Взглянешь на карту, и сразу ясно, что Центр России – в огромных зеленых пространствах Сибири. Ближе к полюсу начинается Север с его снегами и бесконечной тундрой. Четкой границы между ними нет – Арктику заселяли обитатели Центра, а потому культура у них и у коренных сибиряков схожая, только время течет медленней. XXI век проступает там отдельными пятнами, подозрительно похожими на нефтяные. А в Сибири века смешались, и будущее немудрено перепутать с прошлым. Обитатели Юга приезжают в Центр на заработки – и пускают корни, становясь местными жителями. Запад отгородился от него железной стеной уральских гор. По ту сторону хребта – нагромождение городов и паутина дорог, здесь же – простор и спокойствие. Восток не зря называют Дальним. Там остальную Россию воспринимают как другой материк. Москва так далеко, словно ее и нет вовсе. Сибирь куда ближе и понятней.

Центр России – древний, языческий, лукавый. Отсюда распространилась на весь континент культура тюркских кочевников. Отсюда же течет по трубам сибирская нефть – и кормит страну. Но как бы ни старались люди, ни создавали империи, ни пили соки земли, все их достижения и ошибки кажутся ничтожными на фоне бескрайних сибирских просторов. Из трещин в хрупком здании цивилизации сочится абсурд, который и примиряет ее с природой. Неслучайно именно отсюда пошла гулять по России монстрация. Индивидуальность Омску придают не фабрики, а метро, состоящее из единственной станции, и статуя «Дети кормят пингвинов». Успешный менеджер внезапно отказывается от карьеры и уходит в тайгу собирать орехи. Он сильно проигрывает в деньгах, подводит растерянное начальство, но не в силах свернуть с пути, по которому его предки шли сотни лет. Можно над ним посмеяться, но в жизни каждого бывают моменты, когда хочется бросить все и сбежать в лес. И я не уверен, что тот, кто подавляет этот порыв, счастливей менеджера-расстриги из далекой Тывы.

Летом здесь жарко, зимой холодно, и знает человек, что не отгородиться, не сбежать ему от природы. Иначе сойдешь с ума, сопьешься, разрушишь и ее, и собственную жизнь. Но если впустить природу в себя, поверить в нее, она щедро вознаградит. Ведь нет в мире мест прекраснее и благодатней, чем сибирская тайга. Недаром стремятся сюда люди всех религий. Ты хочешь увидеть божественное? Вот оно, захлестывает со всех сторон крохотные островки человеческого быта, разговаривает горным эхом, прорастает травой сквозь заброшенный асфальт.

Здесь каждый шаг по таежной тропинке – это шаг к себе, жители отдаленных деревень не хотят, чтобы к ним проводили дороги, а молодой предприниматель совершает приношения духам и кормит мертвецов. Здесь в паре сотен километров друг от друга пасутся стада северных оленей и верблюдов. Здесь шаман посылает язычника в православный храм за иконой, а христианин покупает шаманский оберег. Именно эти бесконечные живые просторы связывают Россию воедино.

Как и все женщины, к которым я испытывал особую симпатию, Кася была сумасшедшей. Впрочем, большинство людей поражены той или иной разновидностью безумия. Сами подумайте: разве можно в здравом уме тратить жизнь на нелюбимую работу или общение с дураками? К счастью, Касино помешательство было куда более обаятельным. Вдвоем мы попадали во множество приключений, однако все они были в рамках законов природы. Но стоило мне хоть на десять минут отлучиться, как из неведомых нор в пространстве выползали духи, колдуны, целители и прочая нечисть, которая успевала бесследно скрыться аккурат перед моим появлением. Колдун, вызывающий пророческие видения, превращался в торговца туристическими безделушками, а великий философ – в мелкого прохиндея. Хотя я и подтрунивал над Касиными увлечениями, но втайне радовался им, ведь путешествие без тайн – что индийская еда без пряностей.

Проведя вместе несколько месяцев в Гималаях, мы расстались. Я вернулся в Москву, а Кася отправилась вглубь Индии, постигать премудрости йоги. И не просто тривиальные махи ручками-ножками или дыхательные практики – их она давно знала назубок, но таинственные эзотерические учения, например как выводить душу из тела. Зачем добровольно покидать такое хорошенькое тело, я понять не мог, и при расставании меня тяготили дурные предчувствия. К сожалению, они оправдались.

Через несколько месяцев Кася написала, что связалась с таинственным (ну разумеется!) гуру, который полон сакральных знаний, но пугает ее и заставляет делать жуткие вещи. И что она разрывается между недоверием и желанием приобщиться к эзотерическим практикам. Тут я уже забеспокоился всерьез и первым делом направился к своему другу Вите, знатоку йоги, тай-чи и всех на свете единоборств.

– Пусть немедленно уходит, – ответил Витя, задумчиво почесав ухо пальцем ноги. – Йога передается от сердца к сердцу, и если ты учителю не веришь, он тебя ничему хорошему не научит.

Я немедленно пересказал это Касе и получил обескураживающий ответ:

– Не волнуйся, все уже в порядке. Это мое глупое подсознание меня подводило. Теперь я полностью доверяю учителю и не верю себе.

Все попытки вразумить ее были тщетны. Еще через полтора месяца Кася тяжело заболела. Странный гуру ее тут же бросил, а врачи потребовали, чтобы она немедленно покинула Индию и отправилась для восстановления здоровья в страны с благоприятным климатом. И я знал, что ей предложить. Есть в России уголок, который летом и ранней осенью становится самым прекрасным в мире. Здесь белоснежные горы, как в Гималаях, но в свежую вкусную воду из бесчисленных ручьев не надо добавлять обеззараживающие пилюли. Здесь обширные леса, как в Южной Америке, но в них не таятся скопища ядовитых гадов и повстанцы с плантациями коки. Сюда стремились в поисках Шамбалы, но в священных местах не караулят на каждом углу алчные гуру. Это место – Горный Алтай. Лучше всего, мне кажется, волшебную силу Алтая описал Александр Лаэртский, который завершил долгую песню с перечислением разнообразных житейских трудностей мудрыми строками:

Чтоб решить проблемы эти,Надо мне сходить на б….иИль поехать покататьсяПо Алтаю на лошадке.

И действительно, одно из наиболее духоподъемных воспоминаний у меня связано с тем, как я медленно ехал на мерине по узкой алтайской тропке и зачерпывал на ходу целые пригоршни ягод жимолости с окрестных кустов, в то время как конь ощипывал нижние ветки. Но в самые прекрасные места Алтая на лошади не попадешь. Туда нужно идти пешком через перевалы, и благородная усталость после долгого перехода удесятеряет счастье от многочисленных чудес, которые в конце концов открываются путнику.

Все это я немедленно изложил Касе, и она, к моей радости, согласилась. Вскоре я уже встречал ее в Москве – сильно похудевшую, но с тем же огоньком в широко распахнутых глазах.

– Я готовилась к нашей поездке, – сказала она. – У меня была анестезия.

И она протянула мне аляповатую книжку с заголовком Anastasia авторства небезызвестного Владимира Мегре. Я горько вздохнул. Попадание в Индию книги о звенящих сибирских кедрах и босоногой красавице, учащей шептаться с огурцами, можно было объяснить только кознями злых волшебников, которых так любила моя подруга.

В Москве была жара под сорок градусов, и Кася учила меня спасаться от нее, сворачивая язык в трубочку. Она готовила безумно прекрасные блюда с горчичным маслом и рисовала абстрактные картины, которые посвящала собственным месячным. А потом мы отправились на Алтай, и там было божественно. Трудноизлечимые болезни, которые Кася нахватала за годы странствий, проходили сами собой, ее щеки наливались румянцем, она уже почти забыла о злополучном йоге и его дурацком учении. Три недели пролетели стремительно, как сон. И вот Кася собралась улетать на родину, в Варшаву. Я смотрел на ее сияющее здоровьем лицо и был горд, что сумел наконец избавить подругу от разрушительного влияния эзотерических шарлатанов далекой Индии.

– Никогда, никогда я больше не буду связываться с гуру, садху и прочими учителями, чье название заканчивается на «у»! – щебетала она, и ее слова лились бальзамом на мою душу. – К черту подозрительные учения, от которых один только вред! Я теперь люблю Россию и все русское. В Польше я обязательно прочту всего Рериха, Блаватскую и полный цикл книжек про анестезию. А потом вернусь на Алтай и поселюсь там в просторной двухэтажной юрте из самого экологически чистого материала в мире.

– Это из какого? – спросил я озадаченно.

– Из дерьма, – по-маркесовски ответила Кася, одарив меня на прощанье самой лучезарной из своих улыбок.

Монахи сидели широким полукругом, вполголоса напевая мантры. Я оставил ботинки у входа и вошел, стараясь не шуметь. И все же ближний монах приоткрыл глаз, оценивающе взглянул на меня и, прервав медитацию, попросил денег.

– Да, здесь вам не Тибет, – проворчал я, спускаясь по ступеням храма.

– И даже не Непал! – добавил незнакомый голос.

Я оглянулся и увидел круглолицего парня примерно моего возраста, который в траве у забора скатывал легкий спальник.

– Они еще и за ночлег деньги берут!

Незнакомец закинул на плечи тощий рюкзачок

и представился:

– Марк. Но лучше зови меня Барлогом.

Зря я обижался на Иволгинский дацан. В тот момент он мне подарил одного из лучших друзей.

Выйдя за ворота, я шагнул было к автобусной остановке.

– Ты что! – возмутился Марк, направляясь к трассе. – У меня и денег-то нет.

– В гостинице, что ли, оставил? – спросил я, и тут же понял, что сморозил глупость.

– Никаких гостиниц! – воскликнул мой спутник. – И никаких денег!

– Откуда ты так едешь?

– Из Москвы.

– Без единой копейки?

– Когда ничего нет, ты и потерять ничего не можешь, – рассудительно заметил Барлог.

– Как же ты в таком случае питаешься?

– Изумительно! – ухмыльнулся он.

И вправду Марк отнюдь не был похож на измученного голодом аскета. Перехватив мой взгляд, он довольно кивнул:

– Самый большой недостаток путешествий без гроша в кармане – это постоянное обжорство. Сейчас, погоди.

Он нырнул в булочную у дороги, и через пару минут вышел из нее с батоном, от которого тут же откусил приличный кусок. Я решил к нему присоединиться и отломил горбушку.

– Вечно не знаешь, когда перепадет в следующий раз, вот и отъедаешься от пуза, – чавкая, пояснил Марк. – А угощают часто. Иной раз в ресторане после закрытия так налопаешься, что потом сутки на еду смотреть не можешь. Но приходится. Вдруг завтра голод, а я не обедамши…

Тут он застопил машину, и вскоре мы уже были в Улан-Удэ, а еще через полчаса – в отдаленном районе города, больше напоминавшем деревню.

– Вписка где-то здесь, – заявил Марк так, будто чувствовал ее запах. – Только номер дома я забыл. Будем проверять всю улицу.

Он позвонил в ближайшие ворота. На них распахнулось окошко, в котором возник озадаченный глаз.

– Добрый день! – расцвел улыбкой Марк. – Не здесь ли живет стерва?

Глаз от удивления расширился. Затем окошко с лязгом захлопнулось.

– Наверное, не здесь, – догадался Барлог.

Видя мое недоумение, он пояснил:

– Вписка тут у девчонки одной, по прозвищу Стерва.

После нескольких бесплодных попыток калитка очередного дома распахнулась, и перед нами предстала светловолосая девчушка лет четырнадцати.

– Скажите, девушка, вы случайно не Стерва? – спросили мы с Барлогом в один голос.

– Да вроде бы нет, – засмущалась незнакомка.

– Тогда пустите переночевать двух путешественников!

Через минуту мы уже бросили рюкзаки на пол маленькой чистой комнаты.

Следующие два дня пролетели как сладкий сон. Сперва мы часа три чинили старый замок на воротах. Потом еще дольше не могли починить ворота, сломавшиеся в ходе починки замка. Наконец, на торжественной премьере отремонтированного замка и ворот мы заперли всю семью, а проклятый замок сломался окончательно. Затем под покровом ночи мы стырили с соседней стройки здоровенный деревянный столб, чтобы напилить из него дров для бани. В свободное от этих важных дел время мы успели скорешиться с неформалами на местном Арбате и монахами из соседнего дацана, которые готовили невероятно вкусные горячие позы.

На беду мать ненастоящей Стервы и ее сестренки каждую третью ночь работала в магазине. Едва за ней захлопнулась калитка, как проживавшая в доме бабка тут же начала нас выпроваживать. При этом она выглядела такой смущенной, что мы с Барлогом решили выяснить причину ее негостеприимства. После долгих расспросов бабка призналась:

– Старая я уже стала, глухая. Боюсь, ночью девки к вам прибегут, а я и не услышу.

Видно, мы с Барлогом вели себя настолько прилично, что она опасалась лишь того, что нас изнасилуют две малолетние сибирские тигрицы.

– Не волнуйтесь, бабуля. Мы сумеем за себя постоять, – гордо ответил я.

Так мы остались еще на день.

Вечером была баня. Мы сидели в парилке и строили планы великого броска до Владивостока.

– Знаешь, Марк, – говорил я, отхлебывая из бутылки холодное пиво, – четыре месяца назад я решил, что вернусь

в Москву к первому сентября и буду искать работу. А теперь думаю: ну ее к черту! Успеется.

– Погоди. Там, кажется, что-то звенит в предбаннике, – ответил Барлог.

И действительно, на скамейке надрывался мой мобильник, который я включил на всякий случай. Уже завтра мы должны были покинуть город и отправиться в долгое путешествие вне зоны досягаемости сети, банкоматов, хороших дорог и прочих отвратительных благ цивилизации.

– Добрый день, Владимир Дмитриевич, – раздался в трубке голос моего бывшего шефа. – У меня к вам есть одно предложение. Приступать надо в начале сентября. Вы сами-то где?

– В Улан-Удэ, – машинально ответил я.

Так, без порток, но с мобильником в руке, я начал свою карьеру финансового директора.

На следующий день мы прощались с неформалами. Они играли, кто на чем горазд, а я бегал с протянутой шапкой. Потом медяки превратились в две бутылки портвейна, и все расселись полукругом, вполголоса напевая песни – так, для души. Единственная кружка ходила по часовой стрелке, вокруг все было наполнено любовью, а со своего пьедестала загадочно, как Будда, улыбалась самая огромная в мире голова дедушки Ленина.

На центральной улице Новосибирска шумел большой митинг. Вздымались алые лозунги, слаженно звучали речовки. Если бы старенький коммунист из дома напротив, отложив «Правду», выглянул в окно, он бы удовлетворенно подумал, что первомайская демонстрация за последние годы сильно выросла и оживилась. Мурлыкая: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди», он бы вновь взялся за газету, но тут до его слуха внезапно бы долетели странные выкрики митингующих.

– Сорок два! – вопили одни.

– Светофор! – подхватывали другие.

А третьи и вовсе чеканили шаг под «Тараканище» Чуковского.

Тогда бедный пенсионер наверняка бы вгляделся в кумачовые транспаранты и с ужасом прочитал на одном из них, который высоко поднимал парень в увешанной значками шляпе: «Вся власть воображению!» Рядом две девчонки с подчеркнуто строгими лицами несли картонное предупреждение: «Добро не дремлет!» Рыжая женщина постарше щеголяла кокетливым: «Хочу шампанского, фруктов и последствий». А на самом крупном плакате и вовсе было написано невообразимое: «Монстрация за мократию». Потому как за окном шумела не демонстрация, а нечто прямо противоположное.

Пародии на митинги в России не редкость. Перформансисты московской группы «Радек» вставали во главе толпы, переходившей улицу на зеленый свет, поднимали бессмысленные лозунги и моментально превращали спешащих на работу, ничего не подозревающих людей в манифестантов. К первомайскому шествию двухтысячного года пристроились художники, начертавшие на плакатах предложения услуг: «Сочинения. Рефераты», «Нелинейный монтаж. Видеосъёмка», «Уроки химии»… Но подлинно народное движение зародилось в Западной Сибири. У его истоков стояли молодые художники из группы CAT Максим Нерода, Екатерина Дробышева и Артем Лоскутов.

– Шествия коммунистов в нашем городе были ужасны, – вспоминает Артем, который и сам был сторонником коммунистических идей. – Люди хотят построить новый мир. Почему же их митинги – такое убогое и бессмысленное зрелище? Чтобы эту бессмыслицу подчеркнуть, мы хотели влиться в их ряды с какой-нибудь глупостью. Написали манифест – приглашение сделать художественную инъекцию серому мрачному городу. Все лозунги проданы, все воззвания лишены смысла, остается лишь недоумевать. Думали, придет десяток человек, а явилось восемьдесят. Нацболов – единственной молодежной политической движухи – было в три раза меньше, чем нас. Остальные – бабушки и дедушки.

Шествие решили назвать монстрацией – чтобы избавить демонстрацию от разрушающей приставки. За несколько лет новосибирские «монстры» побили старых «демонов» по всем статьям. На монстрацию ходили уже тысячи человек. Из Новосибирска она распространилась в другие крупные города.

– Новосибирск скучный. Здесь некуда больше пойти, чтобы тебя не обвешали флагами, а на ухо не орал паренек из столичного бойз-бенда, – продолжал Артем. – Монстрация – это самая демократичная художественная акция. Участвовать могут и ребенок, и бабушка. Некоторых детей несут в животах с надписью «Он все видит». Даже из Красноярска и Барнаула приезжают. Мы жалуемся, что в нашем городе ничего нет, а люди из Новокузнецка отвечают: «Имейте совесть!» В Европе сел на автобус – и через пару часов ты в другой стране. А у нас проехал семьсот километров – и ты в Омске. Повернул в другую сторону – оказался в Томске…

В стране, где демонстрации любых политических партий унылы и похожи, особенно остра необходимость в чем-то ином. Ведь освободиться можно, только вырвавшись за рамки, посмеявшись над ними. Традиционный лозунг первомайских демонстраций «Мир, труд, май!» не менее абсурден, чем монстрационное «Если сопротивление, то ом!». Но старый абсурд – с серьезным напыщенным лицом, а молодой научился над собой смеяться. Он сознает, что не имеет смысла. Не здесь ли глупость соединяется с мудростью? Это веселый и непристойный бахтинский карнавал, та самая насмешка и над чересчур серьезной властью, и над чересчур серьезными оппозиционерами, без которой невозможно отринуть прежний образ мысли и прийти к новому. Вот только старый мир никогда не сдается без боя. И средства у него против шутников совсем нешуточные.

– В 2009 году митингу компартии перестали давать главный проспект. Мы пошли без коммунистов и согласований, – вспоминает Артем. – Все обошлось, а через неделю меня позвали в центр по борьбе с экстремизмом. Побеседовать. Я говорю: «У меня времени на вас нет, предзащита диплома на носу. Давайте в другой день, и вообще – лучше оформим наши отношения документально, повесткой». Тут посыпались угрозы: мол, мы тебя и так задержим. А я им: «Сперва предъявите ордер. Я в кино видел, что бывают ордеры на арест». Вечером меня взяли у дома, посадили в тачку, отвезли во двор. Сидим, ждем. Я спрашиваю: «Что тупим? Бить собрались или разговоры разговаривать?» Потом доставили понятых и говорят: раз уж тебя задержали, надо обыскать. Порядок такой. Милиционер полминуты вертел сумку в руках, делал вид, что не может открыть, отворачивался… Даже понятые это признали. Наконец, он высыпал мои вещи, и сверху в сумке оказался пакет с травой. Состригли мне ногти, сняли отпечатки, да только на пакете их, понятно, не было. Экспертиза показала, что я ничего не употребляю. Месяц посидел в СИЗО, в итоге меня оштрафовали на двадцать тысяч. Не милиционеров же сажать, которые улики подбрасывают.

Сейчас создателей монстрации разметало по всему миру. Екатерина Дробышева стала специалистом по латиноамериканской культуре, много времени проводит в Мексике. К новым монстрациям она относится скептически. Максим Нерода уехал в Берлин, где работает веб-дизайнером.

В центре «Дунгур», что означает «Бубен», страждущих принимают шаманы

Над нами с криком дерутся коршуны. Подлетая к сопернику, птица сильнее хлопает крыльями, чтобы ударить на полной скорости

Седой рыбак быстро перебирает сеть. Сильные жилистые руки с хрустом вывертывают рыбу из ячеек и бросают в ящик на дне лодки

Крошечный паром перевез нас через Енисей (на берег его пришлось втаскивать, по-бурлацки впрягаясь в длинную шлею)

«Должно быть, кто-то подсчитал, что платить пособия дешевле, чем поддерживать колхозы. Но как потом людей заново научить работать?»

Сюда стремились в поисках Шамбалы, но в священных местах не караулят на каждом углу алчные гуру. Это место – Горный Алтай

Выпив горячего чаю с молоком и солью, я вышел наружу и нос к носу столкнулся с оленем. Красавец равнодушно оглядел меня и даже не подумал посторониться

Алтайская избушка с крышей из коры

Большой Салбыкский курган в Хакасии

Шествие решили назвать монстрацией – чтобы избавить демонстрацию от разрушающей приставки

Здесь шаман посылает язычника в православный храм за иконой, а христианин покупает шаманский оберег

Как и все женщины, к которым я испытывал особую симпатию, Кася была сумасшедшей

В верховьях Баргузина, на древнем перекрестке миров.

Здесь самые северные из центрально-азиатских степей упираются в горы и подступающую тайгу

Белоснежные горы, как в Гималаях, но в свежую вкусную воду из бесчисленных ручьев не надо добавлять обеззараживающие пилюли

Художник не касается бересты ни кистью, ни резцом, лишь проявляет узор, заложенный самой природой

«Никакого спасу от коршунов нет. Пару лет назад один так обнаглел, что поднял крышку кастрюли и стащил рыбью голову прямо из кипятка!»

Последним покинул Сибирь Артем Лоскутов. В родном городе бдительные стражи порядка постоянно засыпали его новыми делами, от административных до уголовных, так что работать стало невозможно. Теперь он живет в Москве. Его абсурдистские лозунги выставлялись в Третьяковской галерее.

На карте монстраций под согласное шиканье серьезных властей и суровых революционеров вспыхивают новые города.

У людей, познакомившихся на шествиях, рождаются самые настоящие дети. И даже если движение угаснет, смех рано или поздно победит. Хотя бы потому, что победа без смеха ничего не стоит.

Большое путешествие по России я начал из самого ее центра, с Красноярского края. У меня было желание понять ее, и ни малейшего представления, как этот сделать. Переезжая с места на место, я очутился в Дивногорске – городе состарившихся комсомольцев, который карабкается, словно кошка, по склону холма возле огромной ГЭС. Было странно сознавать, что эта бетонная громадина способна родить и выкормить поселение живых людей. На автовокзале мужик с тяжелым морщинистым лицом вдруг коротко спросил: «Поговорим?» и, не дожидаясь ответа, спокойно и обстоятельно изложил мне всю свою жизнь: как работал шофером, как ездил добывать золото в северные артели, а потом, скопив денег, подался на юга… Ни жалоб, ни восторгов, ни завершенности сюжетов – чистый поток мысли, то ли Фолкнер, то ли Джойс, благо странствовать российскому Улиссу довелось не меньше, чем предшественникам. Сибиряки вообще редко жалуются, но тем поразительней их желание запечатлеть себя в слове, сказанном незнакомцу.

Лишь через несколько месяцев, упустив немало подобных историй, я понял, что этот многоголосый хор и есть способ России говорить с теми, кто хочет ее услышать. Достаточно захотеть, и она сама отыщет тебя, запастись терпением – и со временем неприметные крупинки золота, оставшиеся в памяти от сотен разговоров, сплавятся в драгоценный слиток. И пусть пока мои сокровища не столь велики, голос страны – то юный, то старческий, то женский, то мужской, будет звучать во всех частях этой книги.

У нас в городе небольшой бизнес – от родителей достался. Но чтобы по-настоящему подняться, надо в политику идти. Только там можно заработать нормальные деньги. Молодые им сейчас нужны.

Президентом-то я вряд ли стану, а вот мэром Иркутска – вполне возможно. Надеюсь, глава района до поры не догадается, на чье место я мечу, иначе плакал мой бизнес…

Мы с подругой вчера заявление в ЗАГС подали.

На свадьбу человек пятьсот соберется, у нас, бурят, иначе не бывает. Расход, конечно, большой. Даже кредиты в банках дают специальные. Но это окупается – ведь каждый гость какую-то денежку принесет. Недавно приятель женился – так на дом и машину хватило.

Откуда, спрашиваешь, в машине православная икона? Мне шаман сказал: надо, мол, из церкви оберег принести. Против христианских злых духов. Передай-ка флакончик с рисом из бардачка. Священную гору проезжаем, сыпануть надо. Так полагается. Рис кидать, обряды шаманские проводить, монгола кормить. Иначе большая беда может случиться. Если слушаешься шамана – все хорошо в семье будет, без ссор и болезней. А ламам я не верю. Говорят, когда-то на Ольхон монголы пришли. Плохо им там было, но никто из бурятов не помог. Так и умерли они от голода. Теперь каждая бурятская семья должна по вине своих предков кормить одного из тех монголов. У меня, шаман сказал, черный монгол. По весне сметану жарим, мясо, потом часть сжигаем на костре – пусть покушает.

Развалили! Все развалили, сволочи! Петра I на них нет. Тот бы живо порядок навел. Люди работают за копейки, кредитов по дурости набрали, а как отдавать? Лапшу ротом хлебать будут, на кишке экономить, но машину с японской свалки купят. Все на Европу смотрят. У тех автомобили – и себе хотят, в пробках сидеть. Что ни крестьянин – то обезьяний. Так и живем в Чите. Серое вещество, знаешь ли, очень серое.

Зимой 2010 года мы с другом по льду перешли Байкал. Все семьсот километров. Тащили за собой сани весом больше центнера. Суровые морозы, сильный ветер. Пока этот маршрут одолели без кайтов и собак, только своими ногами, лишь четыре экспедиции. Мы пересекли озеро за двадцать четыре дня и шесть часов, это второй результат во всем мире.

На пятый день, когда уже далеко отошли от земли, к нам подъехал человек на «Буране». До ближайшей деревни – сотня километров. Ума не приложу, откуда он там взялся.

Мы думали, сейчас предложит помочь, а он первым делом, не успев поздороваться, спросил, есть ли у нас регистрация. Я сказал, что есть, а на самом деле не было. Он кивнул и уехал. Когда я работал в Москве во времена Союза, то видел, как буксировали самолет Матиаса Руста. После байкальской экспедиции я думаю, что все его неприятности были из-за отсутствия регистрации. Посреди озера у нас сломалась палатка. Пришлось везти новую. Ее доставил следующей ночью военный корабль на воздушной подушке. До конца путешествия мы гадали, сколько это будет стоить. Наверняка ведь огромных денег! А с нас потом взяли всего пятьдесят семь евро. Пятьдесят – на горючее, семь – на водку солдату, который забирал корабль из своей части.

Однажды на острове Ольхон мне довелось посетить выездной лагерь центра ездового спорта. Собаки изрыли норами целый холм, из-за чего тот напоминал гигантский муравейник. Когда к ним подходили люди, хаски нетерпеливо подпрыгивали и скулили, так им хотелось побегать. К поясу любого желающего пристегивали двух псов, и те бодро мчались вперед. Ускорять их не требовалось, куда сложнее было затормозить. Оставалось лишь держать равновесие, рулить и поднимать ноги – так можно было почти без усилий пробегать самые длинные дистанции.

Сейчас мне кажется, что у хасок была по-настоящему идеальная работа. Когда в охотку вкалывать как лошадь, рядом – понимающий коллега, ты все время движешься вперед и тебе плевать на то, что приходится постоянно тащить за собой кого-то не столь умелого, а тот еще пытается рулить.

– Свободы? Нет здесь никакой Свободы! Даже не ищи! – прохожий уткнул нос в воротник и пошел дальше.

– Да тут ее отродясь не бывало! – вторил ему другой.

Я вздохнул. Уже пять драгоценных минут прошло с тех пор, как таксист высадил меня у ориентира – городской поликлиники, и я безуспешно спрашивал у местных жителей, где находится площадь Свободы. Время текло, уже начался спектакль, который произвел на меня в Москве такое сильное впечатление, что я решил выбраться в далекий город Мариинск в Кемеровской области и посмотреть спектакли Мариинского театра на его родине. К счастью, тут я заметил неподалеку яркую вывеску «Желтое окошко» и поспешил к ней, скользя по гололеду.

Крохотное фойе, уставленное наградами. Гардероб, он же – билетная касса, в которой сидит актриса, не занятая в постановке (во время вечернего представления ее сменит сам режиссер). Черный занавес отодвигается. На сцене Рыцарь в доспехах из макраме и прекрасная Принцесса – они выясняют, кто под чью дудку будет плясать. Зрительный зал поделен напополам – девчонки болеют за Принцессу, мальчишки подбадривают Рыцаря. Декораций почти нет, коричневые грифельные доски росчерком мела превращаются то в ноты, то в крылья, то в спящих людей, и пара десятков детей, сидящих в зале вместе с родителями, должны сами решить, что победит – желание доказать, что ты умнее, главнее и можешь управлять своим партнером, или же просто любовь. На этот раз любовь одерживает верх, и хочется верить, что дети и дальше будут делать такой же выбор. Да и взрослым после спектакля хочется улыбаться. Они снова чувствуют себя юными и готовы, взявшись за руки, бродить по опустевшим улицам. Так действуют на зрителя практически все спектакли Петра Зубарева – основателя театра. Среди множества режиссеров, пытающихся воздействовать на зрителя через слезы и достигших в этом мастерстве определенных высот, он обладает редким даром – побуждать задумываться над самыми сложными, а порой и трагическими проблемами жизни через радость и смех. Быть может, поэтому смех в «Желтом окошке» получается чистым, светлым и естественным – как глоток воды из лесного источника для человека, привыкшего к воде из пластиковых бутылок.

Смеркалось. По оранжевым бокам одноместной палатки барабанили мухи, словно крупные капли дождя. Я читал «Александрийский квартет» и ждал, когда появятся волки. Что-то в этом казалось мне неестественным, почти абсурдным. Слишком живописно были разбросаны вокруг выбеленные временем кости и обломки черепов. Слишком настырным был сегодня грязный бродяга, привязавшийся ко мне точно собачонка – он распугал водителей попуток, на которых я мог бы уехать отсюда до наступления ночи. Все это не только попахивало литературщиной, но и было ею. «Зачем я здесь?» – спрашивал я себя. Такой, казалось бы, несоответствующий окружающему пространству, но странным образом придающий ему смысл. Словно царь Мидас, я превращал живой хаос этого мира, на мгновение возникающий во всем великолепном разнообразии и тут же исчезающий безвозвратно, в скопище сюжетов и смыслов.

Круглые и блестящие, совершенно одинаковые капельки росы, улегшиеся на изогнутом зеленом листке, как горошины в стручке. Ветхий зонтик, который неведомая рука положила вчера рядом со мной, пока я спал на земле, чтобы меня не разбудило солнце. Старик в расшитом халате с советскими наградами на груди, держащий на коленях строгого младенца в кепке с надписью Playboy. Очертания скал в вечернем тумане, похожие на китайский рисунок тушью – все это уже существовало вне реальности. И волки, бродившие по лесу вокруг, слишком удачно сочетались с далекими страстями героев Лоуренса Даррелла, чтобы быть взаправдашними. А разве нечто нереальное может вызывать всамделишный страх?

«Неужели я настоящий?» – воскликнул когда-то Мандельштам. Как знать, не из-за стремления ли выяснить это он читал кому попало сатиры на Сталина? Не хотел ли поэт почувствовать укусы игрушечных волков – и тем самым убедиться в собственном существовании? Если так, то перед смертью он добился своего.

Cogito ergo sum – аргумент красивый, но слишком литературный. Слова похожи на консервы с одесским воздухом, которые когда-то продавали туристам на Привозе. Те наивно считали, что стоит их вскрыть, и они снова почувствуют неповторимую атмосферу Одессы-мамы. А в действительности это – всего лишь жестянки с пустотой, как сам легендарный дух этого города по большей части – отражение в голове приезжих впечатлений от рассказов Бабеля и одесских анекдотов. Но, открывая жестянки или читая рассказы, люди действительно улыбаются. Так какому же миру принадлежат эти улыбки и эти истории?

Мы часто принимаем за отвагу или жестокость всего лишь чрезмерно развитое абстрактное мышление, свойственное математикам, священникам и поэтам. Я убежден, что холодная готовность Робеспьера отправлять на смерть бывших соратников имеет ту же природу, что и ужасная в своей бесчеловечности строка «Не страшно под пулями мертвыми лечь, не горько остаться без крова». Великий революционер убивал Дантона, наверное, точно так же, как Пушкин – Ленского. Его совесть оставалась чиста. Как и совесть Ахматовой, которая призывала людей принести себя в жертву, не понимая того, что это – страшно и горько. При всей своей храбрости и умении красиво страдать, стоит ли затягивать живых людей в собственный абстрактный мир, где их жизни цена – копейка, зато драгоценны жестянки слов? Можно ли видимой легкостью чужой жертвы перечеркивать ее величие? Это – не риторический вопрос. Любая идея, именно в силу своей абстрактности, не может не требовать жертв, в том числе и среди непричастных. Даже если это – идея гуманизма. И в то же время какой немыслимо прекрасный наркотик – этот концентрат реальности из пустых жестянок! Эта способность упорядочивать хаос, безнадежно обедняя его, но и сообщая живой материи дополнительные смыслы. В сумерках проскакал всадник – куда? зачем? – и прежде, чем стих цокот его копыт, он уже перекочевал в пространство слова. Мир реальности и мир абстракции играют друг с другом, и это – самая великолепная игра на свете. А смысла и ответов на вопросы ждать от нее так же наивно, как от футбола, крестиков-ноликов и тысяч других игр. Да, это несправедливо, но ведь и сама справедливость – одна из самых кровожадных абстракций, созданных человечеством.

Наступила ночь, а с ней пришли сотни странных, непознаваемых звуков лесной жизни. Я улыбнулся и отложил книгу. По бокам серой, как и все окружающее, палатки, словно назойливые мухи, забарабанили капли дождя.

– Ай, ты моя умница! Прелесть моя! Прям наглядеться не могу!

Восторги врачихи напоминали сюсюканье нянечки, разговаривающей с младенцем. Это раздражало. Надя была взрослой девушкой, знающей себе цену. К тому же от неудобной позы затекли ноги. Ей хотелось, чтобы осмотр поскорее закончился, и на нее перестали пялиться, как на музейную редкость. И ведь, казалось бы, что тут особенного. Три года назад, в четырнадцать, почти все были такими. Да и она – вовсе не синий чулок. Было бы с кем и ради чего. Ей казалось, и не без оснований, что одноклассницы занимаются сексом, в основном чтобы почувствовать себя взрослыми. Хотя трепаться про мужиков намного скучнее, чем перемывать косточки соседкам, зато можно пускать друг другу пыль в глаза.

А ей зачем такое, если с этими мымрами она отродясь не болтала. Да, она была другой. И дело совсем не в предмете любования врачихи. Чуть не с первого класса Надя ощущала, что сделана из другого теста, и жизнь ей суждена иная. Увы, они это тоже прекрасно понимали. А потому, хотя она ни с кем особо не ссорилась – сложно поругаться, когда не общаешься! – одноклассницы частенько приглашали ее на задний двор, традиционное место школьных драк. Мальчишки туда тоже хаживали, однако не было ничего страшнее боев разъяренных школьниц, когда в дело шли и зубы, и длинные ногти, так что клочья волос летели в разные стороны.

Но и здесь Надя вела себя не по правилам. Она приходила со старшим братом, который учился в той же школе, и драка заканчивалась, не начавшись. Одноклассницы считали ее трусихой, но Наде было плевать. Когда хочешь, чтобы тебя оставили в покое, остракизм только на руку.

Был, конечно, еще мальчик, с которым Надю связывал тот особый тип дружбы, когда он готов следовать за ней по малейшему зову, а она со сдержанной благосклонностью принимает его восхищение. Но дальше поцелуев дело не шло. Надя пробиралась домой по замызганным дворам, а ей мерещился совсем иной мир. Прекрасный, сотканный из журнальных постеров и снов. Пока еще нечетко, но она понимала: там будут другие, гармоничные города и люди, много работы и много денег. Куда ж без них.

Пока это было фантазией, зато она могла вырываться из города в другое пространство – горную тайгу. Там тоже царила красота и не было опостылевших рож. Она запросто ходила в дальние походы и не чуралась самой грязной работы. Трудиться Надя умела всегда.

У тайги был один недостаток – в ней не было ни ресторанов, ни роскошных автомобилей. Она совсем не походила на мир ее мечты. Чтобы хоть как-то к нему приблизиться, Надя заводила крохотных собачек и гламурных подружек. Собачки щеголяли в сшитых Надей костюмчиках, а подружки выписывали модные столичные журналы и пытались выглядеть, как московские секс-бомбы. Молоденькие симпатичные девушки одевались и красились так, что смутились бы даже путаны, и гордо расхаживали по городским клубам, которые с тем же успехом пытались походить на столичные. Молодых тусовщиков «с раёна» подружки презирали. Лысеющие паники при деньгах плотоядно присматривались к ним, но до поры безуспешно. Девушки разрывались между противоположными устремлениями – быть роковыми женщинами, но просто женщинами пока не становиться.

Однажды зимой Надя с подружкой отправились на дискотеку в соседний город. Когда пришло время возвращаться, уже стемнело, но им все же удалось поймать попутку. Из радио гремел блатняк, водила курил одну сигарету за другой, не открывая окна, потому как мороз. На полпути он вдруг остановил машину, обернулся и сказал без особых эмоций:

– Ну что, девчонки, приступайте. Кто будет первой, кто второй?

Они отказались, и он так же буднично пожал плечами:

– Не хотите? Тогда выметайтесь, пока я добрый.

Машина уехала, а девушки остались на ночной трассе, в шубах поверх мини-юбок и в макияже, обманувшем водителя. К счастью, им удалось дойти до ближайшей деревни.

Однажды Надя попыталась совместить оба своих прекрасных мира, и пригласила подружек в тайгу. Приятельницы увязали каблуками в хвое, вытряхивали из декольте муравьев и удивленно присвистывали: «Ну ты, Надюха, даешь!», глядя, как она с одной спички разводит костер и умело варит в котелке не очень гламурный суп из тушенки.

Походниц из них так и не вышло, зато в клубы они ходили все чаще, и было ясно, чем это закончится. Законы природы неумолимы. Не ты искушаешь судьбу, а она – тебя. Даже робкий мальчик-друг все понял и стал ей назойливо предлагать то самое. Получив очередной отказ, он, всегда безропотный, вдруг вспылил:

– Дура! Я тебя хотя бы люблю. Но тебе этого мало. Думаешь, особенная? А у тебя все будет, как у всех. Даже еще хуже. Так и вышло. На одной из дискотек парень, с которым она толком и знакома не была, зашел следом за ней, одуревшей от коктейлей, в туалет, и прежде чем она что-либо сообразила, нагнул и стащил трусы.

– Алла своих не отпускает. Сколько раз уже было – поднимется человек, переедет в город, тут с ним что-то и случается. Инфаркт или хулиганы убьют. Много знакомых большие деньги здесь заработали, а уезжать боятся, – степенно рассказывает сельский предприниматель. Ему опасаться нечего – надо работать в поте лица, чтобы три дочери к совершеннолетию стали богатыми невестами с домом и приданым. Не до путешествий.

Деревня по имени Алла находится в верховьях Баргузина, на древнем перекрестке миров. Здесь самые северные из центрально-азиатских степей упираются в горы и подступающую тайгу. Здесь же когда-то бурятские пастухи столкнулись с эвенками, таежными охотниками и рыболовами.

– Мои предки жили неподалеку – через хребет, у самого Байкала, – рассказывает Геркен Васильевич, местный шаман. – В начале XIX века оттуда ушли, поскольку жить стало невозможно. Спиртовозы по льду на север двигались. А где спирт, там и все остальное. Загоняли в долговую яму. Бутылка копейки стоит, а меняли – на соболей. Нет пушнины, выпить хочется – потом принести нужно. А жить в долг – сам понимаешь…

Одет современный эвенкийский шаман в обычные штаны и футболку с иностранной надписью. Мы сидим за столом и пьем молочный чай. На полке блестит пузырек с французским одеколоном Shaman Sport.

– Потом сюда пришли буряты. С Ольхона по льду, из Хоринского района… Эвенки – люди таежные. Охотники, рыбаки. Кучей жить не могли. Народу мало, земли – много. Разрозненно селились. Буряты их начали постепенно притеснять.

У них-то большие семьи. Одна приезжает, другую зовет. Глядишь – уже целая деревня. Постепенно народы смешивались. Буряты часто брали жен-эвенкиек. Смесь получилась гремучая. Сильные шаманы рождались. Даже из книг видно – в Баргузинской долине самый большой список шаманов.

Бурятская культура заметно вытесняет эвенкийскую, большинство эвенков даже не знают языка предков, полностью перейдя на русский и бурятский. А ведь традиции эвенков – невероятно интересные. Их кажущаяся простота позволяла жить в гармонии с природой, не разрушая ее. А многочисленные святые места, по сути, играли роль заповедников – охота в них запрещалась. Когда при советской власти пытались заменить «отсталые» методы «прогрессивными», это зачастую приводило к катастрофе.

– Пахать начали – землю испортили, – сокрушается старый эвенк. – Ветер песок наносит, все разрушается.

– Царизма здесь толком не было, – добавляет шаман. – Что далекая Москва, что Улан-Удэ – людей совсем не касались. Скот держали, детей кормили, рождались, умирали – сами по себе. Потом революция – голытьба, беднота, краснота… Только в девяностые годы все стало возрождаться.

Жизнь эвенков была расписана по сезонам. Охотиться на зверя, рыбачить, делать снасти – на все свое время. В тайге бродили опасные животные-боги – медведь-хозяин, соболь-дух. Не помогала и охранная молитва: «Я не виноват! Лесхоз заставил, его накажи».

Медведя поймаешь – извинись. Прости, мол, жир потребовался. Когда обдираешь, полагается говорить, дескать, это не я, это муравьи тебя щекочут. Закончишь – возьми голову, положи ветку в пасть – и на дерево, чтобы дух его за тобой не ходил. Убил косолапого в берлоге – уберись в ней, пух и кости вычисти, чтобы медвежья душа смогла в иной мир отправиться.

У многих народов, живущих за тысячи километров отсюда, обычаи удивительно похожи.

– Шаманизм – везде одинаковый, что в Африке, что здесь, – объясняет Геркен Васильевич. – Те же духи, те же бубны, тамтамы. К нам тут американка приезжала, Джулия. У нее предки-шаманки были из Кяхты. Она специально выучила бурятский и здесь очищение делала. Видимо, язык дался легко, потому что она – тоже перерожденка.

Есть среди местных легенд история про богатыря Бадму. Он хотел помочь людям и открыть целебный источник, заваленный огромным камнем. Лама говорил ему, что это опасно, но отважный силач все же поднял камень весом в четыре тонны. Он надорвался и умер, но до сих пор бьют из земли целебные ключи, помогающие от разных болезней.

В верховьях Баргузина – множество минеральных источников. По легенде, их открыл богатырь Бадма ценой собственной жизни. Искупаться в них приезжает немало туристов. Их поведение рождает сюжеты уже для современных мифов. Рассказывают, что в семидесятые годы группа отдыхающих с Кубани приехала на Кучигерские источники. Трое суток гуляли с громкой музыкой, шумели день и ночь. Однажды утром они попытались выйти из палатки, а ее со всех сторон окружили змеи. Прямо у порога лежит особая змея – огромная, и глаза словно человеческие. Хозяйка источников.

К счастью, удалось подозвать местного старика. Тот сказал притихшим туристам, чтобы они помолились и быстро убрались восвояси. Змеи отползли, дали им дорогу.

– Эта земля издревле считалась шаманской. Наверное, потому, что священный Байкал рядом. Даже в советское время шаманизм здесь был, глубоко в подполье. Хотя шаманов гоняли жутко. Лам еще кое-как терпели, а нас хотели совсем извести. Тихо ушли старые шаманы, не рассказывая ничего детям, чтобы их сберечь. Но это как трава. Ее давят, а она силу набирает, набирает и пробивается наконец. Корни шаманизма остались, он и пророс. В долине Баргузина буряты живут, русские, но и у русских порой тунгусская, эвенкийская кровь. Все смешалось. Так уж издревле повелось, что лучшими шаманами считались эвенки. Даже в Якутии. Само слово шаман – эвенкийское. «Саман» – значит «помеченный».

Хотя Геркену Васильевичу за сорок, шаман он совсем молодой. Практикует чуть более года, и многое ему еще в новинку.

– Недавно здесь случай был. Юная девушка, двадцать лет. Мы ей делали обряд, не зная, что у нее родственник повесился. Молодой парень. Сорока девяти дней еще не прошло.

А когда человек умирает не своей смертью, он забирает с собой других. Начали брызгать, а она – в обморок. Такой кипеж поднялся! Бросились звонить. Выяснили, в чем дело. Для обряда защиты всех собрали в кучу, даже ламу позвали. И по-буддистски, и по-шамански надо было делать. А она, когда в себя приходила, вообще говорить не могла. Потом вдруг стала на чистом английском шпарить. Двадцать лет девке, школу на тройки закончила. На пяти языках начала разговаривать. Я не знаю, английский-то явный был.

Потом – старомонгольский. Китайский, это точно. Лама еще тибетский и непальский распознал. Как она из обморока выходит – сразу психует. Причем на английском. Но все получилось, отстояли. Защиту со всех сторон сделали. Вроде успокоилась. Лама-то по-старомонгольски понимал. Сказал, что она говорила, мол, этот родственник наполовину в ней сидит. Если бы мне кто-то другой такое рассказал, я бы не поверил. А когда ты рядом… Ни фига себе, думаю. Откуда она столько языков взяла? Я бы понял, если б несколько слов выучила, и – как в театре, а она чешет и чешет. Даже не понимал, где переходы с одного языка на другой. Шаманка теперь тоже будет.

– Я в шаманизм не верю, – говорит бойкая девчушка, из наушников которой гремит бурятский рэп. Она выросла в Алле, но уже перебралась в областной центр, село Курумкан, не страшась легенд о деревне, которая не отпускает. – Я буддистка. К шаманам обращаюсь, только когда лама-астролог посоветует.

Самому Геркену Васильевичу превращение из охотника в шамана тоже далось непросто:

– Сначала идут знаки. Кто их не понимает, начинают болеть. Как со мной было. Водка, дуркование, разлад в семье… Сны снились странные. Были тут шаманы, знаменитые. Они защищают – жертвенного барана закалывают духам предков, ищут среди них шамана, который вселился. Поэтому важно знать предков до двенадцатого колена. Смотрят: так, по материнской линии большой шаман был. Где именно? Выясняет эту ветку. А время идет… Даром для организма это не проходит. Болеет он, пока не найдешь того самого духа, что в тебя вошел. Как отыскал его три года назад – пить бросил вообще. Раньше утром просыпался – сразу бутылку покупал опохмелиться. А тут почувствовал: все на место встало. Я уверен в себе, в завтрашнем дне. Когда человек знает, для чего рожден, это уже больше половины дела. Тут-то и нужен учитель. Он тебе делает обряды, ставит защиту, объясняет. А бывает, и без учителя понимаешь, как надо. Само собой идет. Провел обряд, второй, третий… Люди приходят, ты им помогаешь. Сам я духов не вижу. Я их чувствую. Есть и те, кто видит. Есть, кому шепчут на ухо. Есть, кто общается во сне. Расскажешь ему о проблемах, а он на минутку прикорнул – и ему информация пришла.

Выше по реке Алле, где Большая Байкальская тропа ведет через перевал в Баргузинский заповедник, стоит священная роща. Трепещут на ветру тысячи ленточек, повязанных на ветки. Чуть поодаль на деревьях висят странные крохотные колыбели. В них застыли вечно улыбающиеся пластиковые пупсы. Ветхие распашонки наполовину истлели, немигающие глаза затянуты паутиной. Сюда приходят бесплодные женщины. Просят духов, чтобы дали взамен этих жутких игрушек настоящих детей…

– Мы ездили на подледную рыбалку весной, на Байкал. Я тогда еще бухал. Друзей-товарищей – море, как не бухать? Похмелились, я отошел по нужде, и тут навалилось. Тяжело мне было. Ну и поддатый, к тому же. И ведь знаешь, что пить плохо, а бросить не можешь. Лег на спину, думаю: полежу прямо на льду. Солнце закатилось, но было еще светло. На небе ни облачка, голубое такое, вот как сейчас. Лежу, вверх смотрю, любуюсь и думаю: ему ж надо как-то молиться. И стал. По-бурятски, конечно, про себя: «Вечное синее небо, помоги мне». Руки раскинул. Минуты две, наверное, прошло, и вдруг – раз! Будто глаза заново открыл. Из неба мне два луча прямо в руки. Я поднимаюсь, и тут в моих ладонях шарик появился. Тяжелый… Я кричу: «Мужики, смотрите!» А он весь переливается. И так мне хорошо стало, такое счастье. «Мужики, смотрите!» Они метрах в пятидесяти, не оборачиваются. Сколько сидел, не помню. Встал, побежал мужикам показать – нету. Думаю, ну все, горячка пошла. Ничего, сейчас проверю. Читал в книгах, как люди руками разное определяют. А руки – горячие, чувствую. Подхожу к мужику, Юрой его зовут. Провожу руками. Все у него теплое, а в руке – холод. «Что с рукой?» – спрашиваю. Он так странно посмотрел – вывих с переломом был, говорит. Рядом Серега сидит. Я прямо сквозь зимнюю одежду почувствовал, что голова холодная, а дальше все горячее. Тычу ему в голову, а он отскакивает. Ранение у него туда было в Афгане. Сейчас вспоминаю про это и думаю: было ли? Не было? Пошел к шаману, он сразу объяснил, что это знак такой. Обряды надо делать. Барана там, молиться… Много чего. Раньше им помогал, они еще шутили: надо, мол, и из тебя шамана сделать. Я-то все отмахивался, ну нафиг. А тогда: «Что, – спрашивает, – на Байкале-то случилось?» Я: «А как вы узнали?» – «Нам дано знать. Будем из тебя шамана делать». «Не буду», – говорю. «Ну тогда помирай». «Как это – помирай?» – спрашиваю. «Сопьешься, – отвечает, – или еще что-нибудь случится». Так и началось. Один баран, два, три… Каждому, считай, по три барана. Это, говорит, уже не от тебя зависит. Дано от рождения. Выбора нет. Не станешь делать что надо – они тебя просто уберут.

Горы над Аллой – в густых смешанных лесах. Уже в конце июля среди зелени появляются рыжие проседи. Где-то там до сих пор стоят идолища, которых полагается кормить жиром, чтобы охота была удачной. А в других магических местах – последние приюты шаманов. Их не хоронят в земле, а предают огню. Но маска и разрезанный бубен остаются на священном дереве, пока не истлеют.

– Мой отец – Василий. Мать его – Доловар, дочь Дувара. Дувар – сын Чукена, Чукен – его шаманское имя было Найди. Получается – четвертое поколение. Моя мать – Анна, мать Анны – Дарья, ее мать – Дарима, Дарима – дочь Аинды, а та – дочь того же Чукена. Выходит, он – предок мой и по отцовской, и по материнской линии. Сильный был шаман. Давал знать, где и когда камлать будет. Его помощник Деру ул собирал людей, приводил на то место. Чукен отходил в сторону и камлал, а помощник был рядом, и все, что тот говорил, людям пересказывал. Сам шаман общался только с духами. Мешал ему груз людских проблем. Там, где он, три шамана захоронены. Все их маски, одежда. Подвески железные, кованые в кузне. Доспехи, другая защита. Он же воюет со злыми духами, когда кто болеет, умирает или же порчу сделали. Так что в амуниции должен быть, как солдат на войне. А бывает, два шамана сражаются. Один нападает, второй это сразу чувствует. И начинают друг друга… У каждого – свои духи-помощники. Когда один побеждает, помощники другого к нему переходят. А проигравший гибнет.

Со временем эвенки разделились на орочонов (оленеводы) и мурченов (коневоды). Орочоны жили в тайге, где растет ягель, а мурчены – в степях, по другую сторону горного хребта. Каждый эвенк относил себя к одному из шести кланов, произошедших от разных животных. Определить клан легко по фамилии. К примеру, предок Барановых и Ворониных – лебедь, а если вам повстречается Миронов, не сомневайтесь: он из рода волка.

– Я часто видел во сне коня. Паршивый такой, облезлый весь. Масть не различишь. Он меня лягал, мучал. В грязь втаптывал много раз. Я просыпался в поту. Не мог понять, что это. Думал, кошмар очередной. Потом обряды сделали, и все забылось. А в прошлом году снится мне сон. Вороной жеребец. Черный-черный. Здоровый, красивый… Ниже другой конь лежит – тот облезлый, как будто вороной его победил. Первый из его ляжки с кровью мясо вырывает, жрет

и на меня смотрит. А я на него любуюсь, и знаю, что это мой конь. Красота такая, вдохновение душе. Наутро говорю учительнице: мол, коня видел. Она сразу: «Черный?» Я: «Да». «Ну все, – отвечает. – Черный конь – это сила шаманская». Потом я понял, что в кошмарах меня та же сила втаптывала в грязь и убивала.

Когда мы прощались, шаман проводил меня до калитки и произнес напоследок:

– Сейчас к нам пытаются хорошую дорогу делать, с мостом через Баргузин. И вот что я тебе скажу. Мы, местные шаманы, постоянно камлаем, чтобы этой дороги не было никогда. Загадили туристы Байкал на юге и западе, даже священный Ольхон теперь как большая свалка. Хватит. Сюда они не пройдут.

Говорят, Егор Летов уходил писать песни в лес, что вплотную подступает к Омску. Именно там, среди деревьев, привычные словосочетания выворачивались наизнанку, и к нему приходили малосвязанные, но надолго застревающие в мозгу образы. А музыки будто и вовсе не было. Однообразный рев гитар и шум драм-машины, казалось, лишь пробивали в черепной коробке дорогу словам. Так громкая дрель сверлит стены, чтобы в них укоренились, растопырив лапки, черные дюбели.

Это было начало девяностых. Советский Союз распадался на глазах, и панк-рок, музыка молодых разрушителей, был главным увлечением моих друзей. Летов с его ленноновскими очками сварщика и волосами, словно у Медузы Караваджо, разбросанными по русскому снегу, казался полубогом. Он объединял бритых панков с гребнями, склеенными спермой, и домашних мальчиков, обсуждавших вечные вопросы бытия, которые в этом возрасте кажутся самыми главными. Ведь их еще не заслоняют мириады восхитительных частностей, которые нам только предстояло познать.

Когда сравниваешь одну картину в доме-музее Поленова с реальным пейзажем, сложно догадаться, что же в ней не так. Вроде бы и церковь, и пригорки почти не изменились с поленовских времен, и точность у картины почти фотографическая, однако сколько ни гуляй вокруг деревни, вид всегда будет чуть отличаться от запечатленного художником. Причина проста – Поленов изобразил пейзаж так, как бы он выглядел с точки зрения того, кто парит над землей. Не с птичьего полета – это было бы слишком ясно, а лишь немного, и в самой незначительности отрыва от твердой опоры состоит главная загадка картины. Так же и я – вспоминаю свои первые визиты в Тарусу и даже не знаю, кто парит над землей – то ли я сам, с высоты прошедших лет, то ли тот мальчик, бегущий вверх по холму, поросшему густой травой, и только начинающий понимать, что вот оно – место силы, или же красоты. Разницы, в сущности, нет. С тех пор я открыл много таких мест, но Таруса и соседнее Поленово были первыми и до сих пор единственными вблизи Москвы.

Мне было тринадцать, и я входил в довольно странное поэтическое сборище. Возглавляла его взрослая поэтесса с пронзительным взглядом визионера и дырявыми носками, следом за ней шли старшеклассники – девушка, о которой я помню только, что она была прекрасна, и юноши бледные со взором горящим, писавшие стихи о том, что

Двое самых юных – я и пианист Шурик – были слишком молоды для романтизма, а потому считали себя гораздо умнее поэтов. Наверное, это было справедливо, ведь природный ум – все равно что капитал, на который мы всю жизнь приобретаем знания, опыт, специальность, здравый смысл, и сами не замечаем, как оказываемся в маразме, когда запас ума окончательно истощается.

А в Тарусе были многоярусные туманы, домики писателей и старая заброшенная площадка для танцев. Казалось, все творческие люди, попадавшие сюда, стремились тут пожить или хотя бы упокоиться в могиле, как вечная странница Цветаева, у которой, впрочем, и этого не вышло. Но самым ярким доказательством интеллигентности города в моих глазах было то, что символом мужчины здесь был не какой-нибудь пошлый качок, а Григорий Горин. По крайней мере, именно его портрет украшал дверь мужского сортира городской гостиницы.

Главным тарусским чудом для нас был воспетый Паустовским Ильинский омут – загадочный, спокойный, цвета вкусного компота из сухофруктов. Вода в нем никуда не спешила впадать, не горела желанием отправляться в Каспийское море, из которого все равно нет выхода, и только кружила на месте, журча свои тихие вальсы.

Но мы двигались дальше, и уже колесили по детдомам с театральными представлениями. Самый мрачный поэт играл Чайковского, самый добрый – эсэсовца, поскольку был блондином. Я изображал кучера, а также по совместительству внука нашей красавицы. Как самому младшему мне приходилось больше всех стараться, чтобы услышали на галерке, так что с тех времен у меня осталось одно главное наследие – даже когда я говорю спокойно, собеседникам кажется, будто рядом ревет иерихонская труба.

Театральные обязанности я исполнял с таким рвением, что однажды в каком-то детском доме обрушил на сцену тяжеленный занавес. В тот день все шло наперекосяк. Коварные фашисты уже ворвались в усадьбу Чайковского, и бабке надлежало героически погибнуть, защищая музей. Все реплики были произнесены, но тут добрый эсэсовец сунул руку в кобуру и обнаружил, что забыл дома пистолет. Возникла немая сцена почище гоголевской. Отважная старуха во всем очаровании семнадцати лет выжидающе смотрела на фашиста. Рассеянный фашист, у которого на уме были только предстоящие экзамены в Бауманку, беспомощно смотрел на бабку. Та, однако, без постороннего вмешательства помирать не хотела. Более опытный актер ее бы, наверное, забил ногами, но наш эсэсовец сложил пальцы пистолетиком и крикнул: «Пух!» Бабка, скорчившись, упала, домик Чайковского сгорел под его же волнующую музыку, действие закончилось, и тут обнаружилось самое страшное.

Занавес-то я поломал.

В итоге убитая бабуля, полежав немного, по-пластунски уползла со сцены, живописно виляя бедрами, и никогда еще наш спектакль не имел такого успеха.

Прошло несколько лет. Теперь уже я готовился поступать в институт. Наш театр давно распался, но темные воды

Ильинского омута не спешили вытекать из моей памяти, все так же манили, журчали…

Однажды в начале весны я шел по улице к дому – и вдруг круто свернул. Поехал на вокзал, сел в электричку до Серпухова, потом – в автобус, и пешком, через старинное кладбище, в лес, к речке Ильинке… Казалось, сам омут зовет меня, чтобы распахнуть тайны мироздания.

Когда схлынул первый восторг, я обнаружил, что настала безлунная ночь, я стою в колючих хвойных зарослях в легкой рубашке, и температура плавно опускается куда-то в район нуля. Тут уже стало не до романтики. По счастью, я заметил огонек костра и, ломая ветки, устремился к спасению.

Неподалеку от омута стояла одинокая палатка. Рядом сидел незнакомец в очках и что-то курил.

– А, лесной человек! – не удивился он моему появлению из мрака. – Садись, гостем будешь.

Мы неспешно беседовали, как вдруг вдалеке послышался грохот бумбокса.

– Друзья идут, – пояснил курильщик.

Музыка нарастала, и вот из леса одна за другой выплыли темные фигуры, в свете костра превращаясь в студентов-медиков и стайку девчонок. Они сели в кружок. Правым боком я почувствовал тепло незнакомки, о которой помню гораздо больше, чем о семнадцатилетней поэтессе. Она так и не спросила моего имени, возможно, действительно полагая, что я – всего лишь Лесной Человек, который из чащи пришел и там же сгинет к утру. И это нас обоих вполне устраивало.

Сосед слева откупорил тяжелую баклагу, аккуратно разломил над ней пару ампул с медицинской глюкозой, и протянул мне кружку:

– Пей.

Чистый, лишь слегка смягченный спирт прокатился по пищеводу и бомбой взорвался в желудке. Остаток ночи я помню смутно, но с необыкновенной объемностью, словно у меня всюду, даже на затылке, выросли десятки глаз и ушей. Холод куда-то пропал, и музыка тоже, остался бешеный барабанный ритм, и крики «Лесной Человек!», и пламя костра. Вечные спокойные воды Ильинского омута бурлили, когда в них с веселым визгом прыгали обнаженные девушки, и это было хорошо, даже замечательно, а потом все каким-то образом поместились в не самую просторную палатку, и…

В общем, из той незабываемой ночи я вынес две крупицы житейского опыта. Первая – если желаешь устроиться поудобнее в палатке, где занимаются групповым сексом, не стоит светить вокруг фонариком или даже спичкой. И вторая, гораздо более важная, – самые чистые, прекрасные и романтичные порывы в жизни, как правило, заканчиваются групповухой или чем-нибудь подобным. И это, если вдуматься, не так уж плохо.

Первые мордовские зрительницы были в одинаковых зеленых костюмах и белых платочках, словно монашки неведомого ордена.

Малколм нервно сглотнул, взял гитару, и из крохотных динамиков поплыл породистый английский блюз

В соседнем доме британцев встречали сельские бабушки – с целой горой толстых мордовских блинов

Порой такие бабушки работают в музеях, исполняя роль самих себя. Их речь и одежда – превосходная иллюстрация к учебникам этнографии

Здесь биологи вырастили более двухсот тридцати медвежат-сирот. Везут их в бубоницкий «интернат» со всей России

Костромская лосеферма возле деревни Сумароково, – место легендарное. И не только из-за уникальных экспериментов по одомашниванию лося

В жизни каждого бывают моменты, когда хочется бросить все и сбежать в лес

Беседа и кумышка льются все живее, удмурты наперебой рассказывают про девичьи гадания на суженого и про домовых, которым в каждой избе оставляют кусочек хлеба

В этих местах если говорят «президент», это означает президента Удмуртии, если «город» – то Ижевск

Калмыкия, осколок далекой буддистской Азии, чудом перенесенный в Европу

Покровителем калмыцкого народа считается Белый Старец. В традиционных буддистских танцах он шутками преодолевает излишнюю серьезность окружающих его гневных божеств. И калмыки достойно следуют своему покровителю

У Соловецкого камня

Вокзал в Старой Руссе

Тщетно хозяева надеются, что лошадь приветствует их ржанием по большой любви.

Да, любовь есть, но не к человеку, а к морковке у него в руках

Похожий на замок Старожиловский конезавод построен по проекту Федора Шехтеля

В средневековье патриотизм ограничивался пределами родной земли. Человек, прежде всего, был новгородцем или москвичом, и уж затем русским

Бабушки неодолимо влекли гостей за собой, выбивая каблуками в склоне мелкие ступеньки

У Пуштуна был полный рот сверкающих зубов из разных металлов, седые волосы до плеч и неизменный берет. Он был худ, не по годам вынослив и знал все на свете. При первой встрече люди восхищались его феноменальной памятью. При второй или третьей медленно понимали, что весь пуштунский мир с тысячью подробностей возникал в его мозгу за доли секунды до того, как превратиться в слова.

В то время мы каждое воскресенье гуляли по Подмосковью. Впереди гордо вышагивал неизменный лидер – кореец Ли, за ним – разномастная гурьба, болтающая на десятке языков. Препятствия, не указанные на карте, для мистера Ли не существовали. Если не было тропинок, он шел напролом, если на пути попадался забор, перелезал через него. Порой изумленные охранники созерцали, как через секретный объект невозмутимо марширует суровый азиат с искалеченной рукой, а за ним – толпа не менее подозрительных иностранцев. Раза три честную компанию пытались задержать, но без особого успеха. Однажды мистер Ли завел нас на кладбище. Редкие очевидцы едва ли забудут, как из-под тяжелой плиты, закрывающей ряды могил, с уханьем выползали странные люди, с головы до ног измазанные землей.

Как о нас узнал Пуштун, так и осталось тайной. Должно быть, наводил справки о посольских приемах, до которых был большим охотником, и кто-то ему обмолвился про еще одно развлечение иностранцев. Зашел разок, да так и прижился. Прозвище он получил за то, что был опытным «убийцей» американцев. Выбрав жертву, Пуштун всю прогулку шел рядом, безостановочно болтая и даже, кажется, ухитряясь на ходу теребить собеседника за пуговицу. На следующую прогулку жертва не приходила никогда.

Я был одним из немногих, кого общество Пуштуна радовало. В то время я только готовился к путешествиям и доверчиво внимал словам старшего друга, который с убедительностью, доступной лишь безумцам, рассказывал, что для перуанской визы нужна кардиограмма. Дескать, Перу – страна горная, и медицина в ней ни к черту. Чем возиться с хладным трупом, проще не пустить в страну лишнего кандидата в покойники. Но больше всего меня впечатлила пуштунская повесть о том, как Пушкина вербовали в разведчики.

После победы над Наполеоном обстановка в Европе оставалась напряженной. России требовалась современная разведывательная сеть. Увы, тайная полиция состояла из корыстолюбивых пройдох, не блиставших интеллектом. От пудовых кулаков в тонком деле шпионажа толку мало. Нужны были новые люди – умные, находчивые, владеющие иностранными языками и в то же время патриотичные. Такие, как Пушкин. План был прост. Агента Пушкина забрасывают в Париж. Там он сводит знакомство с женами генералов и дипломатов, и во время постельных утех выведывает государственные тайны. Проект курировал лично Николай I. Он вызвал Александра Сергеевича во дворец, изложил ему задачу и спросил с убедительной вкрадчивостью:

– Послужишь мне?

Пушкин посмотрел в глаза царю и без колебаний ответил:

– Вам – нет, а Отечеству – послужу.

Подготовка разведчика – дело непростое. Пушкина отправили в Молдавию и Одессу. Согласно легенде – в качестве чиновника, но на самом деле – для отработки навыков на местных женах. Его куратором был граф Воронцов, требовавший подробных рапортов с описанием вербовок. Пушкин не подвел.

И быть бы ему эдаким Джеймсом Бондом и Матой Хари в одном лице, но Александр Сергеевич был натурой увлекающейся. Не сумев вовремя остановиться, Пушкин соблазнил жену куратора. Оскорбленный Воронцов отправил Николаю Первому донесение: «С делом справляется, однако неблагонадежен. Может остаться в Европе и не вернуться в Россию». Так секретный проект российской разведки был закрыт. Не исключено, что обрывки сведений из коррумпированного сената просочились к французам, и те устранили опасного профессионала, подстроив дуэль на Черной речке.

В 1889 году в Париже состоялась Всемирная выставка, посвященная столетию взятия Бастилии. Это было грандиозное зрелище. Специально к ее открытию, невзирая на протесты творческих людей, была построена Эйфелева башня.

Не остался в стороне и квартал красных фонарей, где распахнуло двери кабаре «Мулен Руж». По огромному Дворцу машин двигалась мобильная смотровая площадка, вмещавшая двести человек. Поражали воображение электрические лампочки и телефоны, а трехколесная повозка Бенца двигалась, к изумлению присутствующих, сама, без лошади, с головокружительной скоростью 16 км/ч. Чтобы испытать фонограф Эдисона, приходилось часами стоять в очереди. В собрании «Истории жилищ» высился «русский дом» – китчевая импровизация на тему боярской усадьбы, построенная французами неподалеку от негритянской деревни, в которой жили четыреста африканцев. Казалось, ничто не было забыто – даже новые модели смирительных рубашек.

Правительство Российской империи решило игнорировать выставку, посвященную юбилею свержения монархии. Поэтому россияне участвовали неофициально, за счет энтузиастов из Русского технического общества. Пришлось обойтись без гигантских станков и сделать упор на испытанные отечественные хиты. Во дворце Трокадеро выступал симфонический оркестр под управлением Н. А.Римского-Корсакова. На первой платформе Эйфелевой башни французов поражал роскошью русский ресторан. Успехом пользовались самовары и павловопосадские платки, а среди множества лампочек в садах и на мосту через Сену горели семьдесят свечей Яблочкова.

Одним из самых знаменитых российских экспонатов была удостоенная золотой медали коллекция почв В. В. Докучаева – основателя современного почвоведения. Среди этого собрания выделялось, и не только размерами, настоящее русское чудо – кубическая сажень (около 9,7 м³) чернозема из Воронежской губернии. Сам Докучаев считал, что такие почвы для России важнее нефти, угля и золота.

До сих пор в статьях нет-нет, да и мелькнет фантастическая история, что этот куб потрясенные французы поместили в Палату мер и весов как эталон плодородия. В действительности сперва его хотели поделить на части и раздать по французским университетам и музеям, но в конце концов вся кубическая сажень досталась Сорбонне. Там же почти восемьдесят лет спустя усохшая глыба героически погибла во время студенческих волнений 1968 года. Ее бренные останки хранятся в Национальном агрономическом институте. Сейчас, когда главные богатства страны утекают за границу, чернозем патриотично остается здесь. Ведь без родины он засохнет. И пусть по плодородию несостоявшийся эталон теперь почти не отличается от прочих российских почв, не говоря уж об иноземных, мы с полным правом можем считать, что в этом он тоже решил опроститься и стать ближе к собратьям, которые во все времена кормили в основном обитателей невзрачных изб, а не картинного дома с куполами и маковками a la russe посреди города Парижа. Пусть и не платино-иридиевый, зато свой.

Лохматая башкирская лошадка бодро везла старенькие сани. Возница щелкал хлыстом, а крохотная девчушка, закутанная в платок так, что из него только блестели глаза и торчал нос-пуговка, глядела по сторонам – на родное село, дым из печных труб, подвыпившего мужичка на обочине и, конечно же, на гордо возвышавшуюся над Парижем Эйфелеву башню.

Сани промчались мимо, обдав меня снежными брызгами. Фотоаппарат выскальзывал из онемевших от холода пальцев. Мужичок тем временем подошел и изрек:

– Никак турист пожаловал! Летом у нас, в Париже, таких навалом. Все едут и едут, на нашу Чудо-Матрену посмотреть.

– Эйфелеву башню, что ли? – не понял я.

– Эйфелева, шмейфелева… – еле выговорил он заплетающимся языком. – Может, по-научному и так, а я ее кличу по-простому. Чудо-Матрена она и есть. Как ее построили, я сразу, первым, наверх влез. А тех, кто после пытался, уже ловили, и такие штрафы впаивали, что не рассчитаешься. Тыщи по четыре! И вы не смотрите, что я поддат слегонца. Тройной одеколон – он лечебный. Родич пил его по чайной ложке от язвы желудка, и теперь как новенький. А уж настоечка на мухоморах… Эхма!

Он махнул рукой и направился в магазин с горделивой надписью «Парижское сельпо».

Из разбитого багажника сквозило. Не спасал даже кусок пластиковой пленки с пупырышками, примотанный изолентой к искореженному металлу. Я бросил прощальный взгляд на двор, покрытый ледяными натеками. С трудом верилось, что сегодня мы покинем Мордовию и отправимся дальше, в Саратов. Ждут ли нас там?

Мы уже развернулись, когда я заметил странную возню у второго автомобиля. Тощий Уилл судорожно махал рукой в черной английской перчатке, его драный треух сбился набок.

– Лучше тебе это увидеть самому, – мрачно сказал он.

Я заглушил мотор и подошел к внедорожнику британцев. Промоутер Борис сидел, часто моргая, на переднем сиденье. Щегольское пальто было залито кровью.

– Он ухо себе отрезал, – пояснил Уилл в ответ на мой немой вопрос. – Дверцей машины. И не спрашивай, черт подери, как ему это удалось.

Пермяки были возмущены. Из уст в уста передавалась скандальная новость: Дума решила содержать театр за счет города. Слыханное ли дело! Коммунальные службы еле сводят концы с концами, а они вбухивают огромные деньги в актеришек и поразительно нелепое здание. Ну кто делает сцену на втором этаже, над какими-то жуткими катакомбами? Должно быть, скрывают внизу что-то крамольное, как инородец Пиотровский со своим книжным. Тот давно сочувствует радикальным партиям. Все твердит о просвещении, а сам, по слухам, прячет листовки в шкафах с двойным дном. В других городах тоже любят оперу, но не до такой же степени! Наверное, чиновникам под грохот оркестра воровать сподручнее. Балерина не доскачет пару антраша, скрипачи напиликают на сотню нот меньше, чем уплачено, а всю разницу – в карман! Цокали языками, качали головами, смотрели завистливо на франтов, ведущих под ручку дам к широким театральным дверям. Шел 1895 год. До революции было еще далеко.

Она считает, что любовь придумал Еврипид, а лучшее на свете кино снято по мотивам комиксов. Студенты прозвали ее Фафниром, и при взгляде на огненные волосы и странные крапчатые глаза понимаешь, почему имя легендарного дракона-оборотня так легко прижилось. Она панически боится публичных выступлений и может разговаривать на интересующие ее темы до бесконечности. А еще филолог Екатерина Ракитина знает и любит родной Саратов.

Бывает, что трудный год идет за десять. Или, наоборот, счастливый час пролетает как пара минут. Но быстрее всего время течет в Белгороде. В 1993 году город торжественно отпраздновал четырехсотлетие, а два года спустя – сразу тысячелетие! Легенда гласит, что когда документ о тысячелетнем юбилее принесли на подпись премьер-министру Черномырдину, тот воскликнул: «Ребята! Да хоть две тысячи лет, лишь бы за свой счет!»

И знаменитый остроумец был недалек от истины. Краевед, состаривший любимый город на шесть веков, останавливаться не собирался. По его мнению, еще до IV века на месте Белгорода было капище доброго Б ел бога, которому город и обязан названием. Затем белгородцы в полном составе снялись с насиженного места и отправились на запад, чтобы основать Киев. Когда они вернулись из командировки, выяснилось, что прикормленное место облюбовали неразумные хазары, построившие там по-быстрому город Саркел. Правда, впоследствии коварные иудеи уничтожили все улики своего пребывания на белгородской земле, а руины сего города для отвода глаз перенесли в нижнее течение Дона, где они и были обнаружены археологами. Но им не удалось смутить таким пустяком отважного исследователя.

Тщетной была и хитрость князя Владимира, который, как вычислил находчивый краевед, одновременно основал сразу два Белгорода. Один, известный историкам, рядом с Киевом, другой – на месте разрушенного Сарке ла. И неудивительно, ведь, согласно «Повести временных лет», святой князь имел в здешних местах триста наложниц. Должно быть, ему удалось наплодить с их помощью целых два города.

Увы, архив с подробностями бурной юности Белгорода был уничтожен в XIX веке засланцем из Питера – епископом Владимиром Ужинским, который, вероятно, хотел обелить своего тезку, а заодно и спасти от угрозы родной город. Ведь если б столь ценные документы были обнародованы, столицу империи наверняка перенесли бы в Белгород – великого дедушку городов русских.

И только далеко на востоке жители Курганской области завистливо следили за эволюцией Белгорода. Они, подобно героям Кэрролла, рассердили время иначе, и для них оно навеки застыло в брежневской эпохе. Каждый летчик и космонавт, пролетая над югом Урала, видит внизу разросшийся лес, деревья которого складываются в титаническую фразу: «Ленину сто лет». А все потому, что в России время и пространство давно поменялись местами. Длину дороги любой нормальный путешественник измеряет в часах и сутках, поскольку иной раз огромные расстояния преодолеваются быстрее, чем крохотный путь между двумя соседними деревнями, а средневековье от XXI века зачастую отделяют лишь несколько километров.

К столетию со дня рождения Ильича в его родном городе воздвигли парк Дружбы народов. Участки всех пятнадцати республик были щедро украшены статуями или фонтанами. Они сияли чистотой и славили единство, равенство и братство советских народов, а над ними на просторной лужайке высилось слово «ЛЕНИН» из кустов барбариса.

Но Советский Союз остался в прошлом. Республики бодро начали отваливаться от империи. Многие погрязли в разрухе, другие вспомнили застарелые обиды и принялись драться между собой. Парк удивительным образом отражал эти перемены. Дружба народов стремительно зарастала сорняками. Зубра, лохматого властелина Беловежской пущи, среди бела дня бригада амбалов расколола на части и увезла на продажу. В Киргизии устраивали перестрелки пейнтболисты. В других республиках и вовсе прочно засели какие-то неформалы. Огромная композиция Грузинской ССР каким-то чудом продержалась особенно долго, но аккурат в первую годовщину осетинского конфликта ее перенесли на другое место, где и водрузили кое-как – криво и без фундамента. Всюду расплодились полчища лопухов, а в нижних ярусах советские кустики вытесняет напористый американский клен. Изначальный облик сохранили только крепкие армяне, да по-прежнему стыдливо краснеет над разрушенным парком барбарисовый Ленин, поскольку достойной замены ему так и не придумали. Говорят, что старый парк нужно снова сделать таким, как при социализме. Вернуть украденных зубров и втихую распиленные монументы, унять киргизских стрелков и указать Грузии ее истинное место. А я гулял по опустелому склону поздней осенью вместе с ветром, играющим желтыми листьями, и с удивлением видел, как из-под развалин прорастает новая красота. Земля поглотила разрушенные памятники героям прошлого. На смену громоздким композициям пришли живые гибкие деревья, а в провале под фонтаном образовалась пещера со сталактитами. Природа медленно, не торопясь, укрывает следы и масштабных строек, и мелкого воровства, не делая между ними никакого различия. Без великих руководителей, грандиозных починов и революций, не требуя ни денег, ни благодарности, она спокойно и естественно врачует старые раны земли. Соединяет разорванное, примиряет непримиримое.

А потому, когда через сотни лет археологи будут раскапывать руины даже самых страшных и уродливых городов, они наверняка сочтут их живописными и достойными восхищения.

Копровая машина, по-стариковски кашляя, подминает освобожденный материк. Облака ее выхлопов целиком накрывают участок спасательных работ. Там, на тонком слое серой земли, зияют многочисленные ямы. Длинноногие девушки с испачканными коленками таскают ведра, узбеки снимают грунт, и всем им раздает указания худощавый большелобый человек с сигаретой за ухом. Это Кирилл Самойлов, заместитель начальника Старорусской археологической экспедиции. Он оглядывает раскоп, словно Шерлок Холмс место преступления:

– Внизу мы видим геологические слои, которые называются материком. Выше – предматерик, древний почвенный горизонт. Здесь было поле. Серые вытянутые полосы – борозды. Рядом – частокольные канавки. Сами бревна обычно выдергивали, а следы оставались навсегда. Круглые углубления служили для добычи глины. Должно быть, поблизости делали керамику. Еще выше – культурные слои. Надо исследовать все, вплоть до материка. Но и его нужно проверить. Там, где мы закончили, уже начинают работать строители. Мы думали, что найдем здесь следы древних солеварен. А вместо них обнаружили нечто куда более интересное. В слое толщиной менее метра сконцентрировалось все – от Великой Отечественной до позднего средневековья.

Пока мы беседуем в стороне от раскопа, Кирилл жадно курит. Внизу нельзя – случайно попавший на древнюю органику пепел искажает результаты радиоуглеродного анализа, одного из важнейших методов датировки. Еще более точные результаты у дендрохронологии – анализ спила дерева позволяет установить год, когда оно было срублено. Наибольший простор для дедукции сыщиков от науки дает археологический способ датировки – по найденным артефактам. Если не отыщется таких легких улик, как монеты с известным годом, дату может подсказать любой черепок или бусина – если найти однотипные вещи в датированных материалах других археологических памятников. Некоторые предметы со временем появляются, другие исчезают навсегда.

Моего собеседника то и дело зовут, иногда он извиняется и отбегает в раскоп, чтобы отдать необходимые распоряжения, так что мне становится неловко отвлекать столь занятого человека. Но, глядя на спрессованные в тонком сером слое столетия, я не могу не задать главные вопросы.

– Насколько новгородцы ощущали себя частью Руси?

– Русь чувствовала себя единой, но это была языковая, культурная и религиозная связь. Общерусского патриотизма, приписываемого Александру Невскому, который якобы думал обо всей Руси, вероятно, не было. Нация – понятие Нового времени, а в Средневековье патриотизм ограничивался пределами родной земли. Человек прежде всего был новгородцем или москвичом, и уж затем русским. Не случайно во времена Позднего средневековья спорили, что же является Русью.

В XIV–XV веках Великое княжество Литовское поглотило большую часть земель Киевской Руси, включая сам Киев. Оно, собственно, называлось Великое княжество Литовское и Русское. Большинство жителей в нем были русскими и православными. Еще в начале XVI века они писали о походе москвичей на Смоленск примерно так: «Князь московский Василий, забывши перемирия и присяги свои, до государства Русского войско свое высылал».

В конце XIV века возникает текст, известный как «Список городов русских дальних и ближних». В нем есть не только литовские, но даже волошские и болгарские города. Для автора главным признаком русскости, очевидно, было православие.

– А когда понятие «русский» приобрело современный смысл?

– Этот процесс начался в конце XV века. Тогда Иван III, создатель русского централизованного государства, назвал себя Великим князем всея Руси. Хотя Литва едва ли была с ним согласна. Важнейшим этапом объединения нации была Смута, когда в ходе польской и шведской интервенции русские четко почувствовали как свою общность, так и отличия от соседей.

Мальчик в кепке поднимается из раскопа, балансируя на доске, заменяющей лестницу, и протягивает Кириллу нечто грязное и продолговатое. Тот аккуратно полощет это в ведре, пристально рассматривает и с уверенностью заключает:

– Находка!

На его ладони – почерневший кусок кости с зазубринами.

– Что это? – спрашиваю я, но он только пожимает плечами:

– Значительная часть археологических находок неопознаваема. Существуют целые категории – «предмет из черного металла», «предмет деревянный»… Но мы их все равно обязательно берем, поскольку, может быть, завтра специалист разберется. Такие случаи нередки. Много лет в Новгороде находили деревянные круглые коробочки с бортиками. То крышечками их считали, то футлярами. Пока не удалось показать на европейских аналогах, что это оправы от зеркальца. Внутрь клали тонкую фольгу и заливали стеклом, они производились в Европе и экспортировались в Новгород. Узбек в широкополой шляпе выносит из раскопа ржавый снаряд. Такие здесь – не редкость: с 1941 по 1943 год Старая Русса была на линии фронта. Война больно ударила по археологии – начатые в 1939 году раскопки так и не завершились, найденные реликвии погибли. Исследования возобновились лишь в шестидесятых.

– Археология – это не Индиана Джонс и Лара Крофт, – улыбается Кирилл. – Это тонкий кропотливый труд и огромная ответственность. Наша наука – разрушающая. Остатки города в этом раскопе погибли, их больше не будет. Поэтому мы не гоняемся за реликвиями, даже самыми яркими. Наша цель – знания. Любое пятно фотографируется, рисуется, записывается. Уничтожая, мы переводим объект из вещественной формы в текстовую. Этап охоты за вещами кончился более ста лет назад. Как астрономия начиналась с астрологии, так и археология – с коллекционирования древностей в эпоху Возрождения. В XVIII веке в Помпеях откопали прекрасную надпись. Бронзовые буквы аккуратно выковыряли, они и сейчас хранятся в музее. А сам текст не скопировали…

Сейчас повсюду памятникам угрожают черные копатели. В южных регионах, где скифское золото, действуют организованные, порой вооруженные группы профессионалов, а у нас, на Северо-Западе, это вид активного отдыха вроде охоты и рыбалки. Что не мешает торговать «уловом». Беда в том, что «любителей металлопоиска», как они себя называют, очень много, и чаще всего это люди, не разбирающиеся в археологии. Каждый день уничтожаются новые ценности. Те самые буковки выковыряны и разошлись по коллекциям. Но для ученого любая находка сама по себе не важна. Важен контекст, слой, как она в него попала, что находится рядом. Так для криминалиста на месте преступления главное – не гильза, а где она лежит, какие на ней отпечатки пальцев… Только у него три дня с момента преступления прошло, а у нас – триста лет. Или три тысячи. Сейчас любители собирать гильзы пытаются обзавестись добреньким имиджем. Придумывают самооправдания, мифы о том, что археологи сами торгуют находками. Тысячу раз писали: если узнаете, что археолог этим занимается, пожалуйста, подавайте заявление в полицию. Все археологическое сообщество будет на вашей стороне. До сих пор не нашлось героев.

У археолога нет цели раскопать все и сейчас. Это как охота на зверей, занесенных в Красную книгу. Раскопки проводятся либо для решения большой научной проблемы, либо, как здесь, если намечается строительство, и мы, раскапывая памятник, его спасаем. Это так и называется – спасательный раскоп. Сейчас мы извлекаем на порядок больше информации, чем тридцать лет назад. Новые технологии, приборы, методы. А будущие археологи, наверное, будут ругать нас, как мы порой критикуем предшественников. В свое время они делали все, что могли, но лучше бы оставили нам. Ведь главное – чтобы общее наследие, завещанное даже не современникам, а внукам нашим, было сохранено.

Культурный слой, тонкий серый налет на белой глине, по десять сантиметров на столетие. Все, что осталось от бесчисленных поколений пахарей, воинов и богачей. Случайная монетка, сломанный жернов, одинокая бусина изумительной красоты, погребенная под брусчаткой XIX века, по которой, должно быть, гулял Достоевский, и воронки от взрывов, легко прошибающие насквозь семь сотен лет культуры, вплоть до самого материка.

Брянский краеведческий музей бетонной громадой высится на площади Партизан в центре города. Большинство посетителей лишь мельком просматривают стенды революции и современных войн. Их интересует Великая Отечественная. Они с гордостью слушают, что на Брянщине в тылу врага действовали настоящие партизанские республики, где, благодаря густым лесам и плохим дорогам, почти все время держалась Советская власть. Иногда немцы проводили карательные операции, тогда партизаны временно отступали. Нацисты опять ставили свою администрацию, но, едва они уходили, подпольщики возвращались из леса, и все начиналось сызнова.

Но на одну тему в экспозиции нет и намека. Экскурсоводы обходят ее молчанием. И неудивительно, ведь даже сейчас она кажется скользкой и провокационной. Она еще болит, а порой и гноится. Дело не только в досужих вымыслах псевдоисториков и выходках неонацистов. Просто здесь особенно беспощадно высветилась одна из глубочайших проблем России – взаимоотношение человека и власти. А потому еще долго будет волновать людей то, что на Брянщине вместе с партизанскими анклавами, словно Инь и Ян, существовало Локотское самоуправление – республика размерами больше Бельгии с населением почти шестьсот тысяч человек, управляемая российскими коллаборационистами, которые сражались с Красной армией на стороне Третьего рейха.

Татьяна Семеновна Харитонова, проживавшая в то время в деревне Сныткино, что в часе ходьбы от поселка Локоть, вспоминает:

– Отец наш был заведующим фермой. Когда началась война, ему поручили сдать ее советским войскам в Задонске. Дошел, сдал, получил документы, и вся бригада отправилась в военкомат. Но их не приняли. Сказали, еще успеете дома. Но возле Орла они попали в окружение. Пришлось вернуться к нам. Когда мы немцев увидели, даже кричать не могли: пришли военные люди, неизвестно зачем. С оружием. Это жутко, тем более детям. Все окна занавесили. Только слышим: рычат мотоциклы. Хочется посмотреть, а от страха зуб на зуб не попадает. Вот они остановились напротив хаты. Обсудили что-то. Развернулись и уехали на Брасово. А потом нагрянули жить.

Но в некоторых приход немцев вселял не страх, а надежду. В поселке до революции располагались имение и конезавод князя Михаила Романова. Крестьяне процветали, за что и поплатились при раскулачивании. К тому же в районе осели несколько диссидентов, люто ненавидевших большевизм, в том числе Константин Воскобойник. В 1916 году, будучи студентом-юристом, он ушел добровольцем на фронт, затем храбро сражался против белых и интервентов. Однако в двадцатых годах Константин примкнул к крестьянскому восстанию против коллективизации. После поражения бежал с поддельными документами, по ним вторично женился на собственной супруге. Выждав десять лет, добровольно сдался ОГПУ, был выслан и стал преподавателем Лесного техникума в поселке Локоть.

Нацистов он встретил радостно, видя в них силу, способную уничтожить ненавистный сталинский режим. Воскобойник надеялся заинтересовать немцев лояльными самоуправлениями на территории славянских государств. И его рвение заметили. Он был назначен старостой поселка и набрал отряд из двадцати человек, именуемый народной милицией. Уже через месяц его численность разрешили увеличить в десять раз. В конце ноября Воскобойник опубликовал «Воззвание к населению Локотской волости о начале новой жизни в освобожденной России» и «Манифест Народной социалистической партии». Он заявлял, что это движение возникло «в подполье, в сибирских концлагерях». Как впоследствии вспоминала его жена, «главным мотивом всех настроений этого периода была раздвоенность. Это двойственное отношение к немцам: как к врагам родины, русского народа, и к союзникам против большевиков. Но еще вначале, когда русский народ и Советское правительство для меня были двумя различными полюсами, это явление не было столь болезненным, так как я считала, что все же это делается для народа». Локотская республика расширялась, захватывая даже районы Орловской и Курской областей. Немецким органам власти было запрещено вмешиваться в ее внутренние дела.

Гитлеровцам этот эксперимент позволил убить сразу двух зайцев. Во-первых, он был важен для пропаганды. Кроме того, руководство республики снабжало немецкие войска провиантом и боролось с партизанами.

– У нас немцы останавливались, отдыхали, – вспоминает Татьяна Семеновна. – Семью выселяли в погреб, а сами в хате жили. Однажды около месяца пробыли. Постоянно просили яйки и млеко. Правда, чередовались, куда ходить, так что много не забирали. У них самих питание было хорошее. Как-то братишка прибежал к маме: дай мисочку, немцы нальют нам супу. И принес его из полевой кухни. Мама посмотрела, говорит: «Ох, наверное, их не победить. Какой густой красивый суп они едят! Фасолевый».

С немцами мы общались отчужденно. Они никого не обижали, разве что скотину уведут. Однажды увидела, как они поют по-немецки «Волга-Волга, мать родная». Надо сказать, довольно приятно. Но я убежала. Как-то двое ребят молодых в хату зашли. Занавесок-то не было. Увидели, что горит лучина и девушки сидят на сундуке. Не спросясь, влезли. В потолок был ввинчен крюк. На нем висела люлька с младенцем. Они принялись девчатам рисовать, как у них растят детей. Чертили коляски. Тогда мы не знали, что существуют коляски. С колесами, с верхом. Девчонки хмыкали да и все. Языка не знают, о чем говорить? Посидели те и ушли. Гуляли мы однажды у реки с подружкой, и парень молодой в немецкой форме подошел. А она ему: «Ду – швайн!» Потом бегала от него по лугу, а я все: «Пан, не надо! Она пошутила!» Но отошел, ничего не сделал. Странная она была. Однажды сидели мы на завалинке. Давай, говорит, споем потихонечку. И затянули советскую песню про Чапаева. Вдруг подходит немец. Остановился, слушает. Я замолчала, ее толкаю, но она еще громче поет. А он вытащил коробку с леденцами, отломил несколько штук и нам кинул.

Отца вечно таскали то работать, то за подводой, то чтобы соседей заставить. Выпивать он стал крепко. Особых неприятностей не было, разве что наши побьют, которые немцам служили. Однажды привезли его на телеге, кровью залитого. В Брасово в тюрьму угодил. К счастью, он в тех местах до войны работал, какой-то охранник узнал его и выпустил. Как началось страшно, так и воскресла я, лишь когда наши вернулись.

Партизаны внимательно следили за локотским бургомистром. На Рождество 1942 года они под видом подкреплений проникли в поселок и неожиданно напали. Атаку удалось отбить, но Воскобойник был смертельно ранен. Его место занял ближайший помощник, Бронислав Каминский. Тот немедля развернул кипучую деятельность: принимал новые законы, открывал церкви, единолично карал и миловал. Теперь наравне с партизанами расстреливали и самогонщиков. Колхозные поля разделили между крестьянами. Разумеется, больше всех получили приближенные к новой власти, но не забыли и жертв репрессий, которым возвращалось отобранное имущество. Однажды Каминский послал Геббельсу подарок на день рождения – вагон русской водки.

Всякая вера наивна, во всех религиях полно грязи от немытых сандалий циничных властителей и жрецов, но то же можно сказать и о любом чувстве, превращенном в слова

«Я не люблю слово “Урал”.

Что это за регион такой? Кама впадает в Волгу, поэтому географически мы – Приволжье»

График съемок, кажется, для того и существует, чтобы его срывали. Особенно в российской деревне, да еще и в непогоду

Наступила ночь, а с ней пришли сотни странных, непознаваемых звуков лесной жизни

До деревни Бубоницы добраться непросто. Это – медвежий угол во всех смыслах

«Размышляем о новом формате сельской жизни, настолько привлекательном, чтобы горожане плюнули на свои гигантские супермаркеты и переехали в деревню»

Дед в свободное время пишет воспоминания и сказки для многочисленных потомков – да так, что зарисовки из жизни лосей и кабанов читаются взахлеб, как хорошие детективы

Снег на горе возле села заледенел под ветром, как на Эльбрусе. Редкие лыжники спускались – и тут же бежали в раздевалку, согреваться чаем

«Археология – это не Индиана Джонс и Лара Крофт.

Это тонкий кропотливый труд и огромная ответственность»

Василий – так звали юношу – молча ходил между зверями, вываливая перед каждым порцию каши и собачьего корма

Месячных лосят воспитательницы, которых здесь называют лосиными мамами, уводят в лес, чтобы привыкали к самостоятельной жизни

Бурановская бабушка

Полиелейный благовестник из Хутынского монастыря

Старорусская галка

Реабилитационный центр фонда «Город без наркотиков»

Здесь берет начало уральская река Кама

В республике была собственная законодательная и судебная власть. Только с исполнением приговоров возникли проблемы – мало было желающих марать руки кровью соотечественников. И тут появился человек, дело которого позже прогремело на весь Советский Союз.

Осенью 1941 года в котел под Вязьмой попали четыре советские армии. Сотни тысяч погибли, свыше шестисот тысяч человек попали в плен. В тылу у врага оказалась девятнадцатилетняя санитарка Тоня Макарова. Еще недавно она смотрела лихие советские фильмы про войну, воображая себя Анкой-пулеметчицей. Теперь почти все ее однополчане были мертвы. Измученную девушку подобрал незнакомый солдат Николай Федчук, сделал любовницей. Вместе они начали пробираться к своим.

Три месяца санитарка Тоня и Николай уходили по лесам от немцев. Наконец, в январе 1942 года возле деревни Красный Колодец Николай сказал спутнице, что неподалеку у него родное село, где живут жена и дети. И бросил. Несколько дней Тоня скиталась, выпрашивая еду, пока не попалась патрулю коллаборационистов. Ее напоили, потом дали пулемет «Максим» – точно такой же, как у Анки из кино, – и приказали расстрелять других пленных. Она согласилась. Потом еще и еще. Всего за годы войны Тонька-пулеметчица, как ее прозвали сельчане, убила около полутора тысяч человек.

– Соглашатели жили отдельно в Локте, Брасове, – вспоминает Татьяна Семеновна. – Ездили к нам доносы проверять. Вышел из леса раненый. Одна женщина приютила. И кто-то сообщил, что чужак живет. Приехали, расстреляли. Ни за что, ни про что. Они же пьяные все время были. Какое им дело? Человек жил тихо, мирно, а пронюхали и предали.

Однажды отца взяли вроде понятого в Никольское. Там мужчину забрали, посадили в сани. Те как дали в раскат. Отец помог ему соскочить, и он ушел в лес. Возница обернулся, а отец валяется, будто пьяный. Спал, мол. Ну ничего, хлестанул только плетью и отправил домой пешком.

Это было смутное время, которое в России всегда порождало героев, авантюристов и самозванцев. По лесам бродили отбившиеся от войск солдаты и мародеры, выдававшие себя за партизан. На Смоленщине бывший полицай Семенов, разочаровавшись в новой власти так же, как и в старой, создал подобие собственного княжества, воевавшего и с теми, и с другими. Люди переходили из лагеря в лагерь, всюду были предатели и стукачи, так что понять, кто свой, а кто чужой, было почти невозможно.

Антисоветская Локотская республика все больше напоминала СССР в миниатюре. Оба режима возникли благодаря мировой войне, основатели обоих призывали брататься с немцами. На смену вождю-основателю пришел вождь с железной рукой, который, по словам местной газеты, круглые сутки трудился на благо общества – днем занимался хозяйством, ночью планировал военные операции. Каминский отличался и сталинской подозрительностью. Поверив партизанской дезинформации, обер-бургомистр расстрелял нескольких ближайших соратников. Столицу переименовали в честь убитого основателя республики, несогласных репрессировали, а остальных, как неустанно трубили журналисты, новый вождь вел в светлое будущее, которое надлежало воздвигнуть на обломках старой власти. Начальник следственного отдела пытал заключенных не менее свирепо, чем в НКВД, и даже свои считали его садистом. Валютой оставался советский рубль, обменивавшийся на марку по определенному курсу. Жизнь простых людей была лучше, чем на других оккупированных территориях, но ненамного:

– Было тяжело. Вот ваши сотки – и как хотите, так и обрабатывайте. Овес с викой сеяли. Кое-как на зиму хватало, весной по полям колхозную картошку искали. Соль втридорога, платить нечем. А до войны очень хорошее было хозяйство.

У нас в деревне были коммунисты, уже пожилые. Прятались в погребах. Никто их не выдал, хотя знали, где они сидят. Рация работала, передавали про Сталинград и Ленинград. Партизаны приходили, забирали скот. Кое-кто на них поэтому зуб имел. Учительницу молоденькую забрали по доносу и расстреляли. Требовали сказать, кто и когда придет, а она, мол, никаких партизан не знаю. Но я ни разу не слышала, чтобы поймали партизана из-за того, что кто-то выдал. А ведь многие их видели. Но чтобы им не к кому было приходить, донесли на учительницу.

К концу 1942 года ополчение молодой республики, теперь именовавшееся Русской Освободительной Народной Армией, насчитывало уже около десяти тысяч бойцов, среди которых были и мобилизованные местные жители, и окруженцы, и перебежчики из партизанских отрядов. У них были артиллерия, бронемашины и даже советские танки. Вместе с немцами РОНА воевала против партизан. Газета «Голос народа», печатный орган республики, славословила: «Уже к осени 1941 года можно было встретить немало народных героев, плечом к плечу с германскими солдатами штурмующих жидовскую крепость».

Полковник РОНА Георгий Белай впоследствии вспоминал: «Были случаи, когда немцы своими тупыми действиями мешали нам бороться с партизанами. Тогда мы по-тихому их приканчивали, а затем списывали все на партизан. <…> Каминский имел своих личных фаворитов и выдвиженцев, как правило, независимо от их компетентности. У него также были собственные сексоты, о некоторых из них мы “позаботились”».

После поражения нацистов под Сталинградом уже не партизаны бежали в РОНА, а наоборот – коллаборационисты спешили, пока не поздно, переметнуться к партизанам.

В последний раз немцы ночевали в доме Татьяны Семеновны летом 1943 года, отправляясь на Курскую дугу:

– В дом их набилось много. Думали, не поместятся. Но они распорядились притащить сено и спали на нем. В этот раз нас не выгнали. Я спряталась на печке за самоваром и просидела всю ночь. Утром немцы уехали, а мама перекрестилась и сказала: «Хоть бы их побили!»

Советские войска вошли в Локоть в конце августа 1943 года. Но освобождение обернулись новыми бедами. На глазах Татьяны Семеновны выступают слезы:

– Дня за три до сентября люди в немецкой форме стали группами выгонять нас из деревни. Посадили на повозку несколько семей и отправили в колхоз имени Ленина, в столыпинские времена там была деревня Скоморошка. Переночевали мы за бугром, утром встали – перестрелка. Пули

и мины летают. Потом нас охранник снова погнал. Тут встретился велосипедист, что-то ему сказал, и оба уехали. Впереди – огромное пожарище. Большой был урожай, но все спалили. Поднялись мы на поле, спрятались в кустики и, как на ладони, увидели свою деревню. Люди в черной форме подходили с факелами к каждой избе и – под солому… Я смотрела, как горит моя хата. Уцелел только погреб. Вечером со склона спустились наши и сказали потихоньку идти вверх по оврагу. Так мы ушли из-под боя. Лошадь нашу убило, поэтому отец в оглоблях вел, а мы толкали. Потом сообщили, что можно возвращаться в Сныткино, и мы с плачем, с улыбками, пошли домой.

Нам разрешили всей деревней срезать две красивейшие березовые рощи и построить землянки. Голые, раздетые, ведь все сгорело. Лапти были, а ни штанов, ни трусов. Не знаю, как мы это пережили. Возили все на корове. Кто спас корову – тот и остался жив. Еще кот потом вернулся. Отца сразу забрали – был у него друг юности, с которым они постоянно вздорили. Он и сообщил, что отец работал на немцев. Очень долго тех, на кого донесли, гоняли по району. Как опознают, что где-то служил, сразу судили. Незадолго до освобождения старостой поставили молодого парня из пленных. Ему десять лет дали. Всем, кто был в полиции, – тоже. Десять лет – и нет человека. Мало кто вернулся. Но на отца такого нигде не сказали.

Была в соседнем селе коммунистка. Ее оберегал их староста. Всегда сообщал, что приедут, и она пряталась. Когда я разыскивала отца, она пыталась найти этого старосту, Ивана Иваныча. Он работал на немцев, а своих защищал.

В последний раз я видела отца за Локтем. Прихожу – там охрана стоит. Вывели его. Он сказал: «Завтра нас будут угонять. Пусть мать придет, только пораньше». Простились, и сразу их, почти без обучения, под самые пули. Слал потом с фронта треугольнички – вплоть до начала 1944 года. Это были большие бои за Белоруссию.

Армия Каминского тем временем отступала на запад вместе с гитлеровцами. Большинству уже нечего было терять.

В июле 1944 года РОНА вошла в состав войск СС. Каминскому присвоили звание бригаденфюрера и генерал-майора.

1 августа началось Варшавское восстание. Сводный полк под командованием оберштурмбанфюрера СС Ивана Фролова участвовал в его подавлении и ужасал жестокостью даже гитлеровцев. Каминского вызвали в Лодзь, где он предстал перед трибуналом. Среди улик фигурировал конфискованный немцами грузовик, набитый награбленными ценностями. 19 августа Бронислава Каминского расстреляли. Солдатам РОНА объявили, что он погиб в стычке с партизанами. Затем остатки армии влились во власовскую РОА и разделили ее участь. Тоньку-пулеметчицу незадолго до освобождения области отправили на запад. Она попала в концлагерь под Кенигсбергом, из которого ее вызволила Красная армия. В госпитале она познакомилась с молодым раненым солдатом по имени Виктор Гинзбург. Через неделю они поженились, и Антонина взяла фамилию мужа. Она родила двух дочерей, со временем стала ветераном труда. Учителя приглашали уважаемую фронтовичку выступать на школьных линейках. Нашли ее только в 1978 году. Она стала одной из последних женщин, расстрелянных в Советском Союзе.

Идеалист, ненавидевший сталинизм до такой степени, что даже нацистов счел избавлением. Молодая девчонка, из-за множества смертей и предательств переставшая различать добро и зло. Работники, служившие оккупантам, чтобы спасти себя и семью от гибели. Мародеры и убийцы, решившие, что война все спишет. Крестьяне, просто оказавшиеся заложниками обстоятельств. На всех власть повесила один ярлык. Проще всего было бы посетовать на многократно изобличенный режим. Ведь мы живем в другое время, и в конюшне, где когда-то держали пленных партизан, теперь гарцует белоснежный красавец-першерон. Но и сейчас многие презрительно клеймят оппонентов за сотрудничество с государственной машиной. А те в ответ обвиняют их в получении денег от коварного Запада. Наградить ярлыком легче и безопасней, чем понять друг друга. И чем бы ни занимался любой из нас, обязательно найдется тот, кто сочтет его коллаборационистом.

На границе деревни и леса по тропинке шел юноша, облаченный в камуфляж и болотные сапоги. Руки в перчатках, из-под надвинутого капюшона торчали только нос и короткая борода. На деревянном коромысле он нес два больших ведра. Я следовал за ним, стараясь не шуметь и зная: несмотря на все ухищрения, о нашем визите уже известно. Вот и калитка из сетки рабицы. Бородач отпер ее и жестами, не проронив ни звука, показал – стой здесь и смотри. Взяв одно ведро, он вошел внутрь, послышалось урчанье, и я увидел, как со всех сторон на него уставились голодные медвежьи глаза. Василий – так звали юношу – молча ходил между зверями, вываливая перед каждым порцию каши и собачьего корма. Внезапно один забеспокоился, поднялся на задние лапы – учуял запах нового человека. Постоял, подумал и вернулся к еде.

До деревни Бубоницы добраться непросто. Это – медвежий угол во всех смыслах – на окраине Тверской области, в конце покрытой рытвинами тупиковой дороги. Однако местные жители себя провинциалами не считают. Для географов здесь Великий Валдайский водораздел, откуда на восток утекает Волга, на юг – Днепр, на запад – Западная Двина, а на север – Ловать, для историков – перекресток старинных торговых путей. Стоит ли удивляться, что именно в этих краях возникло место настоящего паломничества зоологов, куда они приезжают со всего мира – обменяться знаниями и посмотреть на затерянный в лесу медвежий интернат.

Тридцать лет назад деревня умирала – в ней жили только два старика. Теперь здесь десяток крепких домов, широко разбросанных по песчаным холмам. Произошло это чудо благодаря биологу Валентину Пажетнову, которого односельчане уважительно зовут Дедом. Я шел по извилистой дороге, ища его дом по особой примете – на нем должен был развеваться российский флаг. Знамя своей страны Дед поднимал над крышей еще с советских времен. Многим это казалось странным. Даже из горкома приезжали, просили снять: мол, флаг положен только на сельсовете, в крайнем случае – по праздникам. На что Дед с невинным видом интересовался, есть ли закон, запрещающий вывешивать советские флаги. Незваные гости уезжали ни с чем.

Флаг я отыскал на первом же доме. Зашел в калитку и спросил у обедавших за дощатым столом небритых деревенских мужиков, как найти Деда. Те неожиданно ответили по-английски. Оказалось, что Дед живет выше, российский флаг здесь чуть ли не на каждой избе, а веселые колхозники – иностранцы, приехавшие сюда провести отпуск в российской глубинке – где в Западной Европе найдешь такой лес!

Но вот и дом на самой вершине холма. У входа кованые медведи, в сенях набор медвежьих безделушек – подарков из разных стран. Под стать косолапым и сам хозяин дома – с крепкими не по возрасту руками, загорелым морщинистым лицом и слегка раскосыми живыми глазами. Ни дать ни взять лесовик из сказок.

Почти за всеми историями возрождения русских деревень, которые мне приходилось слышать, стояла пришлая супружеская пара – обычно из горожан. Полные энергии, они покидали город ради сельской глуши и преображали все вокруг себя, вдыхая в россыпь дряхлых домиков новую жизнь. Не стали исключением и Бубоницы. Но путь, приведший сюда Валентина и его жену Светлану, не был ни коротким, ни простым. Родился Валентин в городе Каменске Ростовской области, в семье интеллигентов. Застал войну, чуть было не стал циркачом и всегда отличался сложным, независимым характером – мог и с маститым ученым поспорить, и хамоватому милиционеру в морду дать. С детства он чувствовал, что вся его жизнь будет связана с лесом. Сам Дед об этом впоследствии напишет так: «Я думал, что смогу жить в лесной глуши, в одиночестве, познавая суровые законы выживания в диком мире, выживания на острой грани, отделяющей бренное пребывание на земле от вечности. Мне представлялось, что только вдали от человеческого общества, в таежных дебрях можно жить свободно, как дикий зверь, не подвергая себя тем обязанностям и обязательствам, которые навязывает человеку жестокий закон общества: «Жить так, как все, или быть униженным и уничтоженным…» Вдвоем с молодой женой юноша отправился в Сибирь, чтобы стать профессиональным охотником.

Когда мы говорим о создателе «интерната» для медвежат-сирот, воображение живо рисует эдакого доктора Айболита, который не тронет пальцем и комарика. И действительно, даже сейчас, когда Центром спасения медведей давно управляет его сын Сергей, Валентин вместе с женой ночи напролет выкармливает новорожденных медвежат – изнурительный труд, который в радость только тому, кто по-настоящему любит животных. Сложно представить, что этот человек, спасший сотни медведей, обожает картошку на медвежьем сале, ел глухарятину вместо хлеба и приносил жене в подарок жареные беличьи головки, которые в Сибири считались особым лакомством.

– К охоте я с детства и до сих пор отношусь с уважением, – рассказывает он, угощая меня деревенским творогом. – Но только если она не ради потехи. Те, кто с вышки за триста метров стреляет по зверю, не подозревающему об опасности, пусть лучше в тире палят. Должно быть противостояние твоих умений и знаний с навыками животного. Чтобы у него был шанс спастись. Это очень непростая работа, а вовсе не романтика, как я когда-то думал. Надо было прокормить себя и семью, добывать тех зверей, за которых платили, – соболя, белку, колонка… А на медведя я ходил, поскольку в семью были нужны сало и мясо. Шел и добывал.

Долгие годы он бродил по тайге, зачастую оказываясь на волосок от смерти. Учился подбираться незаметно к самым скрытным обитателям леса, охотился на лучших четвероногих охотников, выслеживал прирожденных следопытов, чей нос и уши куда совершеннее людских. Порой состязание затягивалось надолго, как многолетняя дуэль с матерым медведем Ворчуном, «в котором разбойная удаль чередовалась с расчетливой мудростью». Пострадав от браконьеров, Ворчун принялся мстить людям – пугал грибников, безобразничал в деревне и с почти мистическим везением спасался от егерей. В конце концов старый хромой зверь так и ушел непобежденным. До сих пор Дед вспоминает противника с огромным уважением. Чтобы выжить в этом суровом мире и прокормить семью, Валентин должен был понять животных так, как не снилось кабинетным зоологам, жить среди медведей, учиться думать, как они. Охотясь на хищника, он приблизился к нему как никто другой. Детская мечта сбылась, и награда за труды была велика. Воспоминания Деда о том, как он впервые прокрался на овсяное поле и затаился между кормящихся медведей, дышат восторгом и высокой поэзией:

«В этом лунном мире, со зверьем, которое не подозревало о том, что рядом притаилось чужое, не из их племени существо, я вдруг почувствовал, что обретаю невидимую, но осязаемую связь с животными, проникаюсь их желанием насытиться, набраться сил, чтобы жить простой, бесхитростной жизнью, оставляя после себя таких же простых, чистых, наивных существ для продолжения своего рода на земле».

В 1974 году бывший охотник и егерь, освоивший к тому времени несколько десятков профессий, приступил к главному делу своей жизни – научному изучению медведей. Для этого пришлось выполнить условие: три года отработать директором заповедника. Едва истек срок, как Валентин сложил с себя начальственные полномочия и на неделю ушел в лес, словно очищаясь перед новой жизнью.

Первых медвежат для эксперимента решено было забрать из берлоги, и это чуть не стоило Валентину жизни – разъяренная медведица выскочила навстречу, и только в последний момент испугалась крика и ударов топора, которым бывалый охотник изо всех сил заколотил по дереву. Он взял детенышей и вплоть до поздней осени выкармливал их, живя рядом в палатке. Медвежата послушно бегали за двуногой «мамой», а когда стало холодать, пытались пристроиться к ней под бочок. Приходилось хлестать их хворостинкой по любопытным носам, ведь привыкание зверя к человеку, стирание врожденного страха перед ним обрекают питомца на верную смерть. Никто не будет церемониться с косолапым, который придет в деревню поиграть с людьми. К счастью, медвежата, оставшиеся без теплой палатки, сами принялись рыть берлоги, причем так ловко, словно делали это уже много раз. Стало ясно, что воспитанники способны самостоятельно выживать в дикой природе.

С тех пор биологи вырастили более двухсот тридцати медвежат-сирот. Везут их в бубоницкий «интернат» со всей России. Где-то браконьеры медведицу убьют, а на детенышей рука не поднимется, где-то неосторожный лыжник потревожит сон мохнатой мамаши. Единожды сбежав, она уже не вернется, и, если медвежат не забрать, они просто замерзнут. Дело в том, что медведь в берлоге – удобная добыча, человек охотился на него столетиями. «Храбрецов», возвращавшихся в свой зимний дом, зачастую ждала засада, так что гены потомству передавали в основном «трусы», бросавшие и приют, и спящих в нем малышей.

Новорожденные медвежата, появляющиеся в начале января, – умильные комочки с закрытыми ушами и глазами, настолько крохотные, что в Средневековье люди считали, будто медведица рожает бесформенные куски плоти и лишь потом, вылизывая, медленно придает им форму зверей. Кажется невозможным превратить их в полноценных хозяев леса. А между тем в Центре спасения медведей удалось выходить даже недоношенного медвежонка с багровыми проплешинами вместо кожи, который весил всего 356 грамм. Поначалу зверенышей содержат в теплой комнате у печки, заменяющей малышам бок мамы-медведицы. Сотрудники меняют им пеленки, массируют животики, сажают на горшок, а в первые десять дней жизни кормят каждые два часа – и днем, и ночью, вливая в крохотную пасть по пять миллилитров молока. «Едва успеешь до дома дойти, уже надо обратно», – улыбается Светлана.

Постепенно промежуток между кормежками увеличивают, окрепшие медвежата резвятся на специальном тренажере, в теплую погоду их выносят погреться на солнышке. В начале апреля зверенышей переводят в открытый вольер, из которого они устраивают экспедиции в лес, за ягодами, длящиеся порой до двух недель. Однажды во время такой прогулки пропала медведица Кнопка. Пажетновы обошли все деревни в округе, но так ее и не нашли. Через неделю она вернулась сама – с ошейником и оборванной цепью.

Крошечный медвежонок – это ходячая плюшевая игрушка. Стоит увидеть, как звереныши, повизгивая, сосут друг другу уши, и даже у отъявленных циников руки сами тянутся погладить бурую шерстку. Но – нельзя. Даже разговаривать в присутствии зверей запрещено, а если ставший родным за месяцы неусыпной – в прямом смысле слова – заботы детеныш потянется к тебе, надо его безжалостно наказать. Обидеть и тем самым спасти. Конечно, все равно случаются осечки. Иногда молодые общительные медведи выходят к деревне. Тогда их забирают обратно в «интернат» и заботятся о них вплоть до зимней спячки. В берлоге зверь дичает, и весной стремглав убегает и от своих спасителей, и от других людей.

Эти эксперименты не благотворительность, а серьезная научная работа, принесшая немалые плоды. Шестнадцать косолапых «выпускников» вновь заселили опустевший было заповедник «Брянский лес». Сейчас в нем более пятидесяти медведей. В тверской глубинке проходят международные конференции, по методике Пажетновых работают в Индии и Южной Корее. Но самая большая радость для приемных родителей – когда бывших воспитанниц видят уже с собственными медвежатами. А значит, не только медвежья, но и их собственная жизнь имеет смысл.

– Не жалко, когда ваших медведей добывают? – спрашиваю я бывшего охотника.

Дед недоуменно смотрит на меня:

– Как может быть жалко, когда они живут обычной медвежьей жизнью? Охота держит зверя на расстоянии от человека. Другого механизма нет. Когда охотники добывают нашего медведя, они считают, что поступили плохо, но стесняться не надо. Это же информация. Недавнему самцу из Новгородской области было почти семь лет, а нашли его всего в шести километрах от места выпуска. Самый дальний выход был у медведицы в период гона – двести километров по прямой. Там уже не сплошные леса, как здесь, а вперемешку с полем. Охотовед в бинокль увидел метку и нам позвонил. Потом она сюда обратно прибежала. На родину.

Теперь еду медвежатам носит Василий, внук Деда. Подрастают правнуки. Забытая деревня ожила, превратилась в родовое гнездо семьи Пажетновых. В начале девяностых порой приходилось кормить сироток на собственные сбережения, теперь под патриотичным российским флагом красуется эмблема IFAW – Международного фонда защиты животных, финансирующего медвежий «интернат». А Дед в свободное время пишет воспоминания и сказки для многочисленных потомков – да так, что зарисовки из жизни лосей и кабанов читаются взахлеб, как хорошие детективы.

– Мы с бабушкой – очень русские люди, – гордо говорит он.

– Для нас нет ничего лучше своего места. Одна журналистка написала, что в нашей деревне воняет навозом. А мне жаль, что таких сел мало. Живых, не стерильных.

На этих словах Дед медленно, словно с трудом улыбнулся, и суровое лицо лесовика внезапно преобразилось, будто солнечный луч пробился сквозь ветви дремучего бора. Этот человек, умеющий ценить жизнь со всей ее грязью и трагедиями, в своих странствиях научился главному – чистой любви, когда ради счастья существ, о которых заботишься, надо отказаться от всех внешних проявлений привязанности, вовремя отпустить их от себя, а если понадобится, спокойно принять даже их смерть, зная, что это тоже цена свободы, которую ты им подарил. Главное – что их лесная жизнь, пусть и скоротечная, была настоящей.

Юный Ленин прячется в густом костромском лесу. Где-то в этих краях Иван Сусанин вел на гибель легковерных поляков, теперь окрестности оглашают боевыми кличами Нигилист и Приватизатор, отважно сражающиеся друг с другом и себе подобными. Но Ленин еще слишком мал, чтобы участвовать в октябрьских баталиях, даром что он щеголяет выросшей на удивление рано бородкой. Бороды и умища недостаточно. Нужны еще и рога. А потому Ленин тихонько объедает веточки и мечтает о будущих битвах. Таким прозвищем лосенка наградили из-за мамы, имя которой тоже начинается с буквы Л. А еще потому, что ленив очень.

Родина Ленина, Костромская лосеферма возле деревни Сумарокове, – место легендарное. И не только из-за уникальных экспериментов по одомашниванию лося. Здесь каждый, от директора до лосенка, – яркая личность, всех можно слушать часами, а еще отсюда отчаянно не хочется уходить.

– Малышей гладьте, только уши не трогайте, – разрешает главный технолог фермы Дмитрий Иванович Кудряшов. – Уши лосям заменяют глаза.

Мы проходим сквозь заветную калитку, отделяющую мир лосей от мира людей, и к нам подбегают пятнистая олениха с дочкой. Обе получают кусочки морковки.

– Был у них папаша, – рассказывает Дмитрий Иванович. – Умер от прободной язвы желудка. Туристы закормили. Он лопал все. Она, будучи беременной, той пищи не ела. Токсикоз. Потому и выжила. Мы пытались ее обмануть, как лосиху. Ничего не вышло, хотя лоси и олени – один отряд. Но смысл обмана у лосей – в слабом зрении, сочетающемся с изумительным обонянием и слухом. А олени отлично видят. Они стадные животные. У их самца гарем – десять-двенадцать важенок. У лося-быка никакого гарема нет. После оформления лосихе декретного отпуска на семь с половиной – восемь месяцев он через пару часов линяет. Делать-то с ней больше нечего. Олень на голове рога держит целый год, а лося природа обязывает вырастить их с апреля по август. До декабря они на голове, потом спадают, и еще четыре месяца он маскируется под лосиху. С оленями работать легче – они едят все. Можно сена на зиму заготовить, веников нарубить. А лосям обязательно свежую еду подавай. Поскольку уникальность лося – в одном: у него пища в желудке не бродит, и запаха, в отличие от прочих жвачных, он не имеет. Наш загон для лосих стоит полвека, но животными вообще не пахнет! А поставьте хотя бы на годик туда телят… Все потому, что лось никогда не будет есть богатую белками и углеводами пищу. Из зерновых – только свежий овес. Его мы используем для привязки к себе и обмана. Когда лосиху доят, даем ей овсяную кашку.

Компания, в которой я когда-то работал, занималась недвижимостью. Хотя фирма принадлежала людям настолько богатым, что они могли действовать строго по закону, число трупов на нашем пути примерно соответствовало числу купленных участков. Мы честно договаривались, честно платили (с подобающей наценкой за то, что деньги из Москвы), после чего начиналась свистопляска. Тогда мало кто из провинциальных бизнесменов получал сразу несколько миллионов долларов, и у многих срывало крышу. В одном городе зарезали риелторшу, укравшую часть комиссии, в другом продавец был завязан на кучу странных бизнесов, от этнических до театральных, так что мы даже не поняли, с кем он недостаточно поделился. В третьем во время кризиса выяснилось, что директор компании неосторожно подписал документы о персональной ответственности перед банком. Когда его затравили и кредитчики, и вчерашние партнеры, у молодого здорового мужика, бывшего десантника, не выдержало сердце. Однако самая глупая история приключилась в Волгограде. Но для начала надо пояснить, кто такой Эдуард.

Землю для нас искали люди разные. Честные трудяги и мелкие жулики, молодые ребята и советские зубры. Эдуард стоял среди них особняком. Это был поэт риелторского дела, с лучшими и худшими чертами, свойственными поэтам. Эдуард был раздолбаем лет сорока пяти. Длинный, как жердь, с курчавой, как у Пушкина, шевелюрой и добрым взглядом большого ребенка. Отправляясь за казенный счет в новый город, он зависал там, и через пару дней на всех городских дискотеках его знали в лицо. Всюду он заводил множество контактов, и у всех его новых знакомых как на подбор были приятные женские голоса. Независимость Эдуарда могла разозлить и самого демократичного шефа. Он постоянно опаздывал на рейс, появляясь у стойки регистрации в последний момент, но судьба и здесь благоволила ему – самолет, на который он не успел, взорвали террористы.

Почему же его терпели? Ответ был прост. Каким-то невероятным образом этот патологический растяпа ухитрялся находить больше интересных участков, чем все остальные агенты. Так произошло и с Волгоградом. Примчавшись на работу с полустертым отпечатком помады на шее, Эдуард показал нам такой вариант, что сразу стало понятно: строить будем здесь.

И понеслось. Поездки, учреждение компании, переговоры с владельцами…

Их было несколько. Миллионов долларов – тоже. В итоге, едва мы договорились о цене, как один владелец совершил очень странное самоубийство – вдруг решил выпить бутылку – другую концентрированной уксусной кислоты.

А еще через неделю наш директор, объезжая участок, заподозрил неладное. В тот же день он спешно вернулся в Москву и вызвал в кабинет Эдуарда. Тот, как обычно, расселся в кресле, заложил ногу на ногу и воссиял безоблачной детской улыбкой. Когда ему показали заново перечерченную карту, он лишь широко развел руками – бывает, мол. Выяснилось, что Эдуард ошибся с границами участка, и в действительности его площадь раза в два меньше.

Сделка, конечно, не состоялась. Как смотрели друг другу в глаза оставшиеся владельцы земли, которые зря поторопились, история умалчивает. А Эдуарда потом вышвырнули. Но он не растерялся, подал на компанию в суд за незаконное увольнение и отсудил кучу денег, вполне достаточную, чтобы резвиться на дискотеках еще долгие месяцы, а то и годы.

У Юрия Кирилловича Щукина, тридцать пять лет проработавшего в тамбовским морге, необычное хобби. Он собирает образцы человеческой плоти с интересной историей, зачастую иллюстрирующие разные людские слабости. Так возник Музей греха. Сначала он располагался прямо в морге, но это место не слишком приспособлено для экскурсий, особенно школьных. Музей переехал в отдельную комнатушку, а потом основатель забрал его с собой в Тамбовский университет. Сейчас в нем более семисот экспонатов. Девиз Музея греха – латинское изречение «мертвые учат живых». Над стеллажами высится огромный портрет архиепископа Луки – православного святого, соединявшего служение в церкви с практикой военного хирурга и даже получившего Сталинскую премию первой степени. Возле портрета хранится реликвия – канонический труд архиепископа «Очерки гнойной хирургии» с автографом автора.

Юрий Кириллович – улыбчивый человек с большим носом, облаченный в белый халат. Он охотно рассказывает про музейные достопримечательности:

– Все экспонаты на полках принадлежали когда-то людям, которые плохо себя вели. К примеру, в драке из-за парня одна девчонка откусила другой палец. А парень в схожей ситуации сопернику половину уха отгрыз.

На меня таращится пятиглазый монстр, похожий на паука. По соседству примостился человечек с ушами вместо глаз. По замыслу создателя музея, созерцание этих чудищ должно отбить у будущих родителей охоту злоупотреблять алкоголем.

Рядом выставлены образцы человеческой кожи с татуировками. История одной из них заинтересовала бы даже архиепископа Луку – и как хирурга, и как священника.

– Мужчина вел разгульный образ жизни, но страдал импотенцией. Кто-то сказал, что Богородица ему поможет, и он ее решил вытатуировать на внутренней поверхности бедра. Татуировщик сказал, что это опасно, но он заплатил тройную цену и уговорил. Поначалу проблемы и вправду исчезли. А затем татуировка нагноилась, и пришлось ампутировать ногу.

Не обошлось без религии и в истории про рогатого бродягу.

– Бомж воровал яблоки, и ему дали палкой по шее. На месте удара выросла опухоль, похожая на палку. Перестал он обчищать сады и пришел к хирургу – говорит, наказал меня бог за воровство. Опухоль эта называется «кожный рог» и бывает крайне редко.

Впрочем, наука, если ею пренебрегают, наказывает не менее сурово:

– Шестнадцатилетний парень получил двойку по физике. Думал, как бы горю помочь. Увидел болтающийся провод и решил сдать его на металлолом, чтобы купить пива. А тот был под напряжением. Перед этим школьник провалился в лужу, и ток пошел через правую ладонь и правую ногу. Если бы намокла левая нога, у него остановилось бы сердце, а так – до кости сгорела рука. И вместо провода он сдал свою кисть в анатомический музей. Бесплатно.

Ни одно собрание грехов не может быть полноценным без прелюбодеяния. Поэтому особой гордостью музея считается Палец любовника.

– Мужчина пошел к любовнице, даже не сняв обручального кольца. А ее законный муж работал шофером. Рейс отменили, супруг неожиданно вернулся, но кавалеру удалось смыться. Кинул он вещи через забор, влез наверх, но не заметил, как зацепился кольцом за торчащий гнутый гвоздь. Прыгнул – и ему оторвало палец. Подхватил он его, сунул в карман и побежал в травмпункт: «Доктор, пришей!» А тот: «Это что тебе, заплатка?» Так палец перекочевал ко мне. Увы, перерыв между занятиями небольшой, и основатель музея вскоре уходит на лекцию.

– Юрия Кирилловича мы очень любим, – рассказывает студентка Кристина, мечтающая стать хирургом. – Вот только в музей его попасть непросто. Надо с экскурсией записываться. Хочешь, лучше в анатомичку пойдем? Там у нас тоже много интересного.

Мы берем кофе и, жуя на ходу булочки, бодро шагаем на встречу с молчаливыми актерами анатомического театра. Кристина с увлечением рассказывает о сколиозе у скелетов, ее глаза блестят. У главы музея подрастает достойная смена.

За мгновение до того, как все случилось, я и предположить не мог, что бабушка схватит меня за горло. Белыми, словно присыпанными мукой, сильными руками она поднимала мои ноги и двигала коленные чашечки. Затем качнула за бок, что-то выразительно промычав. Я попытался перевернуться, но не угадал с направлением. Она качнула еще раз, по-птичьи наклонила голову и произнесла с веселым осуждением:

– Бестолковый!..

Предчувствие чего-то необычного у меня появилось уже за пять часов до случившегося в темной комнатке. Я ехал автостопом по Чувашии и договаривался о ночлеге.

– Приезжайте! – радостно звучал в телефоне голос матери моей дальней знакомой. – Места у нас мало, а любви хватит на всех.

За годы странствий избыток любви мне не обещали еще ни разу даже там, где в ней и вправду недостатка не было. В воздухе запахло приключением.

Дом с любовью стоял на самом краю Алатыря, возле реки, к которой вела узкая и грязная дорога. Он был весь в деревянной резьбе, а на самом видном месте красовалась массивная табличка с женским именем и пятиконечной звездой. Открыла мне женщина средних лет со слегка раскосыми глазами и копной светлых волос:

– Входи! Покушай, в баньке попарься, а потом и с бабушкой пообщаешься.

Гоня прочь непрошенные воспоминания о детских сказках, я охотно налегал на обильную и вкусную еду, когда в дверь вошли родители с дочкой. Они робко поздоровались и направились вглубь дома.

– Раньше она всех принимала, а теперь я на страже стою. Только своих пускаю, – кивнула на посетителей хозяйка. – Они все – ее дети. Приходят – гости, уходят – дети…

Покончив с ужином, я отправился колоть дрова и, не удержавшись, заглянул в темную комнату в конце коридора. Маленькая девочка лежала на кровати. Поодаль стояли, боясь шелохнуться, отец с матерью, а над ребенком склонилась старая женщина, седая как лунь.

Пока я разбирался с поленьями, незнакомцы ушли, а сама бабушка уселась во дворе на плетеном стульчике. Она была совсем не похожа на тех, про кого говорят «божий одуванчик». Старушка выглядела крепкой, даже крупной, но без тучности – неоспоримое свидетельство постоянного труда. Она приветливо поздоровалась и попыталась завязать беседу, но фразы были отрывистые, а порой вместо слов и вовсе вылетало курлыканье, как у голубя. Хозяйка шепнула мне, что это – последствия давнего инсульта.

– А теперь иди в баню! – приказала она, как только я покончил с дровами. – У нас без бани нельзя.

Когда я вернулся в дом, возле икон, пожухлых фотографий военных лет и портрета Путина бормотал телевизор, показывая православный канал. Обе женщины, потупив глаза, беззвучно повторяли слова экранного священника.

– Я – так, чуть-чуть молюсь, а бабушка – не меньше получаса, – сказала мне хозяйка, когда проповедник умолк.

Затем она велела мне ложиться на ту самую кровать, где еще недавно была девочка. У меня ничто не болело, но любопытство пересилило, и я подчинился.

Современная трехэтажная школа – самое большое и красивое здание в поселке Кузебаево. Я сижу за партой посреди класса в окружении улыбающихся сельчан. Наконец молодая учительница прерывает молчание:

– Не страшно было сюда ехать? Слышали ведь про мултанское дело?

Конечно, слышал. История эта похожа на страшную сказку братьев Гримм. В мае 1892 года девушка из деревни Анык, что в 70 километрах отсюда, отправилась через лес проведать бабушку и обнаружила лежащее на тропинке тело без головы. Через полтора года суд признал семерых удмуртов виновными в том, что те «напоили, подвесили пьяного и добыли из него внутренности и кровь для общей жертвы в тайном месте и, может быть, для принятия этой крови внутрь». К счастью, дело стало широко известно, и на сторону язычников встали многие интеллигенты. Особую роль, как и в похожем деле Бейлиса, сыграл писатель Владимир Короленко, взявший на себя защиту обвиняемых. Через два с половиной года их оправдали. Впоследствии выяснилось, что жертвоприношение инсценировали двое русских крестьян, чтобы выселить нехристей из соседней деревни и поделить их землю.

Отношения удмуртов с приезжими с самого начала складывались непросто – православных смущали языческие ритуалы, а язычники с ужасом смотрели на то, как понаехавшие удобряют поля – разве можно марать дерьмом лицо матери-земли? В Прикамье тем временем строились заводы, вокруг которых после революции возникли города.

– У нас конфликт между городом и деревней всегда накладывался на противостояние русских и удмуртов, – рассказывает краевед Павел Роготнев. – В шестидесятые сельские дедушки кричали: «Нельзя отрываться от истоков!», а родители говорили: «Удмуртский язык только до Кеза доведет». Кез – это поселок, через который железная дорога проходит. Сел в поезд – и родная речь уже без надобности. Потому старались школьников не отдавать в удмуртские классы. Кому это надо? Главное – получить паспорт и сбежать из деревни.

Завелся у нас в деревне странный мальчик. Там, собственно, все были странные, не исключая девочек, но он выделялся и на общем фоне. Родные папа с мамой хотели сына в интернат для странных сдать, но рассудили, что здесь, по сути, то же самое, но кормят лучше. И нельзя сказать, что мальчик был дураком. Скорее наоборот. Просто мыслил иначе. Больше всего на свете мальчик любил электричество.

В неполные девять лет мог бесконечно копаться в проводах, лампочках и всевозможных резисторах-транзисторах.

Однажды он подошел к хозяйке дома и объявил:

– Тетя Аня! Давайте устроим праздник электричества!

– А как мы будем его отмечать, милый мой?

Праздники тетя Аня не любила. Еще живы были воспоминания об отважном мужике, который, когда в пору ледохода залило мост, вплавь, лавируя между льдинами, добирался до соседней деревни, где жила бабка-самогонщица.

– Очень просто! – ответил мальчик. Надо на целый день включить в деревне все лампочки, телевизоры и утюги, чтобы электричество порадовалось.

Мысленно представив галерею раскаленных утюгов, столпившихся вокруг телевизора, тетя Аня деликатно объявила мальчику, что так делать нельзя.

– Но ведь электричество может обидеться и уйти! – воскликнул он.

– А иначе обижусь и уйду я, – парировала тетя Аня.

Так праздник электричества и не состоялся.

А ночью разразилась гроза. Молния угодила в трансформатор, и деревня надолго осталась без обиженного электричества.

Киров, он же Вятка, он же Хлынов – небольшой город с большими чудачествами. Помимо трех названий он славен тем, что впервые упоминается не в русских летописях, а в египетской энциклопедии – российским князьям об этих землях было известно куда меньше, чем южным торговцам, и это вятчан полностью устраивало. До того самого момента, когда к городу подступило татарское войско.

Видя, что силы не равны, жители послали за подкреплением в Великий Устюг. И – о чудо! – забыв про феодальную раздробленность, устюжане собрали ополчение и выступили против общего врага. Бойцы подошли к городу глубокой ночью, укрываясь от татар. На беду хлыновские часовые не спали. Не слишком надеясь на помощь соседей, зато очень боясь татар, они подняли тревогу. Жители выскакивали из домов и спросонок бросались на врага. Устюжане, в свою очередь, решили, что город уже взят татарами, и вознамерились стоять до последнего. Утром татары с удивлением увидели последствия жестокой резни, которую непредсказуемые славяне устроили сами себе, пока враг мирно спал.

Другой народ погрузился бы в траур или постарался скорее забыть о досадной ошибке. Но только не жители Вятки. С тех пор и до самой революции горожане весело отмечали годовщину сего события. Под песни и всеобщий свист вятчане мутузили друг друга в кулачных боях и кидались глиняными расписными шарами. Сей праздник назывался свистопляской, а из шаров со свистульками возникла со временем знаменитая дымковская игрушка.

Эта история высвечивает одно из самых чудесных свойств россиян. Любой позор мы способны сперва сделать поводом для веселья, а затем обратить к своей выгоде. В этом убедился и молодой Салтыков-Щедрин, сосланный за вольнодумную книжку из столицы в Вятку чиновниками, одуревшими от страха перед французской трехцветной революцией. Местные нравы поначалу загнали его в меланхолию, но впоследствии обеспечили сюжетами для многих прекрасных книг. Говорят, в старости великий классик сожалел, что его истории будут непонятны грядущим поколениям, но мы-то знаем, что запечатленная им российская свистопляска вечна, и не берусь судить, чего в ней больше – стыда или, напротив, залога выживаемости в нашей замечательной стране.

Даже самое унылое действо становится интересным, если найти среди участников хоть одного живого человека и наблюдать за ним. Правильные люди и скучают увлекательно. Я скользнул взглядом по скамейке ораторов – местных чиновников и приезжих писателей. Служители муз отличались от служителей власти только большей солидностью. Лишь один писатель, самый молодой, не походил на памятник самому себе. Он считался начинающим. К счастью, среди зрителей сидели двое детей, которые и стали моим спасением.

Помимо меня за церемонией наблюдали сразу три Габдуллы Тукая. Первый, похожий на пухлого школьника в тюбетейке, скромно прятался на сцене за спины ораторов. Второй, с изящной проседью, похожий на Джонни Деппа в роли парикмахера-убийцы, демонически взирал на девушек в одинаковых футболках, выстроившихся у сцены с заготовленными подарками. Третий был укрыт алой паранджой, перевязанной белой ленточкой. Самый большой начальник торжественно стащил ее с Габдуллы, и началось…

– У англичан был Шекспир, у русских – Пушкин, а у татарского народа – Габдулла Тукай… – тоном Деда Мороза на детском утреннике то ли писатель, то ли чиновник зачитывал по истрепанной бумажке мертвые, канцелярские слова.

Девочка дернула мальчика за нос, он показал ей язык.

На сцене зазвучали стихи – монотонные, словно заклинания, и вдруг мне показалось, что я присутствую на колдовском ритуале, где писатели и чиновники собрались, чтобы окончательно убить Габдуллу Тукая. Как же должен быть живуч поэт, если, несмотря на десятилетия мрачных камланий и зубрежку в школах, его продолжают любить! А ведь стихи Тукая помнят наизусть даже те татары, кто и читать умеет с трудом. Все, кроме собравшихся здесь для страшного обряда. Недавно я видел школьный урок. Доброжелательная молодая учительница спросила детей, что они думают об одном классическом тексте. Маленький мальчик поднял руку и заговорил. Он ошибался, запинался, но мысль была интересной и, главное, своей. Не хватало лишь опыта, чтобы ее заточить должным образом. А потом учительница ласково, но твердо на глазах всего класса сжала этот сгусток живой мысли и вылепила из него точную копию написанного в учебнике. Потому что так удобнее – и для нее, и для детей. В тот миг она убивала не только классика, но и самого ученика. Для него это был, возможно, первый урок о том, как разучиться думать самостоятельно. А по этому предмету у большинства и так сплошные пятерки.

Через час детям надоело сидеть, они взялись за руки и убежали. Я остался один. В отчаянии я искал среди застывших лиц хоть одно живое, как вдруг мой взгляд упал на памятник. Бронзовый, по-советски причесанный Тукай смотрел на сцену с невыразимой мукой. Мне даже казалось, что у него чуть подергивается губа.

Он, так вовремя умерший, чтобы новая власть смогла произвести его в Пушкины, не опасаясь едкого языка поэта, явно хотел услышать другие стихи, чтобы заерзали в креслах чиновники, а по рядам пробежал смешливый шепоток.

Как бы он желал сейчас пропеть хулиганское:

Или даже гневное:

Как этот памятник завидовал казанскому брату-близнецу, под которым традиционно встречаются парочки! Благо девушки из соседнего педагогического университета – самые красивые в городе. Юный поэт наверняка доволен такой компанией, и разговоры влюбленных ему куда приятнее напыщенных речей. Он знает: слова подлинной любви никогда не читают по бумажке. И, может быть, когда благословленные им студентки придут в школы, они станут учить детей думать самостоятельно, а не прямо противоположному.

Поздно вечером я возвращался в дом, где гостил.

– Как-то все было скучно и официозно… – вырвалось у меня.

– Что ж ты хочешь! – удивилась хозяйка.

И добавила с придыханием:

– Это же писатели!

Давеча иду в семь утра к остановке автобуса, как всегда, опаздываю, гляжу – сидит. Писатель наш блуждающий. Давай, говорит, побеседуем. И пиво достает. Пьет он часто, но всегда на свои. Раздолбай. Жены, дети, внуки – все прошло и не задержалось. Но пишет, зараза, хорошо, хоть и не мастеровито.

Иногда я люто его ненавижу. Организовывал недавно съезд Ассоциации писателей Урала. Огромный, с немереными затратами и на фиг никому не нужный. Авторов не было, одни почвенники да министры. Ни минуты покоя. Попробуй уследи, чтобы никто не потерялся (один потерялся), не напился (почти все напились), не выпал с балкона (вот с этим справился). Идет заседание, и тут я вижу в коридоре его. Сидит с друганом напротив сортира, у стенда пожарной безопасности. Оба жопами в песке и пьют. Я ему: «Нельзя так в Доме литераторов! Захочет министр по малой нужде сбегать, и тут вы!» А он: «Я сам литератор. Что ж, мне в собственном доме выпить нельзя?» С трудом выгнал. Такая вот скотина. Но уж больно талантливый. Было бы ему лет тридцать, поднатаскал бы его как следует. Мог бы прогреметь на всю Россию. Но чему научишь шестидесятилетнего алкаша?

У нас в Оренбурге со времен Державина и Пушкина весь цвет российской культуры побывал. Алябьев, Плещеев… Большинство привозили в ссылку – тогда среди интеллигенции было модно вступать в тайные общества. Шевченко на десять лет отправили сюда, оторвали от Украйны милой. И правильно – не надо плевать против ветра. Самим же нам бояться нечего. Дальше Сибири не сошлют, а там климат лучше, чем здесь. И морошка растет.

С обыском нагрянули в шесть утра. Все перетряхнули. Местные менты поначалу хоть коробочки от приправ ставили на место, а московский им сказал: зря время не теряйте, без нас уберут. Компьютер забрали, а потом перезвонили: дайте, мол, пароль. Я им отвечаю: «Вы что, с ума сошли?» – «Ну вы же понимаете, мы все равно подберем». Три месяца прошло, до сих пор подбирают. А самое неприятное – нашли пакетик с коноплей. Сестра лет пятнадцать назад баловалась, выращивала. Там и грамма-то не было, даже на административку не тянуло. В Центре «Э» начальник, как узнал про это, всех выгнал, дверь ногой закрыл и говорит: «Я могу твою марихуану прямо сейчас в унитаз спустить. Если будешь со мной время от времени встречаться. Просто посидим, поболтаем. Я ведь тоже многое расскажу, еще интересней, чем то, что ты мне будешь сообщать…»

Стращал, что собственная сестра против меня показания даст. Сорок минут подряд одно и то же твердил, пока не надоело. Телефон у меня такой старый, что его даже не конфисковали. Я пишу сестре эсэмэску, что ее коноплю нашли. Она мне в ответ: «А пингвиненка моего не обнаружили?» Ей друг вибратор подарил в форме пингвина. Уголовка светит, а она все стесняется.

Зато потом мне столько людей позвонили и написали, что ради этого можно было и такое стерпеть. Даже мэр, увидев меня на форуме, подозвал и сказал, чтобы звонила ему, если что. Гневался: «Как они посмели в моем городе!»… И видишь, что получилось: я еще на свободе, а он – сидит…

Раньше у шлюзов канала имени Москвы напротив Ленина огромный Сталин стоял. При Хрущеве его решили убрать. Накинули цепи, потянули бульдозерами – ничего не вышло. Тогда вождя взорвали. Но чтобы уж наверняка, заложили побольше взрывчатки – и перестарались.

С тех пор потолок тоннеля под каналом вечно протекает. Архитектор к тому времени уже умер, а его сын очень возмущался. Незачем, говорил, было все к чертям разносить.

Сталин разбирался легко, как детская пирамидка.

Но кто ж у нас, когда пора скидывать вождей, специалистов спрашивает?..

Я не люблю слово «Урал». Что это за регион такой? Кама впадает в Волгу, поэтому географически мы – Приволжье. Что пермяка связывает с челябинцем? Ничего. Даже рейса прямого нет. До Казани и то проще добраться. Я считаю, если Россия распадется, нам лучше оставаться с европейской частью. По ее трубам наша нефть до Европы идет. А через Сибирь куда ее везти? Пусть отделяется, не жалко.

Основная проблема России – в такой большой стране все думают по-разному. Что бы ни случилось, обязательно найдутся недовольные. А я говорю: надо во всем видеть позитив. Тогда понравится и в аду.

Когда мы на дизельной лодке в Средиземное море отправлялись, плавали порой почти по году.

В отсеке – восемь человек, и каждый успеет всю жизнь по четыре раза рассказать. Лежишь, слушаешь соседа-таджика, и все знаешь наперед – по какой улице он пройдет, сколько хулиганов на него нападут и как он им наваляет. Но не прерываешь, потому как иначе никто баек травить не будет.

Почта приходила редко, и тогда все замирало.

Тишина. Казалось, лодкой вообще никто не управляет. Бывало, сперва получишь письмо о том, что сыну исполнился год, а потом – что ему полгода.

Пройдет рядом американский авианосец – и все небо заслоняет. А в моем ведении – две ядерные торпеды. Очень я этим гордился. Для их запуска надо было, чтобы я, командир и политрук одновременно ввели три ключа. Это по инструкции. А так я все их ключи, конечно, знал. На всякий случай.

Как-то раз нам привезли новые скафандры для экстренного всплытия. Раньше надо было подниматься по специальному тросу с шариками и возле каждого шарика пережидать, сколько положено по таблице. А кто ж такие таблицы наизусть помнит! Новый же был со специальным парашютом, который все делал сам. Да только дежурные быстро стропы на аксельбанты порезали, в деревне перед девчонками щеголять. Пришлось просить командование, чтобы автоматику убрали и вернули все как было.

• • •

Я двадцать лет дояркой работала. Детей не видела, только рожала. Садик их вырастил. Уходишь – они спят, возвращаешься – в школе. Приготовлю обед – опять на работу. Прихожу домой – снова спят… Сейчас-то все автоматическое, а тогда коров вручную кормили, доярки ящики тяжелые таскали. И ничего. Работали, детей рожали. Теперь хорошо – туалет дома, машина стирает, газ провели, так что топить больше не надо. Отдыхаем. Жаль, мы не молодежь сейчас. Они лентяями растут…

В девяностые годы неформалы у нас тусовались в ДК имени Дзержинского. Панки, рокеры, металлисты… Мало кто в живых остался. Рокеры сторчались, металлисты спились, из старой гвардии уцелел только панк по прозвищу Юра Суицид. До сих пор выступает.

Приехала я однажды в церковно-приходскую школу. Подходит ко мне маленький мальчик с шариком на ниточке.

– Давай поиграем! – говорит.

Я согласилась. А мальчик вдруг затянул басом, размахивая шариком:

– Господи, спаси и помилуй!

– Ты что делаешь? – спрашиваю.

– Как что? Играю. В отпевание.

По образованию я детский психолог. Создала строительную фирму, но во время кризиса заказчики стали кидать. Когда последним клиентам дом делали, уже знали, что не заплатят. Но все равно достроили, чтобы хоть перед собой стыдно не было. Сейчас я таксист. Надо же на жизнь зарабатывать. Многие радуются, когда видят, что за рулем женщина, и лишь некоторые пытаются указывать на каждом повороте, словно лучше меня дорогу знают. Но это пустяки. Теперь я по-настоящему счастлива. Кручу баранку, ни о чем не думаю и радуюсь жизни.

На прошлом совете директоров меня чуть со свету не сжили. Председатель пристал, словно репей. Все спрашивал, чем докажу, что мой план верный. Я и так, и эдак объясняю, а он каверзничает пуще прежнего, EBITDA ему в бок. Наконец я не выдержал и сказал, что, если план не будет исполнен, я, как японский менеджер, выброшусь из окна. Председатель сразу подобрел, и все утвердили. Откуда ему было знать, что я работаю на первом этаже…

Как мы чувствуем себя в свободном предпринимательстве? Живем. Когда-то село Желтое было столицей оренбургских ажурных платков. Мы их паутинками называем. Наш комбинат даже во время войны работал, а в девяностых не выдержал, обанкротился. Остались мы не у дел. Но платки почти все женщины до сих пор вяжут. Только уже не конкурсные, а ширпотреб. Я просто так телевизор смотреть не могу. Или прясть, или вязать буду. Мы с детства, лет с шести, к иголкам приучены. Сначала зубчики делаем, потом узоры. Все они давно известны, у каждого название есть. Мастерица только сочетает их, насколько фантазии хватает.

Сейчас Казань стала под нашей маркой вязать, другие города пытаются. И все делают вроде как оренбургские платки. Да и в самом Оренбурге, на фабрике, материал норовят чужой привезти. В Урюпинске, знаю, тоже большинство живет за счет пуха. Он там другой – длиннее. А наш короткий, но мягкий.

Меня спрашивают, почему я, мусульманка, кресты вяжу, купола церковные. А мы уважаем любую религию. Заказ был от церкви – сделала для церкви. Есть эскиз для мечети, но пока никто не просит.

Ноги отекают, еле встаю. Глаза слепнут. И все же хорошо, что это есть, иначе деревня бы вымерла. Для мужчин тут работы мало, и женщины на платках всю семью тащат. И все платки проходят через колечко. Как положено.

Пчелы – тоже люди. Если со взятками, можно без дыма и маски мед воровать. Без них – съедят заживо. Когда пчела вкалывает, у нее крылья быстро изнашиваются. Хрупкие они. А зимой пчелы не работают, не гадят и не стареют. Иногда я думаю: не в этом ли секрет бессмертия?

Ловушки для птиц орнитологи делают из рыбачьих сетей. За хороший день иногда попадается почти столько же, сколько за плохой год. Однажды сюда, на Куршскую косу, занесло даже гостью из Северной Америки. Ночью в ловушки залетают совы. Их приманивают разноцветными игрушечными мышками. Несмотря на имидж, это глупые птицы. Их ловят часто, в отличие от умных ворон. А поскольку они даже не понимают, что их поймали, сова не прочь отобедать другими пленниками, пока остальные хищники сидят голодными и боятся. С другой стороны, Афина с вороной на плече смотрелась бы менее эффектно, так что особое положение сов – отличный пример того, как красота с успехом заменяет ум, а глупость ничуть не хуже храбрости.

Поспорили как-то у нас в тюрьме два сокамерника. Один утверждал, что полонез Огинского назван так потому, что его написал Огинский. Другой – потому, что он посвящен Огинскому. Кончилась перепалка тем, что один спорщик зарезал другого.

Так я и не узнал, что победило – правда или заблуждение.

К министрам и олигархам надо относиться как к чудищу из «Аленького цветочка». Ничего, что страшные. Ты их полюбишь – и они в долгу не останутся. Наш министр – нормальный парень. На все инициативы деньги дает. А сколько при этом себе оставляет, нас не касается. И выборы делает как надо. Ни для кого ведь не секрет: если нашим людям задать простой вопрос, ну хотя бы «Стоит ли бить собаку?», они тут же поделятся на два лагеря и передерутся. Одни с пеной у рта будут доказывать, что собаку и пальцем трогать нельзя, другие – что надо лупить как Сидорову козу. И воевать будут, пока все собаки не сдохнут от голода. Разве таким можно выборы доверять?

– Пенза… – прокашлял проводник. – Лучше бы вам, ребята, в ней не задерживаться. Там привокзальные менты – звери просто. Попался им однажды – чуть не убили, паскуды. Только вышел на перрон – мигом сцапали! И деньги отобрали… Он залпом осушил очередной стопарик и продолжил бормотать, но уже столь невнятно, что нельзя было разобрать и половины слов, живописующих ужасы странного города, в котором нам предстояло выходить.

Причиной было, как всегда, банальное раздолбайство. Понадеявшись друг на друга, мы забыли взять обратные билеты из Самары в Москву. А потом было уже поздно, мест не осталось. Блуждая по вокзальным путям, мы наткнулись на поезд «Новосибирск – Харьков».

– Эй, залезайте сюда! – махнул нам проводник одного из вагонов.

Для своей профессии он выглядел странно – многодневная щетина, трясущиеся руки. Но выбирать не приходилось. Мы поднялись в тамбур и с удивлением обнаружили, что других пассажиров нет. Да и сам вагон выглядел как зомби, которого неведомый маг воскресил на паровозном кладбище. Искусственная кожа сидений висела клочьями, половина стекол разбиты, двери в соседние вагоны наглухо задраены.

– Списали его, – пояснил проводник. – В Харькове разбирать будут.

С мастерством фокусника он извлек откуда-то бутылку водки, стакан и банку шпрот. Взмахнул ножом-финкой и молниеносно вскрыл жестянку.

– Закусывайте, не стесняйтесь.

По мере того как бутылка пустела, рассказы проводника становились все более удивительными и кровожадными. Пенза оказалась последней вспышкой, после которой его сознание погрузилось в темные дебри, которые населяли только чудовища, вурдалаки и злые менты. Осознав это, мы поспешно ретировались в соседнее купе.

День окровянил небо и бессильно скатился за горизонт. Тьма просочилась сквозь трещины в окнах и накрыла нас с головой – списанный вагон не был подключен к электросети. Высоко над мчащимся составом засиял бесстрастный лик луны, и вдруг мы услышали жуткий вой. Я рефлекторно забился в угол, наблюдая, как в коридоре медленно вырастает черный силуэт. Лунный свет преобразил нашего проводника до неузнаваемости. Еще недавно мирный и приветливый, теперь он медленно ковылял вдоль вагона, то жалостно завывая, то рыча неведомые проклятия. В его ладони поблескивала финка, вся в шпротном масле. Мы старались не дышать, и он, по счастью, нас не заметил, лишь продолжал бродить из конца в конец коридора, ни на секунду не умолкая, пока наконец не свалился в дальнем отсеке, чтобы замереть до утра. Остались лишь свист ветра, и хлопанье одинокой двери, и бескрайняя темнота. Когда потусторонний вагон выплюнул нас на пензенский перрон, мы поначалу обрадовались. В конце концов, нас окружал город, где живет много нормальных людей. Они мирно ходят на работу и в кафе, а порой, что особенно приятно, ездят в Москву, до которой не так уж далеко. Стало быть, выберемся и мы.

То, что московский поезд недавно ушел, нас почти не огорчило. Автостанция закрыта до утра – тоже не страшно. Без труда нашлась попутка до трассы. Мы заняли выигрышную позицию у самого поста ГАИ и замерли в ожидании.

Через час к нам подошел сердобольный инспектор.

– Ребята, что вы здесь делаете?

– Фуру ждем.

– Не будет никакой фуры. И вообще, машин не будет. Под Тольятти дамбу прорвало, так что даже не пытайтесь. Идите домой, спать.

Было уже поздно, и мы, смирившись, направили стопы в привокзальную гостиницу.

– Что вы здесь делаете? – уставилось на нас из-за решеток неопределенное существо в очках – то ли наспех постриженный леший, то ли домовой-переросток.

– Поселиться хотим, – пролепетали мы.

– Знаем мы вас, – усмехнулся леший-домовой. – Сперва селитесь, а потом такое…

– Какое? – переспросил я.

– Сами понимаете! – взвизгнуло существо. – Ладно уж. Заполняйте анкету.

И оно просунуло сквозь решетку два листка из школьной тетради в клеточку, на которых здоровенным лиловым штампом была оттиснута анкета.

Кое-как заполнив трудноразличимые пункты, мы протянули листки лешему. Тот холодно изрек:

– Сперва заверьте в отделении милиции, потом приходите. Оно здесь недалеко, на вокзале.

Мы вздохнули и побрели в зал ожидания – ночевать на скамейках. Общаться с чудовищами, столь живо описанными проводником-оборотнем, совсем не хотелось.

Едва забрезжило утро, мы отправились через весь город к другому вокзалу. Всего в небольшой Пензе их было четыре

– наверное, чтобы внушать доверчивым жертвам надежду. Купив билеты до Рузаевки – ближайшего транспортного узла, мы радостно плюхнулись на сиденье электрички. Пассажиров почти не было.

– Ребята, а вы часом не в Рузаевку собираетесь? – ласково спросила бабка-уборщица со шваброй наперевес.

Мы кивнули.

– Ничего у вас не выйдет. Рельсы разобрали. Ремонт.

И она, повернувшись к нам крепким тылом, подобно Фортуне, пошла елозить шваброй в других вагонах.

Когда на автостанции объявили, что из-за аварии на мосту движение перекрыто и автобусы не ходят, мы уже не слишком удивились. Было понятно, что город настроен серьезно и просто так не отпустит.

В третий раз мы вернулись на вокзал. Казалось, бомжи уже узнают нас и ухмыляются в грязные бороды, предчувствуя пополнение своих рядов. А может, все они были такими же, как мы, невозвращенцами. Отделение милиции маячило прямо перед глазами. Из него пока что никто не выходил, и от этого становилось еще более жутко.

– Милый город Пенза, выпусти нас, пожалуйста! – наконец взмолился мой спутник.

– Не знаю, что мы натворили, но мы больше не будем! – подхватил я. – Меня на работе заждались!

– А я и вовсе студент. Пожить толком не успел. Забери лучше его. Он старше.

– Нет, лучше его! Это сейчас он человек, а скоро превратится в юриста!

Город молча смотрел на нас, и провисшие провода чернели в небе, как кривая ухмылка.

Через пару часов мы благополучно вписались в поезд, который вез в Москву заключенных. В просторном почтовом вагоне переговаривались зэки, а я обессилено лежал на нижней полке в купе проводников. Перед носом маячил пульт управления с десятком загадочных кнопок, под одной из которых была привинчена черная табличка с надписью «Длительный отстой».

В любом общении главное – это взаимность. Она в наших долгих отношениях с Питером была с самого начала, что и предопределило их гармоничное развитие. С первого взгляда я проникся к нему глубокой неприязнью, и город Петра ответил мне тем же. Я вполголоса ругался на его выбитые стекла и ухабы, из-за которых Питер напоминал гигантский музей собственной блокады. Он в ответ ехидно подкидывал самое безумное жилье, какое только можно вообразить, – от общежития циркового училища с огромными тараканами, которые, казалось, вот-вот сделают антраша, до подсобки в школьном кабинете химии. Чернильной питерской ночью я лежал среди реактивов под жерлом вытяжки и не мигая глядел вверх. Металлическая труба уходила в неведомое пространство, где ветер выл, как баньши, а вместо ядреного снежного мороза была коварная ледяная зябкость. Казалось, призраки осушенных болот всплывали над гранитом и пробирали до костей каждого в этом городе, полном скелетов.

Потом я повзрослел и свыкся с погодой. Теперь меня удивляли сами питерцы. Ну разве можно рационально объяснить их желание непременно именовать свой город столицей? Культурной, северной – какая, в сущности, разница? Думаю, большинство москвичей с радостью отдали бы Питеру этот статус вместе с правительством, тысячами чиновников, мигалками и вечными пробками. Мы-то знаем, что столичный статус – тяжкое бремя для живого города. Поэтому в большинстве крупных стран столица строится отдельно, как своеобразное гетто для слуг народа, а мегаполисы живут сами по себе.

Но потом я свыкся и с этим, как свыкаются со странностями эксцентричного дядюшки. И тогда, почти через двадцать лет, он вдруг устроил мне такую череду сюрпризов, что я взглянул на город иными глазами и полюбил его. Ведь что, в сущности, любовь, как не крушение привычных представлений, за которыми внезапно открывается нечто прекрасное?

Первый подарок был неожиданным. Мы с подругой гуляли ночью по городу, и ноги сами привели нас к Вечному огню. Была поздняя осень, вокруг пламени грелись бездомные. Завязалась беседа, и оказалось, что многие из этих бородатых перекати-поле – удивительно яркие личности с широким кругозором и оригинальным умом. С тех пор язык не поворачивается назвать их бомжами. Как минимум – клошарами, ведь они соответствуют сему гордому имени не меньше, чем парижские собратья.

Второй случай перевернул мои представления о питерской зиме. Я шел мимо Спаса на крови, с неба медленно падали крупные снежинки – такой снегопад бывает в волшебных шарах. Но главное – возле собора стоял музыкант и играл чистый изысканный джаз, который на московских улицах услышать почти невозможно. И этот музыкант, и собор, и кружащиеся под мелодию снежинки создавали такую гармонию, ради которой только и стоит жить.

Но окончательно я сдался после третьего случая. Я был в гостях у потомственных питерских интеллигентов – из той породы, что сейчас большая редкость даже в городе на Неве. Седеющий дед держал на руках внучку, совсем еще младенца, улыбался в прокуренные усы и легонько подбрасывал ее, как делают счастливые бабушки и дедушки во всем мире. Отправляя млеющего ребенка в полет, он тихонько приговаривал:

– Так и е… улся с крыльца, так и е… улся с крыльца…

Эти немудреные слова дышали настолько искренней нежностью и любовью, что я чуть не прослезился. С такими дедами питерская интеллигенция непобедима, и во всяком ее чудачестве можно увидеть бездну очарования.

С тех пор мы живем с Питером душа в душу, и я радостно предвкушаю каждую новую встречу.

Однако в наш быстрый век немногие согласны ждать двадцать лет, подобно библейским патриархам. Поэтому я решил собрать воедино рецепты любви к Питеру от своих знакомых. Вдруг они кому-то помогут прийти к этому городу немного быстрее?

Это случилось давно, в конном клубе под Нижним Новгородом. Основала его семейная пара горожан, уехавших жить в деревню. Сейчас у них две огромные конюшни, в которых комфортно живет более сотни лошадей, а тогда, десять лет назад, кони ютились в небольшом грязном хлеву, куда без сапог и зайти было страшновато. Нехватку денег и опыта хозяева компенсировали старанием и любовью к своему делу, но порой им все равно случалось горько ошибаться.

Была глубокая ночь. С Волги наползал густой туман, в котором пасущиеся лошади казались призраками. Мы сидели среди них на влажной траве, до рассвета было далеко, и хозяева рассказывали истории из своей жизни. Я хочу поделиться одной из них.

Это, наверное, самая страшная история, случившаяся в моей жизни. Однако многие не найдут в ней ничего особенного. Дело было зимой. Стояли морозы, и мне не терпелось поскорее попасть в парилку, разогреть после прогулки верхом усталые косточки. В предбаннике меня встретил Рома, хозяин конефермы. На сизой деформированной ноге виднелись шрамы, оставшиеся после долгих месяцев с аппаратом Илизарова: полгода назад жеребец Гром лягнул его и раздробил голень.

– Зайди сперва на женскую конюшню. Посмотри, как там Внучка, – попросил Рома. – Что-то с ней неладно…

Я кивнул и потопал по хрусткому снегу вниз по деревне, оскальзываясь на ледяных прожилках. Фонари уже выключили, дорога казалась бесконечной.

Разумеется, у кобылы было другое имя, но я его не помнил. Она была дочкой жеребца Прокофьева, которого я предпочитал всем прочим. Его ласково звали Сыной, и однажды хозяйка усадьбы весело сказала, ставя на стол здоровенный котел со щами:

– Она – дочь твоего Сыны, стало быть – твоя внучка. Так и повелось.

С трудом отыскав замок, я вошел в конюшню, шаря по углам чахлым фонариком. Заросшие густой шерстью кобылы косились на меня, и даже маленькие жеребята задирали шейки, пытаясь взглянуть через загородку. В деннике Внучки что-то хлюпнуло под ногами. Я навел бледный лучик света и остолбенел. Мы с кобылой стояли в луже крови, уже начавшей подмерзать с краев. Внучка с интересом рассматривала меня, из ее носа стекали две тонкие струйки.

– Что с ней? – спросил я, ворвавшись обратно в баню. – Там кровища кругом! Надо бежать, спасать!

– Дверь закрой, пар выпустишь, – ответил Рома. – Сейчас быстренько попаримся и разберемся.

Вечером они с женой рассказали, что у кобылы это далеко не первое кровотечение, а почему, толком неизвестно. Ветеринар предположил, что какие-то бактерии разъедают носовую перегородку. Исследовать это дорого, лечить и того дороже. Для операции надо в Москву везти, кучу денег платить, а тут десятки жеребят бегают. О них заботиться надо. Лошадей на конезаводике и вправду было много. Особых денег они не приносили, содержались в основном для души. Расходы покрывала продажа пони, которые ничем не болели и обучения не требовали. Все были предоставлены естественному отбору. Сильные выживали, из проигравших готовилась для местных собак пресловутая ячка на кишках. Это было, наверное, справедливо. Пытаться спасти каждого – значит, гарантированно погубить все дело. Где жизнь, там и смерть, таков порядок вещей. А я все вспоминал, как летом, полтора года назад, эта кобылка лежала на траве, зажмурив глаза и вытянув тонкие ножки. Осторожно приблизившись и сев на корточки, можно было взять в ладони крохотное розовое копытце. И сегодня она смотрела с таким любопытством – молоденькая, еще ничего не видевшая в этом мире…

Тут я не выдержал и сказал, что готов оплатить любую операцию. Зарплата у меня хорошая. Надо везти в Москву – пусть везут, деньги найдутся. На том и порешили.

Почему-то в Латвии светило солнышко, а небо над Псковской областью было непатриотично забито тучами, похожими на клочья грязной ваты. Дождь начинался почти от границы. Мы с приятелем возвращались победителями с турнира в маленьком уютном городке Резекне. Призы приятно оттягивали рюкзаки. Миновав очередь из грузовиков, ехавших в Россию до ближайшей заправки за дешевым бензином, мы добрались до станции Себеж, где в ожидании поезда коротали время, играя в шахматы. Никто из нас не заметил, как из потоков воды появился старик. Его белесая фигура в полумраке станции казалась полупрозрачной. Увидев шахматную доску, он сразу заковылял к нам. Разбитые башмаки шамкали беззубыми ртами, и были аккуратно, будто конфетные коробки, перевязаны бечевкой. Такая же бечева связывала дужки очков, да и вся его фигура казалась наспех соединенной – так портной схватывает живой ниткой костюм для примерки. Он сделал несколько замечаний – не советов даже, а полунамеков, и сразу стало ясно, что старик – мастер, уровня которого никто из нас никогда не достигнет. На прямой вопрос он горделиво усмехнулся в драные усы:

– Я чемпионом был. Лучшим шахматистом Балтийского флота.

Чемпион жадно следил за нашей партией, убегая далеко вперед по паутине ходов, о которых мы еще даже не помышляли. Он глядел на путь, который нам предстояло пройти, а сам медленно, капля за каплей, ронял фразы о своем собственном пути.

Жизнь разнообразнее шахмат. В ней и король зачастую превращается в пешку. Выйдя в отставку и став слишком старым для игры, он вдруг выяснил, что не нужен даже собственным детям. Дочь, которой квартира была важнее, чем папа, выставила его на улицу, и с тех пор бывший моряк наугад бороздил Россию на электричках, благо проезд для него был бесплатным. Десятки городов сливались в один, безликий, а старик ехал все дальше, метался обезумевшим шахматным конем, делал петли и попадал в тупики, словно пытался отыскать выход из лабиринта.

Партия закончилась. Незнакомец, казалось, выиграл у нас обоих сразу. На минуту он гордо выпрямился, и глаза его сверкнули отблеском былых побед. Потом суетливо посмотрел на часы, забормотал, что пора садиться в очередную электричку, и бесследно растворился в той же непроглядной пелене, из которой возник. Через пару часов должны были подать поезд на Москву, и становилось зябко от мысли, что скоро нам тоже придется вслед за ним идти в дождь.

– Я в Иваново приехал после армии, отца навестить. Уговорили годик поработать в газете. Годик этот длится почти сорок пять лет. И столько же я не могу привыкнуть к этому городу. В конце концов, при нынешних информационных технологиях все равно, где тело находится. Я живу не только здесь, но и в интернете.

Яна Бруштейна я узнал сразу. Массивный, бородатый, похожий на старого льва, он выглядел именно так, как воображение рисовало живую городскую легенду – журналиста, музыканта, поэта и бизнесмена, знающего об Иваново больше, чем коренные жители.

– Сначала здесь появился текстиль, а затем уже город, – начинает он рассказ. – Помещики отпускали крестьян на отхожий промысел, они ставили фабрики – сперва льняные, потом стали хлопок закупать.

В селах при этом издревле процветала владимирская школа иконописи. Когда татаро-монголы разгромили Владимир и Суздаль, художники ушли в эти глухие места с бедной землей. На Паленой горке возник Палех, на месте, которое все время заливает река Холуй. Палех развивал традиции строгановской, аристократической школы. Золото, филигрань.

А в Холуе были массовые иконы, которые возами отправляли на ярмарки. С тех пор он более демократичный и не такой холодный, как Палех. Здешние художники никогда не были крепостными. В отличие от Федоскино. Тут жили артели свободных иконописцев. А потом, в советское время, придумали писать в традициях строгановской школы светские сюжеты. Голиков, Маракушев. Иван Голиков просто гений был. Алкоголик и гений… Сейчас вновь к иконам вернулись.

Ткачами в основном были мужчины. Потому в городе и возник первый Совет – маргинальный бунт рабочих, вряд ли сильно оправданный, поскольку мало где в России фабриканты так о них заботились. Больницы, театры, избы-читальни, общество борьбы с пьянством… Активисты написали большевикам письмо, что в городе нет интеллигенции – ее действительно было мало, и сюда прислали молоденького Мишу Фрунзе. Какая же революция без интеллектуалов. Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков. Уже после Гражданской он возглавил область.

В местном Музее промышленности и искусства на почетном месте лежат халат и тюбетейка бухарского эмира, подаренные легендарным наркомом. Но больше всего поражают воображение огромные часы с десятками циферблатов, показывающие время во всех уголках мира, годы по иудейскому и мусульманскому календарям и даже обращение Венеры вокруг Солнца.

– Здесь одна их лучших в России музейных коллекций. Везде, где есть хорошие музеи, был безумный меценат, который залезал в долги, разорялся, но след оставил. Иваново не исключение. Тут был Бурылин. Обычно меценаты собирали что-то одно – например, живопись. Он коллекционировал все. Мог отправиться в Египет за мумией, должен был плыть

в Америку на «Титанике», но тут начались фабричные бунты, и билет пришлось продать. Так рабочие спасли ему жизнь. Страстный, яростный человек, весь в цыганку-мать. После революции был назначен хранителем собственной коллекции. Потом его выгнали за то, что не давал разбазаривать экспонаты. Говорили, что продано в антикварном магазине, а потом оно оказывалось в Эрмитаже. Масонская коллекция, лучшая в мире. Эмблемы, инструменты…

В глазах Яна загораются огоньки того же благородного безумия. Ведь ему тоже довелось участвовать в создании музея и заплатить за это собственной кровью, пусть и при довольно неожиданных обстоятельствах.

– Мы со студентами отправлялись в экспедиции по дальним деревням за предметами ручного ткачества. Такое вытаскивали богатство! Резные, расписные прялки… Нам все очень помогали. Но однажды я здорово вляпался. Вернулись мы из поездки вечером, институт уже был закрыт, и все сгрузили ко мне в комнату. Ночью я проснулся оттого, что меня едят. Оказалось – клопы. Они там веками лежали, сплющенные, с тех незапамятных времен, когда бабушка ткала. Унюхали меня и поползли. Как я их потом выводил!

Родился Ян в Пятигорске. В роду его были и дирижеры, и писатели, и театральные режиссеры, но кипучая энергия, свойственная Бру штейнам, берет начало от предка с романтической профессией, далекой от мира искусств.

– У меня был потрясающий прадед. Как в анекдоте – двухметровый еврей-плотогон. Приехал из Германии закупать лес. Однажды повел плоты в Швецию и попал в шторм. Ему был семьдесят один год. Все погибли, он один выплыл. Силища бешеная. Двадцать лет он был бригадиром. В девяносто два года его затянуло под плот. По пьянке. Звали его Бронштейн. Но когда начались гонения на троцкистов, родственники собрались, заплатили кому надо, и весь клан стал Бруштейнами.

После школы я поступил в МГУ, изучал классическую филологию и был выгнан с треском через неполный год за то, что читал не те стихи, не с теми и не там. Пока учился, я почти жил в мастерской Эрнста Неизвестного, бегал за портвейном для великого и ужасного дяди Толи Зверева. Прибился к СМОГу – Самому Молодому Обществу Гениев. Вместе с ними орал стихи на площади Маяковского. Бузили, устраивали оргии. Они не были антисоветчиками. Просто игнорировали советскую власть. Кончилось тем, что их разгромили. Кто-то попал в психушку. А меня добрый дядюшка-гэбист отослал в родной Пятигорск, где его друг-военком отправил в армию. Я был единственный еврей в дивизии, которая формировалась на Западной Украине. Мне говорили «жидовская морда», после чего я брал табуретку и бил по голове. Затем вся рота била меня. Кончилось тем, что я их под автомат поставил и сорок минут рассказывал, как сейчас всех положу. Какались, писались. После этого стали друзьями. Потом с ними на Амуре шесть рукопашек прошел. Клиновым. На островах, которые Путин недавно отдал китайцам. Махалово было азартное, страшное. Бегу, думаю – сейчас уссусь со страха, а потом соображаю: ведь скажут, что еврей испугался! Я всю жизнь очень боюсь драться и всю жизнь дерусь. Наверное, израильская армия потому и побеждает.

Мы с женой в Пятигорске в одной школе учились, только она на пару классов младше. Ходили под ручку. Потом она прогнала меня за то, что целоваться лез. Воспитание строгое, казачье. Затем я вернулся из армии и увез ее. Почти полвека назад.

Когда всюду закрывали КСП, я создал один такой при партийной областной газете. Шикарный был главный редактор. Коммунист до мозга костей, переживший трех генсеков. Я спросил: что вам скажут в обкоме? А он: что ни скажут, от меня отскочит. Первый секретарь обкома Клюев, будущий министр легкой промышленности, потом ему говорил: «Вот у тебя Бруштейн. Все плохо – и фамилия, и борода, и волосы длинные, и джинсы. Пишет, сволочь, хорошо. Пусть работает».

Ян стал свидетелем коренного изменения имиджа Иваново, превратившегося из столицы хмурых революционных ткачей в город невест. Которые, впрочем, тоже отличались боевым нравом. Но если в других местах бунтари боялись, что введут войска, то ткачихи этого требовали сами – мужиков не хватало.

– Женщины собирали комитеты, писали письма в ЦК. Во многом из-за этого здесь создали машиностроительные заводы. И если текстиль практически умер, они еще держатся. После вывода из Германии здесь встала дивизия ВДВ. Сейчас баланс нормальный, но город все равно вымирает. Низкая рождаемость, молодежь уезжает в Москву. Поэтому, как ни странно, на выживших предприятиях дикий дефицит рабочей силы.

Ивановцы – люди с юмором. Чуть ли не у каждого памятника в городе имеется альтернативное народное прозвище. А городским легендам и вовсе нет числа.

– Есть у меня знакомый, профессор и бизнесмен Коля Железняк. Когда-то – командир стройотряда. Комиссаром

у него был Миша – кажется, Финкельман. Член райкома партии. Как только стали выпускать, он тут же уехал в Израиль. И вдруг приходит в партком письмо за подписью начальника генштаба израильской армии. Мол, благодарим партийную организацию Ивановского Химико-технологического института за то, что воспитали героя нации, который, будучи командиром роты пограничников, до подхода основных сил удерживал высоту против многократно превосходящих египетских сил, не потеряв ни единого солдата. Собрался партком: что делать? Вызвали Колю. Спросили: «Николай Иванович, как вы относитесь к этому факту?» Тот подумал-подумал и ответил: «Горжусь! Хорошего парня воспитали!»

Дом Яна Бруштейна тоже похож на музей. В нем есть и старинная прялка (без клопов), и множество картин, среди которых особое место занимают портреты жены. Ей он когда-то помог, чтобы не было скучно вдали от родных мест, сделать трио «Меридиан», прославившееся на весь Советский Союз. Угощая меня, Ян предлагает свинину, но сам не ест – не пристало это известному члену еврейской общины города.

– Я с уважением отношусь к любой вере. Как мне сказал когда-то костромской владыка Александр, когда я к нему по делам пришел: «Бог один. Целуй ручку, сынок».

У меня была клиническая смерть, после которой основной вопрос философии решился не в пользу материи. Наблюдал себя сверху. В таких случаях часто видят постобморочный сон – люди знают, что должно быть, и им это мнится. А многие сочиняют. Но у меня все точно доказано, поскольку я узнал милиционера, который делал мне искусственное дыхание. Уличная драка была, долбанули бутылкой портвейна «Агдам». Я все видел сверху, через листья. Никаких труб, никакого света. Просто листья, я лежу, а он мне делает искусственное дыхание. Узнал его, когда он пришел ко мне в палату, а до этого не помнил ничего. Но сказать, что я особо религиозен, не могу. Чувство юмора мешает.

Так и живет Ян Бруштейн, постоянно возвращаясь из интернета, дальних стран и даже с того света в город, где полвека длится его годовой визит. С возрастом он стал опираться на палку, но это не мешает ему попадать в невероятные приключения.

– Когда холодное оружие еще разрешали, была у меня трость со стилетом. Шел я как-то через овраг, и пристали ко мне бандерлоги тринадцати-пятнадцати лет. Впереди, конечно, самый мелкий. ««Мужик, дай закурить!» – «Не курю». – «Дай денег!» – «Не дам». – «А мы тебя…» Тут я взял трость, крутанул и разорвал в воздухе. В одной руке – палка, в другой – шпажка. Они так рты и разинули, а мелкий, как пришел в себя, говорит: «Ни хера себе! Дед-то ниндзя!»

Тут все покатились со смеху. Потом много раз они мне встречались и просили этот фокус показать.

В Третьяковке – выставка художника Петра Кончаловского. На почетном месте висит портрет с замечательным названием «А.Н.Толстой у меня в гостях».

Подходит к картине экскурсовод с группой и говорит примерно следующее:

– Этот портрет очень понравился Алексею Толстому, который не отличался утонченным вкусом, а потому не распознал незлобную, но беспощадную иронию художника. Взгляните, как сидит этот бывший красавец за столом, столь издевательски выглядящим в голодное время! Петр Кончаловский был мастером композиции, ему не составило бы труда при помощи трех блюд создать впечатление стола, ломящегося от яств. Но здесь среди многочисленных тарелок зияют пустоты, как и во внутреннем мире героя портрета. Вся еда производит впечатление второй свежести. Художник пощадил только окорок, так как он умел и любил коптить свинину, и всегда делал это собственноручно. Убогость сервировки при внешней пышности указывает на мизерность таланта Толстого, его фальшивость. И вправду, ну какой это Толстой? Ни к одной из двух основных ветвей родового древа Толстых он не относится. Писатель – самозванец, и выглядит за столом совсем не по-дворянски. Посмотрите – внизу штофа различим год: 1799. Художник, конечно же, намекает на Пушкина, и от такого сопоставления сразу ясно, как ничтожен «красный граф» перед лицом вечности.

Группа, покивав, уходит, ее сменяет другая. Пожилая экскурсоводша в круглых очечках изрекает, встав у картины:

– Взгляните на этот замечательный портрет. На нем изображен Алексей Толстой, один из самых талантливых советских прозаиков. Он сидит за роскошным столом, намекающим на общеизвестную приближенность писателя к власти. Но стоит увидеть его глаза, как все сразу становится на свои места. Это глаза мудреца, взирающего поверх суетных угощений. Не еда приковывает к себе его внимание, не она по-настоящему волнует творца. Он смотрит вперед, с проницательной грустью и благородной прямотой, и видно, что занимают его важные и вечные темы.

В ночь на 28 октября 1910 года из Ясной Поляны ушел Лев Толстой. Старый писатель последним усилием превратил саму свою жизнь в огромный роман с достойным и неоднозначным финалом, который волнует и по сей день. Он толком не знал, куда направляется: «Куда-нибудь за границу… например, в Болгарию… Или в Новочеркасск и дальше – куда-нибудь на Кавказ…» Метался по монастырям, путешествовал в вагоне третьего класса и нигде не задерживался, поскольку, конечно, понимал: если вся Россия, словно жена, гонится за тобой, то крича, то пытаясь себя искалечить, скрыться можно лишь в одном убежище. Том самом, в котором позже Маяковский спасся от превращения в чиновника, а Пастернак – от травли после «Доктора Живаго». Не успело короткое путешествие окончиться на станции Астапово, как она догнала его и принялась, уже не сопротивляющегося, рвать на части. Марксисты превозносили писателя как «зеркало русской революции», священники пускали слухи, что он ехал в Оптину Пустынь каяться, да так и не успел, Бунин и вовсе находил в учении Толстого сходство с индуизмом. Кто-то проклинал его и объявлял графоманом, а Илья Репин изобразил друга по ту сторону жизни в цветущем саду – созерцающего с удивленно открытым ртом то ли солнце, то ли вечную тайну. Каждый старался прилепить свой символ на простую могилу, усыпанную жухлыми листьями поздней осени. Так велики были жизнь и смерть писателя, что эти споры еще не затихли. О нем созданы сотни книг, но одна крошечная фраза, написанная рукой журналиста, повлекла, пожалуй, самые неожиданные последствия.

«Мы ведь были первыми иностранцами, спевшими в русской тюрьме?»

«Раскопки проводятся либо для решения большой научной проблемы, либо, как здесь, если намечается строительство, и мы, раскапывая памятник, его спасаем. Это так и называется – спасательный раскоп»

Гранитный камень на могиле жеребца Ворона

Лошади Рязанщины

«Старики говорят, что эрзянские песни предназначены для общения с высшими силами»

«Самогонка на мертвых пчелах. Это – настоящая мордовская виагра»

К котам нагайбаки исстари относятся уважительно, считая их приятелями домового

Нам плевать на вождей, мы хотим отделить себя от самой толпы

Митинг на Болотной площади

Смех – удел победителей, а то, что мы ненавидим, всегда возвращается

Бакшевская Масленица

Много фестивалей – это много людей, которые тусуются, не уезжают, тратят деньги и создают новые творческие центры

«Гагарин учился в саратовском индустриальном техникуме, впервые поднял самолет в воздух в нашем авиакружке, у нас же и приземлился после полета в космос – благодатная почва для мифологии»

«У археолога нет цели раскопать все и сейчас. Это как охота на зверей, занесенных в Красную книгу»

В 1934 году, незадолго до смерти, Владимир Гиляровский выпустил книгу воспоминаний «Друзья и встречи». В ней много историй о Толстом, в дом которого дядя Гиляй был вхож, и, среди прочего, сказано: «Недаром ведь, когда через шестьдесят лет после того, как он жил в этих местах, Толстой ушел из Ясной Поляны, покинул роскошь, славу и почет, железнодорожный билет, найденный в его кармане, был до Владикавказа: он стремился в казачьи станицы!» Откуда Гиляровский это взял, мне неведомо. В толстовских архивах сведений о таком билете нет, а если судить по воспоминаниям свидетелей, его и быть не могло. Скорее всего, старый журналист что-то напутал. Но история с билетом до Владикавказа пустила глубокие корни на юге России, в тех местах, где будущий писатель был одинок и несчастлив, но, по собственным словам, изведал высочайший взлет мысли, впоследствии сделавший его автором «Войны и мира» и «Анны Карениной».

Весь Кавказ ныне считает Льва Толстого своим. Казаки думают, что он ехал в их станицы. Дагестанцы уверены, что он, отрекшись от православной церкви, собирался принять ислам, и даже используют имя классика для обращения в свою веру. Чеченцы убеждены, что он направлялся к ним, надеясь снова увидеться со своим кунаком Садо. Благо, станица Старогладовская, где когда-то жил писатель, находится в Чечне, о музее Толстого заботятся чеченцы, и даже сам гранитный Толстой возле музея отчетливо похож на горца. Билету посвящают целые сборники стихов:

Старик уходил от дряни,Бежал от чужого глаза.Лежал у него в карманеБилет до Владикавказа…

Они во многом правы. Лев Толстой действительно вернулся на Кавказ – через два года после смерти, когда увидела свет его последняя повесть «Хаджи-Мурат». Только сделал он это не для того, чтобы обратиться в ислам или примкнуть к какому-либо другому лагерю, ведь истинная любовь не различает лагерей и не нуждается в них. Эта повесть – лекарство без срока годности, исцеляющее от враждебности по отношению к кавказцам. Она помогает понять их, а ненависть возможна лишь в непонимании. Кажется, что «Хаджи-Мурат» написан вчера, и автор иронизирует над недавними чеченскими кампаниями. Но Толстой уже был выше иронии. Он спокойно и обстоятельно показал, что при всех внешних различиях предводитель бунтующих горцев мало чем отличается от российского самодержца, а заложник царской власти – от кавказского пленника. Пугающая злободневность этой повести – лучшее доказательство того, что с тех пор почти ничто не изменилось. Иначе и быть не могло, ведь «каждая власть основана на насилии и каждая власть поэтому дурна». Просто не надо пускать ее в свою жизнь ни как источник незаслуженных благ, ни как козла отпущения, на которого можно свалить свои неудачи. А потому я завершу эту историю другой нестареющей цитатой из Льва Николаевича: «Чтобы положение людей стало лучше, надо, чтобы сами люди стали лучше. <…> Внешняя же общественная деятельность, в особенности общественная борьба, всегда отвлекает внимание людей от внутренней жизни и потому, всегда неизбежно развращая людей, понижает уровень общественной нравственности, как это происходило везде и как мы это в поразительной степени видим теперь в России».

– Ты че такой бледный? Боишься, что тебя убьют? Не бойся, нас всех убьют.

Солдатик с острым живым лицом осклабился, увидев, как скривился лопоухий товарищ, уже час монотонно драивший ременную бляху с советским серпом и молотом на фоне звезды. Командир ушел в другой вагон, и теперь он явно считал себя главным.

Под мусорным баком возле тамбура – шеренга одинаковых ботинок. Половина вагона – призывники, после пяти месяцев учебы гордо именующие себя группой «Антитеррор». Поезд идет до Владикавказа, а они и сами не знают, на какой станции им выходить.

– Эх, как мы на учениях бесились! – начинает остролицый, обращаясь к ближайшем попутчику. – Однажды захватили офицерскую общагу. Стоим в масках, как полагается. Сержант нам кричит: «Вы что, там же дети!» А детишки только радовались. Скакали вокруг и просили: «Дяденька, дай подержать автомат!»

Постепенно вокруг него сбивается кучка сослуживцев, уставших слушать ветерана Чечни, травящего за стенкой бородатые анекдоты. Но еще большим успехом пользуется другой балагур, который в подробностях рассказывает, чем знаменита Саша Грей.

Свисающие с верхних полок ступни солдат кажутся неестественно большими, мультяшными. Над загорелыми лицами, у самой кромки стриженых волос – бледные полоски.

– Решил сержант проверить, чисто ли я вымыл под кроватью. Говорит, ползи под ней! Я, не будь дурак, аккуратненько пробираюсь на пальцах, чтобы не запачкаться. Вылез, а он кричит: «Почему колени грязные?»

Остролицый продолжает травить байки, и я вспоминаю услышанную недавно фразу, что в армии все врут. А вернувшиеся с войны, либо отмалчиваются, либо врут вдвойне. Защитная реакция, так уж устроен человек.

На долгой остановке юные осетинки покупают солдатам мороженое.

– Я бы тоже хотела служить, – говорит черноволосая красавица лопоухому. – Берут ли сейчас девушек?

– Не надо, – смущенно улыбается тот. – Не нравится мне здесь.

– Что, дедовщина?

– Нет у нас никакой дедовщины. С этим сейчас строго. Стоит споткнуться, синяк набить, сразу требуют объяснительную, не ударил ли кто. Замучили совсем. Просто в армии скучно, и все время придираются. Единственное удовольствие – это покурить.

Солдаты сходят с поезда рано утром, я еду дальше, всматриваясь в проступающие из тумана белые зубцы гор. В Беслане изуродованный взрывами школьный спортзал накрыт высоким куполом. На стене – фотографии погибших спецназовцев и заложников. Я перекатываю в мозгу, словно камешки, безликие цифры – 334 погибших, из них 186 детей, и ничего не чувствую. Некоторые вещи сложно осознать. А потом бросаю взгляд на одну из табличек, и внезапно все становится ясно. До боли. С фотографий глядят молодая красивая женщина и четверо ее детей. Мужа нет.

Он, должно быть, выжил.

В Астраханском краеведческом музее есть странная картина, которая сразу приковывает взгляд. Справа от нее – портрет Сталина в натуральную величину. Под ней – гипсовые чабан и телятница. Слева – цикл картин, изображающих товарища Кирова среди бойцов 11-й армии. Вокруг революционера зияют раны или ярится метель, что только подчеркивает покой и умиротворение, которыми дышит странная картина по соседству. На ней густыми темными мазками нарисован швейцарский пейзаж. Горы с ледниками высятся над широким озером, в котором отражается чистое небо с редкими облачками. Мужчина в тирольской шляпе, стоя в лодке, протягивает руку женщинам в роскошных, несколько старомодных платьях. Из трубы на крыше небольшого шале вьется дымок. Безмятежность картины, даже неброскость ее создают кричащий диссонанс с прочими экспонатами зала истории тревожного XX века. Но стоит приглядеться внимательнее, как замечаешь еще одну странность: картина написана на холсте, сшитом из нескольких кусков неправильной формы. Дело в том, что художник Эдуард Годлевский создал ее в сороковые годы в Темниковском исправительно-трудовом лагере. В мордовских лесах в драгоценные часы отдыха он сшил из портянок и обрывков ткани холст и нарисовал на нем не злую карикатуру на обидчиков, не ужасы войны и не прославление подвигов вождей, а спокойный пейзаж далекой Швейцарии.

Адыгея похожа на кавказский вариант Земли обетованной. Здесь постепенно собираются осколки большого и славного народа, раскиданные великими потрясениями прошлого по всему миру, от Австралии до Судана. В маленькой республике, со всех сторон окруженной Краснодарским краем, аулы стоят вперемешку с русскими станицами – следы царской политики укрощения воинственных горцев. В двух других республиках, где живут адыги, – тоже чересполосица: решением Сталина в Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии

их объединили с тюркскими народами. Хотя, казалось бы, логичнее дать одну республику адыгам – кабардинцам и черкесам, а другую – тюркам балкарцам и карачаевцам, которые вдобавок говорят на одном языке.

Как и евреев, одни войны изгнали адыгов с родины, а другие заставили вернуться. Недалеко от Майкопа на красивом холме стоит аул Мафэхабль, что означает «счастливый». Там в одинаковых добротных двухэтажках живут адыги, вернувшиеся на родину после распада Югославии, – красивые, с миндалевидными темными глазами и действительно похожие на балканцев. Многие из них воевали на стороне сербов. До сих пор они вспоминают Милошевича с огромной симпатией и клянутся, что убили бы Клинтона и Олбрайт своими руками, представься им такая возможность. Следом за югославами вернулись их сирийские собратья – они жалуются, что оказались меж двух огней и не хотят воевать ни за президента Асада, ни против него.

Где бы ни жили адыги, они селятся обособленными группами, говорят между собой на родном языке и, разумеется, делают чудесный адыгейский сыр, который стоит один раз попробовать – и все, что продается в столичных магазинах под таким названием, будет восприниматься как пародия. А ведь рецепт его прост – нужно лишь хорошее молоко да сыворотка. Сыр пластами снимают из казана, солят и кладут в особые плетеные корзинки, из-за чего на нем отпечатывается характерная сеточка.

Эмигрант из Сербии рассказывал, как однажды в их селение привезли круг сыра, сделанный в Адыгее. Собрались все жители. Они аккуратно резали его ниткой, чтобы каждому досталось по кусочку, и плакали, вспоминая далекую родину, на которой и дышится легче, и сыр вкуснее.

Нынешние адыги – простые гостеприимные люди, которым легко прощаешь даже склонность пускать пыль в глаза – многие, не моргнув глазом, расскажут вам, что раньше здесь жили великаны и карлики, причем последние селились в дольменах. А сами дольмены адыги якобы переносят по камням подальше в дебри, чтобы уберечь от археологов. Даже ислам в республике не столь строгий, как у южных собратьев. Последний танец на вечеринках парни и девушки танцуют рука об руку – вольность, немыслимая где-нибудь в Ингушетии.

До сих пор сохранился обряд первого шага, на который старшие женщины семьи приглашают всех соседей. Ребенка впервые ставят на ноги и раскладывают перед ним всевозможные инструменты. Считается, что его выбор определит будущую профессию, а без обряда человек всю жизнь будет спотыкаться – как в прямом, так и в переносном смысле. Помимо традиционных предметов вроде молотка, пилы, книги и кошелька нынешние младенцы могут выбрать ключи от машины и даже компьютерную мышку.

В прошлом у адыгов были и более брутальные забавы. Например, они подвешивали на нитке каравай из плотного пресного теста, раскачивали его и пытались отгрызть на лету кусочек. Порой кто-то кровянил себе губу, а то и лишался зубов, зато было весело. Но истинной вершиной адыгейских традиций была потеха, обозначаемая коротким словом «кlапщ». Ее определение в словаре настолько прекрасно, что даже комментировать не хочется: «Кlапщ – вечеринка, устраиваемая друзьями и знакомыми для раненого. Раненому или больному с переломом не дают спать, дабы он не вздрогнул во сне и не повредил склеенную и перевязанную кость. Друзья и родственники поочередно привозят все необходимое и устраивают вечеринку с танцами, играми. На этих вечеринках, в отличие от других, много остроумных веселых шуток».

Вечно ты говоришь: «Есть дурное, но можно увидеть и хорошее». Но многие люди неспособны воспринимать даже самое лучшее, когда знают, что плохое существует. На хрен не нужна мне кавказская дружелюбность. Пусть лучше все будет некрасиво и недружелюбно, но чтобы над людьми не издевались! Если там кто-то и счастлив, то либо от незнания, что бывает по-другому, либо на контрасте после войны, либо из-за стокгольмского синдрома. Но, слава богу, не все там счастливы.

Я думаю, что террористы сами не знают, когда их будут взрывать. Иначе бы у них ничего не вышло. Не верю, что человек может так запросто убить десятки других. Говорят, в Домодедово перед взрывом смертник кричал. Наверное, осознал, что сейчас все погибнут, и орал: «Бегите!» Да только никто не понял…

Был у меня снайпер знакомый. Более сотни человек положил на войне. Он говорил: «Чеченцы – отличный народ, только молодежи голову задурили. Стрелял я их, как медведей. Попал в яблочко, и аж на сердце приятно». Мне встречалось много убийц. Самых разных. Кто в бою, кто из ревности, а кто просто по пьянке.

И вот что странно – никто из них не жалеет о том, что совершил.

Первыми сдохли попугайчики и кролики. Сердце у них слабое. У людей-то многих не выдерживало во время бомбежек, а у них и подавно. Собаки сбивались в стаи, все подряд – дворняги, овчарки, маленькие йорки, и организованно так бежали из деревни в деревню. Их убивали все – и боевики, и федералы. Родственник рассказывал, что однажды селение Зебир-Юрт атаковали волки. Волк никогда не нападает на человека, а тут, казалось, вся стая сошла с ума. Они даже не пытались убить, только искалечить, словно просто не хотели, чтобы люди были способны продолжать эту войну. Рванул, перекусил кость – и побежал дальше. Их бы пристрелить, да только оружия ни у кого не было – в те времена за одну гильзу, найденную во дворе, убить могли. Не только животные, но и люди вели себя странно – помню, один старик все бегал по городу, не обращая внимания на бомбежки и снайперов, и собирал в развалинах уцелевшие книги. А главное – очень хотелось жить. Я тогда думал: взять бы всех московских самоубийц, погрузить в автобус да привезти сюда. Здесь бы они мигом вылечились…

• • •

В семьдесят с лишним лет остался наш дедушка без бабушки. Хотел сперва обзавестись подругой лет шестидесяти, да кто ж из них готов новый дом на себе нести. Хватит, пора уже отдыхать да внучек воспитывать. Долго мы искали и смогли ему найти только тридцатипятилетнюю разведенку с сыном. Дедушка этого не ожидал, но раз уж так все сложилось, пришлось соответствовать. За восемь лет жена родила ему троих детей. Он души в них не чает и, кажется, молодеет с каждым годом.

В семьдесят с лишним лет остался наш дедушка без бабушки. Хотел сперва обзавестись подругой лет шестидесяти, да кто ж из них готов новый дом на себе нести. Хватит, пора уже отдыхать да внучек воспитывать. Долго мы искали и смогли ему найти только тридцатипятилетнюю разведенку с сыном. Дедушка этого не ожидал, но раз уж так все сложилось, пришлось соответствовать. За восемь лет жена родила ему троих детей. Он души в них не чает и, кажется, молодеет с каждым годом.

Сейчас молодые норовят жениться самостоятельно, как в какой-нибудь Европе. Забывают законы предков. Но сам посуди: кто скорей ошибется – двадцатилетний сопляк или его папаша? У кого жизненный опыт больше? Вот и получается, что отец не только может, но и обязан подбирать детям пару. Иначе он просто боящийся ответственности трус и слабак.

Меня женили родители. Мать издали показала девушку. Спросила, понравилась ли. Я кивнул. Во второй раз увидел невесту в ЗАГСе, в третий – на супружеском ложе. Подобные браки гораздо крепче, чем по любви. Предки наши всегда так поступали. В старину люди чище были, порядочней. Бабушку в 12 лет замуж выдали, она еще в куколки играла. Это сейчас молодежь порченая, телевизор смотрит. Сам знаешь, какие там сцены. Потому дети и не знают, чего хотят. Родителей не слушают. А тем виднее, кто сыновьям лучше подойдет. Потому и жили предки вместе до самой смерти. Не разводились. Каждый знал свои обязанности. Жена заботится о детях и занимается стряпней, муж приносит продукты. И не важно, чтс тебя с работы выперли или украли кошелек. Из шкуры выпрыгни, а семью обеспечь. Я мог неделями дома не ночевать, но запасы еды приносил. Брак – это прежде всего долг! А любовь – так, ерунда. Хотя и мне случалось влюбляться, как без этого. Бешено. И взаимно. Но родители выбрали другую. И правильно сделали.

Та и так 25 лет была моей. Мужу изменяла – значит, и мне бы рога наставила, окажись я на его месте.

А жених дурак был, даром что мой приятель. Узнал, что невеста – не девочка. Прибежал ко мне, вопил: «Люблю ее!» А я ему: «Что орешь? У меня через два дня своя свадьба. Хочешь расстроить – не получится. Предупреждали же – не суй нос туда, куда другой хрен сунул». Он заплакал и ушел. Духу не хватило от нее отказаться. Она потом больше со мной жила, чем с ним. Моей жене подарки носила, чтобы та не злилась. И супруга их принимала – знала, что пока я обязанности по дому выполняю, мне и слова поперек сказать нельзя. Этим хороши наши законы. Если жена взболтнет лишнего, можно дать по еб… у, и ее же братья меня поддержат. Так и прожили душа в душу. Сына вырастили. Я ему тоже невесту подыскал. Тихую, скромную. Надеюсь, и он дочерей правильно воспитает.

Гостил у нас как-то семнадцатилетний столичный паренек, и влюбился он в местную красавицу. Пристал, как банный лист. Она к нему потом даже в Москву ездила – объяснять, что ничего у них не выйдет. Уж думали, не вернется, но обошлось. Правда, донимать он стал пуще прежнего. К следующему его визиту мы разработали особый план. Парень-то очень приличный был. Накрасили мы эту девушку пострашнее. Как он к дому подошел, дали ей в одну руку стопку водки, а в другую – сигаре-[ту. Хотели еще научить материться, но она не справилась. Впрочем, все равно сработало отлично. Увидел парнишка чудо, которое мы сотворили, и с первого взгляда исцелился.

Самым дешевым подарком, что я когда-либо покупал, было золотое солнышко на цепочке из скифского кургана на севере Астраханской области. Неровное такое. Выменял его у черного археолога на пару бутылок водки. Вернулся в город и пригласил одну девушку в ресторан. Думал надеть на нее то, что, может, древняя принцесса носила. А она, сука, не пришла, и я его официантке отдал, вместо чаевых.

Долгие годы одно селение страдало без моста через реку. Жители ездили за многие километры в объезд, строчили жалобы да костерили равнодушное государство. Наконец правительство наняло итальянских специалистов, и те воздвигли мост. Все немедленно возмутились – как же так? Мы тут живем, а строить позвали каких-то макаронников, словно у нас руки кривые и голова не варит. Собрались всем миром, чуть ли не год бесплатно вкалывали и сделали свой мост рядом с итальянским – да так, чтобы пролет был самым большим в республике. Теперь они своим пролетом страшно гордятся.

• • •

Когда после войны все в Америку уезжали, калмыков не хотели пускать. У американцев в то время проблемы с китайцами были, и нас они тоже за китайцев принимали. Но опытные калмыцкие юристы в Страсбургском суде доказали, что калмыки не китайцы, а европейцы…

Покровителем калмыцкого народа считается Белый Старец – веселый бородач, умеющий сразиться с грозным врагом и любящий приложиться к бутылке. В традиционных буддистских танцах он шутками преодолевает излишнюю серьезность окружающих его гневных божеств. И калмыки достойно следуют своему покровителю. В Краеведческом музее Элисты вам с гордостью поведают, что к этому народу принадлежали главные азиатские полководцы от Чингисхана до Сухэ-Батора. Затем расскажут, что степные буддисты всегда предпочитали смерть рабству. Поэтому у них издревле не было не только крепостного права, но даже тюремного заключения, и худшее, что можно было сделать с мужчиной – опозорить его, обрядив в женское платье. Но звездный час калмыков настал, когда их отряды, преследуя Бонапарта, дошли до самого Парижа. Видя, что французы намерены держаться до последнего, русские генералы выпустили против них калмыцких богатырей в традиционном боевом облачении – в шапке и набедренной повязке, с луками в руках. Этот скромный костюм украшали притороченные к седлу отрубленные головы, а сами воины обмазывались кровью и особыми благовониями, из-за которых впадали в боевой транс.

Злые Амуры, как их немедленно окрестили французы, так перепугали гвардейцев Наполеона, что те почитали за удачу, если удавалось побыстрее сдаться в плен первому попавшемуся солдату, на котором были хотя бы штаны. А когда французам тонко намекнули, что Амуры войдут в столицу первыми и пробудут там неделю, после чего Париж превратится в голую steppe, пригодную лишь для того, чтобы дикари пасли там своих низкорослых лошадок, император Александр немедленно получил из трясущихся рук мэра ключи от города. Зато когда на Францию сто с лишним лет спустя напал Третий рейх и сопротивление французов было быстро сломлено, последним героически отстреливался калмык, громко напевавший на родном языке эпос «Джангр». И пусть официальные историки твердят свои унылые версии, этот рассказ лучше любого их документа показывает и бесшабашность калмыков, и живость их воображения, и, конечно же, умение красиво приврать. Недаром здесь так почитаем Остап Бендер, чьим именем в Элисте назван целый проспект, ведущий к Городу шахмат, который тоже появился здесь не случайно.

Жизнь кочевников способствовала изобретению всевозможных головоломок, скрашивавших долгие вечера в юртах. Калмыки с удовольствием резались в карты. Считалось, что это занятие развивает память. А шахматы и вовсе были всеобщим культом, да таким, что родитель, не обучавший детей этому искусству, считался нерадивым. Все фигуры на доске были одинакового цвета. Только с одной стороны были обычные кони, верблюды с вислыми горбами и старый хан, с другой – вздыбленные кони, верблюды с прямыми горбами и молодой правитель. Это увлечение калмыки пронесли через века, и даже в сибирской ссылке мастерили шахматы из подручных предметов. Отец знакомой калмычки вырезал их из картошки, за что вечно получал нагоняй – и так голодно, а он еще драгоценную еду изводит! Теперь, в XXI веке, в киосках Элисты продаются детские журналы про Гарри Поттера-шахматиста.

Излюбленное занятие упоминается во многих калмыцких сказках. В одной из них муж-неумеха проиграл заезжему князю все состояние и поставил на кон собственную жену. Бедняжка, видя, что дело плохо, стала прохаживаться рядом с доской, время от времени бросая вскользь на калмыцком:

– Наши мальчики уже подросли, им больше не нужны кровати. Передвинь-ка их налево.

Или:

– Поставь лошадь гостя справа, на почетную сторону.

И так, ход за ходом, подсказками помогла ему выиграть партию. Хотя лично я не уверен, что у князя ей жилось бы хуже, чем у такого бестолкового мужа. Но сердце женщины – потемки.

На улице Путина в большом горном селении был праздник. Гости, стекавшиеся со всей Ингушетии, желали счастья бессловесной невесте, благодарившей их коротким кивком, вручали подарки и крупные купюры. За двумя длинными столами сидели женщины, в комнате поменьше угощали мужчин – быстро, поскольку она не вмещала и десятой доли гостей. Снаружи грелись на солнышке старейшины в папахах, глядели ласково на башни, высившиеся с противоположной стороны ущелья. Башня – это сердце рода. К ней приезжают даже с севера, из самой Назрани, хотя южане пришельцев не очень-то жалуют за мусор и лишнюю суету.

Поговаривали, что жених где-то рядом. Хотя на празднике его, конечно, быть не должно, но нынешняя молодежь – не та, что раньше. Некоторые даже тайком пробираются на собственную свадьбу, подглядывают из-под низко нахлобученной шапки, пока остальные старательно делают вид, что не замечают нарушителя традиций.

Я попросился на минутку – сфотографировать гостей, но не успел сделать и дюжины снимков, как очутился за столом, макал хлеб в бирх – бульон с картофельным пюре, мешал с медом ярко-желтое крупитчатое масло и резал ножом сочную баранину, в которой жира было больше, чем мяса.

– Кушай как следует! – приговаривал хозяин дома, подкладывая очередной кусок, которого в иных условиях и на целый обед бы хватило. – Бараны у нас повсюду, словно куры.

И добавил таинственным шепотом:

– Красивая невеста, да?

Я кивнул.

– Мы украли!

До тех пор я знал о традиции похищения невест в основном из комедии «Кавказская пленница», а потому немедленно захотел подробностей. Долго уговаривать не пришлось.

– Сперва девушку себе выбираешь, спутницу жизни, – со знанием дела начал мой собеседник. – Смотришь родителей, как она живет, а потом, если ее отец против свадьбы, ты невесту крадешь. Затем старейшины села договариваются. Если девушка все равно не хочет за тебя замуж, она отправляется домой.

– Получается, что, когда ее крадут, она не согласна?

– Бывает, процентов на десять-двадцать только согласна.

– Но в случае отказа у нее будут проблемы?

– Тогда по согласованию со старейшинами ее возвращают.

А если у нее после этого будет ребенок, его оставляют у отца. Ни в коем случае не с матерью.

– Как воруют невесту?

– Ты узнаешь, где она учится или работает, договариваешься с ней. В половине случаев она согласна и сама знает о будущем похищении. А если нет, двое-трое парней ее подкарауливают и внезапно запихивают в машину. Тут есть хитрость. Если жених откажется, на невесте должен жениться тот, кто первым дотронулся. Поэтому бывалые люди пихают вперед юнцов, которые этого еще не знают. Девушку сразу везут к родственникам, а родителям сообщают: мы украли вашу дочь. Оповещают стариков, что похищена ингушка из такого-то села и тейпа. Сейчас невеста с Сунженского района. Украдена неделю назад. Все это время гуляем. Но без водки – сухой закон.

Жертвоприношение на Курбан-байрам

Лошади в Приэльбрусье

Репетиция канатоходцев в заброшенном здании махачкалинской филармонии

Невест воруют по всему Кавказу – и в мусульманских республиках, и в Северной Осетии. Зачастую это происходит добровольно – например, когда семья девушки слишком бедная, чтобы устроить у себя, как велит обычай, пышную свадьбу для всех родственников

«Отправил я эсэмэску на телефон в его инстаграме, чтобы нам детский сад и дороги сделали. Не прошло и получаса, как Кадыров мне сам позвонил»

«Заработал торговлей неплохое состояние и по зову души вложил его в сельское хозяйство… Потянула его земля родная»

Чеченская невеста

Проспект Путина сходится с проспектом Кадырова в центре, возле мечети «Сердце Чечни», похожей на Голубую мечеть в Стамбуле

На Юге бог – это сосед. Седой аксакал с кривой клюкой, могущественный, щедрый и обидчивый

Рашид опасливо оглядывает клуб в поисках девушек в хиджабах с электрогитарами Окрашенная рыбья кожа

Окрашенная рыбья кожа

Обувь перед входом в мечеть во время пятничного намаза

Станица Старогладовская, где когда-то жил писатель, находится в Чечне, о музее Толстого заботятся чеченцы, и даже сам гранитный Толстой возле музея отчетливо похож на горца

Выделка рыбьей кожи в Назрани

«Взглянув на группу лошадей, сразу понимаешь, участвует ли человек в их жизни»

Пиршественную комнату уже заполняла очередная смена гостей. Я вышел на свежий воздух, к скопищу машин, и кто-то мне шепнул, что если ну очень хочется выпить, внизу разливают водку из чайника. Совсем как на советских безалкогольных свадьбах.

– Я плохой человек, – хихикнул водитель, протягивая руку к пакету с выпивкой.

В Джейрахском районе продажа алкоголя и табака запрещена, и он вместе с другом возвращался из соседней Осетии с опохмелкой. Хлестал дождь, мы мчались по горному серпантину на раздолбанной «Ладе», и «плохой человек» одной рукой крутил баранку, а другой жестом горниста приставлял ко рту бутылку.

– Что, у вас тут совсем гаишников нет? – спросил я, но он только махнул рукой:

– Для всех и гаишники, и порядок есть. Для меня – нет. Я тут знаешь кем работал…

Каким-то чудом мы все же добрались до дома. Пока жена ставила на стол угощения, разговор вновь перетек на похищенных невест.

– Сейчас их уже редко крадут. Нехорошо это, неуважительно. За кого девушка выйдет замуж, должен решать только отец. К нему присылают стариков, они и договариваются. Мало ли в кого она влюблена. Старшим виднее.

Постепенно, шаг за шагом, выявлялась общая картина. Невест воруют по всему Кавказу – и в мусульманских республиках, и в Северной Осетии. Зачастую это происходит добровольно – например, когда семья девушки слишком бедная, чтобы устроить у себя, как велит обычай, пышную свадьбу для всех родственников. Тогда невесту понарошку крадут, ее родители охают и ахают, скрывая довольные усмешки, и празднование идет только в доме жениха, который, в свою очередь, экономит на калыме. Бывает, похищение инсценируют современные Ромео и Джульетты, чтобы пожениться вопреки воле родителей. Другой распространенный случай – младшая сестра собирается выйти замуж раньше, чем старшая, что на Кавказе очень не одобряется. Тогда инсценируется похищение. После свадьбы молодые приходят к отцу невесты с покаянием. Поначалу тот их может даже «проклясть», но после рождения первенца «прощает».

– Без согласия у нас воруют нечасто, – говорит сельский учитель Беслан. – Этим занимаются в основном преступники, кровники, люди с плохой репутацией, чтобы обманным путем взять девушку из хорошей семьи.

Вот только прямое согласие невесты получить сложно, да к этому и не стремятся. Добровольно садятся в машину немногие девушки. Такой поступок считается аморальным и дает повод для будущих придирок со стороны родственников, особенно свекрови. Но как же тогда определить, что невеста не против?

– Понятие «любовь» – относительное! – восклицает Беслан. – У нас говорят: «Девушка не того, кто любил, а того, кто взял!» Я могу разглагольствовать о чем угодно, но избраннице нужна ясность. Она, по ингушским понятиям, не может сказать: «На, возьми меня!» Но, если не будет действий с моей стороны, она подумает, что я ее не люблю и

не хочу забрать, а на самом деле просто болтун. Вот и уйдет к тому, кто сильней и решительней.

Свою жену Беслан тоже украл:

– Мы были знакомы с университета, затем вместе работали. В каком-то смысле это служебный роман, хотя в классическом понимании мы не встречались – общение с девушкой считается приличным лишь во время Рамадана. Конечно, сейчас XXI век. Некоторые беседуют по скайпу. Просто ингушские парни всегда ищут девушку сув (благородную

и чистую). Такие обычно сидят дома и редко появляются на людях. Они скромны и неприметны. Их можно увидеть, только «ударив глазом» – когда парень приходит к девушке, а потом посылает сватов. Но я не сватался. Это долгий процесс. Нужно собирать стариков, готовить их. Все требует времени и денег. Первый рейс обычно «пустой», так как даже если сторона невесты согласна, обычай велит ответить, что они подумают. Кроме того, уже нарисовались другие люди. К счастью, она не была засватана, иначе я бы ничего не мог поделать. Укради я чужую невесту, сегодня бы с вами не общался. Мне бы этого не простили… После похищения я быстро отвез ее к моим родичам со стороны матери – чтобы обезопаситься от вторжения родственников-мужчин девушки ко мне и в дома моих родственников по отцовской линии. На это они имеют право, в отличие от дома родственников по матери. Кроме того, мне нельзя было с ней общаться. За меня все делали родичи. Так положено. Старший брат заслал гонца в ее семью с вестью о том, что их девушка украдена. Затем к ним пришли наши старики и, объединившись с их стариками, в тот же день поехали к похищенной. Наступил «момент истины», когда старейшины заходят к девушке и становятся чуть поодаль. Женщина из ее семьи приближается к ней и громко спрашивает, согласна ли она остаться и выйти замуж. Если в ответ звучит «да», никто уже ничего поделать не может. Бывает так, что невеста соглашается вопреки воле отца. Тогда он долго не пускает ослушницу на порог. Если она говорит «нет», ее увозят обратно. Мне повезло, что любимая не испугалась и ответила согласием. С этого момента она уже фактически была моей супругой. На следующий день пришел имам и официально объявил нас мужем и женой.

К сожалению, порой на крайние меры решаются отвергнутые кавалеры. Расчет прост – даже тот факт, что девушку схватили чужие мужчины, уже бросает пятно на ее репутацию. А после ночи, проведенной у похитителя, она в глазах ревнителей традиций считается опозоренной. Отчасти ситуацию смягчает клятва вора и его подельников в присутствии старейшин, что девушка не была подвергнута насилию. Иначе их ждет месть. Но в любом случае украденная невеста, по выражению одного из моих собеседников, «теряет в весе». На рассвете она понимает, что, если даже не выйдет замуж за похитителя, ее шансы найти хорошего жениха гораздо меньше, чем вчера. Кроме того, отказ чреват кровной местью, и порой девушка приносит себя в жертву, чтобы избежать гибели родных.

Отличить подобное похищение от инсценировки непросто. Сын Адама Сатуева, создателя частного музея в Урус-Мартане, однажды увидел, как среди бела дня парни схватили девушку и запихивают ее в машину. Он застыл в нерешительности, пытаясь понять, по согласию это или нет. Лишь, когда туфли жертвы разлетелись в разные стороны, а платье с хрустом порвалось, он понял, что все по-настоящему, бросился на помощь, но было поздно – машина рванула с места и умчалась. Из незакрытой двери торчали дергающиеся девичьи ноги. Она еще пыталась спастись.

Этот древний обычай процветал и в советское время. Женщина, украденная в начале восьмидесятых, угрюмо говорит о муже-похитителе: «Двадцать лет он меня насиловал». Она родила ему четырех детей.

Народное собрание Ингушетии долго и тщетно пытается провести федеральный закон об уголовной ответственности за такой способ обзавестись супругой, ведь под статью 126 УК РФ «Похищение человека» жених и его друзья не подпадают благодаря примечанию о том, что лицо, добровольно освободившее похищенного, не несет уголовной ответственности. По мнению депутатов Госдумы, иначе у преступников не будет стимула освобождать жертв. Муллы твердят, что похищения невест противоречат шариату, а муфтият республики их официально запретил. Но традиции изменить непросто. Первой успеха добилась Чечня, где «неформальные» законы оказались куда эффективнее российской Конституции и Уголовного кодекса. С 2010 года жених-вор обязан заплатить миллион рублей. По официальным заявлениям – родителям невесты, по рассказам чеченцев – в Общественный фонд имени Ахмата Кадырова. В 2013 году руководство Ингушетии успешно переняло этот опыт, введя крупные штрафы для жениха и его пособников. Но главный рычаг воздействия в обеих республиках не деньги, а то, что освятивший такой брак мулла рискует лишиться сана. Сослаться на незнание он не может – по традиции священнослужитель должен ехать вместе с процессией забирать невесту у ее семьи. Если же его приглашают только в дом жениха, значит, что-то нечисто.

Несмотря на несомненную пользу таких мер, и здесь не обходится без перегибов. Однажды житель селения Ведено решил «сделать красиво» и украл невесту по ее согласию. В итоге ему тоже пришлось уплатить миллион. Свадьба расстроилась – теперь юноша по уши в долгах, откуда взять деньги на праздник?

Бывают и более экзотические случаи. Один кавказец ухаживал за девушкой, однако со временем понял, что избранница хочет быть с другим, и оставил притязания. На беду вскоре у отверженного романтика был день рождения. Друзья украли красавицу и преподнесли ее ему в подарок. Тот, шокированный не меньше плачущей девушки, немедленно вернул бедняжку родителям. Но было поздно. Пришлось заплатить огромный «штраф».

Иногда жертвой похищения становится сам жених. Молодой чеченец Магомед учился в Москве, снимал квартиру и жил там со своей подругой-армянкой. Однажды его без предупреждения навестила мать. Увидела, что сын не один, но не подала виду и спокойно уехала. Через пару недель родичи вызвали Магомеда под надуманным предлогом в Чечню. Там дядя, работавший в полиции, немедленно отобрал у племянника паспорт, после чего ему предложили на выбор трех девушек и дали месяц на раздумье.

– Сбежать я, конечно, мог и без паспорта, – рассуждает Магомед. Рослый, с окладистой бородой, он менее всего похож на смирного ягненка. – Вот только из-за такого непослушания отец мог отречься от меня в мечети на глазах у всего народа. А чеченец без родни – пустое место. С ним каждый встречный может сделать все, что пожелает. Поэтому я оставался в республике и тянул до последнего. Как-то раз, почти через месяц, я общался с одной из этих девушек. Она мне нравилась даже меньше, чем остальные. Тут дядя позвонил и сказал, что моим родичам надоело ждать, и они прямо сейчас отправляют сватов к девице, которую я и в глаза не видел. Тогда я, не сходя с места, сделал собеседнице предложение, и она согласилась. Сыграли свадьбу, прожили вместе несколько месяцев и разбежались. Но дружим до сих пор…

По прямому, как стрела, проспекту Идриса Зязикова в Магасе проносятся современные автомобили. Вокруг стоят высокие, красивые здания, по тротуарам ходят стайки черноволосых девушек. О патриархальном юге в молодой столице республики напоминают разве что демонстративно безалкогольные кафе и вайнахская башня – единственная, зато выше любого здания в Ингушетии. На стеклянной остановке стоит седая вдова в черном хиджабе. Ее голос дрожит от недавних переживаний:

– Дочку мою украли, как ни берегла ее. Старейшины приходят. Говорят, ваша девочка у нашего парня, пора свадьбу играть. А она у меня одна осталась. Как я ее им отдам?

Старики толпятся, а грозить им нельзя. Если на стариков полицию натравить, беда будет. Достала я тогда у них телефон этого пацана. Хоть и запрещено теще с женихом общаться, позвонила ему и говорю: «Если не вернешь дочку немедленно, обращусь в ФСБ». Он и так, и эдак вертелся, но все же отдал ее. В четыре часа утра привезли, перед самым рассветом. Старикам-то угрожать нельзя, а парню можно. До сих пор он старейшин каждый день засылает. Она дома сидит, на работу не выходит. Другой парень по мобильнику звонит, нравится он ей. Скоро свадьбу сыграют. Хорошая у меня дочка, настоящая мусульманка. Одевается скромно, все правила соблюдает. Потому и охотятся за нею. Видишь, какие сейчас в Магасе девушки: голоногие, без платков. Кто их украдет таких, в мини-юбках?

На склонах еще зеленела последняя трава осени, а вершины окрестных гор уже покрыл слепящий снег. Пастух гнал по тропе коров и телят, издали похожих на знаки азбуки Морзе. Высокий дед в барашковой шапке пахал крохотное поле на двух ослах, а его жена подбирала вывернутые плугом редкие картофелины, оставшиеся с прошлого урожая, и складывала их в погреб, черной ямой зияющий прямо среди борозд. Стайка детей, высыпавших из школы на переменку, играла в подобие тенниса, используя вместо ракеток учебники. А совсем рядом, за углом, по высоко натянутому тросу шла в фиолетовых шароварах и кожаных башмачках, натертых канифолью, худенькая девушка по имени Зумруд. Одна, без балансира и страховки. Горские старухи, не отрываясь, глядели, как она ловит тонкими руками равновесие, изгибается, пытаясь удержаться, но все же двигается дальше. Эхо шумело в ущелье, словно аплодисменты невидимых зрителей. Ведь крохотное селение, затерянное среди дагестанских гор, – знаменитая Цовкра-1, аул канатоходцев.

Дагестан – удивительное место, где в тесном соседстве уживаются десятки национальностей. Жители ближних аулов зачастую не понимают языков друг друга и вынуждены общаться на русском. У каждого народа – своя кухня, традиции, ремесла. Недалеко от Цовкры на холме гордо высится аул Балхар, где живут мастера керамики. Перевалишь через горный хребет – и попадешь в Кубани, селение ювелиров. Цовкра же издавна славилась музыкантами и канатоходцами, которых местные зовут пехлеванами, что в переводе с фарси означает «борец» или «богатырь». Никто не знает, когда тут зародилось это искусство. Краеведы полагают, что это произошло в XVI веке, когда на Великом шелковом пути появились бродячие труппы канатоходцев – узбеков, азербайджанцев и армян. Вместе с ними отправлялись в далекие гастроли, именуемые отходничеством, и цовкринцы, порой добираясь даже до Китая.

Чтобы устроить представление, приходилось основательно потрудиться – найти длинные бревна для стоек, выкопать полуметровые ямы, натянуть канат… Под аккомпанемент зурнача и барабанщика пехлеван показывал трюки, а на земле почтеннейшую публику развлекал шут в козлиной маске с бубенцами. Смертельные кульбиты сменялись прибаутками и лезгинкой, а под конец «козел» ловко хватал деревянным ртом плату за представление. Волнение зрителей было вполне оправданным – порой канатоходцы падали и разбивались. Любая ошибка могла стать роковой, но даже при идеальном выступлении старенький канат иногда не выдерживал и рвался. Опасность остается спутником пехлевана до сих пор – редкий канатоходец обходится без переломов. Ведь ходят цовкринцы, как и сотни лет назад, без страховки. Разве что стальной трос, хоть и ржавый, подводит реже, чем конопляный канат.

На старых видеозаписях Зумруд, тогда еще третьеклассница, отрабатывает первые трюки.

– Я дочь против ее воли научил, – хвалится репортерам Рамазан Гаджиев, руководитель школы канатоходцев. – Сыновья давно мастерами стали, а она все не хотела. Тогда я был вынужден сам ее поднять и насильно сделал канатоходкой.

– Боялась, а такая довольная пришла домой! – вторит ему жена.

– У нас, когда ребенок самостоятельно проходит по канату, считается, что это его второй день рождения, – подытоживает Рамазан.

А сама маленькая Зумруд, смущаясь, говорит, что мечтает стать циркачкой…

Добраться до Цовкры непросто, зато уже сама дорога настраивает на волшебный лад. Подъезжаешь к самому длинному в республике Гимринскому тоннелю со стороны Буйнакска – небо обложено серыми тучами, накрапывает мелкий дождик. Четыре с лишним километра под горой – и выныриваешь в ясную летнюю синь, словно перенесся неведомо куда то ли в пространстве, то ли во времени. Но вот наконец и лакские горные районы, где водители попуток могут сделать часовой крюк, чтобы подвезти незнакомого человека, не забыв до отвала его накормить. Какие бы потрясения ни случались внизу, сюда доходят лишь отголоски.

– Что такое ваххабизм? Наши сельчане даже не знают, – пожимает плечами носатый лакец. – Кто хочет, молится для чистоты души, а другим мы не навязываем. Где, в какой религии сказано, что нужно убивать людей? Правда, порой бывает – кто-нибудь нарушил закон, подрался с полицейским, испугался тюрьмы и убежал. Его сразу называют ваххабитом. А он и намаз-то делать толком не умеет.

Горы, средневековые ограды в селениях, каменные арки – все это больше напоминает не Кавказ, а Гималаи. Убери надписи на русском и вездесущие «Лады» – и покажется, что не Россия это, а север Индии или Непал. Здесь еще сильны традиции древнего язычества, и весной лакцы, несмотря на осуждающее перешептывание соседей, широко отмечают праздник первой борозды и Новруз, корни которого уходят еще в эпоху огнепоклонников. Недаром само название Цовкра переводится как «знающие огонь». А порядковый номер ей присвоили потому, что неподалеку находится Цовкра-2, расположенная на таком крутом холме, что кажется – скромные жилища громоздятся друг на друга, сливаясь в один многоэтажный дом.

Раздолбанная попутка с паром, валящим из-под капота, бойцовым петухом в багажнике и крышей, обильно посыпанной сахаром – чтобы лучше продавалась, домчала меня до цели и остановилась, как загнанная лошадь, посреди села, возле мемориальной таблички с долгим перечнем отважных пехлеванов, прославивших советский цирк. Рассказывают, что в 1935 году четверых молодых цовкринцев, выступавших по Кавказу с любительскими представлениями, заметил директор киевского цирка Давид Семенович Вольский. Пораженный мастерством канатоходцев, он пригласил их учиться в цирковой школе, причем общаться приходилось через переводчика – русским языком колхозники почти не владели. Так лакские пехлеваны сменили рыночные площади на круглые манежи.

Первая труппа называлась «4-Цовкра-4». Что они только не вытворяли! И танцевали на канате лезгинку, и вставали в шпагат с партнером на голове, а вершиной мастерства были прыжки на плечи друг другу с установленной прямо на канате подкидной доски – так, что получалась живая вертикальная колонна. В сорок первом артисты собрались добровольцами на фронт, но двоих из четырех в армию не взяли по состоянию здоровья – переломы, трещины в позвонках… Даже гибель одного циркача на войне не остановила победное шествие пехлеванов. Подрастало новое поколение – на всю страну прогремел номер, в котором вместе с отцом участвовали сразу семь дочерей!

– Знаменитый Гаджикурбанов выбирал здесь для цирка молодых ребят. Если боялись, мог и кнутом поучить, – вспоминают в ауле. – И сделал хороших артистов, знаменитых канатоходцев.

На гастролях советского цирка Париж покорил цовкринец Магомед Магомедов, который нес вверх по наклонному тросу свою жену – оперную певицу, исполнявшую во время восхождения классические арии. Поклонники труппы подсчитали, что артисты за каждое выступление проходят по канату не менее километра, а ветераны цирка давно преодолели планку в сорок тысяч километров, обогнув весь земной шар…

В доме Рамазана Гаджиева меня встретил накрытый стол, за которым сидели, закусывая водку вареными стручками гороха, трое кавказцев, удивительно похожих на персонажей «Кавказской пленницы». Несколько часов назад здесь принимали известную телеведущую из Москвы. Вот только спортсменки и комсомолки нынче уже не те.

– Представляешь, она у нас тут курила! – изумленно вытаращив глаза, поведал огромный лакец по имени Марсель.

Для любого кавказца курящая женщина – это дикость. Он может не подать вида, но потом еще долго будет обсуждать, сокрушенно цокая языком, невоспитанность понаехавших на Кавказ москвичей, которые не знают местных обычаев и ведут себя порой, как дикари.

– Ты меня что, записывать будешь? – Марсель недоверчиво уставился в диктофон. – Тогда подожди.

Он зачем-то пригладил волосы и воротник, сказал: «Поехали!» – и принялся вдохновенно травить байки про то, как в стародавние времена влюбленные юноши и девушки из села ходили на свидания через горное ущелье по туго натянутому канату. Неумелые пехлеваны срывались и гибли в пропасти. Так благодаря естественному отбору в ауле остались лишь профессионалы каната и балансира. Марсель все больше увлекался, перескакивая через столетия от доисторических романтиков к хитрецам, улепетывавшим по воздуху в неприступные ущелья от войск Чингисхана, а от них – к циркачам, искусству которых рукоплескал сам Поддубный.

Во время особо драматической паузы в разговор робко вклинился другой собутыльник.

– Когда я был акробатом в цирке… – тоненько начал он.

– Да не заливай ты, брат! – богатырски хлопнул его по плечу Марсель. – Никогда ты в цирке не работал…

– Совсем Иван спьяну заврался, – добавила смеющаяся хозяйка.

– Иван? – удивился я.

– Это они, когда трезвые, – Марсель и Магомед. А как выпьют, я их зову Иваном и Володей.

– Я поднимаю тост за Иосифа Джугашвили! – новоявленный Володя хлопнул по столу веснушчатым кулаком, глянув на портретик генералиссимуса, прилепленный к оконному стеклу. – Это был человек! Россиянин! Но случился развод, и он остался в Грузии.

– За Россию! – добавил «Иван». – Мы – за единую страну, и благодарны русскому народу, который нас обучил! Для нас все равны – что ингуши, что Чебоксары. Автомат есть, но мы люди сдержанные. Хочешь постреляем, пока темно?

Выходить на ночной холод с нетрезвым стрелком не хотелось. Я вежливо отказывался, а Магомед настаивал, топорща седые усы, пока приятель не прервал его.

– Не спорь с гостем, – сказал он неожиданно грустным и торжественным голосом. – Он россиянин, наш старший брат.

А мы… – На мгновение Марсель замялся, подыскивая нужное слово. – Мы – субъект…

И застольная беседа, круто вильнув, потекла дальше – в детство, когда мои собеседники на спор, без шеста, лишь набрав пригоршни камней для балласта, шли на взрослый, опасно высокий канат. Так я и не узнал, в самом ли деле Магомед прятал автомат или это всего лишь пьяная похвальба.

Только хозяин дома не встревал в разговор – как это часто бывает с теми, кому есть что сказать. Лишь на следующий день, скупо цедя слова, он поведал историю своей жизни:

– Раньше у нас все по канату ходили. Односельчане в цирке работали, и каждому хотелось быть таким, как они. Отец протянул во дворе канат и сказал детям: «Чем по улицам шастать, лучше здесь занимайтесь». Учился я сам. Взял балансир, упал, поднялся, снова пошел. Вот и весь секрет.

В середине семидесятых в Дагестане снимали фильм «Горянка» по Расулу Гамзатову. Юный Рамазан вместе со взрослым циркачом изображал в нем пехлеванов на горской свадьбе. Только при монтаже эту сцену вырезали – эксперты сказали, что аварцы, в отличие от лакцев, по канату не ходят. Разные народы – разные обычаи.

Пока несостоявшийся киноактер учился, Советский Союз приказал долго жить. Ремесло пехлеванов пришло в упадок, дальние гастроли закончились. Последнее представление в Средней Азии состоялось 15 апреля 1982 года в городе Термез, на торжественном открытии дороги в Афганистан. Три дня канатоходцы выступали перед афганским генсеком Б абраком Кармалем и другими зрителями, а потом уехали домой. Как оказалось – навсегда.

– Я выучился на ветеринара, – продолжает Рамазан. – В милиции успел поработать. А потом район возглавил человек, сам увлекавшийся хождением по канату. Он и открыл в Цовкре школу пехлеванов. Чтобы искусство сберечь.

Со стороны гор налетает порыв ветра. Девочка в фиолетовых шароварах крепко держит кончик балансира, страхуя с земли нового ученика. Тот идет сгорбившись, то и дело оступается. Но вот четыре четверти пути – такого короткого и такого долгого – остаются позади. Тогда она легко поднимается по куцым железным ступенькам и снова становится на трос – теперь с завязанными глазами. Рамазан спокойно наблюдает за дочерью. Сам он уже не ходит по канату – с возрастом равновесие теряется. Сейчас она – его лучшая ученица и главная надежда. Трое сыновей давно живут в Махачкале, на родине бывают лишь по праздникам. Работы здесь мало, вот и уезжают молодые. Кому охота оставаться в глуши, где, чтобы отправить эсэмэс, надо класть телефон в строго, до сантиметра, определенное место у окна? Из четырехсот хозяйств осталось лишь сорок. По-настоящему оживает Цовкра лишь во время фестивалей канатоходцев, когда они съезжаются сюда со всего Кавказа. Порой солидный бизнесмен оставляет дела на помощников и отправляется в родной аул, чтобы снова рискнуть жизнью на потеху почтеннейшей публики. Зачем? Да просто искусство пехлеванов само висит над пропастью на тоненьком канате. Как и немало других старинных ремесел – казалось бы, совсем бесполезных в современной жизни, но именно поэтому придающих ей особое очарование. Не поддержишь сейчас – потом будет поздно.

– На нынешних свадьбах музыка неживая, – качает головой Рамазан. – Танцуют под синтезатор, а зурначи и барабанщики никому не нужны. Только старики остались. Устанавливать шесты с канатом сложно, никто за это платить не хочет. Приглашают редко – из Махачкалы, из Грозного, на день района… Я хождению по канату обучаю всех, бесплатно. Если не для заработка, так для мужества это всегда пригодится. Да только в ауле всего двадцать четыре школьника. Многие боятся.

Из нынешних воспитанников канат освоили только трое, и все – девочки. Они смелее.

Детский трос высотой метра два да каменный домик с решетками на окнах – вот и вся сельская школа канатоходцев. Внутри на несгораемом шкафу лежит барабан. Голая лампочка освещает фотографии праздников и дипломы, львиная доля которых принадлежат Зумруд – уже повзрослевшей, превратившейся в красавицу.

– Кем ты собираешься стать? – спрашиваю я ее.

– Бухгалтером… – отвечает она, аккуратно складывая нарядное облачение пехлевана.

Настало время прощаться. Но впереди ждет еще одна, последняя встреча.

– Хочешь послушать зурну? – не доверчиво-лукавый взгляд из-под насупленных седых бровей. – Подожди. Подожди… Зурнач сдвигает на затылок кепку-аэродром, долго роется по углам хижины и наконец извлекает широкую дудку. Бережно стряхивает с нее пыль, дует пару раз в свистульку, прикрепленную к ней цепочкой, и, взойдя на небольшой холм, начинает играть, смешно раздувая щеки, простую монотонную музыку. Я ловлю себя на неловкой мысли, что, может, и хорошо, когда современные мелодии вытесняют старинные мотивы. Слишком уж они безыскусные. Но тут вдруг маленький кучерявый осленок подходит к старику, качая мордой в такт движениям дудки. Следом подбегает собака, вьется вокруг, преданно заглядывая музыканту в глаза, словно седой зурнач – это постаревший Орфей, которому дана власть укрощать животных силой искусства. Однообразные трели зурны летят над умирающим селением, и я знаю: где-то там к ним прислушивается девочка, еще недавно ступавшая в небесах по канату. Пускай она сменила костюм пехлевана на крестьянскую одежду и в компании других юных канатоходцев на корточках выискивает в бороздах грязные картофелины, пускай она вскоре уедет отсюда, все равно ее смелому открытому взгляду может позавидовать иная королева. Хотя язык не поворачивается назвать эту хрупкую красавицу борцом или богатырем, у слова пехлеван есть и третье значение – «герой». И все, кто, рискуя собой, не дает погибнуть старинному промыслу, имеют на него полное право.

– Ну что ты заладил – Дарвин, Дарвин… Современная наука давно от его теории отказалась. Да и сам он был верующим человеком и придумал ее так, на досуге. Теперь всем разумным людям понятно, что не человек произошел от обезьяны, а обезьяна – от человека. И свинья тоже.

Мы сидим за длинным столом, уставленным тарелками с пирогами, и ведем неспешный разговор о всякой всячине. Так, должно быть, трапезничали древние греки – среди вьющихся виноградных лоз и без женщин (прислуживающие рабыни не в счет). Даже темы у них наверняка были схожие – те тоже могли часами обсуждать, холоднее ли мясо, на которое дует ветер, и если да, то почему. Так, шаг за шагом, за сотни лет неприметно зародилась наука. Описав полный круг, мы вернулись к истокам. Жужжат насекомые, веет слабый ветерок, и нет науки, лишь ее далекое предчувствие.

Я думаю, что даже среди моих знакомых в Кембридже много религиозных людей, и это не мешает им воспринимать дарвиновскую теорию, но вслух ничего не говорю. Религия здесь – такая же молодая, как наука. Имамы лишь недавно стали важнее, чем председатели сельсовета, а неофит всегда рвется в бой за веру и норовит обращать заблудшие души. Вместо ответа я встаю из-за стола и иду к умывальнику. Вода здесь чистая и звонкая – она течет в дом прямо из горного родника. Уже несколько дней я гощу в большом дагестанском селении. Я приехал в него на сезон свадеб – конец августа. Братья, когда-то выросшие в этом доме, вновь съехались сюда на праздники со своими детьми, и странно мне было видеть мою московскую знакомую, облаченную в платочек и избегающую всякого общения. Сельские нравы строгие – из мужчин с девушкой имеют право общаться только родственники или ее жених, да и тот изредка.

На свадьбах расхождение кавказских и шариатских традиций было особенно заметно. Первая, умеренно мусульманская, ознаменовалась танцами до глубокой ночи, на которые собралась чуть ли не вся деревня – от младенцев до старух.

Жених лихо отплясывал с куриной тушкой, а его брат – с бутылкой водки. Такие подарки традиционно дарит теща, и я подивился мудрости этого старого обычая. Кто знает – может, если бы тещи повсюду дарили зятьям еду и выпивку, о них бы не шла такая дурная слава. Но всех заткнули за пояс малые пацаны. Сперва они танцевали со взрослыми родственницами, а затем как-то сами собой сбились в кучку, так что их долго не могли увести с площадки, чтобы освободить место другим. Девушки кружились, сжимая в руках купюры – правила хорошего тона требуют от мужчины дать партнерше не менее пятидесяти рублей. Почти все купюры позже перекочевывают в мешок с подарками молодой паре.

Одна девушка танцует в футболке с надписью «I love ту boyfriend», но, к счастью для нее, английский здесь мало кто понимает. Дембеля вполголоса делят десятиклассниц – кто к какой первым посылает сватов.

На шариатской свадьбе танцев нет, вместо них – длинный молебен. Им руководит седобородый деревенский имам. Напевая суры, он не забывает строгими быстрыми жестами поправлять щеголеватого внука, который молится у противоположной стены. На середине молитвы всем разливают шербет, и я успеваю поймать любопытные взгляды из-за двери – там молятся женщины.

– Представь, журналисты, которые были здесь до тебя, написали, что наш имам похож на Хоттабыча! – возмущается один из гостей.

Я едва не рассмеялся – что может быть обидного в сравнении с таким обаятельным персонажем? Тем более – действительно похож…

Заметив улыбку, гость неодобрительно качает головой:

– Запомни: если ты о нашем селе плохо напишешь, мы тебя где угодно найдем. Не спрячешься.

Посреди города Нефтекумска стоит памятник границе. До ближайшей заставы не одна сотня километров, но это смущает разве что приезжих. Границы тут всюду. На развязке шоссе две статуи буравят друг друга взглядами. Одна называется «Азия», другая – «Европа». Автомобили бесконечно перемещаются между континентами. В европейской части – улицы Интернациональная и Западная, а еще трасса, по которой за четыре часа можно добраться до Ставрополя. Азия куда полнокровней. Она встречает храмом и рынком, казачьей станицей и конторой филиала «Роснефти» – «Ставропольнефтегаза», парком Победы и домом культуры с единственным кинотеатром, а если увлечься и проехать чуть дальше, попадешь на самый край Ставропольского края, за которым начинается Дагестан. Так что все нефтекумцы – отчасти пограничники. Их многое разделяет. Но город не распался на куски, а значит, общего больше. Начнем же поиски загадочного единого знаменателя с того, благодаря чему это место возникло на карте, – с нефти.

Рыжий жеребенок подошел и осторожно меня обнюхал. Особенно его заинтересовала камера – он даже попробовал на зубок объектив. Я потрепал сорванца по холке, и он доверчиво прислонил ко мне исцарапанную морду – видно, не раз расплачивался за любопытство. Следом приблизилась мамаша – проверить, не грозит ли отпрыску беда. Да так и застыла, блаженно жмурясь, – понравилось, что ее чешут. Последним явился кряжистый отец семейства. Поморщил нос и встал в сторонке – негоже серьезному жеребцу фамильярничать. В обычном табуне такое бывает редко – лошади близко людей не подпускают. Если надо, их приходится ловить. Я же стоял в центре большой группы степных мустангов. Десятки лет предки рыжего жеребенка не знали седла, да и людей видели нечасто.

Единственные российские мустанги живут на острове Водный в соленом озере Маныч-Гудило, на границе Ростовской области и Калмыкии. Строго говоря, мустангами называют только американских одичалых лошадей, но, думаю, ученые меня простят. Благо они на острове – частые гости. На каждого коня у них заведено подробное досье. У одного характер нордический, другой добряк. В одних возобладали гены рыжих дончаков, у других бурая масть и горбатый горский нос выдают предков-карачаевцев. Одних называют по номеру, другие удостаиваются имени – доверчивая Морозко, дурашливая Твигги или пузатый золотистый Самоварчик. В стороне пасется коренастый толстяк Депардье с коротким хвостом и скверным нравом. Год назад четвероногий мизантроп завел новый гарем, и молодые кобылки вскоре превзошли в презрении к обществу даже своего мужа. Кони ученых тоже хорошо изучили и относятся к ним как к своим. С одним задиристым трехлеткой никто из собратьев не играл, и он привязался к девушке-аспирантке. Вот только от этой дружбы у нее были одни проблемы. Стоило ревнивцу увидеть, что она наблюдает за другими лошадьми – и он живо гнал их прочь.

Казалось, лошади здесь были всегда. Инспекторы заповедника и окрестные казаки наперебой рассказывают, как колхозные кони сбегали на остров подобно крепостным, пробиравшимся на соседний Дон, как их бросили здесь отступающие белогвардейцы или даже татары разбитого хана Мамая. Один человек клятвенно уверял, что его отцу еще в 30-е годы прошлого века рассказывали легенды об островных мустангах. Вот только в то время не было даже самого острова Водный. Он появился в 1948 году, когда после открытия Невинномысского канала поднялся уровень соленого озера Маныч-Гудило.

Чтобы разобраться в этой детективной истории, я обратился к специалисту по диким лошадям – кандидату биологических наук Наталье Николаевне Спасской.

– В 1960-80-е годы на острове было отделение совхоза. Для пастухов завезли рабочих лошадей. Их отпускали свободно гулять, на рождавшихся жеребят никто не обращал внимания. За несколько поколений «беспризорники» одичали. Начали их исследовать в 1985 году, к великому удивлению местных жителей. Они не понимали, зачем нужны такие дикари. Человек – потребитель по натуре, он во всем ищет резон, а от мустанга в хозяйстве прок небольшой. Когда к концу 1980-х коней на острове стало около сотни, их попытались отловить. Цена свободы оказалась высока – три четверти табуна погибло. Одних загнали насмерть, другие разбились, третьи отказались есть и умерли от голода. Но выживших оставили в покое. В 1995 году остров включили в заповедник «Ростовский». Произошел уникальный случай в истории России: лошади оказались под охраной на правах диких копытных. На свободе они удивительно быстро вернулись к природному образу жизни, словно и не было тысячелетий общения с человеком. Табун разбился на гаремы. Самые малые похожи на обычные человеческие семьи, в крупных жеребец чувствует себя настоящим султаном. У кобыл следы наказаний за непослушание видны на крупе. У самцов шрамами от разборок располосованы морды. Молодые жеребчики в сражениях понарошку обиженно визжат: «Больно же!» Взрослые дерутся молча и всерьез.

Две семьи пасутся рядом. Молодой жеребец, хозяин гарема поменьше, призывно ржет, выкликая соседскую кобылу. Та прибегает к нему, он ее кроет, и она уходит обратно. Рогоносец видит шашни подруги, но не обращает внимания. Однажды американские иппологи взяли кровь у лошадей дикого табуна и выяснили, что треть жеребят – не от «официальных» папаш.

Где есть огромные гаремы, встречаются и обделенные. Верный признак того, что лошади живут не по человеческим, а по природным законам, – табунчик холостяков. В нем вместе бродят юнцы и великовозрастные неудачники. Кто-то не отстоял гарем, кому-то не удается пока отбить кобылу. Кого-то прогнал отец, кто-то сам постоянно сбегал на час-другой поиграть с ровесниками, пока не остался с ними окончательно. Бывают инфантильные мальчики, которые, невзирая на папины укусы и пинки, до пяти лет живут с мамой. Но даже они в конце концов оказываются в мужском братстве. Порой приятели-холостяки продолжают общаться, даже став солидными отцами семейств.

– В островном табуне уникально дружеские отношения между жеребцами, – улыбается Наталья, перебирая личные дела мустангов в своем кабинете на третьем этаже Зоологического музея МГУ. – Главы гаремов встречаются, играют – конечно, не в период размножения. Я такого больше нигде не видела. В Канаде одичавшие лошади вообще стали территориальными животными. Метят свои участки, дерутся на границах. Ни намека на дружеское общение. А наши создают «мужские клубы» и отлично проводят там время. Бывает, что два гарема держатся вместе, но чтобы десять человек… извините, жеребцов, собрались пообщаться – такое случается только здесь.

Под надежной защитой от браконьеров лошади быстро размножились, и к 2005 году их стало более трехсот. Но свободная жизнь опасна даже в заповеднике.

Зимой засушливого 2007 года не хватало ни снега, ни травы. В декабре лошади умирали от жажды, в феврале – уже от голода. Так погибла треть табуна. За два года он почти восстановился. Казалось, все беды позади – летом 2009-го шли дожди, трава выросла выше колена. Еще в начале ноября на острове было все спокойно. А потом разразилась катастрофа. Лошадей погубили крохотные безобидные грызуны. В тот злополучный год расплодились общественные полевки. Они уничтожили запасы корма, и в январе начался падеж. Сочетание ветра и голода оказалось роковым.

Около пятидесяти доведенных до отчаяния коней впервые за историю наблюдений пересекли замерзший пролив и ушли в степь. Никто не выжил – тех, кто не погиб от голода, убили охотники. Оставшиеся на острове сбились в кучки и грели друг друга, пока работники заповедника добивались от Министерства природных ресурсов разрешения их спасти. Чиновники стояли на своем: нельзя вмешиваться в естественные природные процессы. Лишь когда запахло публичным скандалом, они пошли на попятный. Подкормку привезли, но слишком поздно. Уцелели только восемьдесят три лошади.

Жеребец номер пятнадцать благополучно перенес обе ужасные зимы. Но злоключения бедняги только начинались – он завел подругу слишком свободных нравов.

– Успешные жеребцы знают подход к кобылам, – уверена Наталья Николаевна. – Просто схватить дамочку и затащить в гарем недостаточно.

С нашей первой встречи прошло три года. Теперь мы сидим ночью посреди конского острова, в заброшенной пастушьей сторожке. На деревянном столе коптит керосинка, под потолком висят пакеты с едой – грызуны покушаются не только на лошадиную пищу. На голове известного зоолога – шапка-петушок, во лбу – фонарик, по бокам – две улыбающиеся аспирантки. Одна вспоминает, другая подхватывает – так и рождается история, которую вряд ли услышишь в московском кабинете.

– Обычно кобылы любят своих жеребцов. Малолетки сами выбирают партнеров – заигрывают с соседями, отводят хвостик. Иногда сестры вдвоем уходят в один гарем. А случается, что родители против. Недавно мама увидела, что дочки нет. Подняла панику, и муж пошел отбивать чадо у соседнего жеребца. Но если девушка серьезно настроена, она всегда настоит на своем.

Увы, счастливой свадьбой заканчиваются только сказки. На острове, как и повсюду, трудности после нее только начинаются.

– Кобылы очень ревнивые. У жеребца бывает любимая подруга – чаще всего доминантная. Она выручает в трудную минуту. Недавно в гареме из шести кобыл жеребята заигрались, и две мамаши побежали за отпрысками. Жеребец пустился в погоню. Оставшиеся запаниковали, заметались, а доминантная кобыла собрала их и успокаивала, пока не вернулся супруг. Но порой глава гарема все равно предпочитает низкоранговую кобылу. Если доминантная – стерва, она гнобит соперницу. А если уверена в себе, то спокойно дожидается, когда увлечение пройдет и муж вернется к ней. Но даже среди славных своей верностью кобыл всегда найдется паршивая овца. Ученые до сих пор следят за вертихвосткой, меняющей один гарем за другим. Вокруг нее бурлили такие страсти, что будь среди непарнокопытных свой Шекспир, он бы наверняка сделал ее героиней драмы и прославил в веках. Покинув родителей, роковая красотка стала единственной женой жеребца номер пятнадцать. Опытный мужчина умел выживать как никто другой, но юную проказницу это впечатляло недолго. Родив ветерану двух сыновей, она ушла к молодому жеребцу номер шесть. Они друг другу нравились, и кобыла быстро продвигалась наверх в большом веселом гареме. Но счастье на лошадином острове недолговечно, как хорошая погода. Только что светило солнце, и вдруг просыпается ледяной ветер. Тогда вся степь наполняется плачем и ревом, которому озеро Маныч-Гудило обязано второй частью названия.

Через год у нашей героини родился слабый жеребенок. Он не мог бежать за ней на хлипких, разъезжающихся ножках. Жеребец пытался увести кобылу, уговаривал, потом заставлял силой, но та не покидала больного сына. Гарем ушел, она осталась одна.

Тут же к измученной кобыле приблизился Пятнадцатый. Он ждал вместе с нею, утешал ее, отгонял других жеребцов и даже близко не подпускал Шестого. После смерти жеребенка они вдвоем удалились на дальний конец острова.

На следующий год у них родился здоровый сын. И все же, завидев прежний гарем, она ходила за ним и просилась обратно, не обращая внимания на Пятнадцатого, покорно семенящего следом. Но Шестой всякий раз ее отгонял.

В конце концов, она все равно ушла вместе с сыном – сразу к двум молодым жеребцам. Да-да, такое среди лошадей тоже бывает. До сих пор ученые гадают, как ухитряются ладить два хозяина одного гарема – то ли они родственники, то ли подружились в группе холостяков и решили, что кобыл отбивать проще вдвоем. Ясно лишь, что «шведские семьи» встречаются нередко. Вот только рождаемость у них невысокая, и жеребята часто не доживают до года. Променяв одного дедушку на двух парней, вертихвостка успокоилась. А Пятнадцатый тоже внакладе не остался. Он гуляет с новой молодой кобылой – такой светлой, что ученые прозвали ее Блондинкой. Сама его выбрала, сама пришла, рожает жеребят и уходить, похоже, не собирается. Почему? Никто не знает. Сердце женщины – потемки.

В начале февраля, в разгар свирепых морозов и ветров, на острове родился жеребенок. Обычно его собратья появляются на свет весной и в начале лета, но малышу с кривой, похожей на отцовскую, белой проточиной на рыжей морде не повезло. Вскоре после него на свет в соседнем гареме появился еще один малыш. Раскидывая копытами снег, матери щипали засохшую траву и поили детей теплым молоком. Глядя, как длинноногий жеребенок бодро переносит все тяготы зимы, инспекторы решили сделать из него звезду. Будущую знаменитость назвали Морозко, на сайте заповедника опубликовали первую главу летописи его жизни.

Пришла весна. Морозко выжил, подрос и оказался девочкой

– так же, как и второе дитя февраля. Правда, бурой кобылке повезло меньше – она отморозила кончики ушей. Но испытания жеребят еще только начинались. У лошадей обнаружился новый противник, не менее опасный, чем грызуны, – ученые-геоботаники.

– Изучение внутренних закономерностей существования табуна – одна из попутных, но ни в коем случае не приоритетная научная тема заповедника, – утверждает Александр Липкович, заместитель директора заповедника «Ростовский». – Совпадение интересов заповедника и специалистов по изучению поведения и демографии лошадей возможно

до тех пор, пока не ставится под угрозу выполнение заповедником тех задач, ради которых он был создан. В случае конфликта интересов приоритет должен быть отдан стратегическим задачам заповедного дела.

Главная цель заповедника – сохранение редких видов растений. Большой табун их вытаптывает. Стало быть, рассуждают геоботаники, «лишних» лошадей надо устранять. Да и самим копытным это будет на пользу, ведь стоило им раньше расплодиться сверх меры, вмешивалась сама природа. Горькая ирония в том, что степи существуют благодаря копытным. Когда животные исчезают, их роль порой невольно берет на себя человек. Перелетные птицы, отдыхавшие на вытоптанных бизонами полянах, впоследствии облюбовали пашни. А когда в девяностые годы колхозы развалились и поля заросли, пернатым пришлось нелегко – лисе в траве проще подкрадываться к добыче.

– Крупные копытные не дают степи зарастать кустарником и вытаптывают ветошь, – рассказывает Наталья Николаевна. – Если их убрать, начинаются пожары. Часто слышишь: «Степь – это так красиво! Едешь – и кругом поля, поля, поля…» Но поля и степь – это разные вещи. Настоящих степей осталось мало. Как и диких степных копытных. На острове нет полночленных природных сообществ. Сами по себе они не восстанавливаются. Значит, надо вмешиваться. Но как? Наши знания ограничены, мы не понимаем долгосрочных последствий и ведем себя, как слон в посудной лавке. Бросаемся за одной тарелочкой, а остальные падают.

После долгих споров ученые договорились удерживать численность мустангов в промежутке от ста до двухсот голов. От массовой гибели их спасут, но и огромным, как в середине двухтысячных, табуну уже не быть. Иппологи борются за то, чтобы лошадей отлавливали гуманно и избирательно. Дело не только в эмоциях – под угрозой исследования.

– Лошади Маныча – единственная в России устойчивая популяция, которой более тридцати лет, – подытоживает Наталья Спасская. – У нее естественная структура. Похожие группы есть в Северной Америке и Аргентине, больше всего их в Новой Зеландии и Австралии. Там они превратились в национальную проблему. В других местах, даже на Шетлендских островах и в знаменитом Камарге, жизнь лошадей регулирует человек. Это – табунное коневодство. Люди отбирают жеребцов, формируют косяки, ведут селекцию. Холостяков там практически нет. У каждого коня есть хозяин. Взглянув на группу лошадей, сразу понимаешь, участвует ли человек в их жизни. На Водном структура табуна абсолютно натуральная. Отсутствие страха перед человеком тоже естественно, когда лошади к нему привыкли и не видят угрозы. Но инициатива должна исходить от них. Если будете навязчивым, они уйдут. А если лошадей постреливают, они и на сотню метров не подпустят.

Коней на острове «регулируют» уже несколько лет. Они больше не подходят к гостям сразу, не трогают незнакомцев копытами – доверие надо заслужить. На это уходят часы, а порой и дни. Но даже самые беспечные лошади ведут себя с опаской на водопое возле артезианской скважины, давшей название острову. Там их «избыточных» собратьев раз в один-два года ловят егеря. Хватают всех, бессистемно, не разбирая возраста и пола. Поймали и маленького жеребенка Морозко, несостоявшуюся звезду интернета. Судьбу плененных лошадей в заповеднике деликатно обходят молчанием, но догадаться о ней несложно. Когда спохватились, девочку с белой кривой проточиной на носу было уже не вернуть. Исполняющей обязанности Морозко назначили вторую кобылу, родившуюся той зимой. Мохнатая, с округлыми ушами без острых кончиков, она похожа на медвежонка. Журналисты, которых изредка возят на остров, пишут о ней трогательные истории. Кобыла Морозко привыкла к людям и спокойно позволяет общаться со своим жеребенком. Гладить этого малыша по длинной изящной ножке – большое счастье, но к нему подмешивается крохотная, почти неразличимая нотка предательства. Вдруг из-за меня он будет доверять двуногим немного больше, чем следует, и заплатит за это жизнью?

Полдень. Над островом колышется марево. Из травы высовывает морду крохотная гадюка. Жеребята дремлют, а родители стоят вокруг, как часовые.

– Куда прешь? Куда, сука старая?

На другом берегу пастух подгоняет кобылу. Крики и звук ударов легко перелетают через узкую полоску воды.

Рюкзак с теплой одеждой оттягивал плечи. Бахилы и шапка с трудом помещались в карманах ветровки. Помахивая лыжными палками, я шел по раскаленной дороге, дрожащей от марева. Кругом расстилалась степь – сухая земля, покрытая пучками травы. Изнемогая от жары, я приближался к цели – знаменитому на весь мир конезаводу N.

Дорога проходила через поселок. Крепкие казацкие дома белели на солнце. Громко кричали подростки, гоняющиеся за мячом. На них молча смотрел кряжистый дед с окладистой седой бородой. Словно сошедший со старинных черно-белых снимков, он неподвижно сидел на завалинке. Застывший, спокойный – будто провел здесь не одну сотню лет, и ни революции, ни войны не могли поколебать его.

Но вот и ворота в лошадиное царство – об этом красноречиво говорит вплавленный в решетку металлический силуэт коня. Кирпичные казенные здания, а за ними, в тени деревьев, первые левады. В ближайшей резвится соловый конь. Кося на меня умным глазом, он грациозно пробегает рысью вдоль ограды. Красавец высоко поднимает ноги, копыта еле касаются земли. Кажется, жеребец не бежит, а неторопливо летит, любуясь собственным изяществом. Впоследствии я узнал, что он был пробником. Едва ли найдутся лошади, чья участь более печальна и унизительна. Пробников используют, чтобы проверить, готова ли кобыла в течке принять жеребца. Как только он разгорячит ее и лошадь отведет хвост, готовясь быть покрытой, беднягу отгоняют прочь, и его место занимает породистый конь, жирный и могучий, которому некогда тратить время на глупые ухаживания.

У здания правления, совмещенного с заброшенным манежем, величественный начкон давал интервью молоденькой журналистке. Вокруг суетился оператор. Заметив меня, они удивленно замолчали. Воспользовавшись паузой, я представился и сказал, что хочу пожить немного на конезаводе, знакомясь с его жизнью и упражняясь в верховой езде.

– А почему вы так странно… – наконец, выдавила из себя журналистка.

Пришлось объяснить, что я лишь сегодня вернулся с Эльбруса.

– И что, взошел? До самой вершины? – недоверчиво спросил начкон.

Я кивнул.

– Петр Саввич! Возьмите его, пожалуйста! – радостно запрыгала девушка.

Жесткие губы начкона тронула улыбка:

– Взошедшему на Эльбрус я просто не могу отказать. Часто ездишь на лошадях?

– Два раза в неделю.

– Мало, нужно заниматься каждый день. Ну ничего, завтра дашь расписку, что мы не несем за тебя ответственности, и садись на лошадь. А сегодня я занят…

И он покосился на журналистку с оператором.

Выделенная мне квартирка была просторной, но заброшенной и пустой. Прежние хозяева вынесли все, кроме сотни-другой мушиных трупиков. Что ж, крыша над головой есть, а остальное приложится. Я расстелил на полу флисовую куртку и штаны – получился неплохой матрасик. Осталось положить на него спальник, и роскошная постель была готова. До ночи было далеко, и я пошел знакомиться с обитателями конезавода.

– Ты верхом ездить умеешь? – говорит мне высокий чернявый конюх вместо приветствия. Его зовут Вадька, он один из самых молодых работников.

– Умею.

– А слабо отличить чистокровку от ахалтекинца?

– Не слабо.

– Тогда пошли.

Он подводит меня к обширной леваде, в которой пасутся кобылы с жеребятами. Золотисто-рыжие, гнедые, соловые, с элегантными длинными ногами и чуткими ушами.

– Попробуй определить, кто она, – Вадька тычет пальцем в ближайшую кобылу.

Я судорожно вспоминаю особенности ахалтекинцев и их отличия от чистокровок. Это одна из древнейших пород, не похожая на других ни статью, ни характером. Чуткие, нервные, они способны на настоящую привязанность к человеку, тогда как большинству лошадей все равно, кто на них ездит – важно лишь мастерство всадника. Тщетно хозяева надеются, что лошадь приветствует их ржанием по большой любви. Да, любовь есть, но не к человеку, а к морковке у него в руках.

Был на юге и более действенный способ добиться преданности лошади. Молодое животное сажали в яму, и каждый прохожий кидал в него камнем или палкой. Лишь хозяин приносил вкусную еду. Такая верность питалась не любовью, а ненавистью лошади ко всем людям за исключением хозяина. Многие всадники хотят, чтобы лошадь их искренне любила, но это ей не свойственно. Некоторые обманывают себя, покупая видимость любви за морковку. Но именно это качество я полагаю наиболее достойным уважения. Кони чужды слепой привязанности, они судят по делам. Можно скрыть от человека трусость, жестокость, слабость. Впечатлить его богатством, властью и умением жонглировать словами. Но лошадь оценивает тебя строго и беспристрастно, и горе тебе, если не сдашь экзамен этому гордому и мудрому учителю.

– Ну что застыл? – смеется Вадька. Ему лень ждать, пока я определюсь, и он отвечает за меня:

– Смотри: у чистокровок грива длиннее, а у текинцев вся холка – лысая. И шея выгибается прямо вверх. Ни у кого больше нет такой шеи. Разве что у лебедя.

Здесь еще сильны традиции древнего язычества, и весной лакцы, несмотря на осуждающее перешептывание соседей, широко отмечают праздник первой борозды

Башня – это сердце рода. К ней приезжают даже с севера, из самой Назрани, хотя южане пришельцев не очень-то жалуют за мусор и лишнюю суету

Народы, говорящие на разных языках, рассыпаны в таком изобилии, словно Вавилонская башня рухнула именно здесь

Люди легко рождаются и так же легко умирают

На земле почтеннейшую публику развлекал шут в козлиной маске с бубенцами

«В наших горах можешь смело приходить в любой дом. Везде будут и ночлег, и чай. А где у нас чай, там и голодным не останешься»

Опасность остается спутником пехлевана до сих пор – редкий канатоходец обходится без переломов. Ведь ходят, как и сотни лет назад, без страховки

«На нынешних свадьбах музыка неживая. Танцуют под синтезатор, а зурначи и барабанщики никому не нужны»

«Что мы с детьми бесплатно занимаемся, власти устраивает, а как финансировать, сомневаются: не пробухают ли казаки?»

Лучше всего традиции сохранились в Дагестане. Но и соседям есть что показать – суфийские обряды чеченцев, изобилие средневековых башен в Горной Ингушетии, народная вера осетин, музыка и современное искусство Кабардино-Балкарии…

Свадьба ознаменовалась танцами до глубокой ночи, на которые собралась чуть ли не вся деревня – от младенцев до старух

На склонах еще зеленела последняя трава осени, а вершины окрестных гор уже покрыл слепящий снег

«Мне ничего не надо, только бы детей вырастить, чтоб говорили про них:

“Хорошие люди. Должно быть, и отец их таким же был”»

Была весна, и мало где она чувствуется так щемяще-остро, как на Кавказе

Мы продолжаем разговор на завалинке у конюшни. Вскоре к нам присоединяются еще двое: худой Ваня с жиденькими усами цвета спелой пшеницы и Павел – молчаливый кряжистый мужик с туповатым, печальным взглядом пьяницы. Павлу лет сорок, а возраст Вани определить невозможно. Такие люди десятилетиями почти не меняются, и потом в один момент становятся стариками.

Казаки достают дешевые сигареты, и начинается извечный философский спор, верный спутник ночных пьянок и длительных перекуров. Разница лишь в том, что о чем ни ведется речь – о космосе, человеческой цивилизации или о женщинах – в ней то и дело проскальзывают кони.

– Женщины – словно лошади, – мечтательно говорит Вадька. – Самые лучшие не покоряются тебе сразу. Они сопротивляются – гордые, независимые. С ними поначалу тяжело. Но зато потом, когда твоя воля пересилит, такая отдаст тебе все, и будет несравнимо щедрее, чем скучная деревенская кляча, которую может заездить любой трус и дурак.

Вечереет. С поля приходит табун. Десятки лошадей толпятся у моста через речку, отделяющую конезавод от степи. Наконец ворота распахиваются, и лошадиный поток устремляется внутрь. Поднятая сотнями копыт, клубится пыль, и дрожит земля от конского топота. Слышны крики людей и звонкое ржанье. Конюхи запруживают лошадиную реку, разбивают на ручейки, которые послушно втекают в разверстые ворота конюшен. Все застывает до утра. Лошади отдыхают в денниках. Даже во сне они разные: боязливые дремлют стоя, как их осторожные дикие предки или косячные жеребцы, которые не высыпаются годами, дабы не прозевать попытку бунта. Другие лежат, беспечно разметав ноги на всю ширь денника. Кто-то тихонько посапывает, кто-то зычно храпит, издавая невероятные звуки. Если такого разбудить, вид у него будет смешной и нелепый: глупая спросонья физиономия, взлохмаченная грива, нижняя губа, болтающаяся, как тряпка. Но сегодня никто не потревожит лошадиный покой. На конезавод опускается душная южная ночь.

На следующее утро в правлении значительно меньше народу

– многие отправились в Пятигорск смотреть «Большой приз». Раньше работников забирал специальный автобус, но на этот раз пришлось добираться своим ходом.

До города меня подбросил Георгий – веселый кавказец, у которого в соседней деревне нехитрый строительный бизнес. Он ехал на вокзал искать среди бомжей новых работников.

– Я им все устроил – и ночлег, и еду. Даже телевизор поставил! Что еще нужно? И все равно беда. Иной не успеет деньги получить, глядишь – пьяный валяется. Молодые, здоровые, а работать не хотят. Бездельники, вах! Приходится часто за новыми ездить…

Высаживая меня у вокзала в Минеральных Водах, он дружески хлопнул по плечу и сказал:

– Попадешь к нам, в Воскресэнское, заходи – гостем будешь! Постучи в любой дом в деревне и спроси, где живет грузын. Грузына все знают!

Пятигорский ипподром недалеко от города, у подножья горы Бештау. Сотни зрителей растекаются по деревянным трибунам, построенным по распоряжению маршала Буденного. Некоторые вплотную подходят к дорожке. Оттуда удобно фотографировать лошадей. К тому же толстый кавказец бойко торгует шашлыком в паре метров от ограждения. Совсем иная публика на втором этаже. Чиновники в летних шляпах советского образца и взлохмаченные старики оставляют на программке карандашом только им понятные пометки. У тотализатора – суматоха. Но самые опытные не спешат в кассы. Они выжидают. Наконец мимо трибун проносятся к стартовым боксам лошади. Кто-то мчится ровным галопом, кто-то летит стремглав, кто-то мотает головой и упирается, смущая болельщиков.

– Да, да! – шепчет старик с полным ртом металлических зубов. – Ровно идет, бестия! Красив, черти б его драли, сукина сына!

И только увидев собственными глазами пробежку, он несет в кассу замусоленный червонец.

Одна за другой выходят лошади на дорожки ипподрома. С именами пышными – Кимберлейн, Сакраменто; нелепыми – Абонемент, Вариант, Стилистика; и даже «деловыми» – Икея и Банкомат. Надменные чистокровки – продукт столетий труда английских селекционеров. Грациозные ахалтекинцы, у которых форма ушей и холки важнее спортивных качеств. Миниатюрные красавцы арабы – их хвосты воинственно подняты и колышутся на ветру, словно стяги. Большинство скачек начинается далеко за поворотом. Издали кажется, что всадники в ярких камзолах плывут по воздуху. Но вот они ближе, ближе – и все заслоняют лошади. Глаза горят, ноздри раздуваются, копыта гремят, как африканские барабаны. Что они чувствуют: азарт? Животный ужас, заставляющий трепетать огромное сердце и рваться сухожилия? Или, быть может, человек окончательно превратил их в живые механизмы, сотни килограммов мяса, имеющие лишь одну цель – бежать, бежать, бежать…

Когда я возвратился, конезавод молнией облетела радостная весть – одна из кобыл заняла второе место. Такой успех здесь выпадает нечасто. И дело не в лошадях – многие из них блестяще выступают в Москве и даже за рубежом. Но лишь после того, как переходят из конезавода к частникам. Только они правильно готовят их к соревнованиям и нанимают дорогих жокеев.

– Хочешь купаться? – спрашивает Ваня поздним вечером. Еще бы!

Он выкатывает мотоцикл – ржавую таратайку полувековой давности. Мотор не заводится. Конюх долго шаманит с металлическим брюхом. Наконец раздается хлопок, и двигатель выплевывает сгусток огня. Ваня удовлетворенно смеется. И точно – старинная колымага оживает. Мы лихо подъезжаем к конюшне. Внутри Павел пересыпает овес в большой мешок. Его руки дрожат от напряжения.

– Помочь? – спрашиваю я, еще не понимая, что происходит.

Он отрицательно мотает головой. Наконец туго набитый мешок перевязан бечевкой и водружен в коляску мотоцикла. Павел плюхается поверх него. Я усаживаюсь на заднее сиденье, и мы рывком трогаемся с места.

Вместо прямой асфальтовой дороги Ваня мчит на заболоченный берег. Мотор истерически всхлипывает. Свет фары нервно мечется по колдобинам и мелким всхолмьям. Мотоцикл скачет по ямам, козля, будто норовистый жеребец.

– Пригнись! – кричит Ваня, и тут же над головой из тьмы возникает огромная ветка.

Увернуться удалось с трудом.

Мы проезжаем засыпающий поселок, мотоцикл пересекает автомагистраль и, заложив крутой вираж, замирает у прямой полоски воды, поблескивающей в лунном свете.

– Канал, – коротко поясняет Ваня. – Вода – прямо из Кубани. Чистая, не бойся. Только за проволоку держись, когда выходить будешь, а то бетон скользкий, весь в водорослях.

Мы раздеваемся и прыгаем в воду. Неглубоко. Косые бетонные плиты сходятся внизу почти под прямым углом. Тела фосфоресцируют в свете звезд.

Когда я выбрался из канала, Ваня и Павел уже прикладывались по очереди к горлышку бутылки.

– Хлебни-ка, – Ваня щедрым жестом протянул ее мне.

Я понюхал и отшатнулся. От мощной волны сивухи зарябило в глазах. Павел и Ваня быстро допили остатки, и мы пустились в обратный путь.

Мотоцикл остановился, фырча и отдуваясь, рядом с домом Вани. Хозяин при помощи Павла выволок мешок из коляски и оттащил во двор. Стол на веранде, словно скатерть-самобранка, мигом наполнился угощениями. Огромная кастрюля супа с домашней лапшой источала вкусный пар, рядом примостилась сковорода с шипящей яичницей. Почетное место в центре занимала, естественно, бутылка водки.

– Знакомься: моя супружница, – радушно произнес Ваня, указав на стоявшую в дверях хозяйку дома. Вокруг деловито сновали трое сыновей, серьезных и молчаливых. Самому старшему не было и десяти. В руке он сжимал топор.

– Сам-то ты женат?

Я отрицательно покачал головой.

– Зря! – осуждающе сказал Ваня. – Обязательно скорее женись. Я как из десантуры пришел, много тут дел натворил. Ничто не сдерживало, понимаешь? Здесь нравы строгие. Участковый прошлый хотел порядок навести, так очередь

в спину получил. Новый – наш человек, дружу с ним пока, да придет и его черед… Сволочь ментовская… У нас ведь тут у многих оружие припрятано. И тоска смертная… Так я и понял: либо женюсь, либо загремлю в тюрьму ко всем чертям.

– Это точно, – буркнул Павел, пережевывая кусок яичницы.

– Жениться – первое дело…

– И вот, живу помаленьку, – продолжил Ваня. – Свой дом, свои дети. Мои ведь дети, Глаша?

– Твои, твои, – без улыбки ответила жена.

– То-то же! – погрозил Ваня пальцем, отчего-то сразу повеселев.

– На следующей неделе немцы приезжают, будут лошадей покупать. Обязательно сходи посмотри! Петр Саввич им всех показывать будет, и чистокровок, и ахалтекинцев. Красота! Наливай, Паша! За лошадей!

– Ваня! Может, хватит? – спросила жена.

– Наливай, кому сказал!

Я едва пригубил водку, а мои новые приятели уже осушили стаканы.

– Нам вообще-то пить нельзя, – Ваня доверительно дыхнул в лицо перегаром. Его светлые наивные глаза поблескивали.

– Почему?

– Мы – молокане. Религия такая. У нас тут и церковь есть. Красивая! Обязательно тебе покажу. Мы пришли сюда из Турции.

– Мусульмане, что ли?

– Нет же, христиане. Разве я похож на турка?

Глядя на его русые волосы и прокуренные усы щеткой, понимаю: не похож.

– В общем, мы – особенные христиане, – расплывчато пояснил Ваня. – Ближе к мусульманам. Нам пить нельзя, как прочим православным. И курить – тоже.

– Почему же ты тогда и пьешь, и куришь?

– Нельзя мне иначе, – тихо ответил Ваня. – И рад бы, да нельзя. Те из нас, кто не пил, давно уже в сумасшедшем доме. Или в гробу. Проклятое место, Володя. Проклятое… И никакого выхода нет…

– Да, дурное место… – эхом отозвался Павел.

Кусок яичницы чуть не застрял у меня в горле.

– Не может быть, чтобы не существовало выхода! – воскликнул я.

Ваня ухмыльнулся:

– А ты знаешь, сколько я зарабатываю? На какие деньги должен кормить жену и детей?

Он назвал сумму, и в мозгу тенью пронеслась мысль – я обычно вдвое больше оставляю, коротая с подругой вечер в московском ресторане средней руки.

– Но это же невероятно!

– А что делать? Желающих и на такую зарплату пруд пруди. Чуть что не так, мигом выгонят и возьмут другого. Нет здесь иной работы! Во всем поселке – только один конезавод, и больше ничего!

– Так уезжай в Москву! Ты молодой, здоровый. Легко заработаешь в несколько раз больше!

Лицо Вани вплотную приблизилось к моему. Запах сивухи ударил в ноздри.

– Володя, друг мой, – сказал он пустым, выцветшим голосом. – Я и рад бы уехать. Пусть Глаша меня забудет, я готов.

– Ваня! – укоряюще воскликнула жена.

– Не спорь, забудешь! – Он стукнул по столу кулаком. -

Мигом нового мужичка найдешь. Мне виднее! Но я согласен, это нормально. Другое меня тревожит. Вот вернусь я через три года, постучу в дверь, а мой сын выйдет на порог и спросит: «Что за дядька к нам пожаловал?» Этого я не хочу, Володя. Этого не будет. Лучше умереть.

Тарахтящий мотоцикл медленно ехал по ночной улице. Мы проезжали мимо стаек подростков. Алели огоньки сигарет. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то просто слонялся без видимого смысла.

– Будут приставать – скажи им, что ты мой друг, – бросил на ходу Ваня. – Если не уберутся, обращайся ко мне. Мигом урою.

На этот раз мы въехали в конезавод через главные ворота. Драндулет, чихнув напоследок, остановился у моего скромного обиталища.

– Можно, мы на минутку зайдем? – спросил Ваня.

Едва переступив порог, Павел присвистнул.

– Вот это да… А мы думали, ты друг Петра Саввича, он тебя по знакомству поселил…

– Я же тебе говорил, что увидел его вчера впервые в жизни! Павел не ответил, только прошел дальше, в комнату. Ваня

с бутылкой последовал за ним.

– Зачем ты тогда приехал? Неужели только на лошадей посмотреть?

– Разве этого мало?

– И какие тебе больше всех понравились? – улыбнулся Ваня.

– Конечно же, ахалтекинцы! – воскликнул я. – Они такие красивые! Разве их можно не любить?

– Да, красивые, – вздохнул Ваня, помрачнев.

– И к человеку они совсем по-другому относятся. Говорят, из всех лошадей только ахалтекинцы могут по-настоящему любить хозяина.

– Была у меня когда-то кобыла-ахалтекинка, – раздумчиво произнес Ваня. – Я на ней на работу ездил. Шустрая, хорошая. Но уж очень прилипчивая. Изводится, нервничает без хозяина. Иногда сорвется с привязи и разыскивает меня всюду, мордой тычется. Дура…

Помолчал и прибавил:

– Нет ее больше.

Уже несколько раз Павел с Ваней налили и выпили. Бутылка пустела на глазах.

– Смотри, какая забавная вещица! – Ваня поднял с пола непонятный деревянный инструмент, забытый у батареи прежними хозяевами.

– Не твоя? – спросил он Павла.

– Нет, не моя.

– И не твоя?

Я помотал головой.

– Что ж, должно быть, я обронил, – и он принялся непослушными руками запихивать инструмент за пазуху.

– Положи на место, Ваня, – сказал я.

– Что? – спросил он.

– Это не твоя вещь, положи обратно.

Ваня завел глаза вверх, словно неожиданно увидел на потолке что-то интересное. Его правая рука юркнула в карман штанов и извлекла шило.

– Моя, не моя… Кто теперь разберет… – произнес он, перекатывая шило в широкой ладони.

Я растерялся. Мозг отказывался понимать: как может человек, только что делившийся последним куском, заколоть тебя из-за старой деревяшки, не нужной ни тебе, ни ему! Ситуация казалась по-театральному абсурдной, но внезапно возникшее где-то рядом с желудком скользкое ощущение пустоты напоминало: я уязвим и смертен. Ваня косо, отсутствующе улыбался, и я вновь почувствовал на себе его взгляд. Добрые, светлые глаза. Такие бывают у лошадей. У жеребца, вырвавшего зубами кусок мяса из бедра проезжавшей мимо всадницы. Глядя на добродушную морду этого травоядного – всегда такого спокойного, такого покорного тяжелой, подчас жестокой воле хозяина, я не чувствовал ни отвращения, ни страха. Только удивление и непонимание. Мое мироощущение за долгие годы так слилось для меня с реальностью, что внезапно вскрывшаяся щель между ними пугала не меньше, чем шило. И я не видел и не вижу способа ее залатать.

– Ваня, я обещал Петру Саввичу, что здесь все останется в целости и сохранности, – выдавил я из себя. – Обещал, понимаешь?

Думаю, мои слова звучали не слишком убедительно.

На мгновение Ваня замер. Потом небрежным жестом положил шило обратно в карман, а вещицу – на прежнее место. Прильнул к горлышку бутылки, высасывая остатки вонючей жидкости.

Когда он заговорил вновь, голос был совсем другим – глухим, словно померкшим.

– Леб… ди… Красивые, суки… Любимчики Петра… Ненавижу их, всех ненавижу! Что в них толку, кроме красоты? Призов не берут, быстро не скачут. То ли дело чистокровки! А он возится с ними, как с писаной торбой. Время и деньги переводит. Так бы взял нож и перерезал их всех до единого. На мясо. Красавчиков этих нежных.

– Не горячись, – утробно промычал Павел.

– Помолчи! Накипело у меня! – крикнул Ваня. – Ничего, скоро придет наше время! Лопнет терпение, польется кровушка по всему Кавказу! До всех начальничков руки дойдут, и до Петра вашего Саввича. Тогда они поймут, каково с нами так обходиться, да поздно будет. Близко это время, помяни мои слова. Близко!

Он поднялся, шатаясь. Мы с Павлом подхватили его с двух сторон и повели к выходу. В коридоре мышцы его костистых рук расслабились, и он произнес:

– Хороший ты, Володя, парень. Простодушный совсем. Нельзя такого, как ты, обидеть.

– Пора, Ваня, пора, – подталкивал его Павел, чудесным образом почти протрезвевший. Я распахнул дверь, и добрые глаза Вани вновь блеснули:

– Хочешь, поди, чтобы мы ушли?

Я пробормотал что-то неразборчивое, упершись взглядом в мусор на крыльце.

– Четко отвечай и в глаза гляди! – гаркнул Ваня, внезапно выпрямившись.

Я промолчал.

– Никогда не отводи взгляда! Те, кто отводит взгляд, здесь долго не живут, понял?

Не дожидаясь ответа, он резко повернулся и исчез во тьме.

Всю ночь я беспокойно ворочался. Громкий кашель рвал редкие лохмотья сна. Кашлять я начал еще на Эльбрусе, но приступы исчезли после восхождения. Теперь они возобновились с утроенной силой и подбрасывали мое тело, как марионетку.

Наутро я с трудом выполз из дома. По опустевшей улице проскакал Вадька на молодой неоседланной кобыле. Лошадь кричала от страха и приседала на задние ноги, но Вадькины икры крепко сжимали взмыленные бока.

За поворотом я повстречал Павла. Он сидел на груженной сеном телеге, которую бодро тащил игреневый русский тяжеловоз. В руке Павел сжимал вилы.

– Ишь, стервец! – заметил он, поздоровавшись. – Только вил и боится. Иначе с места не сдвинешь. Можно еще прут потолще взять, но тут главное – побольше им размахивать, не касаясь спины. Стоит хлестнуть случайно, он мигом сообразит, что удар такой мелочью для него незаметен, и перестанет слушаться. А вилы он завсегда уважает. Да ты аккуратнейс ним, а то мигом укусит!

На степь навалилось полуденное марево. Воздух дрожал, кашель терзал легкие. Возле реки Петр Саввич уже четыре часа позировал фотографу. Он стоял в белой рубашке на фоне конезавода, и к нему по очереди приводили лошадей. Маток с жеребятами и могучих производителей. Ахалтекинцев и английских чистокровок. Рыжих, гнедых, вороных… Затем уставший начкон сел в свою «Волгу» и уехал, так и не подписав разрешение на верховую езду. «Завтра», – буркнул он, подвозя меня до деревенской столовой.

Остаток дня я провел в компании рыжего ахалтекинского жеребенка – столь родовитого, что даже сидеть в его присутствии было неудобно. Любознательный юный принц ходил за мной по пятам, то и дело пробуя на зубок. Делал он это из чистого дружелюбия – у лошадей считается хорошим тоном покусывать друг друга за холку. Так мы и гуляли вдвоем, пока кобыл с жеребятами не загнали на ночь в конюшню.

На следующее утро я собрал рюкзак и сдал ключи от дома приветливой бухгалтерше.

– Что ж вы так, – огорчилась она. – К нам, на Ставрополье, люди едут здоровье поправлять, а вы – наоборот…

Когда я покидал конезавод, табунщик погнал лошадей в степь. Высокие, грациозные, шли вперед буланые ахалтекинские кобылы с жеребятами. Короткие темные гривы подчеркивали изящество гибких шей, блестевших на утреннем солнце. Торжественно и спокойно выступали соловые лошади, казавшиеся ожившими статуями из чистого золота. И снова, как в первый раз, дух захватило от их невероятной красоты.

– Лебеди, – прошептал я. Затем повернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь – туда, где меня ждала дорога. Пыльная асфальтовая дорога, ведущая домой.

Я стоял на трассе «Амур» уже пять часов. Машины либо не останавливались, либо шли не туда, либо в последний момент все срывалось по неведомым причинам. Сердобольные бабушки советовали добраться до ближайшей деревни, оттуда проехать полдня по Транссибу на местном поезде, а там до Дальнего Востока уже рукой подать. Всего-то километров пятьсот. Словом, была знакомая всякому автостопщику фатальная непруха. Я решил подождать до девяти вечера, наскоро поужинать и отправиться спать в ближайшую рощу. Без двух минут девять около меня притормозила маршрутка.

– Мы – до деревни! – важно объяснил водитель. – Садись!

– А стоянки фур по дороге есть? Или хотя бы кафе? – осторожничал я.

– Садись, потом разберемся! – махнул он рукой. Я посчитал этот взмах жестом судьбы и нырнул внутрь.

Когда меня высадили на трассе – не менее загадочно, чем посадили, – вокруг уже царила тьма.

– К шиномонтажке иди! – напутствовал всеведущий водитель. – Там мужик добрый. Иногда.

Отворив калитку с огромной табличкой «Посторонним вход воспрещен!», я устремился к избушке, над которой гордо развевался российский триколор. Два противоположных угла у нее отсутствовали, и остатки дощатого пола нависали над землей, из-за чего странное жилище походило на искусственный макет для съемок фильма. В ночи простучал невидимый поезд, и стены затрепетали, как живые. Поодаль горел костер, а за столом лысый и усатый владелец шиномонтажки пил чай с неизвестным. Без лишних слов я присоединился к странной компании.

– Паспорт предъявляй, – только и сказал хозяин. – Сегодня из колонии под Читой двое уголовников сбежали.

Я показал документы, взамен мне молча протянули кружку. Владелец домика без стен, по его словам, когда-то служил в секретной части при КГБ, располагавшейся в Москве прямо под парком Сокольники.

– Обычный с виду маленький домишко, а люди в него все заходят и заходят, – ухмыляясь, рассказывал он. – Несколько сот человек под землей служило! Мне потом предлагали остаться, в Бауманку идти, но я отказался. Что в этой Москве делать? Там люди ждут выходных, чтобы на дачу отправиться, а я теперь сам как на даче живу. Грибы, ягоды – стоит задницу от стула оторвать.

Порвав с подземным прошлым, бывший кагэбэшник открыл скромный шиномонтаж, а заодно завел свиней. Подобно Черчиллю, он ставил хрюшек выше других животных за то, что они умные и вкусные одновременно.

Все изменилось, когда по трассе решил проехать Путин. К новоявленному свиноводу пришли его бывшие коллеги и потребовали избавиться от стада. А то, дескать, промчится мимо его высокоблагородие, бросит взор на просторы российские, да и воскликнет: «Что за страна досталась мне, горемычному! Куда ни посмотрю, всюду сплошное свинство! Даже здесь от него не отдохнешь». А оставлять его без отдыха нехорошо – чего доброго, разобьет «Ладу Калину», коих в запасе всего две штуки, на всю трассу может не хватить. Вот и пришлось пожертвовать сотней свиней ради одного Путина. Заодно, на всякий случай, и сам шиномонтаж прикрыли.

– А если Путин ко мне завернет? – поинтересовался у непрошеных гостей лысоусатый. – Спросит: чем живешь, добрый молодец, на что силушку богатырскую тратишь?

– Ты ему скажи: мол, сено кошу, – рассмеялись визитеры. – У тебя как раз возле дома два стога гнилых стоят. Но не бойся, не заедет. По плану он свернет с трассы только один раз, когда ему неожиданно захочется посмотреть, как там народ российский живет в случайной деревне. В ней сейчас асфальт перекладывают да дома красят.

Так и остался бедняга ни с чем. Путин уехал, а свиней уже не вернешь.

Сидевший напротив него незнакомец был незнакомцем для всех, даже для себя самого. Месяц назад его нашли в кювете возле Сочи с разбитой головой и почти без зубов. Он ничего не помнил. Сердобольные граждане привели раненого в полицию. На беду в комнату, где его опрашивал участковый, вошел сотрудник с автоматом наперевес. Незнакомец и сам не понял, как рванул ствол на себя и в мгновение ока отобрал оружие. Так прямо из полиции он попал в психушку, где человека с амнезией и рефлексами спецназовца отыскали журналисты. Написали в газетах, показали в программе «Жди меня» – и нашли мать, у которой пропал очень похожий сын, работавший медбратом в больнице. Все бы ничего, но жила она в Ванино, что у самого Сахалина. Сняв трогательный репортаж, журналисты дали адрес и испарились. Вот и пришлось незнакомцу без памяти и денег ехать через всю Россию на Дальний Восток. Настоятель местной церкви оплатил ему из пожертвований билет до Краснодара, а дальше он переходил из фуры в фуру, став легендой среди дальнобойщиков. Они извещали друг друга по рации о том, что надо забрать с трассы молодого парня в армейских штанах, который ничего о себе не помнит, а для надежности подарили ему шайбу – бумажный диск самописца, на котором чертится график скорости фуры. Он показывал ее водителям, и те останавливались.

– Что ж тебе мать денег-то на дорогу не дала? – спросил лысоусатый. – И почему друзья не скинулись?

– Говорят, бедная она у меня, – ответил незнакомец. – А друзей, которые не собрали денег, я все равно не помню. И вспоминать не хочу.

Еще на безуглой даче обитал телепат-телепортатор. Только он пить с нами чай не вышел. Эзотерический гений покидал свою комнатушку лишь дважды в день – покушать от щедрот отставного кагэбэшника. Остальное время он лежал на кровати и спасал мир. Занятие это было нелегкое, и телепат жутко уставал. Но мир до сих пор не укатился в тартарары, стало быть, его усилия не пропадали втуне.

– Приходит обычно: «Дай есть!» Ну отчего ж не покормить человека, – рассказывал лысоусатый. – А на днях такое учудил! Спрашивает: где у тебя рукомойник? Умыться хочу. Совсем обнаглел. Я его, конечно, прогнал – речка недалеко, пусть там умывается. А так он обычно смирный. Говорит:

в трудную минуту только подумай обо мне, и я сразу появлюсь. Это когда я в тайге оголодаю, что ли? Там-то он и пригодится. Мужику уже под шестьдесят, а о детях пока и не помышляет. Я, мол, миллион лет жить буду, еще успеется. Придет срок – стелепатирую себе детишек, сколько нужно. Я сидел четвертым в этой странной компании, невесть как собравшейся вдалеке от самых крохотных очагов цивилизации, и думал, что из всех писателей наиболее реалистично обрисовать Россию удалось Гоголю. Это в уютных городах его истории кажутся болезненными фантазиями. Однако в действительности они скорее правило, чем исключение. Когда идешь среди непроглядной тьмы в самом сердце нашей страны, где есть место для миллионов, но нет почти никого, и вдруг видишь свет – тебя почти наверняка ждет прекрасное безумие, и Россия распахнется перед тобой, как огромная фантастическая книга, придуманная неизвестным гением. Послышался шорох. Я вгляделся и остолбенел. В конусе света, вырванном слабеньким фонарем из необъятной ночи, посередине странной избушки без углов стоял совершенно голый ребенок.

– Съешь шляпку. Не бойся. Мухомор – большой и добрый. Как медведь. Главное, с уважением к нему относиться, и он никогда тебе не навредит.

На огромной репродукции корчатся босховские чудовища. На столе – чай, варенье и белая тряпица, наполненная сушеными мухоморами. Из дальней комнаты просторной, со вкусом обставленной квартиры доносится лепетание младенца. Я отламываю ароматный кусочек гриба, жую. Алексей, седобородый хозяин дома, одобрительно кивает. Он говорит медленно, растягивая слова, будто пробуя каждое на вкус.

– Не слушай других. Только я на Камчатке ем мухоморы по-настоящему, в больших количествах. Это очень полезно. Ты же видишь – дети рождаются. Одна шляпка – и всю ночь работаешь со свежей головой. От трех грибов – легкое опьянение, веселье. От десяти – галлюцинации. Улетишь в центр Вселенной, изучать ее устройство. Потом благополучно прибудешь обратно. А повсюду их не едят потому, что боятся.

И правильно делают – нам больше достанется. Народ приучили к алкоголю. Огромный бизнес, не терпит конкуренции. Подсадили на синтетические наркотики, от которых становишься шизофреником. А от мухомора только мудреешь. Все чувства обостряются. Ты слышишь, как за пять километров капает вода. Не ощущаешь ни боли, ни комариных укусов. Секса под мухоморами тоже нет. Но работу делаешь любую. Ты заметил, что из всех грибов дети рисуют только мухоморы? Создатель недаром дал им такую окраску – подойди, возьми меня. Когда появляются мухоморы, оленеводы с ног сбиваются. Олени разбегаются по тундре, едят их, падают и балдеют. Изо рта пена идет. Мои хабаровские друзья-стоматологи мухоморы после возлияний едят. С похмелья проглотишь шляпку или столовую ложку сока – и все хорошо. Сок готовить просто. Набиваешь банку свежими мухоморами – и на метр в землю на два месяца. Для постоянной температуры. Получаются жидкость и жмых. Сок – для питья, а жмых замечательно лечит ранки и воспаления.

Мухомор – это здоровье. Все болезни от нервов, а он дает прекрасное настроение. Не обязательно много есть. По одному грибочку в день. Весь сказочный набор – в шляпках. Те бабульки, что научили меня на севере, – всем за восемьдесят, все, как пружинки, бегают. Похоронили детей, внуков, правнуков, от алкоголя сгоревших. А сами живые. Как передать потомкам знания, когда на родном языке говорить запрещали? Но самое страшное – что укрупняли села. Сгоняли в резервации, зачастую – на плохих местах, как в Ковране. Ительмены жили среди лебедей и черемухи, а их переселяли в обдуваемую ветрами холодную тундру. Старики не вынесли, сразу ушли к верхним людям. Но кто-то сохранил себя, как мои дед и бабушка. Отстроили летник, зимник и не жили в поселке. Готовили кислую рыбу – брали головки лосося, перекладывали икрой – и без соли в бочонок на неделю. Потом икру выбрасывали, а головки ели. Сейчас из Коврана всю рыбу вычерпали. Русские рыбопромышленники, сами аборигены – все насели на маленькую речку. И нет лосося. И нет этого народа веселого. Я стараюсь объяснять, в чем суть, но только единицы слушают. Кое-кто даже пить бросает, но мухоморы все равно не едят. А это же свое, родное. Сказочное.

В груди гулко стучит сердце. Человечки, похожие на насекомых, и насекомые, похожие на людей, суетятся на плоском, без перспективы, листе. Я перевожу взгляд с мухоморов на Босха и обратно. Заметив это, мой собеседник говорит:

– И Босх, и Ренуар, и Леонардо, и Ван Гог шифровали в своих работах тайны природы, человеческого бытия. Во времена Босха люди жили в природе. В Италии водились медведи, в Польше бегали зубры. Народы общались друг с другом даже в самые древние времена. Люди путешествовали через океаны. Полинезийские суда и алеутские каяки – верх совершенства. Могут плыть сколько угодно. Закончилась вода – поймал треску, съел глаза, утолил жажду и двигаешься дальше. Я верю, что ительмены пришли сюда с островов. И пусть ученые утверждают, что у нас с полинезийцами разные языки. Если ты живешь на острове, где одни птицы – конечно, будешь говорить сплошными гласными. А среди вулканов, медведей и росомах без согласных не обойдешься.

О старинных обычаях и манерах ительменов известно до обидного мало – уже в XVIII веке камчатские племена обратили в христианство. К началу XX века окончательно исчезли удивительные полуподземные дома, похожие на огромную печь, – такие же, как у многих североамериканских индейцев. В советское время по культуре древнего народа был нанесен последний удар – детей сгоняли в интернаты, где под страхом наказаний запрещалось говорить на родном языке. Тогдашние школьницы, перебивая друг друга, делятся страшными воспоминаниями: одной за разговоры на ительменском отрезали косы и выбросили на помойку, другую воспитательница заперла на ночь в темном коридоре, сказав: «Даже Луна услышит, если ты будешь говорить не по-русски!» Сейчас ительменский почти полностью ушел из их памяти. Им приходится узнавать о традициях своего народа из трудов этнографов и заново учить слова, чтобы петь на языке предков. Благо есть ради чего стараться. Как свидетельствовал еще Георг Стеллер: «Поистине можно сказать, что этот веселый народ перед прочими племенами особо одарен музыкальными способностями, и невозможно в достаточной мере надивиться только на их песнопения, не содержащие в себе ничего дикого; напротив, их песни так мелодичны и настолько стройны по соблюдению правил музыки, ритму и каденциям, что этого никак нельзя было бы предположить у такого народа. Если сопоставить с этим кантаты великого Орландо Лассо, которыми он развлекал короля Франции после кровавой парижской Варфоломеевской ночи, то они, помимо, конечно, искусности в смысле приятности производимого впечатления, значительно уступают ариям ительменов, которые умеют не только петь в унисон, но и подпевать друг другу на два-три средних голоса».

Столь же необычным было отношение ительменов к главному божеству – хитрому и проказливому ворону Кутху, создателю Земли. Здесь развеселые аборигены тоже были верны себе. За непочтительное обращение с идолами их величали безбожниками даже те, кто сам должен был бороться с язычеством, – священники не без оснований предполагали, что так аборигены будут относиться к любому божеству. По словам Степана Крашенинникова, они «никого глупее не представляют, как своего Кутху, чего ради и не воздают ему никакого почтения, ничего у него не просят, и ничем так, как именем его, не забавляются, рассказывая про него такие непристойности, о которых и писать гнусно. Между прочим, и то в порок ему ставят, что он столько гор и стремнин сделал, и столько мелких и быстрых рек, что столько дождей и бурь производит и беспокоит их. И для того, всходя зимою на высокие горы или спускаясь, ругают его всякою бранью».

– Корякам достаточно куска сырого мяса, чтобы целый день бегать за стадом, а нам, ительменам, нужны яства. – Алексей широко улыбается, обнажая белые острые зубы. – Коряки довольствуются малым, нам же нужен целый мир. Ительмены – очень любвеобильное племя. Как писал Стеллер, «большие поклонники богини Венеры». Они жили в огромных жилищах, человек по сто – сто пятьдесят. Когда рыба уходила, занимались только любовью. Когда надоедала любовь обычная, женщины с собаками развлекались. Когда и это приедалось, на сцену выходили мужчины, переодетые в женское платье, и устраивали свой сексуальный праздник. Мы недалеко ушли от полинезийцев. Но пришло христианство, и все поменялось. Все утратили – одежду, веру, культуру. Даже внешность бледнолицые у меня отняли.

У Алексея светло-розовое русское лицо, необычайно притягивающее взгляд, словно на нем нет чего-то важного или, наоборот присутствует нечто избыточное. Чудится, что вглядишься внимательней – и заметишь два хрусталика в одном зрачке или иную странность. Он бы наверняка сказал: сказочность. Потом понимаешь: дело не в чертах лица, а в улыбке, в которой мерещится что-то хищное и в то же время лукавое. В резком смехе на одной ноте, похожем на воронье карканье.

– От крови никуда не денешься. По повадкам, по ужимкам я ительмен, хотя наполовину – русский, сибиряк. Веселость, изобретательность, ловкость, отсутствие жадности – все это ительменская натура. Видишь, как я просто живу. А у меня здесь, в Петропавловске-Камчатском, частная клиника стоматологическая. Я в Германии учился, все их технологии знаю. Могу в каждом углу по мешку с деньгами поставить.

Скоро, через одно поколение, мир станет серым и неинтересным. Молодежь язык не знает, жить по традициям не хочет. Пугаются комаров, медведей. Выход один – ассимиляция и хорошее образование для аборигенов. Мы очень творческие люди. Мастера пения, танцев, рукоделия. В той же стоматологии бледнолицые и рядом не стояли. Для меня богатство Камчатки – это не рыба или золото, а лишь культура народов. Остальное – так, желудочные дела.

Когда я бросил пить, то почувствовал, что мне надо заполнить жизнь чем-то красивым. И стал ежегодно делать детские лагеря. Правда, без мухоморов. Каждый такой лагерь – минимум полмиллиона рублей. Здесь путешествовать гораздо затратней, чем по Европе. Билеты дорогие. А для детей все бесплатно. Для любых. Русские, коряки, ительмены – какая разница? Каяки делаю, байдары. Песни с ними пою. После лагеря все спальники, палатки оставляю старикам и возвращаюсь налегке.

Я не могу по-другому. Я из рода шаманов. Кто-то же должен продолжать ительменские традиции. Но будущего у нас нет. Русские сохранят и язык, и культуру. А малые народы исчезнут. Здесь, на Камчатке, – безумие красок и природы. Нерпы, киты, рыбы, медведи, орлы… Изобилие. А потому коряки, чукчи, ительмены – сказочные народы с невероятными танцами и песнями. Но пройдет поколение – и все пропадет. Оставшиеся просто не смогут это осмыслить – без стариковских жилищ, рыбалок – того, что видел я. Чтобы сохраниться, нужны резервации, в которых нет места белому человеку с его киосками и магазинчиками. Совет старейшин решает водку запретить – и все. Кто-то пойдет так жить, большинство откажется. Нынешние молодые ительмены полностью компьютеризированы, а я не могу даже эсэмэску послать. Все это пустое. У ительменов сейчас только один шаман – ваш покорный слуга. Ни у кого не учился, просто голос крови и мухоморы. Иногда даже без мухоморов.

Нынешняя подруга шамана-стоматолога – мастерица вокальных импровизаций, он подыгрывает ей на бубне и варгане. Отсутствие варгана в традициях ительменов Алексея не смущает: культурные богатства народов – одни на всех. Познакомились они на ительменском празднике Алхалалалай, известном на всю Камчатку конкурсе смешных гримас и танцевальном марафоне, который, по словам Алексея, всегда выигрывают только те, с кем он делится мухоморовым допингом. Нынешний рекорд – более шестнадцати часов непрерывных танцев.

Нянча на руках младенца, белокурая красавица вспоминает:

– Он подошел ко мне перед идолопоклонением. «Будешь мухомор?» А я отвечаю: «С утра уже съела». Дал он мне его, и положила я гриб идолу в первое попавшееся отверстие. Оказалось – прямо в глаз.

– И так действенно получилось! – смеется Алексей. – Сразу сделали маленького мухоморчика, будущего шаманчика…

– А вас уже угощали мухоморами? – спрашивает меня его подруга. – Попробуйте обязательно. Отщипните для начала небольшой кусочек. А то от целой шляпки иногда можно

в другое состояние выйти…

Я вопросительно смотрю на Алексея, припоминая его недавние объяснения, и тот разражается каркающим ительменским смехом.

– Помидоры с коноплей! Покупайте помидоры с коноплей!

– Отличные помидорчики, молодой человек! Я у нее вчера пробовала, так полдня проспала. Уж больно конопля ядреная. Знакомство с Биробиджаном, столицей Еврейской автономной области, лучше всего начинать с рынка. Здесь и без слова «шолом» над входом понятно: приобретя повышенную морозоустойчивость, дети Сиона не растеряли своих славных традиций.

– Одну помидорку покупать нельзя – примета плохая. Две? Ну что вы, столько цветов покойнику кладут. Вот три – другое дело!

В конце 1920-х годов Советское правительство, опасаясь Японии и Китая, пыталось укрепить границ страны на Дальнем Востоке. К тому же предоставление евреям собственной земли улучшало имидж СССР на Западе, а международные еврейские организации могли выделить под эту цель немало денег. Некоторые советские евреи даже рассматривали биробиджанский проект как замену сионизму. 7 мая 1934 года была создана Еврейская автономная область.

Переселение евреев в Биробиджан началось еще в 1928 году. Поначалу колонистов было много. Некоторые ехали даже из Палестины и Соединенных Штатов. Однако большинство вскоре вернулось обратно, не выдержав сурового климата. Всего за первые шесть лет прибыло 19 635 евреев, а уехало 11 450. Но оставшиеся приспособились и пустили корни, как бывало у народа-изгнанника и на менее приветливых землях. Идиш стал в области одним из официальных языков, наравне с русским, повсюду появились вывески с загадочными еврейскими письменами.

К сожалению, тех, кто притерпелся к морозам, добили репрессиями. Так, из двенадцати членов президиума Второго областного съезда, состоявшегося в 1936 году, были расстреляны одиннадцать. К концу тридцатых приток поселенцев практически иссяк. Некоторое оживление возникло после войны, когда число евреев в области достигло максимума – около тридцати тысяч человек. Однако на смену политическим репрессиям пришли религиозные гонения. В 1949 году в Биробиджане были арестованы все евреи, собравшиеся в синагоге на празднование Рош-а-Шана, а раввина приговорили к расстрелу. В 1958 году Хрущев официально признал провал эксперимента, заявив газете «Ле Фигаро», что это произошло из-за нелюбви евреев к коллективному труду и групповой дисциплине. Почему эти губительные качества не спешили проявляться в молодом государстве Израиль, он не объяснил. – Остались ли здесь евреи? Как минимум я! – говорит с характерным акцентом рыжий бородач. – Моих предков сюда когда-то с Украины выселили. Давно это было, мы уже успели приспособиться. Ни в какой Израиль переезжать не хочу. Я тут раньше в пекарне, где еврейские лепешки делают, кошерность контролировал. Там ведь каждое яйцо надо разбивать отдельно – проверять, чтобы без крови. Окажется с зародышем – выбрасываешь и всю тарелку моешь. Печку включаешь – молитву нужно прочесть, чтобы все по кашруту было. Поработал я так на общественных началах, а потом говорю: деньги пора бы платить. Но эти гои, знаешь, такие скупые! Нашли себе какого-то сомнительного еврея, чтобы все дешево да по-быстрому, а с ним лепешки совсем испортились. Даже по вкусу уже не то. На евреях и на муке с яйцами экономить нельзя!

Теперь евреев в области мало – около одного процента, в Биробиджане – около четырех процентов. Большинство эмигрировало после падения железного занавеса. Некоторые бросали квартиры с имуществом и уезжали налегке, подобно героям скульптуры у вокзала – бородачу в характерной кепке и его усталой жене, везущим в телеге одинокий самовар. Только вместо ледащей лошаденки у них был знаменитый жидовоз, уносивший евреев через Вену в Страну обетованную. Благо жилье там предоставляла новая родина, а к израильскому климату биробиджанцам не привыкать – летом здесь жара под сорок градусов. Правда, зимой – примерно такой же холод. Вдобавок город был построен на болоте возле реки Биры, о чем не дает забыть назойливое комарье. Сегодня Биробиджан – удивительное место еврейского нееврейства. Дальнобойщики именуют евреями всех поголовно обитателей области, включая дюжих белобрысых потомков забайкальских казаков. И не без оснований: многие из официально русских родились от смешанных браков. Уже на вокзале гостей встречают название города на идише и огромная менора, параллельно улице Ленина идет еще более оживленная улица Шолом-Алейхема с памятником этому певцу местечкового еврейства. Повсюду магазинчики с названиями «Цимес» и «Бридер». Однако еврейскую кухню здесь можно попробовать только в одном ресторане и лишь по предварительному заказу, в отличие от арабской шаурмы и свинины по-китайски. К тому же евреев в соседнем Хабаровске больше, чем во всей автономии с ее милой, но довольно провинциальной столицей. А само название города и вовсе эвенкийское, в переводе – «Стойбище у Биры».

Даже городская синагога сейчас без раввина – предыдущий, когда дети подросли, переселился в город, где им проще получить образование, а новый пока не выучился. Вот и получается, что служба раввина в Биробиджане коротка – промежуток между тем, как он сделает тут первых детей, и временем, когда они подрастут для школы.

К сожалению, еврейский культурный центр с двусмысленным названием «Фрейд» унаследовал со времен сталинских гонений такую привычку к скрытности, что проникнуть в него мне так и не удалось. Меня провели старым, как мир, трюком – на дверях (вероятно, для настырных гоев и потенциальных террористов) висело объявление, что экскурсия по музею синагоги начинается в 14:00, тогда как в действительности хитрые иудеи отпирали ее ненадолго в десять часов утра, для молитвы. После этого проникнуть туда было не проще, чем в Форт-Нокс, а беседовать со мной местная руководительница отказалась наотрез – дескать, подлые журналюги потом все переврут, поэтому лучше молчать, как Мальчиш-Кибальчиш на допросе. Немногие сведения о местных евреях удалось почерпнуть только у охранника, оказавшегося куда более гостеприимным. Так что, если окажетесь в Биробиджане, не удивляйтесь этим фрейдистским штучкам. Ведь все мы знаем, что подлинный еврейский культурный центр – это городской рынок. Идите лучше туда, там весело. Особенно после помидоров с коноплей.

Раньше в поселке Эссо, что в самом центре Камчатки, церковь стояла на улице Ленина. Теперь построили новую, на Советской улице. Ремонт еще не закончен, внутри уютно пахнет свежей стружкой. Лампочка качается на голом проводе, живые блики танцуют на иконах и на расшитом бисером малахае, венчающем стопку книг. Отец Владислав, восседая на табуретке, увлеченно рассказывает про ездовой спорт. О нем он знает не понаслышке. Дебютировав в 2008 году, три года спустя сельский батюшка занял второе место в «Берингии» – крупнейшей в России гонке на собачьих упряжках, и победил в первенстве Камчатки «Быстринский спринт». Несмотря на седую бороду, в его манерах нет ни следа нарочитой важности или напыщенности. Он простой человек и не скрывает этого. Но улыбка, не сходящая с его губ, мне знакома. Она свойственна лишь тем людям, которые занимаются любимым делом и потому счастливы.

– Я живу в Эссо с 1999 года. Каждый год благословлял стартующую здесь «Берингию», провожал каюров и сам порой задумывался, получилось бы у меня пройти тысячу километров. Потом мне предложили четырех ездовых собачек. Я и подумал: сперва здесь немного поезжу, с детьми покатаюсь, а потом как Бог даст. Все-таки четверо – это не полная упряжка, а так, баловство. Но как люди прослышали, сразу мне знакомый коряк еще трех щенков подарил, потом с севера двух привезли. Через год упряжка из восьми собак получилась. Как раз для «Берингии» – там по правилам нужно от восьми до четырнадцати. Епископ Игнатий меня благословил. «Ладно, – говорит. – Ты все равно по северам мотаешься. Будешь теперь путешествовать, как первые камчатские миссионеры, Иннокентий-святитель и митрополит Нестор, и просвещать, подражая им, местные народы». Правда, обычно их возили другие, упряжкой управлял только протоиерей Прокопий Громов. Показывал класс своему епископу. Я расспрашивал каюров, книги читал. Фильмы смотрел каждый вечер. Сперва у других брал собак, теперь они у меня берут.

Если погода плохая, я надеваю для гонки национальную одежду – лучше для Камчатки ничего нет. Камлейку эвенскую, торбаса, корякский малахай. Когда шили его, попросил, чтобы мне, как священнику, крестик сделали. Не то сразу уволят – скажут, в шаманской шапке езжу. Все равно многие попрекают языческими кисточками на нем. А зимний и вовсе вроде как с рожками, его так и называют – «рогатый малахай». Но я же понимаю – это не дьявольщина, а вентиляция, в такой одежде каждая мелочь продумана. И всем говорю: вы не на кисточки смотрите, а на крестики. Малахай я освятил, теперь это скуфейка. Если ничего другого не найдется, могу в ней службы проводить. А камлейка у меня вместо подрясника. Камчатские аборигены ценят, когда уважают их традиции. К тому же прилетишь на самолете – никто не увидит, а на встречу «Берингии» все село собирается. Сразу после финиша подходят – детей крестить, дом освятить, а то и просто за иконкой. Иногда щенков передаю для упряжек – им нравится, что именно священник дал щенка. Тяжело, конечно – собаки же не мотоцикл. За ними ухаживать надо – лапы смазывать, если повредили, носки защитные надевать, жидкую пищу варить… Ведь заболевших собак снимают с гонки. Даже если потом поправятся, в нарты их ставить нельзя. Хорошо, когда этап короткий. Но если девяносто километров и пурга – остальные каюры давно отдыхают перед ранней побудкой, а я работаю. К счастью, люди помогают. Да и усталость эта приятная – знаешь, что ты кому-то нужен и тебя всюду ждут. Скажешь: «Господи, благослови!» – и вперед.

Батюшка садится на снегоход – подарок епископа Артемия, и мы, прихватив котел с собачьим супом, отправляемся к питомнику. Мотор ревет, машина скачет через сугробы и закладывает крутые виражи – отец Владислав любит быструю езду не только на упряжке. Звери встречают хозяина радостным лаем. А он перед тем, как наполнить плошки, подходит к нартам и с мальчишеским задором показывает мне в лицах свои лучшие маневры и самые смешные падения. – В первой гонке у меня не было хорошего передовика – умной и надежной собаки, которая идет первой, и я заблудился. Где небо, где горы, где тундра – непонятно, все серо-белое. К счастью, меня чудом заметил снегоход сопровождения. Теперь уже много лет в моей упряжке Шурупчик – надежный передовик, про которого я точно знаю, что он и в пургу не собьется.

Другой раз заказал я на материке, в Тверской области, индейские нарты – тобоган называются. Но тормоза там сделали слабенькие, для равнины, а переделать я не успел. «Берингия» в тому году тоже, как назло, была экспериментальная. Шли мы через Дранкинский перевал, спуск там крутой. Тормоза не держат, а собачки-то шебутные. Обычно это только на пользу, но тогда они поняли: ага, хозяин не справляется, и летят, разгоняются все сильнее. Я взял ручной тормоз – железный крюк на веревке. Он бах – и вылетел. Ловлю его, а впереди – обрыв, и надо резко вправо повернуть. Там водитель снегохода стоит. Кричит мне: «Тормози!», а я не могу. С трудом изловил крюк, цепляю наст, но все равно остановиться не успеваю. К счастью, у самого обрыва снегоходчик поймал моих собак и развернул в нужном направлении.

Как-то раз я врезался в столб. Собаки были неопытные. Одни стали справа обходить, другие – слева. Привязал упряжку в кедраче, чиню нарту. В том году участвовала женщина со злыми псами – помесь лаек с овчарками. Так и смотрят, кого бы сожрать. Когда кто-то обгонял, ей приходилось в кустах отсиживаться. Мчится она, не ожидая беды, даже плетку не приготовила. Тут я понял: будет битва титанов. У меня олимпийский костюм был призовой, губернаторский. Не успел оглянуться, уже обрывки штанов у собак во рту. Понимаю, что еще чуть-чуть – и там же будут куски моих ног. Вот это сражение было! Собаки наседают, я от них остолом, каюрской палкой, отбиваюсь. Мог и убить, но я ведь добрый батюшка. Наконец та женщина плетку нашла, и мы разошлись. Потом, после гонки, сама мне костюм штопала.

Однажды на въезде в поселок собаки испугались лошадей и понесли. Нарты на кочке перевернулись. Упал, чудом зацепился и волочусь. Ведь если отпустить упряжку – труба. Минут пять точно пахал землю. У финиша ждут – где же батюшка? А он через поселок на пузе гоняет. Потом все же разжал руки. Пришел в себя, встал – замученный, грязный, оборванный, и отправился искать своих собак по помойкам. Теперь уж научился, редко их упускаю.

Шурупчик, заслуженный передовик лохматой бригады, оказывается простым серым псом, которого сторонний наблюдатель вряд ли бы выделил среди изящных синеглазых хасок. Но сам он прекрасно знает себе цену и, завидев незнакомца, деловито метит территорию, показывая, кто тут самый главный, вплотную приближенный к создателю небольшого собачьего мирка. Отец Владислав с сыном разносят миски, не забывая ни захлебывающихся собственным лаем восторженных щенков, ни молчаливого чукотского пса, взирающего на суетливых собратьев с не свойственным собакам высокомерием.

– Собаки-это мой второй приход. Лучше воспитать немногих, но идеально. Бывает, что на восьми выигрывают гонку, а на четырнадцати – плетутся в хвосте. Всех надо тщательно готовить. Летом – велосипед и тележка. Осенью запрягаю в квадроцикл. Они лучше идут парами, кобель и сука. Коренные, которые ближе всех к тебе, – самые выносливые, им сложнее работать. Нарты ведь постоянно швыряет, их нелегко удерживать на шахме. Иногда поближе и штрафников ставишь, которые подраться любят.

Кормишь всех одинаково, гладишь, но все равно, если в детстве щенок болел, ты с ним долго возился, потом по-особому относишься. Передовика некоторые каюры и вовсе в дом пускают. А бывают красивые, голубоглазые, но такие тупые! Тащат упряжку куда не надо.

Мне говорят, ты – священник. Что же тогда соревнуешься? Но если не буду соревноваться, меня и на гонку не возьмут.

К тому же просто экспедиция – это скучно. Начинаешь думать, как бы кого-нибудь догнать, засекаешь время и… Конечно, азарт есть. Главное – не делать из него культа. Первым делом я священник, потом уже каюр и спортсмен. Бывает, азарт пересиливает. А потом думаешь: ну и что? Наору я на собак, выдохнусь, сорву голос. Приеду в село – молебен петь не смогу. Придут ко мне: батюшка, поговорите с сыном, чтобы не пил. А я уже никакой. Тогда понимаешь, что это – лишнее. Выиграешь – хорошо. А не идут собаки – смиряешься и спокойно едешь.

Местные – люди гостеприимные. Им ничего не жалко. Правда, у них и нет ничего. Однажды меня в Палану пригласили. Приехали по зимнику – конечно, с продуктами, но они об этом не знали. И говорят с гордостью, что ждали нас и подготовились как следует. В доме прибрались, запарили чай и даже хлеб достали. Для них чай – это пустяки. Сахар – уже хорошо. А хлеб сами не ели, для священников оставили. Как тортик у нас для гостей. Очень христианское отношение – и к людям, и к природе. В селе Аянка, почти на границе с Чукоткой, охотники поехали как-то на остров за яйцами чаек. Добирались чуть не полдня, бензину потратили море, взяли яйца, привезли в лагерь, стали жарить – а они горькие. Другой бы выкинул, а они отправились возвращать их обратно в гнезда. Вот и получается – не только я их учу христианству, но и они – меня.

В наших северных селах, кроме Паланы, до сих пор нет постоянных священников. Раз в год батюшка посетит, и то по-быстрому. Я раньше часто ездил, но теперь детей много. Седьмой, Бог даст, скоро родится. Мало кому Господь внушает желание в такую даль отправляться. Почти все отказываются. Сейчас в «Берингию» со мной отец Василий на снегоходе ездит, помогает. И все. Каждый хочет поближе к городу, где приходы богаче. Что в селе? Горстка бабушек. То ли дело большой храм. А я не представляю, что бы делал в городе, в соборе. Не смогу, буду духовно уставать. Я бы вообще на Север уехал. Просто у меня дети маленькие. И матушка холод не шибко любит. Хоть в город не рвется – и то хорошо.

Посчитал как-то, во сколько мне собаки обходятся, и подумал: скоро меня супруга точно из дома выгонит. Но терпит пока. Приехал как-то с «Берингии», говорю: не пойду на следующий год, собак раздам. А она: «Ты что?» Поняла, что нужно это. Благодаря нашей гонке Север хоть как-то барахтается. Не будь ее, не было бы и столько каюров по селам.

Если забросят люди собак, снова будут пьянствовать. Да и остальные – готовятся к встрече гостей, танцы разучивают. А где гонки нет, нечем жить людям. Пьют и режут друг друга.

Рядом с загончиком для «спортсменов» – полянка других четвероногих прихожан. Здесь и больные, и старые. В городе таких давно бы усыпили, но батюшка говорит просто: «Я не могу убирать собак». Рядом со слепым псом, которого отец Владислав иногда берет в упряжку, подкидыш со сломанной лапой и мясная собака, украденная сердобольными моряками в Корее из-под носа у поваров. Для каждого у священника находятся и вкусная похлебка, и доброе слово.

– Я знаю, как бы ни сложилась жизнь, все равно бы животными занимался. Еще пацаном собак и кошек в дом тащил. Мама рассказывала, что дед был каюром. Тоже не из местных, с Астрахани, но у него была одна из лучших упряжек. На самые сложные задания выезжал. Больного мог в Петропавловск отвезти за четыреста километров. А священников в роду никогда не было. Из армии я вернулся, и Господь призвал. Многих он призывает через скорби. Мама первая в храм пошла, потом уже мне подсказала. Сначала просто ходил, затем нашел для себя многие ответы, жизнь пересмотрел.

В море тогда работал, но моряком и христианином быть очень тяжело. Потом батюшка напутствовал, я поехал к старцу Николаю Гурьянову в Псковскую область, и тот благословил на священничество. Не то что я какой-то крутой миссионер. Нет, конечно. Каждый год смотрю – многое не сделал.

Но я хотя бы пытаюсь…

Наконец все собаки накормлены и обласканы. Звонит мобильник – отца Владислава ждут в селении. Снегоход, рыча, мчит нас обратно, и тот, кто не дает сбиться с пути даже в самую страшную пургу, провожает священника любящим взглядом.

– Молельный дом вам нужен? Он за лесинами. Идите в свороток у рощи. Наставник там живет, увидите.

Тракторист с по-индейски высокими скулами и светло-синими сибирскими глазами лихо надвинул кепку на лоб и, взмахнув рукой на прощанье, исчез в клубах пыли. Наше долгое путешествие в деревню староверов, затерянную на востоке Боливии, подходило к концу. Позади остались битком набитые легковушки, одна из которых привезла нас из Санта-Крус в районный центр, а вторая – в совсем крохотный городок. Сложнее всего дались последние километры по пыльной дороге, на которую ленивые местные таксисты наотрез отказывались выезжать. И вот – мы стояли посреди Колонии Тобороче – крупной деревни, на вид мало чем отличающейся от тех, где живут аборигены. Разве что под апельсиновыми деревьями резвилась стайка русоволосых дошколят – мальчики в косоворотках, девочки в сарафанах.

Молельный дом, на котором снаружи не было ни единого креста, оказался закрыт – наставник уехал по делам в город. Службы здесь проводятся только по воскресеньям и праздникам. К счастью, одиноких путников заприметила Ксения – высокая красивая женщина в кичке, сарафане и модных боливийских шлепанцах.

– Ночевать будете али как? – тут же осведомилась она, словно гости здесь были привычными, как комары. – Погодите, я только к маманьке загляну – и сразу к вам.

У крыльца на бельевой проволоке примостился крупный зеленый попугай. Я подставил ему руку. Он не улетел, но всем видом выразил удивление от подобной фамильярности.

– Он что, дикий? – спросил я у вернувшейся Ксении.

– Здесь только куры – домашние, – засмеялась она.

Едва мы вошли в дом, как на столе появились папайя, апельсины, нарезанный широкими кусками арбуз и привычное блюдо южноамериканских крестьян – рис с темной фасолью. Мяса нет – Великий пост. Даже молоко в такие дни пьют только соевое – сладкое и вкусное. Обстановка в доме скромная, но уютная. На кухне – плита, хлебопечка и микроволновка. На стенах, в нарядных рамках, фотографии, среди которых много свадебных – не только хозяина и хозяйки, но и родственников.

В Колонию Тобороче староверы попали недавно, на рубеже 1970-х и 1980-х. До того превратности судьбы столетиями носили их с места на место – сперва внутри Российской империи, пока Екатерина II не отправила строптивцев осваивать Сибирь, а затем и по всему миру.

В воспоминаниях эмигрантов родное Приамурье похоже на рай – рыба сама выпрыгивает из воды, а травы налиты таким животворящим соком, что после первого же лета на выпасе кожа телят чуть не лопается от избытка мяса. Деревни староверов были зажиточными, а потому при советской власти первыми попадали под раскулачивание. Выход был один – снова, как много веков назад, срываться с обжитых мест и отправляться в неизвестность – через границу, в Китай. В семье Ксении из поколения в поколение передается легенда о деде Даниле. Чекисты схватили его у границы и повезли в город, на дознание. Путь был неблизким, и на опушке леса они решили устроить привал. Даниле приказали колоть дрова для костра, а сами напились водки, да и закемарили. Пленник сперва думал их во сне потихоньку зарезать, но потом вспомнил заповедь: кто ножик поднимет, тот от него и погибнет. Решил просто бежать. Проснувшись, коммунисты быстро подняли тревогу, гнались за ним с овчарками, но так и не поймали.

Китайцы староверов приняли хорошо. Правда, на первых порах женщин из домов просили не выпускать – кички и сарафаны легко заметить с самолета, так что мужчинам приходилось самим и работать, и рис в больших котлах варить. Потом стало спокойней. Обжились они на новом месте и снова стали процветать. Но тут в Китае тоже грянула революция. Тщетно соседи уговаривали их остаться – дескать, не волнуйтесь, мы – не русские, коммунистов быстро скинем. Дожидаться выдачи в Советский Союз никто не хотел, и когда далекая Бразилия согласилась принять беглецов, они, не колеблясь, отправились туда на кораблях, снаряженных на средства Красного Креста. А из Бразилии уже разъехались по обеим Америкам, от Патагонии до Аляски. Главное, чтоб были поля, на которых можно трудиться, и государство, которое мешает как можно меньше. На помощь власть имущих они не рассчитывали никогда.

После обеда из школы вернулась Инна, дочь хозяйки, – бойкая и худенькая, с длинной золотистой косой. В школу здесь ходят с пяти лет, вот только после восьмого класса учиться продолжают немногие – пора работать. Преподают на испанском, поэтому в русский язык образца позапрошлого века удивительно вкрапляются иностранные слова, обозначающие современные бытовые приборы вроде холодильника. Увидела Инна гостей, засмущалась и убежала в комнату, где ее ждала младшая сестра Кирьякия. Староверы называют детей по старинным святцам, вот и бегают по селу малолетние Агафоны да Прасковьи. В дом иногда заходили соседки – обсудить последние новости. Мужчин в деревне днем почти нет, большинство работает на полях или в городе. Вскоре свекровь Ксении, не отрываясь от рукоделия, завела речь о современных технологиях – интернете, мобильной связи, реактивных самолетах. Она и дивилась им, и в то же время ехидно спрашивала:

– А что будет, если лишитесь всего этого? Выживете ли? В ее глазах была твердая уверенность: сами они – выживут. Как и во времена других, куда более тяжких испытаний. Помыв посуду, Ксения села за швейную машинку – каждый день она делает не меньше двух расшитых рубашек и нарядных сарафанов, непохожих один на другой. Она знает: стоит дочке в школе появиться несколько раз в одном и том же платьице, подруги засмеют. Вот и приходится выкидывать почти неношеные сарафанчики, делая взамен новую одежку на всю свою пока еще небольшую семью.

Встала Ксения в три часа утра – испечь хлеб и приготовить мужу завтрак, а впереди еще непочатый край работы по дому. Свекровь по-доброму усмехалась, глядя на ее хлопоты – она-то уже вырастила пять сыновей и пять дочерей. О контрацепции здесь не может быть и речи – сколько детей Бог пошлет, столько и родится. Родственные связи крепкие, семьи большие, а потому на каждую свадьбу приезжают сотни гостей из многих стран. На таких гуляниях зачастую образуются новые парочки, причем новобрачная всегда переезжает в дом супруга. Родители выбор детей обычно уважают. Даже когда недавно один родич решил жениться на индианке, никто особо не удивился. Смуглая невеста уже перешла в православие и даже научилась носить сарафан, вот только русский язык ей пока дается плохо. Ну ничего, была бы добрая да работящая, а остальное приложится.

В последние годы несколько семей староверов по приглашению России вернулись в Приморский край – даже одна бабушка, которая, как оказалось, так и не обзавелась боливийским паспортом и с точки зрения государства просто не существовала. Остальные пока выжидают – как-то примет переменчивая родина своих упрямых детей? Не обманет ли? Не предаст? Сотни лет выживания научили их бережно хранить традиции, не спешить и быть всегда осторожными – совсем как другой вечно гонимый народ. Хочется верить, что и они тоже после долгого изгнания наконец вернутся домой, и вновь телята будут упитанными, земли – плодородными, а государство позволит людям мирно трудиться, спокойно жить и заботиться о своей душе так, как они считают нужным.

Крохотная старушка в национальной одежде и огромных солнечных очках режет оленьи сердца. Рядом бродят живые олени

«Бубен взял – и все узнал: почему страдаем и отчего болезни разные. Бывает, что твой организм понимает, кто сколько проживет. На Касани таких делают шаманами»

Стоит дочке в школе появиться несколько раз в одном и том же платьице, подруги засмеют. Вот и приходится выкидывать почти неношеные сарафанчики, делая взамен новую одежку на всю семью

Строительство моста во Владивостоке

Юколу готовить непросто. Предыдущая партия попала под дождь и сгнила

Машины либо не останавливались, либо шли не туда, либо в последний момент все срывалось по неведомым причинам

«Собаки – это мой второй приход. Лучше воспитать немногих, но идеально. Бывает, что на восьми выигрывают гонку, а на четырнадцати – плетутся в хвосте»

«Как дорога в заросли упрется, направо поверни. Там медведей остерегайся. Дойдешь до моря – иди налево. Только палку не забудь»

Идиш стал в Еврейской автономной области одним из официальных языков, наравне с русским, повсюду появились вывески с загадочными еврейскими письменами

За парадоксальной Еврейской автономной областью лежат Хабаровский край и Приморье. Конкуренция между их столицами напоминает отношения Москвы и Питера

«Для меня богатство Камчатки – это не рыба или золото, а лишь культура народов. Остальное – так, желудочные дела»

«Я не представляю, что бы делал в городе, в соборе. Не смогу, буду духовно уставать»

«Ты заметил, что из всех грибов дети рисуют только мухоморы? Создатель недаром дал им такую окраску – подойди, возьми меня»

Местные жители привыкли полагаться на самих себя, а к посланникам из столицы относиться как к мифическим чудищам, которых в бесчисленных байках побеждают местные Иваны. И не важно, царевичи те Иваны или дураки, – в нашем восхитительно безумном мире разница невелика

К медведю у нивхов отношение было почтительное, что, впрочем, косолапых едва ли могло порадовать

Всадники взгромождаются на самую холку оленя. Стоит откинуться назад – у бедняги подгибаются задние ножки, и ездок скатывается на траву. Но и так зверям невыносимо тяжело

После долгих странствий я обнаружил любопытную закономерность: у большинства сибирских народов есть свой верховный шаман, у большинства дальневосточных – свой главный литератор. Нанайский народный писатель Михаил Бе льды был настроен решительно:

– Из Москвы, говоришь? Ну так запомни: федерал для меня ругательное слово. Пришли на нашу землю, и теперь она для нас как чужая. Собственную рыбу выпрашивать должны, за квотами бегать. Заповедников понаставили – в лес нельзя пойти за грибами и травами…

Так и не захотел встречаться с распроклятым федералом, прибравшим к рукам все богатства нанайцев. А так хотелось поближе познакомиться с этим загадочным народом! Ведь что мы о нем знаем? Разве что пресловутую борьбу нанайских мальчиков. Люди постарше вспомнят охотника Дереу Узала и Максима Пассара, одного из лучших снайперов Великой Отечественной. Даже слава певца Кола Бе льды сделала культовыми персонажами не родных нанайцев, а чукчей. Сами же они считают себя наследниками разрушенного Чингисханом могущественного государства чжурчжэней и готовы подолгу описывать, как выглядела нанайская столица в районе теперешнего Хабаровска, словно видели ее своими глазами.

Поскольку интеллигенция ушла в политику и не вернулась, я отправился к простым рыбакам. Почти у всех было общим одно: фамилия Бельды. В переводе – княжьи люди. Таких в России всегда хватало, и не только у нанайцев. Только теперь их называют бюджетниками. Как утверждает старая поговорка, «бросишь в толпу ком грязи – непременно в Бельды попадешь». Всего у нанайцев двадцать семь родов и фамилий. Самар – шаманы, Узала – люди с озера или следопыты (недаром Дереу принадлежал именно к этому роду), а самое романтичное описание, безусловно, у рода Килэн. Это зеленоглазые тунгусы со стороны моря. К счастью, старый Бельды-рыбак оказался куда дружелюбнее Бельды-писателя, а возможно, и щедрее на выдумку. Рассказ он начал с детства, когда его деревушки коснулась Великая Отечественная.

– Как война началась, мужчин на фронт отправили. Чтобы армию кормить, крайком распорядился все заливы закрыть железной сеткой. Рыба перед ней как в кастрюле кипит, елки зеленые. Подыхает, всплывает наверх толстым слоем. Лисы через нее ходят, колонки. Как по земле. Правда, у нас на участке рыба не пропадала. Деды в решетках дырки делали, выпускали ее.

Пацанам двенадцатилетним, как я, приказ: все на рыбалку! Днем и ночью рыбу возили. Девочки воду из лодок вычерпывали да улов сортировали. На Имаруне деревня маленькая была, пять-семь домиков. И вдруг за одно лето там стало большое село. Магазин открыли, клуб, библиотеку. Базу построили для обработки рыбы. Круглые сутки чистили и солили.

Что выловили, на больших лодках отправляли. Женские бригады, мужские. Да какие мужские! Мальчишки одни. Долго грести не можем, только реку переплыть. Там песчаная коса, и мы веревкой тянем. В сорок четвертом решетки убрали и спрятали. Это ж нарушение было…

В четырнадцать лет мы считали себя совсем взрослыми. Носилки с рыбой килограммов по сто пятьдесят таскали. У кого отцы были бронированные, те работали нормально, а остальные порой голодали, особенно на прополке картофельных полей. Рыбы нету, мамы нету, отец на рыбалке, бабушка старая – девяносто лет… Мачеха говорит: идите в лес, там желудей покушаете. Нечем ей было нас кормить. Рабочие лошади накакают, а мы оттуда овес собирали и ели. У нас с приятелем все нормально, сытые. А остальных пацанов рвало. Но все равно на другой день приходят и собирают. Капустные листья ели, сырую картошку жевали… А на рыбалке никогда не голодали, но все время только рыбу кушали. Ни сахара, ни хлеба нам не давали. В сорок пятом, после победы, мы поварихе сказали, что рыбу больше не хотим. Она говорит: я вам так приготовлю, что понравится. Порезала ее и сделала суп. Несколько дней поели – снова неохота. Тогда она нам в деревянные тарелки положила больших карасей – с кишками, чешуей, жабрами, совсем нечищеных. Только хорошо помыла и сварила. И до самого сенокоса мы их ели. Так вкусно! Я сейчас семье говорю: давайте попробуем. А они: нет…

Все готовы? Никто не вскипел? Тогда пошагали. Трасса здесь хорошая, но сейчас разгонимся – и пойдет. Вверх – вниз… Как в вальсе «Амурские волны».

У нас на фурах ребята – как на подбор. Андрей еще в Афгане служил, в десантуре. Добровольцем? Как же! Сигнал тревоги, самолет, и здравствуй, Кандагар. Я вот как раз хотел идти в ВДВ, просился. Две комиссии прошел, на третьей завернули. Обидно! Кто-то косил вовсю – и попал. А меня – дескать, с плоскостопием не берем. Потом с тем же плоскостопием в пехоту определили, смех один. Правда, затем в разведку перевели, перед тем как в Чечню отправить. Еще в первую кампанию это было. Там-то особо повоевать не пришлось. А на дороге всякое бывало, особенно в девяностые. И стреляли, и фуру грозили поджечь… Теперь спокойнее стало. Но менты достают, конечно. Зато у нас свой адвокат появился. Платишь две тысячи в месяц, если случится что – сразу трубку ему передаешь, и те живо отстают. Знают, что с ним ничего не выйдет. Недавно он придумал своим клиентам специальные красные ромбы раздавать. С этими ромбами машины и вовсе не останавливают. Только не говори здесь никому, что ты москвич, а то всякое случиться может…

Я как сюда зимой в первый раз попала, снегу намело – просто жуть! Захотелось по нужде, а мне показывают через окно – там, мол, сортир! Только расчистить надо маленько. Я выхожу, смотрю – у самого забора будка еле виднеется, до нее метров тридцать, а снегу – по пояс. Что поделать, хватаю лопату и начинаю копать. Минут через пятнадцать выходит свекровь, и давай смеяться. Это, говорит, ты к коптильне тропинку делаешь, а туалет – совсем в другом месте. Пришлось еще потерпеть.

Нас, семейских, в Сибирь Екатерина заслала. Умная баба была. Хоть рукой крестись, хоть ногой, ей все едино. Был бы прок. Мы поначалу в Польшу бежали, к Сигизмунду. Тот, хоть и католик, нас поддерживал. Книги печатал. Никон-то чуть не половину священных книг изменил! Как папа Римский хотел стать. У нас литургия пять часов утром и столько же вечером, у них – только один час. Думали поблажку себе сделать перед Богом. А уж из Польши нас, злых таких, в Сибирь отправили. Новые земли осваивать. Не крепостные, все свободные люди были, грамотные. Лес корчуешь – потом, почитай, всю жизнь налог с этих делянок можно не платить. Обжились здесь с тех пор, хотя зимы тут свирепые. Мир, конечно, проникает. Раньше без кички женщина и корову не подоит, а теперь…

Но живем! Тихо так, себя не выпячивая, хоть много нас – и здесь, и в Москве, и повсюду. Лишь бы власти не мешали. Говоришь, за веру теперь не притесняют? Подожди. Сейчас-то они заняты, нефть-газ делят. А как покончат с этим, за души возьмутся. Тоже делить будут. Так всегда бывало. И будет всегда.

Да, я шаманил. Я православный, и крест на груди имеется. Когда на исповедь иду, всегда перед батюшкой в шаманстве каюсь. Но мне надо пасти оленей, и чтобы волки меня не съели, медведи не поломали. Вот и приходится грешить, куда деваться.

Нет у нас в городе демократии. Была, да вышла вся. Вот раньше, как положено, жили при двухпартийной системе. Либо воровской общак, либо милиция. Свободные выборы! Сам решаешь, кому платить. А нынче менты все под себя загребли и корежат людей как хотят. Вертикаль власти! Всех воров перебили. Некоторых – при задержании, а у кого и разрыв сердца в камере случился. Причем до того мужик ни разу на здоровье не жаловался. Рыболовецкий флот весь арестовали да отобрали в пользу московских. Конечно, по закону. За браконьерство. А кто тут не браконьерит! Но от местных хотя бы людям что-то перепадало, а нынешние тем же самым занимаются, только все в Москву уходит. Выжимают наш край до капли, и ничего взамен.

У меня приятель был, золотодобытчик. Предлагал работать на него оценщиком изумрудов в Колумбии. Я было согласился, но потом узнал, что в среднем там с этой специальностью живут месяца полтора – пока кому-нибудь дорогу не перейдешь. Скольким школам и детдомам он тут помог! А передовиков производства на Гавайи отправлял за свой счет. Вместо переходящего вымпела. Построил коммунизм в одной отдельно взятой артели. Никто ни в чем не нуждался. Теперь в розыске – и в России, и Америке.

К нему еще лет десять назад подкатывали. Приехали москвичи из какого-то министерства – передавай, дескать, нам артель. А тот, не будь дурак, сразу ментам позвонил. Богатый был, мог себе позволить и ворам, и легавым платить. Те министерских живо закрыли. Они в Москву звонят, жалуются, но так совпало, что в тот момент их министерство тоже расформировали. И оказались бедолаги никому не нужны. До сих пор сидят, наверное. Не знаю, все про них давно забыли. Раньше здесь и черных не было. Как думаешь, почему? Даже в газетах писали: «Сегодня представители спортивно-деловых кругов посетили городской рынок и раздали торговцам рекомендуемые

Со времен своего основания Владивосток сбрасывал сточные воды прямо в море. Город ширился, и зловонные потоки – тоже. Экологи не уставали бить тревогу. И они были услышаны! К саммиту АТЭС построили современные канализационные системы. Мы стояли на набережной и смотрели на мутные волны, зная, что больше нечистоты сливаться в океан не будут. Экологический кошмар закончится… но только после того, как большинство обитателей прибрежных вод возле канализационных стоков погибнет. Даже самые крохотные, безмятежно греющиеся на солнышке возле пирса. За много десятилетий рыбы привыкли жить в дерьме. Когда акваторию очистят, они будут страдать, а многие даже умрут. И только потом, после долгих бедствий, появятся новые поколения, которые не испытывают ностальгии по «старым добрым временам» и умеют выживать в чистой воде, как и большинство обитателей мирового океана.

Мария лежала на мягком ковре из мхов и пушистых стебельков водяники и смотрела в небо. Белое море было необычайно тихим, подступающий лес молчал, и только яркие цветы иван-чая подрагивали над нами от почти неощутимого ветерка, такого медленного, словно само время здесь уже не текло с прежней неумолимостью. Бесконечный северный день растворялся в вечерней прохладе, и солнце готовилось ненадолго нырнуть за лес, словно ясный зрачок моргающего глаза, – чтобы засиять через миг над островами с обновленной силой. Приподнявшись на локте, я рассматривал свою спутницу – выпуклый лоб под пестрым самодельным тюрбаном, приоткрытые пухлые губы, маленькие, почти детские руки с крепкими пальчиками и широкие округлые бедра взрослой женщины. Она была красива – не как изысканная картина художника-декадента, а как добротная работа деревенского мастера, который сызмальства занимался простым, но любимым делом и творил с улыбкой. Казалось, под ее кожей бурлит избыток жизни – такое чувствуешь только при взгляде на молодую девушку, готовую родить и вскормить здоровых детей.

– Мы, христиане, самые радостные люди, – тихонько сказала она. – Смерть уже побеждена, зачем горевать?

Ее глаза были цвета северного неба – светлые, почти прозрачные. Еще на кораблике, везущем меня на Соловки, я был поражен изобилием таких глаз. Сперва я решил, что это свойственно поморам, но потом оказалось, что светлоглазые ехали на острова отовсюду, даже из Москвы. Хотелось верить, что среди таких людей нет тех, кто шикает на девушек, входящих в церковь с непокрытой головой, и с воплями необъяснимой ненависти прогоняет из храма туристов, посмевших не перекрестить лба. Я готов был поклясться, что другие глаза были у пожухшей дамы, которая во время вечерни обозвала неловко толкнувшую ее девчонку ведьмой. Я понимал, что это глупо, но оттого моя уверенность не слабела.

Семь лет назад Мария приехала сюда как туристка – и с тех пор постоянно возвращалась на острова, водить группы паломников. Ее не пугали ни общажная комната с пятнадцатью кроватями, ни манка с комками, похожими на соловецкие валуны, ни жидкий чай, прозванный ее коллегами «Белые ночи». В первый мой северный вечер я отправился бродить по окрестностям монастыря, промахнулся мимо крупной дороги, долго петлял наугад по лесным тропинкам, упорно выталкивавшим меня к берегу, и несказанно обрадовался, увидев знакомое по экскурсии лицо. Дети с криками бегали по лабиринту, выложенному у моря приезжими эзотериками. Его стенки едва доходили им до щиколоток, и все же они упорно семенили по узким дорожкам, то и дело сталкиваясь, но не переступая каменных границ. Терпко пахли водоросли, одинокая чайка стояла, картинно поджав ногу, на валуне посреди залива, а мы, уютно пристроившись на тесном бревнышке, вытягивали из банки крошечные сочные помидоры и обменивались ничего не значащими фразами, каждая из которых была как пароль, и невидимые часовые, заслышав правильный отзыв, удовлетворенно кивали и пропускали нас чуть дальше, навстречу друг другу. Она провела всю юность в странствиях, а теперь собиралась искать постоянную работу, я безвылазно отсидел в офисах срок, который обычно дают за особо тяжкие преступления, но вырвался на свободу и путешествовал по всей стране. Мы направлялись в противоположные стороны и встретились на полпути, и это было хорошо.

С тех пор почти каждый вечер мы гуляли вместе, а днем я присоединялся к ее группе паломников, и мы плавали по островам архипелага на кораблике, управляемом жилистым низкорослым капитаном с курчавой шевелюрой. Мария рассказала, что у него шестеро детей – и своих, и приемных, про которых он говорил: «Я их не воспитываю. Просто они видят, что я каждый день тружусь, а все свободное время провожу с ними».

– Интересного человека на Соловках найти просто, – делилась она секретами. – Достаточно встать у магазина и наблюдать. Если у прохожего морщины в палец глубиной, это наверняка старый рыбак. Стоит такого разговорить – заслушаешься.

Я кивал и отправлялся ловить рыбаков, а потом, набравшись опыта, и других удивительных существ – таких, как люди, тайком чинящие купола умирающих храмов, доблестно охраняемых государством от реставраторов, но не от разрушения, или старушка, уже много лет строившая в архангельской глубинке музей. Завидев туристов, она бросала любимую козу, внуков и не довязанный носок, выбегала навстречу автобусу, а потом истово пекла гостям блины, приговаривая: «Мне нельзя умирать. Кто ж тогда в моем музее бесплатно работать будет!»

А паломники послушно следовали за Марией дальше, мимо братских могил узников ГУЛАГа, старинных скитов и древних языческих капищ. Только один бородач, едва завидев колокола, тут же бежал к ним, и руки его тряслись от предвкушения. Он мечтал быть звонарем. Однажды бедняга не удержался, дернул веревку – и колокол заговорил, но тут подошел батюшка с фотоаппаратом на боку, сделал замечание. Потом неудавшийся звонарь только бродил между колоколов, жадно прислушиваясь к их молчанию. Лишь иногда, не в силах противиться искусу, он легонько касался бронзового бока ногтем и впитывал не слышные больше никому звуки, озираясь, как вор, и краснея от стыда и вожделения. Когда усталые паломники разбредались по гостиницам, мы с Марией уходили в лес. Он обступал со всех сторон, и я почти физически ощущал теплый сок, струившийся внутри его стволов подобно крови. Как и моя спутница, он был полон жизни. Гибнущие деревья окрашивали озера в вишневый цвет, а беспокойная вода отражалась в нависающих над ней ветвях, и блики перекатывались по коре, словно мускулы. Когда монахи прорезали в его плоти дорогу к храму, лес терпел и не обижался. Он был здесь до зарождения религий и знал, что все человеческие творения – и монастырь, и горделивая церковь с маяком на куполе, высящаяся на Секирной горе, хотят вновь слиться с ним, и лишь постоянные усилия людей не дают этому сбыться. Но все мы, топчущие его хвою и заросли голубики, обречены либо уехать отсюда, либо самим превратиться в деревья, быть выпитыми до остатка их корнями. Нескончаемый день угасал, мы с Марией лежали на узкой границе между лесом и морем, и назавтра мне надо было возвращаться. Девушка улыбалась в полусне, на соседнем пригорке стоял обрубленный ствол, и я считал, что здесь было одинокое дерево, а она – что поверженный крест, но мы оба были уверены, что им суждено возродиться.

Скажи, почему самые благородные и несуетные лица из всех, что я видел, были у женщин из самых патриархальных обществ – иранских шииток и многодетных матерей из далеких старообрядческих деревень? Не означает ли это их правоту, ведь что толку в истине, которая не добавляет радости? Мы выкашляли ядовитый плод с древа познания, для нас больше нет ни чистого добра, ни абсолютного зла, и незачем стыдиться наготы, но почему же счастье мимолетно, как северное тепло, и из каждого земного рая неизбежно изгнание? Всякая вера наивна, во всех религиях полно грязи от немытых сандалий циничных властителей и жрецов, но то же можно сказать и о любом чувстве, превращенном в слова, и о моих мыслях, Мария, ведь они в дороге натирают, как слишком большие башмаки, да и твое имя тебе пока не по росту, просто заезжий путешественник встретил девушку Машу, но так и не избавился от дурной привычки много думать в самый неподходящий момент.

Она посмотрела на меня, лукаво прищурившись, и сказала грудным глубоким голосом:

– Тут один батюшка сделал себе адрес электронной почты, начинающийся так: «прораЬу1а@». Потом, правда, в епархии узнали и попросили сменить…

На большую землю я возвращался с церковным хором из Йошкар-Олы. Мария провожала меня на пристани. Она быстро нашла мой корабль и договорилась с седобородым капитаном в модных черных очках. Все ее знали, все улыбались ей в ответ, и я понял: точно так же она прощалась и до меня, а через неделю будет провожать другого незнакомца, ставшего здесь немного более счастливым. И эта мысль меня не опечалила.

Теплоход с иконой на мачте выруливал из гавани Благополучия, вокруг форштевня вскипали кружевные струи. Широкоскулые марийки слаженно пропели последние такты псалма. Хормейстер подмигнул им и сказал:

– А давайте теперь что-нибудь народное?

И, не дожидаясь ответа, затянул по-итальянски старинную неаполитанскую песню. Мы прошли мимо черного кораблика с надписью «Голгофа» на борту. Стоявший на его палубе монах задорно улыбнулся и, по-военному вытянувшись, отдал нам честь, приложив ладонь к потрепанной скуфейке.

Сперва был только свет. Земля и небо сияли, как чистый лист бумаги на солнце. В этой всепоглощающей белизне терялось чувство расстояния. Черные иероглифы на снегу могли оказаться кустами в пятидесяти метрах от «Бурана» или домиком на соседней, еще невидимой сопке. Водитель Борис привычно вел снегоход, стоя на коленях, но иногда привставал, оглядывался и по одному ему ведомым ориентирам находил дорогу. Путешествие к оленеводам в тундру воистину было переходом между мирами в бескрайней пустоте.

В канадские утепленные сапоги на ветру закрадывался предательский холод, и я невольно вспоминал напутствие Тагирыча, главы оленеводческого хозяйства.

– Мехотура есть? – коротко спросил он, почесывая темную бритую башку.

Внимательно выслушав мои объяснения про современные пуховки, флисовки и термобелье, большой начальник изрек:

– Какого ты года рождения? Хочу знать, что на памятнике выбить.

В ближайшие недели мне предстояло неоднократно убедиться, что спорить с северянами о зимней одежде так же бесполезно, как с итальянцами – о пицце, а с французами – об искусстве любви. Но в бригаду, тем не менее, Тагирыч меня отправил, проворчав одобрительно:

– Ты хотя бы высокий, не будешь за сугробы яйцами цепляться. Поедешь во вторую. Там опытные наставники. Деды! Молодежь-то больная, беззубая. Потому что квашеную кровь не пьют. Раньше ее собирали в пыхпых – мешок из нерпичьей шкуры. Крошили туда прожаренные губы, копыта, и оставляли подольше. В этой крови вся таблица Менделеева! Я понадеялся, что в «ароматном» чукотском лакомстве нет хотя бы урана из ближайших рудников, но вслух ничего не сказал.

С Тагирычем меня познакомила в Певеке Наталья, большой знаток чукчей.

– Хотите увидеть быт коренных народов? – щебетала она в трубку. – Мы их так и зовем – корешками. Люди простые, добродушные. На таких вся Россия держится…

Борис в очередной раз приподнялся и остановил «Буран» среди белой пустыни:

– Приехали!

В ответ на недоуменный взгляд он показал куда-то вбок, на чуть заметную серую полосу: «Олени!» Затем ткнул вперед: «Палатки!» Помочился, чтобы не пачкать стойбище, выкурил сигаретку и завел мотор. Через пять минут две крошечные черные запятые и вправду превратились в странные сооружения из шкур, откуда доносился собачий лай. Из левого вышел пожилой чукча в кухлянке, покрытой фиолетовыми леопардовыми пятнами, и коротко представился:

– Дядя Ваня.

– Белых медведей мы видим редко, в миграцию.

Здесь тяжело жить, зато легче жить по-настоящему. Здесь нельзя не трудиться – замерзнешь. Отсюда хочется бежать и сюда тянет вернуться

«Зимой дороги у нас прекрасные. А зима здесь длится долго. И ремонтировать просто – засыпал в яму песок, залил водой»

Наутро мы провожаем в поселок Веру. У нее плеврит, надо показаться врачу

Семь лет назад Мария приехала сюда как туристка – и с тех пор постоянно возвращалась на острова, водить группы паломников

Нарты, прицепленные к снегоходу, подскакивают на ухабах.

Чтобы не слететь, я хватаюсь за веревки

Регионы Севера так овеяны фольклором, что в сознании большинства россиян находятся где-то между Тридевятым царством и страной Снежной Королевы

Человек берет у воды рыбу, вода взамен требует человеческие жертвы

Среди озер и мягких трав тундры церковь казалась миражом. Вокруг сосредоточенно колесили на велосипедах крохотные ребятишки в ненецких малицах

Приживутся ли на вечной мерзлоте семена цивилизации? Не превратятся ли в сорняки, заглушающие местную культуру?

Есть у ненцев легенда, что до них на Севере жил народ сихиртя. Когда с юга пришли воинственные кочевники, те не сумели адаптироваться и ушли под землю, взяв с собой мамонтов, от которых на поверхности остались только рога

До сих пор неподалеку от трассы стоят потрепанные временем лагеря. Еще держатся ветхие заборы… Глазницами выбитых окон таращатся на дорогу мертвые поселки – память о совсем недавней истории

Сама идея строительства постоянного жилья в условиях вечной мерзлоты была ошибкой

Порой олениха не может выкормить детеныша, его выхаживают люди, и он становится авкой – домашним оленем

Косые солнечные лучи сливались на поверхности бубна с отблесками пламени и озаряли серьезное, застывшее лицо хозяина багровым светом. Наконец, хант остался доволен звучанием

Снаружи минус сорок, а в палатке дяди Вани потрескивает печка

Зимой, когда морозы зашкаливают за минус шестьдесят, Оймякон похож на планету из другой галактики

Дыхание вылетает изо рта с тихим шелестом… Громко лопается земля. Даже надежное железо становится хрупким и ломается. Выдерживают только живые существа

Идут они мимо нас, идут, идут… Снег и лед на лапы намерзли, а они все идут…

Далеко на горизонте ползут светящиеся точки – колонна грузовиков движется на месторождение золота «Купол». Белый медведь по-чукотски – «умкы», как медвежонок из мультфильма. Вот только молодые чукчи этого не знают. Десятки лет ассимиляции почти уничтожили их родной язык, а заодно и старый образ жизни. Из поколения в поколение детей оленеводов свозили на вертолетах в интернат, чтобы дать обязательное среднее образование. Некоторых насильно отнимали от семьи. Как говорил северный сказитель, «нас, словно оленей, загнали в один общий кораль». Передача опыта от старших к молодежи нарушалась, и многие чукчи оседали в поселках и городах, с их непыльной работой и доступной водкой.

– По-русски они вверх ногами говорят, криво. Инглиш знают, а чукотский – ни черта. Со стариками только и побеседуешь…

Снаружи минус сорок, а в палатке дяди Вани потрескивает печка. Возле нее лежат сборник сканвордов, книга и старый, еще советский ручной электрогенератор для радиостанции. Есть современный, но он давно сломался. На кожаной стене палатки – десятки крошечных заплат в местах, где шкуру оленя прогрызли личинки оводов. К потолку примотана настольная лампа. Она не работает – дизель включают редко, экономят топливо. Вместо нее дядя Ваня жжет свечи. В тепле он снял шкуру искусственного леопарда (дети прислали, не пропадать же добру) и оборотился крепким дедом в нижней кухлянке из отороченной мехом оленьей кожи, с ножом на поясе и в торбасах из камусов с подошвой из шкуры лахтака. Так мог выглядеть его предок сто лет назад.

Дядей хозяина палатки прозвали в юности, когда он был бригадиром комсомольской молодежной бригады. Старший – значит, дядя. Позже он оправдал прозвище, обзаведясь многочисленными племянниками. Бригада дяди Вани ставила рекорды. Чукчи уважительно повторяют, что к моменту распада СССР ему оставалось получить последний орден, и он стал бы полным кавалером. Что за орден и кавалером чего, никто не упомнит, да это и неважно. Какой прок от наград исчезнувшего государства! Дядя Ваня давно не бригадир и должен «отдыхать в деревне, на Канарах», но приехал в тундру на неделю, да так и остался – подменять нынешнего начальника Игоря: главный оленевод ушел в декретный отпуск. Летом проще: в тундру возвращаются на каникулы дети, нанимаются бомжи – из своих, чукотских, а зимой скакать через сугробы охота разве что косолапым всех видов и расцветок.

– Бурых медведей куда больше, чем белых. Но если их не тронуть, и они не тронут. Правда, года два назад появились злые, не наши. С длинными лапами. Нападали на людей. Игорек такого в стаде подранил. Утром пошел по следам, а медведь хитрый, крюк сделал и затаился. Хорошо, собака заметила. Еле успел его карабином свалить…

Палатка дрожит от ветра, из прорезей врываются снег и клубы пара.

– Радио говорит, по Европе пурги прошлись. Италия и Греция крепко пострадали.

Обстановка у дяди Вани – суровая, мужская. Из еды – только оленьи ребрышки. Ужинать мы идем к соседям, в семейство Юры и Веры. Там картошка с мясом, конфеты и, конечно, застольные разговоры. Вера – оленевод третьего разряда, как и все женщины в тундре. Молодым пастухам-мужчинам сразу присваивают четвертый разряд, опытным – повышают до пятого. Зато женщинам дополнительно платят за выделку шкур и шитье мехотуры.

– Чай изо льда вкуснее, но не успели набрать, – извиняется дядя Ваня, ставя на печку бидон, набитый снегом. Оленеводы разливают в чашки заварку из латунного чайника, мне же, как дорогому гостю, кидают дефицитный пакетик «Липтона» – такая же удивительная манера встречается у китайцев.

– Зимой здесь нелегко, да и летом не проще. Материковый комар – культурный, а наш – как истребитель. Не ощупывает, а с лету втыкается.

От старого быта у оленеводов остались, пожалуй, лишь нижняя одежда, торбаса да сами олени. Животных не режут, а стреляют из допотопного ружьишка, потому как арканов нет, да и мастера их кидать почти перевелись. Ярангу ставят только летом, для зимы лучше теплая палатка. Даже кочуют чукчи на вездеходе или на «Буранах»:

– Одного ездового оленя убили, другого волки затравили, не осталось ни правого, ни левого, ездим на металлоломе, – нараспев говорит Вера. – Сын Игорь пробовал в прошлом году упряжку собрать, так олени чуть ему руки не сломали. Перевернули нарты и убежали.

Пока мы беседуем, полуторатысячное стадо сторожит Сергей

– самый младший из дежурных. Он сидит в крохотной передвижной будке на полозьях и наблюдает, чтобы олени не разбрелись. Опасностей всегда хватает – вороны, выклевывающие глаза детенышам, хищные звери и даже дикие олени. «Дикари» способны увлечь с собой целые стада. Многие чукчи убеждены в расчетливости рогатых – у домашних оленей ноги короче, и они первыми попадают в зубы волка и медведя, помогая остальным выжить. Порой бывает и наоборот – дикие олени прибиваются к стаду, переживают в нем голодное время, а потом убегают. Оленеводы к таким халявщикам относятся спокойно. К тому же после них остается красивое потомство. Для метисов и оленей с четвертью дикой крови в чукотском языке есть отдельные слова – рытакав и светейкын.

По-старому кочуют только в двух бригадах – третьей и девятой. Последней командует знаменитый Вуквукай – хранитель традиций, к которому возят иностранных туристов и этнографов. Про него сняли уже несколько фильмов.

– У Вуквукая в палатке каменные амулеты, куклы и икона, – рассказывает Вера. – На Кильвей, праздник рождения теленка, оленью ногу вычищаешь от жилы и кормишь кукол костным мозгом. Прямо в ротик. Больше такого нигде нет. Наш дядя Ваня – коммунист, а в остальных бригадах – либо неверующие, либо баптисты…

Ночью над палатками мерцает северное сияние – нежные бесцветные лепестки, совсем непохожие на красивые фотографии этого явления. Печка догорает. Дядя Ваня убирает палку, держащую открытым вход в палатку, и привязывает в тамбуре собак. Взлохмачивает ножом стружку на полене для утреннего розжига, вынимает распорки из прорезей в крыше и залезает в кукуль, оставляя гореть единственную свечу. Со светом теплее.

Вскоре дыхание превращается в пар. В колеблющихся тенях подвешенные на притолоке кожаные чижи и ремешки кажутся Вуквукаевыми «куклами» – спутанными связками дырявых камней и раздвоенных веток, напоминающих человечков, по одной на каждого члена рода. Если идолов двух кланов повесить рядом, жди беды, а если их понюхает собака, на стадо нападут волки…

Среди ночи я просыпаюсь от стука в полог. Псы заливаются лаем. Когда он смолкает, снаружи явственно доносятся массивные, человечьи шаги по хрусткому снегу. Когда лежишь на земле, кажется, что они отдаются прямо в животе.

– Черный пес отвязался, – поясняет прожженный материалист дядя Ваня и засыпает снова.

Наутро мы провожаем в поселок Веру. У нее плеврит, надо показаться врачу. Круглолицый, черный от снежного загара чукча подъезжает на «Буране» к стаду и тормозит с залихватским разворотом:

– Кто заказывал такси на Дубровку?

Дядя Ваня грузит освежеванную оленью тушу. Кровь сливают в желудок, чтобы отдать собакам – пыхпых больше не в ходу, да и кровяную кашу давно не варили, картошка вкуснее. Вера сидит на нартах грузно, похожая на древнего божка. Она пытается докурить сигарету, но ей мешает кашель. Щуплый Юра часто моргает и, стоя на коленях перед женой, застегивает ей пуговицы на старенькой спецовке поверх кухлянки.

Чукотский поселок Рыткучи – череда двухэтажных домов, в подъездах которых порой ютятся собаки. Рядом – маленький, но живой музей, электрическая котельная и современная школа с роскошным спортзалом. По улицам даже в лютый мороз колесят дети на велосипедах и шляются пьяные. В кранах – только горячая вода, в единственном магазине – часовая очередь. На горизонте по кромке моря величественно проплывают фуры, но в поселок заезжают разве что скупщики рыбы. Я живу в Рыткучи у молодого ветеринара. На крохотной полке над столом – пиала с баурсаками для духов предков, на плите – обрядовый шулюм. Все потому, что он – калмык. Поселковые чукчи традиции своего народа почти забыли. С каждым годом калмыков здесь все больше. Они работают и мало пьют.

С алкоголизмом у чукчей пытались бороться многие. Получилось только у Красного Креста, собравшего небольшую группу завязавших пьяниц, да у баптистов, съезжающихся на Север отовсюду, от Брянска до Аляски. Поэтому даже многие неверующие относятся к ним хорошо. Ответственность за спаивание чукчей большинство перекладывает на американцев. Те уже сотни лет назад обменивали драгоценную пушнину на огненную воду. Торговля шла бойко. Но приживутся ли на вечной мерзлоте более полезные семена цивилизации? Не превратятся ли в сорняки, заглушающие местную культуру?

– Дети оленеводов русскую литературу понимают легко. И современное общество, и дворянское. Сложнее всего объяснить им, что такое лес. Или черемуха.

Директор школы Алевтина Беляева приехала в Рыткучи из Йошкар-Олы. Собираясь, бросила на дно сумки спички – готовилась к худшему. Реальность оказалась не такой уж суровой. Пускай приходится трудиться разом за учителя, юриста и бухгалтера, вставать рано и уходить с работы в 10 вечера. Зато здесь несуетно и привычно:

– Дочь адаптировалась трудно, но теперь учится на материке и скучает по Рыткучи. Надоела слякоть, говорит. Мама, я хочу в мороз, домой. Чукчи тоже уезжают за высшим образованием, но не приживаются. Там жизнь быстрая, бурлит. Я сама это замечаю, хотя материковая. Мой дом – здесь. Поначалу на нас ворчали, что мы понаехавшие, а я отвечала: «Чукотка – тоже моя родина, я – в России».

Между наукой тундры и обязательным образованием ищут хоть и болезненный, но компромисс. Говорят, даже суровый Вуквукай больше не ругает школу: в начале осени, когда у оленеводов горячие деньки, детей не забирают из бригады. Вертолет прилетает в конце сентября, а программу наверстывают за счет индивидуальной работы. Вот только сами школьники, привыкшие к интернатскому житью, горячей воде и интернету, в тундру не рвутся. Дочь самого Вуквукая, Наталья, живет в Певеке – это она познакомила меня с «корешками». Чукотский язык преподают чукчам как второй иностранный, после английского. Хороших учебников нет.

– Иногда родители мне говорят, что их детям чукотский не нужен, – вздыхает Алевтина. – Стало быть, отвечаю, вы и от льгот коренным малочисленным народам должны отказаться. Ни квот, ни лекарств бесплатных. Тогда они задумываются. После революции молодая советская власть давала чукчам вторые, русские имена. Чаще всего они становились Иванами. Сейчас мало у кого есть традиционное имя. Реликвии предков или в музеях, или сожжены последними хранителями, чтобы уберечь от осмеяния потомками. Ассимиляция – не однозначно плохое явление, русская культура ничем не хуже чукотской. Но для таких новоиспеченных русских, отвыкших от тундры и не освоившихся на «материке», велика опасность стать уже не дядей Ваней, а Иванами, родства не помнящими. Тогда через пару десятков лет оленеводы забудутся так же, как легендарные чукотские воины, которые побеждали хорошо вооруженных русских и «сражались чем угодно – луком, копьем, годовалой важенкой, а зимой и мерзлой тушей оленя». Останутся лишь герои анекдотов да наивный чукча в ожидании рассвета, которого изображал нанайский певец Кола Бельды.

На улице поселка меня схватила за локоть чукчанка неопределенного возраста – то ли пьяная, то ли трезвая, облаченная в немыслимую мешанину советских, современных и чукотских вещей.

– Помоги! – крикнула она.

Я едва не отдернул руку, но сдержался, и она обрушила на меня долгий перечень бед – безденежье, болезни, пьющие дети…

– Чем тебе помочь? – спросил я в постыдной тоске, неизбежной при разговоре с нищими.

Она серьезно посмотрела мне в глаза. Прошептала:

– Молись за меня…

И больше – ни слова.

Сталина я не застал, а вот всех остальных застал. И каждый говори одно и то же: «Мы живек в тяжелое время». А когда оно бывает другим? Сейчас Ямал кормит всю Россию, и все равно время тяжелое. Зато Чечню накачивают деньгами, чтобы не стреляли. Мы с друзьями подумываем – может, взять нам ружьишки, да и податься в партизаны. Авось хоть тогда деньги Ямала ему же и оставят.

Говорят, в одну деревню прислали в тридцать вось мом коммуниста – найти кулака. Собралось руководство колхоза. Вроде бы все работают, излишков ни у кого нет. Кого же кулаком записать? Наконец выискали мужика, у которого были четыре незамужние дочери. Пашут на поле не хуже лошадей, достаток приносят лучше любых батраков. Чем не кулак? А во время войны боялись, что немец здесь десант высадит. Бабка наша Клавдия Григорьевна с внучкой Октябриной ездили сено косить на речку. Там щука или ондатра в воду бултыхнулась. Они в поселок прибежали и доложили в штаб: обнаружена немецкая подводная лодка. Начальником штаба был учитель. Схватил он патроны от трехлинейки, все побежали к берегу, и мы, ребята восьмилетние, за ними – интересно же, как подводную лодку расстреливать будут.

А река такая, что не только подводная, но и обычная лодка еле проплывет. Ну мы-то ладно, а как учитель поверил, до сих пор не понимаю.

Жил тут немец один. Как война закончилась, проникся он идеями коммунизма, решил стать настоящим советским человеком и перебежал из американской зоны в Восточный Берлин. Там его, как водится, взяли и послали строить социализм к нам, в Республику Коми. После отсидки остался здесь. Дали ему серпасто-молоткастый паспорт, и даже фамилию он сменил на русскую. Действительно стал советским, не отличишь.

Когда пошли волны эмиграции и отсюда потянулись все, у кого была хоть капля несоветской крови, первую он пропустил. Боялся. Ко второй все же призадумался. Явился бывший немец в посольство Германии. А как уехать-то? Паспорт – советский, манеры – советские, немецкий язык он забыл. Но тут впервые за десятилетия услышал родную речь и сам начал говорить. Сперва запинаясь, потом все лучше и лучше, словно невидимая оболочка прорвалась. Так что из посольства вышел какой-никакой, а немец. Получил гражданство и укатил в ФРГ. Только мы его и видели…

Пошли мы как-то с норвежцами в горы, а один остался в Паное с местной – бабушкой Шурой. Село уже пустое, только она осталась. Идем обрат но, слышим – ха-ха-ха, бу-бу-бу. Подходим – стоят норвежец и бабушка, оба смеются, разговаривают. Она не знает ни слова по-норвежски, он – по-русски.

Я была городская цаца, а замуж вышла за лесника. Поначалу чуть ли не каждый день концерты ему закатывала. Только в лесу мы никогда не ссорились. Однажды я попыталась, а он сразу хвать меня за шкварник и говорит: «Умолкни. Здесь нельзя». Потому как лес все слышит. Не понравишься ему – может и наказать.

Видишь, на склоне из снега дерево торчит. Давно умерло, а еще цепляет ся. Не хочет падать. Кедровка на ветке примостилась. Как люди отсюда ушли, птицы сразу возвратились. Тут, возле поселка, сразу несколько звериных дорог сходятся. Снежные бараны идут, олени… Медведи появляются в шесть утра, хоть часы сверяй. Они здесь хозяева. Трое и вовсе с постоянной пропиской. Еще немного – и будет их больше, чем жителей.

Когда дамбу прорвало и на поселок сель сошел, – многие хитрили, оставались. Уезжать не хотели. Одни мародерствовали. До сих пор с котельной металл обрезают.

А котельная на севере – это сердце поселка. Когда останавливается, ему конец. Сейчас-то от нее только скелет остался, и дым из угольной кучи валит. Горит где-то в глубине. Другие думали, им взамен дадут квартиры в городе. С ними было сложнее всего. Сплошные суды. В итоге хозяева деревянных домов компенсацию получили, а жителей пятиэтажек мы одолели. Доказали, что те не в аварийном состоянии. Вроде как можно жить, хотя, конечно, нельзя. Из-за них поселок официально не закрывают, чтобы не платить. Так я и остаюсь мэром покинутых домов и разбитых теплиц.

Здесь тысячи людей жили. Горы изнутри выскабливали, золото добывали. Теперь видишь – серая муть повсюду. Тот самый сель с золотом и реагентами, прощальный подарок комбината. От одиночества я уже сам с собой разговариваю. Но в целом привык. Главное – вверх не смотреть. Куда ни глянь – одни сопки. Горизонта вовсе нет. А человеку нужно видеть дальше, чем на пару сотен метров. Зато хоть кедровки вернулись…

Первопроходцы наших мест были романтиками, а потому в Магаданской области много удивительных названий – озеро Мечты, пик Челленджер и, конечно же, знаменитое озеро Танцующих Хариусов. Там они тысячами выпрыгивали из воды, кувыркались в воздухе что твои акробаты. Даже само это озеро с высоты напоминало рыбину.

Многие горожане приезжали сюда отдыхать. Была лишь одна загвоздка – комары здесь просто кишели, так что детишки возвращались из познавательных поездок с распухшими лицами и глазами-щелочками, как у азиатов. А поскольку слухов о нелегальных китайцах на Дальнем Востоке и так хватало, приняли решение – комаров истребить! Несколько дней самолеты опыляли озеро инсектицидами, и коварные насекомые исчезли.

А следом исчезли и хариусы, у которых комары и их личинки были основой рациона. Да и танец их знаменитый был охотой на разную крылатую мелочь.

Прошло время. Комары на озере быстро расплодились до прежних масштабов. А вот хариусы не танцевали еще многие годы.

На Карском море рыбы полно. Закинул сеть и знай дрочи хвост за хвостом. Я тогда на колхоз работал, и для себя на берегу восемнадцать мешков муксуна зарыл. А песец, сволочь, прокопал ход под землей и до них добрался. Я, как увидел, озверел совсем. Бегаю, стреляю песцов. Он уже мертвый лежит, а я все равно – шарах в голову! Сильно злой был. Шестнадцать мешков песец испортил. Он только брюхо рыбе выедает, да на что она потом годна. Мне на «Сайгу» бы хватило, а пришлось все выбросить. «Сайгу»-то я потом все равно купил…

Прибился к стаду нашей соседки Варвары дикий олень. Борется она с ним, борется, и все мужу кричит: «Неси нож скорее!». Тот из-за двери поглядывает, но выйти боится. Наконец Варвара изловчилась, схватила оленя за рога, перевернула и воткнула в землю. Пока тот пытался их выдернуть, сама сбегала за ножом, зарезала его. И мужа потом поколотила.

Мой дед был большой шаман. Как-то раз одной женщине мертвого ребенка оживил. Говорит, за это твоя дочь выйдет за моего внука. Подросла старшая дочка, назначили свадьбу, а она и сбежала из-под венца с другим парнем. Думали, плохо будет, душа шамана накажет. А потом младшая дочь той женщины сама полюбила этого внука, без взрослых обошлись. Живут хорошо.

Мне бабка, дедова жена, все говорила: «Выйдешь ты замуж за русского, сильно старше тебя». Я, конечно, не соглашалась, а она мне: «Не беспокойся. У меня самой муж на тридцать лет старше. Сперва тяжело было, плакала. А потом, как детки пошли, наработаюсь, прижмусь к ребеночку, и больше уже ничего не хочется». Видишь, все получилось так, как она говорила.

Сейчас в тундре полно миссионеров. Пользуются хантыйским гостеприимством. Приезжают на «Буранах», входят в дом и давай про Христа рассказывать. Мол, вы, конечно, идолопоклонники, и это плохо, зато живете по-христиански. Стоит креститься – и рай обеспечен. Роли у них грамотно распределены. Один – эдакий рубаха-парень, второй – тонкий интеллигент, третий – крутой. Кому сподручнее, тот и речь ведет.

Обычно женщины первыми веру меняют. Муж к священному лабазу идет, а жена – в молельню. Семьи распадаются. Недавно один парень собственную мать пытался из-за этого застрелить, но отец не дал – ружье задрал, и пуля в небо ушла. Уехал сын прочь. По деревням шляется, спился совсем…

Жила тут бабка Сима. Самогон делала такой мягкий, что не замечаешь, как бутылка пустеет. Рассказывала, что ее сюда в сталинские времена этапом перегнали от самого Магадана. Восемьсот с гаком километров пешком за десять дней. Зятя своего, дальнобойщика, лопатой била. Ты, говорит, две недели ехал тот путь, что я быстрее ногами протопала. Стало быть, бухал и дочке моей изменял.

Был у нас гусь. Солидный такой, авторитетный. Иван Иванычем звали. Дом охранял не хуже иной собаки. Только имел одну слабость – очень выпить любил за компанию. Не успеют сыновья бутылку открыть – а он уж рядом. Шипит, за ноги щиплет. Не успокаивался, пока не получал смоченного в пиве хлебного мякиша. Что делать? Решили его Ваське-пастуху отдать. Тот мужик одинокий, выпить ему не с кем, так что Иван Иваныч ко двору пришелся. Совсем споил пастух бедного гуся. Теперь он пиво не хлещет, только водку. Напьются – и лежат рядом, мужик и гусь.

Потом похмеляются. Так и живут вдвоем. И оба счастливы.

Наш Семен – большой мастер. Сам инструменты делает, сам на них и играет. «Журавлиная шея», ее еще хантыйской скрипкой кличут. Пригласили его как-то в Сургут выступать. Запряг он оленей и поехал в город. А дорога долгая. К тому же подтаяло. Когда возвращался, упал один пристяжной и не поднялся. Взял Семен топор и перерубил инструменту шею. Из-за тебя, сказал, мой олень издох.

Однажды я гостил у оленеводов, и мне понадобилось добраться до соседнего стойбища. Глава семьи, уже седой старик, вызвался помочь.

Он запряг оленей, и мы поехали.

Путь был неблизкий. Когда упряжка остановилась у нужного дома, устали и олени, и возница. Я предложил старику зайти, но тот покачал головой и сказал:

– Не могу. Сердце неспокойно.

Позже я узнал, что в том доме жила женщина, к которой старик, будучи молодым юношей, сватался, и получил отказ.

Прошло полвека. Целая эпоха. У каждого из них счастливые семьи, внуки и правнуки. Про европейский сентиментализм ни он, ни она не слышали. Простая долгая жизнь, простой тяжелый труд. Все страсти давно угасли. И все же – сердце неспокойно.

Я в детстве совсем плохая была. Бабушку обманывала.

Только в школу стала ходить, и уже говорю ей, что русскому языку выучилась. Она просит сказать что-то по-русски, а я, конечно, на нем еще не разговаривала, только таблицы наизусть зубрила. И говорю прямо по таблицам: «Чашка-ложка-миска…» А бабушка-то русский совсем не знает и восторгается способной внучкой.

Потом сказала ей, что писать умею. Подсмотрела, как русские пишут, все крючками, и сама тоже закорючки рисую. А бабушка хвалит. Перестала ходить в сельсовет, стала мне диктовать письма сыну на фронт. Тот, конечно, так ничего и не получил. Всю войну прошел, в госпитале раненый лежал без единого письма от матери. А в четвертом классе я уже лучше всех русский знала. Мне за это в школе тетрадку подарили. Родители ее в чуме повесили на видном месте.

– Чья это тетрадка? – нарочно спрашивают.

А я гордо отвечаю:

– Моя!

Очень плохая была тогда, вредная. Хулиганка, да и только.

Хипстер Леха из правительства Якутии воткнул iPad в снег и прочертил носком ботинка отметку:

– Когда тень передвинется сюда, солнце осветит горы.

Я и москвичка Даша глядим то на солнечные часы от Apple, то на тонкие ботиночки Лехи, который, как истинный джентльмен, отдал теплые унты даме. Леха тем временем продолжает распахивать перед нами сокровищницу знаний о Якутии:

– Здесь говорят: идешь в лес на полчаса – бери еду и одежду на три дня. Приятель служил в Тикси и угодил однажды в передрягу. Шел в караул сквозь буран и веревку потерял. Вокруг ничего не видно. Ни назад вернуться, ни вперед дорогу найти. Но он не растерялся. Растопырил плащ-палатку и подождал, пока его завалит. Когда снег сверху обледенел, он спокойно провертел дырочку для дыхания и сел варить кашу на примусе. Там его командир через два дня и нашел, здоровехонького.

Сияющие льдины громоздятся над замерзшей рекой. Пальцы на ногах постепенно немеют, но Леха неисчерпаем:

– Зимой дороги у нас прекрасные. А зима здесь длится долго. И ремонтировать просто – засыпал в яму песок, залил водой. Через пять минут готово!

Затем приходит черед охотничьих баек:

– Спящего медведя нельзя стрелять. Во-первых, потому, что у него мозг спит, и когда уже думаешь, что убил его, зверь может неожиданно проснуться и всех порешить. А во-вторых, это великое якутское западло – убивать спящего. Поэтому иногда в берлоге бурят отверстие и спускают туда на веревке ребенка, чтобы тыкал палкой и будил медведя. А когда тот проснется, быстро вытаскивают парня наружу. Если справился – значит, настоящий охотник растет.

Он рассказывает одну историю за другой, день тянется без конца, но проклятая тень от планшета, кажется, застыла на месте. Такого не может быть, но, похоже, у этого мира свои законы.

Наконец мы сдаемся и возвращаемся к машине, где Леха быстро поджаривает на работающем двигателе пирожки. Лишь когда мы собираемся уезжать, солнце, словно нехотя, сдвигается, и скалы вспыхивают таким ярким живым светом, который не в состоянии удержать даже самая лучшая камера и может сохранить только человеческая память.

Зимой, когда морозы зашкаливают за минус шестьдесят, Оймякон похож на планету из другой галактики. Дыхание вылетает изо рта с тихим шелестом. Распахнешь дверь – и дом мигом затапливает густой туман. А если в снег вылить бутылку водки, можно не только получить по шее от рассерженных оленеводов, но и увидеть, как она дымится. Громко лопается земля. Даже надежное железо становится хрупким и ломается. Выдерживают только живые существа.

– Мы первых детей в тайге вырастили, – рассказывает Ирина Христофоровна, жительница поселка Оймякон. – Там хорошо даже в морозы, а в поселке я сразу заболевала. Приезжала только рожать, и тут же обратно, с ребенком. Сын с четырех лет скакал верхом, с пяти ходил на сенокос для своих лошадей. Мы едим мясо и потроха, отрезая куски ножом на тонких дощечках, как принято у эвенов. Запиваем их непременным чаем с молоком. Возле печи в огромной бочке тает лед. Здесь все по-простому, в отличие от самого крупного поселка Оймяконской котловины – Томтора, где есть даже водопровод. Правда, вода в нем – только горячая, ведь холодная мигом замерзнет и разорвет трубы.

– Каждая женщина должна иметь минимум пять пар зимней обуви, – говорит хозяйка дома, демонстрируя собственноручно расшитые унты, торбаса и предмет особой гордости – теплые варежки, снаружи сделанные из собачьих лапок, а внутри – из заячьей шкурки.

Вокруг резвятся дети – в этой семье их восемь, что немало даже по местным меркам. Пятеро выросли, но оставшиеся трое шумят, словно добрый десяток. Когда приходит пора свирепых морозов, у них – самое веселое время: в школу идти не надо, а потому можно вволю играть на улице с друзьями, пока мать осваивает аркады на планшете. Все селение Ючюгей покрыто сетью Wi-Fi.

– Достань черепашку, – просит меня одна из дочек, протягивая киндер-сюрприз с игрушкой. Я мучаюсь, пытаясь зацепить пластикового монстра пальцами, а затем и ножом. Девчушка с любопытством наблюдает за мной и, когда ей надоедает, легко вытягивает зверюгу, схватив ее зубами за тонкий хвостик.

Они были моими соседями по вагону – седой мужчина, из-под майки которого выглядывало множество татуировок, и двое молодых парней, говоривших вполголоса на странном языке, где знакомые слова имели свой, особый смысл. Ребята почтительно внимали старшему, а он, улыбаясь и блестя металлическими коронками, щедро сыпал афоризмами. Им любопытно было пообщаться со мной, столь непохожим ни на одного из их компании, мне, по той же причине, – с ними, так что сам собой завязался разговор. Я объяснил, что путешествую по России и собираю истории, на что один парень повернул ко мне абсолютно безволосое лицо, на котором не было даже ресниц, и спросил:

– Местные администрации помогают?

Я ответил утвердительно, но седой тут же возразил:

– Ты сказал неправду. Он тебя сейчас подловил, а ты и не понял.

Я принялся объяснять, что порой для меня находят свободное место в вездеходе или пускают переночевать в музей, но собеседник был неумолим:

– На самом деле он спросил, дают ли тебе деньги. Или, там, девочек. А ты согласился. Но я же вижу – едешь в плацкарте, ешь «Доширак», стало быть – за идею стараешься. Так и надо говорить.

После этого разговор оживился. Вчерашние зэки стали словоохотливее и даже разрешили записывать их на диктофон. Вскоре седой нас покинул, и большую часть историй я услышал от третьего собеседника – парня с худощавым лицом и темными, почти черными глазами. Он говорил про неволю и ее странные правила, которые оказались сильнее даже опального олигарха Ходорковского.

Мое знакомство с колымским золотом началось в грузовом отсеке полицейского уазика. Водила выжимал педаль газа на обледеневшей трассе, время от времени пропуская стаканчик для храбрости, сверху норовило упасть запасное лобовое стекло, а следователь поворачивал ко мне темное от северного загара лицо, сияющее щербатой улыбкой, и басил приветливо:

– Люди у нас, на Колыме, нормальные. Выйдешь на трассу – мигом подберут. Не то что где-нибудь в России…

Зачастую в путешествиях случаются такие невиданные совпадения, что, найди их читатель в романе, он наверняка бы посмеялся над фантазией автора. Как-то раз, гостя на Ямале, я рассказал паре швейцарских туристов историю путешественника по Чукотке. Иностранцы потом уехали на теплоходе вниз по Оби, а я отправился дальше на север. Месяца через полтора мне неожиданно пришло письмо от этого человека. Он недавно переехал с Чукотки на Сахалин, где случайно встретил тех же швейцарцев. Они ему и пересказали мою историю, в одном из героев которой он с изумлением узнал себя.

Но самое фантастическое совпадение случилось в Югре. По дороге я познакомился с загадочным хантыйским дедом, который отказывался назвать свое имя, зато знал наперечет все притоки Оби и живущие там народы. Ему понравились мои планы, и под конец незнакомец дал мне телефон своего приятеля в столице округа. Когда тот услышал, что меня интересуют олени, он позвонил под Сургут знакомому оленеводу и спросил, может ли приехать к нему в гости один русский. Слово «русский» по-хантыйски звучит как «рущ», а связь была плохая. Сургутский хант подумал, что к нему собирается приехать человек по фамилии Рудь, которого он давно и хорошо знал. Он согласился, а когда ошибка открылась, спроваживать меня было уже невежливо. На следующий день в стойбище я стал свидетелем редкой церемонии жертвоприношения, на которую чужих не пускают. По странному совпадению это был день моего рождения, так что случившееся я расцениваю как воистину королевский подарок судьбы.

Утром меня разбудили глухие звуки бубна. Я повернулся, удобнее устроившись на оленьей шкуре, и смахнул со лба капли пота. Несмотря на жару снаружи, сквозь трещины печки-буржуйки с ревом пробивалось пламя. Сверху на раскаленном металле лежали кусочки коры, от которых поднимался густой ароматный дым. На фоне окна, затянутого дырявой сеткой, чернел профиль хозяина стойбища. Он настраивал бубен – грел его, постоянно поворачивая, так что внутри асимметричного каркаса звенели нанизанные на проволоку монетки, затем бил в него несколько раз колотушкой и вновь возвращал к огню. Косые солнечные лучи сливались на поверхности бубна с отблесками пламени и озаряли серьезное, застывшее лицо хозяина багровым светом. Наконец хант остался доволен звучанием и передал бубен незнакомцу, приехавшему в стойбище накануне. Тот уселся на полатях под образом Николая Чудотворца, украшенным широкой белой лентой. Перед ним расстелили такую же ленту и положили на нее семь монет. Незнакомец повернул бубен изнанкой к себе и начал камлать. При каждом ударе он словно нырял в инструмент – сперва беззвучно, затем бормоча то ли слова, то ли просто мотив странной песни. Не переставая бить, он вскочил на ноги. Удары стали сильнее. Но вот он снова сел, и вскоре бубен замолчал. Шаман вытер лицо пригоршней стружки. Я по-звериному вздрагивал, сгоняя надоедливых мух. Всех трижды обнесли белой лентой, и каждый должен был ее коснуться, после чего на ней завязали узелок. Выпили водки и плеснули в огонь. Накрыли стол – жидкое масло, чтобы макать хлеб, китайская лапша, баранки. Чай пили из блюдец. Этот купеческий обычай странно перекликается со старинными церковными именами, сохранившимися у хантов дольше, чем у самих русских. Женщина вполголоса беседовала по мобильному, спрятав телефон в складках огромного платка.

– Вы считаете нас язычниками. И что с того? – говорила хантыйка в цветастом самодельном платье. – Точно так же все направления христианства называли друг друга еретиками. Языческое христианство – просто еще одна ветвь, а дерево у нас общее.

Внесли ткань – алую, белую и бело-синюю. Жертвующие крупными стежками шили одежды: светлые – Тору му, алые – богине огня, ибо засуха поразила тундру, и все ближе подбирались к стойбищам беспощадные пожары. Вспыхивали чахлые деревца, но, что страшнее всего, пламя стремительно расползалось по ягелю на пересохших болотах – бездымное, почти невидимое и оттого самое коварное. Было жарко, как в бане, но иглы не знали устали, пока не были готовы красивые облачения, повязанные разноцветными лентами.

– Это наши письма богу. Чтобы узнал о бедах народа. Не подарки, как говорят невежды, а послания. Говоришь, что христианский бог, в отличие от нашего, всеведущ? А зачем тогда ему все рассказывают в молитвах? Жертвоприношение – наша, хантыйская молитва.

Хозяин молчаливо строгал колышки с зарубками – после церемонии они разойдутся вместе с гостями по дальним стойбищам, где от них будут отламывать по зубцу, пока этот странный календарь не укажет время новой церемонии.

В дом заглянул любопытный прирученный олень и встал у порога, не решаясь войти. Его здесь часто угощают вкусной соленой рыбой. Широкие рога уперлись в дверной косяк. Местные жители, в отличие от ненцев, не продают панты, ведь стада их совсем небольшие – не ради наживы, а для богов. Каждого надо беречь.

Шаман вышел, схватил оленя за рога, и я на секунду испугался, что он принесет в жертву домашнего любимца. Но ведун лишь играючи померялся силами со зверем и отпустил его. Тем временем с ночного выпаса в кораль вернулись остальные олени. Им тоже было жарко, и они улеглись в тени Оленьего дома – не заходя внутрь, но так, чтобы вечно горящий дымокур отгонял мошку.

Поймать выбранных жертв оказалось непросто – арканы несколько раз ползли обратно к хозяевам без добычи, разочарованно щелкая костяными замками. Но выход был закрыт, и, хотя олени бешено бегали по кругу, вскоре забилась в ловушке важенка, а затем попался и мощный бык, который свалил ловца и изрядно повозил его по земле, прежде чем мужчины, навалившись, затянули петлю на его морде.

Небесная территория за домом не терпит суеты. Сюда редко заходят не только женщины, лишенные права пересекать невидимую линию между священным лабазом и жилищем, но даже мужчины. В отличие от одноногих лабазов для бытовых мелочей священный опирается на две или даже четыре ноги, заточенные посередине усеченным конусом, чтобы по ним не взобрались грызуны. Такую избушку на курьих ножках открывают нечасто. Но сейчас двери священного лабаза были распахнуты, а перед ними расстелена скатерть с едой, тканями и деньгами. Это были приношения богам – и Торуму, чье имя двоеверцы считают таким же прозвищем Бога-отца, как Яхве или Саваоф, и богине огня, и, конечно же, мрачному божеству подземного мира Кулю. Шаманы хлопотали, раскладывая пожертвования, женщины разводили огонь, переговариваясь на хантыйском – русский здесь знают плохо.

– Хочешь, Москву покажу? – вдруг услышал я рядом.

– Да ну тебя! – маленький мальчик отмахнулся, но пацан постарше уже сжал ему руками уши, приподнял:

– Гляди – Москва!

И они пошли дальше, вновь перейдя на хантыйский.

В руки мне неожиданно сунули конец аркана. А в следующий миг я почувствовал на себе чей-то взгляд и остолбенел. Жертвенный олень смотрел мне прямо в лицо. Он не пытался вырваться и был абсолютно недвижим. Лишь часто вздымающиеся бока выдавали страх. Он, несомненно, знал, что произойдет. На длинную белую ленту, привязанную к левому рогу, падали из разбитой морды капли крови. А он лишь стоял и смотрел, и веревка, сплетенная из полосок кожи других оленей, колебалась в такт его дыханию. Не знаю, как долго мы глядели друг другу в глаза. Потом аркан у меня снова забрали. Олень вдруг отчаянно рванулся и свалил своего тюремщика. Он мчался в сторону леса, забор остался на другой, земной половине стойбища, и на мгновение я подумал, что побег увенчается успехом. Но волочившуюся веревку уже схватил десяток крепких рук, он упал и больше не пытался спастись.

Оленей вывели на место жертвоприношения. Беглец шел сам. Важенка легла, ее поднимали пинками. Алая лента с левого рога волочилась по земле – олениха предназначалась богине огня. Животных окурили дымом, то же сделали с узким трехгранным ножом. Все обитатели и гости стойбища выстроились в ряд, держа в руках длинный конец аркана – женщины с краю, мужчины ближе к центру. Шаман, совершавший утреннее камлание, поднял топор. Он взмахнул им несколько раз, словно примериваясь, и вдруг движением, неотличимым от предыдущих, опустил обух на затылок, позади рогов. Олень упал. Прежде чем он поднялся, шаман вытащил нож, шевельнул им и тут же отошел. Я даже не заметил, как он вонзил его в сердце зверя, да и рана была неразличима, лишь вытекло несколько капель крови. То же самое сделали и с важенкой.

Головы жертв уложили на половинки поленьев. Вперед вышел хозяин стойбища, облаченный в высокие меховые кисы. Он бил в бубен, сложившись пополам, словно от боли, и высоко подпрыгивая на полусогнутых ногах. Люди мелко кланялись в такт, иногда совершая оборот по часовой стрелке, и, казалось, даже замирающие движения оленей были подчинены тому же ритму.

– Во-о-о-у! – кричал шаман.

– Во-о-о-о-у! – эхом отзывались Авдотьи, Макары и Ефимы, женщины в нависающих платках, скрывающих лицо надежней паранджи, и мальчишки в футболках с английскими надписями.

– Во-о-о-о-о-о-у! – поклоны, и кружение, и высунутые языки животных, и слепящее раскаленное небо.

Наконец удары оборвались. Хозяин стойбища положил бубен на круп мертвого оленя и, подняв к потному лицу бадейку с чаем, стал жадно пить, словно после долгой тяжелой работы. Его кисы тут же надел другой шаман, и все повторилось снова, только в этот раз бубен положили на важенку. Потом все шаманы воззвали к богам одновременно – когда первый был уже на середине фразы, вступал второй, затем – третий, и речи их сливались в один мощный хорал. Все коснулись алой ленты, перевязанной сверху так, что она походила на куклу. Некоторые ее поцеловали, а затем она вместе с горсткой денег и стопкой водки была предана огню. Арканы забросили на деревья. Мужчины мастерски содрали с оленей шкуру, вынули внутренности и передали их женщинам, а сами занялись мясом. Женские органы важенки закинули на крышу священного лабаза. К моему удивлению, на подстеленном целлофане было совсем мало крови. Вся она осталась в грудных клетках. Когда их вскрыли, из верхней половины ребер сделали небольшие ковшики и, зачерпнув, плеснули на стену дома.

Здесь все непомерное, нарисованное размашистыми штрихами – самая крупная российская река Лена, самая крупная российская республика Якутия

Уходили церкви как спокойные старцы – тихо и незлобиво

«Один батюшка сделал себе адрес электронной почты, начинающийся так: “upopabyla@”»

В крошечной Варзуге, где и в самые лучшие годы жило не более тысячи человек, службы проводились на семи престолах

Вдоль берегов гуськом вытянулась цепочка маленьких бань, которые здесь редко ставят возле дома

«Жил тут немец один. Как война закончилась, проникся он идеями коммунизма, решил стать настоящим советским человеком и перебежал из американской зоны в Восточный Берлин. Там его, как водится, взяли и послали строить социализм к нам, в Республику Коми»

Спорить с северянами о зимней одежде так же бесполезно, как с итальянцами – о пицце, а с французами – об искусстве любви

«Каким вы видите будущее своего города?» – спрашиваю я мэра.

«Наша задача – сделать основным источником дохода интеллект, инновации и образование!»

Второго августа – День оленевода. Каждый год его проводит новая бригада

Сейчас мало у кого есть традиционное имя. Реликвии предков или в музеях, или сожжены последними хранителями, чтобы уберечь от осмеяния потомками

За домашние хлопоты в чуме женщины получают зарплату, и ни у кого не повернется язык сказать, что они работают меньше мужчин

Тундра – не место для одиночек. Семья здесь – не возможность, а необходимость

«Бурых медведей куда больше, чем белых. Но если их не тронуть, и они не тронут»

Запанибратское обращение и с чертом, и с Богом, к которому помор волей-неволей месяцами обращался напрямую, без священника, выковало у людей моря особую веру – крепкую, но горделивую и далекую от канонов

Затем началось пиршество. Кровь слили в тазы, туда же кинули очищенные желудки и щедрые пригоршни соли. Пока жидкость настаивалась, участники обряда ели теплое сырое мясо, отрезая куски ножами. Оно было удивительно вкусным, гораздо лучше, чем вареное или жареное. Печень я попробовать не решился, опасаясь паразитов. Зато соленая кровь оказалась отменной. Остатки мяса затем сложили в ледник.

Странная процессия двигалась по тундре. Двое несли черепа оленей с выскобленными веточками рогов и длинными одеяниями. Ленты волочились по земле, тонкие нити цеплялись за болотную траву и, казалось, тянулись бесконечно. Мы шли вброд через мелкие озера и неприметные топи. Вдруг послышался вскрик – тот, кто нес череп самца, провалился в трясину, словно непокорное животное продолжало бороться и после смерти. Мы его еле вытащили.

Священная роща – холмик среди бесконечных болот, горстка высоких тощих берез. На ветвях застыли черепа и выцветшие ленты. Возможно, когда-то они принадлежали разным богам, но теперь их объял белый цвет Торума – усталого создателя мира, пославшего вместо себя наблюдать за землей сына, небесного всадника Мир-суснэ-хума. Двое хантов ловко взобрались на стволы и укрепили в вышине одежды, увенчанные оленьими черепами. На земле расстелили два черных полотнища для подземного бога, дважды обошли вокруг них и отправились назад. Мы шли напрямик, через большое озеро. Под тонким слоем спокойной воды чернели тяжелые обломки лиственницы. За каждым тянулся долгий, почти прямой след, и было ясно, что не покоятся они, а медленно ползут каждый своей дорогой, порой в противоположных направлениях. Ветер доносил запах гари. Жара нехотя уступала место вечерней прохладе, а на следующий день пошел долгожданный дождь.

Для добрых духов оленя забивают летом, во время солнцестояния, возле священной нарты. В декабре, месяце Большой Темноты, у носа поганой нарты приносят жертву Нга – злому духу из Нижнего мира. На снегу оставляют кровь и следы костра, чтобы ему было ясно: человек сидел, варил в котле оленину и думал о смерти.

Вездеход, похожий на танк без башни, с ревом разбрызгивал в рытвинах серебряное небо. Я пристроился на покатой крыше поближе к жерлу радиатора – оттуда шло вожделенное тепло. Из люка высунулся розовый череп Владимира Ильича по прозвищу Ленин. Лысина сверкнула под лучами низкого солнца, покрутилась и снова спряталась в чрево машины. Ильич вместе с напарником работал на поселковом дизеле. Скрылась за горизонтом железная дорога Обская – Бованенково, самая северная в мире. Эта современная трасса, принадлежащая «Газпрому», отпочковывается от осколка сталинской Трансполярной магистрали – знаменитой Мертвой дороги, построенной в вечной мерзлоте на костях заключенных. С нее в тайгу уходят миссионеры – крестить ненцев. Порой новообращенные сжигают возле чумов священные нарты и оставляют богатые пожертвования служителям единого бога, но старая религия стоит крепко, лишь добавив в сонм богов Николая Чудотворца, превратив его в хитрого старца Микулая.

Я ехал в странное место, которое одни называли стойбищем, другие – скитом, а его хозяйка, Анна Неркаги, просто городком. Листая книги в библиотеке Салехарда, я наткнулся на сборник ее повестей, открыл – и передо мной распахнулся целый мир обитателей тундры, суровый и прекрасный. Но больше всего поражала афористичность, емкость ее слога, выдающая несомненный талант, без всяких скидок на литературу малых народов. Вот лишь некоторые фразы: «Шепот многих цветов подобен шипению змеи», «Летний чум прост, как истина», «Песня души, как крик сильной птицы, не всегда отличается красотой»…

Это была не русская, не аборигенная, а просто хорошая современная проза, от которой не хотелось отрываться от первой до последней страницы. Резко выделялась только последняя повесть – своеобразное евангелие, беспросветное и жуткое, где все люди, кроме одного, избранного, – отвратительные грязные создания, для которых лучший выход – сгореть в очищающем огне. И если герой предыдущей книги воздерживался от секса – сперва с любимой девушкой, затем с нелюбимой женой, то в «Молчащем» избранного насилует собственный отец.

В предисловии Анна Неркаги написала: «В тот момент, когда я вынесла смертный приговор и “Молчащему”, и всему моему творчеству: не писать больше вообще, Господь наказал меня так, что я до сих пор плачу. Он взял мою девочку, которую я любила больше всего на свете». После этой книги писательница умолкла. Она поселилась в далекой фактории и основала рядом с ней городок, в который я и направлялся.

Днем раньше я беседовал в салехардском музее с Людмилой Федоровной Липатовой. Почетная гражданка города, знающая тундру, как родную улицу, волновалась до дрожи в голосе, когда речь заходила об Анне Неркаги. Негнущейся – ведь именно так переводится имя ее рода.

– Мы познакомились у Анастасии Лапсуй, ненецкой журналистки. Она устраивала домашние чтения. Одна из встреч была с Анной Павловной, которая читала отрывки из своих книг, в том числе разговор женщины с огнем. Это было настоящее откровение. Мы постепенно сошлись, сдружились, она мне стала приносить свои вещи для перепечатки. Я ездила к ней в тундру. Тогда она еще полностью кочевала, и я проникла в эту жизнь во многом благодаря ей.

Потом и вовсе к ней ушла. Я тогда работала директором музея, много ездила с Анной, и видела, сколько гниет в ее нартах хороших начинаний. Она говорила, что сама не издаст, и мы вместе пошли к губернатору. Вскоре я настолько вошла в ее образ мышления, что могла перепечатывать любой черновик, спрашивая только пару слов, жила и работала с ней четыре года, пока не подготовили книгу.

Она была обычной девчонкой, закончила школу в Аксарке – сейчас можно не учиться, а тогда это было обязательно. Мечтала стать геологом, в Тюмени поступила в институт и тяжело заболела туберкулезом. Она уже занималась литературой в ту пору. Показывала наброски местным авторам, и те сказали – пиши. После болезни она больше не могла ездить в экспедиции, и в это время умерла ее мать. Надо было кому-то присматривать за отцом, и она вернулась к нему в тундру. Там в первый раз вышла замуж. Детей у них не было. Анна взяла девочку, но та умерла, отчасти по ее вине. А потом уже, в перестройку, она создала крестьянско-фермерское хозяйство «Надежда». И перестала кочевать.

Когда в горах идет вездеход, далеко слышно, и, помню, она говорила – «О, волки едут». Потом, когда Анна и новый муж-вездеходчик создали хозяйство, они тоже стали ездить на вездеходе. Только стараясь не нарушать тундру.

Караван вездеходов остановился у высокой церкви. Среди озер и мягких трав тундры она казалась миражом. Рядом стояли юрты – кухня, школа, общежитие, обильно украшенные изображениями ангелочков и молящихся детей. Вокруг сосредоточенно колесили на велосипедах крохотные ребятишки в ненецких малицах.

– У меня – дом-олень. Видишь – рога выросли! – гордо сообщил мне один карапуз. И вправду, на коньке крыши красовались оленьи рога.

– Тут вся наша семья живет, – добавил он. – Родители, братья, сестры. А назад, в город, я не хочу. Там меня снова бросят.

Почти все дети в городке – сироты, взятые на воспитание. Взрослых немного, так что большая часть забот по хозяйству ложится на плечи ребят. Тяжело, но так проще привыкнуть к жизни в тундре. На кухне воспитанницы в длинных юбках готовят еду, неподалеку девчушка лет семи штопает полог чума. Даже ее брат, которому не больше четырех лет, возится с оленьей упряжью.

В суровых условиях севера каждый человек играет в семье свою, четко определенную роль. Мужчина занимается оленями, охотой и рыбалкой, женщина – хозяйка чума, поддерживающая в нем огонь, дети – помощники по хозяйству. Стоит выпасть одному звену – и все рушится. Поэтому советские школы-интернаты нанесли страшный удар северным народам. Зачем нужны химия и черчение, если ребенок лишен возможности перенимать жизненно необходимые навыки? Чем он займется, вернувшись в тундру? Как поможет родителям? Мои размышления прерывает олененок, бесцеремонно пытающийся забраться в чум, словно в родной дом. Порой олениха не может выкормить детеныша, его выхаживают люди, и он становится авкой – домашним оленем. В одной из повестей, во многом документальной, Анна рассказывает о женщине, которая вскормила авку своей грудью.

Следующий встречный оказывается учителем оленеводства. В двенадцать лет мальчишки под его руководством начинают водить упряжки. На вопрос, сколько этому надо учиться, он ворчливо отвечает:

– Сколько живешь, столько учишься. Я и сам еще учусь.

Анна ходит по городку сурово, властно, то и дело отдавая приказания. Проводит с неожиданной нежностью рукой по цветам:

– Что-то пчелы не летают. Непорядок!

Она приехала лишь на несколько часов. Ловя ее тяжелый взгляд, я вспоминаю, с какой ненавистью о ней говорили соседи-ненцы. Наперебой жаловались, как она их обирает, скупая оленину за бесценок, присваивает дотации, а вместо денег расплачивается негодными товарами из своей лавки. Говорили почти теми же словами, какими Анна в первой повести клеймила алчного продавца, обманывающего соотечественников. Покончив с личными обидами, выкладывали сплетни о детях, предоставленных самим себе.

– Ну ничего, скоро они вырастут, каждый затребует свой кусок. Так и разорвут ее, – говорила молодая ненка, гневно сверкая глазами. – А пока против Анны ни один адвокат не выступит – порчи боятся. Да и с губернатором она дружит.

Рассказы о давних кочевьях с Анной полны странных историй и ритуалов. Она толковала сны и знала, как прекратить снежную бурю. Однажды, плавая с отцом на резиновой лодке по озеру Щучье, писательница вдруг почувствовала необъяснимый ужас. Они срочно вернулись на сушу, а следующим утром в озере рядом с берегом увидели платье ее невестки – вода взяла другую женщину. Ненцы воспринимают это как само собой разумеющееся, и, почувствовав, что тонут, почти не пытаются спастись. Человек берет у воды рыбу, вода взамен требует человеческие жертвы. А поскольку их ей добровольно не приносят, она забирает людей сама. Каждый год.

Церковь, шпиль которой высоко вздымается над приземистыми юртами, утробно гудит от ветра. Перед иконостасом кланяется и крестится одинокий Ленин. Завидев меня, он подмигивает с ухмылкой:

– Пойдем, что ли. Пропустим по стопочке…

На ногах у Анны туфли на высокой платформе, голова обмотана платком. Она сидит рядом со мной, но глаза устремлены на странное капище, отличающееся от языческих лишь тем, что на центральном камне выбит крест, а вокруг стоят сделанные в Китае ангелочки.

Я ее спрашиваю, как удавалось писать такие книги, и губы Анны насмешливо кривятся:

– Сразу видно, что ты – человек неверующий. Занятия каждого человека предопределены. У меня большая семья, и про каждого ребенка, даже если ему три года, я уже знаю, чем он должен заниматься, кем будет. Бог – просто отец, у которого большая семья. Если кто-то из моих детей по совершеннолетию не в ту сторону пошел, я ему не мешаю. Посмотри, говорю, какова свобода. Бог дал человеку такую же возможность. Так и я ошиблась с геологией, а изначально должна была писать. И то не всю жизнь.

– А как вы поняли, что пора уже другим заняться?

– Внутри у меня стоит тот, кто знает. Поэтому, как только вышел срок, я почувствовала, и Бог сделал так, что вся моя писательская жизнь моментально прекратилась, как будто ее и не было. Есть рубеж, когда талантливый человек должен остановиться, иначе он начинает работать против себя.

– Может все снова измениться?

– Я вообще не собираюсь умирать. Кто живет с Богом, тот будет творить вечно, и я именно к этому готовлюсь. Все, что ты видел на стойбище, и есть творчество. Помимо него для меня ничего нет, но за смертью оно будет иным. Все созидание на Земле – лишь подготовка к тому великому творчеству, которым должны заниматься отдельные личности. У меня есть дети, которых я особенно люблю, возлагая на них большие надежды. И у Бога есть люди, на которых он надеется, что они будут заниматься с ним творчеством всегда. Я – из таких личностей. Это все – подготовка, генеральная репетиция. Человек обязан свою жизнь превратить в творческий акт.

– А какое там будет творчество, вы представляете?

– Конечно. Иначе бы я не готовилась. Видел городок с церквями? Он станет новым Иерусалимом для детства. Одних церквей девять штук. Мы в год будем строить по церкви. Там мы готовимся встретить Иисуса Христа. Когда приезжает Путин, губернаторы готовятся, и лихорадочное состояние перед встречей с президентом вызывает какое-то шевеление. А мы ожидаем Спасителя, и потому шевелимся. Делаем все, чтобы земля, на которой мы будем – я говорю мы, потому что неизменно я буду там присутствовать, – встретила Спасителя достойно. Там все сироты. Каждый занимается своим видом творчества. Бог – большой творец, а мы – маленькие. Вот видишь, ты вопросы задаешь, а сразу видно, что ничего не понимаешь. На Земле много работы, а предстоит еще больше.

Ты хотел спросить, что за народ ненцы. В большой семье родители каждого ребенка знают. У Бога все нации – его дети. Ненцы, селькупы, чукчи, все северные народности – это нации-монахи у Бога. Те, кто по окраинам человечества живет. Монах – он молится, терпит, страдает за все, что делают люди. Северные народы, как и монахи, неприхотливы, у них нет ничего лишнего. А Москву и Петербург, ваши города, мы называем Содомом и Гоморрой. Не знаю, сколько в Москве праведников, ради которых Господь терпит, но придет время, когда разрушение мегаполисов в России начнется именно с Москвы и Санкт-Петербурга.

Щупальца Содома и Гоморры, которые есть законы, и к нам уже проникли. Городок, который ты видел, – попытка сберечь своих людей хотя бы в труде. Ненцы – единственная в России нация, которая хорошо сохранила себя и до сих пор монашествует. Наступят времена пострашнее, но все равно северные народы уцелеют в своем естестве до прихода Иисуса Христа. Очень немногие, единицы, но сохранятся. Сейчас я занимаюсь высшим видом творчества на Земле. А все ваши звезды…

– Но есть помимо звезд и настоящие творческие люди…

– Знаю я их. Они должны совсем другим заниматься. Все виды талантов человеческих, в отличие от божественной любви, эгоистичны в своем основании. Любой человеческий талант, все так называемые великие – от сатаны.

Вагончик вахтовиков сверху донизу был оклеен вперемешку святыми ликами и полуобнаженными красотками. В красном углу бормотал телевизор, демонстрируя трехбуквенный логотип федерального канала. На экране подмосковные фермеры шли на поклон к деревенской колдунье, требовавшей от каждого сперва перекреститься на икону.

– Ученые говорят, новый потоп будет, – сказал Ленин, подвинув в мою сторону тарелку с соленой ряпушкой. – Как поднимется океан, весь Ямал затопит. И Питер ваш заодно.

Мне вдруг вспомнилось, как просто, по-будничному, описан у ненцев всемирный потоп: «На Земле много болезней появилось, и Нум решил ее помыть».

– Главное, газ к тому времени весь выкачать, – рассудительно добавил напарник.

Ленин рассмеялся и спросил:

– Как ты думаешь, что за топливо у котлов, в которых грешников жарят?

– Известно какое. Для каждого края свое. Кому газ, кому нефть.

– В таком случае, – сказал Ленин, – я заявлюсь к чертям с хорошим шматом отборного воркутинского угля. Кочегар я опытный. Попрошусь на службу. Рай мне точно не светит, так хоть в аду устроюсь, грешников поджаривать…

– Легенды разных народов переплетаются, – задумчиво говорит Людмила Федоровна. – Мы все – дети одной Земли, и язычество везде помогало людям жить в единении с природой.

Я поняла, что многие сказки не врут. Да, были люди, которые понимали язык зверей. И когда человек что-то правильно произносил, перед ним открывался целый мир. Многие качества помогали выживать в нелегких условиях, а мы их утратили.

Миссионеры обращают ненцев. Ну и что? Их и православие изо всех сил пыталось покрестить, но, несмотря на это, почти все народы Севера остаются в душе язычниками. Даже ученые, даже правительственные чиновники верят в своих богов и приносят жертвы в священных местах.

Ненцы меня просили написать об Анне, но я готова только сообщить факты, не давая комментариев. Я боюсь. Я живу здесь. Они потом помирятся, а меня запомнят. И еще боюсь, поскольку, живи она сто лет назад, точно была бы великой шаманкой. Это очень неординарный человек, и мне жаль, что она больше не пишет. Такой талант – от Бога. И она просто должна писать. У нее пропала потребность, а когда-то была. Я как раз подвернулась в это время, и нисколько не жалею, хотя жить с ней было трудно. Сперва мы были на равных, и даже более того – я была директором музея, а она приезжала ко мне. Но потом я стала ей кем-то вроде литературного секретаря, и отношение совсем переменилось. У меня характер слабый, меня можно долго гнуть. Но когда Анна перестала писать, а детей начала набирать все больше, она захотела, чтобы я стала при них нянькой. Я не отказывалась, ради Бога. Приготовить, посуду помыть, постирать – как иначе? Но когда требуют напрямую…

Так я вернулась в Салехард. До сих пор она иногда приходит, когда ей нужно, и я все делаю.

Меня всегда восхищала ее образность, а потом поняла: она пишет на русском, но многое взято из ненецкого фольклора. Она его отлично знает. Еще в тундре записывала, за это платили.

Как Анна обратилась в христианство? Мы с ней посещали баптистов. Мне было просто любопытно, а она зачастила в церковь, построила часовню. Не могу сказать, что ненцы туда толпами ходят. Она о синих великанах пишет, и себя считает потомком этих великанов. Приняла православие, но я не верю. Для этого надо полностью откреститься от язычества. А у нее до сих пор есть образ девочки, которая умерла. Она ей приносит жертвы.

Может, я не права. Анна мне как-то написала, что я – единственный человек, который пойдет с ней в пещеру жить. Может, я ее разочаровала тем, что не растворилась в ней окончательно. С тех пор я сама написала много книг, у меня выставки по всему миру. Я очень многое от нее взяла и благодарна судьбе за то, что была с ней.

Когда я уезжал из тундры, «УАЗик» притормозил посреди дороги. Высоко на холме стоял деревянный крест. Ненцы во главе с Анной торжественно поклонились ему, а русский водитель бросил монетку на каменное святилище духа здешних мест.

Петр Прокопьевич Заборщиков, старик с худым вытянутым лицом и влажными живыми глазами изящной, словно бы нездешней формы, сидит у окна. Лучи холодного северного солнца косо падают на него, и оттого половина лица кажется золотисто-прозрачной, будто он тает в этом свете и скоро исчезнет совсем. По всему селу деревья стоят голые, лишь у его окна на ветках обильно копошатся серо-коричневые шарики – со всей округи сюда слетаются воробьи. Сидят, поджимая лапки. Ждут.

– Вороны их обидели, – сокрушенно качает головой старик. – Стоило мне отойти, все зерно склевали. Я каждый день кормлю пятьдесят воробьев. Удивительно, как они тянутся к человеку.

Но главное существо, о котором Петр Прокопьевич рассказывает с такой же нежностью, как об умершей жене, это семга. Здесь ее зовут просто рыбой. Он готов бесконечно рассуждать о том, как рыбы плывут из Белого моря в верховья реки, где нерестится обильное варзугское стадо. Эти места издревле считались сокровенными, там не рыбачили. А вот разгадку необычного обилия семги в реке Варзуге нашли сравнительно недавно. У рыбы здесь десятки миллионов союзников – ракушек-жемчужниц, которые мало того что производят драгоценности, так еще и практически бессмертны – они живут более двухсот лет и не стареют. Ракушки пропускают через себя воду, очищая ее, что полезно для малька семги, а рыбы, в свою очередь, переносят личинок жемчужницы на жабрах. Поэтому Петр Прокопьевич восклицает с юношеской пылкостью: «Варзуга – это последняя река на планете!» Другой такой нет.

Его село тоже называется Варзуга. Оно разделено одноименной рекой на две части. Вдоль берегов гуськом вытянулась цепочка маленьких бань, которые здесь редко ставят возле дома. Особняком стоят иконы с резными крышами-голубцами. Когда-то отсюда начиналось освоение Кольского полуострова новгородскими ушкуйниками. Сейчас в эти дебри даже автобусы ходят не каждый день, а попутчики в современных автомобилях и вовсе рассказывают про них байки, словно про Берендеево царство:

– Стоит Варзуга на высоком песчаном холме, а кладбище – сбоку. Один ветер подует – песок уходит и гробы открываются. Другой подует – закрываются снова, будто их и не было. Сами варзужане над такими нелепицами посмеиваются. Зачем чужие легенды, когда своих предостаточно? Да и правда о поморской жизни порой фантастичнее любого вымысла. Рассказывают, что однажды четыре помора в шторм оказались на ледяном острове в районе Шпицбергена и провели там целых шесть лет. Причем не только выжили, но и пушнины заготовили столько, что оплатили ею возвращение домой.

– У прототипа Робинзона Крузо был фешенебельный остров с водой, фруктами и козами, – рассказывает кряжистый помор, добродушно усмехаясь в усы. – Откуда козы? Да просто это была продуктовая база для проходящих судов. Тогда ведь не было холодильников. Поморы тоже овец пасли на островах. Однажды на такой овечий остров англичане высадились. Думали поохотиться, но их там встретили. Бежали гости, даже галоши побросали. Поморы потом теми галошами очень гордились.

Незваных гостей в этих местах хватало, о чем красноречиво говорят названия: Кровавый остров, Немецкая падь… Но больше всего людей забирала сама вода – бескрайнее поле, на котором пасутся рыбьи стада. Отправляясь на промысел, поморы прощались у порога с живыми родственниками, ходили на кладбище к мертвым, и обязательно укладывали в карбас под транец чистую белую рубаху. Недаром говорили: «Кто на валу не бывал – тот страха не видал, а кто валу брат – тот и черту сват».

Такое запанибратское обращение и с чертом, и с Богом, к которому помор волей-неволей месяцами обращался напрямую, без священника, выковало у людей моря особую веру – крепкую, но горделивую и далекую от канонов. В крошечной Варзуге, где и в самые лучшие годы жило не более тысячи человек, службы проводились на семи престолах. Когда краски на иконостасе меркли, его не чинили, а заменяли новым, причем старый закрепляли рядом, на стене храма. Церкви тоже строили не потому, что старая сгорела или появились лишние деньги, а потому, что надо. Ничего, если при этом подати не плачены. Государь не Бог, подождет. Так во время осады Соловецкого монастыря, где раскольники отбивались от царских войск, поднялась в Варзуге Успенская церковь – стройная и вызывающе старообрядческая по облику, как молчаливый, но явный протест против реформ Никона, богоугодная, но все же насмешка над властью. Через сотни лет коммунист Петр Прокопьевич ляжет здесь под трактор, не давая построить возле храма ресторан, и будет годами воевать с чиновниками, чтобы спасти любимую реку от произвола. Уходили церкви как спокойные старцы – тихо и незлобиво. Если в других районах любят рассказывать, какие страшные кары насылал Бог на разрушителей святынь, в соседнем селе Пялица о гибели переделанной в клуб Никольской церкви вспоминают иначе: «Так горела утром перед войной, как свечка: тишина кругом. Только после ветер подул, головешки разносить стало. Старые люди говорили: “Никола не хотел, чтобы деревня сгорела. Стали к нему ходить, издеваться, притворяться, он и решил умереть. Тихо ушел, никого не обидел”».

Через село даже в середине XX века проезжали нойды – саамские колдуны и ведьмы, которых крестьяне щедро кормили, расплачиваясь за услуги водкой. Саамы давно обратились в христианство и с удовольствием ходили в церкви, после чего там порою пропадали вкусные сальные свечки, но подношений духам не бросали: «Я, мол, Бога очень люблю. Но он далеко, а этот – рядом». Зачастую русские и аборигены менялись нательными крестами, становясь больше, чем братьями. А потому саамские духи были для поморов кем-то вроде соседей. Ты ему поможешь, и он тебе подсобит по хозяйству. Игумен Митрофан сердито писал: «Духи-помощники, ангелы тьмы, передаются по наследству родственникам по крови, и бывает весьма непросто избавиться от их навязчивой помощи. Да и как порвать эту связь, когда советы они дают практически значимые и очевидно полезные в повседневной жизни. “Хозяин, ты ключ потерял от входной двери. Он лежит еще за углом дома, пойди подыми, а то скоро затопчут”. Можно, конечно, не слушать, внутренне сопротивляться и пойти взламывать дверь топором. Или: “Хозяин, не ходи дальше – за баней пьяные мужики сидят, поколотят тебя. Обойди вокруг”. Можно не послушать, пойти дальше и получить тумаков. Но вот как-то не хочется».

За гордость и удаль соседи прозвали варзужан фараонами. Здесь, как и на всем Терском берегу, люди ревнивы к успехам друг друга. Посмеивались сперва и над Петром Прокопьевичем, когда бывший председатель колхоза на старости лет принялся восстанавливать церкви и строить музеи. Судачили, пожимали плечами, пытались угадать, вокруг какой песчинки растет эта жемчужина.

– Многие удивлялись – зачем тебе музей? – улыбается Петр Прокопьевич, разводя руки с широкими натруженными пальцами. – Как будто последние дни настали. А для меня жизнь продолжается в новом поколении.

Он строит истово, почти без отдыха, с вызывающим даже по местным меркам бескорыстием. Выделенное ему небольшое пособие тратит на помощников, когда не справиться в одиночку, а сам живет только на пенсию. В музей – пока единственный – желающих водит, но от денег отказывается: «Это не мое, общественное. Почти все экспонаты мне приносили бесплатно». Еще не успели поднять на очередную церковь деревянные маковки – тысячи дощечек, которые он укладывал одна к одной, насвистывая любимую «Варшавянку», а Петр Прокопьевич приступил к новому замыслу – музею колхоза «Всходы коммунизма», до сих пор сохранившего это имя. Вслед за старинными иконами дожидается реставрации огромный пыльный портрет Владимира Ильича. А еще посреди села он построил памятник варзужанам, погибшим на войне, – вокруг скромного обелиска на заборе вывешены снимки. Рядом с солдатами – фотографии их жен. Усталых, состарившихся, надолго переживших мужей. И от этой простой человечности отчего-то щемит сердце.

Я пришел в село поздно вечером, во время всенощной. Собака у дома священника лениво посмотрела на меня, зевнула и отвернулась. Как и все местные псы, она несет службу скорее символически – даже незнакомец запросто подойдет к лохматому охраннику и потреплет его за ушами. В Афанасьевской церкви горел свет. Там стояли многие варзужане, не было лишь того, кто почти в одиночку девять лет возрождал этот храм.

– Я сызмальства не приучен ходить в церковь, – мягко говорит Петр Прокопьевич, словно стыдясь чего-то. – И сейчас для меня это неискренне будет. Я – член КПСС, поддерживаю коммунистов и сегодня. Их программа, в общем-то, связана с православием. Не убей, не укради… Случалось, конечно, всякое. Но это остается нашей историей. А ругать советскую власть, осуждать то поколение… Мы не знаем, что сами наделали. Завтра скажут. Я не понимаю тех, кто вчера был с коммунистами, а сегодня вступает в «Единую Россию» и со свечками приходит в церковь. Они предали свою партию.

У нас с батюшкой хорошие отношения, я его уважаю, но этот порог переступить не могу.

Крохотная монахиня сидела в храме за столиком с книгами и вполголоса наставляла кого-то по мобильному, уговаривая поставить свечку святому У ару. Ближе к алтарю разноцветные четки густо покрывали чудотворную Ахтырскую Богоматерь, на окладе которой рядами висели золотые кольца, пожертвованные за исцеления. Пахло ладаном и горячим воском. Во втором приделе возле окна мерцала отраженным светом старинная икона, притягивавшая необычной мягкостью и теплотой тонов. Я невольно остановился, затаив дыхание.

– Видите, какая небрежная, один глазик выше другого? – шепнула монахиня, неслышно подойдя сзади. – Это чтобы не умилялись. Икона ведь не портрет, а напоминание. Не надо, чтобы красота от главного отвлекала. К тому же так она какая-то… домашняя, что ли.

Я извинился, что случайно подслушал ее разговор, и спросил, кто же такой У ар. Монахиня указала на святого с патлатой головой, висевшего справа от алтаря. Я рассматривал его строгое лицо и руку, сжимающую щит, а она привычно рассказывала то, что образованный столичный священник наверняка счел бы крамолой. Но здесь это звучало естественно и человечно, как и вся поморская жизнь, с ее духами и церквями, усыпанной драгоценностями иконой и бережно хранимым Лениным, близким морем и рекой-кормилицей, по которой семужьи стада вечно плывут в святая святых, к своим бессмертным помощникам, и не дают угаснуть маленькой общине заполярных фараонов:

– У вдовы был сын, она его очень любила. В то время были гонения на христиан, и язычники убили мученика У ара. Она собрала все, что от него осталось, похоронила под полом, поставила часовенку и молилась ему, чтобы ее сын уверовал. Но мальчик умер, не крестившись, и она стала обвинять святого в том, что он не помог ей спасти душу ребенка. Тогда сын явился ей во сне и сказал: «Мама, я жив по молитвам мученика У ара». Он вымолил у Бога даже некрещеного. Мы не знаем промысла Божия. Конечно, креститься надо. Но бывает, христианин, а живет как… не знаю. А порой иудей или католик – и светится весь. Говорят, Господь справедлив. Но тогда на Земле бы уже никого не было. Он просто терпит. А как будет судить – неведомо…