совершенно не удивлен. Но как он мог со спины понять, что это я? Или увидел меня еще раньше, или позже? Вполне вероятно, я так засмотрелась на картину, что могла этого не заметить.

Однако от его взгляда у меня мурашки идут по телу.

Да, разговор будет сложнее, чем я могла себе представить.

Пальцы вновь начинают нервно сплетаться между собой, что не ускользает от пытливых глаз Сантино. Он слегка дергает правым уголком рта, как бы давая понять, что подозревает о природе этого жеста.

На фоне его совершенной невозмутимости моя нервозность кажется мне жалкой, потому спешу отвлечь его внимание от моих чертовых пальцев.

– Да… – бормочу я, но тут же выпрямляю спину, дабы соответствовать своему костюму, – хорошая картина. В смысле, красивая.

– До боли знакомое место, не так ли? – уточняет он таким ровным голосом, словно мы виделись не давеча, как вчера днем и болтали о всякой ерунде за чашкой кофе.

– Да, есть такое, – соглашаюсь я, поспешно убрав руки за спину якобы в ненавязчивом жесте.

Стараюсь подобрать какое-нибудь профессиональное слово, в результате чего выдаю:

– Очень качественная работа.

Легкая усмешка скользит на его губах. Черт, видимо, это не то слово, которым описывают картины. Ну и пофиг. Он лишь касается губами бокала, но я вижу, что не делает ни глотка.

Напряжение становится невыносимым.

Не могу понять, кто он, каким стал, изменился ли. Слишком мало фраз и слишком много недомолвок. Так и с ума сойти можно. Решаю сразу перейти к делу, без этих спектаклей, но не успеваю открыть рот, как он мягко произносит:

– Я знал, что ты придешь.

Мысли, которые я еле собрала, тотчас разбегаются.

– Прости?

– Знал, что если включить Нью-Йорк в тур городов, то смогу тебя здесь увидеть.

Это неожиданное заявление.

Точнее, неожиданно то, что он хотел меня увидеть, или даже если нет, говорит сейчас об этом.

– Вот как? – только и могу брякнуть я, вконец растерявшись. – Ждал меня?

– Не сомневайся.

Не знаю, что ответить.

Он поставил меня в тупик. Игра это или он с чего-то вдруг и правда хотел этого, но я окончательно теряю суть и цель своего прихода. Вновь, будто в том доме культуры три года назад, не знаю, что сказать, и чувствую себя до безобразного по-идиотски.

– Рада, что у тебя все сложилось удачно, – говорю я в итоге, – правда. Это здорово.

Он не спускает с меня глаз:

– А у тебя как? Окончила вуз?

– Да, – решаю не упоминать, с какими оценками и так далее, – тоже все хорошо.

Разговор начинает казаться абсурдным. Я пытаюсь говорить о том, что меня не интересует, старательно избегая волнующего вопроса, порожденного его заявлением.

В итоге следую совету Кэти «не строить из себя черт знает что» и спрашиваю:

– А зачем ты меня ждал?

Улыбается, словно ответ очевиден:

– Хотел тебя увидеть.

Сую руки в карманы брюк, потому что пальцы уже болят от растираний:

– Зачем?

Сантино слегка хмурится, будто пытается во мне разобраться. Что ж, если так, то у нас это сейчас обоюдно. И уверена, у меня задача намного сложнее.

В итоге он слегка трясет головой, будто выкидывая ненужные вопросы, и предлагает:

– Может, продолжим разговор в кафе? Здесь слишком людно и шумно.

Его предложение волнующее, и, несомненно, первое, что я хочу, – это согласиться и ломануться с ним хоть на край света. Но кто знает, чем это все кончится – с утра растворится, словно снег, а я так и не успею сказать об Оливии.

Кэти меня тогда сожрет.

– Нет, подожди…

Теперь Сантино хмурится еще сильнее, меж его бровей проступает расщелина. Он словно медлит с вопросом, но все-таки задает его:

– У тебя есть кто-то?

Уже почти срывается «нет», но тут я решаю, что в шуточной форме рассказать о таком серьезном заявлении, как ребенок, мне будет гораздо проще. Потому невозмутимо дергаю плечами и отвечаю:

– Да, есть.

Рамос мрачнеет:

– М-м.

– Это девушка, – продолжаю я невинно, и он изгибает бровь, – совсем юная, правда…

Теперь на его лице уже весь спектр эмоций.

Так, ладно. Раз-два-три.

– Я говорю про твою дочь, Сантино, – выпаливаю я и замолкаю.

Бам! Срабатывает эффект неожиданности, окончательно содрав невозмутимость с его вытянувшегося лица. Потом он, видимо, что-то пытается подсчитать в голове, и я ему помогаю:

– Я родила ее после… нашего последнего лета. Сейчас ей уже почти два с половиной года. Я назвала ее Оливией, но ей нравится, когда ее зовут Олив.

Пытаюсь разрядить обстановку и с напускным возмущением, совсем как раньше, выпячиваю губу:

– Несмотря на то, что рожала ее я, она как две капли воды ты.

Знал бы он, чего мне стоит это деланое равнодушие, когда внутри все переворачивается с ног на голову и летит к чертовой матери.

Тень замешательства все еще бегает по его лицу, когда он вновь смотрит на меня:

– Подожди… ты тогда родила от меня ребенка?

– Да.

– Почему сразу не сказала?

Жму плечами:

– Зато сейчас говорю.

Осторожная улыбка касается его губ, но тут же сходит. Он будто боится поверить во что-то такое призрачное, как чьи-то слова.

– Покажи мне ее, – просит он.

– Кого?

– Мою дочь.

Я тянусь уже за телефоном, понятия не имея, какое именно фото показать. Он обходит и встает за моей спиной, и это нервирует еще больше – теперь у меня даже нет времени выбрать, потому что он уже пялится в мой телефон.

Проклятье, тут еще и мои фотки, далеко не такие помпезные, как я сейчас.

Черт, черт, черт…

Я быстро пролистываю ленту, стараюсь среди этих мельтешащих блямп найти хоть одну фотку дочери. Наконец попадаю – тут она с моей мамой этим летом.

Не знаю, как лучше – листать самой или нет, – и в итоге протягиваю ему телефон, но так, чтобы экран и я видела. Он берет его, внимательно глядя на маленькую девочку на фото. Темные волосы, темные глаза. Его настоящая мини-копия.

– Можешь листать вправо, – говорю я.

Он так и делает. Одна фотка за другой. Вначале она на руках у моей мамы, потом уже на сама на диване. Вот извозилась в шоколаде, а здесь у нее шоколад забрали, и она плачет. На следующей она уже капризно вопит, пытаясь криком добиться шоколада обратно.

Замечаю, что с каждой просмотренной фоткой на губах Сантино все различимее проступает улыбка. Сначала неуверенная, недоверчивая и едва заметная, потом чуть шире, осторожная. Когда я показываю ему ролик, где Олив вовсю презентует миру слово «педик», он уже смеется.

– Это Кэти научила, теперь никак не отучить, – с легкой усмешкой замечаю я.

Ролик заканчивается, и он продолжает смеяться, отдав мне телефон. Как раз в этот момент его окликает кто-то из организаторов, но он отмахивается, даже не повернувшись.

Тогда мужчина повторяет еще раз, уже подходя, и Сантино с раздражением оборачивается:

– Позже, я занят.

Сталь в его голосе заставляет мужчину кивнуть, хоть и вижу на его лице некоторое недовольство.

Блокирую свой телефон и сую в карман. Ну вот вроде и все, считай, рассказала. Кэти может мной гордиться.

– Лучше не надо, – говорю ему я, – если дела, ты лучше разберись. Мне, по большому счету, уже пора.

– Подожди, – просит он, – собственно, я все еще предлагаю продолжить разговор в кафе.

Я мнусь. Очевидно, как он сам говорил три года назад, он зовет «не просто пообщаться». Пытаюсь понять, что за этим скрывается, и в итоге спрашиваю:

– А у тебя сейчас есть кто-нибудь?

Кольца на пальце нет, но это не мешает обзавестись девушкой.

– Нет.

Или сказать, что ее нет. Но почему-то мне хочется ему верить, а не искать поводы для отказа. Пусть я и пришла на выставку, но подошел ко мне он.

– А после можем поехать к тебе, – предлагает он, и от такой быстрой смены координат я выпучиваю глаза.

Сантино смеется и поясняет:

– Ты не так поняла. Я про то, чтобы увидеть Олив. Не на фотке, а вживую, так сказать. Она же с тобой живет, как я понял?

– Да. Но… – Я оборачиваюсь на людей и картины, на полный зал. – Надо дождаться, наверное, окончания выставки?

Он равнодушно отмахивается:

– Плевать, сегодня справятся без меня.

Впрочем, спорить совсем не хочется. Я улыбаюсь, а уже через час мы сидим в лучшем ресторане Нью-Йорка. Конечно, я немного ошалела, когда его водитель остановил машину здесь.

– Ты же говорил про кафе, – шепчу я изумленно, – я думала, ты имеешь в виду обычную кофейню…

– Времена меняются, – хитро скалится он и подмигивает мне, словно рассказал какой-то секрет.

Хорошо, что Кэти заставила меня одеться прилично. Не представляю, как бы переступила порог этого ресторана в джинсах или футболке. Кажется, все здесь пропитано роскошью и деньгами.

Сантино украдкой смотрит на меня, пока нас проводят к столику (подальше от шума, как попросил он), и кажется чрезвычайно доволен эффектом, оказанным на меня этим местом.

Наконец я усаживаюсь в мягкое кресло и неловко складываю руки на столе, но тут же убираю их. Помню, как мама говорила, что локти на столе – первый признак отсутствия этикета.

Сантино же чувствует себя куда как свободнее, но смотрит при этом только на меня, словно не видит всей это красоты вокруг, всех этих шикарно разодетых людей…

Ага, и о чем нам говорить?

Я молчу и жду, что он что-то предложит, раз это он позвал меня сюда. Может, даст меню или сам позовет официанта и сделает выбор за нас обоих. Ну, что-нибудь, я не знаю.

Но он лишь молча смотрит на меня, словно испытывая, после чего выдает будничным тоном:

– Я люблю тебя.

Чувствую, что краснею как свекла, а лоб покрывается испариной.

– Ты сам говорил, что нам надо без признаний, иначе будет еще больнее…

– Не будет, – доверительно говорит он и протягивает ко мне через стол руки, в итоге взяв в обе свои ладони мои.

Его кожа, как всегда, горячее моей. От его касаний мысли окончательно путаются. Три года – столько я не ощущала его прикосновений и думала, честно сказать, что и не ощущу больше.

– Не будет, – повторяет он, – потому что нам больше не надо разлучаться. Разве ты не видишь?

Он окидывает взглядом ресторан, как бы в общем заявляя о своем новом положении в обществе:

– Я изменил обстоятельства. Изменил то, что мешало нам. Теперь все иначе. Я могу быть с тобой, где захочешь, в любой точке мира. Могу купить жилье в Нью-Йорке, а можем все втроем переехать в любой другой город, какой нам понравится.

Его глаза горят надеждой:

– Я безумно люблю тебя, Анжи. Как раньше, как всегда, как в любую минуту этих чертовых лет. И я знаю, что ты любишь меня, иначе бы не сидела сейчас со мной, не пришла бы на выставку и не воспитывала бы нашу дочь. Единственное, чего я хочу, – это быть с тобой.

– И больше никогда не расставаться?

Облегченная усмешка скользит на его губах:

– Да, детка, и больше никогда не расставаться.

Не верю, что все может быть так хорошо, что все может стать так хорошо в одну минуту, но заставляю себя поверить. Я смеюсь, и в течение всего вечера мы только и делаем, что болтаем, целуемся, очень много целуемся, словно школьники. Потом он пересаживается на мое кресло, а меня усаживает на колени.

И мы обнимаемся, целуемся, дурачимся и наслаждаемся друг другом, как только можем, словно пытаясь наверстать за один вечер все упущенные друг без друга три года.

Ему названивает телефон, но он сбрасывает его, а после отключает.

– Может, по выставке? – говорю я.

– Плевать, – отмахивается он, – сегодня меня ни для кого нет.

Он обольстительно ухмыляется и теснее прижимает меня к себе, совершенно не обращая внимания на людей:

– Только для тебя.

Единственное, что мы в итоге заказываем, – это вино, и то так и не открываем его, хотя судя по облизывающемуся взгляду официанта, оно какое-то суперкрутое.

Но нам не до него. Есть только я и Сантино, и больше никто не нужен.

Наконец он спохватывается и смотрит на время.

– Папа заругает, если поздно придешь домой? – усмехаюсь я.

– Ага, – смеется он и щиплет меня за бок, – пошли, нам реально пора.

– Куда?

– Я хочу увидеть Олив до того, как она ляжет спать.

Я уже и забыла, что он собирался в гости. Я счастлива, что ему действительно есть дело до ребенка и до меня, и вообще что все складывается, как я не могла вообразить даже в самых смелых мечтах.

Когда мы садимся в машину, я говорю водителю адрес. Сантино хмурится, видимо, не шибко довольный местом моего проживания, но тактично умалчивает свои разумения на этот счет. Лишь прижимает меня к себе еще сильнее и целует в макушку.

– Сумасшедшая же мы парочка, – не то смеется, не то серьезно говорит.

– Да уж.

– Но я слышал, что сумасшедшие люди самые счастливые.

– Да, тоже что-то такое слышала, – смеюсь я, – кажется, речь шла о безумном шляпнике?

Он нежно берет мою левую руку и распрямляет пальцы, глядя на них.

– Что? – спрашиваю я.

– Мне кажется, здесь, – касается безымянного пальца, – не хватает красивого кольца с бо-ольшим бриллиантом.

Я смеюсь, но смыкаю пальцы и дергаю плечами:

– Как-то слишком быстро развиваются события для одного вечера?

– Вовсе нет, – хмыкает он, – я должен был сделать это еще очень давно, но только сейчас выдалась возможность.

Сантино смотрит на меня, и я понимаю, что он, кажется, совершенно на полном серьезе сейчас делает мне предложение.

– Эм… – я тушуюсь, – ну, думаю, нам нужно…

– Так, Анжела Питерсон, – усмехается он, перебив, – ты любишь меня?

– Да.

– Ты станешь моей женой?

– Сантино…

– Ты выйдешь за меня или нет? – говоря это, он при каждом слове касается моих губ своими.

– Это нечестная игра! – возмущаюсь я, – ты прибегаешь к запрещенным приемчикам.

– Винюсь, – улыбается он и прижимает меня еще сильнее, а водитель делает вид, что он великий слепой и глухой, – так каков твой ответ?

Видимо, он совершенно не намерен сдаваться.

– Ладно, Сантино Рамос, – обвиваю его шею руками, отчего близость между нами начинает переходить в более интимную категорию, слегка неуместную для заднего сиденья автомобиля при наличии водителя.

– Я согласна выйти за тебя, но только если… – смеюсь и ловко выскальзываю из его объятий, поправляя на себе пиджак, – только если ты обещаешь вести себя прилично.

– О, ничего не могу обещать, пока ты рядом, – веселится он, вновь сделав попытки сблизиться, но я украдкой стреляю глазами в сторону водителя, и Рамос шепчет:

– Он слепой.

– Сантино!

– Ладно-ладно, – он хохочет, откинув голову назад, но все-таки соглашается вернуться на свое место и вести себя прилично.

Тогда, согреваясь в его объятиях на заднем сиденье автомобиля, согласившись стать его женой и навсегда связать с ним свою жизнь (хотя на деле произошло это еще намного раньше), я не могла и подумать, что теперь-то, когда уже, казалось, ничто не сможет нас разлучить, вновь найдутся обстоятельства, которые заставят меня изменить свое решение.

Когда дверь открывается, у Кэти на лице различные эмоции при виде Сантино. Я была уверена, что она просто выпадет в осадок, очень удивится и, может быть, даже захлопнет дверь, чтобы заново открыть. Мол, решит, что ей привиделось.

Но нет. На мгновение на ее лице мелькает любопытное изумление, словно она хочет узнать подробности того, что стало результатом картины, которую она видит перед собой. А после изумление сменяется самодовольной усмешкой.

– Я даже не удивлена, – смеется она и отходит, чтобы мы вошли, – вы, ребята, чертовы Эмма и Декстер.

Сантино явно не понимает, о чем речь, но мы с подругой слишком часто смотрели «Один день», чтобы понять друг друга и начать смеяться.

И едва мы успеваем зайти, как из гостиной, быстро перебирая ножками, выбегает Олив. Она топочет и смеется, совершенно игнорируя Сантино, и тянет руки ко мне:

– Ма плишла! Ма плишла!

Я улыбаюсь и поднимаю ее на руки, одну о другую скинув свои туфли. Но тут взгляд малышки наконец утыкается в незнакомца, которого она прежде никогда не видела и который теперь так же зашел в дом.

Сантино так же с некоторой опаской смотрит на нее, будто как и двухлетний ребенок, не знает, как себя повести. Он нервно тянется к карману пиджака, но тут же одергивает руку.

Ясно, сто процентов тянулся к сигаретам. Значит нервничает.

Но Оливия справляется с задачей даже лучше меня – склоняет голову и с предельной серьезностью спрашивает у меня, но глядит на Рамоса:

– Это кто?

– Твой блудный отец, – смеется Кэти, – тебе повезло, что ей всего два. Вырастет и не вспомнит, что ее папаши когда-то не было.

Она задумчиво проводит языком по внутренней стороне щеки:

– Я вот вообще ничего раньше шести не помню.

После чего уходит в гостиную, оставив нас самих разбираться с личностной идентификацией.

– Я вроде твой папа, – Сантино нервно улыбается, чуть нагнувшись, чтобы быть на одном уровне с лицом Оливии.

Чем с детьми проще – можно избежать кучи объяснений, которые бы в их ситуациях точно потребовали бы взрослые. Вместо того, чтобы спросить, где был ее папа, почему не с нами и откуда теперь взялся и так далее, Олив просто протягивает к нему руку и касается лица.

Конечно, немного в грубоватой манере, как и все движения детей, так что получается скорее шлепок, и Сантино смеется. Малышка тоже начинает смеяться, и когда я решаю передать ее отцу, охотно тянет к нему руки, хоть и видит лишь пару минут.

Рамос заметно напрягается и не сразу понимает, как именно держать ребенка, и вскоре спешит передать мне ее обратно, но не спускает с нее глаз весь вечер, то и дело пытаясь как-то ее разговорить, рассмешить или что-то в этом роде.

Ему нужно время, но, уверена, он станет отличным отцом.

– Раз вы теперь снова сладкая парочка, – невозмутимо заявляет Кэти, усевшись в кресле, но глядя на Сантино, – то давай мне тогда деньги за билеты, папаша. И в общем за мои мотания. Меня из-за этого уволили, между прочим, так что если все чики-бамбони, жду твоих зеленых благодарностей.

Кэти мне и не говорила, что ее уволили за внеочередной отъезд. Получается, из-за меня. Но она говорит об этом так легко и непринужденно, вновь намекая Сантино о деньгах, что мы с ним смеемся над тем, что Кэти никогда не изменится.

Шутки шутками, но Рамос реально протягивает Кэти несколько купюр, общей стоимостью раз в пять больше, чем надо было, чтобы окупить расходы и накинуть сверху. Даже у подруги глаза на мгновение вылезают из орбит, но в следующий миг она уже невозмутимо принимает все деньги и кивает, словно на меньшее-то и не рассчитывала и что он вообще легко еще отделался.

Ближе к вечеру, когда Олив начинает клевать носом, Кэти шуточно заявляет, что в указанную оплату входили и услуги няньки на сегодняшнюю ночь. Нам не приходится повторять дважды, чтобы мы поняли ее широкий жест.

Ночь лишь для нас двоих.

Чмокнув подругу в щеку, я ухожу вслед за Сантино навстречу нашей ночи. Мы вновь забегаем в ресторан, но очень быстро, чисто поесть, и потом он вновь тянет меня прочь. Мы ездим на машине, целуемся, дурачимся, обнимаемся, а после всю оставшуюся ночь проводим в отеле, не в силах насытиться друг другом.

Останавливаемся лишь для того, чтобы Сантино выкурил очередную сигарету, потушил ее о тумбочку и вновь привлек меня к себе.

Я не могу оторваться от него ни на мгновение, и чувствую то же самое желание, исходящее от него. Мы сливаемся целиком – не только тела, но и мы сами, теперь уже вместе и без всяких «но» и «если».

Когда я наконец с первыми рассветными лучами касаюсь щекой его груди, он кладет мне руку на талию, прижимая к себе сильнее.

– Ты знаешь, что ты самое лучшее, что случалось со мной? – уточняет он, усмехнувшись.

– После твоей карьеры, разумеется.

– О, конечно, – с напускной серьезностью говорит он, делая очередную затяжку, – ты и близко не стоишь рядом с моими картинами, не смей об этом даже думать.

Мы опять смеемся.

Маме я рассказываю обо всем только тогда, когда уже приходит время рассылать пригласительные на свадьбу. Она очень сильно удивляется, потом, видимо, сочтя это своим материнским долгом, предупреждает меня, как бы все не обернулось как всегда, но я объясняю, что теперь все по-другому. Совсем по-другому, и черные полосы остались позади. Теперь только белые.

В тон моему платью.

Конечно, следует период принятия, порядка девяти часов от утра, когда я ей позвонила, до вечера, когда она уже прислала мне два платья, возбужденно выспрашивая, какое из них лучше будет гармонировать с ее туфлями и какой ей лучше сделать макияж, чтобы не перещеголять меня на моей же свадьбе.

Я смеюсь.

Да, за это я люблю свою маму. Она умеет быть и серьезной, и веселой, и посоветовать, но при этом не настаивать на своих советах, если они оказались невостребованными. Мне кажется, такие навыки необходимы каждому родителю. Когда Олив подрастет, я искренне постараюсь повторить мамину модель поведения.

Как должен себя вести отец, мне смутно понятно, так как своего папашу я не считаю образцовым, но думаю, Сантино справится с этой задачей как-нибудь без моих наущений. По крайней мере, он уже сделал то, чего я не смогла сделать за все два с половиной года – запомнил каждое имя в «Свинке Пеппе» – любимом мультике Олив.

Довольно в скором времени мы выбираем дом, и он его покупает, и мы перебираемся туда еще до свадьбы. Мы решили не менять город жительства и остались в Нью-Йорке. Зато качество жительства, конечно же, сильно изменилось. Не просто дом, а настоящий трехэтажный пентхаус с бассейном, садом, полем для гольфа и так далее. Не уверена, что каждая комната в доме даже будет нами использоваться, но Сантино захотел именно такой.

Он жил еще беднее, чем мы с мамой, и теперь, как я успела заметить, пытается наверстать все и сразу. Пустить деньги везде, куда только можно, и обрести все материальное, чего раньше позволить себе не мог. Что ж, ладно, я не против громадного дома, как из мультиков «Дисней». Это клево.

Наша дочка будет расти, словно принцесса в башне, как Рапунцель. Хм-м, нет, у нее пусть и хороший финал, но юность такая себе. Пусть она лучше будет как принцесса Меринда – самодостаточная, самоуверенная и точно знающая, что хочет от жизни. А главное – всем принцам люлей пораздает, если ее что не устроит.

Рамос хочет устроить свадьбу на Гавайях, и мне с трудом удается его переубедить. Когда я говорю, что не всякий из моих гостей (а точнее, никто) сможет позволить себе туда и обратно билеты, он заявляет, что все оплатит. Но все-таки мне не греет душу мысль, что само путешествие затмит для меня воспоминания о свадьбе. Если и быть, то пусть это будут два разных события, ведь там я еще ни разу не была.

Да что там, в большинстве мест в США я еще ни разу не была. Проще сказать, где я была, – Нью-Йорк и Чикаго.

Потому мы сговариваемся с Сантино на том, что свадьба пройдет в Чикаго (тогда и нашим никому не придется никуда ехать, а его новоиспеченные друзья явно имеют деньги, чтобы купить себе билеты), а уж в свадебное путешествие мы тогда отправимся на Гавайи.

5 ноября. День нашей свадьбы. Мы гуляем не один день, потому билеты приходится сдать, а номер в это время уже начинает тикать, а одним утром мы просто просыпаемся и понимаем, что пора делать ноги, пока не проснулись остальные и нас не затянуло в четвертый день. Берем Олив и просто сбегаем навстречу Гавайям. Покупаем билет на ближайший рейс и попадаем в номер тогда, когда в оплаченной брони типа уже жили как три дня.

Мы дико над этим смеемся еще до конца недели. Вроде и повода нет, но хохочем как сумасшедшие. Мы все еще молоды, мы влюблены, и мы безудержно счастливы! Разве это не повод веселиться днями напролет?

Оливия впервые видит море, собственно, как и мы с Сантино. Он даже пытается кататься на серфе, пока в один день его, и так неуверенно стоящего на ногах, не сметает кубарем волной. От берега – рукой подать, но выбегает Рамос с круглыми ошалелыми глазами и заявляет, что больше ни в жизнь не встанет на треклятую доску.

Я опять хохочу как сумасшедшая. Нет, ну честно, его бы лицо заснять в тот момент! Как будто ему акула зад откусила, по меньшей мере.

Каждый день – это упоение друг другом, наш июль, который мы взяли и растянули на всю нашу жизнь. Каждый день только наш. Мы целуемся, занимаемся любовью, дурачимся, купаемся, едим, опять целуемся и опять занимаемся любовью. Мы поглощены друг другом, как впервые влюбившиеся школьники. И с каждым днем страсть между нами разгорается все яростнее и яростнее, точно огонь, в который вдруг закинули целую стопку дров.

Будто мы вновь только познакомились и впереди нас не ждет ничего, кроме лета.

Вечного лета!

Мы пьем коктейли, колотим кокосы. Сантино пытается забраться на дерево на территории отеля и достать банан, и за это его загребают в местное отделение полиции. Я смеюсь и говорю, что даже сейчас он не в ладах с копами. Но оказывается, мы такие не единственные – каждый турист норовит испытать себя с кокосом или бананом, потому отделываемся штрафом и пожеланиями удачного отдыха.

Дни еще никогда не летели так быстро. Мы словно попали в наш персональный рай, в ворота которого так долго долбились, и они наконец сжалились над нами и отворили их.

Но даже в раю есть плоды, которые нельзя вкушать, чтобы не быть, как Адам и Ева, вновь изгнанными на землю. Увы, все люди грешны, и нашему лету, нашему раю и нашему счастью тоже не суждено было длиться вечно.

Сейчас уже я подозреваю, что, возможно, у него уже был этот грешок на тот момент, когда мы встретились. Но тогда я была слишком опьянена любовью и физически не могла увидеть никаких недостатков. Во многом его активность я списывала на поток сил и энергии от удачи дела и так далее.

Не могу утверждать, так как до конца так и не поняла, но уверена, что уже на момент нашей четвертой встречи Сантино пристрастился к наркотикам.

Тогда, возможно, это было еще что-то легкое и безобидное, типа марихуаны «на попробовать», но все ведь накатывается как снежный ком.

Я уже говорила, что Сантино пытался заполучить все, на что раньше не хватало денег, все, что имело цену, – каждому кассиру он был готов протянуть деньги. Я и не подозревала, что дилеры тоже входили в его список запретов. Думаю, он и сам понимал, что его несет не туда, иначе бы рассказал мне сразу, что и к чему. А он до последнего скрывал от меня свою зависимость, пока я не нашла его откровенно вкалывающим себе какую-то дрянь.

Я уехала на йогу, но в гараже уже заметила, что забыла ключи от машины. Очевидно, он не ожидал, что я такая рассеянная, забуду ключи или так нескоро о них спохвачусь. Это было через полтора года после нашей свадьбы. Знойный май, ему уже стукнуло 24, а мне до этой даты надо было выждать еще пару недель.

Я даже не сразу поняла, что вижу. Думала, ему стало плохо или что-то в этом роде. Я-то ассоциировала уколы только с медициной, наивная.

Он начал пытаться отбрехаться, а когда понял, на что я думаю, стал поддерживать эту легенду. Но ложь получилась неубедительной, и очень скоро все встало на свои места.

Наркотики!

У нас случился большой скандал. Во-первых, просто по факту того, что он их принимает. Второе – по факту длительности их приема. Третье – что при всем этом (он-то это знал, а я нет) мы еще собирались завести второго ребенка.

Даже больше он, я бы сказала. Хотел большую семью.

– Ты в своем уме?! – Я кидаю в него подушку, но сейчас это отнюдь не игры. – Ты предлагал завести ребенка, уже не первый год сидя на этой дряни?

– Конкретно на этой и года нет, – отзывается он так невозмутимо, словно это и правда многое меняет.

– Я не собираюсь рожать инвалидов!

– Ты слишком резко реагируешь. Я просто расслабляюсь!

– Ну да, ты же так устаешь!

К слову, продуктивность его работы за эти годы тоже спала – я-то грешила на то, что он просто сделал свой скачок и теперь решил времени дать потечь самому, чтобы потом вновь взяться за рога. Но нет, он просто перестал рисовать.

Хотя нет, не так, он рисовал…

Может, я и зря тогда вернулась и опрометчиво не проверила наличие ключей до того, как вышла? Я не раз думала над этим вопросом, и вполне возможно, мне не стоило его тогда заставать за этим делом.

По одной простой причине – его разоблачение отнюдь не понесло за собой то, что он перестал употреблять. Просто теперь ему больше не надо было от меня скрываться. Он с чистой совестью делал это когда хотел, совершенно не стесняясь, и соответственно увеличилась и частота.

Чего он только не принимал. Кодеин, амфетамин, кокаин, мет, опиум… это только то, что я знаю. Вполне возможно, добрую часть он продолжал скрывать. С легкого и скрытого понеслось по накатанной на тяжелое и открытое.

Мы постоянно скандалили. Я просила, умоляла его лечь в наркологический диспансер. В частный, с его-то деньгами – при всех удобствах, и мы с Оливией постоянно бы его навещали.

Но куда там! Он, Сантино Рамос, известный художник и «гений» своего времени (это он себя сам так называл), не собирался прозябать в диспансерах и вообще, кажется, совершенно серьезно не считал, что у него есть какие-то проблемы по этой части.

Под конец дошло до того, что он еще и на меня злился. Заявлял, что так просто отдыхает, он совсем не наркоман, а я зря просто будоражу воду. Поскольку никакие другие аргументы он не принимал, я бросила единственное, что могло его задеть:

– Не наркоман? То есть наркотики не влияют на твою жизнь? Почему тогда за последние два года ты не нарисовал ничего нового! Да еще два таких «продуктивных» года да выставок, на которых ты даже на час появиться не хочешь, – и все про тебя забудут. Это зависимость, и от нее надо лечиться.

Однако из всего этого он услышал только то, что хотел.

Он вернулся к работе.

Вначале его работы вызвали смятение, но все критики тут же начали наперебой предполагать, что Рамос просто сменил стиль своих работ. Говорили и о постмодернизме, и о сюрреализме, но в итоге всем стало понятно то, что я знала с самого начала – Сантино просто накрыло.

Он работал так, как и жил, – под кайфом. Рисовал какую-то ужасающую хрень, и вскоре даже критикам, которые были от него без ума, надоело оправдывать это. Сначала его «новые» работы перестали вызывать успех, потом началась критика. А потом, когда мы очень сильно поссорилась и я с Олив уехала в гости к маме, он умудрился под этим делом впервые за пару месяцев отправиться на одну из своих выставок.

Журналисты, пресса, ценители – о, он охотно общался со всеми ними и говорил такое…

В общем, пара статей, пара наблюдений, заметок, и этот громкий материал стал новостью всех первых страниц изданий на следующий день. Тогда же все услужливо связали его «зависимость» с его новыми работами, подвергли критике такое отношение к искусству и вообще такому аморальному образу жизни в наш здоровый правильный век.

И вместо того, чтобы повиниться, наконец-то остепениться, понять, что шагает по лезвию, отказаться от наркотиков и вернуть себе расположение, Сантино просто увидел в этом облегчение. Нет ожиданий – нет труда.

Теперь ему и ту муть, что он делал, писать не надо было.

Он полностью отдался в упоение своей страсти.

Он не видел в этом ничего плохого, потому что пока не ощущал ее прямого влияния. Денег оставалось немало, и даже потерпев полный крах на мировой арене, у него оставались средства к содержанию дома, нас и покупке своей дряни.

Я трижды угрожала подать на развод, чтобы он все-таки бросил это все. Молила о центрах.

Сантино словно оказался глух, разом вставил себе пробки в уши. Тогда я и поняла, что значит настоящая «зависимость». Это не «хотелка» человека, как бы он ее ни преподносил, а настоящая невозможность даже в крайних случаях от нее отказаться.

Сантино сотни раз раздраженно бросал мне, что это лишь отдых, и если он захочет, то бросит в любой момент, – просто зачем ему это, когда все ок. Но на самом деле, может, он этого и не понимал, он просто не мог этого сделать, но закрывал на это глаза.

Или и правда считал до поры до времени, что невозможность бросить наркотики для него не проблема?

Я пыталась действовать и силой – как только он доставал эту дрянь, я сразу выдирала ее и выбрасывала, выкидывала, даже рвала и кидала в унитаз. Что угодно. Он бесился, кричал и орал, но неизменно находил другую дозу.

Конечно, когда есть деньги, это не проблема.

В какой-то момент он перешел на такую стадию «невменяемости», чем начал не на шутку пугать Олив. Ей тогда уже исполнилось пять, и она прекрасно понимала, что с папой что-то не то. Нет, он ни в коем случае не бил ее, и не становился агрессивным под этим делом, но хватало того, что он мог просто начать орать.

Испуганно кричать, бегая и призывая нас прятаться, потому что за нами бегут. Мог начать метаться со шваброй, выискивая загадочных следаков. Или наоборот, впадать в безудержное состояние жуткого веселья. Хохотать на стены или рассмеяться до слез от дохлой мухи.

Его настроение было нестабильным, как и он сам. Словно граната, которая не имеет понятия, когда очередной раз взорвется. Олив боялась каждого его припадка, будь он позитивным (хохот от ничего с исступленным выражением лица) или же негативным (за нами следят, на нас нападают, потолок падает).

Однажды он вообразил себя курицей, потому что у него есть два яйца, и начал хохотать как безумный. Я так и не поняла, серьезно он это говорил или из разряда «позитивного наклона». Уже сложно было понять. Мне-то. Не говоря о ребенке.

Тогда я поняла, что для психики Олив будет неблагоприятно расти под одной крышей с таким отцом. Естественно, я дождалась (поспособствовала) его относительно трезвого состояния и поговорила с Сантино на этот счет.

Попыталась донести ту мысль, что это не просто прихоть и он плохо влияет на нашу общую дочь. И что если он хотя бы не попытается начать брать ситуацию под контроль, то у меня просто не останется выбора. Честно говоря, наверное, к такому решению бы я пришла, даже если бы не было Олив.

Он настолько ушел в это все с головой, что я уже почти не видела того адекватного, сообразительного парня с тонким чувством юмора, за которого выходила замуж. Он сделался другим под действием препаратов – и если не собирался с них слезать, то по большому счету с этим «другим» меня ничего и не связывало.

Он покивал, со всей серьезностью заявил, что все понимает. Что это правильно и давно пора было ему встать на путь истинный. В тот вечер я решила, что мы хотя бы обрели тропу, на которую надо встать.

И пару дней вроде все было хорошо. В тот день я с Олив пошла в магазин, но когда пришла, он уже ловил невидимых мух на диване, звонко смеясь.

– Ты успел обдолбаться за сраные тридцать минут, пока нас не было, – цежу я.

Оливия же кидается к нему показывать новую игрушку, которую я ей купила. Рамос даже не обращает внимания ни на дочь, ни на куклу, а лишь усмехается:

– Что, зайка, мама опят орет, да? Пилит папу, потому что мама злая. А знаешь, что надо делать, чтобы маме не быть злой?

– Что? – с любопытством спрашивает она.

Сантино ухмыляется и поворачивается ко мне, говоря шепотом, будто из-за этого Олив его может не услышать:

– Маме надо чаще заниматься сексом с папой, и тогда мама не будет злой и не будет кричать по мелочам.

– Ты идиот, Сантино, – цежу я и беру Олив за руку, чтобы увести наверх.

– А что такое секс, мам?

– Ничего, забудь. Папе просто опять нехорошо.

– Неправда, – смеется Сантино, – папе, наоборот, сейчас очень и очень хорошо!

На следующий день я заявляю ему, что развожусь с ним. Он падает на колени, молит меня остаться и клянется, что это была случайность. Что больше такого не случится и ради Олив, меня и нас всех, он готов пролечиться в наркологическом диспансере.

В меня вбивается надежда, едва ли не выбив дверь с петель, и я конечно же его тотчас прощаю. Мы выбираем ему самую престижную частную клинику, и уже на следующий день он туда ложится.

Мы лишь два раза успеваем с Олив его навестить, на третий день я просыпаюсь оттого, что внизу кто-то смеется. Спускаюсь, а это Сантино – валяется на диване опять под кайфом. На мой вопрос, как его вообще оттуда выпустили, он надменно заявляет, что за деньги открываются все решетки.

Я в отчаянии и гневе одновременно. Говорю, что уложу его заново. Он говорит, что лечиться больше не намерен, потому что там фигня какая-то, и тогда обещаю заложить его силой. Он мрачнеет и сообщает, что даже если я организую принудительное лечение, для него не станет проблемой откупиться – но когда он это сделает, вышвырнет меня из дома со всеми моими манатками.

Это становится последней точкой.

Не то, что он пообещал меня вышвырнуть или вообще что разговаривал в таком тоне. Он был под очередной дозой, я не дура и понимала это. Но также я понимала и то, что он не избавится от наркотиков, пока сам не примет это решение. А он его принимать не собирался. Клиники отвергал, сам продолжал употреблять, мои мольбы и собственная дочь его не брали.

Даже потеря работы и признательности произвела на него не большее впечатление, чем жужжание мухи, хотя он стремился к этому все время, что я его помню.

Я боролась с этим больше года, но тогда ко мне пришло окончательное и ясное понимание беспомощности и безнадежности. Осознание, что у меня больше не осталось никаких средств к продолжению этой бессмысленной борьбы с ветряной мельницей.

Мне было 25, когда я подала на развод, а он невозмутимо подписал все необходимые бумаги. Даже не стал настаивать на совместном воспитании Оливии или пытаться поделить часы ее пребывания с каждым из нас. Мне кажется, он даже явился туда под кайфом.

Ему было плевать. Он даже не спросил, куда мы теперь подадимся и не нужна ли нам помощь на первое время, ведь все-таки Олив его дочь.

Сантино благополучно скатился на дно, но пока не истратил все деньги, потому сохранял видимость приличной жизни. Дом, картины, дорогие наряды. Хотя какой-то фасад начал рушиться и подходил трещиной к основанию.

Потеря работы, потеря репутации, потеря статуса прекрасного семьянина, а также потеря жены и дочери. Его не остановила ни одна из этих утрат, ведь пока что у него было то единственное, вокруг чего теперь крутился его мир, – его «успокоение».

Каждый раз разное.

Я с трудом застегиваю последний чемодан и выхожу из дома. Теперь тут не осталось больше наших с Олив вещей. Сантино раскинулся в гамаке во дворе с блаженным выражением на лице. Опять над чем-то смеется и даже не оборачивается, когда я хлопаю дверью, подводя этим черту под нашей трехлетней счастливой (в начале) попыткой семейной жизни.

Когда я выходила замуж за Сантино, наплевав на все предостережения матери и так далее, я сделала это совершенно без опаски очередного провала. Как бы так сказать, я даже одного процента не оставляла на то, что что-то вдруг может пойти не так или куда-то не туда свернуть. Да и может ли человек, опьяненный любовью и наконец-таки получивший возможность быть счастливым, даже подумать о том, что его семья столкнется с проблемой наркозависимости?

Наркотики как рак – многие уверены, что их это никогда и ни при каких обстоятельствах не коснется. Других да, но ни в коем случае не их самих.

Я была из того же числа, потому не оставила себе никаких хлебных крошек на тот случай.

Мы с Олив вновь поселились в съемной квартире. Первые несколько месяцев она постоянно спрашивала у меня, где папа, когда мы к нему вернемся или когда он к нам приедет. Пару раз я пыталась ему позвонить, чтобы узнать, в состоянии ли он увидеться с дочерью, – но состояние его точно было не адекватное. А после он и вовсе перестал брать трубки. Потому не осталось ничего другого, как в идиотских традициях рассказать Оливии, мол, ее папаша космонавт, или очень занятой, или уехал на Марс и тому подобное, но когда вернется, я обязательно скажу, и мы с ним встретимся.

В такие моменты я, бывало, очень сильно злилась на Сантино. Но злость эта скорее была от отчаяния. Зачем было врываться в мою жизнь, жизнь Оливии, давать нам пустые надежды на лучшую жизнь всем вместе, чтобы потом собственноручно все растоптать? Раньше Олив и не знала, что такое отец, а теперь сильно грустила без него.

Благо детскую голову легко занять – через пару месяцев она уже вспоминала о Сантино чисто с любопытством, мол, когда папа придет, когда он прилетит и не звонил ли он с Марса. Печаль, не сходящая с ее милого детского личика, начала понемногу стираться. Возможно, потому что последнее время он не так уж много и отдавал ей своего внимания.

Конечно, Кэти и мама знали причину нашего развода – причем, раньше, чем это даже случилось. СМИ еще раньше осветили проблему Сантино всевозможными яркими красками, так что, думаю, для них (для Кэти уж точно) это не стало неожиданностью. Просто дело времени, которое наконец настало.

Я устроилась на полный рабочий день юристом. В первое время мама приезжала к нам, чтобы посидеть с Оливией, отводить и забирать ее из садика, где-то готовить. Понемногу я влилась в свой новый график, о котором за три года уже позабыла, и через какое-то время смогла справляться с этим сама.

На Новый год мы с Олив ездили к маме в Чикаго, а на все лето я отправляла ее туда одну, сама продолжала работать в Нью-Йорке. Кэти в первый год после моего развода бывала у меня часто, – но после наше общение перешло исключительно на мои редкие приезды и телефонные звонки по большей части.

Нельзя ее винить – в свои 26 она наконец-то приняла предложение Томаса. Шестое, кажется, на тот момент. Денег у них немного (она ушла из кинотеатра и стала работать консультантом в магазине, а Томас открыл собственную автомастерскую), но достаточно для стабильной нормальной жизни. И неплохой, пусть и скромной свадьбы, на которую я, увы, попасть не смогла. Она была в Чикаго, а начальник наотрез отказался давать мне внеурочный выходной.

А терять работу я не могла – она была единственным источником дохода на аренду квартиры и наше пропитание. Достойная зарплата и неплохие условия. Честно сказать, мне кажется, босс даже не заглядывал в диплом, а просто глянул на именование вуза. Увидев мои D, он бы вряд ли был так гостеприимен.

А уже через полгода у Кэти и Томаса родился сын (полагаю, именно он и стал причиной того, что Кэти все-таки согласилась сдать свои позиции по поводу брака). Они назвали его Робином, и подруга не уставала скидывать фотки этого прелестного малыша.

Порой, разглядывая очередные снимки с их пикника на выходных, или как они делали шашлыки во дворе, или что-то такое, на меня находила грустная зависть. Не знаю, может ли быть такая? Они не были богаты, не хватали звезд с неба, не любили друг друга со школьной скамьи, но при этом были действительно счастливы. У них была семья, ребенок, дом, работа и полная гармония. Маленькие, но семейные радости.

Понемногу дела начали восстанавливаться, и казалось, все скоро вновь должно пойти нормально, ведь дуют теплые осенние ветра, – но, как оказалось, это была лишь оттепель.

Той весной Оливии исполнилось 7 лет, и с осени она должна была пойти в школу. Я присматривала неплохие варианты заведений рядом с домом и при этом с хорошей программой. Работала я неплохо и даже часто брала сверх нормы, так что ближе к сентябрю думала просить у босса повышение. Или хотя бы прибавку к зарплате. Мне нужно было больше денег, так как надо было «снарядить» Оливию в школу. Форма, принадлежности и все такое. Это далеко не пять баксов на ветер.

Однако начальник меня опередил. Мой отпуск должен был прийтись на июнь (я как раз рассчитывала этим летом вместе с Олив на месяц поехать в Чикаго, заодно вживую и глянуть на сына Кэти), но мистер Тредсон весьма недвусмысленно намекнул мне, что из отпуска я могу не торопиться. Мол, дело не во мне, просто штаб сокращают, и бла-бла-бла.

Вот и получила повышение.

У меня оставался месяц до так называемого «отпускного увольнения», и все свободное время я тратила на то, чтобы подыскать достойную замену. Но ничего не выходило. Либо предлагали зарплату еще ниже, либо зарплата была выше, но я им не подходила. Там было недостаточно помахать своей корочкой Колумбийского и смехотворным опытом работы в неполные 27 лет.

Прошел месяц, но я так ничего и не нашла. Я уже была согласна даже на ту зарплату, что была раньше, – но все вакансии оставляли желать лучшего. Меньшую зарплату я просто не могла принять – и не из-за каких-то придирок, а просто с ней мне не хватало бы на жизнь. На аренду, еду. Даже если брать в расчет, что со школьным обмундированием мне помогла бы мама, которая и сама на тот момент уже жила на пенсию.

Это была точка, на которой я остановилась.

Выдохнула.

У меня не оставалось вариантов, кроме как переехать обратно в Чикаго к маме. Тогда бы траты на жилье вычеркнулись, на еду сократились, и местной зарплаты мне вполне хватало бы на Олив, а она, скорее всего, пошла бы в ту же школу, в которую ходила я.

Но это было не решение, а скорее откат назад. И я это понимала.

Однажды я уехала из Чикаго поступать в вуз Лиги плюща не для того, чтобы вернуться обратно под крыло мамы. Я уехала, чтобы начать лучшую жизнь в большом городе, получить хорошую карьеру, рост и перспективное будущее. А выходило, что ничего не выходило.

Я до последнего отвергала этот вариант, будто его вообще нет, но к началу лета стало очевидно, что альтернативы (кроме как поселиться на вокзале) у меня не имеется.

Дожив за уже оплаченный месяц в квартире, я отпраздновала свой 27-й день рождения в Нью-Йорке, после чего собрала чемоданы, взяла дочь и навсегда попрощалась с этим городом. Конечно, я могла себя утешать мыслями типа «это лишь на время», и «заработав, я еще сюда вернусь», но кого я обманывала?

Если я не смогла зацепиться за Нью-Йорк, будучи в Нью-Йорке, то как я это сделаю из Чикаго? Возвращаясь обратно, я принимала факт своего проживания там. В лучшем случае, со временем я смогу накопить себе там на собственное жилье, если дела хоть немного пойдут в гору.

Вряд ли я уже когда-то вернусь в этот полюбившийся мне мегаполис. Сказали бы мне десять лет назад, когда я окончила школу с невероятно высокими баллами за экзамены, что к тридцати вернусь в Чикаго без денег на шею матери?

Да я бы в жизни не поверила.

Это никак не входило в мои радужные светлые планы.

Конечно, мама оказалась рада меня принять и помочь всем, чем только может. Я поселилась в гостевой, а Оливии мама отдала мою бывшую комнату. Прежде она, разумеется, очистила ее от хлама, которым успела завалить за это десятилетие. Не за один раз, но потихоньку она стаскивала туда всякое ненужное барахло, как на чердак, а теперь пришлось это разгребать.

Кэти, слава богу, хватило такта повести себя логично. Она не прыгала от радости и не заявляла, как счастлива, что я вернулась в Чикаго, – потому что вернулась я не от хорошей жизни и радоваться тут было нечему. Но она не давала мне и погрузиться окончательно в пучину разочарования. Она заявила, что каждый шаг назад – это лишь толчок, который обязательно влечет за собой два шага вперед.

– Тогда у меня уже накопилось шагов тридцать вперед, – заявляю я.

Воскресенье знойного июля, мы сидим у нее в гостиной и пьем горячий шоколад. На полу возится маленький Робин, моя же Оливия осталась с бабушкой. Две встречи успешно показали, что ей неинтересно смотреть, как Робин пускает слюни и грызет игрушки, зато она успела подружиться с соседской девочкой, с которой они теперь играли.

Томас в своей автомастерской.

– Неправда, – заявляет подруга, – смотри на все бодрее, что нюни распустила-то? Знаешь, моя мамаша всегда заявляла, что все трудности в жизни – это посланные нам испытания. И что если мы их пройдем, то получим то, о чем всегда мечтали.

– Я не религиозна, Кэти, – бурчу я, – и вообще уже мало во что верю.

– А в джин ты еще веришь? – усмехается она и уже через минуту с хитрой улыбкой заносит бутылку в комнату. – Только тс-с, я прячу ее от Томаса, и это наш маленький секрет.

Мои поиски работы и просматривания объявлений не заканчиваются ничем хорошим. Оказывается, здесь не стоят на каждом углу с табличкой «нужен юрист», и в итоге на помощь мне приходит Кэти. Им требуется в магазин администратор, а моей диплом точно дает мне все преимущества.

Да уж, не то, о чем я мечтала, но лучше, чем ничего. После непродолжительного собеседования мою кандидатуру одобряют, и теперь мы работаем с Кэти вместе.

И все идет неплохо, пока в один из первых дней августа Оливия не залетает в дом с огромными глазами и не верещит:

– Мама! Я видела папу! Папа приехал! Папа приехал!

– Где ты его видела? – спрашиваю я.

– На улице! Мы с Мэгги зашли купить чипсы, и я его увидела там. Я узнала его и подбежала, он тоже узнал меня! Мы погуляли, и он спросил, на каникулах ли я здесь, а я ответила, что мы сюда переехали и живем у бабушки. А почему мы не переехали к папе? – надувает она губы, словно спалила меня на какой-то огромной лжи.

По сути, так оно и есть, а ей уже не три года, чтобы она верила во все, что я говорю.

Конечно, для меня не стало сюрпризом, что Сантино в Чикаго. Кэти мне об этом сообщила сразу же, едва я приехала. Это стало чуть ли не первой новостью, когда мы встретились.

Когда я спросила, по какому поводу и известно ли ей, на сколько, подруга пожала плечами и заявила, что он вроде как сюда переехал, – ну по крайней мере приехал еще в конце осени и с тех пор не уезжает.

– Живет в отцовском доме, – заявляет она, – сам-то его папаша уже год как помер, дом, видимо, ему оставил.

Вероятно, за эти неполные два года он успел просадить все, что у него оставалось, когда мы разводились, раз уж он вернулся в Чикаго и поселился в доме отца.

– А сам он как? – спрашиваю я, – в смысле, ну ты поняла…

Кэти понимающе кивает. Никто из нас не забыл о недуге Сантино.

– Знаешь, я свечку не держала, – протягивает она, откусывая эклер, – но вроде как адекватный. Типа, я не знаю конечно, но пьяным я его точно ни разу не видела, хотя часто пересекаемся на улице. Ну вроде и под наркотой не сказала бы…

– Может, просто хорошо скрывает, – устало бурчу я, – от меня он полтора года умудрялся это утаивать.

– Может быть, – жмет плечами Кэт, – но сдал он за это время ого-го, конечно. Ну как мне кажется.

Я молча отпиваю из чашки.

– Думаешь с ним встретиться?

– Зачем?

– Не знаю.

– И я не знаю, – отвечаю.

В итоге я так и не прихожу после того разговора ни к чему конкретному. Вроде знаю, где его найти, знаю, где он живет и что он здесь, но ничего не предпринимаю. Я вроде как хочу его увидеть, вновь попытаться что-то слепить, но понимаю, что это опять может все кончиться, как и в предыдущие разы.

А у меня и так сейчас не лучшая полоса в жизни, чтобы самой добавлять себе проблем. В итоге я и забываю о Сантино, пока в тот день Оливия не врывается в дом с рассказами о встрече с папой и обвинениями ко мне.

Что ж, стоило ожидать, что однажды это случится. Оливия постоянно шастает по городу с Мегги, и было бы странно, если бы однажды, живя здесь постоянно, она не напоролась на Рамоса.

Конечно, я говорю, что сама ничего такого не знала, и если бы знала, то конечно мы бы встретились, и так далее и тому подобное. Сама же понимаю, что теперь игнорировать Сантино не получится. Оливия, пока у нее еще не началась школа, начинает каждый день канючить о встрече с отцом, а я трусливо ссылаюсь на работу, находя все новые причины.

Проходит порядка недели, когда Сантино сам объявляется на пороге нашего дома. Я и не ожидаю, что это он. Как раз за полчаса до этого мама ушла в магазин, потому, когда раздается стук в дверь, я просто решаю, что она забыла ключи или полные руки пакетов, потому спускаюсь открыть.

В том, в чем есть. Старая футболка кое-где в пятнах, заколотый пучок на голове, домашние шорты. Только сейчас это выглядит не свежо, как выглядело бы лет в 17, а скорее устало. Больше похоже на облик домохозяйки, нежели небрежной девчонки.

Открываю дверь и замираю.

Он смотрит на меня, и легкая усталая улыбка дергает правый угол его рта, однако тут же позволяет вернуться к исходному положению. Кэти не преувеличивала, говоря, что он сдал.

Стоя сейчас в полуярде от него, я ощущаю эту пропасть в годах между нами. И пускай биологически мы одного возраста, но физически и морально, глядя в эти заломы у губ и потухшие глаза, осознаю, что между нами точно теперь лежит не одна бездна лет.

Сантино будто поздоровался с первозданным отчаянием и даже пожал ему руку.

Это сказалось и на его внешности. Он заметно постарел. Нет, не стал вдруг стариком лет пятидесяти, с сединой, залысинами и вставной челюстью, но меньше тридцати пяти сейчас я бы ему точно не дала. Морщины, которые у меня только начали появляться и которые я каждое утро рассматриваю в зеркало, замазывая кремами, у него уже несвойственно возрасту заметно углубились.

Я слышала, что наркотики делают подобное с человеком. Неужели после моего ухода и хоть какого-то контроля он все-таки пересел на что-то еще более тяжелое? Был ли в его жизни героин?

Или, может, он в самом деле их смог бросить, – а это результат его решения? Я не знаю.

Просто стою и молчу, пока он наконец не склоняет голову и не спрашивает:

– Впустишь?

Голос его бесцветный, словно из него разом выкачали всевозможные краски. В какой-то момент мне даже кажется, что я вижу лишь тень Сантино и надо дождаться, пока он сам подойдет. Кажется, он замечает мою озадаченность, и горькая усмешка мелькает на его губах.

Я неопределенно жму плечами.

– Олив сказала, что вы теперь живете у твоей матери, – объясняет он, откуда знает адрес, – вот я и решил… прийти.

– Да, она говорила, что видела тебя.

Он улыбается:

– Помнит меня.

– Конечно, ей ведь было не два года, когда мы… развелись, – говорю я, – первые месяцы она постоянно о тебе спрашивала.

Улыбка сходит с лица Рамоса, словно он понимает вдруг, что упустил что-то важное. Он все еще стоит на пороге, и я отхожу чуть в сторону, давая ему пройти:

– Но Олив сейчас нет. Она гуляет с подругой.

Он отстраненно кивает и не спеша заходит внутрь. Мы так же молча доходим до кухни, но с ней связано слишком много нашего личного, потому сделав чай, я предлагаю ему перейти в гостиную. Кажется, он понимает, почему именно, но, может, и нет. Соглашается, и мы садимся в кресла друг против друга.

– Неважно выглядишь, – говорю я, скорее как факт, чем с желанием задеть.

– Знаю, – усмехается он, – зато ты, как всегда, прекрасна.

– Не надо, – хмыкаю я, – у меня есть зеркало, Сантино, и я все вижу.

– Значит, тебе пора проверить зрение.

Раньше бы его флирт заставил меня покраснеть или улыбнуться, но теперь он настолько неуместен, что мы просто оба замолкаем и в тишине слышно, как потягиваем чай из чашек.

Кажется, Рамос понимает, что раз пришел, то должен заговорить первым. Да и не только поэтому. Много причин. Но вместо объяснений своей жизни за последние два года он спрашивает:

– Почему вернулись?

– Работа, – жму плечами, – меня уволили, а Олив в этом году надо в школу. В общем, доходы не сходились с расходами, а здесь хотя бы за жилье платить не надо.

Он понимающе кивает.

– А ты? – парирую я.

Сантино внимательно смотрит на меня, словно пытаясь выискать истинный вопрос в моих глазах, после чего говорит:

– Я больше не употребляю.

– Бросил или деньги закончились? – сама поражаюсь, как мне удается этакая невозмутимость в голосе.

Он так же равнодушно жмет плечами. Да уж, картина маслом, будто разговариваем о новостях утренней газеты, а не о том, что разрушило нашу семью и жизнь в целом.

– Сначала деньги, – говорит в итоге, – ну и так само собой как-то…

– Вовремя, – киваю я, не выдержав.

Он понимает, что я этим хочу сказать, и мрачнеет. Замолкает и вновь отпивает из чашки. Когда его чай кончается, он вновь поднимает на меня глаза:

– Я правда виноват, Анжела.

– Не стоит, – отмахиваюсь я, – правда, думаю, в этом нет смысла.

– Нет, есть. Я просрал всю свою жизнь, всю нашу жизнь, просрал карьеру, спустил к чертовой матери в унитаз и все деньги…

– Ни цента не осталось? – уточняю я, и он мотает головой.

– Поэтому и вернулся, собственно, – говорит он.

– Кэти сказала, твой отец умер.

– Да.

– Мне жаль.

– Жалеть надо живых, мертвые уже нашли покой, – говорит он.

Мы вновь замолкаем.

– Я правда виноват перед тобой, – повторяет он, – как еще никогда раньше. И перед тобой, и перед Олив.

Я ничего не отвечаю. Да и что тут можно ответить? Отрицать глупо, а соглашаться с этим – какой смысл? Он и так это понимает.

– В какую школу она пойдет? – спрашивает Сантино.

– Думаю, отдам ее туда же, где я училась. Ну и ты пару месяцев.

Слабая усмешка скользит на его губах, точно он вспомнил что-то далекое-далекое, но приятное душе:

– Ага, пока не разбил окно этого толстосума.

– Он не на шутку взбесился, – улыбаюсь я, – зато ты выиграл десять баксов.

– Откуда знаешь?

– О, ты тогда на целую неделю стал самой обсуждаемой темой школы.

Мы оба усмехаемся, точно давней шутке, но после чего улыбки вновь, будто механическая пружина, стягиваются обратно к исходному положению. Кажется, их уже нельзя зафиксировать в другом положении надолго.

Замечаю, как взгляд Сантино скользит по безымянному пальцу моей левой руки. Его кольца там давно нет, но и другого не появилось. Как и на его пальце. Мы ничего не спрашиваем, но нам обоим и так все понятно.

Был бы кто-то у меня – помог бы удержаться на плаву в Нью-Йорке, подсобил деньгами. Был бы кто у него – об этом давно бы уже знала Кэти, да и он бы вряд ли заявился ко мне в дом.

Взгляд Рамоса падает куда-то мне за спину и зацепляется на мгновение. Я рефлекторно оборачиваюсь. Понятно, заметил картину. Ту самую картину, которую он мне подарил после конкурса, которая кочевала со мной из квартиры в общий дом, потом опять в квартиру, а теперь приехала в Чикаго.

Все в той же раме, только теперь висит на гвозде, а не обмотана скотчем.

– Она все еще у тебя, – улыбается он.

– Да, она мне нравится.

– Мне тоже.

И вновь замолкаем.

Словно в плохо написанной сцене, между нашими краткими диалогами неизменно повисает гнетущее молчание. Было бы неплохо, если бы наконец пришла мама или бы забежала Олив, дав нам возможность переключиться на нее, но все они словно нарочно запропастились.

– Может… попробуем все сначала? – спрашивает он, но вместо нервного смешка, который был бы логичен, я лишь молча смотрю на него. – Я не говорю о том, чтобы начать все с чистого листа, – объясняет он, – забыв всю фигню, что была, или, наоборот, все хорошее, что тоже было. Это бред и получится, только если нас обоих сразит Альцгеймер.

Он усмехается, и я отвечаю легкой улыбкой.

– Но… можно просто попытаться пожить? – предлагает он, – что бы ни происходило в моей долбаной жизни, постоянно в ней одно. То, что я люблю тебя.

– Кажется, это наше проклятье, – сухо замечаю я.

– Возможно, – соглашается он, – я бы не стал пытаться навязываться и вновь просить тебя дать нам шанс. Я сам все испоганил, и логично, если ты решила бы построить жизнь без меня. Но раз вы все равно здесь, у тебя вроде никого нет. Почему не попробовать? Вы могли бы переехать ко мне, а не жить с твоей матерью. В конце концов, у нас общая дочь, и мы бы могли воспитывать ее вместе.

– Однажды мы уже пытались, – напоминаю я.

– Я виноват, но вряд ли мои слова как-то изменят прошлое, Анж. Я лишь предлагаю как-то попытаться в настоящем.

Я молчу, перебирая пальцы. У него все так просто – давай сойдемся, давай опять поиграем в семью. С другой стороны, вряд ли это хуже того, чтобы жить с мамой?

– Что, если все опять покатится к чертям? – спрашиваю я.

Сантино жмет плечами:

– Не знаю, есть ли что-то еще ниже. Но по крайней мере могу поклясться, что не пью и не употребляю. И не собираюсь.

– Звучит воодушевляюще, – саркастично замечаю я.

Он усмехается:

– С годами запросы понижаются, да?

– Кажется, скоро я начну радоваться, что мужчина не ссытся под себя.

Он смеется, но смех выходит каким-то хриплым, и он откашливается, чтобы «сбросить» эту хрипоту.

Достает сигарету, но, заметив мой взгляд, спрашивает:

– Я могу?..

– Лучше на улице. Мне без разницы, но мама… будет не в восторге, если дом провоняет табаком.

– Ладно, тогда позже, – он засовывает пачку обратно в карман. Облокачивается локтями о колени, таким образом как бы слегка подавшись ко мне.

– Ты еще любишь меня? – спрашивает он.

– Как и ты.

Сантино кивает.

– А знаешь, чем ты привлекла меня тогда, когда появилась на исправительных работах?

Удивляюсь, что он вдруг решил сейчас это вспомнить, но спрашиваю:

– Чем?

– Своим появлением, – заявляет он, и я не могу сдержать усмешки. Он тоже ухмыляется и кивает, – да, именно тем что ты вообще там появилась. Такая пай-девочка, бантики и учебники, а тут вдруг работы. Меня всегда чертовски манил тихий омут. В нем обычно водятся самые разгоряченные черти.

– Лучше бы тебя притягивали ангелы.

– Что поделать? – с напускной небрежностью жмет он плечами. – Меня тянуло к чертям.

– И что, оправдала я твои ожидания?

– Как видишь. В тебе есть черти, – говорит он, – но есть и ангелы. Ты балансируешь, и этим всегда меня завораживаешь. Я так не умею.

Дверь открывается, и забегает Олив. Судя по тому, что за порогом я вижу светлую макушку Мегги, Оливия зашла попить воды. Но стоит ей увидеть отца, как она с восторженным криком:

– Папа пришел!! – кидается к нам.

Сантино встает, готовясь подхватить ее на руки, но перед этим слегка склоняется ко мне, напоминая о своем предложении:

– Подумай хотя бы, я подожду сколько надо.

Ждать приходится достаточно.

Видимо, я становлюсь слишком опасливой, а может, это первые признаки старости, которые годам к 60 перерождаются в настоящую паранойю и боязнь чего-то нового. Во всяком случае, я не решаюсь дать Сантино скорый ответ.

Продолжаю работать, Оливия начинает ходить к нему в гости. Подозреваю, это из-за того, что ему неловко сидеть с ней у нас, когда в доме моя мать. Она недолюбливает Сантино с недавних пор по понятным причинам и скрывать этого не намеревается.

К концу августа мы с Оливией отправляемся по магазинам за школьной атрибутикой, и она упрашивает взять отца с нами. Конечно, не остается ничего другого, как согласиться, – на удивление, у Сантино не оказывается никаких дел и он тут же соглашается. Весь день мы мотаемся по магазинам, выбирая портфели, на большинство из которых Олив хмурит брови, и лишь один, из мужского отдела, ей вдруг нравится.

– Он же черный, – скептично кривлюсь.

– Ты не понимаешь, он крутой! – упорствует она, нацепив его на плечи.

Я поднимаю глаза на Сантино. Тот жмет плечами и усмехается:

– Ну если он ей нравится, то какая разница, какого цвета, нет? Я вообще без портфеля ходил.

– Ты вообще непонятно зачем в школу ходил.

В итоге все-таки соглашаюсь, и мы берем этот идиотский портфель, зато у Оливии радости полные штаны и она говорит, что мы самые классные и клевые, а в школе ей все обзавидуются. Лично я так не думаю, потому что и сам портфель мне не нравится, но видеть ее счастливой приятно по любому поводу.

Потом идут пенал, учебники, тетради и форма. Причем последнее Сантино успевает оплатить раньше, чем я достану карту. Сумма там немаленькая с учетом того, что денег у него нет.

– Не стоило.

– Порядок, – отмахивается он, – она же и моя дочь.

– Откуда у тебя деньги?

– Я работаю.

– Кем?

Но он не успевает ответить, потому что Олив, поняв, что с папы тоже можно что-то стрясти, уже тащит его к витринам с игрушками.

К концу дня мы уже все уставшие, зато с полным школьным набором. Оливия так возбуждена, словно прямо сейчас пойдет в школу. Рассказывает нам, что, оказывается, Мегги тоже идет в ту же школу и надеется, что, может быть, они будут учиться в одном классе.

Перед тем как распрощаться, Сантино предлагает нам завтра пойти прогуляться или сходить на аттракционы. Олив конечно же скачет от радости, а он переводит взгляд на меня, давая понять, что зовет нас обеих.

День прошел неплохо, и я соглашаюсь, вызвав тем самым улыбку на его губах.

На следующий день мы отправляемся на аттракционы, и пока Олив катается на всем, что можно опробовать, Сантино покупает мне сахарную вату. Я предполагаю, что это скорее Оливии, но он заявляет, что это именно мне.

В итоге мы едим вату вдвоем, полностью извозившись в сахаре, словно идиоты. А когда вскоре начинается дождь, остатки липким сладким дождем стекают по нашим рукам.

– Теперь ты еще более сладкая, – усмехается Сантино, подмигнув мне, а я со смехом толкаю его в плечо.

Кажется, мы вновь вернулись в наше лето.

Стоит нам оказаться вместе, и будто исчезают все проблемы, которые кажутся такими существенными, когда мы порознь. Тут же вроде и не так страшно оказаться в Чикаго, и совсем не так ужасно отдать Олив в обычную школу, а не частный лицей. Не так кошмарно, что я работаю администратором в местном захудалом магазине с колумбийским дипломом, а живу в гостевой комнате материнского дома.

Когда мы вместе, все начинает играть другими красками. Будто любовь способна менять взгляд на мир, положение, вещи. Выдавать их более радужными и светлыми, чем они есть на самом деле.

Может, в этом и есть залог семейного счастья?

В конце концов, под конец месяца, когда Олив уже предстоит пойти в школу, я говорю Сантино, что согласна попробовать все сначала. Точнее, с середины, с конца или откуда мы там встали на паузу. Он смеется и притягивает меня к себе. Впервые с момента развода мы целуемся.

Он предлагает перетащить вещи прямо сейчас, но я говорю, что лучше завтра. Утром сообщаю маме все как есть, и она сильно злится. Говорит, что жизнь меня ничему не учит, а от таких, как Сантино, еще с молодости нельзя было ожидать ничего хорошего, и в течение жизни он лишь это стабильно доказывал.

Впервые мама проявляет ненужное упорство в своей точке зрения, и мы сильно ссоримся, невзирая на то, что Олив может все это слышать. В итоге мама говорит, что моя жизнь давно бы сложилась, если бы я нашла подходящего мужчину, а я заявляю, что прежде чем раздавать свои советы, пусть она их испробует сначала на себе.

Жестоко указывать маме на ее одиночество, но она сама меня вынудила. Зачем так говорить? Я люблю Сантино, и он вроде бы избавился от всего дерьма, что было, у нас дочь и что плохого в том, что мы хотим попробовать вновь? Зачем говорить эти гадости? Тогда я тоже имею на это право.

В итоге, когда к обеду Рамос заявляется помочь с вещами, то мама, демонстративно вздернув нос, уходит из дома и не возвращается до самого нашего «отъезда». Какое громкое слово для пары кварталов отсюда.

Дом отца Рамоса (упокой господь его душу) нисколько не изменился, только если стал еще более непрезентабельным. Очевидно, Сантино не озадачивался тем, чтобы сделать тут ремонт, но пока и так сойдет. Оливии он отдает свою юношескую комнату, а сами мы поселяемся в бывшей комнате его отца.

Кровать большая, но чертовски жесткая и вся промятая. Но это ерунда – я счастлива, потому что мы снова вместе. Будем растить дочь, любить друг друга и наслаждаться теми небольшими подарками жизни, которые получаем.

Может, с самого начала не стоило тянуться к чему-то заоблачному, а надо было просто жить и радоваться? Может, счастье все это время было у нас под носом, но мы упорно его не замечали, глядя на солнце, которое нас ослепляло с тем, чем дольше мы на него смотрели?

Когда я говорю Кэти о нашем сходе с Сантино, на ее лице отражаются довольно противоречивые чувства. Она слишком хорошая и понимающая подруга, чтобы начать меня критиковать так вот в лоб, как мама, но видно, что она не в восторге от этой идеи. Очевидно, когда она спрашивала, собираюсь ли я увидеться с Сантино, то максимум подразумевала под этим возобновление общения дочери с отцом, но никак не наши собственные отношения.

Она что-то невнятно мямлит, как-то неуверенно говорит, что рада за нас и все такое, вкрадчиво спрашивает, где мы теперь живем, после чего тут же перебрасывается на совершенно другую тему. Причем быстро и спешно, что даже нелепо.

На первую линейку Оливии мы идем все втроем, у меня до сих пор хранится эта фотка. Сантино, словно и не прошло десяти лет, вновь в футболке и джинсах. Я выбираю лучшую из своих блуз и юбку, на Оливию с трудом удается натянуть форму, потому что в последний момент она решает взбунтоваться и говорит, что пойдет только в той розовой футболке с Барби и блестками.

Мы стоим на крыльце нашей школы и улыбаемся в камеру. После всей официальной церемонии, расписания и роспуска первоклашек по домам до завтрашнего первого их учебного дня, Сантино хватает Олив на руки и усаживает себе на плечи. Та радостно дергает ногами, едва не заезжая ему по лицу, и таким макаром мы добираемся до кафе, где берем мороженое и коктейль.

Кажется, это прекрасный день. Прекрасный день, как прекрасное начало чего-то совершенно лучшего. Наконец-то, белой полосы в нашей жизни. Нет, пусть лучше серой, но зато пускай она не чередуется больше с черной.

Совсем.

Мама к этому времени немного отходит и вновь начинает со мной общаться. Первое время после школы Оливия проводит день у нее. На это две причины. Во-первых, мама помогает ей с учебой и кормит. Во-вторых, она не остается одна, потому что у нас дома в это время никого нет. Как выяснилось, Сантино работает охранником в местном ТЦ и уходит на работу лишь на час позже меня. Освобождается на час раньше, но вряд ли это имеет значение, если ребенку весь день предстоит просидеть самому.

Зато мама постоянно делает Олив какие-то вкусняшки и передает через нее нам. Все идет как нельзя лучше, и мне даже начинает казаться отличной моя работа. Кэти права – надо просто искать положительное, а не плохое.

Да, это не самая лучшая работа с моими знаниями и образованием, но зато она недалеко от дома и я могу работать вместе со своей подругой. Разве это не классно? Дома с семьей, на работе с подругой? А денег на жизнь нам вполне хватает, поскольку работаю не только я, но и Сантино.

Да, дом, в котором мы живем, не самый лучший, и ремонт пока остается лишь планировать в пятилетней перспективе, но зато мы живем под этой крышей все вместе. Наконец-то с мужчиной, которого люблю, и дочерью. Пусть крыша не идеальна, но под ней мы счастливы, как никогда.

Да, школа, в которую ходит Олив, не самая хорошая и благополучная, зато туда же пошла и ее подруга Мегги, и кажется, даже кроме нее она нашла себе там друзей. А если вдруг ее кто станет задирать из мальчишек, на то всегда есть отец. Думаю, легенды про то, что Сантино творил в школе, останутся в ее стенах еще очень надолго, так что едва ли к Оливии решится кто-то прицепиться.

Да, мы живем не в Нью-Йорке, где я хотела, – но зато в Чикаго я в одном городе с мамой и лучшей подругой. Могу видеться с ними каждый день, и так ли уж важен тогда шум мегаполиса, где у меня никого не было?

Совет Кэти помогает, когда мы с Сантино вновь сходимся. Я начинаю разукрашивать серое небо своими собственными яркими красками. И кажется, что ничего не может уже заставить меня опрокинуть туда черную гуашь.

Но я опять ошибаюсь.

Все переворачивается с ног на голову перед самым Рождеством. Мы уже накупили дешевых гирлянд и обвесили ими дом снаружи и внутри, Олив с Мегги налепили снеговиков, а Сантино купил и притащил елку, которую мы все вместе в тот же вечер украсили игрушками.

Это было 19 декабря. Я, как обычно, пришла с работы домой, но когда переоделась и пошла разогревать еду, Сантино подошел ко мне, говоря на полтона тише.

Его голос звучит буднично, но я чувствую напряжение в нем, которое он усиленно старается скрыть:

– Как прошел день, малыш?

– Отлично, – улыбаюсь я, – а у тебя?

– Тоже.

Наконец он говорит:

– Слушай, завтра к нам могут прийти копы. Кэти должна сказать, что я весь день был у нее. Неважно зачем, ты послала за рецептом, или я должен был ей в чем-то помочь, или ты попросила, – плевать. Но она должна сказать, что, зачем бы то ни было, я провозился там весь день.

Вначале я ничего не понимаю и решаю что он шутит. Потому смеюсь и толкаю его в плечо. Захлопываю микроволновку и выставляю время, когда он сухо говорит:

– Анжела, я серьезно.

Я хмурюсь и оборачиваюсь:

– Тогда что за фигню ты несешь? Почему ты должен быть у Кэти, когда без проблем подтвердят, что ты был на работе, и почему вообще к нам должны прийти копы?

С каждым словом мой голос из насмешливо-беззаботного становится все более холодным и осторожным, словно я сама начинаю понимать, что к чему.

Он молчит и чуть склоняет голову, словно ему чертовски неохота отвечать ни на один из заданных вопросов. Я скрещиваю руки на груди, понимая, что меня ждет какой-то очередной сэндвич с дерьмом, и лишь надеюсь, что это какой-то безобидный пустяк:

– Говори сразу все, как есть.

– Мне нужно алиби.

Мои глаза расширяются, но я тут же беру себя в руки:

– Оно у тебя есть. Ты был на работе, это подтвердят твои коллеги. Незачем выдумывать.

– Нет.

Он требовательно смотрит в мои глаза, словно моля, чтобы я все поняла сама и ему не пришлось это озвучивать. Но я настаиваю:

– Что значит нет? Ты же работаешь.

– Я зарабатываю, Анжи.

– Это одно и то же.

– Не совсем.

Копы, зарабатываю, алиби… Это все начинает складываться в голове в совсем поганую картину.

– Лучше говори быстрее, иначе я надумаю себе что-то гораздо худшее, чем может все быть на самом деле.

Может, он просто украл какую-нибудь игрушку для Олив на Рождество, пока был обеденный перерыв на работы, и из-за этого боится, что мог попасться? Тоже ничего хорошего, но все-таки пусть лучше так.

– Уверен, ты думаешь все правильно, – говорит он.

– Пока я ничего не думаю. – Микроволновка взвизгивает, оповестив о конце таймера, и я подскакиваю на месте. Бью ладонью по тумбе, сдерживая различные эмоции, бурлящие внутри.

Сантино тут же прикрывает дверь на кухню и прикладывает палец к губам, напоминая мне о том, что Оливия в доме.

– Говори, черт возьми, что произошло! – шиплю я. – Не загадками и не придумками, а говори мне все как есть! Зачем тебе алиби и почему к нам в дом должны прийти копы?

Выясняется, что Сантино никогда не работал охранником. «Смена на час позже, заканчивается на час раньше» – я ведь никогда не видела, чтобы он уходил на работу или приходил с нее. Никогда не приходила на его рабочее место, потому что наши смены поразительным образом совпадали по времени, и в принципе о его работе слышала только от него самого.

Охранник – это ведь не нейрохирург, я и подумать не могла, что здесь можно в чем-то наврать.

– Поэтому у меня нет алиби, – говорит он, – потому что у меня нет работы и меня там не было.

– Тогда откуда ты брал деньги? – шепчу я, заглядывая ему в глаза. – Пожалуйста, скажи что ты подрабатывал где-то неофициально? Я очень тебя прошу.

По его лицу пробегает болезненная гримаса:

– Не могу.

Собственно, именно по причине его «заработка» ему и понадобилось алиби, и именно из-за этого к нам могут ворваться копы. Выяснилось, что еще когда прошлой осенью Сантино вернулся в город, то довольно быстро спелся с местной шелупонью, которая со школы никуда и не разъезжалась. Только в отличие от него, они и не пытались строить свою жизнь законным образом, зато в криминальной сфере достаточно преуспели и преумножились.

Давнего приятеля они приняли с распростертыми объятиями. А там понеслось. Именно поэтому он оказался свободен, когда мы с Олив предложили ему пойти выбирать школьные товары, и поэтому у него оказались деньги их оплатить. Поэтому он оказался свободен и на следующий день. У него не было постоянной работы, постоянного графика и тому подобного, но имелся заработок.

– Ты врал мне! – шиплю я, стараясь не переходить на полный голос и постоянно косясь на дверь. – Ты все это время врал мне!

– А что мне оставалось? – шипит он. – Я уже так работал, когда вы приехали. Что мне было делать?

– Бросить это дерьмо и работать на нормальной работе, как все! Как ты мне и плел, вешал лапшу на уши!

Он раздраженно фыркает:

– Кем бы я работал, Анжи? С моим-то средним да таким огроменным опытом работы, с совсем нихрена с большим хреном и большим послужным списком из юношеских нарушений! Да меня бы и полы драить не взяли.

– Взяли бы!

– Да? И сколько бы мне так давали? Да мы бы по миру пошли, – цедит он, – а я должен содержать семью, содержать вас.

– Вот именно семью! – Я толкаю его в грудь. – У тебя дочь растет, ты хочешь опять оставить ее без отца? А я? Ты, блин, понимаешь, что ты уже не подросток и эта фигня – это не пятьдесят баксов забрать из кассы?! Тебя реально могут посадить, Сантино!

– Все нормально, – видя, что я не на шутку разгорячилась и вот-вот с гнева перейду в слезы, он осторожно берет меня за плечи, – все нормально, никого не посадят. Просто организуй мне алиби. Кэти всегда дома. Пусть скажет, что я сегодня был у нее весь день. Язык у нее длинный, что-нибудь наплетет.

Я отталкиваю его:

– Меня это задолбало, понимаешь? Как только все начинает быть нормальным, происходит очередное дерьмо! И оно не прекращается!

– Но сейчас речь о конкретной помощи, – напоминает он, – или ты хочешь, чтобы меня реально посадили?

Я молчу, после чего бросаю:

– А это лишь вопрос времени. Даже если пронесет сейчас, однажды они все равно зайдут с чем-нибудь, от чего ты уже не сможешь открутиться. Все эти… уголовники! – не выдерживаю я. – Все они кончают одинаково. На зоне проводят времени больше, чем на свободе. Ты так хочешь?

– Ты преувеличиваешь. Я не ввязываюсь ни во что крупное.

– Но тем не менее если сейчас не раздобуду тебе алиби, то можешь оказаться в заднице, да?

– Да.

– Значит, это уже крупное. – Я вздыхаю. – Я не хочу постоянно жить как на пороховой бочке. И не хочу, чтобы Олив однажды увидела, как дяди в форме уводят ее отца в наручниках. Не хочу каждый вечер думать, что за тобой могут прийти или что-то в этом роде.

Я смотрю на него, но он молчит. Ждет.

– Я помогу тебе, – говорю я, – уверена, Кэти будет вообще не в восторге, если ей намеренно придется лгать копам, но ради меня она пойдет на это. Я сделаю это в любом случае, но останусь с тобой после этого только в одном.

Он склоняет голову, ожидая условия.

– Если после этого ты бросишь к чертовой матери всю эту мерзость. Устроишься на нормальную работу, чтобы я не боялась за тебя и за то, что может случиться. Пусть зарплата будет маленькая, пусть нам придется ужаться на время. В чем-то нам поможет мама. Но я хочу так. Если ты продолжишь все вот это вот, – то не со мной.

Он протягивает ко мне руки, но я тут же делаю шаг назад:

– И я хочу, чтобы ты никогда мне больше не врал, чего бы дело ни касалось. Никогда, ни в чем. Это просьба, нет… не просьба, это требование, без которого я тоже не останусь. Если я узнаю, что ты опять мне соврал, или что опять ввязался в эти мутные схемы, или…

Наконец, несмотря на мое сопротивление, Сантино все-таки заключает меня в объятия и как можно теснее прижимает к себе. Я утыкаюсь ему в грудь и уже не могу сдержаться. Начинаю рыдать, попеременно поколачивая его руками по спине, но в итоге перестаю.

– Я просто хочу нормальной жизни с человеком, которого люблю, – говорю я, – неужели это так много? Я ведь уже больше ничего другого не прошу.

– Я брошу это, обещаю.

– Сразу же. Никаких «последних» дел или типа того.

– Сразу же, – соглашается он.

– И больше никогда к этому не вернешься.

– Да.

– Пообещай мне, что больше никогда к этому не вернешься! – Мои плечи начинают судорожно подрагивать, и он целует меня в макушку.

– Я обещаю тебе – шепчет он, – никакого криминала, никаких тайн. Я устроюсь на обычную работу, и как-нибудь мы проживем.

– Да, – наконец я тоже обнимаю его и прижимаюсь щекой к груди, – и хорошо проживем. Как все. Как Кэти и Томас, все живут обычно и хорошо, и мы сможем.

(…не хочу работать на работе, которую ненавижу, всю жизнь – только потому, что все вокруг так делают и это считается нормой. Я хочу жить так, как мне нравится. Мне нравится рисовать, мне нравится ощущать свободу, мне нравится смеяться и нравится…)

– Обязательно, – соглашается он успокаивающим голосом, поглаживая меня по спине, – обязательно, детка.

Немного успокоившись, я отстраняюсь, наскоро вытерев мокрые щеки, и достаю уже остывшую еду из микроволновки.

Сантино везет – копы пусть и приходят, но, судя по их ленивым выражениям лица, они не имеют конкретных видов именно на Сантино, а словно просто вычеркивают из списка всех возможных. Кэти плетет невероятно увлекательную историю о том, зачем Сантино проторчал у нее весь день. Вообще закручивает так лихо, что они едва ли не лучшие друзья с самой школы и так далее, но, кажется, в этом нет никакой необходимости. Едва она подтверждает, что Рамос был у нее, как копы теряют к нашей компании всякий интерес.

Никаких решающих зацепок вроде не было, но по крайней мере к нам они больше не приходили, указывая на камеры, тыкая на свидетелей или типа того. Сантино сказал, что, возможно, «наш человек» навел лишнюю панику, что-то не так поняв.

– ИХ человек, – сухо напоминаю я, – ты больше не там.

Однако, чтобы быть точно уверенной, что Сантино не ввяжется ни во что подобное спустя неделю, две или при особо «сытном» куше, я решаю его пристроить куда-нибудь, где всегда смогу справляться о его работе. Как выяснилось, врать он умеет бесподобно, и пусть и пообещал отныне без лжи, мне будет спокойнее, если у меня появится и другой источник, который сможет подтверждать его слова.

К чести Рамоса, он не оскорбляется этой просьбе, видимо понимая, что сам виноват в пошатнувшемся доверии. Тем более, я доверяю ему безоговорочно во всем другом, просто немого опасаюсь по поводу работы. И то больше за него.

В итоге, прознав про сложившуюся ситуацию, Томас великодушно заявляет, что может взять его в свою автомастерскую помощником мастера. Я просто в восторге и благодарю их как только могу. Во-первых, проверенные люди, во‐вторых, вообще друзья. В третьих, Сантино на работе всегда будет под присмотром Томаса, а значит волноваться мне будет не о чем.

И зарплату он предложил не самую плохую.

Конечно, сам Рамос особым энтузиазмом не пылал, но сказал, что ради меня, конечно, пойдет туда. Он неплохо разбирается в машинах, но в течение пары недель Томас учит его кое-каким дополнительным азам, после чего заявляет, что Сантино лучший ученик из всех, кого он видел.

Сантино при этом все так же не пышет большим восторгом от своей новой работы. Зато теперь мы оба точно знаем, что к нам не постучатся копы, не наденут на него наручники и нам не надо будет судорожно искать ему алиби, чтобы наши встречи не стали нормированными по часам и суткам через прутья металлической решетки.

– Ну как ему? – спрашивает Кэти, когда я в выходной, как всегда, заглядываю к ней «на эклеры».

На самом деле эта традиция у нас появилась почти сразу, как я устроилась администратором в их магазин, получив нормированный рабочий день.

У нас обоих два дня выходных – суббота и воскресенье. Но у нас обоих так же семья и дети, потому конечно же большую часть времени мы тратим на них. Но каждую субботу мы встречаемся с утра и до полудня (может, на часок больше иногда) рассказываем все, о чем не хватало времени наболтаться в течение недели. Я приношу эклеры, Кэти достает из заначек вино, убедившись, что Томас этого не видит (ему мы говорим, что вино принесла я вместе с эклерами, из-за чего он постоянно смущается и говорит, что как-то неправильно, что сидим мы обе, а ношу все только я), и мы пускаемся в болтовню.

Томас в это время услужливо занимает Робина, а мы с Сантино на всю субботу вообще отправляем Олив к бабушке. Она и не против, там же рядом живет Мегги, и Олив весь день гуляет с ней. Зато и у нас с Рамосом появляется один день, который почти весь мы можем посвятить друг другу.

В общем, идеально отлаженный механизм «отдыха», где все счастливы и довольны полученным куском.

– Неплохо… – уклончиво отвечаю я.

– Да ладно, – смеется Кэти, – Томи говорит, что Сантино шарит в тачках, но, видно, не сильно ему это нравится.

– Просто он устает.

– Ну еще бы, зато знаешь, как говорила моя мама, труд из обезьяны человека сделал. Привыкнет, Том так же работает, – подруга жмет плечами, – не самый долгий рабочий день.

– Нет, график вообще отличный, – тут же киваю я, – и на самом деле я реально очень благодарна, что Томас ему это предложил. Я бы места себе не находила, если бы не знала наверняка, где он точно работает. И работает ли вообще.

– Ну теперь все в порядке, – улыбается Кэти, – уж поверь, с Томасом они грабить ювелирку не пойдут или мокруху какую не устроят.

Я закатываю глаза. Мне эти шутки не смешны, но Кэти хохочет.

– Кстати, мы на следующей неделе думаем за город на пикник, может, вы с нами?

– А кстати, неплохая идея, – кивает Кэти и кричит в сторону другой комнаты: – Том! Том!

– А? – слышится оттуда.

– Анжи предлагает на следующие выходные всем вместе на пикник. Я хочу.

– Я тоже за! – отвечает он.

Кэти оборачивается, довольно мне подмигнув:

– Вот и решили.

Мы хихикаем и уминаем оставшиеся эклеры уже под болтовню о том, какая сука наша новая кассирша и какой неуклюжий у нее муж. Однажды чуть не напоролся на витрину, когда пришел занести ей какие-то ключи. Мы смеемся, чувствуя себя последними сплетницами, но ничего не можем поделать.

Это ужасно увлекает.

Наконец-то дела вроде начинают идти если не в гору, то хотя бы по прямой. Хотя я стараюсь не думать об этом, потому что всякий раз, когда я так решаю, все неизменно портится. Потому просто радуюсь каждому отлично прожитому дню.

Через полгода, к лету (в подарок то ли Сантино, то ли мне на день рождения), Томас повышает его из помощников до одного из мастеров. Соответственно повышается и зарплата. Сантино натягивает на себя благодарную улыбку, но осушает стакан быстрее, чем успевают договорить тост.

Мое 28-летие мы решаем отпраздновать в кафе, потому что день, как всегда в это число (18 июня), выдается слишком жарким и сидеть под палящим солнцем весь день на той же веранде или на природе просто невозможно. Мы все веселимся, но Сантино напивается быстрее всех.

Только как-то странно. Когда он последний раз при мне так надрался на выпускном, он стал еще веселее, еще безбашеннее, еще активнее и изобретательнее на всякие шалости. Здесь же он, не закусывая, выпил целую бутылку виски, после откинулся на спинку стула и просто наблюдал за нами, пока не заснул в такой же позе.

Вообще у них летом клиентов стало больше, и, думаю, он просто слишком устает.

– Я люблю тебя, – говорит он мне уже дома вечером, когда остаемся одни, – правда, ты единственная девушка, которую я когда-либо любил.

– В день рождения это слышать еще приятнее, – усмехаюсь я, – особенно потому, что не так уж часто ты это и говоришь.

– Неправда, – хмурится он, – я постоянно тебе об этом напоминаю.

– Я пошутила, – смеюсь я и целую его, притягивая к себе.

Однако, если честно, я не пошутила.

Конечно, не хотелось развивать эту тему в день рождения, тем более в постели, тем более перед тем, как заняться сексом, но это была правда.

Сантино стал каким-то отрешенным ко всему. Не только ко мне. Когда Оливия в конце года притащила ему дневник с одними «А», с восторгом махая перед лицом, он лишь вяло улыбнулся и потрепал ее по голове:

– Вся в маму, – заявил он, поцеловал ее в лоб и вновь уставился в телик.

И это все? Ребенок закончил первый класс, получил первые годовые оценки, и все А! Вместо того, чтобы подурачиться, пообещать шоколада, возвести ей целые баллады о том, какая она умная и самая лучшая (как сделала потом я), он просто сказал вот это, словно она сообщила, что правильно ответила на уроке на элементарный вопрос.

Его гораздо меньше стала интересовать и я. Иной раз он прежде не упускал возможности пристать ко мне, даже если я в поношенных трениках мою пол на карачках. А тут на прошлых выходных я в обтягивающих лосинах занималась йогой нарочно в одной с ним комнате, а он лишь заявил, что я, как всегда, сексуальна.

Причем не с какой-нибудь там означающей ухмылочкой или хотя бы томно, а просто словно отдал должное моей форме, которая в данный момент его не особо-то и притягивает.

Но когда заканчивается лето и наступает осень, а его поведение не меняется, а лишь становится еще более апатичным, я начинаю переживать, что у него какие-то проблемы. Если бы дело было в усталости, в загруженности из-за потока клиентов – но теперь их вновь почти нет.

В одну из суббот он смотрел матч по телику, и я заметила, что у него кончается пиво. Решив его порадовать (чтобы ему не пришлось, как всегда, самому вставать за ним и пропустить очередной гол), я принесла банку сейчас, сразу из холодильника.

Но, глянув на нее, он лишь как-то горько усмехнулся:

– Какая все-таки жизнь злая штука, детка.

Я озадаченно хмурюсь:

– О чем ты?

– Я в итоге стал тем

(…черта с два. Прожить жизнь, чтобы вкалывать, как робот, ненавидя каждый день, и жить лишь мыслью, чтобы в субботу сесть перед теликом и выпить пива? а с понедельника опять начать ненавидеть жизнь до вечера субботы?..),

кем всегда больше всего стать боялся.

– Сантино…

Я сажусь на боковину кресла рядом с ним и беру его лицо в ладони:

– Разве мы плохо живем? Да, мы не хватаем звезд с неба, но разве ты ненавидишь жизнь от понедельника до субботы? У тебя есть я, у тебя есть Олив. По-моему, – шутливо толкаю бедром банку, – мы намного интереснее банки пива по выходным?

Но у меня не получается вывести его на веселье. Точнее, он, конечно, смеется, но я вижу, что вся эта задорность напускная и вынужденная.

Но кажется, он и правда осознает, что я права. Потому что постепенно возвращается тот веселый Сантино, который катает на плечах Олив, отвешивает мне комплименты и украдкой хлопает по заднице, заявляя, что ходить в таких шортах – это преступление против него.

В свободное от работы время он даже пытается разобраться в уроках с Оливией, но это выше его сил.

– Все-таки и в двадцать восемь лет D на А не исправить, – усмехается он мне, давая тетрадь дочери и позволяя спасти его из этого безвыходного положения.

Оливия смеется и говорит, что папа неправильно сложил в столбик, а Сантино на это лишь закатывает глаза и показывает нам обеим язык.

Я говорю маме, что еще никогда не была так счастлива, а она заявляет, что после всех скитаний и испытаний даже наши с Сантино отношения, видимо, заслужили положенной награды и спокойного счастья.

На ту субботу мы с Рамосом запланировали пойти в кино. Как сейчас помню, уходя по традиции с эклерами к Кэти, я попросила его не сидеть до последнего, чтобы я его потом не ждала. Мол, встречаемся у кинотеатра к 12:20, чтобы не опоздать на фильм, который начинается в половину.

– Конечно, детка, – он послал мне воздушный поцелуй, оторвавшись от телефона.

– Не опоздай! – повторяю я с хитрой улыбкой.

– Мне достаточно вспомнить, какое белье ты надела с утра, чтобы не опоздать, – усмехается он, и я беру эклеры.

Он выглядел совершенно счастливым. Даже игривым.

Но когда я в 12:20 подошла к кинотеатру, его не было. Я написала ему псевдогневное СМС, самая хихикая, и зашла внутрь. Однако он не появился и к 12:40, потому ждать стало больше бессмысленно. Теперь-то уж я действительно разозлилась – я красилась и наряжалась с утра отнюдь не для Кэти.

Между прочим, про белье он верно подметил, – и это тоже не для Кэти. А он просто взял и не пришел. Если честно, я тогда была почти уверена, что он попросту забыл. Это вполне в духе Сантино – забыть не про фильм, но про время. А потом сказать «твою мать, а я думал, еще только одиннадцать!».

Пока я чертовски злая шла домой, то уже придумала десять ответных реплик на это идиотское заявление.

– Ты просто говнюк, Сантино! – возмущаюсь я, снимая туфли, – я просила тебя не опаздывать, а ты просто забыл! Прекрасно!

Я даже не обратила внимания, что в этот момент он обычно спохватывался, вылетал в коридор и уже пытался раздобрить меня своими шуточками и просил прощения.

Сейчас же этого не было.

Не обнаружила я его и в зале, хотя телик по-прежнему работал, будто его оставили на рекламу, пока сходят в туалет.

– Прекрасно… – бурчу я, выключив его, – мы же миллионеры. Где ты?

Но потом я захожу в спальню.

Сначала мне кажется, что он просто заснул. Темная прядь волос небрежно упала на лоб, губы слегка разомкнуты. Лежит на кровати, глаза закрыты. Но лежит он на спине, и я практически сразу замечаю, что его грудь не поднимается, хотя должна.

Однако я не могу и предположить такой вариант, потому подбегаю и вместо того, чтобы измерить пульс, начинаю его тормошить:

– Давай вставай! – требую я, – между прочим, на следующий сеанс еще успеем, и тогда ты прощен.

Верила ли я в это в глубине души в тот момент? Думаю, нет. Думаю, тогда я уже понимала, что это значит, но до последнего не давала своему рассудку это принять. Пока я это не приняла, то полностью и не отдаю отчета. Могу думать, что он спит, – а могу будить, реально уверенная в этом.

Мне требуется пять минут, после чего мозгу становится совершенно плевать, что я ему даю принять или не даю. Я осознаю, что любой человек уже бы проснулся, да Сантино никогда и не имел привычки спать с утра.

Его кожа теплая, будто он и реально спит, но когда я, все еще не веря, касаюсь его шеи, то не чувствую пульса.

Что потом только не происходило в течение часа.

Наверное, я думала, что сошла с ума. Ведь он теплый, живой, просто спит. Заснул очень крепко, потому что сильно устал. А пульс не могу нащупать, потому что никогда не умела этого делать!

Я подношу к его носу зеркало, прижимаюсь щекой к груди, вновь тормошу, зову, прошу, кричу…

В конечном счете ничего, кроме крика, не остается.

Я прижимаюсь к его груди, не в силах понять, что он действительно мертв. Этого не может быть! Отчего? Как? Еще пару часов назад он заигрывал со мной, а теперь лежит на кровати без дыхания?

К моменту, когда приезжает скорая и копы, вся одежда, в которую в свое последнее утро облачился Сантино, мокрая от моих слез. Впрочем, меня они могут отодрать тоже не сразу. Мне кажется, что как только я отстранюсь от него, – все уже действительно кончено. Но пока я обнимаю его, пока говорю, как сильно я его люблю, начиная с того дня одиннадцать лет назад, когда мы были еще школьниками, как сильно я любила его единственного и как он мне нужен, то он еще живой.

Я кричу и воплю, когда меня пытаются оттащить, я визжу и требую, чтобы они помогли ему, совершенно не обращая внимания на то, как едва заметно фельдшер кивает головой остальным, коснувшись его шеи.

Я рыдаю, но не обращаю на слезы, что застилают мне глаза, внимания.

Потому что вижу только его – но не того, что лежит на кровати в окружении медиков, а вновь того же молодого, с сигаретой в зубах. Без морщин, порожденных пагубной зависимостью, без усталого блеска в глазах, пока они еще были открытыми.

Я вновь вижу того парня, что показывает мне на звезды, того парня, с которым мы пробегаем под дырой железной сетки, чтобы попасть на концерт, того парня, с которым мы гуляем всю ночь напролет и с которым я счастлива, в каком бы возрасте и жизненной ситуации ни оказалась. Того парня, который забирается ко мне в комнату по дереву и с которым мы засыпаем в обнимку, едва дыша, чтобы нас не услышала моя мама. Того парня, что дарит мне мой потрет, и того парня, с которым мы проводим лучшее свадебное путешествие в мире.

Я вновь вижу его – живого, молодого, бесконечно веселого и полного задора и силы. Готового покорить весь мир, готового забраться на Эверест и спуститься оттуда. Его острые шутки, его самодовольная усмешка, его тесные объятия и его всепоглощающая любовь. Его горячие поцелуи и горячие руки.

Я вижу его того – в последний раз, он протягивает ко мне руки, будто бы материализовавшись из воздуха, но не может обнять.

– Я люблю тебя, Анжи, – произносит этот образ из моей памяти, и легкая печальная улыбка скользит на его губах, – однажды и навсегда.

После чего он окончательно растворяется, и я вновь вижу лишь его бездыханное тело, окруженное врачами, после чего вновь истошно кричу, ощущаю что-то острое, вонзившееся в шею, и падаю без чувств.