— Что это было? Что за шум?! — Он опустил газету, открыв два налитых кровью глаза. Марсия почти с удивлением заметила его редеющие волосы.

Она в ответ опустила глаза и уставилась на свое вязание.

— Я же говорила, что сегодня придут маляры.

Он положил газету на колени и повернулся лицом к ее креслу.

— Какие еще маляры?

— Я не знаю, Уолтер; ты же их нанял.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Ты сошла с ума?

Марсия недоуменно, с ноткой ярости посмотрела на него.

— Они позвонили сегодня утром и сказали, что выйдут покрасить дом снаружи после обеда. И ты хочешь сказать что их не нанимал?

— Я не нанимал их, Марсия. Зачем мне это делать?

— Я думала, это ты их нанял.

— Я их не нанимал, женщина!

— Уолтер МакКензи, вы очень раздражительный человек!

Рабочие приехали в середине дня. Уолтер наблюдал за ними через тонкую кружевную занавеску.

— Позволь узнать, что ты делаешь, Уолтер?

— Я пытаюсь понять, что они задумали, и в чем именно заключается их игра.

— Игра? А что они сейчас делают?

— Ну, они вытаскивают из грузовика несколько ведер с краской, несколько кистей, а один из них только что отстегнул лестницу.

— Тогда, полагаю, они собираются покрасить дом, Уолтер. Элементарно.

Уолтер угрюмо уставился на нее. Но тактично промолчал.

Один из маляров уже прислонил лестницу к стене дома, прежде чем Уолтер успел выйти на улицу. Другой маляр стоял на коленях, смешивая краску, и Уолтер чуть не споткнулся о его колени, когда спускался с крыльца своего дома.

— Эй! Осторожно, приятель.

— Теперь смотри сюда, что ты…

— Это не сложная работа, — прервал его человек возле стены, — я бы сказал, не более пары часов.

— Я не нанимал никаких маляров.

— Конечно, мы хотим сделать тщательную работу, убедиться в равномерной толщине, отсутствии комков и подтеков. Скажем, два слоя для начала. Хорошо?

— Это какая-то афера? Я повторяю — я не нанимал никаких маляров!

Рабочий стоявший у лестницы, подошел к нему. Он показался Уолтеру довольно высоким и плотным.

— Мы не обычные маляры, Мак.

— Мне все равно. Я не звонил ни одному из…

— На самом деле мы довольно особенные работники.

— Я не собираюсь платить за…

— Нас послали.

— Но это был…

— Нас отправили к вам; это наша работа. И мы делаем ее хорошо.

— Но кто…

— О. Я думаю, что лазурный цвет был бы хорошим цветом, не так ли, Уолтер? — Марсия вышла из дома. Она уже стояла позади него.

— Марсия!

— Небесно-голубой, мэм? Прекрасный цвет. Отличный выбор!

— Марсия, мы не позволим этим мошенникам…

— Голубой цвет, миссис МакКензи?

— Конечно, я всегда была неравнодушна к голубому цвету яиц малиновки.

— Мне все равно, если…

Супруга снова перебила Уолтера.

— Ну, вы же знаете свое дело, не так ли, мистер… Пейнтер? Я буду рада позволить вам…

— КТО-НИБУДЬ ДАСТ МНЕ ЗАКОНЧИТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЕ?!

Уолтер перешел на крик, и его голос сорвался.

Все уставились на Уолтера.

Он сделал глубокий вдох.

— Я не называл вас двумя придурками, только из вежливости. Но терпению есть предел! Я не хочу, чтобы мой дом красили. Я не собираюсь, давать разрешение чтобы мой дом красили!

— Уолтер, у тебя просто нет чувства… прекрасного! — Марсия топнула ногой. — Это то, к чему мы пришли, Уолтер? Вечера дома, газета, твоя раздражительность, уродливая старая краска на фасаде?

Уголком глаза Уолтер заметил, как один из маляров мазнул кистью по боку дома.

— Эй ты! Брось это сейчас же…

Уолтер уставился на дом. Он открыл рот, но не мог говорить. Там, где маляр провел кистью, ничего не было. Кусок стены растворился. Даже гостиной за стеной не было. Уолтер мог видеть сквозь полоску — траву, грязь и дерево за домом.

— Там… там нет ничего…

— Есть художники и есть маляры, знаете ли. — Говорил тот, кто был ниже ростом.

— Я не могу видеть…

— Возьмите Фредерика Мейсона.

Уолтер не мог поверить собственным глазам. С каждым мазком краски дом растворялся в воздухе.

— Что происходит…

— Так возникла школа «минимальной» живописи.

— Он просто исчез там, где…

— Мейсон считал, что важно то, что вы не можете увидеть, то, что было задумано, больше, чем то, что вы можете увидеть.

— Я ничего не понимаю.

— Мы не обычные художники, — снова сказал высокий.

— Нас послали к вам. Это наша работа, — сказал тот, что пониже ростом.

Уолтер зашипел, и Марсия шлепнула его по спине.

— Уолтер? Не мямли как маленький. Говори что хотел.

Он внезапно повернулся и схватил ее за руки.

— Я говорю тебе, он исчезает! Дом исчезает под кистью! Что они здесь делают?

Марсия оттолкнула его руки и отступила назад, подозрительно глядя на Уолтера.

— Уолтер, пожалуйста. Не позорь меня перед людьми.

Уолтер сердито повернулся к малярам.

— Кто вы такие?! Отвечайте!

— Это наша работа. Нас послали к вам, — повторили они.

Уолтер сделал выпад в сторону кисточки высокого мужчины и схватился за конец щетины. Четыре пальца исчезли. Уолтер молча осмотрел свою руку.

Марсия заметила, что от руки Уолтера пропал кусок.

— О… хорошо, — сказала она, поднеся пальцы к губам. — Это же чудо!

Более низкорослый маляр подошел к ошарашенному Уолтеру, который как истукан стоял посреди лужайки и смотрел на свою теперь уже отсутствующую руку. Маляр начал красить его одежду, другую руку, обнаженное горло. Уолтер медленно исчезал.

— О, дайте и мне попробовать. — Марсия взяла кисточку и причесала Уолтера с ног до головы. Уолтер угрюмо смотрел на нее еще не пропавшими глазами.

— О… хорошо, — сказала Марсия, растворяя уши своего мужа. Затем его нос. Затем его лысеющую копну волос. Она легонько провела кисточкой оставшиеся жирные щеки. Глаза зажмурились.

Затем Марсия решительно прикончила Уолтера несколькими широкими взмахами.

— О, это было весело, — сказала она. — Спасибо вам!

Она закружилась в головокружительном танце, чтобы осмотреть дом. Она могла видеть небо через широкий мазок кисти на вершине лестницы маляров.

— Хм-м-м, лазурный цвет. Как красиво.

Марсия посмотрела вниз на маляра, щекочущего ее ноги своей кистью. Половина ее тела исчезла. Она улыбнулась рабочим.

— И я тоже?

— День заканчивается, и скоро надо будет начинать новый. Нас послали к вам. Это наша работа.

Она огляделась вокруг. Десятки грузовиков маляров были припаркованы у домов ее соседей. Маляры устанавливали свое оборудование, удаляя широкие участки дома и улицы с каждым взмахом кисти.

— Нас послали. Это наша работа, — монотонно повторил один из маляров.

Она вдруг усмехнулась, глядя на рабочих.

— О… Хорошо. Я понимаю.

Оба маляра работали вместе, закончив ее в считанные секунды.

— Хорошая работа, — сказал тот, что пониже ростом.

— Конечно. Все время становится лучше и лучше, — добавил высокий.

Они докрасили дом. Они выкорчевали дерево на заднем дворе МакКензи и начали кусок соседней улицы. Затем они приступили к лужайкам. Тысяча маляров гудели во время своей важной и необходимой работы.

Перевод: Константин Хотимченко

Я на протяжении двадцати пяти лет занимаю должность администратора в этом офисе. Я хочу, чтобы мои коллеги отличались таким же неизменным постоянством. Многие не выдерживают и начинают сетовать на одуряющую скуку месяцев через шесть или около того. Сейчас вообще трудновато отыскать работника, обладающего профессиональным терпением. Однако я доволен своей должностью.

Моя жена не понимает, как можно цепляться за эту работу так долго. Она утверждает, что я сам себя загнал в угол; мол, никакого карьерного роста или повышения заработной платы ждать не приходится. Она говорит, что мой подъём завершён и остаётся только медленно катиться вниз под гору. Разумеется, жалобы на мою работу непременно порождают претензии к нашему супружеству. Детей нет. Друзей можно пересчитать по пальцам. Жена частенько повторяет, что расчудесное волшебство давно покинуло нас. Однако я доволен своей работой.

Когда я, будучи молодым человеком, устроился в офис, то оформлял доставку строительных материалов. Раз в сколько-то там лет — по указанию свыше — менялось направление бизнеса; мне приходилось возиться то с оптовой торговлей, то с организацией торжественных мероприятий, то с координацией работ по сносу ветхих строений. Два года назад это были лицензии на содержание собак бойцовых пород. В нынешнем году я выдаю разрешения на рыбную ловлю.

Теперь мало кто увлекается рыбалкой; водоёмы слишком загрязнены. В текущем месяце я продал всего-навсего одно разрешение. За два минувших месяца — ни одного. Меня известили, что вновь намечается переориентация, но окончательного решения ещё не приняли. Мне действительно всё равно, с чем канителиться; лишь бы мой офис и дальше функционировал.

Жена в белоснежном свадебном платье надзирает за мной с фотографии, стоящей в рамочке на моём столе без малого двадцать пять лет. Во всяком случае, жена никогда не навещает меня в офисе. Я безмерно благодарен ей за это.

На позапрошлой неделе снова открылся офис по соседству. «Весьма кстати», — обрадовался я; ведь помещение пустовало лет пять. Мой офис оставался последним в старом городском здании. Я боялся, что и меня заставят съехать.

Я не смог точно определить сферу деятельности новоявленного офиса. Штат там небольшой — всего-то один сотрудник. Я не замечал, чтобы кто-нибудь входил или выходил оттуда до пяти часов вечера, когда он уходил домой.

Но я чувствовал, что просто-напросто обязан выяснить, чем он всё-таки занимается и чего он от меня хочет. В один из дней я поднял глаза от газеты и обратил внимание на тёмный силуэт, так похожий на тень, замерший по ту сторону мутного полупрозрачного стекла, из которого изготовлена входная дверь. Представьте себе моё недоумение, когда я вышел в коридор и приметил закрывающуюся дверь напротив. Я подошёл к ней, намереваясь постучать и поинтересоваться причиной столь странного несостоявшегося визита, но узрел через матовое дверное стекло безликую расплывчатую фигуру, расположившуюся за столом. Это почему-то остановило меня, и я вернулся в свой кабинет.

На другой день произошло то же самое. И на следующий. Тогда я отказался покидать рабочее место. Я не буду гоняться за тенью, играющей в прятки. Вскоре я обнаружил, что если не подходить к двери, то тень продолжит маячить за моим стеклом до пяти вечера.

Однажды я увидел сразу две тени. Это моментально подбросило меня на ноги. Когда же я рывком распахнул дверь, то воззрился на двух технических работников, которых послали соскрести слова «ПО ВЫДАЧЕ РАЗРЕШЕНИЙ НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ» с надписи «БЮРО ПО ВЫДАЧЕ РАЗРЕШЕНИЙ НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ». Я спросил их про новое название, но они ответили, что на сей счёт не имеют никаких инструкций. «Типично», — расстроился я; мне об этом тоже не сказали.

Конечно, после ухода технических работников одинокая тень вернулась на свой наблюдательный пост.

Утром очередного дня я пришёл пораньше. Приблизившись к двери соседнего офиса, я убедился, что свет погашен, а какой-либо информационный текст поныне отсутствует. Под словом «БЮРО» виднелись лишь мелкие фрагменты когда-то счищенных букв.

Я не склонен к проявлению эмоций. Но в тот день я, попросту говоря, вышел из себя. Завидев знакомый силуэт за стеклом, я буквально взорвался. Я во весь голос приказал отойти от двери, однако он вовсе не собирался оставлять меня в покое. Спустя три часа я заплакал. Я умолял. А он даже не пошевелился.

Затем я застонал в голос. Я выкрикивал непристойности. Но он, как и прежде, не желал убираться восвояси.

Возможно, моя жена права; я не очень решителен и не люблю гнать волну. Но прошло столько дней, а он всегда там.

Наконец-то мне посчастливилось добыть ключ от пустующего смежного кабинета. Ключ подходит не только к межкомнатной двери, соединяющей два офиса, но и к коридорной двери. Я тайком перейду из одной комнаты в другую и поймаю этого сумасшедшего с поличным.

И вот я сижу за своим столом, притворяясь, что читаю газету. Он не двигается пару часов кряду и лишь изредка вглядывается в матовое стекло, поднося обе руки к глазам, имитируя бинокль.

Я осторожно снимаю пиджак и пристраиваю его на спинку стула. Стратегически верно расположенный цветочный горшок, припасённый заранее, должен создавать видимость моей головы. Я на четвереньках добираюсь до двери свободного офиса, приоткрываю её как можно тише и проскальзываю внутрь.

Вся мебель в паутине. Картонные папки разбросаны по полу, а пожелтевшие от времени деловые бумаги покрыты пятнами плесени. Костлявые объедки, оставленные кем-то на тарелке, напоминают высохшую мумию. Остаётся лишь удивляться нерадивости здешних уборщиц.

Необъяснимо, но я беспокоюсь о забытом на моём столе списке обязательных к покупке продуктов, который всучила жена. Может вернуться за ним? Зачем? Я ужасно тревожусь за список, лежащий без присмотра, но отвлекаться нельзя. Необходимо двигаться вперёд. Я перешагиваю через пыльную кипу газет, сваленную возле длинного стола для совещаний, и подкрадываюсь к двери, ведущей в коридор.

Одним стремительным прыжком я выскакиваю в дверной проём, чтобы неожиданным появлением и недобрым словцом оглоушить этого любителя подглядывать.

Коридор пуст.

Навалившаяся некстати усталость внезапно сменяется мстительной яростью. Я медленно и решительно иду к соседнему офису. Я останавливаюсь перед прикрытой дверью и жду.

Я вижу призрачный силуэт сквозь туман дверного стекла. Он восседает за столом и, по-видимому, делает вид, что почитывает какую-то газетёнку. Я подступаю ближе, складываю руки так, будто держу воображаемый бинокль. Я прижимаюсь к стеклу под одиноким словом «БЮРО», выведенным большими чёрными буквами.

Он приказывает отойти от двери. Он плачет. Он умоляет. Он выкрикивает непристойности.

Я дежурю под дверью неприятельского офиса вот уже несколько дней подряд.

Перевод: Борис Савицкий

— Если ты немедленно не прекратишь, с тобой случится что-то по-настоящему плохое!

Шестилетняя Марша придержала вторую пригоршню грязи, предназначенной для нарядного платья семилетней Алисы Кеннеди.

— Например, что?

Алиса приняла вид крайней задумчивости.

— Например… Я могу рассказать всё твоему папочке, и он просто раздаст тебя!

— Э-э-э, — проворчала Марша. Она набирала очередную пригоршню грязи. Немного воды попало на туфли, пришлось вывернуть каждую ногу ровно настолько, чтобы вытереть их о траву. Было трудно сделать это и при этом удержаться на скользкой грязи. Затем она осторожно подошла к тому месту, где Алиса лепила куличики, и подняла обе руки.

— Прекрати это, Марша! Я тебе сказала, что я сделаю! Я расскажу, и он просто раздаст тебя!

Марша всё равно не понимала, почему Алиса не хотела измазать платье грязью; это же так приятно и прохладно, да и вообще, платье Алисы уже было грязным после целого дня лепки куличиков. А ещё её сбивала с толку раздача. Такого она ещё не слышала.

— Что значит «раздаст меня»?

— Я скажу ему, что ты очень плохо относилась ко мне, Марша, и он раздаст тебя в какую-нибудь другую семью или ещё хуже!

Марша посмотрела на Алису в замешательстве.

— Мамы и папы не раздают своих детей, — уверено заявила она.

Алиса оторвала взгляд от свежего куличика и улыбнулась.

— Твой папа раздал твоего братца Билли.

— Это неправда, Алиса Кеннеди; Билли умер и попал на небеса!

— Откуда ты знаешь? Ты видела сама?

— Ну-у-у, нет. Но папа сказал, что так и было.

— Они должны были так сказать, глупышка! Они не хотят, чтобы ты плакала и создавала проблемы.

— Не называй меня глупой! — Марша взглянула, как туфли погружаются в грязь. — Почему они раздали Билли? — тихо спросила она.

— Я слышала, как твой папа говорил моему папе, что Билли был слишком маленьким и что он никогда не вырастет, никогда. И у него был очень грустный голос. Так что, думаю, он просто раздал его, чтобы завести мальчика побольше.

Марша серьёзно кивнула.

— Знаешь, кого ещё раздали?

— Кого?

— Джонни Паркера.

— Я помню его! Он был похож на взрослого, но у него было что-то странное с головой, из-за чего ему всё время хотелось играть с детьми. Но он ходил в специальную школу! Так сказала моя тётя, а она учительница!

— Ну да, он собирался пойти в одну из таких школ, но вместо этого его раздали. Знаешь, кто ещё?

— Э-э-э.

— Шелли Кокс. Она продолжала ломать вещи, кричала и была по-настоящему злой, и однажды ночью папа раздал её им.

— Кому это «им»?

Алиса оглянулась через плечо на задний двор своего дома.

— Я точно не знаю. Угадай, кого ещё?

— Кого?

— Тебя, Марша, потому что ты испачкала моё платье, и мой папа, вероятно, захочет раздать меня, так что придётся нажаловаться на тебя.

— Ябеда! — Марша заплакала, слёзы потекли по лицу.

— Плакса! — крикнула Алиса, подбегая к своему дому.

Марша в отчаянии швырнула комок грязи вслед Алисе.

— Э-э-э, — проворчала она, отправляясь в долгий путь домой.

Впервые Кларенс встретил Аманду на базарной площади, когда она стащила с его тележки кое-что из фруктов. Он пришел от нее в совершенный восторг: длинные черные, свободно ниспадающие на плечи волосы, точеные черты лица, пухлые губы. А ее глаза были словно изумруды на снегу. Он не мог отвести взгляда от этих глаз, когда следовало бы последить за ее руками. И только после того, когда она отвернулась, он увидел, как фрукты проскользнули в передние карманы ее платья.

С минуту он стоял в полном замешательстве (судя по одежде, девушка была вполне обеспеченной), затем перемахнул через тележку и рванул за девушкой, не обращая внимания на рассыпавшиеся фрукты и на бежавших за ним прохожих, которые горели желанием вернуть ему его добро.

Девушка оказалась шустрой, и Кларенс с трудом доспевал за ней, стараясь не выпускать из виду ее быстро удаляющуюся фигурку. Похоже, она хорошо знала эти глухие улочки и закоулки — ее умение ориентироваться поражало, — так что Кларенсу потребовался весь его опыт, чтобы самому не заблудиться.

Но в конце концов она свернула не в ту сторону, и Кларенс столкнулся с этой красоткой лицом к лицу, а за спиной ее был тупик. Он поймал ее. «Однако улыбается она уж слишком обворожительно, — подумал он, — для воришки, который попался на месте преступления».

Некоторое время он пристально смотрел на нее, а девушка внимательно рассматривала его изумрудными глазами. Кларенс знал, как обращаться с обычными ворами, приобретя в этом деле немалый опыт на базарной площади. Но он понятия не имел, как вести себя с девушкой, даже если поймал ее на воровстве.

— Вы взяли мои фрукты! — выпалил он наконец.

Она лишь улыбнулась и кивнула.

— Вы не заплатили!

Девушка расхохоталась.

— Но почему? — допытывался он.

— Ну… я проголодалась, — ответила она нежным, мелодичным голоском.

С этой девицей по имени Аманда Кларенс провел в состоянии сильного душевного и эмоционального смятения несколько последующих недель. Он никогда толком не знал, о чем она думала и что крылось под ее диковинными заявлениями.

— Откуда ты взялась? — спрашивал он ее.

— Из погреба в таверне, что на той стороне луны, — бывало, отвечала она.

Вот такая чепуха… Однако он находил эту девушку крайне привлекательной. Он ничего не мог с собой поделать. И ни на минуту не мог с ней расстаться.

Ему не раз приходилось одергивать ее, чтобы она не стянула что-нибудь в местном магазине. На самом деле ей не было никакой надобности делать что-либо подобное, но ощущение риска доставляло ей удовольствие, говорила она ему. И по-прежнему не собиралась отказываться от своих проделок, так что они не раз и не два чудом спасались бегством. Многие здешние торговцы легко разобрались бы с ними, не прибегая к помощи закона. Кларенс теперь постоянно страдал от боли и горя, которые ему причиняли выходки Аманды.

Девушка отличалась довольно ощутимыми перепадами настроения. Часто, не успев прийти в себя от хохота, уже в следующее мгновение она пронзительно кричала. Кларенс никогда не мог угадать, как она отреагирует на его слова. Поэтому его беспокоил любой намек на перемену в ее настроении.

Вскоре ему стало ясно, что и Аманда все больше проникается к нему любовью. Хотя она и жаловалась на его неспособность возражать ей и быть более уверенным в себе, однако призналась, что испытывает потребность быть с ним рядом. Да и он, несмотря на ее странные привычки, чувствовал то же самое.

— Но отец у меня колдун, — предупредила его Аманда. — И если хочешь, чтобы мы поженились, то ты должен вначале познакомиться с ним и произвести на него впечатление. Это может оказаться нелегким делом, Кларенс, любовь моя. Он странный человек, но, разумеется, он в ответе за меня.

Она рассмеялась.

Кларенс был в полном замешательстве.

Кларенс не мог понять, из каких материалов колдун соорудил свой дом, — они представлялись ему несовместимыми. Дом был частью гранитного утеса, а деревья и прочая растительность настолько фантастически переплетались с ним, что казались элементами самой этой конструкции. Высокий кипарис плавно переходил в линию крыши. В центральной части одной из бесчисленных труб торчал валун, а наружную стену подпирало нагромождение из глины, стали и бетона. Двери в доме были самых разнообразных форм: круглые, прямоугольные, треугольные. Некоторые диковинных очертаний окна полностью оплетал виноград, другие — выставлял напоказ. В причудливых закутках и щелях гнездились какие-то странные животные. В общем, дом выглядел совершенно несуразно.

А одна из секций этого жилища была до того темной, что даже при утреннем свете казалась задуманной по образу и подобию самой ночи.

Чтобы добраться в эту глухомань, потребовалось два дня, и Кларенс всю дорогу удивлялся, почему поездка оказалась такой тягостной. Аманда непрестанно жаловалась на своего отца: на то, что он следил за каждым ее шагом, что почти на все случаи жизни у него существовало свое несокрушимое мнение, что каждый, кто осмеливался не согласиться с ним, был обречен на его «безмолвную ярость».

Однако стоило Кларенсу спросить, зачем они идут к нему, как Аманда с неожиданной злостью набросилась на него.

— Потому что он мой отец! — заорала она. — Мне решать, навестить его или нет!

Как бы то ни было, они совершали это путешествие, пробираясь пустырями, минуя таинственные, словно пригрезившиеся Кларенсу пейзажи, о существовании которых он и знать не знал. Колдун и в самом деле жил на отшибе. Похоже, насколько хватало глаз, вокруг не было никакого другого жилья. Кларенс не мог понять, как вообще у кого-то могло возникнуть желание поселиться там.

— И ты росла в этом месте? — спросил он, когда они остановились под домом-утесом колдуна.

— Росла… — спокойно ответила Аманда.

— Не понимаю. Где же были твои друзья? С кем ты играла, когда была ребенком?

Она посмотрела на него и слегка нахмурилась.

— Не было у меня никаких друзей, — сказала она уныло. — Всех товарищей, которые у меня были, отец сотворял из пыли и болотной жижи.

С этими словами она повернулась и повела его к крутой лестнице, которая взбиралась к той части дома, что примыкала к отвесной скале.

Колдун сидел за огромным, заваленным книгами столом. Его было трудно разглядеть за этими пыльными томами: лишь то тут, то там мелькали фиолетовые рукава с белыми, похожими на рыбин руками да почти лысая, оплетенная выпуклыми венами макушка.

— Отец… — произнесла Аманда срывающимся голосом.

Молчание.

— Отец, я пришла домой повидаться с тобой. Я привела друга.

Кларенс услышал скрип стула и сухой кашель, затем из-за стола выползла маленькая сморщенная фигурка. Увидев колдуна, Кларенс немного расслабился: тот показался ему не выше пяти футов ростом и очень хрупким на вид. Кого мог напугать такой человечек?

Но неожиданно колдун выпрямился, спина его разогнулась, плечи расправились, голова приняла вертикальное положение, так что в считаные мгновения он вырос до шести футов. Старик стоял и в упор смотрел на Кларенса огромными, налитыми кровью глазами.

Кларенс посторонился, пропуская вперед Аманду.

— Это Кларенс, отец. Мой друг.

Колдун выступил из темноты, теперь Кларенс мог яснее разглядеть черты его лица. Кожа у него была такой белой, что казалась светящейся, лысая голова напоминала овальную лампу. Коротко подстриженные остатки седых волос торчали валиками над ушами. Небольшая седая бородка прикрывала подбородок. Необычайно подвижные глаза составляли разительный контраст с остальными чертами, особенно с жесткой линией рта. И хотя все по отдельности не казалось таким уж старым, в целом его облик оставлял впечатление невероятной древности. Кларенс подумал, что он в жизни не встречал более старого существа.

Колдун, судя по всему, не собирался вступать в разговор с Кларенсом.

— Твое отсутствие, Аманда, чересчур затянулось, — обратился к дочери колдун.

— Я… я уезжала.

Кларенс впервые увидел, как Аманда в смущении отвела взгляд. Прежде он и подумать не мог, что она способна на такие чувства.

Наступила неловкая тишина, во время которой Аманда изо всех сил старалась собраться с мыслями и что-нибудь сказать. Отец с нетерпением ждал ответа.

— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила она.

— Вполне сносно, — ответил он. Зачем добавил: — Ты можешь провести здесь несколько дней, Аманда, но меня ждет работа, а потом мне потребуется уединение.

Он повернулся и вышел.

Аманда же продолжала стоять со смиренным видом, и Кларенс не знал, как к ней подступиться.

Этот первый день в доме колдуна показался Кларенсу очень длинным. Аманда почти все время пребывала в угрюмости и раздражительности, колдун же, похоже, не обращал на них внимания.

Но стоило юноше спросить Аманду, где ее отец, как она грубо его высмеяла:

— Раскрой глаза, недотепа! Он постоянно наблюдает за нами! Он даже не пытается этого скрывать!

Кларенс тревожно огляделся:

— Я… не вижу…

— Смотри! Теперь он вон где! — вскрикнула она, показывая в угол комнаты.

Кларенс взглянул туда, но не увидел ничего, кроме неряшливой кучи мусора.

— Где? Я не вижу его.

— Мышь! Мышь, дурень ты этакий.

Кларенс посмотрел внимательнее. И вправду там была мышка, маленькая серенькая мышка. Она сидела и, сморщив носик, разглядывала их, потом юркнула внутрь мусорной кучи.

— И это твой отец?

— Конечно…

После этого разговора Кларенсу стали попадаться на глаза самые разные животные, а однажды он даже увидел маленького карлика с огромным красным носом, и все они, казалось, поглядывали на него чуть острее, с чуть большим интересом, чем это свойственно обычным существам данного типа. Теперь он постоянно чувствовал, что за ним наблюдают. Аманда сказала, что обычно никаких животных в доме не водится — колдун своими чарами отваживает их, — так что всеми прочими существами или персонажами был сам колдун. Только за первые два дня пребывания в доме колдуна Кларенс встретил кошку, собаку, маленькую птичку — королька, гусеницу, паука и даже американского лося, которого он не на шутку испугался, когда однажды вечером обнаружил в своей спальне. Он стал особенно осторожным в своих действиях, когда рядом была Аманда.

Это ее ужасно злило, и дважды, когда она пыталась обнять Кларенса в присутствии одного из этих существ, он шикал на нее и старался вырваться, беспокойно косясь на шпионившую за ними тварь.

— Трус! — кричала Аманда и начинала колотить Кларенса в грудь. — Рохля бесхарактерный!

Но в остальное время она держала его на расстоянии и замыкалась в себе, словно он совершенно не интересовал ее.

Колдун не делал ничего такого, к чему можно было придраться; даже многочисленные жалобы Аманды на отца не подтверждали того образа злодея, который Кларенс поначалу составил себе о нем. Колдун был просто своенравным и высокомерным, ведь он ежедневно подвергался искушениям, которые таила в себе его неограниченная власть, и, очевидно, частенько уступал им. Пользоваться этой властью было для него удовольствием, и он себе в нем не отказывал. Так мог ли кто-то всерьез осуждать его за это?

— Многие люди… такие как мой отец… начинают в старости воображать, что они боги, — сказала Кларенсу Аманда.

Однако, насколько он мог судить, этот колдун так далеко не заходил. Одной из самых его впечатляющих забав была привычка выуживать призраков из прошлого: это могли быть копии товарищей детских лет Аманды, которых он прежде сотворял, или какие-то образы из детства самого Кларенса. Юноша теперь постоянно жил как во сне, изо дня в день встречаясь лицом к лицу со своими давно ушедшими в мир иной родителями, с ручными ящерицами, которых он когда-то держал, с давно умершей сестренкой, такой, какой она была в три года, и с целой компанией давно позабытых друзей юности.

Призраки Аманды были несколько экзотичнее. Гигантский паук с ярко-красными глазами и восемнадцатью лапами. Большущее, жирное, студнеобразное существо с единственной толстой ногой. Две пары сиамских близнецов. Огромная птица с колокольчиком на шее. И еще кое-кто похлеще: отвратительная деформированная говорящая голова, маленькое человекообразное существо, исходившее кровью, которая постоянно и в невообразимом количестве текла у него из ушей, и какая-то мохнатая тварь, жалобно повизгивавшая от непрестанной боли.

Аманда находилась в состоянии нервного возбуждения, глаза ее метали молнии, кожа на руках высохла и огрубела оттого, что она постоянно потирала их. Кларенс не мог понять, почему колдун, которого они оба видели не больше нескольких минут в его истинном обличье, проделывал такое со своей собственной дочерью. О чем он думал?!

Спустя несколько дней Кларенс обнаружил, что невероятно зол как на Аманду, так и на ее папашу. Колдун то и дело донимал молодого человека, подсылая к нему в комнату всевозможные привидения — короче, делал все, лишь бы не оставлять его в покое. Да и сам колдун практически постоянно при сем присутствовал. Часто Кларенс не знал, то ли это чародей собственной персоной скрывался под какой-то особой личиной, то ли один из продуктов его неистощимой фантазии.

Так что, к своему удивлению, он стал замечать, что и сам все азартнее дерзит Аманде, не пропуская мимо ни одной ее шпильки.

По правде говоря, он надеялся, что таким она будет его больше любить. Но ее реакция оказалась прямо противоположной.

— Ты становишься совсем как он! — вопила она на Кларенса. — У тебя на все есть свое мнение, тебе кажется, что только ты один все знаешь!

Однажды, убедившись в том, что колдун пошел в лес, Кларенс с Амандой украдкой пробрались в его кабинет. Обычно отец девушки не выходил из дому и долгие часы проводил в этой комнате, работая до глубокой ночи, почти без отдыха, а то и вовсе без сна. Кабинет был огромным, приспособленным только для работы помещением, забитым книгами, манускриптами, старыми статуями, резными деревянными фигурками, разнообразными механическими инструментами, а также банками с какими-то веществами и заспиртованными животными.

Кларенсу не понравилось это место, ему так и хотелось уйти, но он знал, что Аманда его не отпустила бы.

— Я думаю, он скрывает здесь от нас что-то очень важное. Я хочу найти это.

И она принялась рыться во всем этом странном барахле. Кларенс стоял и с тревогой наблюдал за ней. Вдруг откуда-то послышалось птичье кудахтанье. Юноша даже подпрыгнул от неожиданности, затем огляделся по сторонам в поисках источника доносившегося из темноты звука.

— Это всего лишь Джэнэлай, — хихикнув, пояснила Аманда.

Кларенс все еще стоял с озадаченным видом, но тут девушка схватила его за руку и потащила за собой в угол. Она зажгла маленькую свечку. Желтое пламя высветило все, что там находилось.

Птица сидела в гнезде, устроенном поверх нескольких старых бочек и здоровенных книг. Колонна эта казалась неустойчивой, однако птица выглядела вполне довольной. У нее были длинная шея и ярко-зеленая голова. Растрепанные фиолетовые перья торчали во все стороны. Создавалось впечатление, что птица побывала в отчаянной переделке.

Аманда приблизилась к птице, схватила ее за шею и резким движением выдернула из гнезда. Внутри лежало серебристое яйцо.

— Смотри, — сказала Аманда, показывая на него свободной рукой. — Джэнэлай стережет душу моего отца.

— Душу?

— Да, многие колдуны умеют извлекать свои души, — пояснила Аманда. — Они прячут их где угодно, как, например, в этом яйце. И вообще колдуна не уничтожишь до тех пор, пока не найдешь тайник с его душой. Это делает его почти неуязвимым.

— По почему он оставляет ее в таком доступном месте? Кто-нибудь может войти сюда и выкрасть ее!

— Время от времени он перекладывает ее в другое место, хотя в последнее время в этом нет необходимости. Сюда никто больше не ходит. Мой отец не настолько серьезный противник, чтобы кто-то желал лишить его жизни.

Кларенс снова взглянул на яйцо и вздрогнул, представив себе, как оно падает на твердый каменный пол.

На пятый день Кларенс понял, что он не может покинуть дом колдуна. Ему захотелось подышать свежим воздухом, и тут он обнаружил, что дверей, которые прежде вели наружу, больше нет, а все внутренние оконные рамы стянуты болтами с внешними. Когда он сказал об этом Аманде, она лишь пожала плечами.

— Ну а чего же ты ждал? — спросила она.

Однажды Аманда рассказала ему, что в детстве она ничуть не сомневалась во всемогуществе своего отца. Казалось, он всегда знал, о чем она думала. А когда она плохо себя вела, на нее нападал паралич — она просто каменела от страха, не сомневаясь, что это дело рук отца. Он всегда знал, что хорошо, а что плохо, и распоряжался ее жизнью по своему усмотрению. Он все держал под контролем.

От него было не убежать.

В последний свой день в доме колдуна Кларенс проснулся на полу огромного темного коридора, в котором он никогда прежде не бывал. Он встал и пошел по нему, как вдруг стены начали перемещаться — они явно выпроваживали его, и ему приходилось с бешеной скоростью изворачиваться, чтобы не оказаться раздавленным движущимися камнями.

Он оказался в маленькой комнатке и увидел, что стены медленно сходятся, грозя замуровать его. Он вынужден был быстро передвинуть тяжеленный стол и заклинить им щель.

Внезапно пол под ним провалился, и он, очутившись на столе, заскользил по огромной каменной плоскости, образовавшейся на месте бывшего пола. Юноша успел спрыгнуть, прежде чем стол вдребезги разлетелся, врезавшись в конце концов в стену.

И тут все твари, знакомые ему по рассказам Аманды, пустились за ним вдогонку, и, хотя бежал он очень быстро, казалось, ему ни за что не удастся оторваться от них.

Неожиданно он попал в тот же длинный коридор, в котором был в самом начале, но стены его теперь были увешаны портретами, и, когда к каждому из них поочередно спускалось проплывавшее по стене световое пятно, он смог рассмотреть их. Похоже, это были изображения Аманды, колдуна и еще какой-то женщины, которую Кларенс раньше не видел.

Внезапно рядом с ним возник колдун, он казался невообразимо высоким.

— Моя жена… — сказал он, протянув руку к портрету неизвестной женщины. — Моя мать… — продолжил он, указывая на одну из женщин, которую Кларенс вначале принял за Аманду.

Он уже приготовился возразить, но вовремя сдержался.

— Аманда… — сказал колдун, обращаясь к следующему рисунку, — и ее сестры… — Он провел рукой вдоль стены, и опускавшийся круг света начал одно за другим выхватывать из темноты множество других портретов, как две капли воды похожих на портрет Аманды. Колдун обернулся к юноше. — Я не знал своей матери; мой отец был великим волшебником, он изолировал ее от меня. Но все же она не должна была уходить, не должна была бросать меня. Каждый раз, когда я теряю Аманду, кто-то вроде тебя возвращает ее мне. Я присматриваю за ней, за ее товарищами, но она мне совершенно не благодарна… Она по-прежнему покидает меня…

Кларенс помчался по коридору, проскочил в дверь, взбежал вверх по извилистой лестнице. Колдун больше не преграждал ему дорогу. Кларенс не сбавил скорости, пока не добежал до двери Аманды.

Оттуда доносился ее плач. Юноша медленно приоткрыл дверь.

Аманда играла со своими товарищами: маленьким кровоточащим человекообразным существом, крошечной мохнатой повизгивающей тварью, деформированной головой без туловища, которая болтала с несносным воодушевлением.

Аманда начинала блекнуть, то же самое происходило с ее товарищами. Когда она стала исчезать, то даже как бы повзрослела, хотя Кларенс не был в этом уверен. Ему припомнилось, как она давным-давно сказала ему: «Разумеется, он за меня в ответе».

Потом она окончательно растаяла. Серая мышка торопливо выбежала из-под кровати, уставилась на Кларенса и повертела носом. Затем обернулась серебристым, свирепого вида котом, который с визгливым мяуканьем исчез за дверью.

Кларенс знал, что Аманда скоро снова появится в комнате — новая, другая Аманда, которая будет любить колдуна.

Но он не стал ждать.

Перевод: Нина Киктенко

Иногда он вспоминал, о днях и неделях в Ривендейле — неужели он провел там несколько недель? — в памяти не всплывали громадный холл и столовая. Он не вспоминал ни библиотеку, отделанную изумительными резными панелями красного дерева, ни даже мужчин и женщин Ривендейла с их светлыми глазами, белесыми головами и руками, почти лишенными волосяного покрова. Больше всего ему запомнился номер, в котором они с Кэти остановились, сама Кэти, свернувшаяся калачиком на кровати, ее лысая голова, которую она с трудом отрывала от подушки. Он вспоминал тяжелые плюшевые шторы, в прихотливых складках которых таилась бездна пыли.

Фрэнку думалось, что он целыми днями глазел на эти складки. В их номере только два предмета привлекали взгляд: шторы и его жена, превратившаяся в мешок, разъедаемый раком. Глаза ее стали просто огромными, лицо утратило признаки возраста и напоминало кукольное. Все это свидетельствовало о последней стадии болезни. Шторы были темно-красного цвета. Иногда Фрэнк задавался вопросом: это их изначальный цвет или же они потемнели от времени и пыли? Вблизи на шторах различался орнамент — листики и морские раковины. Издали — когда он сидел в кресле или лежал на кровати — раковины казались ему сотнями крошечных хищных ртов.

До приезда сюда Кэти мало рассказывала ему о Ривендейле. Фрэнк знал лишь, что это бывший курорт где-то на южном берегу озера Эри и там когда-то били горячие источники. Он не спрашивал жену, но сам пытался понять, почему источники вдруг разом иссякли, словно кто-то перекрыл общий вентиль. Бессмыслица какая-то, поскольку в природе такого не бывает.

Кэти происходила из клана Ривендейлов. Ее предки владели этим местом, когда курорт еще действовал. Сейчас многие из них, если не все, жили либо в отеле «Курорт Ривендейл», либо в домиках, стоявших неподалеку. Фрэнк испытал некоторый шок, когда, с чемоданами в руках, переступил порог отеля и увидел всех этих Ривендейлов, сидящих в холле вокруг камина. Нет, они не напоминали клонированных существ из фантастических рассказов. Однако от их семейного сходства Фрэнку стало не по себе. Одинаковые позы, постоянно изогнутые брови, головы, вечно склоненные под острым углом, розовые пятна на щеках. У Фрэнка слегка похолодела спина. После нескольких дней жизни в Ривендейле он понял причину своей оторопи: рак превратил Кэти в рыхлую копию этих людей.

Фрэнк помнил ее совершенно иной: с длинными рыжевато-каштановыми волосами и настоящим румянцем на щеках, оживленную, энергичную, потрясающе стройную, красивую женщину. Она с легкостью могла бы сделать карьеру фотомодели или манекенщицы, но ей претило выставлять себя на публике. И потом, как Фрэнк понимал интуитивно, подобный род деятельности опозорил бы фамилию Ривендейлов.

По словам Кэти, болеть раком — все равно что прожариваться под знойным солнцем. Пыльный номер и холлы Ривендейла дарили ей прохладу. Она сказала мужу, что хочет пробыть в Ривендейле как можно дольше, чтобы скрыться от врачей и медсестер.

На операцию она не соглашалась — это тоже было ниже достоинства женщины из семейства Ривендейлов, зато усердно прибегала к лучевой терапии. Когда Фрэнк увидел представителей этого семейства с их отдраенной, антисептической кожей, он вдруг подумал, что жена переусердствовала с радиацией.

Вопреки опасениям Фрэнка, рак у Кэти не сопровождался зловонием и быстрыми уродливыми изменениями внешности. Изменения происходили внутри организма. Иногда она жаловалась на внезапную слабость в ногах. Бывало, вскрикивала среди ночи. Тогда Фрэнк глядел на ее бледное, почти прозрачное тело и пытался угадать, где сейчас раковые клетки устроили свое пиршество.

Радиационная терапия привела к тому, что у Кэти начал расти живот. Она выглядела как женщина на седьмом месяце беременности. Они никогда не хотели детей. Им с лихвой хватало других занятий, и ребенок просто не вписывался в их планы. Теперь Фрэнку иногда снилось, как он везет жену на каталке в родильное отделение. Он бежал, стремясь добраться до врачей раньше, чем у нее начнутся ужасные схватки. В его сне двери родильного отделения всегда были широко открыты, и на пороге стоял долговязый врач в ослепительно белой маске. Врач забирал Кэти и закрывал двери. Сон так и не показывал Фрэнку, какое дитя родилось из большого бледного живота жены.

Через девять месяцев после того, как у Кэти обнаружили рак, она получила приглашение из Ривендейла. За все годы их совместной жизни она почти не вспоминала о родне, но это приглашение подняло в ней волну мрачного возбуждения. Вскоре Фрэнк увидел это письмо в мусорном ведре. Оно гласило: «Приезжай в Ривендейл». И все.

Когда они вошли, кто-то из родственников приветствовал Кэти у стойки администратора. Впрочем, «приветствовал» — не совсем верное слово. Он записал в книгу прибытия имена ее и Фрэнка, словно здесь по-прежнему был курорт, и даже выдал Кэти ключ с фирменным брелком. Кожа на брелке изрядно вытерлась, как и серебристая надпись. Их приезд прошел почти незамеченным; несколько человек на мгновение оторвались от чтения, а их рты скривились, будто после многих лет молчания они пытались заговорить. Не было произнесено ни одного приветствия и вообще ни одного слова. Насколько мог заметить Фрэнк, сидевшие в холле и между собой практически не разговаривали.

Они сразу же поднялись в номер, поскольку поездка утомила Кэти. Франк провел свой первый в Ривендейле вечер, сидя в старом кресле и глядя на жену, которая свернулась клубочком и сразу же заснула. Тогда он перевел взгляд на шторы. Ветер, дувший в открытую форточку, заставлял их шевелиться, и вышитые узоры беспокойно двигались взад-вперед.

— Ну что ты? Бояться нечего, Эми.

Девочка забилась в угол, стараясь сжаться в комок. Ее тонкие ручонки оцепенели, и Лиз, даже прилагая всю силу, не могла их отвести. Девочка казалась парализованной, она явно была в шоке, точно ее укусило что-то ядовитое.

— Все в порядке, Эми. Они не сделают тебе ничего плохого.

Эми едва повернула голову и взглянула на нее сквозь спутанные и густые черные волосы.

— Все время паучьи разговоры! Меня все пугают! Я больше не могу, мисс Мэлой!

Странно как сказано — «паучьи разговоры», подумала Лиз. А впрочем, Эми была очень нервной и вечно неспокойной девочкой; из-за этой внутренней напряженности ее слова, да и сам голос звучали странно. В этом месяце в школе изучали пауков, и Лиз принесла в класс террариум с двумя тарантулами. Другие дети весь день дразнили Эми: она страшно боялась пауков, даже когда о них просто говорили. Когда Лиз рассказывала о пауках, Эми отворачивалась и клала голову на парту. Конечно, другие ученики тоже немного нервничали вблизи террариума, но Эми была легкой добычей и остальные благодаря ей забывали о своих страхах.

— Все в порядке, Эми. Все дети ушли. Остались только мы с тобой. Скоро приедет мама и тебя заберет. Вылезай, будем ждать ее вместе. Хорошо?

— Хорошо… — проговорила Эми, закрываясь руками.

Она с большим трудом выпрямилась и встала, пошатываясь. Лиз обняла девочку за плечи и осторожно повела к окну мимо стола с террариумом. Когда они оказались возле стола, Эми крепко прижалась к Лиз и вцепилась в ее ноги руками, как обезьянка. Она так отчаянно цеплялась, ее детские объятия так молили о защите, что у Лиз мурашки забегали по коже. Она подавила дрожь, довела Эми до окна и бережно, но с силой высвободилась из рук ребенка.

Лиз давно ушла бы домой, не будь родителей Эми и их довольно болезненного развода. Мать Эми и директор школы строго наказали Лиз ждать, пока мать не заберет девочку. Отца Эми на территорию школы не пускали. Лиз не знала подробностей, но ей было известно, что отца лишили права видеться с девочкой. В их маленьком городке такое бывало редко.

— Он иногда делал мне больно, — однажды сказала ей Эми. Сказала как-то неожиданно, в ответ на какой-то совсем не связанный с отцом вопрос. В минуты волнения с девочкой это случалось: ее приходилось останавливать, просить говорить помедленней, иначе вообще непонятно было, о чем она толкует. Лиз еще никогда не попадалась такая истеричная, боязливая девочка. Ей хотелось сблизиться с ребенком, но в то же время Эми ее чем-то отталкивала. Может быть, Эми напоминала ей саму себя — в детстве Лиз была худенькой до прозрачности и боялась почти всего на свете. Стоило ли удивляться, что другим детям Эми не нравилась? Лиз им тоже не нравилась.

— Это не мамина машина.

Голос девочки прозвучал так ровно, безжизненно, что Лиз сначала не поняла, о чем она говорит. И вдруг Эми начала кричать.

— Это не она! Это не ее машина!

— Эми! Успокойся!

Лиз выглянула из окна. Приближались сумерки, солнце начало садиться — в такое время видно хуже всего. Окна выходили на запад, в них бил красно-оранжевый свет. Ближе к вечеру в сером пространстве между школой и деревьями невозможно было ничего разглядеть.

Но сегодня Лиз кое-что разглядела. По гостевой парковке медленно кружил приземистый черный автомобиль, кажется, «фольксваген». Он остановился метрах в десяти от окна класса. Из машины вышел высокий худой человек в серых тренировочных штанах и засаленной темной футболке. Лицо она не рассмотрела. Человек стоял не двигаясь, уставившись на окно.

— Папа, — ахнула Эми.

Человек медленно двинулся вперед. Шаг, еще шаг. Эми закричала.

От громких криков девочки Лиз впала в панику. Она повернулась и побежала к двери. Голос девочки ужасал и подгонял ее. В небольшом здании школы было всего два выхода. Через несколько минут Лиз заперла обе двери и вернулась в класс. Заперла дверь класса и подошла к окну. Эми молчала и смотрела в окно, прижимаясь лбом к стеклу.

Лиз не могла понять, почему так испугалась. Она никогда не встречалась с отцом Эми, и ничто не доказывало, что он мог причинить вред ей или девочке.

Черная машина исчезла. Лиз решила было посмотреть за школой, но ей не хотелось оставлять Эми одну. Вот же дура, так перепугалась, когда Эми закричала, и даже не подумала, что из кабинета директора можно вызвать по телефону полицию.

— Пойдем. Эми. Мы пойдем в другую комнату.

Лиз провела ее мимо террариума, заметив, как возбужденно вели себя обычно спокойные тарантулы. Их лапки поднимались и опускались в неподвижном воздухе террариума, так и мелькали, и их казалось куда больше восьми. Проходя мимо, Лиз непроизвольно отпрянула. Она и сама всегда боялась пауков — один из многих безрассудных страхов, оставшихся с детства. Это была главная причина, по которой она каждый год рассказывала ученикам о пауках. Страх еще сидел где-то в глубине, уроки же помогали с ним совладать. И все-таки сейчас, когда снаружи в подступающих сумерках стоял этот черный «фольсксваген», а может, и не стоял, а медленно объезжал школу, и человек внутри высматривал вход, Лиз не верилось, что только сегодня она спокойно держала на ладони одно из волосатых существ.

Они дошли до двери, Лиз открыла дверь и подтолкнула девочку. Эми закричала. Лиз подскочила к ней и увидела, что Эми смотрит в конец коридора. Стеклянную входную дверь заливал свет фар. Машина подъехала вплотную: она стояла в нескольких сантиметрах от двери. Свет мешал ее рассмотреть.

Лиз показалось, что в любую секунду машина разнесет дверь. Она схватила Эми, снова втащила в класс и заперла дверь. Пододвинула к двери один из лабораторных столов и несколько парт. Взялась за стол с террариумом, начала толкать. Стеклянный ящик закачался в такт громким рыданиям Эми.

Лиз выпрямилась. Террариум перестал раскачиваться. Эми мигом бросилась к ней на руки. Тонкие ножки пытались обвиться вокруг бедер, костлявые ручонки вцепились в шею. Лиз вдруг начала задыхаться: маленькие детские конечности будто нападали, сдавливали.

— Эми! — прохрипела она, стараясь стряхнуть девочку.

Эми плакала.

— Эми, пожалуйста!

Лиз нащупала руками плечи девочки и резко дернула ее вниз. Эми упала к ее ногам. Девочка была буквально в истерике, ее ручки сжимались и разжимались, но схватиться было не за что.

Лиз подняла ее на руки, отнесла на скамью у учительского стола, усадила и села рядом. Обняла девочку и стала гладить ее по темным волосам. Лиз смотрела на тарантулов — теперь они утихли за стеклянной стеной. Она вспомнила, что на вечер было назначено свидание с Роджером, Роджером, который страстно обнимал ее надежными руками, хотел жениться на ней и — как часто повторял — сделать ее своей навсегда. Ее совсем не беспокоило, что Роджер, возможно, будет тревожиться. Ей казалось, что она любит его. Но почему-то он вызывал в ней страх. Лиз почувствовала озноб. Она заговорила — медленно, мягко, заговорила о пауках, представляя, что напевает колыбельную, и крепко прижала к себе Эми, когда девочка отшатнулась, услышав паучий разговор.

— Не надо, Эми. Всегда лучше понимать, чего ты боишься. Нет, Эми… пожалуйста. Они не причинят тебе вреда. Мы сделали так, что они не могут кусаться. Кроме того, даже в дикой природе их укус тебя не убьет. Это пустые россказни. Люди боятся их, потому что они такие уродливые на вид. Мы все боимся уродливых созданий с кучей лапок, которые за все крепко хватаются. Пауки все такие. И когда их боишься, начинаешь видеть их повсюду…

Они стояли у террариума. Эми не сводила глаз с пауков, вцепившись в руку Лиз. А Лиз открыла крышку, просунула внутрь длинную палочку и перевернула одного из тарантулов. Паук немедленно перевернулся обратно и продолжал ползти по своей стеклянной клетке — механически, непреклонно, бездумно. Лиз нашла это отвратительным.

— Видела, как он сразу перевернулся? Паук хочет, чтобы его оставили в покое, совсем как мы.

Она вытащила палочку, отводя подальше от себя прикасавшийся к пауку кончик.

— Вот тот паук, поменьше — это самка. Видишь, как она припала к земле, Эми? Там под ней ямка, где она держит своих деток.

Эми подняла голову и посмотрела на нее.

— Да, деток… Ты никогда не думала, что у пауков бывают детки?

Эми помотала головой.

— А можно их посмотреть… деток?

— Нет, не сейчас. Мы же не хотим их разбудить, правда? Потом я покажу их в классе. Обещаю.

Рассказ о детках, похоже, сработал. Эми на глазах расслабилась. Она даже не оглядывалась больше на окна. Но Лиз продолжала глядеть на большого паука-самца, на его волосатые, щетинистые ноги и быстрые движения. Пауки ужасно плодовиты и ткут такие красивые паутины. Чтобы ловить насекомых, убивать их. Они словно производят жизнь лишь для того, чтобы сеять смерть. Но разве эта ужасная истина не относится ко всему, что рождается и живет? Может быть, в этом и состояла настоящая причина ее отвращения к паукам и страха перед ними.

Когда она в детстве жила в Техасе, соседский мальчишка облил тарантула жидкостью для заправки зажигалок и поджег. Гигантский паук покачался с минуту в ярком пламени. Потом лапки подкосились, и он упал, а потом огонь погас. Другие мальчишки ткнули в него палкой — и оболочка разлетелась. Паук выгорел изнутри, все мягкое сгорело, осталась только эта ужасная маска.

— Они едят птиц, иногда крошечных мышек… — продолжала Лиз. — Но для людей они безопасны. Их незачем бояться, Эми. Совершенно незачем.

Но страх жил в ней, как отдельное существо, не слушавшее голос разума. Она боялась пауков, как боялась Роджера, боялась маленькую Эми, боялась черного «фольксвагена» снаружи, который так медленно огибал здание, запирая ее внутри, загоняя в ловушку, обвивая своими длинными шерстистыми ногами ее бедра и плечи, обнимая ее так грубо, так нуждаясь в ней. В детстве она всегда боялась, и страх рос вместе с ней. Теперь страх перерос этих пауков. Никто ей особо не помогал бороться со страхом: большинство друзей просто подшучивали над ней. Или, еще хуже, все время заводили паучьи разговоры, паучьи разговоры о пауках, змеях, темноте и высохших стариках с уродливыми глазами и загрубевшими руками. Ужасные разговоры.

По всем углам комнаты бегали маленькие серые паучки. Она их чувствовала — паучки плели свои сети, прислушивались, они ждали ее везде, куда бы она ни пошла, эти маленькие страхи. Когда боишься, они будто возникают повсюду. Это правда.

Лиз всегда считала себя ответственной, разумной учительницей, но сегодня повела себя нелогично, неразумно. Все из-за страха. Страх парализовал ее, как будто ее укусили.

Она подошла к окну. Солнце быстро закатывалось. По темнеющему небу летели толстые шелковые нити, лучи заходящего солнца зажигали их кроваво-красным огнем, тысячи паутинок, и на каждой сидел паук. В детстве их называли Божьими нитями. Паутинки бабьего лета.

Отец Эми стоял перед своим черным «фольксвагеном», его темную фигуру было почти не разглядеть за паутинками. Он поднял руку: в руке, как трофей, трепетал красно-зеленый шарф. Лиз не раз видела этот шарф — мама Эми часто надевала его, когда приезжала за дочкой в «шевроле» с откидным верхом.

Шарф полетел на землю. Лиз перевела взгляд. В тени стояла открытая машина. Из приоткрытой дверцы наполовину вываливалось и свисало что-то темное, сигнальный фонарь горел, и ярко-красная кабина быстро наполнялась шелковыми нитями, паутинками, пауками.

Высокий и узкий силуэт отца Эми, увитый шелком, шел к зданию. Давя подошвами сотни быстроногих паучков. Повсюду.

— Смотрите! Мисс Мэлой, смотрите, паучки!

Лиз обернулась к Эми, готовая ее успокоить, отринуть видение летящих по небу пауков — но Эми глядела не в окно, а на террариум с двумя тарантулами. Лиз бросилась к ней, перевернув по пути несколько парт.

Паучиха двигалась медленно, точно нехотя.

— Детки! — восторженно завизжала Эми.

И Лиз увидела, как все стекло в комнате начало разлетаться, сыпаться осколками, террариум, окна, дверцы стенного шкафа, и сотни матово-белых малышей посыпались из кокона в ямке, и на каждом была маска ее страха.

Перевод: А. Шерман

Телефон зазвонил снова. Третий раз за вечер. Джин снял трубку.

— Да?

— Джин, ты идешь? Можешь прийти сейчас?

Он молчал, затаив дыхание. Она не должна услышать ни вздоха, ни предательской дрожи в голосе. Проглотив ком в горле, он выдавил:

— Рут…

— А кто же еще? У тебя есть другая? — В ее голосе зазвучали обвиняющие нотки.

На мгновение у него мелькнула дерзкая мысль рассказать ей о Дженни. Внутри сразу похолодело. О существовании Дженни она узнать не должна. Никогда.

— Нет, только ты, — произнес он наконец. Она молчала, но он знал: она все еще здесь. Было слышно, как шелестит от ветра штора в ее спальне. Окно закрыто, он знал, но закрыто неплотно. Должно быть, сквозняк пробирает тело до костей. Но ее это нисколько не беспокоит.

— Приходи, Джин, — сказала она снова.

— Да. Сейчас буду.

— Я буду ждать, — добавила она — словно могло быть иначе. Он повесил трубку.

Дом стоял в конце длинной улицы на западной окраине города. Это был один из самых старых домов в округе, и новомодные перестройки, изменившие за последние годы эти края, не коснулись его. Джин всегда был большим ценителем викторианского стиля.

Но викторианцы оставили после себя предостаточно всего безобразного, и дом этот был прекрасным тому примером. Снаружи он был выкрашен в кошмарную помесь темно-синего, темно-зеленого и серого, что наводило на мысли о горелом мясе и протухшей овсянке с овощами. Краска была нанесена толстым слоем, ее потеки и капли на фронтоне и филигранных деталях под крышей казались мрачной паутиной. Окна и двери — жутковатые прямоугольники, зияющие темнотой.

Почти все дома на этой обсаженной деревьями улочке пустовали. Одни заколочены досками, другие наполовину сгорели, третьи так заросли кустарником, диким виноградом и сорной травой, что стали почти не видны. Иные дома уже снесли, и на их месте высились груды мусора, перемежающиеся дикорастущей ежевикой. Было темно, и лишь кое-где свет пробивался сквозь задернутые шторы.

Джин долго стоял у входа в ее дом. Ему казалось, он видит Рут за этими стенами. Что она делает? Быть может, лежит неподвижно на жестких белых простынях или сидит, не шевелясь, и прислушивается. Все эти дни она только и делает, что прислушивается. То стук мышиного сердца в углу, то крик ночной птицы на скрюченном дереве за окном. Он представил себе, как нарастают шумы в ее восприятии — мошкара, бьющаяся о тусклый шар одинокого уличного фонаря, тараканы, ползущие по линолеуму в соседней комнате, и его собственная нервная дрожь, пока он стоит здесь, у крыльца, не решаясь войти.

Он представил себе Дженни в другом, таком же мрачном доме, на другой, такой же пустынной улице: как она ждет его, изо всех сил стараясь не уснуть… И почувствовал легкий укол вины.

Как он радовался сначала, когда Дженни завязала со своей привычкой. Он думал, что это просто уборка, увидев, как она носится по дому в поисках иголок, ложек, всех этих причиндалов, которые содержались у нее всегда в таком строгом порядке. И вот уже несколько месяцев, как она заболела. Вряд ли она скажет ему, что с ней. Да это и не нужно. Она больше не занимается с ним любовью, а прошлой ночью отказалась даже поцеловать его. Ее чистоплотность перешла пределы разумного, превратилась в манию. И все доводы, все уговоры оказались бессильны.

Сейчас, стоя у мрачного дома в квартале, который все обходили стороной, он пытался представить себе, что пришел к Дженни. Не к Рут.

Он стоял, вперившись взглядом в коричневую облупленную дверь, когда забранное решеткой смотровое окошко неожиданно осветилось. Изнутри к решетке прижалось бледное лицо. Губы, распавшиеся на бесчисленные клеточки, казались почти белыми, с голубоватым налетом в уголках.

— Сюда? — проговорили губы, не то спрашивая, не то утверждая.

Джин шагнул вперед, и бледная плоть отодвинулась от ячеек, снова ставших пустыми и темными. Дверные петли, как ни странно, не заскрипели, как будто были хорошо смазаны. Он даже качнул для проверки дверь, прежде чем отпустить зеленоватую медную ручку. Дверь вернулась назад, не издав ни единого звука.

Из винно-красного мрака передней выступила лестница, ведущая на второй этаж. Филенчатые двери гостиной и других комнат были закрыты, как и всегда, когда бы он ни приходил сюда.

Женщина, стоящая на ступеньках лестницы, была полностью обнажена. У нее было белое, как бумага, тело и бледное лицо с такими расплывчатыми чертами, что в темноте Джин не мог понять, была ли это Рут или одна из ее соседок. Падающий сверху свет обрисовывал изгибы высокой и полной груди. На месте сосков — тени, будто только намеченные забывчивым художником. Волосы на лобке были такими густыми и темными, что в полумраке казалось, будто кто-то сделал отверстие в ее бедрах, и сквозь треугольное окошко виднеется черная лестница.

Черные волосы, как змеи, скользнули по бледным плечам.

— Быстрее, — шепнула она голосом Рут и, повернувшись, стала подниматься по ступеням так плавно, что ее ягодицы оставались неподвижными. Он пошел следом, ощупью отыскивая дорогу. Уже не в первый раз он пожалел о том, что никому, совсем никому не может рассказать об этом. И рядом не было никого, кто подтвердил бы, что все это реально. Он спросил себя, куда же подевались все друзья?

Дружеские связи стали хиреть еще в колледже. Тогда появилась Рут. По правде говоря, она не была его другом — только женщиной, которую он всегда желал. Тогда же он познакомился и с Дженни, но она оставалась где-то вдалеке — подруга друга, и запомнил он ее как особу отчаянно веселую, без единой серьезной мысли в голове.

Сначала он добивался Рут, потом — Дженни. У него просто не было времени на друзей.

— Поцелуй меня, — прошептала Рут, и Джин медленно накрыл ее губы своими. — Теперь укуси. — И его зубы послушно впились в ее неподатливую плоть.

Было так странно заниматься с ней любовью. Как будто он резал или рубил ее твердое, белое, полупрозрачное тело. Каждый раз ему требовалось все больше и больше усилий, чтобы она ощутила хоть что-то.

— Там… там, — бормотала она. — Да, да… я чувствую.

И он боролся с ее неподатливым телом ритмичным трением, сначала медленным, затем все более быстрым, похожим не столько на любовь, сколько на попытку содрать с нее старую огрубевшую кожу, чтобы обнажить нервы, чтобы заставить ее что-нибудь почувствовать.

Ему вдруг захотелось бить ее бесчувственную плоть — шлепать, щипать, что угодно, лишь бы пробудить ее к жизни. Он знал, ей все равно. Ну а ему?

Он не мог смотреть в глаза Рут, когда занимался с ней любовью. Он не мог выносить отсутствующего взгляда. Он продолжал вгрызаться в ее тело, а оно сжимало его, как тиски, ломая кости и разрывая плоть и нервы.

От нее пахло чем-то звериным, едким. Казалось, ее тело плавится, растекаясь на жестких белых простынях. Наконец он резко вырвался из сумятицы ее густых спутанных волос и скрученных простыней и вскочил, хватая ртом воздух и думая о Дженни.

Рут лежала на постели (можно ли представить ее где-нибудь еще?), вперив в него неподвижный взгляд, как будто пытаясь прочесть его мысли.

На рассвете он ушел, а Рут осталась лежать в постели. Она не спала, но и сказать, что она в ясном сознании, было нельзя. Как всегда. Он подумал, что компаньонки Рут в комнатах наверху, должно быть, лежат точно так же, когда уходят их любовники.

В коридоре метнулась чья-то тень. Он увидел белое мужское лицо с темными, воспаленными от усталости глазами. Мужчина отвернулся, как будто смутившись, и быстро сбежал вниз по ступеням.

Когда Джин вышел на улицу, ему показалось, что дома по соседству за это время изменились, как будто заново родились. Он обернулся и посмотрел на дом, из которого вышел. Окна по-прежнему оставались в тени, и даже солнечные лучи не могли оживить эту мрачную картину.

Когда он вернулся домой, Дженни еще лежала в постели. Из-под одеяла была видна только ее голова. Лицо исхудало так сильно, что казалось вырезанным из дерева. Шторы в спальне были задернуты, чтобы не пропустить солнечные лучи.

— Дженни… — прошептал он, но ответом ему было молчание.

В квартире царил беспорядок. На полу перед телевизором он увидел сооружение в форме буквы „U“ из твердых диванных подушек, к которым так удобно прислониться, — уютное гнездышко, заполненное внутри одеялами и подушками, которое она, должно быть, устроила вчера вечером. Очень похоже на дома-крепости, которые он, бывало, сооружал в детстве. Замок окружала батарея из переполненных пепельниц и подносов с едой, однако к еде она почти не притронулась. Дженни снедал этот странный голод, который не могла утолить никакая пища. Временами она едва могла заставить себя съесть хоть что-нибудь. При этом голод по-прежнему терзал ее, и она продолжала хватать все подряд, пытаясь найти хоть что-то, что показалось бы ей съедобным.

Джин ясно представил себе, как она сидела здесь, завернувшись в свои одеяла, личико обращено к экрану телевизора, нервные руки хватают то сигарету, то кусок еды, который она не может съесть. Ему казалось, что она с каждым днем становится все меньше, все уязвимее, словно постепенно превращается в ребенка. Она все меньше напоминала женщину. Он чувствовал неловкость, когда думал об этом. Как будто Рут походила на женщину больше.

Дженни не тот человек, который стал бы сидеть сложа руки и ждать, точнее, раньше она не была такой. Они никогда не давали клятв принадлежать только друг другу; их не связывали никакие обязательства. Тем не менее он был уверен, что она просидела вот так всю ночь и, может быть — хотя это только предположение, — даже ждала его. Он снова почувствовал неловкость.

Ему вдруг захотелось есть. Он открыл холодильник; бутылки и банки мелодично зазвенели. Он потянулся за литровой бутылкой апельсинового сока.

Открывая бутылку, он заметил, что крышка завинчена неплотно. Он поднял бутылку, разглядывая ее на свет. Отпечаток губы на горлышке. Нет, она совсем как дитя. Это уже ни на что не похоже. В приливе раздражения он вылил сок в раковину, а бутылку швырнул в мусорное ведро. А ведь когда-то она была такой аккуратисткой, чуть ли не стерилизовала свои вилки-ложки, чашки и тарелки, чтобы ему, не дай Бог, не досталось что-нибудь, что побывало у нее во рту. Как будто она была заразна.

С какого-то момента они перестали заниматься любовью. Он не мог даже припомнить, когда они последний раз целовались.

Он посмотрел на выброшенную бутылку из-под сока и устыдился своей вспышки. Этим ничего не изменишь. Он уже тысячу раз рассказывал об этом и друзьям, и родным, и все в один голос говорили ему, что тут уж ничего не поделаешь. И все-таки иногда Дженни его пугала. Он знал ее лучше, чем кого бы то ни было, и все-таки она его пугала.

Если бы только можно было любовью, поцелуями, прикосновениями уничтожить, стереть ее болезнь, он бы сделал это.

— Я услышала шум. — Голос звучал так слабо, что он едва узнал его. — Я не знала, что ты дома.

Он обернулся. Она стояла, плотно завернувшись в одеяло. На щеках и шее подрагивали жилки. Он попытался улыбнуться ей, но губы не повиновались.

— Тебе лучше лечь, — сказал он. — Ты замерзнешь.

— Я всегда мерзну, — огрызнулась она.

— Я знаю, Дженни. — Он подошел ближе и обнял ее. — Я знаю, — повторил он и прижался к ней чуть теснее. После минутного колебания она тоже придвинулась к нему — по крайней мере ему так показалось.

— А ты будешь со мной? — шепнула она.

— Конечно, побуду, — сказал он ласково, ведя ее в комнату. — Я останусь с тобой столько, сколько захочешь. Хоть навсегда.

Через час или около того она снова уснула. Джин лежал рядом с ней, с нежностью водя рукой по ее спине, чувствуя каждую жилку, каждую косточку. И тут зазвонил телефон.

— Ты придешь? — В трубке был голос Рут и шум ветра.

— Я только что от тебя, — тихо сказал он, не сводя глаз с Дженни, которая шевельнулась во сне.

— Я спрашиваю, ты придешь? Я хочу, чтобы ты пришел. — Голос Рут был твердый и монотонный, как у маньяка.

— Рут…

— Ты мне нужен.

Все время, пока он учился в колледже, он преследовал Рут. Каждый раз, когда ему удавалось остановиться, он понимал, что он смешон, что он дурак, но эти короткие промежутки отрезвления бывали все реже и все короче. У нее был такой голос, какой бывает только в мечтах, ее жесты он видел во сне, ее кожа отзывалась на каждое прикосновение. Он не хотел разбираться в том, что с ним происходило, и никогда не думал, каковы его настоящие чувства к Рут и можно ли считать их отношения здоровыми и уравновешенными. Такие вопросы просто не возникали. Рядом с Рут нельзя было думать о реальном. И плевать на равновесие — рядом с ней он все свое равновесие терял и превращался в сумасшедшего. Он просто хотел обладать ею.

Он встретил ее в первый же день учебы. Подруга друга его друга, хотя уже очень скоро он не мог вспомнить, какого именно. Он был представлен как „чудотворец в математике“.

— Значит, тебе придется взять надо мной шефство, — сказала она, улыбаясь своей удивительной улыбкой. И он взял. Стоило ей попросить, и он делал за нее все работы. Никогда раньше он не считал это чудом; но теперь, раз его назвали чудотворцем, он не мог этим не воспользоваться.

— Ты мне нужен, — сказала она однажды, но теперь это означало нечто другое. Сначала ей нужна была его помощь в учебе, потом она хотела слышать от него, как она красива, — чтобы убедиться, что еще один парень попал под ее чары. И любовницей его она стала лишь чтобы убедиться, что желанна еще для одного мужчины.

— С тобой мне хорошо, — говорила она. — Я чувствую себя живой.

Но она никогда не спрашивала, как он чувствует себя рядом с ней.

А ей следовало бы спросить об этом. Потому что иногда он чувствовал себя рядом с ней почти мертвым. Он шарахался от других девушек, надеясь таким образом сохранить связь с ней. Он перестал поддерживать отношения с друзьями. Он убедил себя в том, что без нее его жизнь потеряет смысл. В том, что встреча с ней — это поворотный момент в его судьбе, что он не может потерять ее. Все женщины, которых он встречал, казались чем-то похожими на нее. Отныне она стала мерой всех вещей, эталоном женского поведения, элегантности, выразительности.

— Ну, поцелуй же меня. Джин Сюда, сюда и сюда. Я ведь все еще красива? — В доме слышался шум: должно быть, это соседки Рут со своими любовниками.

— Да, — говорил он, а губы его пытались пробудить и согреть ее холодную кожу. — Ты красива, как всегда.

Он пропускал ее волосы сквозь пальцы и чувствовал, как они стекают вниз, укладываясь темными волнами вокруг ее глаз, вокруг бледного рта.

— Хорошо. Да, так хорошо, Джин, — шептала Рут, теснее и теснее сжимая его тисками, в которые превращалось ее тело. О чем, интересно, она думает в такие моменты, мелькнуло у него в голове. Его пугало, что он не мог даже приблизительно представить, о чем она думает.

Впрочем, он никогда не мог себе этого представить. Даже когда она умерла, больше всего на свете он хотел разгадать, о чем она думала.

Он прохаживался по площадке в центре студенческого городка. Был яркий солнечный день, такой яркий, что под его лучами испарялась и таяла туманная дымка, висевшая над городком всю прошлую неделю. Казалось, под этими лучами должен растаять и другой туман, тот, что осел в его голове после нескольких недель на редкость безумных и безрезультатных ухаживаний за Рут. Но нет, перемена погоды лишь угнетала его. Солнечный свет казался слишком ярким, а все вокруг — слишком бледным.

И тут раздался визг тормозов и резкий грохот. К каменной стене около Южного проезда сбегалась толпа. Подойдя поближе, он увидел красный „форд“, который вылетел на тротуар и, врезавшись в стену, снес добрую ее треть.

Он пробрался сквозь толпу. Несколько человек склонились над женщиной, лежащей на тротуаре. Джин увидел длинные резаные раны на ее ногах, содранные вместе с кожей чулки, обломки стекла, торчащие из ее тела.

Кто-то подвинулся перед ним, и Джин увидел, что это Рут лежит на тротуаре, что это в Рут было так много крови, растекавшейся теперь огромной лужей. Кое-как он протолкался вперед. Он что-то говорил, что-то нечленораздельное, но сам не помнил себя. Неужели это он склонился над Рут и это его руки касались застывшей маски ее лица с остекленевшим взглядом; это была действительно маска, потому что затылочная часть головы отсутствовала, а грубый гранит и мрамор стены окрасились брызгами карнавальных цветов.

Держа в руках то, что было когда-то ее головой, Джин разговаривал с ней, называл ласковыми именами, целовал открытые глаза и губы, надеясь, что сможет пробудить ее своими прикосновениями. Он обнимал ее, даже когда его трясущиеся руки проваливались в сломанные ребра. И снова ласково говорил с ней, и целовал, и гладил, как будто хотел разбудить после долгой ночи, которую она провела в его объятиях.

Когда его наконец оттащили прочь, он кричал так, словно его раздирали на части. Но он не помнил этого крика. Зато он помнил — и очень ярко — свое внезапное видение: его поцелуи наконец подействовали, и взгляд Рут приобрел осмысленное выражение.

— Джин?

Это и было видением. До тех пор, пока однажды вечером не раздался ее звонок.

— Ты можешь прийти сейчас? До тех пор, пока ей снова не понадобилось услышать от него, как она красива.

— Ты мне нужен, Джин.

До тех пор, пока он не понадобился ей снова, чтобы опять пропускать сквозь пальцы густые волны ее темных волос. И чувствовать, как его пальцы проникают глубоко-глубоко в пространство, где должна быть задняя часть ее черепа. До тех пор, пока он не понадобился ей, чтобы опять говорить, что она по-прежнему жива.

— Да… Да… Здесь… Мне кажется, я чувствую. Я уверена, я чувствую.

В отчаянной попытке пробудить ее чувствительность он изо всей силы укусил ее левую грудь. Ему показалось, что его зубы вонзились в кожаный мешок. Не брызнет ни капли крови, не будет ни малейшего синяка.

— Не уходи сейчас, Джин. Я уже близка… Я почти чувствую.

Проходя мимо дверей соседок Рут, он слышал тихий плач их любовников.

Возвращаясь домой на рассвете, он решил, что отключит телефон и займется Дженни. Он приготовит для нее шикарный обед, такой, который сможет наконец насытить ее голод, даже если для этого ему понадобится готовить всю ночь. Однако он простоял в мясном отделе лавки больше часа и никак не мог ничего выбрать. Цыплята выглядели слишком бледными, бескровными, точно давно уже лежали на прилавке. „А ты ведь не станешь есть то, мертво так давно, правильно?“ Конечно, такая пища не будет иметь ни вкуса, ни цвета.

А куски говядины или свинины казались ему какими-то нереальными, ненастоящими. Слишком красные. Слишком кровавые. Он не мог поверить, что в мертвой вещи может оставаться так много цвета.

Настоящими выглядели только жирные куски. Рыхлые, дряблые — холмы и долины из жира.

Он теребил каждый кусок мяса сквозь прозрачную пластиковую упаковку. Эти куски как будто чего-то хотят от него — он понял это, видя, как меняется их цвет, когда он сквозь пластик вдавливает в них свои пальцы. И все же он не мог ни на чем остановить свой выбор в этом мясном царстве.

Когда он вернулся домой, свет в квартире был погашен. Дженни снова оставила после себя полный разгром, но он почти не винил ее за это. Однако при ее обычной полуманиакальной любви к порядку эта всевозрастающая расхлябанность не предвещала ничего хорошего.

— Дженни? — позвал он шепотом, остановившись на пороге спальни. Она не ответила, но тусклый свет, пробивавшийся из-под абажура ночника, освещал ее голову, ее мягкие светлые локоны, и лицо ее показалось ему еще более красивым теперь, когда оно стало бледнее.

Она спала так крепко. Он подумал, что у нее вряд ли будет настроение поужинать. Он увидел на ее щеках слезы, ручейками бегущие к уголкам рта.

Он тихо сбросил одежду и скользнул к ней под одеяло. Она не шевельнулась, даже когда он прижался своим холодным телом к ее наготе.

Он стал целовать ее, гладить и, поскольку она оставалась безучастной, щипать, потом кусать. Слезы лились у него из глаз, когда он гладил ее грудь, проводил рукой между ног, пытался целовать и пробудить ее любовью. Но она оставалась холодной и бесстрастной. Двигался только он сам, и слышно было лишь его неровное, прерывистое дыхание.

Джин постучал в темную дверь с зарешеченным окошком. На этот раз пришлось подождать. Он знал, что в неурочное время требуется особое приглашение.

Ее бледное лицо появилось за сеткой, темные глаза скользнули вниз, к лежащему у его ног тюку: невзрачное зеленое одеяло, мягкий белокурый локон, на котором еще дрожал отблеск света, бледная кожа с серебряным оттенком.

— Комната есть? — шепотом спросил Джин. — Комната для нее?

Рут опять посмотрела на тюк. Затем подняла глаза, пытаясь поймать его взгляд.

— Ты будешь приходить еще? Ты придешь, если я позову?

Джин плотнее запахнул куртку, пытаясь спастись от леденящего холода.

— Конечно… — сказал он наконец. — Я приду, если ты позовешь.

Дверь открылась, как всегда, без скрипа, и обитательницы темного дома перенесли через порог тяжелую ношу.

Прошло две недели, прежде чем телефон зазвонил снова. Звонившему не пришлось ждать долго: Джин был наготове и сразу же снял трубку.

— Да? — сказал он.

— Джин? — спросил голос Дженни. — Ты придешь? Ты мне нужен. Я хочу, чтобы ты пришел.

Перевод: Леонид Прокопенко

В сиротском приюте был аквариум. Обыкновенный стеклянный аквариум был вставлен в деревянный макет приюта — старого и неуклюжего. Открытый сверху, этот макет служил обрамлением для аквариума.

Приют всегда получал такие необычные подарки: имбирнопряничных великанов, кукол с лицами президентов, игрушечные домики — копии знаменитых зданий. Всякий раз по такому случаю в городской газете появлялась статья с фотографией дарителя и его презента в окружении многочисленных ребятишек с хорошо отрепетированными улыбками.

Другие благотворители проводили особые мероприятия. Отель «Морская арфа» обычно каждый год устраивал праздники для сирот из приюта, которые иногда длились по нескольку дней, и дети ночевали в гостинице. Майкл знал, что несколько раз бывал на праздниках в этом отеле, но почти ничего об этом не помнил, так как был тогда слишком мал — ему было не то четыре, не то пять лет.

На том аквариуме имелась маленькая медная табличка с надписью: «Дар Мартина О'Брайена». Майкл слышал, что этот тип был кем-то вроде рыболова и сам сирота. Считалось, что многие дары — от бывших обитателей сиротского приюта. По правде говоря, Майкл никогда не верил, что можно стать бывшим обитателем приюта: это место оставляло на человеке свою метку навсегда. Иногда он и сам размышлял о том, что подарит приюту, когда станет старым и богатым.

Временами рыбки подплывали к крошечным окошкам макета и смотрели наружу. Один из старших ребят сказал, что рыбы почти не видят дальше своих ртов, но казалось, что они таращатся прямо на тебя. Будто ты — предполагаемый родитель, а сегодня — день посещений. Именно так выглядят дети в дни посещений, думал Майкл: пялятся из окон, вылупив глаза, и нервно двигают жабрами. Стараясь выглядеть так, как того хотелось бы предполагаемым родителям. Стараясь выглядеть так, словно идеально подходят для их семьи. Временами, когда в комнате с аквариумом было достаточно светло, ты видел свое отражение в этих окошках, оно накладывалось на рыбку. Ты вглядывался внутрь, она смотрела наружу. В ожидании.

В приюте Майклу часто снилось, что у него нет лица. Он все ждал, что кто-нибудь подберет ему лицо. До той поры у него было лицо рыбки — с разинутым ртом, широкими и влажными глазами.

И вот, оказавшись в Грейстон-Бэй, Майкл сел в зеленое такси с надписью на двери: «Компания „Такси Двух Безумных Братцев“». Что бы это значило — то ли тут есть два одинаковых такси, каждое из которых водит брат, то ли единственное такси, которое они водят посменно, — в конце концов, Грейстон-Бэй относительно небольшой городок. Или, быть может, тут десятки таких такси и эти братья вообще их больше не водят, они — президент и вице-президент этой компании, или, возможно, оба — вице-президенты, а их мать или отец занимают почетный президентский пост. В общем, понять, кто же, собственно, водитель и чего от него ждать, довольно трудно.

— Немногие ездят в «Морскую арфу» в это время года, — заметил шофер.

Майкл посмотрел в зеркало заднего вида и встретился взглядом с водителем. То, что он видел лишь часть лица с глазами, как-то его беспокоило. По глазам ему обычно мало что удавалось понять: глаза людей всегда казались ему до некоторой степени взаимозаменяемыми. Видя перед собой лишь этот фрагмент лица с глазами незнакомца, он вдруг вообразил, что перед ним — его собственные глаза, каким-то образом перенесенные на чье-то неясное лицо. Однажды социальный работник в приюте дал ему игрушку, в которой можно было вперемешку переставлять фрагменты лиц: подбородки, рты, носы, глаза, волосы — все от разных персонажей, но по размеру подходящие друг другу. Через некоторое время ему уже не важно стало, что именно получается в итоге. Менять части лиц — вот что было важно.

— Должно быть, вы любите спокойный отдых, — произнес водитель.

Майкл взглянул на зеркало с глазами, которые могли быть его собственными. Интересно, а как выглядят губы шофера и не таят ли они то же выражение, что и его глаза?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Да я уже говорил раньше. Никто особо не приезжает в «Морскую арфу» в это время года. От Дня благодарения и до Рождества. А встреча Нового года — это да. Тогда весь город выходит на улицы. Но до того у них мертвый сезон. Люди сидят по домам с семьями, а не в отеле.

— Ну, у меня, боюсь, семьи нет.

Водитель помолчал немного.

— Я так и думал.

Майкл оцепенел, взгляд его застыл. Люди, кажется, всегда это понимают. И как это у них получается? Нужно расслабиться. Интересно, что бы такое хотел увидеть этот водитель? Какой пассажир ему мог бы понравиться и вызвать восхищение? Размышляя, как благовоспитанный сирота, Майкл понял, что самые подходящие темы — это личная независимость и занятие «приличным бизнесом». Развалившись на заднем сиденье, он почувствовал, как смягчаются мышцы его лица.

— Думаю, слишком уж я занят карьерой. — Он выдавил из себя смешок. — У парня моего возраста карьера занимает большую часть времени.

— А сколько же вам лет?

— Двадцать пять. — Он солгал, скостив себе двенадцать лет, но по глазам в зеркале увидел, что водитель ему поверил, явно не замечая всех признаков, выдававших его возраст. Люди верили благовоспитанному сироте. — Я — архитектор.

Внезапно глаза в зеркале посмотрели на него с уважением.

— В самом деле? А что, «Морскую арфу» планируют расширять? Может, стало известно, что кто-то собирается вкладывать деньги в Бэй, а мы, простые работяги, ни сном ни духом?

— Мне трудно сказать…

— А может, хотят перестроить. Сделаете этой старой леди подтяжку лица?

— Честное слово, не могу вам сказать.

— Чего уж там, я усек. Понимаю. — Один глаз в зеркале слегка подмигнул.

Водитель предложил поднести его чемоданы по лестнице к отелю, но Майкл сказал ему, что в этом нет необходимости:

— Езжу по делам налегке.

Шофер кивнул, словно прекрасно понимая, о чем идет речь. Как бы то ни было, Майкл дал ему щедрые чаевые, так надо. Поднимаясь по ступенькам, он гадал, хватит ли ему оставшихся денег на текущие расходы.

В темноте «Морская арфа» великолепна. Ее классические очертания мягко уплывали в тени слева и справа, силуэт гостиницы ровно возвышался над мягко освещенным парадным входом, ее пропорции, в отличие от многих зданий подобного типа, не слишком сильно исказились из-за позднейших архитектурных изысков. Внешнее освещение сведено к минимуму, вынуждая ночного гостя сосредоточить свое внимание на окнах, — бесчисленных огромных окнах, которые зрительно расширяли первый этаж здания.

Впрочем, многие старые здания впечатляюще выглядят в темноте. Хотелось бы надеяться, что и при менее щадящем свете дня гостиница оправдает его ожидания. Именно тогда можно будет сказать, достаточно ли средств из бюджета «Морской арфы» годами направлялось на ее содержание и текущий ремонт. Уже утром он сможет определить, какие места поражены сухой гнилью, а где осела древесина. Майкл сразу понял, что «Морская арфа» частично оснащена голландскими водосточными желобами, — водосточные трубы шли прямо в закрытые карнизы крыши, и, если они их давно не подновляли, вода могла причинить зданию немалый ущерб.

А вот окна внушали ему беспокойство. Это было глупо, а потому беспричинные приступы легкой тревоги его злили: не хотелось бы думать, что здравый смысл ему изменяет.

Здравомыслие — залог безопасности. Взять тех ребят, с кем он рос в приюте и которые о многом мечтали, — на его взгляд, ничего, кроме безмерных страданий, эти мечты им не принесли.

И все же, сделав еще несколько шагов, он ступил на крыльцо и остановился: что-то заставило его внимательно осмотреть эти окна, прежде чем войти.

Стекла необычайно чисты. Добрый знак. На самом деле стекла так чисты, что почти незаметны. Они, как незримая стена, отделяют то, что внутри, — со всем содержимым отеля, включая его атмосферу, — от того, что снаружи. Подумать только, с какой силой давит эта атмосфера, накопившая все, чем дышали и жили постояльцы отеля в течение долгих лет, на стекло, — оно должно быть очень прочным, мастерски сработанным. Как в аквариуме.

Он приблизился к окну. Мебель и ковры внутри — морских цветов, синего и сине-зеленого, обои — бледно-голубого. Гости медленно передвигаются с места на место. Словно во сне. Или будто под водой. Их лица, синие и зеленые, вдыхают и выдыхают тяжелый, спертый воздух старинного отеля. Интересно, видят ли они его сквозь стекло, подумал Майкл, вглядываясь в их подводный мир, видя свое собственное лицо в лицах всех этих рыб.

Он робко подошел к главному входу и открыл дверь, сделал глубокий вдох. Наружу вырвался сырой воздух, обдавая брызгами крыльцо, — лицо и волосы Майкла стали влажными. Войдя, он плотно закрыл дверь, запечатывая себя внутри.

Усилием воли Майкл заставил себя вспомнить, кто он и для чего его наняли.

Большая часть мебели в вестибюле и других зонах общего пользования относится ко времени строительства отеля, с удовольствием констатировал Майкл, находилась ли она в «Морской арфе» изначально, нужно разбираться. И здесь ее так много. Внезапно он наклонился как можно ниже — на уровень глаз ребенка — и уставился на море ножек викторианской мебели: палисандровые и черного ореха, с характерной витой резьбой и простыми нижними опорами, по-галльски перегруженными деталями, декоративными накладками и обивками, которые были покрыты листьями, украшены цветочным узором и фруктами. Среди викторианских ножек местами попадались современные прямоногие анахронизмы, или, что еще более странно, изогнутые ножки из клена и вишни, обвитые по спирали тростником, или покрытые резьбой в виде листьев аканта ножки в стиле американский ампир, или уходящие еще дальше в прошлое образчики мебели шератон красного и атласного дерева. Возможно, первоначальный строитель отеля — кажется, его звали Болгран — привез кое-что из своей старинной фамильной мебели, когда въехал сюда.

Казалось, за ним никто не наблюдает, и Майкл опустился на колени и наклонился к полу, чтобы рассмотреть его получше. И тут нахлынуло воспоминание: ему — четыре года, все эти ножки и мебель для него — лес и пещеры, он носится по холлу на четвереньках так быстро, что мистер Доббинс, смотритель, не может его поймать. Каждый раз, когда Доббинс приближался, Майкл прятался под наиболее основательным предметом мебели и сидел там, стараясь не хихикать, пока смотритель звал и упрашивал его, постепенно повышая голос. Ноги Доббинса — тесно обтянутые габардином брюк, старые, одеревенелые, кривоватые — походили на все те другие ноги из леса, когда он стоял неподвижно, а когда старик начинал двигаться — словно весь лес ног приходил в движение. А когда к поискам присоединились другие взрослые ноги, на лес будто налетел ураган: ноги скользили по полу, грохотали, старческие голоса тревожно скрежетали. В тот самый момент, когда он уже размышлял о том, как останется в этом лесу навсегда, может, прихватит с собой пару друзей и будет здесь жить, Доббинс поднял над ним кресло, сверху пролился дневной свет и загремел гром, и Майкла подняли ввысь.

Он встал, отряхнул брюки и направился к стойке. Все так же озираясь по сторонам. Никто ничего не заметил. Вот и хорошо. Майкл вернул себе облик профессионала.

Вдоль дальней стены вестибюля выстроились многочисленные секретеры и письменные столы, включая два смонтированных вместе великолепных французских секретера secrŭtaire a abattant с откидной передней крышкой, которые, должно быть, привезли из Нового Орлеана за немалые деньги. Ему не терпелось открыть их и осмотреть изнутри.

Он продолжил свой путь к стойке регистрации, а его взгляд был готов к любой странности, неожиданности.

Прежде она говорила ему, что их семья всегда жила в этом доме и когда-нибудь его унаследуют их дети. Когда Джек будет уже слишком стар и слаб для того, чтобы выходить на улицу, и не сможет сам прокормиться, она станет о нем заботиться, кормить его из собственного рта, давать ему пищу вместе с поцелуями. И он всегда верил, что она сдержит свое обещание.

Но когда ее состояние стало ухудшаться, когда изменения стали заметными, он понял, что она будет просто не в силах исполнить обещанное. Роли поменялись: теперь уже ему приходилось с каждым поцелуем вливать в нее новые жизненные силы, отдавать ей пищу, кровь и свою любовь. Словно он поил ее сладким домашним вином.

Когда они только поженились, жена рассказала ему, что в ее семье и прежде бывали случаи тяжелой депрессии. Это было проклятием их рода: неисцелимая печаль, меланхолия, постоянная слабость. Поначалу он не вслушивался в эти рассказы, не принимал их всерьез, поскольку никогда не видел свою жену печальной или слабой. И только когда их старшим детям исполнилось по десять лет, он стал замечать, что она все чаще выглядит грустной и подавленной, что ее движения становятся медленными и неуверенными. Потом ее глаза стали чужими и холодными, а лицо неподвижным, будто она надела глиняную маску с вставленными в прорези для глаз черными камнями. Теперь она больше не рассказывала ему истории о своей семье и их фамильном недуге, а когда он спрашивал ее, что происходит, она лишь пожимала плечами, говоря, что не понимает, о чем идет речь.

Перемены сделались заметны и для окружающих, и постепенно об их семье стали говорить как о «возможно дисфункциональной». Начались визиты социальных работников и дефектологов, и вскоре ярлык «психическая дисфункция» появился на истории болезни, которая с каждым днем становилась все толще и толще. Врачи и психологи снова и снова исследовали состояние его жены, поведение его детей и общую семейную динамику. Тогда он решил бороться, и в конце концов ему удалось отвадить от дома всех посторонних. Его семье удалось устоять под градом обвинений. Он смог защитить жену и детей, и он готов был заботиться о них до конца дней. Люди просто перестали посещать их, и священная мистерия, происходящая в доме, была скрыта от чужих глаз.

Дом постепенно дряхлел, но его жена и дети старились гораздо быстрее.

— Ты все время чертовски весел, — говорила она. — От этого впору заболеть.

Поначалу это звучало как шутка. Но сейчас, глядя в ее серые глаза, он понимал, что она не шутит.

— Я просто пытаюсь поддержать тебя, — отвечал он. — Вот и все.

Джек подумал, что зрение все чаще подводит ее. Он был уверен, что прошли уже месяцы с тех пор, как он в последний раз улыбался. Он поставил на столик перед нею чай и крекеры. Она, вытянув шею, попыталась поймать его губы своими зубами, мгновение ему казалось, что сейчас она наконец рассмеется, но она не рассмеялась.

— Любишь, меня? — Даже ее голос давно стал тусклым и безжизненным.

Он ухватил крекер губами и отдал ей изо рта в рот. В соседней комнате их десятилетние дочери-близняшки заворочались в своих кроватях. Они не вставали по меньшей мере два месяца, а может быть, еще дольше.

— Они пошли в меня и последуют за мной, ты знаешь? — Жена потерлась щекой об его щеку и засмеялась, но смех тут же перешел в сухой кашель.

На первом этаже их семилетний сын, играя, гудел как мотоцикл.

«Слава богу, хоть он пошел в меня и останется со мною», — подумал Джек. Это тоже прозвучало как шутка, но смеяться ему не хотелось. Он видел, что губы жены стали совсем сухими и потрескались. Она тихо застонала, и Джек увидел кончик языка, белый, как уголок накрахмаленного платка.

Он до боли закусил губу, прокусил нежный рубчик на слизистой рта. Ощутив на языке соленый вкус, он сделал языком несколько всасывающих движений, смешивая во рту кровавый коктейль, целительный бальзам, содержащий так необходимые его жене соль и железо.

Он накрыл ее губы своими, их языки встретились, он втянул клыки и, целуя, напоил ее своей кровью. Так он кормил ее день за днем, теперь, когда она не могла больше охотиться и целые дни проводила в постели, в своей комнате, в доме, где большие хлопья пыли тихо парили вокруг них.

— Девочки, — прошептала она, отстраняясь, и он заметил, что ее язык вновь стал влажным, а губы порозовели.

Но у него пока не было сил пойти в детскую, и он лишь сидел на краешке ее кровати и слушал, как их дочери стонут от голода в своих кроватях, стонут и пищат, словно новорожденные крысята.

— Расскажи мне, Джек, — вновь зашептала его жена. — Расскажи мне еще раз, как прекрасна жизнь.

Больше она не произнесла ни слова.

Открыв дверь, он увидел молодого парня в синей форме посыльного. В каждой руке парень держал по объемистому коричневому мешку. Он улыбнулся, и Джек ответил на улыбку, хоть живот подводило от голода, а голова кружилась все сильнее.

— Ваш заказ, сэр!

Слух Джека обострился настолько, что он слышал сухой шорох кожи в доме за своей спиной, сдавленные стоны, топоток тараканьих ножек. А когда парень протянул ему мешок и на миг их руки соприкоснулись, Джек почувствовал живое тепло, молодую кровь, наполняющую сосуды, увидел на тыльной стороне рук посыльного крошечные царапины, трещинки, в которых проглядывало свежее мясо.

Когда-то, когда его дочери еще были здоровы, он брал их с собой на охоту, но в последние месяцы ему приходилось кормить их слизняками, червями, насекомыми и мелкими зверьками. Глядя на мальчишек-посыльных, приносивших корм, Джек спрашивал себя, долго ли его семья сможет протянуть на таком пайке. Он старался растягивать запасы живого корма, которые доставлял посыльный, однако часто случалось так, что еды не хватало, и девочки, лежа в своих постелях, плакали и просили, чтобы он их накормил. Тогда у Джека перехватывало горло, а глаза наполнялись слезами бессилия. Однако плакать он тоже не мог.

Вечерами он пытался поговорить со своей семьей, как в прежние времена. Он рассказывал им о своем одиночестве, о мечтах, в которых им не было места. Жена и дочери не всегда ему отвечали, и ему казалось, что они специально от него отгораживаются, что они переселились в свой мир, куда ему нет ходу.

Иногда он обнаруживал их в самых неподходящих местах. Однажды его жена забралась в шкаф и сидела там, перебирая свои платья и блузки. Как-то раз он застал дочерей, когда они сжимали друг друга в объятиях, словно лесбиянки. «Поцелуй нас!» — зашептали они бледными сухими губами, и как ни любил Джек своих детей, он не смог исполнить их просьбу.

В конце концов он стал на ночь брать малыша в свою постель.

Джек приносил дочерям пойманных им мышей и тараканов. Они хрустели насекомыми словно конфетами, а затем выплевывали пустые шкурки.

Вскоре менструальная кровь у девочек стала светло-розовой и совсем жидкой. Джеку приходилось протирать им промежности мягкой ветошью. Потом месячные прекратились.

Однажды вечером его сын выбрался из кровати и отправился бродить по дому. Джек нашел его в чулане, где мальчик стоял у стены, сжав пальцы, словно когти, и не отрывал взгляда от вьющихся под потолком ночных мотыльков. Такие отлучки стали повторяться. Мальчик забирался в чуланы и шкафы, приходил в комнаты матери и сестер, иногда прятался в пустой коробке из-под игрушек. На игрушки он давно уже не обращал внимания и играл только со своим телом — грыз клыками большой палец.

Джек по-прежнему кормил свою жену изо рта в рот. Иногда слизистая отекала и становилась такой болезненной, что он не мог собрать ее в складку.

Изредка он пытался передать жене с поцелуем кусочек хорошо прожеванного свежего мяса крысы или птицы. Но она всегда выплевывала мясо. Такую пищу она больше не могла усваивать и питалась только его кровью.

Постепенно их сын начал охотиться. Иногда Джек слышал, как он крадется в зарослях на заднем дворе. В соседних домах стали пропадать мелкие животные, и Джек перестал вызывать посыльных.

Теперь и его дочери начали отказываться от еды. Когда Джек открывал дверь в их комнату, они прятались под одеялами. Однажды Джеку удалось, надкусив язык, влить немного своей крови в их пересохшие рты. Это было не просто — девочки упрямо сопротивлялись попыткам накормить их, однако со временем они научились слизывать кровь с его языка. Они так старались, что едва не раздирали отцовский язык своими зубами, но Джек всякий раз успевал отстраниться.

Иногда он спрашивал себя, неужели они до сих пор считают его хорошим мужем и отцом. Он пытался петь детям колыбельные, читать жене стихи. Они кивали головами, он чувствовал, как изменяется ритм их дыхания, но они по-прежнему не произносили ни слова.

Теперь Джек оставлял всю добычу себе. Кормя жену, он пытался сохранить для себя немного крови. Он пытался вспомнить ощущение ее рук на коже в те времена, когда они были нежными и мягкими, а дыхание свежим.

Он слышал, как в домах, окружающих его, бьются сотни сердец, как потоки крови текут по венам сотен живых существ. Он пытался заглушить собственный голод. Он пытался вспомнить лица своих соседей, но и это ему не удавалось.

Тела жены и детей становились все легче, и теперь он мог носить их по дому без всяких усилий. Они были не тяжелее пачки полотенец. Он носил их на плечах и иногда, забывая об этом, садился в кресло и задремывал, а потом вскакивал в панике и в первые мгновения не знал, где их искать.

Но чем легче они становились, тем больше крови им требовалось. Теперь Джек беспрерывно чувствовал боль во рту, и ему приходилось растравлять старые трещины, прокусывать молодую кожу, разыскивать кровеносные сосуды в мышечном слое, пока наконец его рот не наполнялся кровью и он не приникал губами к их губам. Кровь стекала им на грудь, и казалось, будто они нарядились в темно-красные слюнявчики.

Их кости становились все тоньше, замещались фиброзными волокнами. Их плоть таяла и растворялась. Джек делал глубокие надрезы на внутренней стороне локтей, на внутренней поверхности бедер, на икрах и заставлял жену и детей пить его кровь. Но кровь словно проходила сквозь их тело, лишь ненадолго возвращая цвет их коже, и в полутьме дома они казались призраками, тенями ушедших людей.

Как быстро они снова бледнели, как быстро они таяли, превращаясь лишь в смутное воспоминание о себе самих!

Тогда он стал отрезать куски своего тела и кормить семью своей плотью и кровью. К счастью, теперь одного куска им хватало надолго: их маленькие и острые как у крыс зубы отщипывали крохотные порции. Его жена и дочери уже давно не пользовались словами, а потому не могли выразить ему свою признательность. Но Джек в этом и не нуждался. Это была семья, о которой он всегда мечтал. Ему достаточно было видеть благодарность, светившуюся в их глазах.

Его одежда давно порвалась в клочья и пропиталась кровью. Однажды Джек увидел, как его сын сосет один из таких кровавых ошметков, и решил, отбросив последнее смущение, отказаться от одежды. Теперь он ходил по дому обнаженным, его наготу прикрывали только хрупкие тела его жены и детей. Они висели на его теле, прижимаясь ртами к его открытым ранам.

Так шло время. Месяц за месяцем они были неразлучны, и Джек чувствовал, что сердца всей семьи бьются в унисон. Однажды он проснулся около полуночи от причмокивания их сосущих губ, от тихого скрежета их зубов, вгрызавшихся в его плоть. Под эти звуки он снова заснул, а несколько часов спустя, когда серый утренний свет проник в комнату, Джек увидел, что его жена и дети наконец насытились, опьянели, осоловели от сытости, а их глаза полны восхищением и обожанием. Он почувствовал себя бесконечно счастливым оттого, что смог позаботиться о своей семье, накормить их, вернуть им жизнь. Теперь, наевшись, они отвалились от его тела.

Постепенно они снова обживали дом, и Джек видел, что теперь они сильнее и здоровее, чем были когда-либо.

Правда, они больше не благодарили его, но разве хороший муж и отец нуждается в благодарности?

Он лишь следил за тем, как они росли, становились тоньше, гибче, прозрачнее.

Год спустя он уже не видел их. Иногда ему казалось, что он различает чье-то лицо на обивке мебели, видит круглый глаз или рот, раскрывающийся в беззвучной мольбе, среди покрытых густым слоем пыли цветов на подоконниках.

Еще пять лет спустя затих и невнятный шепот. По привычке Джек продолжал присматривать за домом. По привычке он готовил домашнее вино из своей крови. Но теперь, прокусив слизистую и собрав целебный бальзам во рту, он проглатывал его сам.

Перевод: Елена Владимировна Первушина

Точка возгорания — минимальная температура, при которой начинается горение. Она знала температуру, при которой вспыхивает бумага (читала книгу Брэдбери). Она не знала, при какой именно температуре горит плоть. Когда спросила врача, тот просто покачал головой и похлопал ее по плечу. В свою очередь, она не сказала ему, что видит, выглядывая в окно. Не сказала, что в его кабинете пахнет горелым.

— Просто расскажите мне о том, что вам приходит в голову, — с улыбкой попросил он. Она задумалась, сколько телесного тепла вырабатывается, когда человек улыбается.

— Калория — количество тепла, необходимое, чтобы нагреть один грамм воды на один градус по Цельсию.

Вот что она ответила.

Он оценивающе поглядел на нее. Интересно, подумала она, сколько тепла он потратил, чтобы подавить инстинктивную реакцию и подобрать другие слова.

— И этот факт столь важен для вас? — спросил он, очевидно, зная ответ.

— Хлопковая вата загорается при четырехста сорока шести градусах по Фаренгейту, — ответила она. — Шерстяные одеяла при четырехста одном, оргалит при четырехста двадцати одном.

— Попробуйте сформировать собственное мнение, — тихо сказал он. — Иногда знание фактов и чисел, которых мы боимся, делает их более осознаваемыми. Они дают возможность в конечном счете справиться с этим.

Она поглядела в окно, ничего не говоря. На некотором расстоянии появился дым. По улице двигались десятки огней. С горящими головами и телами на двух и более ногах, так что она не могла сказать, горящие ли это люди, корчащиеся в муках, или новая огненная форма жизни, совершающая страстный танец. Через некоторое время она смогла ненадолго оторвать взгляд от окна, чтобы поглядеть на врача.

— Знаете ли вы, доктор, — спросила она, — что мир был лишен огня, пока Прометей не принес нам его с небес, украв его там?

Был один из тех жарких дней с дрожащим воздухом, совершенно обычный для этого времени года в Аризоне. По крайней мере так Сандре сказали. Она здесь уже два года, третье лето с того момента, как она в безумной спешке уехала из Колорадо, когда упал самолет и сжег ее бывшего мужа и их единственного ребенка.

Дэвид. В следующем месяце ему бы исполнилось тринадцать. Блестящие рыжие волосы сорванца. Ему бы не понравилась Аризона, но, будь он жив, ее бы здесь тоже не было. Сын любил прохладу, находя ее в бассейнах, в тени деревьев, катаясь на лыжах, сидя со своей мамой на садовых качелях осенними вечерами, как маленький, со светлым младенческим лицом и блестящими волосами.

Раскаленный воздух дрожал над крышей машины прямо под балконом, а может, это глаза ее подводят от упорно сдерживаемой печали. Если она начнет плакать, то неделю не остановится, у Сандры была пара таких недель — там, в Колорадо, пока она не уехала.

«Не раздражай меня!» — часто говорила она Дэвиду, когда тот начинал оспаривать ее слова, оспаривать все подряд, с категоричностью, которая бывает только у наполненных жизненной силой детей. «Только не раздражай меня, не сегодня. Мне надо одеться, надо на работу. Я не могу начать плакать сегодня».

Под ее дрожащими руками на одной из ног «побежала» петля на колготках. Проклятье. Она металась по квартире, врезаясь во все и чертыхаясь. Пришлось привыкать к квартире поменьше, чем та, что была у них в Колорадо, но мысль о том, что придется думать, чем себя занять в большой, ужасала сама по себе. «Поменьше. Черт, у нас дом был! Большие тенистые деревья на заднем дворе, цветы повсюду, оранжевые и красные, будто рассыпанные головки спичек…» Она нашла другие колготки (всего пара затяжек, подумаешь), заставила себя аккуратно влезть в них, растягивая по чувствительным, будто лишенным кожи, ногам, как вторую кожу. Подруги в банке подшучивали над ее упрямой привычкой каждый день надевать колготки, какая бы ни была жара. И макияж — она не могла выйти на улицу без макияжа. Слишком многое могут увидеть.

Снаружи, на черном асфальте, закричал ребенок. Сандра выскочила на балкон босиком. Внизу отец держал на руках плачущего младенца, а мать лихорадочно терла его босую ножку, будто могла стереть с нее боль. На их сверкающей белой машине номера штата Индиана. Сандра закрыла глаза и выругалась. Каждое лето кто-нибудь из туристов разрешал ребенку пройтись босиком по асфальту. Если ребенок был еще совсем карапузом и реагировал не сразу, то ожоги могли быть…

Сандра ощутила жар кожей век, увидела, как огонь лижет края ставен, которыми она отгородилась от мира, она видела пляшущие языки пламени даже с закрытыми глазами. Заставила себя вернуться внутрь раньше, чем кончился приступ. Струи огня обтекали ее, пробегая по книжным полкам поперек накрытого черным покрывалом дивана. Это ощущение не было новым — такое бывало несколько раз с тех пор, как пришла жаркая погода. Что-то со зрением, конечно же, но она просто не могла заставить себя рассказать об этом доктору, описать явление, а в ответ получить вопросы насчет режима питания и рациона, ее привычек, ее утрат. Она продолжала думать, что сможет избавиться от этого, если вызовет «скорую» для этих бедняг на улице. Но услышала громкий разговор снаружи. Видимо, другие люди вышли из дома, чтобы помочь. Вероятно, ничего особо серьезного, просто небольшой ожог, и она бы просто всех смутила своей гипертрофированной истерической реакцией. Многого не надо, достаточно было взгляда обжегшегося ребенка, и она бы упала на асфальт, сжигая себя, сжигая себя целиком и нисколько об этом не беспокоясь.

Она огляделась — теперь на диване, хотя не помнит, чтобы садилась. С чувством, удивительно похожим на разочарование, она подметила, что пламя исчезло из ее квартиры, но остался еле заметный запах дыма. Не то чтобы это все подтверждало — в это время года, как говорили люди, всегда будто дымом пахнет.

Сандра постепенно осознала боль в нижних конечностях, а потом увидела, что снова и снова судорожно ударяет правой ногой по ножке кофейного столика, по книге, торчащей из-под дивана, и носок колготок стал рваным, будто его жевали. Заставила себя остановиться, наклонилась и вытащила том в кожаном переплете.

Ее пальцы дрожали, повиснув над обложкой. Она думала, что избавилась от книги, а потом вспомнила, что не смогла придумать способ. Выбросишь — кто-нибудь найдет, выяснит, что это ее книга, станет задавать ей неудобные вопросы — про нее, про ее жизнь без Дэвида. Лицо охватил жар, когда она представила себе спрашивающих. В какой-то момент она даже думала сжечь том, даже достала из свалки в ящике стола спички, которые туда заточила, но не нашла в себе силы зажечь их.

Открыла фотоальбом с ужасающим осознанием того, что вырезки все еще там — приклеенные к страницам, без определенного порядка или смысла. Хроника человеческой беды, каталог множества способов, которыми человеческое тело может потерять тепло, цвет, мышление и устремления. Хроника исчезновения тепла из человеческой жизни. Все способы, которыми может исчезать жизнь. Подборка самоубийств, убийств, роковых ошибок, случайностей (в которые она верила все меньше и меньше), болезней, смерти от земли, ветра, воды и, в особенности, от огня.

Среди этих вырезок без особых отметок или плана были рассказы об одном конкретном случае с огнем (крушении самолета), который навсегда изменил ее жизнь. В этом конкретном случае ее смелость все так же не помогала, и у нее перехватывало дыхание.

Сандра никогда не показывала книгу доктору, не показывала ее никому: было стыдно. Единственной целью этого альбома было держать под контролем жизни и ужасные трагедии других людей. Она просто испытала слишком много боли. Если кто-то еще увидит этот альбом, они поймут то, что она поняла про себя: на самом деле ей наплевать, что с ними случилось. Она не может себе позволить принимать это близко к сердцу.

— Это чартер, — сказал ее бывший муж. — Не скажу тебе, сколько, но это стоит того. Мы слетаем на два дня, покатаемся на лыжах, на самом лучшем снегу, какой только видел Дэвид, и к понедельнику вернемся, чтобы он в школу пошел. Ему очень понравится.

Да, ему очень понравилось. Дэвид так и сказал ей сам, когда позвонил, за тридцать минут до посадки на обратный рейс.

Она осторожно перебирала вырезки из газет, будто хрупкие страницы ценных исторических документов. Они оказались на удивление пожелтевшими — это случилось не так давно, в конце концов. Но вырезки выглядели такими старыми, и статья о том, как обледенело одно крыло, в результате чего самолет после взлета потерял управление, свалился на крыло, поиски выживших и, наконец, список имен, имя Дэвида… будто фрагмент истории, слишком далекой, чтобы она ее тронула.

Свидетельств того, насколько ее это затронуло, изменило, переделало, здесь было с избытком. Само по себе существование этого альбома, мешанина сотен заметок, развернутых комментариев, подписей крохотными буквами, между вырезок на каждом кусочке свободного места, ежедневно разраставшихся, пока она не смогла освободить себя и уехать из Колорадо.

Сорок, погибших. Сто двадцать погибших. Химическое окисление как основной источник тепла. Ошибка пилотирования. Пожары класса «В», пожары с горением легких нефтепродуктов. Обломки разлетелись на десять квадратных миль. Император Август учредил ночной дозор из рабов, для предотвращения пожаров. Глянцевые ткани склонны быстро загораться. Семья Уилсонов, не попавшая на рейс, выразила соболезнования. Пять стадий сгорания, горение, обугливание, полное разрушение, тотальная утрата, тотальная зависимость…

Но она взяла книгу с собой, не так ли? Раз уж она это сделала, то, пожалуй, будет просто опасно пытаться от нее избавиться. А теперь, сунув ноги в туфли, чтобы скрыть дыры на колготках, натянув пиджак делового костюма (в такую жару, Сандра?), она непостижимым образом сунула альбом под мышку, прежде чем долго ехать на работу по жаре.

Парочка напротив стола Сандры отчаянно улыбалась. «Почему все вокруг меня улыбаются?» — подумала Сандра, представила себе огонь у них под ногами, жар, пронизывающий их тела, заставляющий губы растянуться в невозможно широкую линию, прежде чем превратиться в гримасу. Что еще может означать такая улыбка? Мужчина временами поглядывал на кофеварку на комоде, позади Сандры, очевидно удивляясь, почему она им не предложила. Возможно, он ощущал себя правым, полагая, что кофе здесь именно для этого, чтобы сотрудники отдела кредитования предлагали кофе клиентам; наверняка он видел, что другим клиентам досталось, так почему не досталось ему? Сандра слышала, как булькает кофе-машина и капает жидкость, шипя на раскаленных боках. Она близко не подходила к этой машине смерти и сегодня ни за что этого не сделает. Открытого пламени нет, но это самое худшее, абсолютно худшее. Жара там, скрытая, спрятавшаяся, ожидающая, когда ты совершишь ошибку.

Но мужчина все равно улыбался. Как и его жена. И это ставило Сандру в сугубо неудобное положение, поскольку, когда они подойдут, ей придется в глаза сказать им, что «Саутвест» ни при каких условиях не даст им кредит — тот самый, который позволит сохранить их дом. Причина, по которой ей придется лично сообщить им эти плохие новости, в том, что «Саутвест» — Банк с личным подходом.

Идея подходить к людям и касаться их заставила ее вздрогнуть. Наверное, они хорошие люди; наверное, упорно работали, были отличными соседями, приличной компанией для других. Но сейчас их должен был переехать грузовик, размазать по горячему асфальту, и Сандре отчаянно не хотелось быть тут, когда это произойдет.

Чем больше они улыбались, тем больше Сандра нервничала. «Может, они всегда так улыбаются, какими бы ни были новости?»

— Извините, — повторила она. Снова улыбки, будто они иначе не могли. Лишь маленький ребенок, сидящий между ними, выглядел безрадостно, похоже, в точности понимая, что пытается сказать им Сандра, и Сандра поняла, что все пристальнее глядит на ребенка, будто умоляя помочь.

Но ребенок, маленькая девочка с роскошными волнистыми каштановыми волосами, смотрела на что-то конкретное. Под стол, у ног Сандры, туда, куда Сандра поспешно спрятала альбом, когда пара пришла к ней десять минут назад, в назначенное время. Сандра нервно глянула себе под ноги. Книга упала и открылась на странице с несколькими выразительными фотографиями автомобильных аварий. Ее почерк на странице смотрелся крупным и неровным, и она боялась, что маленькая девочка сможет прочесть написанное.

«Не следовало его здесь оставлять, надо было сразу в ящик сунуть».

А теперь то, что она сделала, может повредить ребенку. На фото в центре была выгоревшая после аварии машина, большая, вроде фургона. И ее подпись большими печатными буквами: «КИСЛОРОД». Ниже — выводы, которые она вроде вспомнила.

«Человеческие существа дышат кислородом. Горение — быстрое окисление. Гели бы в атмосфере не было азота, чтобы сдерживать кислород, то огонь было бы невозможно контролировать. Возможно, пожары горели бы вечно».

Будто в ответ женщина напротив нее начала тяжело дышать. Маленькая девочка с раздражением поглядела на Сандру. Мужчина продолжал улыбаться, но Сандра уловила намек на то, что изгиб его губ пропадает.

— Ну, возможно, вы попробуете обратиться еще раз, когда ваша кредитная история улучшится, — начала Сандра, пытаясь найти способ попрощаться и проводить семью до дверей. У кого-то на столе был радиоприемник, передавали новости. Что-то про пожар в деловом центре. Сандра поглядела на свой альбом несчастий, на сумочку. Уже почти время ланча, она сможет добраться до места пожара меньше чем за десять минут. Если только эти двое прекратят улыбаться. Если они просто прекратят улыбаться, то она сможет их отправить. Возможно, они не очень хорошо по-английски говорят, хотя в документах на кредит ничего не сказано об иммиграции. Она перевела взгляд с мужчины на женщину — может, если она сможет заставить себя подойти к кофеварке и принесет мужчине чашку, то он уйдет. Даст ему полную чашку, из стирофома, такую, чтобы он мог с собой взять. Черт, она может дать ему хоть один из этих подарочных термосов, которые припасены для тех, кто открывает вклады, с красным логотипом банка сбоку.

Она снова поглядела на маленькую девочку, которая заснула на руках матери. Неподвижное лицо, бледное. Дети в этом возрасте спят так глубоко, что это больше похоже на зимнюю спячку, чем на нормальный сон. Едва дыша, практически без видимых признаков жизни. Ужасающе. Щеки и лоб выглядели настолько холодными, будто весь жар и цвет исчезли с лица.

Не раз она в испуге будила Дэвида от такого сна, чтобы убедиться, что он жив.

Бульканье кофеварки за спиной стало громче, над столешницей комода из вишневого дерева раздавалось угрожающее шипение. Глаза парочки, похоже, немного расширились, тревожно, но они все еще улыбались.

Она поглядела на маленькую девочку, у которой на коленях лежал ее альбом. Теперь та переворачивала страницы, играя с хрупкими желтыми газетными вырезками, поглядела на Сандру и рассмеялась. Ее мать наклонилась к альбому и начала читать.

— О, вам правда не стоит это смотреть! — воскликнула Сандра, протягивая руку через стол и хватая альбом за один край. Страницы развернулись, газетные вырезки болтались в воздухе. Сандра тянула альбом, маленькая девочка сопротивлялась, но потом вдруг внезапно отпустила альбом, и Сандра отшатнулась назад. Захлопнула альбом, прижимая к груди, и у нее сжало живот от страха, когда она увидела, что некоторые вырезки выпали, рассыпавшись по ковру вокруг ее, стола, будто грязное нижнее белье. Она огляделась, не смотрит ли кто из сотрудников, внезапно уверенная в том, что больше не сможет тут работать. Поглядела на семью и попыталась извиниться, заикаясь.

Желтый язык пламени коснулся правого плеча мужчины, разросся до размеров руки, протянувшейся к его высокому жесткому воротнику, коснулся его плеча, испросив поцелуй, а потом зашептал ему в ухо. Если ей не показалось, то его улыбка стала еще шире, наполненная теплом, его глаза светились отражающимся в них жаром.

Пламя расставило ноги и перепрыгнуло с мужа на жену, окутав их головы нимбами, так что оба стали двумя святыми, милостиво глядящими на нее. Их одежда начала светиться, будто в нее были обернуты горячие угли.

— Так что… пожалуйста, попробуйте в другой раз, — сказала она с сумочкой и альбомом наготове в руках. Поставила сумочку на стол и протянула руку — на случай, если ей протянут руку в ответ, и тут же отдернула, когда с другой стороны поднялись руки, объятые синим пламенем. Она снова схватила сумочку и прижала к себе, вместе с альбомом, отворачиваясь от огненной куклы, в которую превратилась маленькая девочка на руках у матери. И выбежала за дверь.

Деловой центр. Сандра ехала по лежащей на асфальте саже и сквозь падающий кусками пепел с воздуха. Повсюду пожарные машины и дорожные посты. Полицейский остановил ее за квартал до пожара.

— Туда нельзя ехать, мэм.

— Но мне надо быть ближе. Я должна увидеть.

Полицейский раздраженно взмахнул руками. Позади нее автомобильные сигналы пронзали перегретый воздух. За полицейским, там, куда она хотела попасть, по улице тянулись огромные белые шланги, будто доисторические змеи, по бордюрам и тротуарам, спускаясь в темные рваные дыры, будто желающие выпить огонь.

— Леди, сдайте назад сейчас же, если не желаете провести ночь в камере!

Сандра развернула машину, рывками, наехав на один из огромных белых рукавов, и коп, чертыхаясь, побежал за ней. Она вдавила газ, едва не притершись к нескольким припаркованным машинам, и быстро свернула в переулок направо. Проехала мимо мятых мусорных баков, вышла с альбомом в руке и побежала в другой конец переулка, где работали пожарные, похожие на гигантских жуков в своей защитной форме.

Она выбежала из переулка в облака густого черного дыма и искры, пронизывающие воздух. Ощутила себя маленькой и беспомощной, будто насекомое, на которое катится горящее бревно. По обе стороны улицы из окон вырывался огонь, окна стали черными прямоугольниками, наполненными бушующим пламенем. Напротив несколько санитаров оказывали первую помощь пожарным со снятыми шлемами. Их лица были покрыты черной сажей, совершенно бесполые. В паре футов от них лежал мертвый пожарный, завернутый в серое одеяло. Другой пожарный склонился над ним с лицом, покрытым шрамами и слезами. Она отошла назад, стараясь сохранять дистанцию. Беспокоилась, что ее увидят, что полицейский конфискует ее альбом, прочитает и арестует за то, что в нем увидит. Подумала о газетных статьях, которые появятся завтра с фотографией мертвого пожарного на первых страницах. Она подумала, что вырезки из этих газет подойдут для ее альбома.

Небольшая группа пожарных ринулась к дверям с длинными топорами в руках. Сандра знала, почему им завидует, почему всегда ими восхищалась. Их работа ясна — они гасят пожары. Армия добра против призрачного зла.

Взрыв над крышами; вверху Сандра увидела, как огонь окутывает здание, будто волосы женщины-великана, будто торнадо пожирает пожарных, сражающихся с огнем. Посыпались горящие головешки, заставив ее прижаться к асфальту. Сандра подползла к дампстеровскому контейнеру, крышка которого была откинута в сторону, будто крыло. Спряталась под ней, раскрыла альбом на одной статье, потом на другой, глядя на фотографии; пыталась представить обгорелые тела, которые отказались печатать газеты. Они не скажут правды. Никто не хотел говорить ей правды.

Она читала о том, что огонь — будто живое существо: оно дышит, питается. Иногда он ведет себя как животное, прячась, пока не найдет подходящее место, а потом нападает, загнанный в угол.

Когда огонь оказывается внутри тебя, он пожирает все — воспоминания, надежды, — все, что составляло твое существование, когда ты пребывал в этом мире.

А когда огонь оставляет тебя, ты остаешься пустым и холодным, свет и искра исчезают, и те, кто любил тебя, уже ничего тут не найдут.

«Я чудесно провел время», — сказал Дэвид. Его голос был искажен помехами и расстоянием. Во тьме она могла ощутить угольки каждого из слов, которое произнес ее чудесный ребенок, которые будто жгли ее сквозь одежду.

Сандра очнулась посреди хаоса и разрушения. Темные тени сгоревшей мебели злорадно глядели там, где исчезли стены, холодными и ясно различимыми силуэтами.

По этому серому потустороннему миру бродили пожарные, добивая светящиеся создания там же, где на них натыкались.

Альбом выпал из ее дрожащих рук и шлепнулся в пепел.

«Тссс», — прошептало расплавленное лицо куклы.

— Мэм, позвольте вам помочь, — тихо сказал пожарный рядом с ней. — Только не пытайтесь шевелиться.

Она поглядела на его шлем с маской.

— Я люблю тебя, — прошептала она горящими губами.

Голова в маске молча кивнула; на том месте, где должны быть глаза, под прозрачным пластиком, плясало пламя, и жара растягивала губы в доброжелательную улыбку.

Перевод: Михаил Новыш

Где-то вдалеке плакал ребенок. Блейк не мог понять, почему они позволяют этому продолжаться. Кто-то должен был подняться и успокоить ребенка. Если бы он был там и увидел такого ребенка, он бы взял его на руки, обнял, поцеловал бы его в лобик и сказал бы ему ложь о том, что все будет хорошо и замечательно.

За свою жизнь он почти не бывал на похоронах. Он не считал, что это делает его каким-то необычным. Ребята, с которыми он рос, сейчас, в свои сорок и пятьдесят, видели, как хоронят их мам и пап, но обычно никого другого, даже когда кто-то из них умирал на несколько лет раньше срока. Особенно когда это был их ровесник.

Он только начинал представлять, какой будет старость — функции уменьшаются, возможности сокращаются, мир вращается так быстро, все больше и больше его жизни ускользает за грань, а он просто сидит с опухшими глазами, исчерпывая способы попрощаться. Каждый день как похороны. Старость — не радость.

Блейк был за пределами штата, когда умерли его бабушка и дедушка; он ждал до последней минуты, чтобы сказать семье, что не приедет. Поток криков и упреков со стороны членов семьи, которые любили эту пару не больше, чем он, его не переубедили. Никто не мог заставить его приехать. Сейчас ему конечно было стыдно, но в минуты безделья он заранее представлял, какие оправдания он будет использовать, когда умрет один из его собственных родителей.

Его последние похороны, возможно, состоялись, когда ему было десять или одиннадцать лет. Тетя в гробу выглядела белой, восковой, а ее руки были сложены над маргаритками, сорванными с ее двора. Это его обеспокоило: все в семье знали, что она ненавидела маргаритки, считала их сорняками и выкашивала при любой возможности. Позже выяснилось, что маргаритки в ее руках были идеей сплетницы-соседки, которая утверждала, что является ее лучшей подругой, и которая, по ее словам, знала о покойной все, что только можно было знать.

В этом году ему будет столько же лет, сколько было его тете, когда она умерла. Пятьдесят два. Он говорил себе, что цифра не такая уж и большая, и в зеркале ему все еще удавалось найти большую часть своего лица из выпускного школьного альбома. Но сделанные им фотографии говорили об обратном. Последние несколько лет на фотографии пробирался старик: бледное лицо, казалось, парило над заметно опухшим животом, каштановые волосы, вымытые до песочной седины, незаметно сливались с фоном. Он выглядел как один из тех призраков, которые так популярны в книгах о необъяснимых явлениях, случайно сфотографированный на дне рождения родственника, пятно на негативе или блик в объективе. Эфемерный мужчина, который постоянно забывает, что он уже много лет как умер.

В последние годы Блейк настаивал на том, чтобы он сам делал все фотографии на немногочисленных семейных собраниях. Его бывшая жена снова вышла замуж, и он чувствовал себя неуютно рядом с ее новым мужем. Мужчина был ровесником Блейка, но казался таким чертовски молодым, таким самоуверенным.

— Рад познакомиться с тобой, Блейк! — Том сиял, когда Элли впервые представила их друг другу, огромная квадратная рука висела в воздухе между ними. Когда Блейк не ответил сразу, рука схватила его, сжимая внутрь. — Как поэт, да?

Блейк сам с удовольствием использовал эту "фишку", хотя большинство людей, с которыми он встречался, никогда не слышали об Уильяме Блейке, и неважно, что среди них были его собственные родители, которые назвали своего единственного сына в честь недавно умершего дяди, отставного мясника.

"Вы, черви смерти, пирующие на плоти ваших престарелых родителей".

Это было от Тириэлла. Он плохо учился на курсах английского, но изучение Блейка стало для него приоритетом. Не то чтобы он понимал все стихи; на самом деле он не был уверен, что понимает больше нескольких. Но он ценил чувство поэзии Блейка, сочувствовал его одержимости, и больше всего понимал эту потребность видеть дальше простой лжи повседневного мира.

Том стоял со своей женой, по другую сторону похоронного бюро. Было немноголюдно, но чувствовалось, что люди пришли, собрались вместе. В голову пришло странное словосочетание — похоронная вечеринка. Большинство присутствующих были одеты в соответствующую "праздничную" одежду: мрачные костюмы, темные платья, небрежные галстуки.

"На ногах — черные туфли смерти, а на руках — железные перчатки смерти".

Сегодня на нем была черная футболка, черные джинсы — самое близкое к полной похоронной форме. Он мог представить, что скажет на это его жена — она всегда говорила, что он одевается как ребенок, ест как ребенок, так какой же пример для подражания может быть у взрослых? — Но он знал, что она будет держать рот на замке, потому что с ними были девочки. Она всегда соблюдает этикет, а чувство такта впитала с молоком матери. Ранее Эми кивнула ему из-за могильных плит и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, зная, что поговорит с ней позже. Дженис сделала вид, что не заметила его — ее смутила его одежда, но он ничего не мог сделать, чтобы угодить ей; он был хронически неспособен избавить свою старшую дочь от смущения. Последние четыре или пять визитов она делала себя невидимой, и в его мечтах она становилась воображаемой дочерью, той, которой, как утверждали люди в призрачных белых халатах, никогда не существовало.

Где-то снова заплакал ребенок. Похороны — не место для ребенка, подумал он. Он не был уверен, почему он так подумал, даже не был уверен, что это правда. Кладбище — это не ясли и не игровая площадка. Но, опять же, он мог ошибаться. Он готов был поклясться, что детей водят на кладбище с ранних лет.

Посреди толпы на стуле сидел Чарли, его лучший друг и причина, по которой Блейк побил свой рекорд непосещения похорон. Это была жена Чарли, которая умерла, врезавшись на машине в дерево после аневризмы. Быстро, полагал он, и почти безболезненно, но смерть ужасна, хотя и переносится на ангельских крыльях. Чарли был одним из тех, кому Блейк солгал о происхождении своего имени.

— Да-да, в честь поэта, знаешь такого? Мои родители возлагали на меня большие надежды.

Врал без особой причины, поскольку Чарли вряд ли был литературным знатоком. И именно эта бессодержательная ложь и отсутствие доверия, которое она выдавала, всегда заставляли Блейка сомневаться, способен ли он вообще на близкую дружбу.

Чарли плакал с приоткрытым ртом, не издавая ни звука. Он делал это с тех пор, как приехал Блейк, поэтому Блейк до сих пор ничего не сказал ему и не смог прикоснуться к нему. Похлопать по плечу, в знак поддержки, посильней сжать руку. Как ни печально признавать, смерть жены Чарли не была большой неожиданностью. Она слишком много пила и слишком много ела, придавалась излишествам, и видимо плохо водила машину. Люди говорили, что Чарли с супругой — были особенной парой. А самого Чарли трудно понять, но Блейк не находил в нем никакой загадки.

"В лесах вечной смерти, крики в дуплах деревьев".

Это происходило от того, что он слишком долго и глубоко смотрел на вещи. Слишком много думает, сказал бы его отец, который чаще всего жаловался на сына. Ужас от увиденного может сделать вас мистиком или пьяницей, в зависимости от вашего темперамента.

Маленькие дети и младенцы населяют большую часть иллюминированной поэзии Уильяма Блейка. Песни невинности. Песни опыта. Обычно у них были неземные выражения, небесные цвета, вероятно, из-за их недавнего контакта с невидимым миром. Крики ребенка были уже неслышны, но он все еще чувствовал их в воздухе, они собирались, ждали.

Блейк мог слышать беззвучные крики Чарли, вырывавшиеся из жуткого открытого рта, слегка разинутого, губы с одной стороны толще, чем с другой, как будто там что-то пряталось. А над ртом — распухшие щеки, изменение костной ткани, эволюция, вызванная горем настолько глубоким, что в любом другом контексте Блейк никогда бы не узнал Чарли. Блейк всегда знал это, но, наблюдая за Чарли, он понял: те, кого мы так сильно любили, похоронены в наших лицах.

Позади Чарли шел старик, положил мясистую руку ему на плечо, наклонился и что-то прошептал, но выражение лица Чарли не изменилось, и старик пошел дальше, пробираясь сквозь неподвижных, как камни, скорбящих.

Блейк не узнал в этом человеке никого из тех, кого он видел раньше, и все же он узнал в нем все. Старик с исхудавшим лицом, бродящий практически незамеченным среди чужих и родных, ибо он — "король гнилого дерева и костей смерти".

Когда тому, другому Блейку — поэту и известному шизофренику — было четыре года, он увидел лицо Бога в своем окне. Однажды он нашел пророка Иезекииля в полях возле своего дома. Однажды днем в десятом классе он пошел в лес и обнаружил дерево, полное ангелов. Он видел, как дух его брата Роберта улетел сразу после его смерти.

"Я смотрю сквозь него, а не вместе с ним".

За каждым объектом в реальном мире Блейк представлял себе дух, для которого видимый объект был лишь символом.

Когда этот Блейк — такой же неуверенный в том, как обычно представляется мир, — учился в колледже, он разглядывал кору деревьев, пока не представил, что видит вибрацию отдельных клеток, свет, который струится вверх от корней и в конце концов попадает на отдельные почки и листья. На короткое время мир открылся перед ним, как на картине Ван Гога, но в конце концов этот опыт так напугал его, что он перестал смотреть.

Теперь Блейк повернулся спиной к собравшимся скорбящим и попытался пройти к тому месту, где он в последний раз видел старика. Это было очень вовремя, поскольку священник начал говорить о жене Чарли в тех общих и ритуальных выражениях, которые предназначены для мертвых незнакомцев.

Ребенок снова захныкал, звуки были еще более жалобными, чем прежде. Возможно, по таинственному поведению взрослых он понял, что происходит что-то печальное, что-то очень эмоциональное. Или, возможно, ребенок потерялся, заболел или находится в реальной опасности. Блейк должен был что-то предпринять, предупредить других о существовании этого расстроенного ребенка, если они еще не заметили. Но он ничего не сделал. У ребенка, вероятно, были мама и папа, и если Блейк не уйдет сейчас, он никогда не найдет этого старика.

Блейк подумал, не видела ли Элли его ухода, и это, в свою очередь, вызвало беспокойство, что она может подумать, будто он убегает от Чарли, когда тот больше всего в нем нуждается. И это безотчетно привело к тому, что он представил, что бы он чувствовал, будь он на месте Чарли, и именно Элли умерла тем ужасным тайным способом, который может забрать любого и в любое время.

Он предполагал, что для некоторых людей развод позволяет спастись от такого горя, но он никогда не переставал любить Элли. Она просто не могла справиться с тем, что он видел в мире, и он, конечно, мог это принять. Неужели моя душа потеряла сознание от этих представлений о смерти…

— Эй, подождите! — старик остановился в небольшой рощице деревьев, под навесом которой лежало несколько древних белых надгробий, покрытых черно-серыми пятнами плесени.

Похоже, они были собраны здесь не случайно, забытые или отслужившие свое.

— Они потеряли свои могилы плиты — такое случается, — сказал старик, словно читая его мысли. — Иногда старые карты теряются, записи о зарегистрированных захоронениях уничтожаются, а эти маленькие камни так и манят детей их передвинуть. Думаю, администраторы не возражают — это позволяет им повторно использовать дорогие участки земли.

— Кто вы, черт возьми, такой? — нервы Блейка, казалось, стали жидкими, стекая по рукам и ногам.

Затем он понял, что они начали разбрызгиваться. Он придвинулся ближе к старику под деревьями, хотя по-прежнему не мог ясно разглядеть его лица. Дождь шумел в листьях над головой.

— Я просто старик, который часто бывает на похоронах. Уверен, вы уже слышали о таких, как я: старики и все эти похороны. Это дает тебе занятие, способ скоротать время. И, конечно, это никогда не прекращается. Круговорот жизни, так сказать.

Вдруг ребенок закричал, крики вырывались с прерывистым дыханием. Блейк в панике огляделся. Он должен был что-то сделать. Кто-то должен был что-то сделать. Бедное дитя, требует внимания и заботы!

Дождь лил с нарастающей силой. То тут, то там он пробивался сквозь листву и ударял по камням, окрашивая их в темный цвет. Блейк обернулся в поисках всех участников похоронной вечеринки, размышляя, может ли он доверить Элли увести своих девочек от непогоды, и тут же устыдился своих сомнений. Однако они, оказалось, все еще стояли на улице, их образы небыли нарушены ливнем.

— Мне пора возвращаться, — сказал он, но не двинулся с места.

В конце концов, идти сейчас было некуда — дождь, старик, стоящий ближе к нему, и Блейк, не знающий, когда старик переместился и почему.

— Тени вечной смерти сидят в свинцовом воздухе, — прошептал старик.

— Что? — Блейк повернулся и увидел движение на лице чужака, но не смог заставить себя посмотреть внимательнее, и проследил за желтеющими глазами, устремленными в небо, над которым нависали грозовые тучи.

— О, небо. Оно сейчас плачет, не так ли? Грустит вместе с нами, о тех, кого нет рядом. Надеюсь, Элли…

Он остановился.

— "Четыре Зоа". Надеюсь, я правильно процитировал поэта?

— Ну, да. Да, это так. — Что-то покатилось по правой щеке старика.

Слеза? Капля дождя? Взгляд в быстро меняющиеся облака: глаза, руки, рот, беззвучно кричащий. Словно он сразу впитал в себя всю ту, боль, что люди принесли с собой собираясь на похороны. И снова это крик позади. Ребенок ответил своим криком.

"В лесах вечной смерти, в дуплах деревьев раздавались крики".

— Я должен вернуться, — сказал Блейк, но опять не двинулся с места.

— Мы все говорим, что должны вернуться, должны вернуться. И все же большинство из нас никогда не уходят — мы уже там. Наступает следующий день, потом следующий, но все это — очередное вчера. Ничего не изменилось. Мы не можем заставить себя двигаться, идти вперед к новому дню. Почему так, Блейк?

— Откуда мне знать, — огрызнулся он, быстро отворачиваясь, потому что был уверен, что видит руку, вцепившуюся в лицо старика, протянувшуюся из-под левой части шеи, поднявшуюся вверх по скуле и через мускулистый лоб, грубые пальцы, лежащие у правого уха.

Словно кто-то невидимый пытается зацепится за голову старика и утащить за собой. Еще немного, он потянет это тело к земле.

Блейк заставил себя бросить взгляд вниз. В приглушенном дождем полуденном свете листья и кора превратились в отброшенную плоть, ищущую тело.

— Не нужно смотреть, если это тебя беспокоит, — раздался мягкий голос позади него. — Их просто… так много.

— Как ужасно поле смерти, видеть все что твориться вокруг. Странно, что он тоже, казалось, видел это повсюду, и все же видение приносило ему столько удовольствия. Уильям Блейк превозносил видение, не так ли?

— Да, конечно. Но когда я смотрю вокруг себя…

— Не вокруг тебя. Внутри… что ты видишь внутри?

— Еда становится болезненной, как будто какие-то изменения превратили все в яд, что кислотам из моего кишечника приходится сжигать. И когда я встаю каждое утро, эти новые, постоянные поправки на гравитацию изматывают меня. Уже несколько недель в моем стуле есть кровь, а каждая случайная мысль грозит головной болью.

— Что могу сказать. Совет прост — сходите к врачу.

— Я боюсь.

— От этого нет лекарства. Разговаривать со смертью, отвечать на ее жесткие требования! Этому вы должны были научиться у своего поэта. Это постоянный разговор, который мы все должны вести. Может быть, в воображении и есть слава, но это все равно гниющая, растительная вселенная, где мы видим все эти сны.

Дождь ослаб, и вдалеке сквозь пар, поднимающийся, как дым, от надгробий — а сколько раз мелькание дыма напоминало ему о ком-то, потерявшем память? — Блейк увидел, что похороны закончились, "грустная вечеринка" завершилась, его прекрасные девочки с матерью уходят, молчаливо опустив головы, и он должен был быть там, вместе с ними. Идти рядом, вести всех за собой навстречу прекрасным, но монотонным будням.

Плач ребенка смягчился до далеких, захлебывающихся рыданий, но он все равно слышал их. Ему казалось, что он всегда будет слышать их, независимо от обстоятельств. Возможно, этим самым ребенком — был он сам.

Он бежал из-под деревьев, между камнями, обходя надгробия, через приливы мокрой, растворяющейся от сотен ног земли, позволяя себе увидеть то, что всегда было слишком ужасно: как плоть его собственных новорожденных детей, только что вышедших из крови матери, напоминала ему грязь, их головы, их крошечные мозги — просто комки грязи, и такие временные, такие смертные, каким бы глубоким ни было чудо их внезапного появления на свет. Как экскременты во всех их формах открыли ему дверь в концентрационные лагеря фашистов, куда его вели цепи из зубов, рук и костей ног, цепи из кишок. Кладбища не могли вместить всех погибших. Как холмы и мелководья на каждом поле боя стали напоминать человеческую форму. Как земля наполнялась телами и головами с их бесконечными волосами и безмолвными языками. Как сорняки смерти обвились вокруг моих конечностей в инистых глубинах. Как, подобно темной лампе, "Вечная смерть" преследует все благие ожидания. Как яйца, змеи и лица были погребены под каждым его шагом, начиная с того дня, когда его родители фотографировали его раннее ползание, и заканчивая его последними шагами в его последнюю постель. У него не было ответа на вопрос, что связывает его с этими мертвыми телами и этой процветающей землей, и кого ему осталось поцеловать на прощание.

Он упал на колени у могилы среди сломанных цветов и выброшенных молитв, торопливо нацарапанных на обратной стороне праздничных салфеток. Тихий плач привел его к складкам искусственного дерна, уложенного для маскировки свежевскопанной земли. Ребенок, которого там бросили, плакал, закрыв глаза на фоне неба. Блейк не мог поверить, что кто-то мог сделать такое. Плач младенца не скрывал его совершенства, и Блейк подумал, что он обладает такой же красотой, как и его собственные дети, когда они появились на свет. Он подхватил ребенка, его руки пульсировали от боли.

— Когда тело теряет порядок, мир тоже теряет порядок, — мягко сказал он. — Дети не должны погибать молодыми. У всего есть свой срок.

Но кожа брошенного ребенка была мягкой, как грязь. Ребенок откинул безвольную голову, полупрозрачные веки задрожали, и у мира появились глаза, чтобы увидеть свой собственный ужас.

Работы Блейка (слова и картины) оказали на меня глубокое влияние, когда я впервые прочитал их в средней школе. Для меня в них выкристаллизовалось многое из того, что я чувствовал о важности невидимого мира, который до сих пор не поддавался выражению. Они также напомнили мне о том времени, когда мне было десять или одиннадцать лет и я видел богов в вечерних облаках и лицо дьявола в ржавой двери соседского крыльца (я не проходил мимо этого дома в течение многих лет). В какой-то момент я решил, что хватит, и что я больше не буду видеть подобные вещи.

В то время, когда я принял это решение, я чувствовал смутное разочарование в себе — позже я понял, насколько мудрым было мое детское "я". Теперь, когда я писатель и мне уже за пятьдесят, я могу увидеть лицо Леонарда Бернстайна в первом откушенном после обеда яблоке, не опасаясь последствий. Но что-то дьявольское во всем этом есть, ибо мир в котором мы живем совсем не прост.

Перевод: Константин Хотимченко

(в соавторстве с Мелани Тем)

Всё, что мы собираемся рассказать вам, — правда.

Только не спрашивайте меня, «в буквальном смысле» или нет. Знаю я этот буквальный смысл. Буквальный смысл вечно садится в лужу, когда мне надо объяснить что-то по-настоящему важное. То есть мои сны, то, что творится у меня в голове и ничем не отличается от реальности. А ведь именно там большинство из нас и живёт: в своих грезах, в своих мыслях. Истории, которые разыгрываются в них, все эти притчи и сказки, и есть наша жизнь. С самого детства мне хотелось узнать, как зовут тех таинственных персонажей, которые в них живут. Их героев, демонов и ангелов. Стоило мне дать им имена, и я подошёл бы на шаг ближе к пониманию того, кто они такие. Стоило мне дать им имена, и они стали бы настоящими.

Когда мы с Мелани поженились, то выбрали это имя, ТЕМ. По-цыгански оно значит «страна», а ещё так звали египетского бога, который создал весь мир, дав название ему и всему, что в нём есть, а заодно сотворил и себя самого, назвав одну за другой части своего тела. «Тем» стало именем наших отношений, той неоткрытой страны, которая всегда существовала внутри нас обоих, но стала реальной лишь после нашей встречи.

Многое в нашей общей жизни связано с этим именованием. Мы даём имена вещам, местам и таинственным, тёмным существам. Мы даём имена друг другу и тому, что есть между нами. Придаём ему реальность.

В персонажах страшных рассказов меня больше всего тревожит особая, только им присущая неопределённость. Как бы ясно ни представлял писатель те или иные пугающие образы, но, если они действительно вызывают отклик, если отражают некий глубинный ужас, сидящий в животном по имени человек, — то наш разум отказывается придавать им конечную форму. Чем ближе они к нам, тем размытее их лица, тем явственнее проступают в них черты тех, кого мы боимся на самом деле: вервольф становится стариком из нашего квартала, старик — мясником, мясник — дядюшкой, который приезжал гостить на Рождество, когда нам было пять. Лицо кошмара застывает, но ненадолго, и едва мы успеваем набросать его черты, как оно уже превращается во что-то другое.

Мелани часто будила меня среди ночи и говорила, что в окне нашей спальни или на потолке какой-то человек.

У меня были свои сомнения, но, как хороший муж, я вставал, проверял окно или смотрел на потолок и пытался ее успокоить. Мы проходили через это множество раз, и я уже перестал верить, что она успокоится, несмотря на все мои заверения. Но я всё равно пытался, раз за разом предлагая ей более чем разумные объяснения того, что это тени от веток на ветру пляшут за окном, или что она, внезапно проснувшись от беспокойного или тяжёлого сна, приняла люстру в спальне за чью-то голову. Иногда мои дотошные объяснения её ужасно раздражали. Сквозь дрёму она удивлялась, как это я не вижу человека на потолке. Я что, шутки шучу? Или стараюсь успокоить, хотя и знаю страшную правду?

По правде говоря, вопреки всем стараниям оставаться разумным, я верил в человека на потолке. Верил всегда.

В детстве я был упорным лжецом. Я лгал хитро, я лгал невинно, я лгал с энтузиазмом. Я лгал от смущения и от глубокого разочарования. Самое изобретательное моё враньё появилось на свет в 1960-м, во время президентских выборов. Пока вся страна обсуждала сравнительные достоинства Кеннеди и Никсона, я объяснял своим друзьям, что я — один из пары сиамских близнецов, а мой брат трагически погиб во время операции по разделению.

Возможно, искреннее, чем в тот раз, я не лгал больше никогда, ведь, придумав это, я обнаружил, что горюю по потерянному брату, своей копии. Впервые в жизни я создал правдоподобного персонажа, и он сделал мне больно.

Позже я осознал, что как раз в то время — мне было десять лет — умирало моё прежнее «я», и я медленно превращался в близнеца, который умер и перешёл в другой, лучший, рассказ.

Ложь, которую я придумываю с тех пор и за которую получаю деньги, нередко бывает о таких вот тайных, трагических близнецах и их иной жизни. Жизни, которая снится нам по ночам и почти — но не до конца — забывается с первыми лучами дня.

Так разве мог я, именно я, сомневаться в существовании человека на потолке?

Несчастный случай произошел за четыре фазы сна до приземления. Джейкоб записывал свои наблюдения в бортовой журнал, как вдруг услышал сигнал тревоги. К тому моменту, как он спустился в грузовой отсек корабля, все стихло. Через стекло он посмотрел на приоткрытую дверь отсека и на переключатель. Дверь была открыта изнутри. Все, что до этого находилось в грузовом отсеке, унесло в космос.

— Андерс! — позвал Джейкоб по радиосвязи, подождал мгновение, но ответа не последовало. В ухе зажужжал передатчик, и командование корабля сообщило:

— Исходя из наших данных, Андерс Нильс…

Джейкоб прервал радиосвязь. Он не хотел слышать, что скажет ему командование. Он пошел искать Андерса.

Передняя кабина, предназначенная для команды корабля, была пуста. Также пустыми оказались туалеты, душевые кабинки, отсеки навигации, инженерный, отдыха и общий. Когда раздался сигнал тревоги, Джейкоб находился в отсеке звукозаписи. Он методично проверил каждое помещение, каждый проход, каждую трубу и даже мусорный отсек. Больше искать негде.

— Андерс, пожалуйста, доложите о вашем местонахождении, — произнес он по радиосвязи.

В ответ — тишина.

Он подождал и все-таки включил связь с командованием.

— Пожалуйста, сообщите о местонахождении Андерса Нильса, — громко потребовал он.

— Андерса Нильса на корабле нет, — ответил мягкий женский голос. — По инструкции, в случае если дверь грузового отсека оказывается открытой без соответствующего приказа, вы обязаны тут же сообщить об этом командованию корабля. Почему вы этого не сделали? Почему вы отключили связь с командованием?

Джейкоб ничего не ответил. Он не мог объяснить, почему пренебрег инструкцией. Может, потому что уже понимал: Андерса нет на корабле — и не хотел слышать подтверждения. В этом ли была причина? Но он же все-таки не сумасшедший… И потом: несмотря на то что они с Нильсом долгое время бок о бок несли службу на космических кораблях, занимающихся сбором и отправкой информации, друзьями, как ему казалось, они не были.

А кстати, возможно ли такое?

Как получилось, что они не стали ни друзьями, ни врагами, никем? Погруженный в работу, Джейкоб не желал строить ни с кем никаких отношений, кроме деловых. Долгие часы он трудился: слушал (этому его специально обучали), улавливал слова, которые проносились в космическом пространстве, пытался их понять и, если удавалось восстановить текст полностью, отправлял заплутавшие послания по назначению.

— Пожалуйста, ответьте на несколько служебных вопросов. — Казалось, голос командования потерял всякую естественность. — Вы обязаны ответить на эти вопросы. — В тоне командования появились металлические нотки.

Джейкоб был профессионалом, он — словно сенсор, чувствительный датчик, служащий императору. Или кому-то иному, или даже чему-то, что последнее время выдавали за императора. Джейкоб выполнял работу, на которую еще не были способны машины, он улавливал все нюансы сообщений. Часто его напарник высказывался об их обязанностях в таких, например, выражениях: «Ты улавливаешь и записываешь каждый случайный пук в Галактике!». Подобные комментарии не вызывали у Джейкоба неприязни к напарнику, но и не способствовали развитию дружеских отношений.

Теперь ему придется завершать задание, а может и всю миссию, одному! Эта мысль накрыла его холодной волной, а затем привела в ярость. Как же быть? Помимо записи наблюдений и работы с сообщениями корабль доставлял инструкции, предписания и официальные объявления в отдаленные поселения, и сейчас Джейкоб находился как раз на всеми забытой периферии Галактики. Здесь, на окраине, где граница между империей и остальной Галактикой еле заметна, быстрая доставка нового сотрудника на космический корабль невозможна.

— Андерс Нильс разговаривал с вами, прежде чем отправиться в грузовой отсек?

Джейкоб собрал запасную одежду Андерса в сумку, составил опись личного имущества бывшего напарника: туалетные принадлежности, разные мелочи, плеер.

— Пожалуйста, ответьте. Андерс Нильс сообщал вам о своих намерениях?

Джейкоб не обращал внимания на вопросы командования. Он разложил звукозаписи и сделанные от руки заметки, проверил информационные файлы и изображения, хранящиеся на личных инфоносителях Андерса.

Файлы в личном дневнике напарника оказались обширными и детальными. Джейкоб просмотрел лишь несколько записей. Они его удивили. Но у него не было ни времени, ни желания удивляться.

— Вы не замечали, что Андерс Нильс находился в депрессии?

Джейкоб не любил разговаривать с командованием. Зачастую оно старательно изображало сострадание и участливость. В сравнении с ними Джейкоб сам себе казался сухарем.

Осторожно складывая личные документы Андерса в контейнер, он зевнул, потом — еще раз. Через несколько секунд зевки участились. Было невозможно сопротивляться усыпляющей силе командования. Он едва успел добраться до своей койки, как погрузился в сон.

Разбудив Джейкоба, начальство продолжило расспросы о Нильсе. Температура в кабине звукозаписи заметно упала, и Джейкоб почувствовал дискомфорт.

— Пожалуйста, смените форму, чтобы соблюсти установленные нормы. Голос в наушнике был снова мягким и в то же время настойчивым. В сравнении с ним собственные интонации Джейкоба казались отрывистыми и неуверенными. Он двумя пальцами провел по манжету формы, пока на индикаторе не появился нужный темно-синий цвет.

— Вот теперь нормально.

На мгновение воцарилась тишина.

— Император выражает свои соболезнования по поводу утраты члена команды, репортера Андерса Нильса.

Голос прозвучал сердечно, искренне. Джейкобу даже стало стыдно за свое неразвитое чувство сопереживания. Снова воцарилось неловкое молчание.

— Как долго вы служили вместе с Андерсом Нильсом?

— Через несколько фаз сна исполнилось бы четыре года.

— Точнее, пожалуйста.

— У вас же есть эта информация. — Джейкоб даже не пытался скрыть раздражение.

— Отвечайте на поставленный вопрос. Мы понимаем, что вам, возможно, сейчас нелегко. — Командование редко говорило «мы». Вдруг Джейкоб засомневался: с кем же он разговаривает — с человеком или роботом?

Джейкоб провел рукой по столу и достал свой личный дневник.

— Три года. Одиннадцать месяцев. Три недели. Семьдесят три часа. И четыре минуты — по крайней мере до того момента, как раздался сигнал тревоги.

Наступила еще одна долгая пауза. Джейкоб понимал, что это не из-за неэффективности работы командования. Ведь оно могло формулировать необходимые вопросы мгновенно. Просто начальство давало ему время подумать, вспомнить, а само следило и анализировало этот процесс. Но поскольку Джейкобу вспоминать было нечего, он выжидал.

— Так вы знали о депрессии Андерса? — повторило вопрос командование.

— Депрессии?

— Вам известно, по какой причине Андерс мог совершить самоубийство?

— Разве он совершил самоубийство? Каков процент вероятности?

— Сорок три процента.

— Значит, вы в этом не уверены.

Последовало довольно длительное молчание.

— Да, наверняка мы не знаем.

— Выходит, вы не знаете, о чем говорите.

На панели управления мерцал красный огонек. Джейкоб думал об Андерсе и теперь утвердился во мнении, что они действительно никогда не были друзьями.

— Вы прослушали личные дневники Андерса Нильса.

Это уже был не вопрос. Разве командование разучилось формулировать вопросы?

Но Джейкоб все же ответил, решив, что по крайней мере будет выполнять свои обязанности:

— Я слышал не все, только небольшую часть. На прослушивание всей информации не хватило времени.

— Каково ваше впечатление о дневниках Нильса?

— Я… ну… трудно сказать. Они очень подробны. На удивление. И слог прекрасный. Я бы сказал поэтический.

— Эти записи отражают реальные факты?

— Скорее, нет. События в них довольно… странные.

— Что вы имеете в виду?

— Необычные. Сумасшедшие. Нереальные. Мы никогда не бывали в той местности, которую описал Андерс. Вы это прекрасно знаете. Мы никогда не посещали подобных мест, и у нас не было тех приключений, которые он описал.

— А ваши взаимоотношения он отразил верно?

— Нет. На самом деле я его не очень хорошо знал.

— И вы не были друзьями?

— Скорее, просто добрыми знакомыми. Мы работали вместе, и между нами существовали только деловые отношения.

— А почему вы не подружились?

Джейкоб никак не ожидал, что командование задаст ему такой вопрос.

— Я прямо не знаю, что ответить, — выдавил он наконец.

— Почему вы предполагаете, что Андерс не планировал самоубийство?

Джейкоб ничего не ответил. Он молча сидел, уставившись на красный огонек панели управления, пока не начался отсчет перед приземлением.

Поверхность планеты местами имела светопоглощающее покрытие, которое во времена прадедушек использовали на официальных инсталляциях и для поддержания конструкций. Искусственная поверхность переливалась всеми цветами, но это лишь подчеркивало, насколько сама планета в действительности была серой и однообразной. Создавалось впечатление, что она сопротивляется любым попыткам инопланетных экологов повлиять на нее.

— Добро пожаловать на планету Джой, — объявила девушка-офицер и одарила Джейкоба по-настоящему (как ему показалось) теплой улыбкой.

Джейкоб лишь моргнул в ответ. Что-то не похоже на официально определенное место назначения: может быть, посещение этой планеты все-таки не входит в его миссию?

— По-видимому, кто-то надо мной подшутил.

— Да, может так показаться, — сказала она, все еще улыбаясь. — Но это 960G4-32.

— Значит, я все же в нужном месте.

Передатчик в ухе забормотал: «Сообщите ей, что цвет ее формы не соответствует правилам».

Но Джейкоб проигнорировал это замечание. А ведь верно: форма девушки имела пурпурный оттенок. Но, вероятно, она просто не сумела настроить цвет. Без сомнения, ее форме уже несколько десятков лет, и настраивать цвета чрезвычайно трудно.

— Рада вас видеть! К нам редко заглядывают гости.

Он заметил, что круг его задач на данной планете был слишком широким, общим. Правда, по большому счету, ему это было безразлично.

— Согласно плану я пробуду здесь всего две фазы сна, — сказал он дружелюбным тоном, пытаясь смягчить жесткость фразы.

— Мы решим, что сможем показать вам за столь короткое время. Я знаю, что корабли-репортеры стараются записать как можно больше информации, но нигде не имеют права задерживаться.

Передатчик снова зажужжал: «Для планеты 960G4-32 у нас 432 недоставленных сообщения с инструкциями. Это слишком много. Все разослать вы не сможете. Поэтому выбирайте несколько по своему усмотрению».

Ему не хотелось упускать ни одного из этих сообщений.

Джейкоб кивнул и подумал, что, вероятно, девушка еще не родилась, когда последний корабль-репортер прилетал на эту планету. Она, наверное, почерпнула свои знания о корабле из какого-нибудь старинного руководства. Правда в том, что имперской системе наплевать на отдаленные базы-поселения. У них есть всего пара фактов, касающихся населения и вооружения, которые можно найти в таблицах статистики. Джейкоб слышал, что уже давным-давно высказано предположение, будто подобные далекие планеты со временем потеряют связь с империей и их роль станет ничтожной. Иначе устройство этих поселений было бы более приятным глазу.

— Эния, ты должна была меня позвать, — мужчина, вошедший в кабину, говорил тихо, но в его голосе звучали властные нотки. Он поднял руку в знак приветствия. Джейкоб, не привыкший к подобным жестам, робко махнул в ответ.

— Но я вас звала, полковник, — мягко произнесла девушка, отступая назад, что позволило пришедшему занять место на платформе.

— Хлопотное дело это сканирование, — сказал он, слегка покраснев. — Но необходимое. Думаю, они хотят разглядеть у вас щупальца.

Это была старая шутка. Джейкоб подождал, пока древние сенсоры наконец завершили процесс сканирования.

— А вы когда-нибудь обнаруживали Чужих?

— Эта техника на такое не способна. Давным-давно Чужие встречались, и я наверняка сталкивался с несколькими из них во время зачисток. Трудно сказать. В те времена у них от передатчиков отходил провод с металлическим наконечником. «Если это не Друг, значит — Чужой». Помните такой лозунг? Конечно, нет, вы ведь слишком молоды. Нам тогда внушали, что они повсюду. Проблема в том, что их было трудно распознать. Не стал ли этот процесс идентификации проще в последнее время? Думаю, да. Ведь в наши дни так много новшеств.

Джейкоб задумался, какие же новшества имеет в виду этот пожилой мужчина. Здесь, на краю империи, люди могут быть такими доверчивыми!

— Даже не знаю. Я ведь сам никогда не видел Чужого.

Пожилой офицер пристально на него посмотрел.

— Не следует легкомысленно относиться к этому вопросу! Меня удивляет, что вы никогда не сталкивались с нашим врагом. Вы ведь много путешествовали. Вас информируют о ходе войны? Я имею в виду официальные источники.

Джейкобу стало не по себе. Словно если он не даст удовлетворительного ответа, то офицер поставит его на карантин и подвергнет процедуре дополнительного сканирования. Жаль, что Джейкоб не умел выдумывать истории, как Андерс. В ухе зажужжал передатчик: «Война то угасает, то снова разгорается. Но ситуация в целом стабильна. Империя сохраняет власть». Устыдившись своей неосведомленности, Джейкоб слово в слово повторил то, что ему сообщило командование.

— Очень хорошо. — Офицер подал знак, и платформа, на которой стоял Джейкоб, заскользила вверх по наклонному проходу. Пожилой мужчина взял Джейкоба за руку.

— Добро пожаловать на нашу скромную планету. Приятной посадки. Эния, то есть офицер Болдуин, готовит для вас статистическую информацию. Вы бы хотели осмотреть какие-то определенные места?

— В общем-то нет. Я уже объяснил офицеру, что пробуду здесь всего две фазы сна.

— Хорошо. Но вы понимаете, что здесь ваше командование не сможет воздействовать на ваши фазы сна, не сможет погрузить вас в сон. Если вы хотите сохранить привычный ритм и продолжить свой цикл сна и бодрствования, то вольны в любой момент возвратиться на свой корабль.

— Я так и сделаю… постараюсь, по крайней мере.

— Да, конечно. Не все хорошо переносят переход на новый режим. Внезапно офицер потупился, словно разглядывая панель управления.

— У вас есть сообщения, которые нужно доставить? — спросил он, не поднимая глаз.

Передатчик в ухе еще раз напомнил: «432 недоставленных сообщения».

Джейкоб раздраженно мотнул головой.

— Есть несколько сообщений, но они наверняка давным-давно устарели.

Офицер усмехнулся (казалось, своим мыслям).

— Ну больше нам и не надо! — Он облизнул губы. — Это сообщения для каких-то определенных людей?

«Ж-ж-ж… Для правильного поиска необходимо конкретное имя. В 62 % случаев на данный момент сообщения затерялись и не были доставлены из-за неверной адресации и неправильного определения временных границ».

— Насчет определенных людей я не уверен. Я, конечно же…

— Завтра мой отец уходит в отставку, — выглянула из коридора Эния. — Он ждет письма от императора.

Они летели низко, едва не касаясь мрачной поверхности планеты. Их скутер походил на огромную сандалию. Джейкоб определил, что это старая модель геомагнитного космоскутера. Казалось, он был построен на скорую руку в домашних условиях, и его качество и прочность оставляли желать лучшего. По правде говоря, здесь, как почти во всей империи, и не слышали о запасных деталях для скутеров.

Время от времени они пролетали над участками с разрушенным покрытием. И тогда их аппарат вилял, со скрежетом меняя направление.

— На самом деле эта посудина гораздо крепче, чем кажется, — девушку, по-видимому, насмешила настороженность Джейкоба. — Извините моего отца.

— Все в порядке. Он ничего такого не сделал. А вы его смутили.

Эния вздохнула.

— Боюсь, да. Просто он уже так давно ждет этого дурацкого письма. И я знаю, что сам он напрямик об этом не спросит.

— Да, я так и понял. Особенно когда он, для того чтоб сменить тему, вдруг начал извиняться за свою и вашу форму. «Моя форма на 22 пункта не соответствует необходимой цветовой гамме. А форма Энии Болдуин — на 36 пунктов», — спародировал Джейкоб старого офицера.

— Самое печальное, что он каждый день следит за этими цифрами несоответствия. А в конце месяца составляет график, чтобы понять, есть ли какие-нибудь улучшения в настройке цвета. Его постоянно волнуют такие вопросы. Как будто он ожидает, что в следующем году моя форма вообще потеряет цвет и станет прозрачной.

Джейкоб почувствовал, что краснеет. Осознание этого наполнило его чувством отвращения к самому себе. Он не смел даже взглянуть на Энию.

— Ваша форма такая старая. Здесь уже ничего не поделаешь! Думаю, ее цветовые отклонения не имеют особого значения.

— Только не для моего отца. Но ему осталось служить всего один день, а потом он перестанет беспокоиться по поводу цвета… Итак, репортер Джейкоб Вестман, есть ли у вас письмо для моего отца? Вы вообще что-нибудь знаете об этом письме? Или всю информацию получаете по передатчику в ухе?

Она, наверное, никогда раньше не видела такого средства связи, но читала о нем в каком-нибудь пособии.

— Немного терпения. Через секунду командование сообщит мне всю известную им информацию.

«Раньше письма от императора вручали офицерам высших чинов, а также офицерам, управляющим поселениями и сторожевыми постами, по случаю их ухода в отставку. Но в наши дни эту традицию практически перестали соблюдать. О ней быстро забывают по мере того, как звенья власти выпадают из общей цепи. Очень редко сам император уделяет внимание таким письмам. Последний случай, когда император посылал подобное письмо, был зарегистрирован… запись об этом неполная».

— Когда-то давно отец знал императора лично, — сообщила Эния. — В молодости они были друзьями и вместе служили. Думаю, именно поэтому отец с большой надеждой ждет этого письма.

«Идет проверка данного заявления. Большая вероятность, что это ложь. Устанавливаем степень правдивости. Такие связи могут иметь особое значение. Надо определить, сложились ли у них дружеские отношения. Определить это сложно, поскольку неизвестно, существует ли в наши дни такая фигура, как император. Параметры классифицируются».

— Вашим информаторам еще нужно время?

— По-видимому, да. Извините.

— А что вы чувствуете, когда у вас в голове постоянно звучит голос? Мне трудно выносить даже тихий звук передатчиков, которые мы используем здесь, на планете Джой. Не говорите моему отцу, но я иногда вообще отключаю связь.

— Честно говоря, временами и меня подобное раздражает. Но ведь это, — глядя ей в глаза, он выдержал паузу, — система.

Она кивнула.

— Знаете, мне здесь становится по-настоящему одиноко. Даже спустя столько времени старые сотрудники разговаривают с тобой то с теплотой, по-человечески, то вдруг начинают относиться к тебе, будто ты — Чужой, враг.

— Мои наблюдения показывают, что в таких отдаленных поселениях подобного рода поведение неудивительно.

— А в Галактике все еще есть Чужие?

«Советуем прекратить всякие рассуждения на эту тему…»

— По правде говоря, не имею ни малейшего представления. Может быть, да.

— А император все еще жив? До нас сюда не доходят никакие новости.

«Отсутствие полной информации — это не повод, чтобы члены команды, находящиеся на службе, своими высказываниями вводили окружающих в заблуждение…»

— Боюсь, здесь я вам ничего ответить не смогу. Я знаю, кто-то наверняка есть. Мы ведь постоянно получаем новые инструкции, указания и приказы. Время от времени корабли снабжения прибывают в место назначения, хотя это редко случается. — В ухе злобно жужжал передатчик, но Джейкоб не обращал внимания. — Встречаются и другие военные корабли. Империя властвует, ее границы не перестают изменяться. Исходя из моих наблюдений, большинство поселений имеет собственную систему самоуправления. Может быть, император все еще существует, а может, вместо него работает комитет. Люди рассуждают о Чужих, но ни один из моих знакомых никогда не видел Чужого. Некоторые говорят, что Чужих не существует… и императора тоже.

— Но император существовал. Мой отец был с ним знаком. Отец говорит, что в давние времена будущий император должен был служить, как и все остальные.

— Должно быть, у вашего отца много интересных историй о тех временах.

Внезапно искусственное покрытие под ними исчезло, и скутер так же внезапно остановился. Им открылась неустроенная, необжитая часть планеты Джой. Многоцветные слои камня закручивались в конусы, потом следовали остроконечные вершины, а далее простирались пустые долины. При дневном свете эти территории выглядели странно. Свет причудливо играл на рельефе, что создавало видимость постоянного движения.

— Очень красиво, — сказал Джейкоб, чувствуя себя неловко, ведь он не привык комментировать такие экзотические виды.

— Да, но боюсь, это конец наших с отцом полетов. Грустно, что мне придется спуститься туда. Я окажусь сама по себе, не будет больше приказов. Словно я лишаюсь чего-то. Уверена, вы можете это понять. Но эта планета такая прекрасная и странная! Была бы она некрасивой, я просто не смогла бы на ней жить. — Эния засмеялась. — Думаю, я сказала какую-то глупость.

Джейкобу был безумно приятен ее смех, и ему так захотелось сказать ей об этом, но он сдержался.

— Вы остаетесь здесь из-за отца?

— Завтра он уходит в отставку, и мне придется принять новые обязанности. Думаю, со временем мы все наладим, и я смогу находить предлоги, чтобы почаще покидать планету. Кроме того, отец сейчас во мне нуждается.

— Не могу обещать конкретных результатов, но буду продолжать поиск какого-нибудь письма или сообщения, хотя бы любого официального документа по случаю отставки вашего отца…

— Он действительно лично знал императора, я в этом уверена. Мой отец не из тех, кто выдумывает истории.

«Ложь — это всегда потенциальная угроза. Когда присутствует неверная информация…»

— Я вам верю.

— Но у отца нет в запасе никаких историй. Его воспоминания обрываются после того случая, как он встретил императора во время одного из первых вторжений врага. В какой-то момент взвод вернулся обратно, с императором, и власти, должно быть, заподозрили, что среди вернувшихся есть Чужой, потому что весь взвод тщательно осмотрели, если вообще возможно подобрать слова, чтобы описать эту процедуру. После этого отец потерял большую часть своих воспоминаний того периода жизни. И хотя в его официальных записях значатся и даты, и места пребывания, но почти все детали отсутствуют.

«Вероятность нахождения сообщения при таких неточных параметрах поиска невелика».

— Надеюсь, сообщение для вас где-нибудь всплывет. Я вернусь на корабль и проведу остаток дня в поиске.

— Даже если вы ничего не обнаружите, все равно приходите завтра на церемонию, хорошо? Иметь такого гостя с другой планеты…

— Конечно, — ответил Джейкоб и поежился от мысли, что ему придется находиться в кругу незнакомых людей.

В тот вечер он сидел в одиночестве в кабине звукозаписи, до очередной фазы сна оставались считаные часы. Так же он будет сидеть еще много лет, пока начальники, которых, по его мнению, было слишком много, не подберут замену Андерсу. И раньше, когда его напарник был жив и находился всего в нескольких метрах от него, Джейкоб, бывало, оставался один. Андерс для него был всего лишь посторонним человеком, который просто сидит и слушает, улавливает и записывает голоса, летящие во тьме космического пространства. В эту ночь Джейкоб, как обычно, вслушивался в мириады голосов, которые сообщали детали постановлений и приказаний, инструкций и правил. Люди из отдаленных миров, не посещаемых уже десятки лет, просили выйти на связь. Кто-то умолял о помощи. Кто-то требовал вознаграждения. Кто-то просто ждал ответного приветствия. Джейкоб уловил несколько взволнованных голосов, интересующихся Чужими; кто-то спрашивал, не захватили ли Чужие Вселенную. Однако сам император хранил молчание. На протяжении всей своей жизни Джейкоб так ни разу не услышал и не увидел императора. Вероятность того, что письмо, которого офицер так ждет, вдруг чудесным образом появится, казалась Джейкобу ничтожной.

— Продолжайте разбирать и доставлять все входящие и ранее не рассмотренные сообщения, — произнес Джейкоб громким голосом. — И подготовьте, пожалуйста, записи из дневника Андерса Нильса.

Весь вечер командование молчало.

Зал, где устроили церемонию, был маленьким. Да и народу оказалось немного. Зал украсили лозунгами официального характера, цвет которых немного не соответствовал норме, как отметил для себя Джейкоб, и это цветовое несоответствие уносило дисгармонию. На стенах разместили изображения полковника на разных этапах его карьеры. Пустые места в цепочке изображений свидетельствовали о том, что в его биографии существуют белые пятна. На групповых портретах различались военнослужащие. Джейкоб вглядывался в неясные, затертые временем лица и думал: кто-то из них император!

Люди по очереди вставали и рассказывали о том, как они служили с полковником. Некоторые говорили, что полковник — прекрасный командир. Два человека сказали, что он мечтатель, но не предоставили этому доказательства. Мужчина, по виду постарше полковника Болдуина, поведал веселую историю о том, как они вместе служили, но вдруг резко осекся и сел на свое место. Джейкоб подумал, что этот человек наверняка был в отряде, когда его проверяли на наличие Чужих. В результате той операции пострадала память Болдуина, он лишился множества воспоминаний.

Затем со своего места поднялась Эния и объявила всем, что полковник еще и отличный отец. Она говорила о своем огромном уважении к нему, о его безграничном терпении. Когда она села, Джейкоб заметил, как взволнованно смотрит Эния на свиток пленки, который он держит в руке. В этот момент у Джейкоба задрожали руки.

— Кто-нибудь еще желает высказаться? — спросил низенький мужчина в поблекшей форме клерка.

Джейкоб встал, прошел по залу и повернулся лицом к присутствующим. Он окинул взглядом аудиторию в поиске человека, на котором можно остановить свое внимание. Джейкоб понял, что смотреть на полковника он не сможет. А вот поглядывать в лицо Энии в процессе чтения возможно, к тому же это очень приятно. Чтобы руки так сильно не тряслись, Джейкоб крепко вцепился в свой листок.

— Нас окружают огромные космические пространства, переполненные сообщениями и письмами. В эти смутные времена немногие сообщения доходят до адресата, а те, которые мы все же получаем, не всегда несут нужную нам информацию. Но иногда можно соединить обрывки сообщений и понять, что они составляют одно целое. Я не могу ручаться за стопроцентную точность того, что сейчас прочитаю. Очень трудно уточнить подлинность сообщений, которые мы улавливаем в бескрайних галактических пространствах. Но я интуитивно чувствую, что это послание подлинное: «Полковнику Вильяму Болдуину, офицеру, под охраной и на попечении которого находится планета Джой, от Джозефа, друга навеки, императора, по случаю завершения службы, достойной награды и похвалы, и ухода в отставку.

Теперь, из-за тех ужасных, но необходимых мер, принятых властями по отношению к тебе и некоторым другим служащим, ты, может, и не помнишь, как я долгое время голодал в ожидании пищи и поддержки; мне не хватало мужества. И ты приготовил нам блюдо из крыльев славной птицы, названия которой никто не знал; на этой птице был отпечаток того жестокого мира, в котором мы путешествовали. И когда мы ели, наши глаза вдруг засияли, будто драгоценные камни. И мы стали подбадривать друг друга смехом и песней. Для нас тогда не существовало ни солдат, ни императоров, ни приказов, ни почестей — ничто нас не разделяло. И мы поклялись друг другу, что в скором времени наступит мир. И я буду стоять рядом с тобой на свадьбе твоих детей. И у нас не возникнет серьезных разногласий. И если нас будут разделять миры и пространства, разный жизненный опыт не станет для нас преградой.

Когда нас отрезвила реальность, я увидел твое смущение — я уже был императором, а ты остался офицером. Раньше мы так хорошо знали друг друга, а теперь общество требовало, чтобы каждый из нас играл свою роль. И ты не желал слушать, когда я объяснял тебе то, что знают все императоры, ты заковал свое сердце в броню. А я хотел видеть в тебе прежнего открытого друга. Даже став императором, я не хотел терять друга, несмотря на то что общество пыталось мне это навязать.

В те времена о приключениях мы знали не понаслышке! Мы были родственными душами. Без оглядки я последовал за тобой в огонь при Вейлунге, где погибали летчики и пилоты, где дыхание смерти опалило наши мундиры и волосы. В агонии ты тащил меня к фонтанам того угасающего мира, где прекрасные духи плакали над нашими ранами, и мы лежали, окутанные в их одеяния, а вокруг нас бушевали сражения, но мы больше не были их участниками. Потом я наконец смог открыть глаза и не закричал от боли. А ты уже ждал меня у корабля, и ты повез меня мимо все тех несчастных миров. Затем прибыли те, кто остался от нашего полка. После этого и началась наша первая разлука.

И ты должен знать, что мой народ считал такую дружбу невозможной. Мой народ… На самом деле они сами назвали себя моим народом. А в реальности я полностью принадлежал им. Они говорили мне, что некоторые люди не должны встречаться и общаться, они должны держаться порознь, и дружба возможна только между равными по положению людьми. Поэтому мне приходилось довольствоваться сообщениями о твоих подвигах, о твоей освободительной миссии, проходившей между двумя морями, о том случае, когда ты вытащил тех доверчивых детишек из шахты в Дэбэл Шиан, и о твоем путешествии за облачную завесу в Чейлин.

Если бы ты только помнил нашу последующую встречу в Хеен Темплз! Как я хохотал над твоими шутками! Я раскраснелся, будто юная девица, и плясал от души, а ты пел, пока не охрип! Но потом ты испугался, что твое положение вроде бы не позволяет тебе так свободно, безоглядно, безумно веселиться. Мне все же удалось убедить тебя в том, что иногда безумство — это единственный разумный ответ жестокости, зверству, гибели всего сущего и долгим путешествиям домой, в одиночестве, в полной темноте.

Но все заканчивается. И даже я со своей отличной памятью и многочисленными воспоминаниями не могу вспомнить, когда же мы с тобой, мой друг, последний раз вместе смеялись. Всему приходит конец. Приходит отчужденность. Видимо, у сердца есть свои тайны, и ни одна из наук не может их объяснить. Нас с тобой разлучила империя, но я всегда о тебе думаю.

Джозеф, твой император».

Джейкоб, не теряя ни минуты, вернулся на свой корабль. Когда тот покинул атмосферу, причем из-за недостатка времени множество сообщений для обитателей планеты Джой не было вручено, в кабине звукозаписи все продолжался разговор командования с Джейкобом Вестманом.

— У нас еще есть вопросы по поводу смерти Андерса Нильса. Вы готовы на них отвечать?

— Задавайте любые вопросы. Вы можете повторить и те, которые задавали мне ранее, в нашем предыдущем разговоре о Нильсе. Все равно мне сейчас больше нечем заняться.

— Прежде чем продолжить, мы хотели бы поинтересоваться вашим пребыванием на планете 960G4-32.

— Я так и думал.

— То письмо императора Джозефа, которое вы прочли, это же откровенная ложь, выдумка, не так ли?

— Да, это была ложь.

— Вы составили это письмо из выдуманных историй, записанных в дневнике Андерса Нильса, о ваших с ним приключениях и путешествиях, которых на самом деле никогда не было.

— Да, дневник Андерса Нильса с его выдуманными приключениями и описаниями нашей выдуманной дружбы, которой никогда не существовало, явился главным источником информации. Но при составлении письма я добавил некоторые детали из жизни самого полковника Болдуина и несколько описаний моих собственных путешествий, которые я совершил за последние девять лет. По стилю напоминает произведение Ли По «Письмо изгнанника». Вы его читали?

— Это стихотворение есть в нашей информационной базе.

— Я знаю, что поступил нечестно.

— Значит, вы признаете, что письмо императора было не настоящим, это откровенная ложь?

Джейкоб не торопился с ответом. Он подумал и сказал:

— Нет, не ложь. Это то, что думал обо мне Андерс Нильс и как он ко мне относился, как он переживал одиночество. Это точное отображение его безудержной тоски и надежд. Еще я думаю, что такую же тоску испытывал полковник Болдуин, а возможно, и наш император тоже, хотя неизвестно, жив он еще или нет. В этом письме я отразил и свои чувства.

— Но события, изложенные в письме, события, которые предположительно происходили в жизни полковника Болдуина, — это же миф!

— События и воспоминания исчезли навеки из жизни Болдуина. Их отобрали у полковника. Если бы полковник в бою лишился ноги, то командование предоставило бы ему протез. События, которые я описал в письме императора, явились своего рода протезом тех воспоминаний, которые он утратил.

— Вы знаете, почему Андерс совершил самоубийство?

— Я не уверен. Но думаю, что истории, которые он сочинял, просто перестали ему помогать, поддерживать его. Он, наверное, страдал от чудовищного одиночества.

— При таких обстоятельствах он должен был поговорить с вами. Он мог бы попросить у нас помощи.

— Некоторые люди просто не могут просить или говорить о своих страданиях. Люди ведут себя так, как умеют.

— Почему же вы не догадались, что Андерс планировал самоубийство?

— Потому что мне не удалось выполнить то, чему меня так тщательно обучали. Я просто не смог услышать!

На этом разговор завершился. Джейкоб вернулся к своей работе.

Долгими ночами он сидел в одиночестве и ждал, когда получит замену Андерсу, и уже сомневался, пришлют ли напарника когда-нибудь вообще. Время от времени он слушал дневники Андерса. Иногда вел свой дневник.

Командование завершило свой отчет и отправило его в бескрайние космические просторы. Оно не знало, дойдет ли отчетная ведомость до точки назначения. Ему это было безразлично.

Перевод: Марина Козлова

Старый священник был пьян, но Уоткинс знал, что он не скоро отключится. Он наливал себе то ли шестой, то ли седьмой стакан вина. Портретист так увлекся своими набросками, в которых было слишком много линий, слишком много возможностей выбора, что сбился со счета. Но он предусмотрительно разбавил вино водой еще до начала сеанса, так что поп мог пить сколько ему заблагорассудится, и все же сохранить достаточную ясность сознания, чтобы досидеть до конца.

Сам Уоткинс не пил совсем, но после нескольких часов напряженного рисования не мог считать себя совершенно трезвым Он смотрел, как его раненая рука проводит линии, которые рвутся от тела прочь, вырастая из плеч, как будто старческие артритные суставы и вывихнутые кости превращаются в нечто такое, что может поднять слабеющее тело к Небу. Лист в нескольких местах был забрызган кровью.

— Столько линий, зачем тебе так много? Тебя что, так в художественной школе учили? — От священника, который стоял теперь совсем рядом, в лицо художнику повеяло таким крепким хмельным духом, что его едва не замутило.

Уоткинс повернулся в своем кресле.

— Я же говорил, это подготовительный этап. Портрет я начну рисовать завтра. Смотреть пока не на что. Сидите в своем кресле смирно — вы же позируете для портрета, помните? Так что сидите и позируйте.

Священник, покачиваясь, заковылял обратно к своему креслу у камина, темные тени от его объемистой черной сутаны заметались по гостиной Уоткинса, перемежаясь с красными отблесками пламени. Такое освещение придало нечто потустороннее многочисленным картинам, которые занимали на стенах комнаты каждый дюйм: сплошь ангелы в разнообразных позах, все до одного роскошные, и все сплошь не Уоткинсовой работы. Их рисовал его отец, Мартин, который был гением.

Священник снова неясно взялся за бутылку, разглядывая лоскутное одеяло галлюцинаций того, кто был одержим страстью к ангелам.

— Когда я пришел сюда в поисках художника, то думал, что им будет твой отец.

— Сам факт, что в обители святого Антония не знают о смерти моего отца, хотя его нет в живых уже более десяти лет, говорит о многом.

Священник печально кивнул, едва не вывалившись из кресла.

— Он нарисовал почти все фрески в нашей церкви и множество деталей трансепта. Почитатели проделывают тысячи миль, чтобы только взглянуть на них.

— А заплатили ему гроши. — Уоткинс поднял руку, предупреждая возможный ответ. — Я не говорю, что Церковь его обжулила Обитель заплатила ему столько, сколько он запросил. Но это была слишком скромная плата для такого гения, как он, и его вдова и дети с радостью вам это подтвердят. Я не мой отец. Я могу рисовать лишь то, что вижу. И я научился довольствоваться этим. И, разумеется, моих умений хватит на то, чтобы написать портрет для церковной прихожей, что я и сделаю за скромную, но отвечающую уровню моего таланта плату.

— Так ты поэтому не ходишь больше к мессе, сын мой?

Уоткинс вскинулся, услышав такое обращение, но сразу ничего не сказал Вместо этого он сосредоточился на морщинах вокруг носа священника, на его несоразмерно больших ушах, на обманчивой простоте узкого рта. Он проводил десять линий там, где требовалась всего одна. Отец, бывало, выговаривал ему: «Это от недостатка веры, сынок. Проводи одну линию уверенно, затем переходи к другой. Если будешь стоять на своем, то со временем все они станут правильными».

— Мне нравится искать образ, — ответил он священнику. — Вот почему я провожу так много линий.

— А сам говоришь, что рисуешь только то, что видишь.

— Да. Но лицо заключает в себе всех, кем вы были, и всех, кем вам еще предстоит стать. Плоскости, изгибы, все в них. Я рисую то, что вижу, но иногда мне кажется, что я вижу слишком много.

— А твой отец тоже пользовался этим методом?

Уоткинс сохранил спокойствие и сдержанность, хотя образ, постепенно возникавший перед ним на бумаге, взорвался многочисленными линиями, и они, кружась, ринулись прочь от скул, завертелись вокруг гадкого безгубого рта, выплевывавшего реплики священника в этом разговоре, линии обозначали складки кожи, волоски, которые были словно борозды на незасеянном поле, они рассекали бумагу, преображали ее, оставляя таинственные провалы там, где могли упасть и прорасти семена глаз.

— Мой отец не нуждался в эскизах — он сам был господня фотокамера. Все его линии, все пропорции были совершенны. Микеланджело, Да Винчи было чему поучиться у него. Он рисовал ангелов, чья плоть была нежна, как воздух, его кисть запечатлевала их полет, его краски впитали их дерзновенный дух.

Прошу простить меня, святой отец, но если есть Бог на свете, то он живет в полотнах моего отца. — Он указал на картину, висевшую за его спиной под самым потолком. — Взгляните вон на ту, с облаками, где фигура ангела чуть просвечивает через дымку. Когда видишь такие облака, стоит ли удивляться тому, что в них прячется ангел. Со времен Тернера ни один художник не рисовал небо лучше, чем мой отец, а это лишь один пример его силы.

Уставившись на картину мутным от вина взором, священник попытался перекреститься, но не смог.

— Так, значит, ты поэтому не ходишь больше к мессе, сынок? Потому что наши таинства меркнут перед великим талантом твоего отца?

— Как я понимаю, таинствами богослужения занимается отец Гевин, причем уже много лет. Он же дает совет и утешение больным и обиженным. У вас же обязанности чисто административного характера, разве нет? И все же именно ваш портрет повесят в церковном холле.

— Признаюсь, я бездарен в обращении с людьми. И всегда был таким. Честно говоря, люди в целом меня раздражают — вечно у них какие-то мелочные заботы и обиды, когда есть столько прекрасных предметов для возвышенного созерцания, вот хотя бы картины твоего отца. Но я старше по званию, и наш епископ изъявил желание, чтобы мой портрет нарисовали первым. Я не утверждаю, что достоин этой чести.

— Но вы не отклонили ее.

— Не отклонил. — Старый священник заглянул в свой пустой стакан, потом медленно, стараясь унять дрожь в руках, чтобы разлить как можно меньше драгоценной влаги, наполнил его снова. — Ты так восхищаешься работами своего отца, а свои принижаешь. Быть может, ты просто обижен на то, что тебе не достался такой же дар, и потому не ходишь больше к мессе у святого Антония, что там ты снова увидел бы его лучшие полотна «Три ангела и Один», «Серафим тысячеокий» или великолепного «Санкте Деус»? А может, ты считаешь себя кем-то вроде отверженного сына, разочаровавшего отца и потому утратившего его милость? Или бунтарем, а, мистер Уоткинс Эс Ди., сходство найди, а, так ты думаешь о себе?

— Но, старик, разве бывает бунтарь больший, чем священник, который терпеть не может своих прихожан?

Священник выдержал паузу, потом залпом выпил больше половины стакана От вина у него охрип голос.

— Твои инициалы, Эс. Ди.? Я, кажется, никогда не видел твоего полного имени. Уж не назвал ли он тебя в честь своего величайшего творения?

— Мой отец был впечатлителен, как всякий художник, временами он казался одержимым. Но сумасшедшим он не был Меня зовут Сэмюэль, мое второе имя — Дэниел, — солгал младший Уоткинс.

Священник одарил портретиста необычайно щедрой улыбкой и рассеянным взглядом.

— Мне кажется, твоя рана кровоточит снова, и притом обильнее, чем раньше.

Уоткинс поднял свою правую руку и посмотрел на нее так, словно никогда раньше не видел. Обвивавшая его кисть повязка испачкалась и обмахрилась, к тому же она была тонкой, словно нарисованная, и напомнила ему саван, который отец однажды изобразил поверх измученного тела Христа В середине ладони, поверх повязки, красовалось похожее на звезду пятно черного и кирпично-красного цвета.

— Это ничего. Кисть я держу кончиками пальцев, и всей рукой двигаю ею по полотну. Мой отец всегда говорил: «Не сжимай ее слишком крепко, иначе перестанешь чувствовать, что ты держишь».

— Но ты же портишь лист, сын мой.

— Я передумал — сэкономим на эскизах. Сейчас я пойду перевяжу руку, захвачу еще бутылку вина, а когда вернусь, мы приступим к самому портрету. Заодно я расскажу вам, почему я не хожу больше к мессе.

Уоткинс спустился в погреб, схватил бутылку неразбавленного вина и повернулся к ветхому шкафчику, который стоял, прислоненный к грязной цементной стене. Содрал с ладони повязку и бросил на пол. Вытащил из шкафа свежую марлю, и, хотя спиной чувствовал взгляды всех своих картин, не обернулся. На ощупь нашел на столе рядом со шкафом немытую кисть и ткнул ею в рану. Поскреб ею кровоточащую плоть, стараясь смотреть внимательно, но глаза закрылись против его воли. Так, с закрытыми глазами, он наложил на руку новую повязку. Сверху до него доносился голос священника, который напевал что-то наедине с собой.

Сначала он покрасил задний план в тон кожи священника, подсвеченной мерцанием огня, потом постепенно затемнил линии, так что проявился сперва угол шкафа, за ним горячее пятно пламени в камине. Священник смотрел широко открытыми глазами, стакан в его руке наклонился так, что вино едва не вытекало из него. Уоткинс подумал, что старик, может, и впрямь уснул. Он принялся отделять фигуру дремлющего священника от багровых тонов фона у него за спиной. Вглядевшись в воздух вокруг лысеющей головы и сгорбленных плеч, он стал рисовать то, что увидел там, но цвета вибрировали и линии расплывались. Однако там определенно что-то было, просто он не мог как следует это разглядеть.

— Или все дело в недавних проблемах церкви — с неосмотрительностью отдельных священников? Тебя это отталкивает, сын мой? Может, и с тобой в детстве произошло что-нибудь подобное?

Уоткинс был неприятно поражен ясностью ума священника, ведь он считал, что стареющий клирик напился до бесчувствия.

— Я не назвал бы эти проблемы такими уж недавними. Нет, меня не лапал похотливый духовник. Однако ни то ни другое не влияет на посещение мною церкви.

Священник согласно кивнул, отвечая, быть может, вовсе не ему, а своему внутреннему, навеянному алкоголем ритму.

— Это печальное положение дел. Вступив в сан, мы стремимся к прекрасному, жаждем жизни духа, которая возвысит нас над заботами повседневности. Но обнаруживаем, что ждать надо очень долго. Иные находят эту духовную красоту в детях и теряют чувство пропорциональности. Просто сбиваются с пути.

— А вы, вы что, тоже сбились с пути?

— Не смеши меня. Я как раз из тех, кто вообще не находит никакой особой красоты в детях. Они просто крикливые и незрелые. Но ты купился на эту пропаганду — ты видишь в нас монстров?

— При жизни моего отца в нашем доме побывало множество священников. Одни казались вполне обыкновенными. Тогда как другие, хоть я и не «покупаюсь» на то, во что они верили, до сих пор представляются мне самыми восхитительными и самоотверженными людьми, каких я видел в жизни.

Священник вздохнул, рассмеялся:

— Ну, я бы так не сказал, поверь моему опыту.

Уоткинс сосредоточился на глазах. Неверно переданные глаза не компенсирует никакая другая часть портрета.

— Так вы хотите сказать, что и ваша вера не слишком крепка?

— С моей верой в Бога все в порядке, дитя мое. У меня проблемы со смертными.

— Значит, вы верите в то, что зло присутствует в мире.

— А по-твоему, нет?

— Да, но мне хочется знать, почему. Разве ваш бог, бог, в которого верил мой отец, не всемогущ? Для чего же он тогда позволяет зло?

Священник смеялся.

— Быть может, твои сомнения в собственной оригинальности оправданны, Эс Ди. Уоткинс Вопрос о зле? Почему злой процветает, в то время как праведный страдает? Если бы я мог дать ответ на этот вопрос, то меня, наверное, сделали бы епископом! Возможно, все дело в падших ангелах. Только негоже нам, простым смертным, задаваться такими философскими вопросами. Наше дело верить, сын мой.

— Падшие ангелы. Это те, которые восстали?

— Люцифер хотел свергнуть власть бога. Этому надо было положить конец.

— Звучит прямо как приключенческая история. Экшен какой-то.

— Ага, по-моему, это лучшая приключенческая история всех времен.

— А, по-моему, духовные основы нашего бытия не должны напоминать приключенческую историю.

Священник подался вперед.

— Сын мой, тебе больно? — Тут Уоткинс осознал, что уже давно поддерживает раненую правую здоровой левой рукой. Воспаленные пяльцы едва удерживали кисть. Вместе они двигались по холсту, оставляя следы и усложняя сгорбленную фигуру священника в центре композиции. Его лицо все еще оставалось не в фокусе. Линии плеч были переданы неправильно, а может, наоборот, единственно верно.

— Ясность видения всегда приходит через боль, святой отец.

Священник фыркнул:

— Конечно, больно воображать себя большим, чем ты есть.

— Это вы о себе? Я-то рисую лишь то, что в состоянии увидеть. Мой отец, великий Мартин Уоткинс, живописец ангелов, вот кто имел воображение. — Уоткинс успокоился, усилием воли умерив прыть руки, которая летала по холсту, внося поправки и изменения, четче обрисовывая линии, подбирая детали, слушаясь своей боли, как мореход компаса или как лозоходец — своей лозы, в поисках единственного верного решения.

— Может быть, нам лучше остановиться. Я, кажется, перебрал вина.

— Посидите еще немного, святой отец, — я пока не готов прерваться. Не хочу потерять нить, которая приведет меня к вашему истинному портрету. Расскажи мне что-нибудь. Расскажите про великанов.

— Это тех, которые Фи, Фо, Фу, Фам, про таких великанов, что ли?

— Не хитрите. Расскажите мне о библейских великанах. Кажется, они были детьми ангелов и смертных женщин, так ведь?

— А, все это жидовская писанина. Книга Еноха, Свитки Мертвого Моря, в таком духе. Не следует принимать их слишком всерьез. Пожалуйста, не говори мне, что ты не ходишь в церковь из-за великанов!

— Ба, отец мой, жидовская — уж не антисемит ли вы?

Некоторое время священник молчал Слышно было только, как Уоткинс энергично скребет по холсту почти совсем сухой кистью. Наконец священник ответил.

— Да, я антисемит, но мне хочется представить тот день, когда я стану лучше.

— Простите. Я не обладаю таким воображением. Я пишу только то, что вижу, не забывайте.

Уоткинс продолжал яростно рисовать. Краска и кровь забрызгали его лицо, капали на холст с его руки.

— Ангелы позволяли себе вольности со смертными женщинами и тем развратили человечество. Это противная история.

— Но они развратили их не только в смысле секса — но и в других смыслах, ведь так?

— Вещи, которых мы не должны были знать.

— Может быть, именно они научили нас творить искусство.

— Их потомков с легкостью опознавали. Даже когда великаны научились притворяться обычными людьми, их легко было узнать по двойному ряду зубов и другим уродствам.

— Врожденным порокам развития.

— О, я бы не стал так говорить.

— Конечно, вы бы не стали. — Кисть Уоткинса плясала по остроугольным плечам священника. Плечи преображались, плоть вырастала над телом.

— Но эта история про великанов, разве она не похожа на ту ложь, которую мы говорим себе сами, например, что я хороший священник, или я не антисемит, или я великий недооцененный художник. Ложь, которая помогает нам нравиться самим себе.

— Боюсь, я не понимаю.

— Люди не хотели верить в то, что происходят от совокупления с ангелами, вот и придумали великанов — носителей дурной крови.

— Уоткинс, это безумие. Я помолюсь за тебя, сын мой.

— Спасибо. Кстати, ваш портрет окончен. Если не возражаете, я пошлю счет прямо епископу.

— Наверное, так будет лучше всего.

— Подойдите, посмотрите и скажите мне, как, по-вашему, точно ли передано сходство.

— Ох, я столько выпил. Кажется, я уже не смогу встать на ноги.

— Не торопитесь, святой отец. Я оставлю холст на мольберте. Надеюсь, вы меня извините, мне нужно еще раз перевязать руку.

Уоткинс бросил последний взгляд на картину. Изображенный на ней священник был все еще сгорблен, но уже поднимался на ноги, увлекаемый к небесам полупрозрачными наростами на плечах и спине, в то время как на его груди раскрывались, хватая воздух, другие уродливые выросты.

— Нет, я, кажется, не встану, — бормотал священник.

— Имейте веру. Вера вас утешит. Когда я был маленьким, то наблюдал, как отец рисовал ангелов. Здесь и у святого Антония. Теперь я знаю, что в то же самое время он рисовал много другого — пейзажи, этюды рабочих в доках, — но те холсты затерялись среди бесчисленных ангелов: парящих, сидящих, стоящих свободно или навытяжку, поющих, танцующих, делающих все то, чем обычно занимаются люди, с той только разницей, что ангелы были более настоящими, и внутри у них как будто горел собственный свет.

Священник протрезвел достаточно, чтобы произнести:

— Мило.

— Наверное. Но знаете, что меня тревожило? Он писал их с родственников, с соседей, с кое-кого из местных священников. Не только лица, но позы, мимику, жесты. Я не хотел этого видеть, но не мог не верить своим глазам. После я уже не мог смотреть на этих людей по-прежнему.

Как же неприятно о чем-то забыть.

Для деловых встреч существовали напоминалки — плавающие по стенам и потолку картинки и записки или даже назойливый голос, настойчиво долдонящий прямо в ухо (если захочешь, через каждые тридцать секунд). А в дни рождения и праздники включались рекордеры, и перед Даниэлем маячило с полдесятка ракурсов сына, разворачивающего подарки.

Однако в те редкие моменты, которые изменяли мироощущение или определяли новые горизонты, записывающих устройств под рукой почти никогда не оказывалось, и приходилось полагаться лишь на ненадежную память.

Однажды они поехали на пляж. Несколько месяцев назад сыну исполнилось два года, и пляж был бутафорский, раскинувшийся у ненастоящего океана — те были либо слишком загажены, либо практически недоступны. Лекс[4] появился на свет в самый разгар последней из трех крупных азиатских пандемий, ужаса для родителей всего мира. Авиалинии толком так и не восстановились, и ни Даниэль, ни Триш даже не мечтали, что когда-нибудь снова отправятся в путешествие. Тем не менее песок казался вполне реальным, а чем бы ни была вода, она все же была мокрой — по-видимому, в своей большей части все-таки водой и накатывала на берег, как воде и положено.

Лекса веселило, как песок облепляет ему пальцы, но вскоре его не на шутку встревожили упрямо забивавшиеся под ногти и в каждую складку песчинки. Чем больше он шлепал по песку своими крохотными ручонками, тем сильнее тот налипал. Но малыш быстро привык, а потом ему и вовсе понравилось.

Еще больше сыну понравилось оставлять знаки: петли, завитушки и более или менее параллельные колеи, представлявшиеся ему преисполненными смысла — судя по тому серьезному выражению, которое он напускал на себя: словно это была некая интуитивная азбука или кустарная математика. Когда же какой-то безымянный служитель в замаскированной будке запустил прилив и знаки смыло, Лекс чуть не обезумел от горя.

За прошедшие годы Даниэль совсем позабыл об этом случае. Однако несколько дней назад, ознакомившись с отчетом о поведении потребителей и статьей о стремительном упадке американских пляжей, он вдруг вспомнил. Подробности слишком быстро растворяются в потоке времени, если им не уделять внимания.

Даниэль воспринимал мир как хранилище несметного числа подробностей. Когда-то их еще можно было ограничивать, фильтровать или игнорировать. А теперь количество информации приняло характер вселенского потопа, и некоторые крупные корпорации и даже кое-какие правительства полагались на его внимательность и платили за нее.

Под его пальцами поверхность стола-экрана превращалась в галлюциногенный массив вычислений, сообщений и развлечений, которые можно было перестроить одним движением или голосовой командой. Большинство текстов и изображений касались предварительно запрограммированных запросов; он мгновенно считывал результаты, а клиенты платили ему за проведенный анализ.

Хотя океан информации все еще называли Сетью, это уже стало неподходящей метафорой. Теперь электронный мир гораздо более напоминал плотную ткань. Информация поступала к Даниэлю базами и потоками, среди которых ему приходилось искусно лавировать, чтобы не утонуть в бесполезных данных. Он знал лучше других, каким изменчивым и опасным стал этот мир. Возможно, тот был таким всегда, однако теперь угрозы можно было довольно точно определить и досконально проанализировать. Тем не менее ему часто казалось, что современная жизнь превратилась в непрестанное бегство из горящего дома. А когда в отчаянии мчишься к дверям, разумно хватать лишь самое важное. Вот только трудно поступать разумно, когда живешь в самом пламени.

По поверхности стола пробежала мягкая рябь, и раздался шепоток: «Встреча с Эшером через пятнадцать минут». Даниэль хлопнул по столу, и на стенах его кабинета отобразились стеллажи со старыми книгами, за исключением участка над дверью, где в рамках были выставлены грампластинки 1960-1970-х годов — «Aqualung» Jethro Tull, «Rubber Soul» The Beatles, «Let It Bleed» The Rolling Stones, — и вертикального прямоугольника справа, где стоял «вещественный» книжный шкаф, наполовину заполненный материальной же коллекцией книг — каждое издание в защитном целлопреновом пакете. В виртуальной коллекции на корешках новых поступлений мерцали золотые звездочки.

Взгляд Даниэля остановился на правом углу стола, где Лекс положил несколько новых рисунков, выполненных решительными мазками натурального красителя по дорогущим листам бумаги ручной работы. На верхнем рисунке была изображена обезьяна, скачущая по джунглям, — вытянутые, словно резиновые, руки-ноги раскинулись во весь лист. Художник добавил еще несколько лап. «Обезьяна-паук», — подумал Даниэль. Остальное пространство листа заполняли перекрученные стволы, гигантские листья и причудливо искаженные птицы. Рисунок был сделан в манере комиксов, однако цвета отличались дерзостью, а штрихи — вдохновенностью.

В архиве у него были сотни таких рисунков, хотя в нынешние времена детям дарили электронные планшеты, где изображения теоретически могли храниться целую вечность. Триш хотела отсканировать и заархивировать рисунки Лекса, а от оригиналов избавиться — однако Даниэль так и не смог ничего выбросить. Поступить так хотя бы с одним рисунком означало, по его мнению, предать Лекса. Один за другим он выкладывал рисунки изображением вниз на мерцающую красную точку посередине своего стола, сканировал, сохранял с дублированием в памяти, а затем осторожно убирал в герметичную коробку под столом.

— Даниэль! — голос жены запорхал над столом, словно мотылек. — Даниэль, тут какой-то человек пришел. Сказать ему, что ты занят?

Даниэль раздвинул обеими руками виртуальное окно на столе. Он безошибочно узнал обвисшую засаленную седину Эшера, когда старик наклонился к дверному глазку. И вдруг осознал, как же Антонио Эшер похож на персонажа с обложки одного из альбомов в его коллекции — «Aqualung» Jethro Tull.

У Антонио Эшера Даниэль купил первое издание «Жизни на Миссисипи», как и несколько других раритетов Марка Твена. Триш избегала даже физического контакта со старыми книгами, но в шкафу у Даниэля еще оставалось немало свободного места.

— Это мистер Эшер. Впусти его, Триш.

— Я думала, ты всегда встречаешься с ним в Народной аллее.

— У меня не всегда есть время выбраться. Вот я его и пригласил. — Потом добавил: — Триш, он совершенно безобиден.

Она не ответила, однако Даниэль увидел, как парадная дверь отворилась, и «Акваланг» неуклюже прошел внутрь.

От него действительно немного пахло, однако не хуже, чем от некоторых приятелей Даниэля, пользовавшихся бальзамами из экзотических фруктов и овощей. Физиономия Эшера выглядела чистой: пожалуй, он с чрезмерным усердием отскреб ее перед встречей. На нем был один из некогда популярных одноразовых халатов, обычно раздававшихся перед концертами. На спине еще сохранилось выцветшее изображение с осыпающимися ртом и глазами, от остального же остались лишь разводы. Там и сям проглядывали несущие нити, укрепленные скотчем. На плече висела мягкая сумка с рисунком под испачканный асфальт.

Даниэль мельком подумал, что Эшер, вероятно, в жизни не видел ничего, подобного виртуальной библиотеке, и приготовился к комплиментам.

— Пустоват ваш кабинет, — объявил Эшер. — Не ожидал, поскольку держал вас за книголюба. — Даниэль опешил. — А у вас тут всего ничего. Стол да книжный шкафчик… довольно неплохие книги… кстати, кое-что узнаю, вы их купили у меня. Несколько замечательных старых пластинок и на стенах миленькое изображение библиотеки. На мой вкус, не особо тянет на рабочее место. Я принес вам посмотреть пару книг. — Эшер без приглашения плюхнулся в кресло Даниэля и принялся копаться в сумке.

Даниэль подавил раздражение, припомнив, что и при встречах в Народной аллее Эшер не отличался особым тактом. Он вообще был грубоват и, похоже, с удовольствием шокировал потенциальных покупателей. Но Даниэлю почему-то очень хотелось понравиться этому человеку.

— Ограничение числа окружающих предметов помогает мне сосредоточиться. Я имею дело с огромными объемами электронных данных и не хочу, чтобы обстановка меня отвлекала.

— А почему бы она вас отвлекала?

— Потому что… да просто отвлекала бы. — Даниэль обвел рукой изображение библиотеки. — И это не декорация. Это настоящая библиотека, хотя и виртуальная. Я могу брать книги, открывать их и читать прямо на стене в любом увеличении, а могу перенести на стол. Я люблю печатные книги, но вы только посмотрите, какую я собрал библиотеку — и я могу добавить к ней почти все, что захочу.

Эшер уставился на стену своими слезящимися глазками.

— Я знаю — это вроде планшета, только гораздо больше, шикарнее и значительно дороже. Несколько лет назад продавщица из Аллеи подарила мне один из таких планшетов для школьников. Работает до сих пор: я читаю на нем то, что меня не особо интересует, но вряд ли это можно назвать книгой.

— Ну и как бы вы это назвали?

Эшер растерянно пожал плечами, словно уже потерял интерес к теме.

— Давайте я покажу вам, как оно работает. — Даниэль задрал подбородок и произнес: — Библиотека, Твен, «Жизнь на Миссисипи». — Полки быстро переместились, затем из середины выплыла книга, словно извлеченная незримым привидением. На корешке появилась надпись «Жизнь на Миссисипи. Марк Твен», и книга раскрылась на титульном листе. — Библиотека, максимальное увеличение. — Изображение раскрытой книги разрослось во всю стену, так что ее без труда можно было читать с другого конца комнаты. Даниэль взмахнул рукой, и страница перевернулась.

— Это какое-то обычное издание? — поинтересовался Эшер. — Не вижу в нем ничего особенного.

— Я могу вызвать какое угодно. — Даниэль уже не мог скрывать раздражение. — Библиотека, издание «Херитидж Пресс», 1940-е.

Изображение сменилось — теперь это была обложка из светло-зеленой ткани с рисунком речного парохода.

— Издание 1944 года, — заключил Эшер.

— Библиотека, внутренние иллюстрации, — продолжал Даниэль.

Страницы снова начали переворачиваться, показывая черно-белые и акварельные рисунки.

— Это Томас Гарт Бентон, — сообщил Эшер. — Только посмотрите, как текут рисунки: пароход, деревья, города на берегу, даже этот человек на палубе — все формы доносят ощущение воды… А можете вызвать первое издание?

— То, что вы мне продали?

— Нет, это уже фактически второе. Самого первого у меня никогда не было. Покажите первое издание.

— Без проблем. Библиотека, первое издание. — На переплет из коричневой ткани было нанесено позолоченное изображение человека на кипе хлопка. — Хм… Выглядит, как и моя.

— Можно посмотреть 441 страницу? — Эшер пристально разглядывал изображение.

— Библиотека, страница 441, - приказал Даниэль. Появилась последняя страница книги. — Под текстом миниатюра. У меня ее вроде нет. Библиотека, увеличь миниатюру. — Украшение в конце текста увеличилось в тысячу раз.

— Это голова Марка Твена в пламени из погребальной урны, — пояснил Эшер. — Так и можно узнать первое издание. Его жена решила, что миниатюра отвратительна и безвкусна. Она настояла, чтобы ее убрали, и во втором заводе ее уже не было. Как в том экземпляре, что я вам продал. Вообще-то, очень даже выразительно… Как я понимаю, все это отсканировано с библиотечных коллекций?

— Да, и с частных тоже. Погодите-ка, есть еще кое-что. Библиотека, виды коллекций, циклом.

Появилось несколько рядов богато украшенных книжных шкафов на фоне витражного окна.

— Так эта штука может имитировать настоящие библиотеки, — произнес Эшер. — Вряд ли я узнаю эту.

— Это библиотека Мертон-Колледжа в Оксфорде. — Внезапно изображение сменилось комнатой с каменными стенами и немногочисленными книжными шкафами, но зато с канделябрами, гобеленами и выставочными витринами на красных узорчатых персидских коврах.

— О, в молодости я там побывал, — отозвался Эшер. — Главный читальный зал Библиотеки Джона Картера Брауна в Брауновском университете.

— Точно. Я могу вызвать около сотни частных и общественных библиотек как из настоящего, так и из прошлого. У меня даже есть несколько изготовленных на заказ видов: один с полками, встроенными в стены гигантской спиральной лестницы. Выглядит потрясающе.

Букинист кивнул. Сияние от библиотеки освещало морщины, тики и родинки на его лице. Сколько же ему на самом деле лет? В эпоху, когда даже городская беднота умудрялась поддерживать презентабельный вид, Эшер казался более чем неуместным.

— Когда я преподавал, нечто подобное было бы, пожалуй, полезным, хотя бы только для того, чтобы показывать студентам, как некогда выглядела настоящая коллекция книг.

— Вы преподаватель?

— Двадцать лет. Культурология… «Что делает нас людьми», как это называли. Вы, наверное, не изучали «культуру» с живым учителем?

— Когда я начал, она уже была компьютеризованной.

— Вот уж действительно, что делает нас людьми…

— Я понимаю вас. Но та же технология дала нам все, что вы сейчас видите, — а это, я считаю, честь для печатных книг.

— Но ведь все это лишь свет, верно? Биты информации, представленные в узнаваемых образах. А книг больше нет — их убили, и все, что мы видим, лишь привидения…

— Ну, некоторые возразили бы, что книги просто приняли другой облик, а значение имеют только слова.

— Тогда назовите это собранием слов и рассматривайте как всего лишь информацию. Печатая настоящие книги, мы оказывали словам честь, говоря тем самым, что вот перед нами культурные артефакты, требующие уважения, и им стоит уделить внимание… Вы очень добры ко мне, Даниэль. Но иногда я чувствую себя одной из более не издающихся книг, которую не удостоили такой вот чести оцифровки, — никто не знает, о чем я мог бы рассказать, и мало кого волнует, что я мог бы предложить. Никто не ведает, что я вообще существую. Но вы хороший друг.

Под конец Эшер торопливо распрощался, и когда Даниэль открыл дверь, так и бросился вон — и врезался в Лекса. От удара старик растянулся на полу, и содержимое его сумки рассыпалось по всему коридору.

— Ой-ой, простите, — Лекс побледнел от смущения. Он наклонился помочь Эшеру подняться, но едва коснувшись его одежды, тут же отдернул руку. Даниэль с гордостью увидел, что сын возобновил попытку и, поддерживая Эшера за плечо, в конце концов поставил на ноги.

Потом Лекс опустился на пол, чтобы подобрать разбросанные книги и бумаги. Даниэль тоже помогал, и вместе они собрали пачку, судя по всему, эшеровских заметок, написанных от руки, как курица лапой, а еще старинные бумаги — рекламные проспекты, старое ресторанное меню, древние театральные билеты и пожелтевшее расписание поездов, пару старых книг и несколько старомодных ручек и карандашей. Даниэль любовался, как его сын обращается с каждым предметом — с осторожностью археолога, то и дело вытирая руки о штаны, словно пачкался об эти вещи.

Остался лишь целлофановый пакет с очень старой газетой. Пакет раскрылся, и на ковер высыпались крошечные кусочки коричневой от времени газетной бумаги. Леке стоял и таращился на газету.

— Что это, папа? Что с этим случилось?

— Это самое последнее издание газеты, печатавшейся в нашем городе. Тридцатилетней давности, — объяснил Эшер. — Я забыл подарить ее вам, Даниэль. У меня их несколько десятков: подумал, вам, может, захочется иметь такую.

— О да, спасибо. Вообще-то я ничего подобного даже в руках не держал.

Эшер посмотрел на Лекса.

— Взгляни, сынок. В таком состоянии это уже не коллекционный экземпляр. До всех этих новостных сайтов люди узнавали большинство ежедневных новостей из газет. Со временем они сильно уступили телевидению, но окончательно их прикончили информационные сайты. С экономической точки зрения, в газетах уже не было смысла.

Однако Лекс не шелохнулся. Даниэль нагнулся и убрал отвалившиеся кусочки в пакет. Он взглянул на Эшера:

— Не думаю, что мой сын когда-либо видел газету. Я покажу ему потом, спасибо еще раз.

Некоторое время спустя после ухода Эшера Лекс зашел к отцу.

— Папа, откуда ты знаешь этого человека?

— Он букинист, работает в Народной аллее. Большую часть своей коллекции я приобрел у него.

— Ты проводишь там много времени. Я слышал, как мама говорила об этом.

— Да. Пожалуй, мне стоит как-нибудь взять тебя с собой. Думаю, аллея приведет тебя в восторг.

На лице Лекса отразилось сомнение.

— Ну, не знаю. Не хочу показаться грубым, но почему он такой грязный?

Даниэль рассмеялся.

— Да, ему стоило бы уделять больше внимания гигиене.

— Разве он не боится заразиться какой-нибудь жуткой болезнью? Все эти меры предосторожности, о которых постоянно говорят… готов поспорить, он не предпринимает ни одной из них.

— Он из другого поколения, Лекс. Твое поколение и отчасти мое… мы об этом думаем почти постоянно. А вот парни его возраста… Порой они ведут себя так, словно мир ни капли не изменился. Особенно интеллектуалы: они могут так увлечься своими размышлениями, что совершенно забывают о физическом облике. Деньги они тратят на книги, а не на новую одежду или визит к парикмахеру. И я их понимаю: порой сам могу так увязнуть в своей работе, что…

— Ты никогда не забываешь принять ванну! И тщательно продезинфицироваться.

— Ну да. Но ты у меня появился как раз в то время, когда у многих родителей — у потрясающе огромного количества родителей — дети умирали.

Лекс вздрогнул.

— В школе некоторые ребята об этом даже шутят. Говорят: «Зато нам досталось больше» — что-то вроде этого. Но этот тип выглядит как старики, живущие под мостами.

— Думаю, у него есть дом, хотя я там никогда не был. Он коллекционер и очень старомоден. Чудак. На самом деле он весьма образован. Можно многое узнать, просто слушая его. Я возьму тебя в следующий раз. Мне кажется, что тебе понравится.

Несколько месяцев Даниэлю было не до чтения, как говаривала Триш — «книгоглядения». Беспорядочная серия финансовых кризисов при дефиците ресурсов означала новые возможности и новые риски для его клиентов. Сутки напролет он составлял иерархические таблицы срочных рекомендаций, недосыпая, теряя в весе и почти не видясь с семьей. Лекс время от времени посылал ему самые глупые анекдоты, какие только удавалось найти, или же скан какого-нибудь нового особенно замысловатого карандашного рисунка (прессованный стержень, руки не пачкаются, и красители гарантированно нетоксичны).

Беспокойство в этих рисунках бросалось в глаза. Даниэль пытался подбодрить Лекса шутливыми ответами, но рассеять тревогу не удавалось.

В свое время ради Лекса они переехали в центр. После пандемии всё, построенное там за века, разрушили до основания, вывезли мусор и прокалили грунт на глубину нескольких метров. Потом поднялись первые каркасы жилых и нежилых строений. Когда бригады планировщиков принялись заполнять каркасы, это выглядело как гигантский детский конструктор с недостающими деталями. Даниэлю и Триш повезло получить одну из первых квартир в растущем жилом комплексе. Историю района отображал развлекательный вирт. Когда Лекс был маленьким, Триш и Даниэль брали его в этот район — пообедать в каких-нибудь забегаловках, оформленных под старомодные закусочные, пиццерии или этнические ресторанчики.

Однажды (Лексу тогда было семь лет) он заметил на перилах муху и несколько раз вставал, подходил и трогал насекомое, которое было твердым на ощупь и не шевелилось…

Когда у Даниэля выдался наконец свободный день, он уговорил упиравшегося Лекса съездить в Народную аллею, пообещав показать районы, которых тот прежде не видел. Лексу вроде бы понравилась подвесная железная дорога, проходившая высоко над поясом малоэтажек и далее за границу городского центра, а затем вниз в Народную аллею. Здесь сберегалась подлинная история города, пусть и порезанная на кусочки и распакованная для удобства перепродажи.

Они прошли по бетонированной дорожке между рядами времянок из штампованных пластиковых панелей и пластиковой тары. У каждой лавки или магазинчика была своя специализация: устаревшая электроника, старые кухонные приборы, медицинское оборудование, видео (в существующих форматах и уже вышедших из употребления), антикварные кнопки и переключатели, не запиравшиеся более замки, не светившие лампы, бессмысленные указатели, архитектурные украшения и, конечно же, старые бумаги — странные плакаты, какие-то инструкции, научно-популярная литература и бесчисленная беллетристика давно забытых авторов. В одной из таких забитых под самый потолок лавок Даниэль как-то и познакомился с Антонио Эшером — искателем, торговцем и хранителем книг и прочей печатной продукции.

— Пап, откуда взялся весь этот хлам?

Даниэль огляделся по сторонам.

— Хороший вопрос… Из множества мест, я полагаю. Очень много чего из старого центра города. Ты даже представить не можешь, каким суетливым он был до того, как появились каркасы. Постоянно менялся: здания сносили, на их месте строили что-нибудь другое, новые дороги и тротуары появлялись чуть ли не за одну ночь. Все казалось недостроенным, не говоря уже о долговременности — людям приходилось переезжать каждые два года. Здания стояли в среднем не дольше шести-семи лет.

— Но это же безумие.

— Так происходило не из-за плохих материалов, а просто потому, что назначение помещений постоянно менялось. Транспорт, жилье, магазины — все текло, все преобразовывалось. Некоторые здания устаревали уже к окончанию постройки. Каркасы постоянны, однако их заполнение изменчиво.

— Но все эти вещи — что это?

— Они оставались от старых построек каждый раз, как те сносились. Вещи, которыми пользовались люди, и части самих зданий. Представь: все, что ты видишь, разобрано и вывезено. А взамен сооружено что-то новое. Мне кажется, если скупить достаточное количество этих осколков, то можно воссоздать былое время.

Лекс рассмеялся.

— Странное оно, папа.

— Да, очень странное.

Лекс шел мимо лавок, не проявляя особого интереса к выставленным товарам, но почему-то пришел в восторг от магазинчика, специализировавшегося на столовых приборах, — там были представлены тысячи различных стилей и образцов. Он знал, что это такое, и у него даже был личный набор, которым он, как и многие его сверстники, пользовался редко. Даниэля позабавил вид сына, внимательно изучавшего антикварные ножи, ложки и вилки и при этом поглощавшего еду из картонки с кричащей надписью «Нетронутое руками» и встроенным устройством подачи порций, размер которых Лекс задал на сенсорной панели.

— Может, сделаю арт-объект, — объяснил он, покидая лавку с увесистым, металлически позвякивавшим пакетом.

Даниэль без труда нашел лавку № 764, однако теперь ее занимал торговец старинными часами.

— Я не видел старика Антонио вот уже несколько недель. Он освободил место, а я был следующим в списке. Слышал, дома у него не все гладко. Он ушел отсюда, но несколько покупателей все еще должны ему. Вы случайно не из них?

Даниэль немного подумал.

— Меня интересуют кое-какие его газеты. — Полуправда, но ведь не полная ложь.

— Тогда все в порядке. Он оставил карточку с адресом… деньги ему бы пригодились. Он всегда больше тратил на старые книги и бумаги, чем на одежду и еду.

К удивлению Даниэля, название улицы оказалось незнакомым, хотя, судя по коду района, располагалась она неподалеку от его квартала.

В разрастающемся городе по причине конфликтов между муниципалитетами или несовпадения интересов застройщиков, а то и благодаря ошибкам проектировщиков оставались пустоты, размытые границы и запутанное районирование. Порой даже образовывались ничейные земли между границами соседних участков, и там существовали бесхозные постройки, не предусмотренные никакими планами. Поэтому Даниэль ничуть не удивился, узнав, что Антонио умудрился превратить одно из таких строений в свое жилище.

Попытка отыскать дом Антонио Эшера с помощью электронных ресурсов Даниэля ничего не дала. В центре города не существовало никакой Грин-стрит, не говоря уже о доме под номером 382, хотя сотню с лишним лет назад она действительно была. Оставалось искать дом прямо на месте. И Даниэль был удивлен и обрадован, когда Лекс захотел пойти с ним. Они распечатали старинную схему города, на которой еще была обозначена Грин-стрит, и, наложив на нее новейшую карту, Лекс, как мог, отобразил нынешнее расположение зданий. Все утро они блуждали по району, перелезая через ограды, протискиваясь в узкие проходы между домами, раздвигая кусты в поисках старых вывесок, — и при этом регулярно рассыпались в извинениях, когда к ним приставали раздраженные владельцы или охранники, которых они гипнотизировали мифическим школьным проектом Лекса по истории, так что те даже отвечали на их расспросы.

Наконец, всего лишь в нескольких кварталах от самого центра они обнаружили приподнятый на пару метров прямоугольный участок, обнесенный оградой с надписями «Собственность Управления очистных сооружений». В неогороженном углу возвышения стоял небольшой двухэтажный дом из кирпича и бетона, в викторианском стиле, щеголявший позеленевшей от времени латунной табличкой с бессмысленными пятнадцатисантиметровыми цифрами «382». Указателя «Грин-стрит» уже не было. Да и самой улицы не оказалось — лишь заброшенная тропинка через сорняки и кучи глины.

Крыльцо было прилажено к дому как будто не вплотную. Задняя стена отклонялась от вертикали, да еще карниз крыши был необычно широким и неровным, так что взгляд на здание снизу даже вызывал дурноту.

Леке побежал к крыльцу. Даниэль рассмеялся. Но Лекс вдруг остановился на ступеньках.

— Что-то не так? — спросил Даниэль.

— Не думаю, что здесь кто-нибудь живет! Смотри, все крыльцо заставлено больными комнатными растениями. Да их тут целый лес — словно мертвые джунгли. И шторы везде опущены, кроме вот этого окна… оно вроде заколочено изнутри.

Даниэль поднялся на крыльцо.

— Все в порядке, Лекс. Кажется, эти растения засохли не так давно. Видишь, кое-где еще осталась зелень… может, он всего лишь забыл полить их.

— Почему же он не занес их внутрь?

Даниэль подумал.

— Возможно, там для них нет места.

— Пап, а что если мы найдем там мертвеца?

— Надеюсь, что нет. Давай-ка пройдем вдоль стены. — Через пару метров Даниэль протянул руку: — Слушай, я не думаю, что это окно заколочено. Это наверняка задняя стенка книжного шкафа. И видишь, как все другие шторы выпирают изнутри? Думаю, это из-за того, что подоконники заставлены, вот шторы и прижаты к окнам. Возможно, Антонио не хочет, чтобы к нему заглядывали в окна, но он не смог бы подобраться к шторам и поднять их, даже если бы захотел. Давай постучим.

Лекс без особого энтузиазма последовал за ним, держась подальше от засохших растений и поднимая руки, чтобы случайно чего-нибудь не коснуться. Даниэль пожалел сына и протянул ему пару полиэтиленовых перчаток.

— Надень, а я быстренько проверю эти растения.

— Папа, не прикасайся к ним.

— И не думаю. Просто посмотрю. — Даниэль подошел к миниатюрному лесу осыпающихся стеблей и увядших листьев и склонился, чтобы получше рассмотреть. — Не вижу никаких пятен, дефектов, вообще ничего подозрительного. Наверняка он просто перестал поливать их… и, кажется, горшки для некоторых уже маловаты. — Он оглянулся на сына, все еще жавшегося к перилам: — Знаешь, заболевания растений, которые передаются людям, очень редки. Не помню даже, когда я в последний раз встречал сообщение об этом…

— Редкие не означает, что их не существует вовсе.

— Ладно, не буду с тобой спорить. — Даниэль подошел к Лексу и положил руку ему на плечо. — Ты захватил дыхательную маску? — Лекс кивнул. — Тогда повесь ее на шею на случай, если почувствуешь, что ею нужно воспользоваться, когда мы будем внутри.

— А это не будет выглядеть невежливо?

— Я бы не стал об этом беспокоиться. Антонио и сам иногда не слишком учтив.

Даниэль быстро и громко постучал, чувствуя, как дверь шатается в косяке. Через некоторое время она приоткрылась, и над цепочкой появился красноватый глаз.

— Антонио, ничего, что мы пришли? Мы побывали в Аллее, и, насколько я понял, у вас там больше нет магазина.

Покрасневший глаз моргнул, из-за двери раздался слабый голосок Антонио:

— Даниэль? В данный момент мой дом… хм… не совсем готов к приему гостей.

Даниэль изобразил успокаивающую улыбку.

— Ну, мы на такие вещи не очень-то обращаем внимание. — Он ощутил беспокойство Лекса. — Мы вовсе не собираемся надолго задерживаться, а найти ваш дом было не так-то просто.

Глаз исчез. Даниэль взглянул на сына, вид которого был все таким же несчастным. Из-за двери послышалось шуршание, однако Антонио голоса не подавал. Затем звякнула цепочка, и дверь распахнулась.

— Прошу прощения за обстановку: у меня, знаете ли, не бывает гостей. — На Антонио был потрепанный, не по размеру большой халат, из-под которого виднелись старенькие кальсоны — во всем этом он выглядел сгорбленным и сморщенным. Лицо его было красным, а борода покрыта какой-то коркой. Даниэлю еще не доводилось видеть его в таком отвратительном виде. — Но поскольку путь ваш был нелегок, я не могу просто так дать вам от ворот поворот.

— Антонио, что случилось с вашим бизнесом?

Антонио принялся неловко надевать очки. Когда ему это наконец удалось и он увидел Лекса, вид у него стал и вовсе испуганным и немного смущенным.

— У меня обострение артрита… я совсем сдал. Выбираться в Аллею мне больше не по силам, не говоря уже о лавке. С ней покончено. Пришлось распродать все по дешевке… Я годами откладывал замену суставов: здесь обо мне некому заботиться, и меня держали бы в больнице. А потом я постарел настолько, что бесплатная операция мне уже не положена: я пропустил крайний срок.

— Но ведь по таким операциям существуют программы для престарелых.

— Они захотят осмотреть мое жилище, Даниэль. — Он нервно взглянул на Лекса. — Ясное дело, я не могу этого позволить. Обстановка у меня… хм… нарушает кое-какие правила. — Антонио внезапно развернулся и чопорно двинулся по захламленному полу. — Позвольте предложить вам стулья. — Под его ногами зашуршал мусор — затоптанная мешанина газет, проспектов, писем и обрывков упаковочной бумаги. Лекс нервно теребил дыхательную маску, однако все еще не надевал ее. «Храбрый парень», — подумал Даниэль.

— Пап, ты хоть огляделся тут?

— Ну… — Даниэль всмотрелся в сумрак дома. Несколько лампочек в паре люстр не рассеивали тьму — скорее, ласково озаряли плотные клубы пыли, которая вряд ли когда-нибудь оседала. Они стояли в прихожей площадью с квадратный метр, пол которой был плотно завален бумажным мусором. Однако вдоль стен все же проглядывал великолепный мраморный пол. Прямо перед ними поднималась лестница на второй этаж. Примерно две трети каждой ступеньки были заставлены стопками книг и старых журналов высотой в полметра. Кое-где произошли небольшие обвалы, полностью скрывшие под собой ступеньки. Грязные отпечатки ботинок свидетельствовали, что Антонио все еще пользовался этой лестницей.

Широкий дверной проем справа вел, судя по всему, в бывшую столовую, если Даниэль правильно угадал, что деревянная платформа, уставленная бесчисленными коробками с книгами (да и под собой таившая такое же количество коробок), была старым обеденным столом. Сумрак не позволял разглядеть прочую обстановку за исключением ярко-желтого пятна — скорее всего, участка оконной шторы, освещенного снаружи. Смутно различимые угловатые силуэты возвышались до потолка, и вся комната была совершенно непроходимой.

Просторное помещение слева от входа, принимая во внимание изящную деревянную отделку и украшенный цветами, херувимами и птицами потолок, в свое время могло быть гостиной. Теперь комната была полностью заставлена штабелями коробок в добрых два метра высотой. Кое-какие из нижних коробок частично развалились, хранившиеся в них старые книги в твердых переплетах выгнулись. Этим нагромождениям, по-видимому, должны были придавать устойчивость системы веревок и эластичных шнуров, привязанных к крюкам в оконных рамах, на потолке и в полу — все это напоминало груз, закрепленный на палубе океанского корабля.

Между штабелями извивались узкие проходы, через которые человек комплекции Антонио мог протиснуться лишь боком. Кое-где громоздились неимоверные кипы коричневатых осыпающихся газет. Должно быть, те, что лежат сверху, прочесть еще можно, однако все нижние наверняка искрошились, привнеся вклад в и без того густую пыль.

Кое-где коробки, невзирая на угрозу шаткому равновесию, вытащили — по-видимому, для изучения или демонстрации отдельных экземпляров. Наиболее популярные книги были выложены везде, куда падал взгляд, но по крайней мере с пола их подбирали. Там и сям были разбросаны архивные коробочки из прозрачного пластика, предназначенные, без сомнения, для наиболее ценных малоформатных изданий.

Даже со всем своим опытом анализа ошеломляющих потоков информации Даниэль поначалу не заметил книжных шкафов — возможно, потому что изначально ожидал увидеть книги именно в них. Но в каждой комнате вдоль стен стояли шкафы от пола до потолка, столь скудно освещенные, пыльные и заставленные прочими нагромождениями, что скорее напоминали выцветшие обои с рисунком под библиотеку, нежели нечто трехмерное. В свободных же местах над дверьми были развешаны небольшие самодельные полки из планок и проволоки. А в одном углу с потолка свисала настоящая сеть, набитая книгами, которые так и норовили вывалиться.

— Папа, думаю, мне лучше выйти, — глухо произнес Лекс.

— Понимаю. — Даниэль обернулся: Лекс все-таки надел дыхательную маску. Он выглядел словно перепуганный хирург. — По крайней мере отбросов не видно. Я чувствую запах старых книг, газет, наверное, заплесневевшей бумаги, но гнилью не воняет.

— Па…

— Знаю, знаю. Во всем этом тоже мало хорошего. Ты ведь знаешь, как отсюда выбраться? Где-то через квартал железнодорожная станция, а чуть подальше проходит ветка движущегося тротуара.

Лекс кивнул, пожалуй, чересчур энергично.

— Папа, лучше пойдем со мной. Здесь вредно. — Лекс уже взялся за дверную ручку, и Даниэль понял, что ждать он не будет, что бы там ни решил его беспечный папаша.

Наконец, шаркая по бумаге, в комнате появился запыхавшийся Антонио с тремя побитыми складными металлическими стульями.

— Простите, что заставил вас ждать. Давненько мне не требовалось здесь больше одного стула. Лекс, ты уже уходишь?

— У него проблемы из-за пыли, Антонио.

— Ох-ох, конечно же! Это вредно и мне: не следовало бы дышать всей этой бумагой. К ней можно привыкнуть, но, ей-богу, она убивает. — Старик сразу же перепугался произнесенным словам. — То есть я хочу сказать, если бы вы вдыхали ее продолжительное время, то она могла бы прикончить вас.

Прежде Даниэль такой словоохотливости и застенчивости за Антонио не замечал. Он даже немного смутился.

— О да, мы понимаем. Лекс хотел бы остаться, но ему действительно лучше уйти.

— Папа, тебе тоже надо…

Даниэль замялся.

— Я недолго. И я надену маску.

— Ну конечно! — потрясенно воскликнул Антонио. — Действительно, наденьте. Я бы тоже надел, но я дышал этим уже так долго, что… хм… хуже, чем есть, мне уже вряд ли будет. Может, у меня даже иммунитет.

Лекс по-прежнему ждал, все еще держась за дверную ручку. Антонио подбежал и схватил одну из прозрачных коробок с малоформатными печатными материалами.

— Знаешь, что у меня здесь, Лекс? Подёнка. Так мы это называли. Весьма интересная разновидность печати, правда. Это бумажные вещички, которые предназначались для относительно краткосрочного использования. Их не предполагалось хранить, тем более коллекционировать. Люди считали их мусором. Я полагаю, такие вещи сегодня полностью заменены электроникой, а? Билеты, реклама, меню?

Лекс, поколебавшись, кивнул.

— Наверное, так.

— Точно. Но знаешь что? На самом деле эти вещи представляют огромный интерес. Если ты захочешь узнать, как люди жили на самом деле — я имею в виду их быт, будни, — тебе не стоит изучать книги по истории или то, что они писали в надежде оставить на века… в смысле, их официальные записи. Нет, ты посмотри на информационный обмен: заметки, письма, криминальную хронику, рекламу, спортивные и культурные репортажи и даже меню. Только так и можно узнать, как они жили. По их подёнке.

И он выжидающе умолк.

— Я понимаю. Что ж, спасибо, мистер Эшер. Это и вправду интересно. — Лекс развернулся к двери.

— Нет, постой, я хочу подарить это тебе или же положу в сумку, чтобы отдать твоему отцу, и ты посмотришь потом. Видишь: в коробку я положил школьную подёнку — табели успеваемости, школьные объявления, стенгазеты, учительские планы уроков, контрольную по истории, даже школьное обеденное меню. И ты сможешь понять, чем была школа для учеников в другой эпохе.

Лекс смущенно произнес:

— Спасибо, мистер Эшер. Вы очень добры. С удовольствием посмотрю потом, хорошо? До встречи. — И мальчик вышел.

Надевая полиэтиленовые перчатки, Даниэль не думал, что останется надолго. Однако прошло уже несколько часов, а он все не мог заставить себя уйти. Никогда прежде он не видел Антонио столь возбужденным: тот переходил от одной коробки с книгами или журналами к другой, вытаскивал отдельные издания, лепетал об их исключительности и особых качествах, клал куда попало и переходил к следующим. Ничто не возвращалось на свое изначальное место.

Здесь, в его доме, все высокомерие Антонио начисто исчезло. Он мямлил, неловко возился с книгами и беспрестанно извинялся.

Он то и дело открывал книгу, описывал ее в нескольких словах и затем пихал Даниэлю в руки в облаке поднятой пыли и разлетающихся страниц. Закашлявшись, Даниэль поспешно натянул маску.

— Где-то у меня в доме завалялась книга, которую я искал несколько лет. Первое издание «Там, где чудовища живут»[5], очень хорошее состояние по меньшей мере, а может, и отличное — надо найти ее, чтобы сказать наверняка. Вам она знакома?

— Конечно же, я читал ее в детстве, и она была одной из самых любимых книжек Лекса.

— Классика. Прекрасно иллюстрированная. Ее первое издание — одна из самых дорогих детских книг, которые только можно найти, десятки тысяч долларов, правда, в очень хорошем состоянии.

— Такие вещи, мне кажется, вы храните в специальном месте.

— Так и было! Она была плотно завернута в оберточную бумагу, и я положил ее на коробку прямо вон там, где всегда мог ее увидеть. Я стараюсь класть по-настоящему важные вещи поверх чего-нибудь другого — так я всегда буду знать, где они. Когда такие вещи хранятся сверху, они как бы физически расширяют мою память, вот только не приходят на ум, когда надо.

— Что же с ней случилось?

— У меня произошел небольшой… хм… я называю это «книгообвал». — Он подмигнул. — Он начался на втором этаже. Что-то сместилось или упало, уж не знаю, произошло нечто вроде лавины, и вся эта стена книг, коробок и прочего обрушилась с лестницы, как будто прорвало весь второй этаж. Книги падали и разлетались повсюду, а из-за разрозненных газет и журналов этот поток шуршал, словно огромная масса песка. Сначала завалило здесь, а потом перенеслось и в другие комнаты, полностью разрушив систематизацию. И вот мое первое издание Сендака оказалось похороненным или унесенным, даже не знаю. Это произошло лет шесть назад, и с тех пор он мне не попадался. Такая досада: если бы я продал эту книгу, то разрешил бы большинство своих проблем. У меня здесь масса изданий, за которые можно получить хорошие деньги. Мне их надо всего лишь отыскать, а потом найти того, кто их купит. Ну, слышали, как говорят: порой не знаешь, что у тебя есть, а порой знаешь, что есть, но не можешь найти.

— А если это случится снова?

— Э, не думаю. Крыша протекла, и некоторые коробки размякли. После того я забирался туда пару раз, затянул потолок полиэтиленом и оттащил коробки с сырого места на полу. Да, там много чего нужно сделать, но я не могу, слишком много всего под ногами. У меня наверху две комнаты, Даниэль, которые больше мне не принадлежат, мне туда даже не зайти. Но в случае протечки я все же сумею до нее добраться и что-то сделать.

— Пожалуй, вам не мешало бы сделать ремонт.

— Хотелось бы, но не думаю, что кто-нибудь, кроме меня, сможет туда забраться, не обвалив груды книг. Там надо поставить одну ногу на свободное место, затем опереться на перила, шагнуть через несколько ступенек и опять ухватиться за перила, чтобы подтянуться повыше.

— Антонио, — Даниэль умолк, подбирая нужные слова, — вы же знаете, что вам не следует этого делать.

— Эх, да, я знаю. Но ведь с ремонтниками нынче требуется столько разрешений, проверок, задают столько вопросов, и всегда необходима проверка регистрационных записей.

— Мне интересно, как вам удалось сохранить здесь этот дом, рядом с каркасами и прочим. Одни налоги чего стоят.

— Ах, Даниэль, боюсь, что я их не плачу.

Даниэль открыл одну из книг, лежавших у него на коленях. Это оказалась работа по паровой тяге, с рядом предположений относительно возможного ее применения в будущем. Иллюстрации были великолепны.

— Не понимаю, как вам это удалось, — сказал он, не поднимая глаз.

— Сейчас объясню, — ответил Антонио. — Поначалу я хотел всего лишь как бы отсрочить оплату счетов за отопление. Уют мне здесь не так уж необходим, но важно, чтобы трубы не замерзали — потоп обернулся бы сущей катастрофой, — и надо поддерживать в доме достаточное тепло, чтобы не приходилось растапливать камины, которые тоже весьма опасны.

— Я бы вообще остерегался здесь любого огня. Вы наверняка нарушаете все противопожарные требования.

— Я знаю, Даниэль, знаю… У меня все просто… хм… совершенно запущено. Так вот, я намеревался сделать перерыв с оплатой отопления всего лишь на несколько месяцев. Чтобы это провернуть, нашелся один парень, Стивен, и никакой платы с меня не взял. Он тогда ошивался в Аллее и был настоящим компьютерным гением. Когда я потом встретился с ним, он сказал, что пришлось «изъять мой дом из записей». Я и вправду не знал, что это означает. Он объяснил, что переправил назначение здания с жилого дома на городское коммунальное сооружение. Дескать, таких строений по городу сотни. И что больше не придет ни одного счета — все будет оплачивать город.

— А если бы кто-то из муниципальных органов пришел проверить свою собственность?

— Да, поначалу здесь появлялись какие-то рабочие на грузовиках. Наверное, дом значился как какой-нибудь склад. Я объяснял, что это часть библиотечной системы. Они уезжали. Пару раз даже выражали сочувствие, что у меня тут не убираются. А я отвечал, что если библиотекам еще сильнее урежут бюджет, то для обогрева зданий мы будем жечь книги. И один парень сказал, что особой потери от этого не будет: мир и так уже весь цифровой. И я, как низкий предатель, согласился с ним! Мы все невесело посмеялись. Но потом за все годы больше никто так и не появился. А когда я решил, что смогу хоть что-то оплачивать, Стивен исчез… Я не знал, что делать. Я не мог просто пойти и сдаться: они бы все отняли, все мои книги. Вот я и жду, что однажды ко мне постучат. Жду, что меня арестуют.

— А тем временем никаких счетов ни за электричество, ни за газ, ни за воду?

— Ни за канализацию, ни налогов за собственность, вообще ничего. Я живу здесь совершенно задарма… Наверное, я преступник, да?

Даниэль подумал и покачал головой.

— Не мне судить. Я понимаю, как это произошло. Вы всего лишь хотели сохранить свой дом. И свои книги.

— Даниэль, если я лишусь этого, от меня ничего не останется.

— Может, вам следует подарить все это библиотечной системе, частью которой вы притворялись. Или какому-нибудь музею. И вы смогли бы навещать свою коллекцию… словно вы сдали ее на хранение.

— Да они и так забиты: у них в подвалах тонны того же, что и у меня. Помещений нет, да и на то, что есть, никто не хочет смотреть. Прямо из-под нас исчезает целый мир, а большинство этого даже не осознает!

— Но, Антонио, я провожу целые дни, а иногда и ночи за изучением потоков данных и анализом бесконечного течения событий. И думаю, что все миры именно это и делают. Они исчезают.

Внезапно раздался громкий стук в дверь, ветхое дерево затряслось в косяке. Антонио в испуге подскочил.

— Сюда никто не приходит, — выдавил он из себя. — Вы были первыми за долгое время.

Антонио приоткрыл дверь офицеру в форме Министерства здравоохранения.

— Что вам надо?

— Мистер Эшер? Не могли бы вы открыть дверь? Нам надо поговорить.

Антонио медлил, и Даниэль прошептал ему:

— Вам лучше подчиниться.

Тот открыл дверь. За молодым человеком в форме стояла группа рабочих в защитных костюмах и желтых масках.

— Сэр, мы получили сообщение. Мы собираемся пройти внутрь и осмотреть помещение.

Антонио посмотрел на Даниэля.

— Они могут это сделать?

— Это Министерство здравоохранения. Им достаточно сообщения обеспокоенной стороны.

Когда офицер проходил в дом, Даниэль разглядел, что тот был лишь несколькими годами старше Лекса. От челюсти к шее у него бежали завитки рыхлых рубцов, говорившие, что во время последней пандемии он оказался одним из немногих счастливчиков.

— А кто вас вызвал? — спросил Даниэль.

Офицер оценивающе посмотрел на Даниэля.

— Все, что я могу вам сообщить: это был недавний обеспокоенный посетитель этого дома. И его вызов не лишен оснований, должен заметить.

Даниэль вернулся домой поздно и сразу прошел к себе в кабинет. Он был все еще там, когда постучался Лекс.

— Ты в порядке, папа?

— В полном. Я все-таки надел маску и мало к чему прикасался. Это был всего лишь долгий день и вечер.

— А что с мистером Эшером? Что будет с ним?

Даниэль взглянул на сына, печально смотревшего на него.

— С ним тоже все в порядке. Я помогу ему всем, чем смогу. И дела его пойдут на лад, я уверен. Рано или поздно что-то, да, должно измениться. — Он помолчал. — Думаю, каждый сделал все от себя зависящее там, где чувствовал, что должен это сделать… Кстати, он положил ту образовательную подёнку в твою сумку. Он не забыл.

— Не мог бы ты пока что подержать это у себя?

Антонио так и не вернулся в свой дом, а подавляющую часть его коллекции попросту ликвидировали. Кое-какие экземпляры были отправлены в центральную библиотеку, и Даниэль проследил, чтобы Антонио возвратили пару десятков старинных книг после тщательного обследования в Министерстве здравоохранения, в том числе и первое издание «Там, где чудовища живут» — не в таком уж и хорошем состоянии. Книги смотрелись весьма мило в новой квартире Антонио, которую тот описывал Даниэлю: «Здесь вполне мог бы устроиться вышедший на пенсию профессор прошлого века, уютное и хорошо освещенное местечко для отдыха, исследований и размышлений о давно минувшем».

Даниэль так и не рассказал Антонио об арт-проекте сына. Через несколько месяцев после того, как Антонио пришлось покинуть свой дом, Даниэль проходил мимо комнаты Лекса, дверь которой оказалась открытой, что было несколько странно. Даниэль зашел, и в который раз осознал, что новое поколение решит само за себя, что важно, что необходимо сохранить, а что нужно отбросить.

Его внимание привлекли отблески в неподвижной белизне едва ли не голой комнаты, и он подошел к стене, у которой возвышалось довольно крупное сооружение.

Это оказались купленные в Народной аллее столовые приборы, составленные рядами и наложенные слоями и внахлест, чтобы получился портрет: подходящие формы образовывали локоны волос, нос был сделан из ложки, лезвия ножей создавали плоскости и тени, а зубья вилок пересекались в замысловатой штриховке. Было видно, что его сын обработал приборы по отдельности, кое-где процарапав металл, где-то сделав их более тусклыми, или, наоборот, поярче, или же раскрасив, чтобы отразить возраст и первичные симптомы заболевания. Но также и характер.

Стоило Даниэлю отступить на шаг, и он явственно увидел портрет букиниста Антонио Эшера, во всей его серьезности, склонности к раздражительности и печалям долгой жизни.

Но лишь один шаг в сторону — и образ старого друга исчез, остались лишь отвергнутые временем предметы.

Перевод: Денис Попов

Уокер никогда не считал себя выдающимся человеком, но он знал, что, по крайней мере, тело ему досталось что надо. Если тело говорило ему не есть что-то, он так и поступал. Если говорило: «Не иди туда-то и туда-то», Уокера туда никакими коврижками было не заманить. Когда же оно, напротив, хотело оказаться в определенном месте, он позволял ему отвести себя туда. Уокер полагал, что подобным телом обязан отцу, которого он, впрочем, никогда не видел, но твердо знал, что тот был фигурой незаурядной, поскольку тело Уокера проявляло удивительные способности.

«Это в тебе говорит голос крови», — говаривала его мать практически в любой ситуации, когда требовалось принять важное решение. Постепенно Уокер понял, что это высказывание относится к тому знанию, которое он унаследовал от отца, которое несла в себе его кровь и которое подсказывало телу, как поступать. Его удивительному телу. Кровь Уокера никогда не подавала громкий голос — она нашептывала свои секреты так тихо, что он едва мог их услышать. Однако он чувствовал, как кровь толкает его в том или ином направлении. Именно следуя этому внутреннему компасу, они и оказались здесь.

Мотель был маленьким — всего один этаж, представляющий собой ряд одинаковых дверей и квадратных окошек вдоль внутренней стены здания в форме буквы «Г». Перед зданием располагалась пыльная парковка. Бассейна не было. Уокер слышал, что прежде здесь имелся бассейн, но из-за проблем с поддержанием должной чистоты воды владелец предпочел засыпать его песком. Теперь на этом запущенном прямоугольнике росло несколько кактусов и колючих кустарников, — впрочем, они явно чувствовали себя здесь неуютно.

Горничная, сморщенная старушка лет семидесяти пяти, не меньше, с первого же дня приезда Уокера прониклась к нему доверием и без устали повторяла: «Здесь с землей что-то не то, и вода тоже никогда не была хороша. Покудова вы здесь, покупайте воду в бутылках для вашей семьи, особливо для детишек». Но Уокер заставлял всех своих пить прямо из ржавых кранов, потому что именно этой воды требовало его тело. Его кровь.

Пожалуй, нигде за последние годы Уокер не чувствовал себя так комфортно, как в «Перекрестке». Он с удовольствием пил воду и вдыхал сухой воздух пустыни, позволяя ему наполнить легкие до отказа, пока не ощущал едва уловимый, но безошибочно узнаваемый запах упадка, который — он всегда это знал — витает в этой местности. По ночам он бродил босиком вокруг мотеля и наслаждался тем, как идущий от земли холод проникает глубоко-глубоко под кожу. Он бродил босиком вокруг мотеля и в самые жаркие дневные часы, хотя раскаленный песок так больно жалил подошвы, что из глаз в конце концов начинали течь слезы.

У Энджи вошло в привычку каждый день донимать его вопросами, сколько им еще придется торчать в «Перекрестке». Уокеру это надоело, и как-то он дал ей легкую пощечину. Ему на самом деле не хотелось этого делать (впрочем, нельзя сказать, чтобы ему не хотелось этого не делать), но такой поступок казался необходимым, а Уокер всегда делал то, что считало необходимым его тело.

В этом был весь Уокер — он мог принимать людей, а мог их отталкивать от себя. Энджи не являлась исключением. Тело подсказывало, когда наступало время заняться с ней сексом, и оно же говорило ему спрятать ее таблетки, чтобы можно было зачать ребенка. Самому Уокеру все, что касалось супружеских отношений и отцовства, было безразлично.

— Мы четверо останемся здесь, в «Перекрестке», до тех пор, пока мне не сообщат о новой работе. Я разослал резюме и теперь получаю хорошие отзывы.

Она ни разу даже не поинтересовалась, каким образом он мог «получать хорошие отзывы», торча в этой богом забытой дыре. Он никогда никому не звонил. Но Энджи и не думала расспросить его подробнее. Она была тупая как корова.

Каким-то образом Уокеру удалось убедить ее, что мотель «Перекресток» является для них сейчас самым подходящим местом обитания. Отсюда они могли направиться в Нью-Мексико, Аризону или Юту, а могли развернуться и двинуть назад в Денвер. Можно было бы даже вернуться домой, в Вайоминг, если бы вдруг возникла острая необходимость снова оказаться в этом штате. Правда, для того чтобы поехать хоть куда-нибудь, пришлось бы приобрести новую машину — их старая еле-еле доползла до «Перекрестка», после чего буквально развалилась на части. «Но у нас есть масса вариантов» — так он говорил Энджи. Лгал, конечно. Она была глупой коровой и самую глупую вещь в своей жизни совершила, когда влюбилась в Уокера.

На четвертый день их пребывания в «Перекрестке» Уокер сделал интересное открытие. Он постоянно что-то вырезал ножом из дерева. Не потому что питал к этому занятию любовь — просто всегда так делал. В этот раз он отыскал подходящую деревяшку и отправился на тот прямоугольный участок, где росли кактусы и где прежде находился плавательный бассейн. Уокер называл его «невидимый плавательный бассейн», а иногда — просто «бассейн». Там он уселся на песок, скрестил ноги и принялся обрабатывать деревяшку, не обращая внимания на палящее солнце, лучи которого нещадно жгли ему голову, точно к ней поднесли раскаленный утюг. Он уже наполовину вырезал фигурку — голова в форме банана с неглубокими впадинами глаз и рваной раной рта, — когда рука его вдруг дрогнула, нож соскользнул с дерева и распорол ладонь. Движение это было неторопливым, явно преднамеренным и безразличным к последствиям.

Некоторое время Уокер просто смотрел, как кровь сначала медленно капает с руки, а потом уже льется струей на песок, и только тогда остановил кровотечение, оторвав кусок ткани от подола рубашки. Кровь тем временем сгустилась, почернела и разделилась на четыре рукава, текущих в разных направлениях. Затем каждый из этих потоков затвердел, сократился в размерах, они одновременно оторвались от земли и превратились в карикатурные четыре ноги, пытающиеся нести округлое, образованное из крови тело. Вот оно попыталось вырастить себе голову со сверкающими глазами, но внезапно вся эта масса рухнула и расплылась на песке в бесформенное пятно.

«Пока недостаточно сильное, — подумал он, — но все еще переменится».

Большую часть последующих нескольких дней Уокер провел, сидя в старом шезлонге, который он поставил позади здания мотеля. Обшивка шезлонга выгорела со временем и во множестве мест зияла прорехами — через них наружу вылезала потерявшая первоначальный цвет набивка, напоминая внутренние органы раздувшегося трупа утопленника. Пахла эта штуковина гниющими морскими водорослями — что удивительно, ведь здесь было так сухо, а самыми большими «водоемами» были лужи, остающиеся после мытья автомобиля, — но Уокер всегда находил этот аромат приятным. Ему он казался самым древним запахом на Земле, тем запахом, который, должно быть, учуяли ящерицы, когда впервые выбрались из океана на сушу.

Он установил шезлонг таким образом, чтобы можно было наблюдать пустыню, которая раскинулась позади мотеля, вдаль от шоссе, проходящего через юго-западные районы штата Колорадо и убегающего дальше на запад. Пустыня была такой же ровной и однообразной и такой же безукоризненно светлой или безукоризненно темной, как океан, — зависело это от времени суток и от местоположения солнца и луны. Столь многое зависело от этих факторов, а также от тех тварей, что ждали за пределом, — намного больше, чем подавляющей части человеческих существ суждено когда-либо узнать.

Где-то там, в глубине этой пустыни, на самых дальних ее рубежах, которых только мог достичь самый острый человеческий взор, лежали затененные песчаные дюны и вышедшие на поверхность пласты каменистых пород, древние конусы пепла и меса — высящиеся на фоне неба холмы с плоской вершиной. Уокеру никогда не доводилось бывать в подобном месте, но именно оно преследовало его в снах большую часть жизни.

Каждый день Уокер садился в шезлонг, используя карнизные свесы крыши мотеля в качестве мало-мальского укрытия от палящего солнца, клал на колени блокнот, ставил перед собой переносной синий холодильник, полный пива, и созерцал те далекие, едва различимые ландшафты в ожидании каких-то изменений, или чьего-то явления, или хотя бы просто перемен в своем собственном восприятии. «Я строю планы на будущее, прикидываю наши финансовые возможности» — так он объяснял Энджи, и, разумеется, она верила. Если бы только она бросила взгляд на блокнот Уокера, она бы увидела в нем грубые наброски людей и животных — их пожирали мерзкие твари, чьей единственной целью в жизни было пожирать других, — или длинные письма, обращенные неизвестно кому и написанные языком, который могли бы воспроизвести лишь единицы из ныне живущих. Впрочем, в любом случае она бы, конечно же, ничего не поняла из увиденного. Имей Уокер чувство юмора, он мог бы сказать ей: «Это письмо от моего отца». Но он так не говорил, потому что никогда не видел смысла в шутках.

Энджи ни разу не задала вопрос, зачем им понадобилось уезжать в такую даль, чтобы сидеть здесь и дожидаться ответов на его резюме, — особенно если учесть, что никакой работы ни в «Перекрестке», ни где-либо в радиусе ближайших ста миль не было и в помине. Уокер даже не озаботился тем, чтобы состряпать какую-нибудь убедительную историю, так как был абсолютно уверен: она не спросит. Эта женщина пробуждала в нем лень.

Пару раз он прямо в лицо заявлял Энджи, какая она тупая. Вид у нее при этом был такой, будто она сейчас развалится. Часть его пыталась сожалеть по поводу произнесенных грубых слов. Другая часть жаждала узнать: каково это — ощущать, что твое лицо сейчас распадется. Но у него не было таких способностей. Уокер всегда полагал, что некоторые люди изначально рождаются жертвами. А другие люди рождаются похожими на него. «Хищник» — по его мнению, это было наиболее подходящее определение для таких людей, как он. И на этой планете существовало великое множество хищников.

Двое их детей от скуки лезли на стену. Не в буквальном смысле, разумеется, но так определяла их состояние Энджи. Единственным местом, в котором они должны были играть, являлась парковка перед мотелем. По мнению Уокера, детям следовало предоставить полную свободу — они вполне могли самостоятельно выучить несколько уроков, как позаботиться о себе. Если, например, они видят приближающийся автомобиль, пусть сами узнают, что нужно отойти с дороги. Но Энджи такого не позволит. Конечно, он был их отцом, и в жилах детей текла его мудрая кровь. Он мог бы настоять на своем. Просто иногда стоит оставить последнее слово за матерью, когда дело касается присмотра за детьми.

Самому Уокеру исполнилось шесть лет, когда мать разрешила ему гулять и играть где вздумается. Таковы были ее взгляды на воспитание. Это не означало, что мать совсем не проявляла о нем заботу. По правде сказать, Уокер понятия не имел, что было у нее на уме, чувствовала она что-либо по отношению к нему или нет. Просто она так жила.

Отца своего он никогда не встречал, но у него было такое ощущение, будто он его знает, он определенно мог его чувствовать. Мать переспала с доброй сотней мужчин, так что отцом Уокера мог оказаться кто угодно… или что угодно, так он сам считал. Но Уокер не сомневался: он узнает отца, если вдруг его увидит, в каком бы обличье тот ни проявил себя. Он никогда не заморачивался этим. И если ему все же доведется увидеть это существо, своего отца… он не был даже уверен, что скажет ему: привет! Но у него могут возникнуть вопросы. Он может захотеть взглянуть, какого цвета кровь у его отца. Может захотеть посмотреть, что случится, если он прольет кровь отца на песок рядом с «Перекрестком».

Мальчик — они дали ему имя Джек — швырнул что-то в девочку. Ее звали Джиллиан или Джинджер, в зависимости от дня недели. Уокер так для себя и не определился, какое из имен ему больше нравится; он даже не помнил толком, в какой день как ее следует называть. Он не знал, что именно кинул в нее Джек, — он никогда ничего не видел. Конечно, он не следил, чем сейчас занимались дети. Спрашивать их тоже не имело никакого смысла, поскольку оба росли маленькими лгунишками. Для Уокера это не было проблемой — на собственном опыте он убедился, что большинство человеческих особей в основном не воспринимает правду. Для этих детей, пожалуй, и лучше было лгать.

Но Энджи смотрела на вещи иначе.

«Они вырастут настоящими чудовищами! Оба! Джек поднимает на нее руку, а Джиллиан пинает его ногами! И такая фигня происходит каждый день! Тебе вообще есть дело до того, в кого они могут превратиться?»

На это он спокойно солгал: «Конечно есть».

Для него было бы совсем некстати, если бы Энджи в полной мере осознала его истинное отношение к детям. Он не мог допустить, чтобы Энджи попыталась забрать детей и уехать отсюда прежде, чем здесь будут улажены все дела.

«Хорошо, я поговорю с ними», — ответил Уокер и едва сдержал улыбку, увидев, как она с облегчением вздохнула.

Дети смотрели на него угрюмо и с явным вызовом. Уокеру это понравилось, так как большинство ребятишек его по-настоящему боялись.

— Джек, что ты бросил в нее?

— Это был камень, — ответила Джиллиан. Или Джинджер.

Уокер наотмашь ударил ее по лицу, так что маленькая головка девочки дернулась, точно у тряпичной куклы.

— Я спрашивал Джека, — пояснил он.

Девочка не заплакала, а просто стояла и смотрела на него. Из разбитого носа вытекла капелька крови.

— Это был камень, — тихо произнес Джек.

Уокер внимательно разглядывал лицо сына. Что-то темное и чужеродное, казалось, плескалось в его светло-зеленых глазах. У Энджи глаза были такого же цвета, но Уокер никогда не видел в них проявления жизни.

— Ты бы испытывал жалость, если бы действительно сделал ей больно? — спросил Уокер.

Джек отрешенно глядел на отца. Затем повернулся к сестре, и они посмотрели друг на друга. Потом оба вновь уставились на Уокера.

— Я не знаю, — ответил наконец Джек.

— Если ты будешь и дальше вести себя подобным образом там, где тебя могут увидеть другие люди, рано или поздно дело кончится тем, что тебя арестуют и посадят в тюрьму. Решать, конечно, тебе, но тут есть над чем призадуматься. Конкретно сейчас вы огорчаете свою мать. А вы же не хотите этого делать. Вы огорчаете ее, а она из-за этого становится проблемой для меня. Но вы же этого не хотите, вы меня понимаете? — (Мальчик и девочка кивнули.) — Отлично. А теперь пойдите и поиграйте некоторое время спокойно. И не попадайтесь мне на глаза!

После того как дети ушли, Уокер обнаружил, что из разбитого носа дочери упало несколько капель крови. Вытянув ногу, он присыпал их песком.

Когда они только заселились, мотель был практически пуст — в нем проживала лишь пожилая пара, съехавшая уже на следующий день. Однако за последующие дни «Перекресток» обрел новых постояльцев, которые прибывали как поодиночке, так и целыми семьями. Первое время их почти не было заметно, так как по большей части появлялись они ночью, но в последнюю пару дней в мотель хлынул настоящий поток, и к концу недели в «Перекрестке» яблоку было негде упасть. Впрочем, еще большее число людей останавливалось прямо на парковке или же на свободных участках вокруг здания. Одни приходили пешком с рюкзаками за спиной и ставили палатки — от одноместных до больших армейских, другие приезжали на машинах и в них же ночевали. Новые постояльцы мотеля, невзирая на многочисленность, вели себя достаточно тихо и большую часть времени оставались кто в своих комнатах, кто в палатках. Иногда они как бы невзначай собирались небольшими группками и вели меж собой негромкие беседы. Многие, казалось, не имели какой-то особой цели, однако некоторые из пришельцев часами глядели на раскинувшуюся позади мотеля пустыню, на дрожащие в горячем мареве едва угадываемые очертания далеких дюн и меса.

— Почему они все собрались здесь? — решилась наконец задать вопрос Энджи.

— Они принадлежат к какой-то странствующей религиозной секте. Здесь они недолго передохнут и отправятся дальше. Так мне говорили.

В первый раз на ее лице появилась тень сомнения в правдивости очередной импровизации Уокера, но вслух Энджи ничего не сказала.

По мере того как в «Перекресток» прибывало все больше народу, сын и дочь Уокера становились все более подавленными и в конце концов превратились лишь в жалкие тени прежних самих себя. Медленно бродили они в толпе вновь прибывших и внимательно разглядывали каждого, но ни с кем не заговаривали, даже если кто-нибудь обращался к ним с вопросом.

Так продолжалось день или два, и, хотя Уокер примечал среди пришельцев повышенную нервозность, постоянные беспокойные телодвижения и бессмысленные перешептывания; хотя от ощущения огромной энергии, сконцентрированной, точно в закупоренной бутылке, в «Перекрестке», его собственные нервы неожиданно для него тоже расшатались, взрыва не происходило, так же как не было и заметных проявлений насилия. Некоторые казались буквально парализованными. Один молодой человек с темной бородкой простоял два дня, прислонившись к стене мотеля, и — Уокер готов был в этом поклясться — ни разу за все это время не пошевелился. Щеки его сделались ярко-красного цвета и покрылись волдырями.

Уокер обратил внимание, что чем дольше люди находятся здесь, чем больше общаются между собой и словно бы впитывают в себя частички другого человека, тем больше они кажутся похожими друг на друга, на него и на его детей, будто в «Перекрестке» собралась после длительной разлуки большая семья. Уокер гадал: если он нанесет одному из постояльцев мотеля ранение, будет ли его кровь так же двигаться, как его собственная? И он почти не сомневался, что будет.

Этим утром он совершал свою обычную прогулку босиком возле «невидимого бассейна». Почему, несмотря на палящий зной, на его ступнях не появлялись ожоги, Уокер не представлял — ему это было даже неинтересно. По пути он повстречал пожилую женщину, припавшую к земле, будто большая обезьяна. Сначала ему показалось, что женщина напевает про себя, но, приблизившись, он понял: она что-то говорит низким голосом, быстро и практически нечленораздельно. Похоже было на немецкий, однако Уокер подозревал, что, кроме самой старухи, никто другой этого языка понять не сможет.

Вскоре Уокер осознал, что уже некоторое время ощущает висящую в сухом, горячем воздухе тошнотворную вонь. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что те постояльцы «Перекрестка», которые решили остановиться не в убогих номерах, а на улице, все находятся на ногах и медленно бродят вокруг. Когда он приблизился к ним, то сразу же понял, что они-то и являются источником ужасного запаха.

К Уокеру подошла высокая женщина с длинными черными волосами.

— Вы мне кажетесь знакомым, — еле слышно произнесла она и подняла руку, словно намеревалась дотронуться до его лица.

Уокер проворно отступил назад, и не столько из-за того — как он разглядел вблизи, — что одна щека во всем остальном красивого лица женщины частично казалась точно оплавленной, а потому что вообще избегал физических контактов с чужими людьми. Он понимал, что это глупо, так как всегда был одиночкой среди чужаков. С его точки зрения, Энджи, конечно, относилась к чужакам, да и его дети, Джек и как-там-зовут-эту-девчонку, тоже.

Внезапно за спиной женщины появился мужчина в годах и с ним мальчик, вся кожа которого пузырилась, пораженная каким-то недугом. Уокер бросился бежать от них и угодил в самую гущу толпы. Его окружил лес рук с искривленными пальцами, которые пытались вцепиться в него; волдыри лопались на их огрубевшей, будто бы обожженной коже. Он все же сумел ужом проскользнуть мимо всех этих людей, но при этом перепачкался в их выделениях.

Уокер пришел в замешательство от своей брезгливости. Неужели он так уж отличается от них? В их глазах, заметил он, мелькают знакомые мрачные образы — как отражения вечно видоизменяющихся жизненных форм. Несомненно, он больше не был одинок в этом мире. Во всех этих людях Уокер наблюдал не просто знакомые, но — он мог бы в этом поклясться — родственные черты. Осознание этого факта пробуждало в нем чувство тревоги, даже приводило в смятение.

Сам Уокер был полукровкой, результатом скрещения двух несхожих биологических видов, но и все эти постояльцы мотеля были такими же. Он сомневался, знал ли кто-нибудь из них своего отца. Его собственные дети были им кровной родней, но они, по крайней мере, знали, кто их отец.

Двое знакомых детей вышли из толпы и уставились на Уокера. Лица их претерпели трансформацию с той поры, когда он видел их последний раз. Внезапно он испытал чувство непостижимой утраты, понял, как ему будет не хватать близости этих мальчика и девочки (хотя они и не были никогда особо близки), не будет хватать привычного человеческого мира пикников солнечным воскресным днем, — теперь это навсегда осталось в прошлом.

Следом появилась Энджи — забрать детей назад. Она издавала глухое, немелодичное мычание — точь-в-точь обезумевшая корова, — и Уокер нанес ей несколько ударов, молча, хладнокровно, вмиг налившимися свинцовой тяжестью кулаками. Энджи оставалась его единственной надеждой, последней дверью, через которую можно было вернуться в привычный человеческий мир, и он захлопнул ее, решительно и бесповоротно. Ее дети взирали на происходящее с бесстрастностью каменных истуканов.

И вот они явились из самого сердца пустыни, с тех далеких меса на горизонте, явились на своих ужасающих крыльях, явились о тысяче ног. Пасти их были распахнуты, и они гудели, и гудение их напоминало жужжание десятков тысяч возбужденных близкой жертвой насекомых, рев многоголовой стаи диких зверей, еле сдерживающих инстинкт убивать, бурление горячей крови, рвущейся на волю из ставших тесными вен, — крови, которая объединила всех, кто собрался сейчас в мотеле «Перекресток», всех, для кого завершилась долгая-долгая ночь.

И далекий горизонт исторг из себя их, и в мгновение ока они преодолели дрожащее марево раскаленного воздуха над пустыней — Отцы, явившиеся вернуть своих детей, хранителей их черной крови. И Уокер вынужден был пасть на колени пред этими Древними Отцами, которые вышли прямиком из полных отчаяния и безнадежности ночных кошмаров, которые не подчиняются физическим законам нашей Вселенной. И эти Отцы, эти жестокие Отцы поглотили их…

Перевод: Тимофей Матюхин

Джексон перебрался в округ Монро через год после выхода на пенсию и три года после развода. Если бы не развод, он бы, наверное, вкалывал до самой смерти, оставив Шейлу наслаждаться вдовством в Энн-Арбор. Шейла ненавидела Теннесси. Как можно ненавидеть Теннесси?

Джексон притаился за пурпурным сугробом кэтевбинского рододендрона, словно шпион, и смотрел, как трое крупных мужчин в свободных комбинезонах из грубой ткани очищают площадку от гнилых бревен и валежника. Он следовал за ними по всем Смоки[6]; они перебивались случайной работой — расчищали тропинки, рубили дрова, переставляли мебель, строили сараи. В общем, делали то, что им говорили.

Он пока не знал их истории, но не сомневался, что она у них есть. Переехав сюда, Джексон начал вести заметки о чудаках: гадалке, что жила на старой «Нищей ферме»; старушке, что лечила любую болезнь; парне из Гатлинберга, который занимался чревовещанием. Когда-нибудь он превратит эти заметки в книгу и назовет ее «Странные истории Смоки» или как-нибудь в этом духе. Он не станет высмеивать местных жителей — просто покажет, какие интересные люди здесь обитают. Наконец ему будет о чем рассказать миру.

Джексон не знал, хороший он писатель или нет, хотя мечтал когда-нибудь прославиться, как Генри Дэвид Торо из Теннесси, понимавший жизнь в этих холмах и любивший загадки, которые они, без сомнения, таили. В своем романе «Уолден» Торо написал: «Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии». Здесь люди приходили в отчаяние, которым им не с кем было поделиться. Оливер Уэнделл Холмс говорил о людях, «что не поют, и музыка их с ними гибнет»[7]. Это определенно относилось к местным обитателям. Определенно относилось к нему.

Он впервые увидел братьев две недели назад, когда они пробирались среди стволов плотно стоящих деревьев, напоминая длинноруких обезьян; их лица заросли темной косматой щетиной, и в тени, в своих мешковатых комбинезонах, они казались семейством снежных людей, или пещерных горлопанов, как их называют в Кентукки. Почему бы не включить этих монстров в книгу?

Должно быть, им было неудобно в комбинезонах — стояла середина жаркого июля, — но они трудились так, словно от этого зависела их жизнь, собирали ягоды и семена с кустов и деревьев и бросали в мешки. Джексон видел, что с ними что-то не так — физически или психически, а может, и в том, и в другом смысле. Время от времени один из них резко дергал головой взад-вперед, после чего поворачивал ее и широко распахивал один глаз, словно пытаясь что-то разглядеть. Все трое казались возбужденными и нетерпеливыми — но почему?

Другой брат забавно пошевеливал плечами, так, что они казались ужасно распухшими, чуть не лопающимися. Потом запрыгивал на бревно или большой камень и стоял, покачиваясь, готовый упасть или снова прыгнуть. Наконец успокаивался и закрывал глаза, словно задремав в столь неудобном положении.

Похоже, у того, кто сшил комбинезоны, не хватало материала, поэтому пришлось использовать различные ткани и цвета. У этих мужчин были странные, раздутые тела, но комбинезоны подходили им в самый раз. Пусть не красивые, зато сшитые по фигуре.

Все трое были похожи друг на друга, с грубыми лицами, которые словно высек из плоти и кости неуверенной рукой не слишком талантливый скульптор. Один мужчина казался меньше остальных — Джексон прозвал его Младшим. Самому крупному отлично подходило имя Бубба. Того, что постоянно крутил головой и косился в сторону, у которого один глаз был чуть больше другого, Джексон окрестил Косоглазом.

В округе Монро определенно хватало странностей: здесь наверняка водились местные разновидности снежного человека, а еще имелось Пропавшее море, которое называли самым большим подземным озером в Северной Америке, встречались призраки изгнанных чероки, ходили рассказы о похищавших людей гигантских птицах, и горных ведьмах, и НЛО, и Элвисе, пару раз голосовавшем на шоссе 411. Однако у этих парней точно имелся потенциал. В них не было ничего нормального.

Поэтому Джексон следовал за ними от работы к работе, делая записи и многочисленные фотографии, держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы наблюдать их привычки, выжидая, пока они оступятся и выдадут свои секреты.

Этим утром он проследил их до ветхого сарая, в котором они жили. Припарковал свой потрепанный «датсун» на старой лесовозной дороге и при помощи бинокля заглянул прямо в распахнутую дверь. Как-то раз он видел здесь старуху с голой спиной, покрытой жуткими шрамами. На старухе была смешная шляпа с перьями, словно она собиралась выйти в свет, но забыла надеть блузку. Днем, подглядывая из-за вороха крупных пурпурных цветов, точно последний вуайерист, Джексон решил, что в мужчинах что-то изменилось: возможно, они сильнее нервничали, будто знали, что за ними следят. Время от времени самый мелкий, Младший, вскидывался и крутил головой, таращась по сторонам и прислушиваясь. Джексон стоял не шевелясь, гадая, какое оправдание придумает, если его поймают.

Косоглаз, которому разномастные глаза придавали то ли удивленный, то ли подозрительный вид, непрерывно теребил молнию на комбинезоне и дергал плечами, поправляя его. Молния немного расстегнулась, и наружу вылезло что-то темное и клочковатое. Косоглаз запихнул странный предмет обратно.

— Что ты тут делаешь? — проскрипел у Джексона за спиной глухой голос.

Джексон обернулся. Перед ним стоял Бубба, и Джексон понял, что бинокль и расстояние ввели его в заблуждение. Вблизи мужчина выглядел намного уродливей.

— Нарушитель, — отхаркнул Бубба вместе со слизью из глубин легких.

Джексон съежился, чтобы казаться меньше — так полагается вести себя при встрече с разъяренным медведем, — но не мог отвести глаз. Бубба словно попытался одновременно побрить лицо и голову, однако волосы оказали сопротивление, или он был неосторожен, и поэтому повсюду виднелись небольшие царапины и шрамы, а щетина все равно осталась, причем каждый волосок напоминал кусок толстой проволоки; кроме того, тут и там были выросты, будто от трубок, срезанных вровень с кожей, но уходивших глубоко внутрь, крупных, как солома, точно Бубба побывал в эпицентре взрыва или ураган вогнал сломанные стебли ему в плоть.

— Я заблудился. — Больше Джексон ничего не смог придумать. — Ходил в поход.

— По-ход? — Рот Буббы попробовал слово на вкус, будто что-то незнакомое. — Без рюкзака?

От мужчины скверно пахло. Джексон ощутил дурной привкус во рту, просто вдохнув разделявший их воздух. Это зловоние отличалось от телесных запахов, с которыми он сталкивался прежде: что-то вроде грязных ног, смешанное с детскими мелками и, может, жирным картофелем фри. Однако Джексон помнил подобную вонь у старого отцовского курятника и возле птичьих клеток в зоомагазине.

— Не думал, что это займет так много времени.

Бубба поднял скрытую толстой перчаткой руку и ткнул в бинокль, висевший на шее Джексона.

— Надо полагать, смотрел на птиц.

Джексон погладил бинокль.

— Да. В самую точку. Это мое хобби, хотя вам оно наверняка покажется глупым.

Буббе ответ явно не понравился. Он оттопырил желтоватые губы, продемонстрировав ряд крупных зубов, изломанный, словно клюв.

— Зевака, да? — сказал он, резко, со свистом втянув воздух сквозь зубы.

Так местные жители называли тех, кто любил потаращиться. Ротозеев. Однако в свистящем исполнении Буббы «зевака» прозвучало как название отвратительной редкой птицы.

— Я честно не хотел шпионить.

Джексон сразу понял неубедительность своих слов, потому что именно этим он и занимался. Похоже, у него будут крупные неприятности. Местные жители защищали свою территорию: у них и так слишком много отняли.

— Забудь. — Мужчина схватил Джексона за руку. — Я и братья, мы тебя подбросим.

Джексон боялся спросить, куда его везут. Они направлялись не в город, а глубже в горы. Здесь находились самые высокие пики Аппалачей, однако Джексон не любил высоту. Он сидел, зажатый между расположившимся на пассажирском месте Младшим и управлявшим пикапом Косоглазом. От духоты кружилась голова. Теперь к тому, что он почувствовал раньше, примешивалась вонь старого плесневелого картона.

Бубба устроился в кузове и стоял, ни за что не держась. Он раскинул руки, словно летел; возможно, когда пикап подпрыгивал на ухабах, так оно и было.

Машина резко затормозила. Бубба перелетел через кабину, но чудом приземлился на ноги. Никто не проявил к этому интереса. Они находились почти на вершине горы, на небольшой прогалине, окруженной могучими деревьями, преимущественно белыми соснами; высота некоторых достигала ста пятидесяти, а то и двухсот футов. Младший схватил Джексона за руку и выволок из пикапа. Братья начали пронзительными голосами скандировать это глупое прозвище: «Зевака, зевака».

Они окружили Джексона, потягиваясь, подпрыгивая, все сильнее возбуждаясь из-за того, что должно было произойти. Глубоко в их горлах родился мягкий, тихий клекот, несколько секунд спустя перешедший в призывные крики. Они по очереди сбросили комбинезоны, и наружу вырвались ворохи маслянистых черных перьев, становившихся все гуще по мере того, как сдерживавшая их одежда сползала вниз. В конце концов комбинезоны упали на землю, братья размяли мышцы и затрепетали, раскинув огромные черные крылья, закрывшие бо́льшую часть прогалины.

Младший взлетел, испуская ликующие вопли, взмывая ввысь и пикируя к земле, край его крыла задел левую щеку Джексона и порезал ее. Затем пришла очередь Косоглаза. Тот пригнулся под деревьями, его крылья подняли ветер, который вначале остудил пылающее лицо Джексона, но потом заставил замереть от ужаса: жесткие крылья стукнули его по голове, и он рухнул как подкошенный.

Наконец Бубба взлетел и поднял его с собой, словно он ничего не весил, взмыв параллельно самому высокому дереву с такой скоростью, что у Джексона перехватило дыхание. Запыхавшись, он увидел горы новыми глазами, перед ним раскинулись пики гряды Оукоуи, древний плод столкновения гигантских тектонических плит, и он подумал, какое это прекрасное начало для книги, в которую теперь можно включить истинную историю легендарных теннессийских птицелюдей, — но тут Бубба отпустил его.

Когда Джексон пришел в себя, на него смотрела мать мужчин. Эту старуху он видел несколько дней назад обнаженной до пояса, с исполосованной спиной. То, что он издалека принял за шляпу, оказалось головой старухи, покрытой густыми перьями, которые начинались вокруг глаз, огибали выступающую челюсть и образовывали роскошное мягкое жабо на шее.

Она частично удалила перья с туловища, покрытого шрамами и изрезанного, как лица братьев. Перья толще и крепче волос, и от них непросто избавиться. Невозможно сделать это без порезов и без боли. Однако старуха сохранила значительную часть оперения, а значит, скорее всего, сидела дома, в то время как сыновья добывали для нее пропитание. Возможно, ее шрамы были декоративными или клановыми.

Пропитание. Он стал пропитанием. Охотник стал добычей. Зевака. Старуха вышагивала вокруг него, подергивая головой, ее горло издавало тихий шелестящий клекот. От нее воняло птицами и птичьей едой.

Джексон испытывал невообразимую боль. Он отключился, оцепенело очнулся, снова отключился от боли. Сейчас боль возвращалась — он чувствовал, как ее волна поднимается изнутри.

— Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии. Они не поют, и музыка их с ними гибнет, — сообщил старухе Джексон. Он бредил, но хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. Он не знал, поняла ли его старуха.

Сыновья присоединились к ней за обеденным столом. Джексон хихикнул, подумав, что все это напоминает День благодарения. Мужчины сняли комбинезоны и теперь гордо прихорашивали оперение.

Однажды он видел, как птица съела лягушку. Это нельзя было назвать жестокостью, ведь лягушка — животное. Птица подняла ее и несколько раз уронила на землю, чтобы размягчить. Лягушка была еще жива, а потом птица ударила ее клювом.

Перевод: Ксения Сергеевна Егорова

Иногда, когда он зарисовывал то, что помнил об этом месте, новые откровения появлялись в легкой штриховке, или отображались между наложением ряда линий, или подразумевались в форме, предложенной в каком-то более темном месте рисунка. Затылок или часть скрытого в тени лица, мертвого или просто спящего, он так и не смог определить. Он не был Ван Гогом, но рисунки Дэна все еще рассказывалы ему о том, что он переживал внутри и что видел, и он всегда чувствовал, что если он сможет найти ее глаза среди этих линий или, возможно, даже в случайном карандашном пятне, он сможет лучше понять, что с ней случилось.

В этой восточной части штата воздух был неподвижен, чист и пуст. Переизбыток неба растекался во все стороны, и ничто не могло его остановить, а внизу нетерпеливо колыхались пшеничные поля. Когда Дэн ехал из Денвера и снова увидел эти поля, он подумал, что в пшенице нет ничего особенного. Он заставлял себя думать о хлебе и золотой энергии, питавшей тысячи лет человеческой эволюции, но на самом деле присутствие зерна было унылым и где-то даже подавляющим. Когда он был здесь ребенком, он думал, что это всего лишь поля сорняков, но таких высоких — они были практически всем, что он мог видеть, дикие и неконтролируемые золотистые стебельки. Но в детстве все было другим — таким безграничным, таким трудным для понимания.

За полтора десятка лет, прошедших с момента исчезновения сестры, Дэн вернулся в это крошечное местечко у шоссе лишь однажды, когда в пятнадцать лет угнал машину, чтобы просто приехать сюда. Он никогда не делал ничего подобного раньше и не был уверен, что эта поездка хоть как-то поможет. Он просто чувствовал необходимость быть здесь, чтобы попытаться понять, почему у него больше нет сестры. И хотя пшеница шевелилась, вздрагивала и вела себя так, словно могла подняться с земли и раскрыть свои секреты, этого не произошло, и Дэн вернулся домой.

Конечно, и эта поездка — час езды из Денвера (на этот раз легально), с его матерью на пассажирском сиденье, кататонически смотрящей в окно — вряд ли что-то изменит в их жизни. Она не произнесла и двух слов с тех пор, как он заехал за ней в ее квартиру. Хотя он должен был отдать ей должное — у нее теперь была работа, и в ее жизни не было ужасных мужчин, насколько он знал. Но трудно было быть великодушным.

Рогген, штат Колорадо, расположенный рядом с межштатной автомагистралью 76 и шоссе Колорадо 73, находился в самом центре зернового хозяйства штата. "Главная улица" представляла собой грунтовую дорогу, идущую вдоль железнодорожного полотна. Несколько пустых витрин магазинов внимательно смотрели на него, но, казалось, им нечего было сказать. Тот самый заброшенный дом, который он помнил, надувал свои серые щеки, продолжая медленно разрушаться. В центре города стоял заброшенный мотель "Прери Лодж", его двери были широко распахнуты, различные предметы изношенной, переполненной мебели вытащены наружу, чтобы отсутствующие наблюдатели могли сидеть и смотреть.

Каждые несколько месяцев, когда Дэн проводил поиск в Интернете, он появлялся как "город-призрак". Ему было интересно, как к этому относятся люди, которые все еще живут здесь — а их было немного, они прятались на дальних фермах или скрывались в домах за закрытыми ставнями. Но все же они тут были.

— Вот, где это случилось, — прошептала его мать, осторожно постукивая по стеклу, словно не решаясь его потревожить. — Вот где исчез мой ребенок.

Дэн медленно остановил машину на этой задрипанной окраине города, осторожно съезжая с грунтовой дороги и следя за канавами, ямами, всем, что могло бы задержать их здесь дольше, чем нужно. Они отправились в путь гораздо позже, чем он планировал. Сначала его мать не знала, что надеть, примеряла разные наряды, беспокоясь о том, что может быть слишком обычным, что может быть "чересчур" нарядным. Дэн хотел сказать, что они ведь не собираются на похороны Кэролайн, но не стал. Его мать накрасилась слишком сильно, но когда она спросила, как она выглядит, он не захотел ей отвечать. Нахлынувшая за день печаль только усугубила ее лицо.

Потом она решила сделать бутерброды на случай, если они проголодаются, если негде будет остановиться, а здесь, конечно, так и было. Дэн старался сохранить последние капли терпение, понимая, что если они сейчас начнут спорить, то это никогда не закончится. В итоге они выехали из Денвера, когда была уже середина дня, а значит, этот визит должен был быть коротким, но ничего не поделаешь.

Как только он остановил машину, его мать вышла из нее и зашагала к рядам пшеницы, которые тянулись вдоль края дороги. Он быстро вышел из машины, не желая, чтобы она опередила его. Облака были ниже, тяжелее, просачивались на землю длинными узкими шлейфами. Он видел, как ветер надвигается издалека, как поля вдалеке начинают двигаться, словно вода в океане, все такое беспокойное, бесцельное, и к тому времени, когда возмущение достигло поля, где они стояли, ветер принес с собой звук, постоянный и настойчивый треск и гул, беспорядочно меняющийся по громкости и тону.

Ему пришло в голову, что здесь нет никого, кто мог бы наблюдать за этим полем, свидетельствовать о его присутствии в мире, удивляться его спокойствию или ярости. Несомненно, хозяева и работники поля жили на некотором расстоянии отсюда. Таков был порядок вещей в современном сельском хозяйстве: огромные площади орошались и обрабатывались машинами, и никто не следил за тем, что может происходить на полях. Все было точно так же, когда исчезла Кэролайн. Казалось, что у полей нет хозяев, они сами по себе являются властью и как-то сами по себе управляются, как какое-то древнее место.

Дэн постоянно делал визуальные заметки. Ему так и хотелось превратить их в свои типичные неловкие зарисовки, но хотя он всегда держал принадлежности для зарисовок в бардачке, он не мог заставить себя сделать это в присутствии матери. Он никогда никому не показывал свои работы, но его нетренированное выражение лица — это все, что у него было, чтобы подавить иногда набегающее беспокойство.

И вот, подобно картине Ван Гога "Пшеничное поле с воронами", Дэн увидел, как длинные угловатые тени, вырезанные на пшенице, начали подниматься со своих мест, переворачиваться, затем хлопать, поднимаясь в бурный воздух, где они стали ножевыми прорехами в ткани неба.

— Она была прямо здесь, прямо здесь. — Голос его матери был похож на старый экран, рассыпающийся на помехи. Она стояла у края поля, опустив голову, устремив взгляд на растения, словно ожидая, что из рядов что-то появится. — Мой ребенок был прямо здесь.

Тело должно было пролежать в канале пару недель. Его было достаточно трудно опознать, поскольку у трупа отсутствовала голова. Отсечение произошло после его смерти, но вероятно до того, как тело бросили в воду. Местная бульварная газета «Уолссолл Эхо» не упустила такую возможность, и напечатала целый ряд интригующих статей о расследовании этого дерзкого преступления. Выдвигалось несколько гипотез — одна из них гласила, что убийство дело рук нового Джека Потрошителя. Другая повествовала о том, что убитый стал жертвой сатанинского обряда. В результате, сенсация угасла, не успев набрать силы, когда департамент полиции штата сообщил что была установлена личность убитого. Им оказался обычный парень по имени Джеймс Ферт, рабочий завода, пропавший без вести ровно месяц тому назад. В опознании тела помогли данные медицинской карты, так как парень жил один, а родственников не имел.

Он снова нашел ее на заднем крыльце, наблюдающей за двором через раздвижную стеклянную дверь. Он не хотел пугать ее, поэтому, выходя из кухни, намеренно издал звук, толкнул стул и легонько постучал ботинком по металлическому порогу, отделявшему крыльцо от остальной части дома. Затем он остановился в нескольких футах позади нее и спросил:

— Кролик?

— Кролик. Мэтт, ты видел этого кролика?

— Это было вчера, Клара. Помнишь? Я спустился туда, зачерпнул его лопатой и бросил в мусорный мешок. Какое-то дикое животное добралось до него. Кролики не могут защитить себя от хищника. Это было вчера.

— Но он вернулся, — ее голос дрожал. — Разве ты не видишь?

Он проследил за ее взглядом до нижней части лужайки, где она спускалась к забору. Там собирались тени, отчего местность казалась сырой, хотя дождя не было почти два месяца. За ними виднелось поле, заросшее сорняками и полевыми цветами, и ряд деревьев, окаймлявших старый канал. За ней была автострада. Ее не было видно, но определенно слышался шум машин — неуверенный рев, который можно было принять за речной, если очень постараться.

Ободранный и окровавленный кролик появился вчера в глубине двора, вынырнув из тени, словно из пруда. А вот и еще один, его передние лапы были вытянуты в сторону дома, тело блестело от свежей крови. Должно быть, это только что произошло. Должно быть, во дворе был какой-то хищник.

— Вижу, — сказал он. — Что-то достало еще одного. Бедные животные.

— Происходит что-то ужасное. Грядет что-то очень ПЛОХОЕ, — сказала она. — Я чувствую это уже несколько недель. А теперь этот кролик — я вижу его каждый день. Иногда сразу после восхода солнца, иногда перед самым рассветом. Я думала, что схожу с ума, но теперь ты тоже это видишь! Как ты думаешь, чего он хочет? Ты можешь сказать мне, чего ОН хочет?

— Да кто ОН? — удивился Мэтт.

— Тот, кто их УБИВАЕТ, — торопливо сказала Клара.

По ее голосу было понятно, что она начинает злиться.

Мэтт посмотрел на нее: ее глаза покраснели и расфокусировались, губы дрожали. Она была где-то еще в своей голове, но явно не здесь. Явно не с ним.

На ней был старый зеленый топик. Она никогда не выглядела в нем хорошо. Ее спина была узловатой, плечи подняты, руки размахивали, когда она говорила. Он подумал, что она, должно быть, безумно напряжена, если даже он заметил это — он никогда не замечал таких вещей.

Ему было жаль ее, но и страшно за себя. Женщина, которую он любил, ушла много лет назад, и теперь он остался с этим. Он не был достаточно хорошим человеком, чтобы справиться с тем, на что не подписывался.

— Это не тот КРОЛИК, Клара. Должно быть, где-то поблизости бродит хищник. Наверное, просто большая кошка или дикая собака. Это просто мертвый кролик. Я пойду за лопатой и займусь этим. Тут не из-за чего расстраиваться. Все будет ХОРОШО.

Он больше не понимал, как работает ее мозг. Но, возможно, его логичность помогла ей. Никто не мог сказать, что он не пытался.

— Он весь в крови, — сказала она. — Он весь изорван. Разве ты не видишь, что должно произойти что-то ужасное, что происходит что-то ужасное? Разве ты не видишь?!

Она продолжала смотреть на кролика во дворе. Она не оборачивалась и не смотрела на него. Было жутко все время разговаривать с ее спиной. Он не осмеливался прикасаться к ней, когда она была в таком состоянии, словно комок нервов. Он поймал себя на мысли, что уже несколько дней она не смотрела ему прямо в лицо.

— Это было ДИКОЕ животное. У него была дикая жизнь. И что-то до него добралось. Это не похоже на мультфильм, Клара. Кролики не могут защитить себя. Настоящие кролики в дикой природе, их жизнь коротка и жестока. Это естественный круг вещей. Мне жаль, что тебе приходится с этим сталкиваться. Но это — круговорот жизни.

У них давно не было секса. Он боялся прикоснуться к ней. Вы можете научиться жить с безумием, но вы не можете прикоснуться к нему. Он не мог позволить ей сесть за руль, а когда он оставлял ее одну, она каждый час звонила ему на работу, чтобы рассказать о каком-то новом факте или вещи, которую она внезапно поняла. Их терапевт продолжал выписывать ей новые и новые таблетки. Вскоре их аптечке позавидовал бы любой наркоман. Но, на самом деле, она былa всего лишь ребенком. Капризным, испуганным ребенком. Мэтт был уверен, что доктор понятия не имеет, что с ней на самом деле.

— Я плохо себя чувствую, Мэтт. Случится что-то ужасное — разве ты не чувствуешь ЭТО?

— Я знаю, что ты так думаешь, но просто ложись поспать. Позволь мне позаботиться об этом, а потом я присоединюсь к тебе, — но он знал, что она не слышит, глядя на него остекленевшими глазами и покусывая нижнюю губу.

Он встал перед ней и прошептал:

— Л-О-Ж-И-С-Ь в кровать!

Когда она не ответила, он подошел ближе, чтобы закрыть ей обзор на двор, и обнял ее одной рукой, слегка сжав.

— Милая, просто иди в дом и ЛОЖИСЬ. Я присоединюсь к тебе через несколько минут. Может быть, мне даже удастся выяснить, что убивает этих кроликов, и я разберусь с этой штукой. Обещаю!

Надеюсь, она будет спать, когда я закончу. Когда она спала, он мог выпить, посмотреть телевизор и расслабиться.

Он схватил лопату, мешок для мусора и перчатки и начал спускаться по склону лужайки. Обычно он пренебрегал этой частью заднего двора. Земля там всегда была рыхлой, неустойчивой. Он мало что знал о грунтовых водах, септических системах и тому подобном. Но он решил, что это, должно быть, какая-то проблема с дренажем, может быть, из-за старого канала или, может быть, из-за старой сломанной септической системы, что-то в этом роде. Пахло не так уж плохо, просто большую часть времени запах стоял немного застоявшийся, немного кислый. Только иногда он вонял, как гниющее мясо. Но они не могли позволить себе исправить это, что бы это ни было, поэтому он просто пытался игнорировать этот кусок двора. В конце-концов, не во дворе же ему ночевать. Пусть пахнет, как пахнет.

Трупа не было там, где он его видел!

На самом деле, он нигде не мог найти кролика! Чертовщина какая-то! Он подумал о таинственном хищнике, вернулся в дом и схватил грабли, прислоненные к стене у раздвижных стеклянных дверей.

Он стоял неподвижно, держа грабли обеими руками перед собой, поднятыми, как дубина. Кролика он по-прежнему не видел! Чертов труп кролика — ИСЧЕЗ!

Он почувствовал себя неуверенно и крепче сжал ручку граблей. Он вообразил, что хищник, кем бы он ни был, утащил тело куда-то. Некоторые из наиболее опасных животных в этом районе — койоты, одна или две дикие кошки, однажды даже маленький медведь — были известны тем, что бродили из предгорий и следовали по каналу в более густонаселенные пригороды. Он пополз по лужайке к забору, боясь потерять равновесие. Трава выглядела блестящей, скользкой, как будто земля под ней разжижалась.

Подойдя ближе к забору, он заметил едва заметную красноватую тень, а затем увидел, что это брызги крови. Тело было прижато к одному из столбов забора, выпотрошенная, но все еще явно некая версия кролика. Он был рад, что Клара этого не видит. Он, должно быть, ужасно страдал, разорванный и ободранный заживо, весь блестящий. Ярко-красные мышцы, влажные белые кости, струны бледного жира. Но мускулы не должны были быть такими ярко-красными, как какая-то богатая крашеная кожа. Он снимал шкуру с белок вместе с отцом — он знал, как выглядит мертвое, ободранное животное, такое темное и покрытое синяками. Но это? Это выглядело НЕРЕАЛЬНО.

Он упаковал его в мешок и выбросил, затем достал шланг, чтобы смыть кровь и любые оставшиеся куски мяса. Вот что обычно делали с такими вещами. Вот как ты с этим справился. Ты убрал беспорядок, а потом продолжил жить своей жизнью. Позже он схватил бинокль и стал изучать поле и деревья за ним, проверяя, нет ли признаков движения. Он ничего не видел. Если бы он был честолюбив, то перелез бы через забор и пошел через поле к ряду деревьев, окаймлявших канал. Он мог бы пройти по этому каналу в какое-нибудь другое место. Вода, может быть, и не текла больше по каналу, но все же это был проход к чему-то, не так ли? Но он не был честолюбив. И он не хотел туда идти.

Мэтт пил и смотрел телевизор до полуночи. В доме царил беспорядок — Клара не убиралась уже несколько недель. Он не выносил беспорядка в доме, но работал весь день — у него не было времени и сил, ещё и прибираться по-хозяйству. Но если бы у него было время, он бы отлично справился. Содержать дом было не так уж и трудно — нужно было просто понять, как управлять временем и не позволять ему ускользать от тебя. Он на это не подписывался. Он пытался. Но у всех есть пределы. Нельзя было ожидать, что у человека не будет своих пределов.

Она не проснулась, когда он забрался к ней в постель. Хорошо, что она не спросила о кролике. Он больше не хочет говорить об этом проклятом КРОЛИКЕ!

Однажды он проснулся и увидел, что она стоит у окна и смотрит на задний двор. Он хотел что-то сказать, хотел спросить, что случилось, но остановился. Он устал и знал, в чем дело.

Он проснулся один. Ему не нравилось просыпаться в одиночестве, но он не хотел отвечать ни на один из ее вопросов. Он снова заснул, а когда проснулся, в комнате было светло от солнца, проникающего в окно. Он проспал, но, по крайней мере, это были выходные. В выходные ничего важного не происходит. Они уже давно перестали заниматься важными делами.

— Клара, ты здесь? — oна не ответила. — Клара!

Ничего. Он надел брюки и ботинки и спустился вниз. Он все еще не мог найти ее. Его охватила легкая ПАНИКА, и он злился на себя за эту панику. Он заставил себя быть методичным. Он вернулся наверх и обыскал каждую спальню, пока шел по коридору. Он не был уверен, почему у них были все эти спальни — у них же не было детей. У них было слишком много свободного пространства для двоих.

Он почувствовал, как в глазах нарастает напряжение. Он попытался стряхнуть панику. Он вернулся в спальню, заглянул в шкаф и в хозяйскую ванную. Он опустился на колени и заглянул даже под кровать. Там было несколько носков, еще один, более крупный, неопознанный предмет одежды. Он сделал себе пометку подмести там позже.

— Клара! — снова позвал он с верхней площадки лестницы. — Клара! Ты в доме?

Ничего. Ни шагов, ни шороха, только тихое жужжание холодильника. Он спустился вниз и рывком распахнул входную дверь. Он ударился о резиновый бампер, установленный на стене. Он не понимал этого раньше, но уже начинал злиться. Возможно, она ничего не могла с собой поделать, но это было просто смешно.

Слава Богу, она больше не лежала на лужайке перед домом. И "Субару" все еще был там, что было большим облегчением. Значит далеко не уехала! Мэтт подумал, не сесть ли ему в машину и не поехать ли ее искать. Но она могла быть где угодно, и, кроме того, он знал, что если ты начинаешь гоняться за кем-то подобным, это никогда не кончается, пока ты не доведешь себя до сердечного приступа. Она взрослая женщина — он не должен искать ее. Нагуляется и придет домой сама!

Он заставил себя остановиться. Большинство вещей становилось проще таким образом: перерыв, ожидание. Людям нужно быть терпеливыми, не делать из всего трагедию.

Он вышел на крыльцо и сел. И тут он увидел, что она стоит на коленях в глубине двора, повернувшись к нему спиной. Как и всегда. Ее плечи тяжело вздымались.

Он открыл дверь и вышел наружу.

— Клара? Что ты делаешь?

Она молчала, но он слышал, как она плачет. Потом он увидел кровавые полосы на ее рукавах. Он бросился бежать.

— Клара!

Только не снова. Только не снова…

Он подошел к ней сзади и схватил ее за плечи, выкручивая их, чтобы остановить от того, что она делала. Он схватил обе ее руки и поднял их, пытаясь хорошенько рассмотреть запястья. Ее предплечья, ее руки — все было скользким от КРОВИ.

— Где нож, Клара?!

Она подняла на него широко раскрытые глаза и тупо посмотрела.

— Ножа нет. Ножа я не видела.

Он не нашел никаких порезов на ее запястьях, руках, ладонях. Он посмотрел на ее колени, потом на траву, потом на окровавленные куски, на которых стоял сам. Он испуганно отскочил. Это был еще один КРОЛИК, освежеванный и выпотрошенный, из его плоти сочилась свежая кровь…

— ОН вернулся! — сказала она, повысив голос. — ОН вернулся! Теперь, ты мне веришь?!

— Черт возьми, Клара. Это не тот же самый кролик! Того, я убрал вчера. Вчера, твою мать!

Она уставилась на него, склонив голову набок.

— Но как ты можешь сказать, что это другой кролик? Откуда ты знаешь наверняка?

Он начал объяснять, но что тут объяснять?

— Потому что это настоящая ЖИЗНЬ. Мы живем в реальной жизни, Клара! Просто оставайся здесь. Я принесу что-нибудь, чтобы прикрыть его, а потом мы пойдем и вымоем тебя, хорошо?

Он побежал в гараж и схватил тряпку, а на выходе схватил и грабли, на всякий случай, если они ему понадобятся. Но когда он вернулся, Клары уже не было. Кролик все еще лежал там, но Клары во дворе не было! Как она могла двигаться так быстро? Он уставился на развороченную тушку кролика. Насколько он мог судить, она была похожа на все остальные. Один огромный глаз, почти вылезший из глазницы, уставился на него.

Он оглядел двор, край дома, внутри дома. Он нигде не мог ее найти. Он сдался. Он представил себе, как она ходит по окрестностям в окровавленной рубашке, с окровавленными руками. Кто-нибудь обязательно вызовет полицию. Ну и черт с ним! Он сделал все, что мог. Она сама сошла с ума! Она выжила из рассудка. Она опасна для общества.

Мэтт оставил кролика и вернулся в дом. По крайней мере, он мог привести себя в порядок. По крайней мере, он мог сделать это. Сейчас прибудет ПОЛИЦИЯ, и он должен быть в порядке. Он встретит копа, и все ему расскажет. Если надо будет, покажет тушку кролика.

Приняв душ, он достал из холодильника банку арахисового масла и, стоя у кухонного окна, запустил в нее два пальца и съел арахисовое масло прямо с них. Глядя через окно на крыльцо, а затем через раздвижные стеклянные двери, двор казался довольно безопасным. Он все еще мог видеть поля и линию деревьев за ними, и он был уверен, что сможет увидеть любое движение там, если оно будет. Но eгo не было. Через некоторое время он рухнул в старое кресло на заднем крыльце и пару часов сидел, наблюдая за двором. К тому времени уже перевалило за полдень, а он так и не пообедал. Он полагал, что сможет найти что-нибудь в холодильнике, чтобы разогреть, но тогда, возможно, Клара вернется домой. Если она что-то ему подскажет, это может занять ее, отвлечь от мыслей.

На самом деле, он был очень удивлен, что она до сих пор не появилась. Если бы ее подобрала полиция, они бы уже приехали. Он привык к ее беспокойству, но она обычно приходила в себя через час или около того и умудрялась делать все, что нужно. Он бы позвонил кое-кому из ее друзей, но эта женщина, Энн, уехала полгода назад, и он не знал никого из остальных, если вообще были другие. Клара никогда не заводила друзей легко, по крайней мере с тех пор, как он ее знал.

Он никак не мог забыть этих проклятых кроликов. Что бы ни добралось до них, оно, должно быть, уничтожило целую стаю ушастых. И вообще, почему эта тварь оставила свою добычу у него во дворе? Как домашняя кошка бросает к твоим ногам мышь, которую она загрызла. Но вы должны были доверять своим глазам — большую часть времени это было единственное, чему вы могли доверять.

Кларе нужно было поскорее вернуться. Она всегда была такой робкой, не могла защитить себя ни на грош. С такими робкими существами случались УЖАСНЫЕ вещи. Она знала. Вот почему она все время это повторяла. Что же, ужасные вещи случаются, Клара. Предсказать это было нетрудно. Окружающий мир — жесток.

Должно быть, он задремал, потому что задний двор внезапно стал казаться более тусклым. Тенистый участок у забора разросся, растянулся на полпути по двору к дому. У соседей зажегся свет.

Он резко сел, когда холод схватил его за горло.

— Клара! — крикнул он так громко, как только мог, чтобы отпугнуть ее. — Это ты?

Ответа по-прежнему не было. Теперь он внимательно слушал. Холодильник все еще гудел. Как будто он снова жил один.

Он мог бы посоветоваться со всеми соседями, но меньше всего ему хотелось, чтобы все знали о его делах. Он мог бы позвонить в полицию, но примут ли они заявление? Может быть, если он скажет им, что Клара представляет опасность для самой себя. Она не раз резала себе запястья, но всегда терпела неудачу. Такие робкие люди, как она, всегда не доводили работу до конца.

Он подумал о разговоре с каким-нибудь молодым полицейским, о том, как там Клара, о освежеванных кроликах, о том, что у них, должно быть, есть хищник по соседству, и о том, как коп будет вести себя намеренно терпеливо и снисходительно к этому пожилому парню, который только что позвонил по поводу пропавшей жены, которая отсутствовала всего несколько часов, вероятно, в какой-то импульсивной поездке по магазинам. Мэтт не мог этого вынести.

Когда он познакомился с ней, она была прелестной девушкой — хорошенькой и застенчивой. Она заставила его почувствовать себя величайшим человеком в мире. Потом она занервничала, потом постарела и, конечно, сошла с ума. Может быть, если бы он был действительно ХОРОШИМ человеком, он смог бы справиться с этим — он бы остался с ней и сделал все возможное из печальной ситуации. Но люди должны быть реалистами. Хороших людей было мало, и их было очень мало.

Вспыхивающие красные огни пробивались сквозь деревья на другой стороне поля. Из-за них казалось, что часть деревьев, окаймлявших старый канал, охвачена огнем. Но потом ветер слегка пошевелил ветви, и он понял, что ошибся. На шоссе за ним виднелись разбросанные костры. И еще много огней и слабых, но взрывных звуков. Может быть, люди кричат. Или машины, которые вскрывают, как раковины моллюсков, чтобы добраться до мяса внутри. Челюсти Жизни — вот как они их называли. Но только если люди внутри еще живы. Если нет, то они были Челюстями Смерти, не так ли?

Радио стояло рядом с креслом, так что он мог его включить. Но он предпочел бы подождать, пока не появится Клара, и тогда они вместе узнают, что за ужасная вещь могла произойти на шоссе. Мэтт предположил, что это нездоровая вещь в людях, как слушать или смотреть вместе, как новости рассказывают подробности какой-то новой катастрофы, как правило, объединяют пары и семьи.

Он сидел и наблюдал за красными вспышками и пламенем, напряженно прислушиваясь к звукам и голосам, пока не стало достаточно темно, чтобы зажечь автоматические фонари во дворе. В пустом животе было больно, но он не испытывал никакого интереса к еде, предполагая, что еда была даже тем средством, которое требовалось сейчас. Но все подождет. Сейчас придет Клара и они вместе поедят. Может быть даже откроют бутылку красного вина, что по случаю прикупили в продуктовом магазине в прошлом месяце.

Он мог видеть все, кроме той темной области у забора. Он видел грабли там, где оставил их, и сложенную тряпку. Но кролика нигде не было видно. Что-то сдвинуло его, или, может быть, — и от этой мысли его затошнило, — он не был полностью мертв. Ободранный, но не мертвый.

Когда глаза Мэтта устали, он поймал себя на том, что сосредотачивается на этой области тени. Мне всегда казалось странным, что чем дольше ты смотришь на тень, тем больше вероятность, что в ней плавают другие тени. Что-то сдвинулось с края! На границе между темным и светлым в прилизанной траве лежало ободранное тело. Сильно кровоточит, и эта тушка чересчур велика для кролика. Обнаженная до мышц и костей, это была анатомическая человеческая фигура, ставшая реальной. Кожа над частью одной груди осталась целой. Можно было различить сосок на темной ореоле. И когда тень силуэта протянула свои алые руки к дому, она позвала его по имени.

Перевод: Константин Хотимченко

Ли долго болел. Затем он снова почувствовал себя хорошо. Потом ему снова становилось плохо. Этот цикл продолжался не менее десяти лет. Через некоторое время он уже не всегда мог заметить разницу, так как все время проводил в постели и жил один.

В конце концов, люди, проводившие кастинг, перестали брать его на работу. Он стал слишком стар, слишком искалечен артритом. Он никогда не был больше чем статистом, актером второго плана в зомби-картинах и телешоу — более сотни фильмов и эпизодов. Но он относился к этому серьезно; в этом он был хорош. Он умел играть мертвецов.

Он пытался убедить их, что его артрит был преимуществом — он утверждал, что это делает его спотыкание живого мертвеца более убедительным. Но он падал в неожиданное время и частенько портил сцены. Он был слишком ненадежным, говорили они, страховой риск по научному.

Разложившееся лицо в зеркале его спальни не было идеальным. Некоторые края не были приклеены, а краска лежала пятнами, и Ли не знал, как придать глазам вид мертвой рыбы, хотя тени, которые он наложил, сделали довольно хорошую работу, заставив выглядеть их более впалыми. Он не обучался спецэффектам или гриму, но всегда наблюдал за профессионалами, пока они делали свою работу. Съемки всегда означали долгое ожидание, а ему нечем было заняться.

Шрам над левой бровью червеобразно поднялся со лба и упал на поверхность комода. Он поднял его и положил в поднос. Позже он вернет его в одну из витрин вместе с другими своими сокровищами.

Он практиковал взгляды зомби, чередуя свирепые, голодные гримасы со свирепо сжатыми губами, а иногда и безумными выражениями безмозглости. Он даже произносил несколько фраз, если только можно считать языком флегматичное мычание. Они всегда были пределом его допустимого экранного словарного запаса.

Ли по-прежнему репетировал каждый день на случай, если ему снова позвонят со студии. Не имея прежней выносливости, он частенько засыпал прямо рядом с телефоном. В его маленьком бунгало всегда царили полумрак и тень, даже когда его мать была еще жива. С возрастом его глаза ослабли, и он обнаружил, что после определенного часа уже мало что видит, а зеркала были особенным испытанием. Они таили в себе глубины мрака, которые он не мог понять.

Он аккуратно переложил кусочки отвалившейся шпаклевки, силикона и резины в один из стеклянных ящиков в гостиной. В этом конкретном ящике хранились элементы грима из его ранних зомби-картин: "Мертвые опять живы", "Мертвые не мертвы" и "Мертвецы! Мертвецы! Мертвецы!". Все малобюджетные, все примитивные как по эффектам, так и по условиям работы. В каждой из этих картин он был частью группы актеров-зомби, которые бродили от сцены к сцене, время от времени меняя потрепанную рубашку или мимику, чтобы создать впечатление, будто в фильме заняты сотни нежити, а не двадцать человек или около того. Грим был жарким и вонючим под летним солнцем. Ему не давали воды, и он не раз чуть не терял сознание. На съемках "Мертвецы! Мертвецы! Мертвецы!" он сломал средний палец, когда его отряд зомби упал в канаву. Он страдал на протяжении всех трех фильмов, но работа ему нравилась. Он хранил шину от того случая в кейсе вместе с теми кусочками грима, которые ему удалось рассовать по карманам в конце съемок.

Конечно, это было неправильно. Ли прекрасно понимал, что это неправильно. Но это не казалось несправедливым. Эти кусочки грима зомби — шрамы, раны, имитация гниющей плоти, разложившиеся органы — были повсюду. Нередко они отваливались, и вы наступали на них во время бессвязного продвижения зомби. Ему мало платили, и это было вещественным доказательством самой важной работы, которую он когда-либо делал. Работа его мечты. И все же, его матери было бы очень стыдно за него, если бы она знала, что он ворует реквизит.

Он мельком увидел что-то в высоком стеклянном шкафу у стены. В стеклянной дверце или прислонившись к кускам гниющего гардероба, висевшего внутри. Возможно, скелетная рука, костлявые пальцы, пытающиеся дотянуться и взять то, что ему принадлежало.

Ли подошел к чемодану и заглянул внутрь. Все вроде бы было на месте, но уложено небрежно, как будто в нем порылись. Конечно, он мог сделать это сам. Он всегда доставал вещи и надевал их, спотыкаясь по дому, когда ставил хореографию. Он всегда решал вернуть все на свои места, но не всегда помнил первоначальный порядок. Он никогда не каталогизировал свою коллекцию, что было ошибкой, но он никогда не умел организовывать и раскладывать вещи. Обычно за него это делала мать, но она не прикасалась к его зомби-кускам — они вызывали у нее отвращение.

Ли делал все, что мог, но не раз он просыпался в постели с кусочками косметики, прилипшими к простыням или подушке. Нередко он наступал на кусочки косметики, лежащие на полу. Он ходил по дому босиком, не желая повредить хрупкие частички грима своей обувью.

Мертвое лицо маячило в шкафу у входной двери. Ли улыбнулся ему, но было слишком далеко, чтобы понять, улыбнулся ли он в ответ.

Он всегда усердно работал над своими ролями и время от времени спрашивал совета у некоторых актеров. Часто они отмахивались от него, но некоторые были любезны.

— Как вас зовут? — спрашивали они, или. — Что вы хотите? Автограф?

Однажды он спросил режиссера второго плана о мотивах сцены.

— Чувак, проснись уже! Ты чертов зомби, — был ответ. — У тебя нет мотивации.

Хотя официальная линия гласила, что зомби больше не являются "людьми", их души и личности исчезли, оставив после себя только эти странные одушевленные оболочки, Ли никогда не играл с ними таким образом. Может быть, в конечном счете, это не имело никакого значения, но он никогда не считал их мертвыми. Он просто считал их очень старыми людьми с редкой болезнью. И, после стольких лет игры с ними, он сам был в таком же преклонном возрасте. За вычетом болезни, хотя он уже очень давно не обращался к врачу. Даже подростки и маленькие дети-зомби были в его глазах просто стариками. Немного пустые, печально одинокие, просто идущие по привычке, потому что это все, что они знали. Ничего впереди и все позади. Их тела гнили, плоть отваливалась от костей, но это был лишь симптом их болезни.

Он услышал что-то в задней части дома. Скрежет, или трение. Может быть, что-то потеряло равновесие и сьехало или упало, тыканье и шуршание, прикосновение к его вещам. Ли всегда беспокоился о мышах. Если бы мышь забралась в один из ящиков, она могла бы нанести огромный ущерб его коллекции. Большинство косметических элементов были мягкими и жевательными, как раз такими, которые привлекали грызунов.

Но это мог быть и человек, пытающийся проникнуть внутрь. Он направился в ту сторону, решив, что нужно хотя бы дважды проверить замки. Он двигался осторожно. Он знал, каким неуклюжим может быть, а пространство между ящиками было довольно узким, даже не хватало места, чтобы развернуться. Здесь не было ни стула, чтобы присесть, ни единого предмета мебели, не связанного с его работой. Большая часть его дома была похожа на музей зомби, посвященный его коллекции.

Ли продолжал слышать эти звуки, но мимолетные отражения в стеклянных дверях и витринах продолжали отвлекать его. Иногда он забывал о некоторых вещах, которые у него были. Все эти разорванные маски зомби, гниющие щеки, высунутые языки и выбитые зубы, смотрели на него, когда он проходил мимо, тяжело дыша через разорванные губы, глядя на него нервными глазами, желая закричать, когда они могли только рычать.

Он остановился перед статьей в рамке на стене. Газетная бумага пожелтела, края обтрепались, но шрифт все еще можно было прочитать, если подойти достаточно близко. Ли всегда считал себя безымянным — зомби по большей части и должны были быть безымянными, если только речь не шла об персонаже, который недавно ушел, потому что хотел расторгнуть контракт или потому что с ним стало трудно работать. Но несколько лет назад у него взяли интервью для местной газеты, и он был горд своим маленьким признанием.

Но за это пришлось заплатить. За славу всегда приходится платить — он понял это, наблюдая за более известными актерами, участниками различных проектов. Неважно, что это было — кино или телешоу; как только ты становился знаменитым, ты становился совершенно другим существом.

После появления статьи люди появлялись у его дверей, желая задать ему вопросы и посмотреть коллекцию. В основном молодые люди — подростки и студенты. А у него не было никакой охраны. Он никогда не ставил замки на ящики. Он никогда не думал, что ему это нужно. Эти молодые люди со всей их энергией и едва сдерживаемым энтузиазмом пугали его. Что, если они что-нибудь возьмут без спроса? Он был слишком стар и слаб, чтобы остановить их. Он понятия не имел, как защитить себя и свои вещи.

Более чем несколько раз у него возникало желание укусить одного из них. Безумие, конечно, но в укусах он знал толк. Укус мог превратить врага в союзника.

Поэтому он начал отказывать людям в общении и не назначал встречи. И когда у него появилась возможность, и никто не смотрел, он вышел на улицу и снял номер дома с двери. Он решил, что почтовый курьер наверняка знает его дом по привычке и ему не нужен номер, не то чтобы он очень часто получал почту. Любой другой человек стал бы искать номер дома, которого больше не существует. Но он решил, что на двери должно быть что-то написано, какой-то неприметный идентификатор, поэтому он взял немного черной краски и нарисовал знак "Z" над дверной ручкой, чувствуя себя довольно находчивым и остроумным. И ему нравилось, как это выглядело. Если кто-нибудь когда-нибудь спросит его, где он живет, а он никогда не спросит, он скажет: "Я в пункте назначения Зед", и ему будет приятно. Потому что отчасти это правда.

Он больше не выходил на улицу. Ему это было не нужно. Ему всегда могли доставить продукты, стоило только не забыть об этом. У него уже давно не было аппетита. Он полагал, что это возрастное. Еда просто стала не такой вкусной как раньше.

Ли направился к задней двери, но не мог вспомнить зачем. Такое иногда случалось. Он был человеком, у которого было много забот. У него была огромная коллекция, о которой нужно было позаботиться, и все эти воспоминания, которые нужно было защитить и упорядочить. Все окружавшие его отражения зомби прорычали свое согласие. Это заставило его улыбнуться, и он зарычал в ответ, подбадривая их, или это он зарычал первым?

Он мог слышать, как эти юные фанаты у задней стенки его дома пытаются попасть внутрь. А может быть, они уже были внутри. Он задавался вопросом, как они проникли внутрь — у него были тройные замки на двери, или, по крайней мере, он собирался их установить. И где они все сейчас прячутся? Его дом был слишком мал, чтобы кто-то мог где-нибудь спрятаться.

Но в этом мире всегда были загадки. Например, с чего вообще началась чума зомби? В фильмах это почти никогда не объяснялось, а если и объяснялось, то это было самое глупое и невероятное объяснение. Зомби были просто неизбежны — такова была основная теория Ли. Как и одиночество. Как и смерть.

Его лучшая витрина находилась возле задней двери. Он спланировал ее так, чтобы сделать грандиозное открытие: его коллекция становилась все более интересной по мере того, как вы продвигались к ее концу. В этой витрине было множество больших латексных протезов, имитирующих мертвую кожу, умершую кожу, сожженную плоть, испорченные руки и пальцы, части груди, все это было тщательно детализировано, чтобы подходить для экстремальных крупных планов. Это были основные части, которые гримеры тщательно охраняли, поскольку каждая из них представляла собой огромный труд. Все это, со стыдом вспоминал он, он украл со съемочной площадки, когда его роль была закончена.

Последним экспонатом был полный набор поддельных брюшных внутренностей, великолепных по своей реалистичности, хотя цвета были немного подкрашены, чтобы они лучше проявились на пленке. Ли слышал, что мясник, один из инвесторов оригинальной "Ночи живых мертвецов", предоставил настоящие внутренности животных для спецэффектов в фильме. Ли был благодарен за то, что для своих ролей ему приходилось носить только поролон или резину, а также иногда едко пахнущую краску, хотя иногда эффекты были настолько реалистичными, что его все равно тошнило.

Озверевшее лицо смотрело на него, заставляя пошатываться, и его левая рука опустилась так сильно, что разбила стеклянный вверх, а вторая рука запуталась в гнезде латексных и силиконовых органов, разорвав несколько и разбросав остальные. Он невнятно зарычал, думая, что все эти молодые люди вернулись, чтобы украсть его сокровища, и исполнил маленький безумный балет зомби, что-то вроде танца в стиле зидеко (бесшабашный танец франкоязычных креольских народов Акадианы), думая, что это отпугнет их.

Но по факту оказалось, что он почти не контролирует свои движения. Артрит охватил его руки, кисти, ноги, ступни, сковывая одни суставы и заставляя другие качаться в неправильном направлении. Все его бродяжничество и пьяное шатание по бесплодным, унылым полям и постапокалиптическим развалинам на протяжении многих лет — сколько их было и как давно? — должно быть, нанесли значительный ущерб его здоровью.

Он медленно поднял руку и посмотрел на нее. Плоть была разорвана и разодрана до самой кости, несколько дюймов которой обнаженно зияли сквозь прорехи в мясе и сгнившие нити жира и сухожилий. Но, как ни странно — он не мог сказать, что к счастью, — крови не было совсем, только какие-то порошкообразные остатки ржавого цвета, как будто насос, прикрепленный к его руке для спецэффектов, иссяк.

Он повернул голову к стеклянному шкафу рядом с собой и уставился на свое отражение. Когда он усмехнулся, зомби в дверце шкафа усмехнулся в ответ, обнажив свои отросшие десны и огромные зубы, отсутствующие губы и уши. Нос сгнил, превратившись в пару костных полостей. Глаза лежали глубоко в тени черепа, но в них явно читалась паника.

Кто-то бил в его входную дверь. Ли волочил ноги по битому стеклу, пробираясь мимо своих драгоценных витрин. Он подумал, что, возможно, повредил плечи, потому что одно висело ниже другого, что придавало его неуклюжей походке извилистость. Его руки казались сломанными, так как постоянно соскальзывали с дверной ручки, но он совсем не чувствовал боли и смог обхватить ими стержень ручки, повернуть и открыть дверь.

Картонная табличка с надписью от руки на двери в стиле арт-деко гласила:

"Последний день / Спасибо за 50 замечательных лет!"

Входная дверь театра издала тихий скребущий звук, когда он вошел в ледяной и пустынный вестибюль. Интерьер был выдержан все в том же стиле, который Тед помнил с детства. На ковре был сложный узор из азиатских храмов и животных джунглей в нескольких цветах. Сильно изношенный от десятка, сотен прошедших по нему ног. Он был таким еще во времена, когда Тед был ребенком. Сейчас он выглядел еще хуже. Местами просвечивались темные половицы. Обои были розовато-красными и украшены войлочным рисунком на несколько тонов темнее. В люстре над головой не хватало многочисленных лампочек и отвалившихся стеклянных элементов отделки.

Огромный мужчина в бледно-желтых брюках и меховой шапке поднялся со стула, втиснутого за сильно поцарапанным стеклянным прилавком. Его вымученная улыбка выглядела болезненной. Его бирка "Менеджер" была приколота к потрепанному красному свитеру под серым, как окружающая атмосфера, пиджаком.

— Здравствуйте, сэр, добро пожаловать в "Парадис", — монотонно произнес он. Его губы были влажными, а глаза красными и маленькими. — Наш "Рай" к Вашим услугам!

— Привет, фильмы все еще крутят?

— Прямо до рассвета.

— Сколько?

Управляющий надул губы.

— Обычно пять баксов, но это наша последняя ночь. Давайте назовем это бесплатным сеансом. Кроме того, главный фильм сезона — «Полуночники» — это странный, независимый фильм из Атланты. Но это все, что у нас есть на данный момент.

— Я не могу спорить с мистером "Бесплатно". О чем все эти кадры на постере?!

— Просто куча сцен, которые владелец собрал из того, что здесь показывали. Так сказать — Лучшее из лучшего! Я не знаю, откуда он взял все это. Нам приходят уже отснятые катушки. Кое-что из этого записано из архива, что-то из модного ныне "стрима". Не спрашивай конкретно что. Я не смогу ответить.

Это звучало сомнительно, но кому какое дело?

— Ясно.

— Могу я продать вам что-нибудь перекусить? — сменил тему управляющий, подарив свою лучшую улыбку.

— Средняя кока-кола, я думаю будет в самый раз.

— Поп-корн? Может конфеты?

Тед посмотрел на микроволновку для поп-корна, наполовину заполненную желтоватыми, жесткими на вид выскочившими зернами. Масло казалось обесцвеченным и не вызывало доверия. А вот шоколадные батончики были аккуратно разложены в стеклянной витрине. Но все они были в выцветших обертках, которым давно перевалило за год, а может и не один. Когда он осмотрел ассортимент, то был почти уверен, что большинство наименований не производили годами — Марафон, Реджи, Старбар, Пауэрхаус и Техасец.

От раздумий и фантазий его отвлек монотонный стук. Это менеджер поставил напиток на стойку и постукивал двумя толстыми пальцами по крышке.

— Колы будет достаточно. Уже довольно поздно, — сказал Тед. — Не хочу потолстеть.

Менеджер ухмыльнулся, как бы показывая что разделяет мнение посетителя.

— Тогда, приятель, с тебя три доллара. Найдите себе место во втором зале. Фильм идет по кругу. До конца осталось примерно сорок пять минут, прежде чем все начнется сначала. Оставайся, сколько захочешь, по крайней мере, до рассвета. Вот тогда я всех выгоняю, и "Рай" закрывается на совсем.

— Все так плохо?

— В следующем месяце они превратят нас в автостоянку.

Он издал хриплый, булькающий смешок. Тед понятия не имел, о чем он говорит, но для вида состроил грустное выражение лица.

— А что играет в первом зале?

— Мы закрыли его много лет назад. Проектор сломался. Хозяин не мог позволить себе заменить его. Вот и пришлось пожертвовать помещением. Хотя мне нравятся эти старые проекторы. Они издают небольшой дребезжащий звук, который говорит вам, что вы находитесь в театре, а не смотрите телевизор сидя дома, в уютном кресле.

— Ну, ладно. Закрыт, так закрыт.

— Я говорю правду, приятель. Даже не думай сомневаться!

Тед кивнул и подошел к золотому занавесу с черной цифрой "2" над ним. Маленькая бумажная табличка у входа гласила, что "Спать запрещено".

— Вы серьезно насчет "не спать"?

— О, да. Люди храпят — это беспокоит других клиентов. Почти хуже, чем разговаривать по мобильному.

— Спать в кино — это перебор. Или фильмы такие скучные?

— Ну не знаю. На любителя. Кстати, выключи телефон.

— Он и так разряжен.

— Как удачно, приятель.

— Мне вот покоя не дает эта надпись. Серьезно люди спят в залах?

— Только не в моем кинотеатре. Они получают одно предупреждение. После этого они уходят.

— Я вижу…

Тед сделал паузу. Лицо управляющего стало сердитым.

— Я никогда не слышал об этом раньше.

— Это место похоже на церковь. Вам не положено спать в церкви, верно? Вы позволяете экрану воплощать ваши мечты — вот для чего он существует. Знаете ли вы, что в 30-е годы кинотеатры называли дворцами мечты? Тогда все люди понимали, как это важно. Искусство порождало эмоции. Мы все чего-то хотим. И кино воплощало наши надежды, наши желания. Мы просто с годами забыли…

— Что же, спасибо. Я не знал. Поучительно.

Тед раздвинул занавеску и вошел в зал. Он молча стоял внутри, пока его глаза не привыкли к потемкам. Он надеялся, что не заснет. Было уже довольно поздно. Еще больше старого ковра тянулось по проходу. Ряды сидений выглядели неровными, так как некоторые спинки сидений обвалились, а у некоторых отсутствовали подлокотники. В темноте он почти ничего не видел на стенах, но помнил огромные пятна воды, спускающиеся в некоторых секциях, и еще большие пятна, расцветающие на потолке.

Экран был виден, несмотря на несколько вертикальных трещин и складок по краям, которые искажали изображение. Полотно было обрамлено двумя половинками гигантского красного бархатного занавеса. Он задавался вопросом, закрывают ли они все еще занавес между показами?