Группа Шелестова в полном составе собралась в приемной Берии. Оперативники не успели даже рассесться по стульям, как открылась дверь и в приемную вышел Платов.

– Вы здесь? – прозвучал риторический вопрос.

Комиссар госбезопасности осмотрел каждого оперативника с ног до головы, но, скорее всего, не для того, чтобы убедиться в том, что сотрудники имеют опрятный внешний вид. Судя по его задумчивому взгляду, думал Петр Анатольевич сейчас совсем о другом. Наверняка уже строил в голове какие-то схемы, соотносил силы сторон, планируя предстоящую операцию.

– Заходите. – Посторонившись, Платов пропустил всех четверых в кабинет и плотно закрыл дверь.

В кабинете Берии царил полумрак. Сам нарком сидел в углу, прижимая наушник и поворачивая ручку большого радиоприемника с зеленым глазком. Оперативники замерли в ожидании, но Берия, не поворачивая головы, жестом велел проходить. Что он слушал, какие радиостанции заинтересовали наркома, никто пока не знал. Группа уселась у стены в ряд на стульях, Платов, положив на стол папку, уселся у приставного стола. Ждать пришлось еще минут пятнадцать. Наконец Берия выключил радиоприемник, положил на столик наушники и неслышно прошел к своему рабочему столу. Сегодня нарком был одет в гражданский костюм и рубашку с галстуком. Видимо, он только что вернулся с какого-то официального приема на уровне правительства.

– Ну что же, товарищи. – Берия сидел на стуле боком, повернувшись к оперативной группе. От света настольной лампы на стеклах его очков играли загадочные огоньки. – Я полагаю, что вы готовы к работе?

– Так точно! – Шелестов поднялся, чтобы доложить по всей форме, но нарком поднял руку, останавливая подполковника.

– Знаю, знаю! – негромко сказал он. – Сядьте. Сидите и слушайте. В самое ближайшее время мы ожидаем прибытия в Москву премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. Это не просто визит, это очень важный визит. На днях здесь, в Москве, пройдет очередная конференция глав государств антигитлеровской коалиции. Очередная, четвертая, и очень странная, если смотреть на нее со стороны.

Берия поднялся из-за стола и прошелся по ковровой дорожке до двери и вернулся назад. Было понятно, что он подбирает слова, хочет многое объяснить своим сотрудникам. И эти объяснения очень важны, раз нарком так старается передать их смысл. Это своего рода оперативная установка. И Шелестов, да и все члены группы прекрасно знали, что Берия умеет подбирать кадры, умеет выискивать в людях то главное, на что в самый важный момент можно положиться. Он часто давал группе важные задания, сверхважные, но никогда не ставил задач невыполнимых. Никогда не бился в истерике и, брызгая слюной, не кричал, что выполнить надо любой ценой, что все поставлено на карту и вы последняя сила, которая может спасти Родину и вообще весь мир.

Нет, Лаврентий Павлович Берия умел просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед. Удивительно, но он единственный, кто остался возле Сталина из всех, с кем тот начинал восхождение к власти. Он был незаменим, он сумел сохранить со Сталиным дружеские отношения. Он был единственным человеком в правительственной среде, кто был со Сталиным на «ты» и мог называть его старым партийным псевдонимом Коба. Берия был великим организатором. Никто бы на его месте не смог в первый год войны организовать эвакуацию на Восток практически всей военной промышленности и практически сразу, с колес запустить там производство такой необходимой фронту продукции. Берия был всегда у Сталина под рукой, всегда давал мудрые советы и ни разу не подвел вождя.

– Странная она потому, что из всей коалиции присутствовать и что-то решать будут лишь две делегации: наша и британская. Американский президент болен, и присутствовать в качестве наблюдателей со стороны Соединенных Штатов будет Аверелл Гарриман – специальный представитель президента США в СССР и Великобритании. Аверелл Гарриман и глава военной миссии США в Москве генерал-майор Джон Дин. Не считая, конечно, других сотрудников.

– Видимо, Великобритания воспользовалась болезнью президента США и решила уладить интересные для себя вопросы с нами за спиной американцев? – предположил Шелестов.

– Практически так оно и есть, – кивнул Берия. – Все правильно. На затравку брошен один из самых важных вопросов, волнующих американцев: будет ли Советский Союз участвовать в войне с Японией на стороне союзников. Они проворонили Перл-Харбор, они завязли в островных сражениях, а Япония все больше оккупирует континентальные районы Маньчжурии. Но Черчилль, играя роль преданного друга Страны Советов, продолжает играть свою игру. Великобритания никогда не откажется от колониальной политики. Поэтому самым важным вопросом будет разделение сфер влияния на Балканах, судьба Восточной Европы и прежде всего Польши. Черчилль будет держать в узде и подкармливать Польшу, которую сам же не раз называл гиеной Европы. Поэтому на конференции будут присутствовать и представители польского правительства в изгнании, но там же будут присутствовать и представители Польского комитета национального освобождения. А это демократические и коммунистические силы. И воспрепятствовать этому Черчилль не сумел.

– Задача группы, – заговорил Платов, – наблюдение за иностранными гостями. Вы будете непосредственно допущены до первого круга охраны, точнее, внутрь его. Ваша задача вовремя выявлять поползновения шпионов, добраться до секретных договоренностей, документации. Попыток оказывать давление, выуживания информации.

– Она очень важна для нас, эта конференция? – снова спросил Шелестов.

– Нет, – неожиданно ответил Берия. – Эта конференция нам не нужна. Договоренности между государствами мало что значат, потому что очень легко нарушаются. Достаточно придумать более или менее правдоподобное обвинение – и можно забрать назад данное слово, обещание дружбы. Для них конференция – способ прощупать нас, понять нашу мотивацию, наши намерения, оценить стремление добиваться своих целей и цену, которую мы готовы заплатить за достижение своих целей. Конференция нужна странам-участницам, чтобы прозондировать почву, добраться до секретов противника, понять их скрытые намерения. Именно противника, потому что Черчилль никогда не был другом нашей страны, несмотря на все его союзнические действия, несмотря на гуманистическую деятельность его жены, в том числе и на благо нашей страны. Черчилль никогда не называл предшествующие войны 1-й мировой, 2-й мировой. Он считает их одной «30-летней войной по переделу сфер влияния». Вот и конец всякому красивому словоизлиянию. Передел сфер влияния!

– Вы же понимаете, – добавил Платов, – что Запад хорошо знает, что, кроме нашей страны, никто победить гитлеровскую Германию не может. А зверь сорвался с цепи, и его надо вернуть в логово. А нашу страну нужно мотивировать на продолжение войны до конца. А значит, можно имитировать всестороннюю помощь. Западу нужна наша победа над Гитлером, но не нужно наше влияние на Европу. Западу нужна наша победа над Японией, но не нужно наше влияние на Восток континента.

Буторин поднял руку к шляпе, но так и не снял ее. Лиза стояла и смотрела на него своим взглядом испуганного котенка. Они провели сегодня замечательный вечер в театре, а потом, несмотря на протесты девушки, он затащил ее в ресторан, и они вкусно поели и выпили грузинского вина. Лиза хохотала и веселилась как девочка. Да, ей было двадцать восемь, но за всей своей внешней строгостью она была, по сути, все еще девочкой. И теперь он проводил ее до дома, а по дороге Лиза неудачно подвернула ногу. И Виктор на руках занес ее на второй этаж к ее квартире. И теперь он стоял в прихожей и смотрел на Лизу, понимая, что, сделай он шаг к продолжению их отношений, захотев остаться, она безропотно согласится и отдастся ему, стыдливо прикрывая лицо руками и пытаясь натянуть на свою грудь простыню. Наивная девочка, которая пытается устроить свою одинокую жизнь, оставшись один на один с огромным жестким миром, в котором все еще грохочет война.

– Лизонька, – тихо начал Буторин, но девушка сразу зашептала горячо, как в бреду:

– Виктор Алексеевич, вы не думайте ничего такого, если вы только захотите, я для вас…

– Лизонька, – с улыбкой перебил девушку Буторин, – ты обязательно перебинтуй ногу на ночь. Только туго перебинтуй. А вечер был замечательный! Спасибо тебе. И я захочу, обязательно захочу еще повторить его и сводить тебя на концерт и на выставку. Ты же целыми днями в буфете и ничего не видишь. Ты уже два года в Москве, а Москвы толком не видела и не знаешь ее.

– Да, – опустила пушистые ресницы Лиза, – вы правы.

Она не знала, радоваться или нет тому, что этот, пусть и не очень красивый, но сильный, мужественный, надежный человек не захотел остаться у нее на ночь. Она не знала, отказала бы она ему или нет. Наверное, не отказала бы, надеясь, что он предложит жениться на ней, родить ему детей. Она бы все сделала: и вышла замуж, и родила. И была бы послушной, доброй и ласковой женой, лишь бы всегда рядом был человек надежный, положительный. Только очень бы не хотелось Лизе, чтобы все начиналось у них с постели. Хотя она знала, что это важно для мужчин.

Буторин не знал, он только догадывался, как опытный разведчик, что у Лизы еще никогда не было мужчины, догадывался по ее поведению, по многим другим признакам. Она боялась этого, но готова была решиться ради мужчины, чтобы угодить ему, удержать его хотя бы этим. Наверняка более опытные и замужние подруги шептались при ней, обсуждая эту таинственную сторону жизни, наверняка она в ужасе от того, что слышала от них, но готова была принять и эту сторону взаимоотношений между мужчинами и женщинами.

– Ты отдыхай, а я завтра с утра навещу тебя на работе, и ты мне нальешь горячего кофе. Договорились?

– Договорились, – счастливо заморгала глазами Лиза.

Буторин спускался по лестнице, зажав папиросу в уголке рта и хлопая себя по карманам в поисках спичек. «Черт, вот ведь неприятная часть моей работы, – думал он. – А тут еще и спички куда-то подевались. Ей ведь замуж пора, ей хочется замуж, а тут я голову морочу. Но с другой стороны, мало ли мужчин, у которых с женщинами чисто дружеские отношения. Я же ее не лапал сегодня, целоваться не лез, намеков всяких не делал. Просто встретил “случайно” буфетчицу из наркоматовского особняка для приемов на Спиридоновке. Ну, погуляли, поболтали, посидели в ресторане. Хорошая она, эта Лиза, и можно надеяться на ее помощь, если придется. Вон как на нее смотрят, как с ней заигрывают иностранные журналисты и репортеры. Да из британской делегации кое-кто ей глазки строит. Так что одним ухажером больше, одним меньше, и в глаза это никому особенно не бросится. А доверительные отношения с ней нужны, тут Шелестов прав».

Вот интересно, а чего он сам не взялся ее обрабатывать? Эта мысль привела Буторина в веселое расположение духа. Спичек он в карманах пальто так и не нашел, а на улице сейчас встретить прохожего, может, и не удастся. Дойти до постового милиционера на углу Нижнего Кисловского и Воздвиженки.

Выйдя из подъезда, Буторин нос к носу столкнулся с мужчиной в черном пальто и надвинутой на глаза кепке.

– Товарищ, огоньку не найдется? – приветливо поинтересовался Виктор.

– Не курю, – не обернувшись, бросил через плечо мужчина. – Извините.

«Ну, бука шепелявый, – нахмурился Буторин. – Не курит он! Жена, что ли, домой не пустила. Ладно, кого-нибудь еще встречу», – решил Виктор и зашагал в сторону Никитского бульвара. До особняка Наркомата внутренних дел еще топать с полчаса. Кто-нибудь да встретится. Сунув руки глубоко в карманы пальто, Буторин зашагал, посматривая по сторонам, надеясь увидеть огонек папиросы и прикурить у прохожего. Поэтому он и заметил в подворотне человека. Света в окнах не было, в Москве соблюдалась светомаскировка, но Буторин все же рассмотрел ноги человека, сидевшего за коваными, открытыми наполовину решетчатыми створками ворот. Шляпа валялась рядом, руки безвольно опущены, а с виска на щеку стекала кровь. Свежая.

– Эй, ты что?

Буторин забежал в подворотню и присел рядом с человеком на корточки. Он приложил палец к его шее, пытаясь найти пульс. Почувствовать удары сердца удалось с трудом. Буторин вскочил, пытаясь сообразить, где поблизости может быть телефон, но тут открылась дверь в полуподвальное помещение, и оттуда появился бородатый мужчина в накинутом на плечи ватнике. Судя по всему, местный дворник. Старик только было раскрыл рот, чтобы осведомиться, что тут за непорядок на вверенной ему территории, как Буторин крикнул ему:

– Быстрее сюда! Здесь человека ранили, он весь в крови!

– Ах ты, боже мой! – заволновался дворник, хлопая себя ладонями по бедрам. – Это кто ж такое злодейство удумал. Неужто опять в нашем районе бандиты объявились!

– Где ближайший милицейский пост, старик? – прервал стенания дворника Буторин.

– Так тут рядом, – глядя на раненого и качая головой, ответил тот. – Сейчас я свисток достану, сейчас я…

Дворник затопал валенками в калошах по подворотне, роясь в кармане и доставая милицейский свисток. Буторин подумал, что как же это хорошо было придумано еще много лет назад, в первые годы советской власти, когда дворники были ответственными не только за чистоту территории вокруг своего дома, но и за соблюдение санитарии и даже считались нештатными помощниками милиции. В случае какого-нибудь беспорядка, а уж тем более преступления именно дворники вызывали милицию, часто используя положенный каждому из них свисток. С дворниками постоянный контакт поддерживали участковые милиционеры, им рассказывали о приметах находящихся в розыске преступников, к ним постоянно при патрулировании территории заглядывали милицейские наряды, уточняя, все ли в порядке на данной территории. Вот и сейчас дворник вовремя оказался на месте и знал, что делать в этой ситуации.

Слушая, как на всю улицу разливается прерывистый звук милицейского свистка, Буторин пытался в полумраке подворотни рассмотреть рану на голове человека. Кровь понемногу переставала идти, значит, ранение поверхностное. Но это лишь ранение мягких тканей головы, а вот сам удар был сильным, с сотрясением мозга, а может, результатом его было и внутреннее кровоизлияние в мозг. А вот и орудие преступления, понял оперативник. Рядом валялся кирпич со следами крови.

Подбежавшим милиционером оказалась миловидная девушка с ямочками на щеках. Буторин заранее достал из кармана свое служебное удостоверение, чтобы сэкономить время и не пускаться в долгие объяснения. Девушка вскинула руку к форменной шапке-финке с кокардой.

– Младший сержант милиции Зиновьева! Что случилось?

– Майор госбезопасности Буторин! Здесь ранен человек, произошло преступление. У раненого еще имеются признаки жизни. Срочно вызывайте скорую и оперативную группу.

– Следы преступления, – заученно заторопилась девушка, но Буторин только махнул рукой.

– Быстрее, младший сержант! Следы имеются, и мы их сохраним!

Пока девушка бегала к телефону, чтобы сообщить в дежурную часть, Буторин попросил дворника принести фонарь или хотя бы керосиновую лампу. К счастью, у дворника фонарик оказался. Виктор еще раз осмотрел раненого и не нашел других ранений на его теле. На кирпиче и правда виднелась кровь, причем в приличном количестве. Сразу же возникала мысль, что преступник, который этим кирпичом ударил человека, забрызгался его кровью. По крайней мере, на его рукаве следы крови должны были остаться. А учитывая, что одежда на раненом расстегнута, его обыскивали. Одежда добротная и недешевая. По внешнему виду – инженер оборонного предприятия или советский служащий не низкого ранга…

Встреча на уровне министров иностранных дел должна была прояснить многое. Молотов взял Вышинского за локоть и чуть сбавил шаг в коридоре.

– Идена считают преемником Черчилля, поэтому к его словам следует относиться как к взвешенным, как к проявлению политики Британии. У себя на острове он является лидером палаты общин.

– Я понял, Вячеслав Михайлович, – кивнул Вышинский. – Они отдают нам Польшу полностью, но хотят усилить свое влияние на Балканах. Им важна Болгария, Венгрия, Югославия. Они нас еще попрекнут отношениями с Тито.

Энтони Иден держал себя за столом как истинный английский аристократ и выпускник Оксфорда. Молотов не напрасно ожидал откровенной беседы во время этой встречи. Иден участвовал и в московской, и тегеранской встрече. Манера общения министра была хорошо знакома советскому правительству. И поэтому Молотов спровоцировал англичанина, начав разговор с Венгрии, которая не являлась камнем преткновения. Но Идена нужно было заставить сразу возражать, раскрыться. Молотов начал беседу с подведения итогов вчерашней встречи.

– Вчера маршал Сталин говорил о тех тяжелых жертвах, которые в настоящее время несут советские войска в боях на территории Венгрии. Советская сторона полагает, что ситуация в стране должна контролироваться более тщательно, контакт с лидерами должен быть более плотным. Нужно учитывать, что Венгрия является пограничной с Советским Союзом страной и что заинтересованность Советского Союза в Венгрии понятна. У Советского Союза нет территориальных претензий к Венгрии[3].

Британский министр чуть склонил голову, выражая сожаление. Он явно не ожидал, что русские так сразу начнут отстаивать свое влияние на Балканах, на которое предварительно не особенно и претендовали.

– Я весьма удручен общим положением на Балканах, – заговорил Иден. – Британское правительство было поставлено перед рядом совершившихся фактов, о которых оно не было уведомлено. Несколько месяцев назад Тито нашел убежище на острове Вис и находился под охраной британского флота и авиации. Британское правительство вооружало и поддерживало Тито и спасло его от гибели. Однако Тито, не уведомив британское правительство, выехал с острова Вис в Москву и заключил соглашение о болгарских войсках в Югославии. Между тем болгары обращались с англичанами и американцами так, как будто бы союзники проиграли войну, а болгары ее выиграли. Британские офицеры, находящиеся в Северной Греции, были взяты под стражу болгарскими властями. Я должен просить русских друзей о том, чтобы такому положению был положен конец. Я готов обсуждать условия перемирия для Болгарии, но хотел бы попросить о том, чтобы болгарским властям в Греции были даны указания с уважением относиться к британским офицерам.

– Наглеет, – прошептал, еле двинув губами, Вышинский. – Черное море им нужно.

– В Болгарии необходимо навести порядок, – согласился Молотов, отметив, что Иден удивился поспешному согласию советской стороны. – И, хотя в Болгарии к власти пришло новое правительство, с Болгарии не может быть снята ответственность за участие в войне на стороне Германии. Думаю, что должны быть предприняты практические шаги для того, чтобы болгарские власти должным образом относились к британским офицерам.

Интеллигентная дипломатическая перепалка длилась еще некоторое время, и наконец британец вынужден был приоткрыть свои карты.

– Сделав одну уступку насчет места переговоров, – заявил Иден, – я не могу пойти еще на одну уступку, а именно, согласиться с тем, чтобы после окончания войны в Германии британские и американские представители не участвовали в Союзной Контрольной Комиссии. Союзники воевали с Болгарией в течение трех лет. И в Англии просто не поняли бы, если бы после окончания войны с Германией английские представители не играли бы активной роли в работе комиссии в Болгарии.

– Прежде мне бы хотелось напомнить вам, господин министр, – вежливо улыбаясь лишь уголками губ, ответил Молотов Идену, – о той уступке, которую советское правительство готово сделать. Эта уступка касается подписания условий перемирия с Болгарией. Я не знаю, учитывают ли американское и британское правительства опасность, которая может возникнуть при выполнении их пожелания, чтобы условия перемирия были подписаны маршалом Толбухиным и генералом Вильсоном. Маршал Толбухин не моряк, но поскольку его войска вышли к Черному морю, то его подпись под условиями перемирия и подпись британского командующего на Средиземном море могли бы дать повод болгарам думать, что Болгария является черноморской и средиземноморской державой. У правительства Болгарии может разыграться воображение. Тем не менее, несмотря на эту опасность, советское правительство готово пойти навстречу пожеланиям английского правительства и сделать ему уступку, и согласиться с тем, чтобы условия перемирия с Болгарией были подписаны также и британским представителем.

…Буторин встретился с Шелестовым, когда британские политики уехали. Молотов и Вышинский отправились к Сталину с докладом. С ними уехал и Берия, заготовив целый список своих рекомендаций по дальнейшим переговорам, а также информацию по договоренностям с Тито. Югославского лидера очень беспокоило плохо скрываемое желание западных держав разделить страну по этническому признаку. Он прекрасно понимал, что сильное и многонациональное государство, тяготеющее к СССР, не вписывается в общую картину мира американо-британской коалиции. Шелестов рассказал, что активизировалась закулисная борьба между двумя польскими силами. Зафиксированы несколько попыток негласных встреч Миколайчика с Черчиллем. Но британский премьер упорно предпочитает только трехсторонние встречи.

– Что за суета в особняке? – кивнул Буторин на сотрудников охраны и нескольких гражданских.

– Обычная проверка и подготовка к следующему заседанию, – ответил Шелестов. – Чтобы все работало, чтобы никому не взбрело в голову подложить бомбу или отравить еду.

– Подожди-ка, – насторожился Буторин и сжал локоть Шелестова. – А это кто такой? Вон тот мужчина в сером пиджаке!

– Это? Кузин Степан Артемьевич, инженер-электрик из кремлевской службы энергохозяйства. А что?

От Шелестова не укрылось то, каким тоном Виктор задал вопрос. Он отвел Виктора в сторону, чтобы видеть специалистов за работой, когда они проверяли что-то, открыв дверцу электрического щитка.

– Ну-ка, что у тебя за новости?

– Не знаю, Максим, не уверен, но этот Кузин чем-то неуловимо похож на того человека, которого я встретил поздно вечером возле места убийства на Нижнем Кисловском. Не знаю, осанка, что ли, голову он держит так же, как и тот человек. Я тогда подумал, что тот от холода голову в поднятый воротник прячет, а если это его привычка так голову держать?

– Виктор, это серьезно! – строго сказал Шелестов. – Если у тебя появились основания подозревать в каком-то преступлении человека из состава обслуживающего персонала зданий правительственного комплекса, то это проблема! Его придется срочно задерживать.

– А если на него ничего не будет? Ни единой улики для обоснованного подозрения, тогда что? Отпускать? А если он виновен, но слишком хитер? Тогда он скроется и ни одной ниточки не будет!

– Ты что? Ты забыл особое положение сотрудников обеспечения! – покачал Шелестов головой. – Узнай об этом Берия, и он первым подпишет приказ о задержании! Давай-ка не горячиться, Витя, давай спокойнее.

– Давай, – согласился Буторин уже совсем другим тоном. – Давай проверим, но только ты организуй вокруг пространство так, чтобы этот Кузин не вздумал оказать сопротивление или не попытался бы скрыться. Знаю, что они все тут проверенные и перепроверенные и что не стоит напрасно тень наводить на плетень, старого коммуниста позорить подозрениями. Голос, интонации проверим. Кстати, курит этот Кузин?

– Думаю, что не курит. Берия старается принимать на работу некурящих и не склонных к употреблению алкоголя. Ты это знаешь.

Буторин расстегнул пиджак, провел рукой по пояснице, проверяя наличие пистолета сзади за ремнем. Потом неторопливым шагом двинулся к электрикам, доставая на ходу портсигар с папиросами. Он остановился возле Кузина и, держа папиросу пальцами на уровне лица, локтем слегла толкнул инженера.

– Товарищ, огоньку не найдется?

– Нет, не курящий я, – нервно дернул головой инженер.

Буторина как будто током ударило. Он сразу вспомнил это короткое отрицательное движение головой незнакомца в полутьме на улице, и посадку головы, которая была чуть наклонена вперед и влево, и легкую картавость, вот это хорошо заметное мягкое произношение «р». Ни «г», ни «л», как бывает у картавых людей, а именно мягкое, почти французское «р».

– Значит, опять мне не повезло, товарищ, – улыбнулся Буторин.

Инженер резко повернулся, уставившись на незнакомца в обычном гражданском костюме, в которых тут многие ходят. Наверное, он узнал и голос Виктора. Ведь наверняка если убил он, то та случайная встреча должна была испугать человека. Кузин снова опустил голову и попытался уйти следом за электриками и сотрудником охраны, но на его пути возник Шелестов. Кузин поднял руку до пояса, и было неизвестно, что он собирался сделать. Может, поднять выше и вытереть рукавом испарину со лба или откинуть полу пиджака и достать пистолет. Но пальцы Шелестова сомкнулись железным обручем на кисти его правой руки.

– Спокойно, Степан Артемьевич, – сказал Максим, сжимая руку инженера. – Не делайте резких движений и не привлекайте к себе внимания.

Шелестов улыбнулся так, будто они вели приятный разговор с инженером, и даже приобнял того за плечи, успев провести рукой по пиджаку и убедиться, что за ремнем и под мышкой у Кузина нет пистолета. Пистолета, скорее всего, нет, потому что при проходе оцепления охраны всех гражданских сотрудников тщательно обыскивают. Впрочем, инженер и не думал сопротивляться. Он побледнел, его взгляд как будто остановился. За Шелестовым он пошел безропотно, никак не отреагировал, когда открылась дверь и Буторин довольно сильно толкнул Кузина в спину, чтобы тот вошел внутрь.

Это была небольшая комната, дверь которой снаружи прикрыта занавеской из плотной ткани. Площадь комнаты не больше шести квадратных метров. Здесь стоял платяной шкаф, квадратный стол и несколько стульев. В комнате не было даже окна, зато присутствовала на стене розетка для телефонного аппарата. Возможно, когда-то эту комнату использовали для экстренных телефонных переговоров. Причем для своих сотрудников, потому что выглядела комната совершенно не так, чтобы ее можно было показывать иностранным дипломатам.

Здесь оперативники уже не церемонились. С Кузина сняли пиджак и обыскали по всем правилам, включая рукава и штанины. Инженер не возражал, не оправдывался, не взывал к здравому смыслу и не убеждал, что все это ошибка. Буторин понял, что Кузин именно тот самый человек, которого в ночь убийства он встретил на улице, и что Кузин его тоже вспомнил. И самое главное, инженер вел себя так, как будто он признавал себя виновным.

– Степан Артемьевич, – Буторин подошел к Кузину почти вплотную, – вы ведь коммунист, коммунист со стажем. Вы прошли все проверки, прежде чем вас допустили к электрохозяйству правительственных зданий. Что произошло той ночью, когда я вас окликнул на улице и попросил «огоньку»? За что вы убили того человека? Почему оставили его в подворотне, вытащив из его карманов все до последней мелочи. Мы убеждены, что это было спонтанное решение, вы не готовились к этому преступлению, не планировали его. Вы убили этого человека при первой же возможности и первым, что вам подвернулось под руку, – обломком кирпича. Кто этот человек, за что вы его так?

– Человек? – неожиданно переспросил Кузин и поднял глаза на Буторина, потом перевел взгляд на Шелестова, глядя на оперативников, как на малых детей, которые еще ничего не понимают. – Человек, вы сказали? Да это же не человек! Это зверь, дикий, беспощадный, кровожадный. Он хуже зверя, потому что зверь убивает только тогда, когда ему жрать хочется, а этот убивает ради удовольствия, ему нравится убивать, ему нравится ужас, который испытывают жертвы и окружающие, он наслаждается этим ужасом. Такие, как он, не должны ходить по земле, они вне всяких законов: и человеческих, и божеских для тех, кто верит в бога.

– Кто он? – мрачно спросил Шелестов. – Расскажите нам!

– Поручик Овсянников, – произнес каким-то загробным голосом Кузин, опустив голову, – палач из банд атамана Семенова, зверствовавших на Дальнем Востоке и в Забайкалье.

– Так что же вы, – Шелестов аж поперхнулся, – вы что, не знаете, как действовать в таких случаях? Вы узнали в ком-то врага и не заявили ни в милицию, ни в НКВД. Вас же инструктировали, когда принимали на работу. Или вы нам рассказываете не всю правду? И правду ли?

– Этот человек… – Кузин вдруг поднял лицо и посмотрел на оперативников безумными глазами; он вытянул руку, указывая куда-то в стену, и пальцы его тряслись. – Этот убийца, на нем крови столько, что ни один другой на его месте не смог бы жить. Этот Овсянников на моих глазах отрубил голову моей жене… шашкой. Там, на Дальнем Востоке… Когда начались провокации на КВЖД. Мы работали с ней там в молодости…

И тут инженер как-то странно оступился, вытянул руку, пытаясь опереться о шкаф, но не дотянулся и повалился на бок. Буторин едва успел подскочить и подхватить падающее тело. Кузин хватал побелевшими губами воздух и пытался разорвать пальцами ворот рубахи. Шелестов выбежал в коридор, и в комнате сразу стали слышны голоса:

– Куда Кузин делся?

– Да я видел: он вон по коридору с кем-то выходил…

– Товарищи, ну найдите же его в самом деле, нет же времени совсем. Ехать пора.

– Машину быстро и врача сюда! – громче всех гаркнул Шелестов. – С сердцем у него плохо.

Платов, когда узнал о Кузине и подозрениях, начал распоряжаться быстро и энергично. Он сразу же назначил охрану, которая должна была сопроводить Кузина в ведомственную больницу и охранять его палату круглосуточно, не допуская никаких контактов. Он позвонил в кадры и попросил подготовить личное дело Кузина. Буторина он отправил на квартиру к Кузину, благо тот жил один. Шелестов отправился знакомиться с делом Степана Кузина.

Сотрудник отдела кадров был пожилым мужчиной с седыми пышными и до невозможности прокуренными усами. Под носом, там, где он в зубах часто держал самокрутку или папиросу, его усы из седых превратились в желтые и даже с какой-то зеленью. В помещении было почему-то холодно, и старик кутался в наброшенное на плечи старое зимнее пальто на вате с отложным воротником из облезлой лисы.

– Кузин, Степан Артемьевич, – глухо покашливая, сказал кадровик и положил перед Шелестовым картонную папку с номером на обложке, написанным чернилами.

Там было еще два пятизначных номера, но все предыдущие были зачеркнуты. Шелестов подумал, что за время хранения личного дела в кадрах менялись виды учета, а может, какие-то новшества заставляли перекладывать дело из сектора в сектор. Старик ушел к себе за деревянную перегородку, оставив гостя наедине знакомиться с делом. Шелестов пересел за стол, над которым висела лампочка, и там было светлее. Он открыл папку и стал читать анкету, автобиографию, написанную собственноручно Кузиным. Здесь же были подшиты справки, копии запросов и ответы на запросы, характеристики с предыдущих мест работы, из партийных органов. С большим удивлением Шелестов прочитал о награждениях Кузина. Его награждали не только почетными грамотами к праздничным датам, не только премировали денежными суммами и путевками в санатории. У него были три государственных награды – три медали. Причем первая из них – медаль «За боевые заслуги», а две других – «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие».

«Да, непростая жизнь была у этого человека», – закрыв папку, подумал Шелестов и посмотрел на часы. Он просидел над личным делом больше часа, изучив шаг за шагом всю жизнь Кузина. Правда, в личном деле ничего не было сказано о жене Кузина, погибшей в 1929 году. Значит, придется отправлять запросы, искать людей, которые знали Кузина по работе на КВЖД. И наводить справки о бывшем белогвардейском поручике Овсянникове, который якобы служил у атамана Семенова. Овсянников, если это он, мог прибыть в Москву с Востока. «Почему? Не знаю, – подумал Шелестов. – В принципе, этот Овсянников, если он работает против СССР, мог легализоваться под чужим паспортом в любой точке страны. Не обязательно, что он только прибыл из-за границы в связи с конференцией. И не обязательно в связи с конференцией».

Вернув кадровику папку, Шелестов попросил телефонный аппарат и позвонил в больницу. Сердце невольно сжалось – а если сейчас скажут, что Кузин умер… Но непоправимого не случилось. Медицинская сестра, поднявшая трубку, позвала дежурного врача, и тот сказал, что сердечный приступ удалось купировать, что, по мнению врача, причиной приступа стало нервно потрясение, а не болезнь сердца. Типичный обморок в результате стресса. Больному нужно полежать, ему следует провести курс инъекций внутримышечно и пропить некоторые витамины. Ну, по крайней мере, здесь все не так страшно, успокоился Шелестов.

А Буторин в это время в присутствии представителя жилищной администрации открывал запасным ключом квартиру Кузина. Немолодая женщина в высоких ботиках и драповом пальто прекрасно понимала, что задавать вопросы сотруднику НКВД не стоит. Раз приехал, раз потребовал, значит, так надо. Им там видней. Разберутся сами, а ее дело подчиниться и оказать всяческое содействие. Она даже не стала входить в квартиру – осталась на лестничной площадке.

Буторин включил свет и постоял в прихожей, осматриваясь. Обуви никакой, кроме тапочек, больше нет. Тапочки, кстати, только мужские и всего одна пара. Значит, гости не приходят, женщины не посещают. Полы чистые, следов ботинок или сапог на паркете нет. Значит, никто в верхней обуви не проходит запросто в квартиру. Одиноко живет Кузин. И на крючке вешалки в прихожей только один старый плащ и черное драповое пальто. А ведь в этом пальто он и был в тот вечер, вспомнилось Буторину.

Осмотр пальто вскоре дал свои результаты – на правом рукаве с внутренней стороны он нашел несколько подсохших капель. Кровь? Вполне возможно. Нужно отдать в лабораторию, чтобы специалисты определили. А вот на лацкане пальто что-то неумело, но старательно замывали. Разводы от мыла остались. Не кровь ли Кузин пытался застирать? Мог он не догадаться, что на рукаве тоже осталась кровь убитого? Мог, она же осталась с внутренней стороны, мог и не увидеть.

Оставив пока пальто на вешалке, Буторин стал методично обходить всю квартиру. Он не знал, что искать. Нужно как минимум получить представление об образе жизни жильца квартиры, а потом уже попытаться понять, какие вещи характерны для него, для его квартиры, а какие нет. Найти что-то из вещей убитого вряд ли удастся. Не потащит это Кузин к себе домой. И Буторин стал осматривать шкаф, подоконники, выдвижные ящики, другие вещи. Вещей было мало: две рубашки, вельветовая летняя куртка, старая потертая кожаная куртка, старые брюки на гвозде, свитер. В ящике нижнее и постельное белье. На кухне почти нет посуды. Между створками окна стоит початая бутылка водки. Тоже хороший признак. Только у пьяниц дома нет алкоголя. Они выпивают его сразу, едва приобретя и принеся домой. У малопьющих, знающих меру всегда в доме найдется бутылка, чтобы выпить рюмочку с мороза или угостить редкого гостя, которого случайно занесет в его квартиру.

Вечер был спокойным и не по-осеннему тихим. Черчилль вынул изо рта незажженную сигару и протянул Сталину руку.

– Надеюсь, что наша сегодняшняя встреча будет плодотворной. Нам предстоит решить несколько насущных вопросов, без которых дальнейшее движение вперед невозможно. Вы понимаете меня, господин маршал?

– Мы обязательно договоримся, господин премьер-министр, – пообещал Сталин, отвечая рукопожатием. – Ведь вы для этого и прибыли в Москву. А я не могу позволить, чтобы руководитель правительства вашей страны бесполезно тратил свое время на такие переезды.

Они разговаривали тихо, и в зале было слышно только как щелкали затворы фотоаппаратов, жужжали кинокамеры. Репортеры пытались в наиболее выгодных ракурсах запечатлеть историческую встречу лидеров двух величайших держав. Делегации стали рассаживаться вокруг большого круглого стола. Сталин и Черчилль сидели друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Часть репортеров покинула зал. Остались лишь те, кто входил в «службу протокола». Те фотографы и кинодокументалисты, которые должны были зафиксировать встречу. Федора Арсеньевича Четверухина уговаривали использовать немецкий фотоаппарат «лейка II», но он только улыбался в пушистые усы, уверяя, что уже два года с успехом пользуется отечественным «ФЭДом», который его ни разу не подводил. В нем вся сила нашего НКВД[4], шутил старый фотограф и многозначительно подмигивал.

После нескольких дежурных фраз Черчилль открыл папку, которую перед ним положил его секретарь. В папке лежали исписанные неровным почерком листы бумаги с личным вензелем премьер-министра. Пробежав глазами текст на одном листе, потом на втором, Черчилль снова оставил сигару в руке.

– Я предлагаю, господин Сталин, обсудить польский вопрос как один из наиболее сложных и прошу вашего согласия на участие в его обсуждении премьер-министра эмигрантского правительства Польши Миколайчика, польского посла в Москве Ромера и председателя лондонской Рады Народовой профессора Грабского. Мне кажется, что эти господа должны узнать наше мнение в первую очередь. Ведь они представляют здесь свою страну.

Сталин прекрасно понимал суть этого простого и незамысловатого хода – начать беседу с незначительных вопросов. Судьба Польши решена без обсуждений, Британия даже не станет пробовать вмешиваться в этот вопрос. Скорее всего, Черчилль встанет на сторону Москвы. Но после этого он потребует поддержания его интересов, интересов Британии на Балканах. Уступка за уступку, но только уровень разный.

– Я согласен с вами, – кивнул Сталин, даже не изменившись в лице. Взгляд его желтоватых тигриных глаз был непроницаем. – Но мы должны учитывать мнение разных сторон, которые имеют право знать наши пожелания в этом вопросе. Я предлагаю также пригласить представителей Польского комитета национального освобождения – временного исполнительного органа Крайовой Рады Народовой. Она была создана под эгидой советского правительства поляками, находящимися на территории СССР и сражающимися вместе с советским народом с нацистами.

Черчилль, скорее всего, знал, что такой будет ответная реакция Сталина. Он был осведомлен и о том, что представители Польского комитета национального освобождения тоже прибыли и ждут в отдельной комнате приглашения. Британский премьер прекрасно знал все подробности этих шагов, предпринятых Советским Союзом, и понимал, что отступать в этом вопросе Сталин не намерен. Польский комитет национального освобождения (ПКНО) был образован в июле 1944 года в Москве. В состав ПКНО вошли представители Польской рабочей партии, Союз польских патриотов, Рабочей партии польских социалистов, партии Стронництво людове и Демократической партии. Комитет возглавил Эдвард Осубка-Моравский.

Советский Союз после вступления Красной Армии на территорию Польши создал ПКНО как союзное и полностью подконтрольное Сталину правительство, несмотря на то что после оккупации Польши в 1939 году еще существовало правительство Польши в изгнании. Первым документом ПКНО был провозглашенный 22 июля в Хелме так называемый Июльский манифест ПКНО-1944. Он содержал программу строительства народно-демократической Польши. Резиденцией ПКНО являлся вначале г. Хелм, затем, с августа 1944 года, Люблин. После создания ПКНО на подконтрольных советским войскам территориях Польши началось формирование местных просоветских органов государственной власти – Рады народовой (народных Советов). В общей сложности вплоть до окончания Висло-Одерской операции было создано 8 воеводских, 100 поветовых и городских и 300 гминных народных советов.

И все же сегодня это оказалось обычным прощупыванием готовности к обсуждению, рамок обсуждения, уточнением позиций сторон. Самое серьезное обсуждение с поляками планировалось позже. Черчилль после нескольких фраз общего содержания достал из папки чистый листок бумаги с личным знаком WSC и крупными буквами небрежно набросал на нем какие-то слова и цифры. Листок он подвинул Сталину. Такой резкий переход в обсуждении вопросов, видимо, был рассчитан на эффект неожиданности, а может быть, и растерянности. Но Сталин был готов. Более того, они с Молотовым только вечера обсуждали эти цифры, выстраивая свою политическую позицию. На листке столбиком были выписаны названия стран и проценты:

Румыния 90 % – СССР, 10 % другие

Венгрия 50 %/50 %

Югославия 50 %/50 %

Болгария 75 % – СССР, 25 % другие

Греция 90 % – Великобритания в сотрудничестве с США, СССР 10 %

Шелестов ждал Сосновского в машине, стоявшей в темном переулке. Михаил появился из темноты в точно оговоренное время и уселся на переднее сиденье, обдав Максима волной аромата дорогого одеколона. В распахнутом пальто виднелся двубортный костюм из хорошей ткани, в нагрудном кармане виднелся уголок платка в цвет галстука.

– Ты куда это собрался в таком виде? – с усмешкой спросил Шелестов.

– Вечеринка в кругу иностранных журналистов в американском посольстве, – развел руками Сосновский. – Не имел права отказываться.

– Ты смотри там с официальными мероприятиями. Документы у тебя не очень надежные для твоей легенды.

– Я же нештатный корреспондент, я же человек мира. – Подчеркивая значимость своих слов, Михаил поднял указательный палец. – И потом, кто там сумеет в ворохе информации найти, писал ли я год назад для «Таймс» или не писал? Я вообще по моей легенде большую часть времени провел в Латинской Америке, а до войны – в Германии. Не знаю такого человека, который бы сейчас в этих условиях мог бы доказать, что я самозванец. На все нужно время, а его у нашего противника нет.

– Ну, кое-что можно найти и сейчас, – возразил Шелестов. – Есть информация относительно Нила Уэлча. Он никогда не работал в американском журнале «Джорнелизм куортерли». Если ты скажешь, что он тоже нештатный репортер, который зарабатывает тем, что найдет и что продаст какому-нибудь издательству, то все не так. Он предоставил официальные документы от журнала для аккредитации на конференции в Москве. Такие документы на его имя не готовились и не выдавались. Ольга Садовская также в этом издании не числится штатным сотрудником. Но она предъявила американский паспорт с отметкой въезда во Владивостоке. Есть подозрение, что и Садовская, и Уэлч перешли границу нелегально в Маньчжурии. Сведения точные, получены из США от резидента Платова.

– Оперативно, – уважительно покачал Сосновский головой. – Надеюсь, что информацию на меня никто здесь не получил с такой же оперативностью.

– Надеюсь, – поддержал Шелестов. – Ты не очень рискуешь сегодня?

– Не знаю. Думаю, что не очень, – подумав, ответил Сосновский. – Я дал понять, что знаю немецкий язык, я дал понять, что интересуюсь повесткой конференции и особенно японским вопросом. Я намекал, что имею сведения о мнении союзников по этому вопросу и могу узнать своевременно о принятом СССР решении. Честно говоря, я рассчитывал, что меня будет прощупывать кто-то другой, чтобы не выдать агентов. Может быть, они даже кого-то будут использовать для этого «втемную».

– Ты не перестарался, например, с буфетчицей Елизаветой Голубевой?

– А что? Я надеялся, что Буторин ее прикроет и защитит, если что.

– Защитил! – Шелестов помолчал, потом продолжил рассказывать: – Он заподозрил слежку за ней, а потом вовремя подоспел, когда некто вооруженный пытался попасть к ней в квартиру. К сожалению, не по вине Виктора этот человек погиб, и у нас снова нет концов. И мы не знаем, в связи с какой темой у них возник интерес к Голубевой. И не знаем, у кого именно.

– Ладно, учту. – Михаил посмотрел на наручные часы. – Ну, мне пора. Буду иметь в виду твою информацию. Дам себя прощупать сегодня, но никаких категорических и прямых ответов. Только намеки. Думаю, что сегодня я их просто своей персоной заинтересую еще больше.

– Давай. – Шелестов пожал Сосновскому руку. – Удачи тебе!

В английское посольство Сосновский заявился вовремя. Советская наружная охрана не препятствовала, только наблюдала, как гости проходят в особняк на улице Куйбышева. Внутри паспорт у Михаила проверили, быстро сравнив фото на документе с лицом визитера. Служащий взял у гостя пальто и шляпу. Подойдя к большому зеркалу в вестибюле, Сосновский поправил волосы, которые, в общем-то, и не следовало поправлять. Просто нужно было убедиться, не является ли он уже объектом чьего-то пристального внимания. Хотя именно в вестибюле никого из приглашенных не было, только пара официантов, гардеробщик, двое крепких молодых мужчин, очень похожих на морских пехотинцев в штатском.

Где-то внутри звучала приятная музыка, видимо, играл приглашенный струнный квартет. Играли, кажется, Императорский вальс для струнного квартета Штрауса. Пора входить в роль, решил Михаил, доставая из кармана кожаный портсигар с тремя сигарами. Официант сразу же появился рядом с гостем, держа наготове ручную гильотинку для обрезания кончика сигары. Сосновский, намереваясь играть роль человека, который не один год прожил в Латинской Америке, кстати, вспомнил, что этот инструмент называется там кортаперильяс. Прикурив от поднесенного канделябра, Сосновский взял в левую руку бокал с шампанским и не спеша пошел в зал.

В зале было уже человек десять репортеров. Причем не все стремились быть одеты по-светски чопорно. Едва ли не половина гостей, наоборот, демонстрировала в одежде демократичность, была одета даже с некоторой небрежностью. На них были и вельветовые, и замшевые куртки, и косынки на шее. Эта часть гостей была больше похожа на охотников, выехавших на сафари в джунгли и вдруг решивших провести вечер в отеле европейского стиля. «Ах вы, сволочи, – подумал Сосновский, со снисходительной улыбкой окидывая зал внимательным взглядом, – сафари вам тут. Страна кровью обливается, а вы приехали как в джунгли».

– О, Пол, рад вас видеть! – воскликнул один из репортеров, кажется, канадец, и поднял бокал. – А мне показалось, что вы из-за каких-то важных дел покинули Москву!

– Сейчас самые важные дела на планете здесь, дружище! – рассмеялся Сосновский.

– Вы как всегда изящны, мистер Дарелл. – Появившаяся рядом Ольга Садовская была в узком платье с глубоким декольте.

– Старался вас покорить, мисс Ольга, – чуть склонил голову Михаил, пытаясь понять, здесь ли второй «американец». – Если вы здесь, все должно стремиться также к совершенству.

– Форм? – игриво вскинула красивые брови Ольга.

– Не столько форм, сколько содержаний, – понизив голос до интимных интонаций, проговорил Сосновский. – Ибо сказано, что сосуд ласкает взор, но только сосуд наполненный ласкает душу.

– Восточная философия, Пол? – Подошедший Нил Уэлч посмотрел на сигару в руке Сосновского и потянул носом.

– Отнюдь, Нил! Не восточная, а скорее американская. Я имею в виду не нацию, а континент. Мудрость аборигенов Латинской Америки порой поражает. Их взгляды на мир, на отношения между людьми, их представления о гармонии всего сущего поражают воображение белого человека. Кстати, самые лучшие сигары именно кубинские.

Вечер проходил как обычно. Играла музыка, гости пили, общались, иногда танцевали. «Шведский стол» пополнялся закусками, прохладные вина появлялись на столе снова и снова. Сосновский решил, что прошло вполне достаточно времени, чтобы ему уже можно было опьянеть. И, подхватив одну из тем разговора, которая появилась в зале, он начал разглагольствовать с чуть заплетающимся языком:

– Ну, господа, будьте реалистами. Идеи социал-национализма появились не случайно и не в одном обособленном географически месте. Я намекаю на итальянский фашизм тоже. Это не случайность, друзья мои, это закономерность. Когда средний класс в Европе начал жиреть, появилась философия, которая питалась этим жирком. Вы думаете, что Советы, покончив с нашей помощью с Гитлером, уничтожат это явление раз и навсегда? Хочу вас разочаровать. Корни национализма слишком глубоко проникли в землю социальной культуры. Результатом этой войны будет только срезание верхушек. А корни останутся. – Сосновский придал своему лицу хитрое выражение. – Вы думаете, что мы переловим всех наци, всех эсэсовцев, всех гестаповцев и заживем как прежде? Ничего подобного.

– А что, не переловим? – улыбнулся Уэлч.

– Идеи переловить нельзя, – ответил Сосновский. – Вы даже не успеете удивиться, когда на этой планете снова заколосится в новой форме прежняя идея расового превосходства. Откуда снова она начнет разрастаться и захватывать умы и страны? А, например, из Аргентины! Но… тсс…

Сосновский прижал палец к губам и буквально упал в кресло. Вид у него был расстроенный, уставший. Нижняя губа чуть отвисла. Неуверенными движениями он начал доставать из кожаного чехла новую сигару. Прикуривая, Михаил старательно делал вид, что не заметил подсевшую слева от него на стул Ольгу Садовскую. «Я ее не вижу, даже не ощущаю запах ее духов, – твердил себе Михаил. – Я пьян и немного теряю контроль за своей речью. Сболтнул лишнее я именно потому, что я журналист, творческая личность, мои теории и умозаключения так и рвутся наружу, чтобы покорить коллег и потенциальных читателей и поклонников. И поклонниц тоже».

– Милый Пол, – тихо проворковала женщина, – а что вы имели в виду, когда говорили про Латинскую Америку, Аргентину?

– Возрождение нацизма, – делая вид, что с трудом выговаривает слова, ответил Сосновский.

– Или «крысиные тропы» проекта ОДЕССА?[5]

– Мадам, у меня был один знакомый торговец. Он поднялся на борьбе с грызунами… Но фамилии его я не помню. – Сосновский развел руками.

– Доверьтесь мне, Пол, – зашептала на ухо Сосновскому Ольга. – Я могу заплатить за информацию очень хорошо. Я же знаю, у вас всюду отличные связи, даже здесь, в Москве. Вы умеете ладить с людьми, вы умеете располагать их, вызывать на откровенность. Есть страна, где вас никто и никогда не тронет. Там, где восходит солнце, там вас ждут с распростертыми объятиями.

– Мисс Ольга, вы не представляете, как давно я хотел посетить Японию. – Сосновский, кряхтя, поднялся из кресла, уронил на пол сигару, но подскочивший официант мгновенно подобрал ее и положил в пепельницу. – Мадам, с самого моего детства. Но, увы, я родился не там, где нужно.

Он повернулся к выходу, когда женская нежная, но сильная ручка легла ему на локоть, пытаясь остановить. Сосновский заметил, как Уэлч сделал Ольге знак отпустить пьяного. Михаил вышел под осеннее небо и глубоко вдохнул, набирая в легкие чистый, немного пряный воздух. Теперь главное. Они меня просто так не отпустят или обязательно проследят за мной. Кто? У них не так много своих людей здесь. Тем более что двое погибли. И Овсянников, и этот, который попал под машину. Хотя со вторым не все ясно. Кто? Сосновский прошел вдоль кованого забора вправо под крону большого каштана и, подняв воротник пальто, надвинул шляпу на самый нос.

Интуиция не подвела: из машины, стоявшей напротив посольства, вышел человек, оглянулся по сторонам и направился в сторону Сосновского. Одет он был прилично: под расстегнутым пальто двубортный пиджак в полоску. Молодой мужчина, меньше тридцати лет. Интересно, что ему нужно? На наемного убийцу не похож, для дипломата слишком молод. Милицейский автомобиль с фургоном вывернул из-за угла и медленно проехал мимо британского посольства. Возле темной фигуры Сосновского милицейский автомобиль остановился. Видимо, он показался им подозрительным, да еще неподалеку от иностранного посольства. Человек в пальто, направлявшийся к Сосновскому, сразу остановился, потом перешел на другую сторону улицы и стал ждать, нервно крутя головой и озираясь по сторонам. Открылась пассажирская дверца кабины, и на асфальт спрыгнул плечистый сержант.

– Гражданин, предъявите ваши документы! – потребовал он.

Сосновский открыл было рот, а потом решил провести эксперимент. А что будет делать тот человек из машины, если милиционеры меня сейчас заберут. Он явно чего-то хотел, направляясь ко мне. И не выглядит он как убийца, да и незачем меня убивать кому-то. Наверняка ждал, чтобы поговорить, что-то предложить. Я его не знаю, а он меня знает. Ну и пусть проявит себя.

– Не предъявлю, – ответил Сосновский милиционеру и пошатнулся как пьяный.

– Что? – опешил сержант. – Гражданин, вы обязаны предъявить документы по первому требованию работника милиции. Если вы отказываетесь, я буду обязан принять меры.

– Принимай! – расплылся в пьяной улыбке Сосновский. – Ты меня напугать хочешь, сержант? А я вот просто возьму и уйду, а ты мне ничего не сделаешь…

Договорить Сосновский не успел. Как он и ожидал, открылась боковая дверь фургона, и на землю спрыгнул второй милиционер. Церемониться они не стали, да и Михаил не особенно сопротивлялся. Еще не хватало пострадать при задержании. Ребята крепкие, наверняка владеют кое-какими приемами задержания. Могут и руку вывихнуть, а то и сломать. И будут правы! Дрыгая ногами и имитируя слабое сопротивление, Сосновский дал запихнуть себя в фургон, успев, правда, бросить взгляд на неизвестного в пальто, стоявшего возле своей машины и наблюдавшего за скандалом.

В машине Сосновский присмирел, сидя на лавке и глядя себе под ноги. Милиционер, сидевший напротив, начал его стыдить и взывать к совести советского гражданина. Сосновский улыбнулся, но промолчал: спектакль не окончен, эксперимент не доведен до конца. Кто же такой этот молодой человек, который хотел подойти к Сосновскому на улице возле посольства? Возле отделения милиции Сосновского выгрузили из машины, поддерживая под руки, и отвели в дежурную часть. Суровый капитан положил перед собой журнал регистрации доставленных и взял перьевую ручку. Выслушав сержанта, он перевел взгляд на Сосновского.

– Ну, гражданин, документов у вас, я так понимаю, нет. Назовите свое имя, отчество и фамилию.

– Есть документы, товарищ капитан, – совершенно трезвым голосом ответил Сосновский и расстегнул пальто, а потом пиджак.

Оба милиционера сделали шаг к задержанному, потому что, как показывает опыт, неизвестный мог достать что угодно, вплоть до огнестрельного оружия. Но Сосновский распахнул пиджак и двумя пальцами демонстративно достал из небольшого потайного кармашка служебное удостоверение НКВД.

– Ребята, извините, но мне нужно было разыграть этот спектакль с задержанием. Оперативная необходимость.

– Ну, товарищ майор. – Сержант переглянулся со вторым милиционером. – Вы бы хоть как-то намекнули, подмигнули, что ли.

– Все должно быть чисто и естественно. Если бы я намекнул, вы бы не так старательно мне руки выкручивали.

– Ну, если все в порядке, товарищ майор госбезопасности, – дежурный вернул Сосновскому удостоверение, – то вы можете, конечно, идти.

– Нет, я прошу вас еще немного мне помочь, товарищи. – Михаил кивнул на входную дверь. – За мной может сюда приехать один человек. Не обязательно, но может. Вы меня вот тут на лавку посадите. А когда он придет справляться обо мне, вы у него документы, как и положено, проверьте и погромче вслух назовите его имя и фамилию, чтобы я услышал. А потом, если можно будет меня отпустить, я кивну и пальцами сделаю вот так, например.

Сосновский свел крестом указательный и средний пальцы левой руки и продемонстрировал капитану свой условный знак. Потом, передав ему свой американский паспорт, уселся на скамейку у стены и стал изображать задремавшего пьяного человека. Михаил не ошибся в своих предположениях. Не прошло и пятнадцати минут, как в дежурную часть вошел тот самый молодой человек. Он внимательно посмотрел на «спящего» американского репортера, потом подошел к стойке дежурного.

– Товарищ капитан, добрый вечер! Я из Наркомата иностранных дел. – Мужчина достал из нагрудного кармана удостоверение и протянул дежурному. – Моя фамилия Лазарев. Вы задержали иностранного гражданина.

Дежурный посмотрел в удостоверение, вернул его молодому человеку и кивнул на сидящего на лавке Сосновского.

– Так мы же не знали, что он иностранец. Стоял пьяный возле иностранного посольства, а там делегация из Великобритании, американские товарищи, значит. А он документы отказывается предъявлять и ведет себя вызывающе. Чего с него взять, коль пьяный. А то, что по-русски говорит плохо, так, может, спьяну и говорит так. Сейчас-то разобрались, вот его паспорт. Нашли в кармане.

– Дайте мне его документы. – Лазарев взял американский паспорт Сосновского на имя Пола Дарелла, пробежал его глазами и сунул в карман. – Я могу его забрать? Все же разъяснилось. Я доставлю Пола Дарелла в американское посольство, и пусть американцы сами о нем позаботятся.

Сосновский сложил пальцы, подавая условный знак дежурному, что он не возражает против такого решения. Вопрос, что будет делать этот человек, назвавшийся Лазаревым? В лицо его Сосновский ни разу не видел. По крайней мере, там, где проходила конференция, он не мелькал ни в обслуге, не в представительстве. «Откуда он знает меня, – размышлял Михаил, – зачем я ему, что он замыслил на самом деле? Если отвезет в американское посольство, это будет удивительно. А если нет? Плевать, времени нет на сложные многоходовые операции с детальным просчетом поступков всех игроков. Конференция продлится всего несколько дней, и успеть надо сделать многое».

Михаил позволил поднять себя с лавки и, придерживая за пояс, вывести на улицу. Он мычал, крутил головой и выражал недовольство поочередно на трех языках: на плохом русском, хорошем немецком и довольно внятном английском. Он понимал, что общение на английском сразу выдаст в нем не американца. Для этой роли он должен владеть английским в совершенстве, так, как он владеет немецким. Но на этот случай Михаил себе уже придумал легенду. Американец по паспорту, он вырос и провел большую часть жизни в Аргентине в немецкой колонии. Там семья дружила с русским эмигрантом. И Пол с детства, играя с русскими детьми соседа, выучился русскому почти как родному. Только вот немецкий для него с детства был роднее английского. Вроде бы правдоподобно. На несколько дней такой легенды хватит. Этого он и решил придерживаться. Неожиданно Лазарев проворчал на идеальном немецком:

– Вы свинья, Пол Дарелл, разве можно так пить!

«Отлично, – с удовольствием подумал Сосновский. – Значит, основной у Лазарева как у служащего дипломатического корпуса немецкий. Значит, так и будем общаться. Теперь следует выяснить, что ему нужно от меня». Мотая головой на поворотах и сползая с сиденья, Сосновский успевал через полуприкрытые веки наблюдать за улицами, проносившимися за окном автомобиля. Американское посольство находилось в другой стороне. В Замоскворечье машина свернула с дороги и, проехав по короткой улице, остановилась у невысокого одноэтажного деревянного дома.

– Куда ты меня ведешь? – капризным тоном начал выяснять Сосновский, но все же позволил довести себя до ступеней и завести в дом.

В доме пахнуло забытыми с детства запахами частного деревенского дома. Печка, веники, запах влажной древесины и недавно горевшего керогаза. Лазарев стащил с Сосновского шляпу, пальто и попытался незаметно обыскать его, но Михаил решительно пресек эти попытки. Еще не хватало, чтобы это хитрый молодой человек нашел в потайном кармане служебное удостоверение майора государственной безопасности. Нелепо оттолкнув Лазарева, Михаил, шатаясь, пошел к дальней стене, где увидел кровать, застеленную одеялом с подушками под тюлевыми покрывалами. Он рухнул на кровать лицом вниз так, чтобы потайной карман с удостоверением оказался под ним.

– А, черт бы тебя побрал, – хмуро проговорил молодой человек и вернулся ко входу.

Он повесил пальто своего гостя на гвоздь, снял свое пальто. Постояв, озираясь, Лазарев развернул в сторону пьяного американца плетеное кресло и уселся в него в темноте. Видимо, чтобы как-то скоротать в дреме остаток ночи и дождаться утра. Сосновский шумно дышал, соображая о произошедшем. Ну, убивать его никто не собирается, на похищение это особенно и не похоже. Наверное, этот тип сам не знает, куда вести американца, но зачем-то он ему нужен. Утро вечера мудренее, решил Сосновский и задремал сам. Все же выспаться надо хоть немного. Завтрашний день может принести самые неожиданные новости и преподнести самые неожиданные события.

Остаток ночи прошел спокойно. Сосновский то проваливался в сон, то просыпался от того, что ему было неудобно лежать. Он сделал несколько попыток начать храпеть, но у него не получилось. Для этого нужно лежать на спине, чтобы звуки казались правдоподобными. Лазарев не шевелился в своем кресле. Когда за окном начало светать, Сосновский услышал шорохи и чуть приоткрыл глаза. В полумраке комнаты его похититель делал энергичные движения, наверное, это у него была зарядка. Потом полилась вода в таз под рукомойником, потом загорелся керогаз под чайником. Когда чайник закипел, Сосновский решил, что надо изображать пробуждение.

Застонав и ворча по-немецки себе под нос, он заворочался, повернулся на спину и открыл глаза. Сейчас самое время проявить удивление. «Я проснулся черт знает где, я ничего не помню и у меня раскалывается голова! Ну-ка, представим все это и сыграем лицом». Сосновский заворочался и стал вставать. Усевшись на кровати, он уставился на Лазарева так, как будто видел его впервые в жизни.

– Где я нахожусь? – еле ворочая языком и представляя, как у него сухо во рту, что язык буквально прилипает к нёбу, потребовал Сосновский по-русски. – Вы кто?

– Вы что, ничего не помните? – так же по-русски спросил мужчина.

– Вода здесь есть? – Пропустив мимо ушей вопрос, Михаил уставился на ведро под крышкой, стоявшее на лавке у входа.

В доме было несколько пустовато, но чисто. Не хватало мебели, не хватало всяких ковров и ковриков, которыми обычно изобилуют частные дома. Ставни на окнах открытые, и теперь, когда стало светать, было понятно, что стекла давно не мылись. Значит, дом нежилой, но порядок в нем поддерживается. Любопытно, что это за нора такая. Сосновский под внимательным взглядом своего похитителя доковылял до ведра и зачерпнул из него ковшиком воду и стал жадно пить. Напившись, он дошел до рукомойника, сполоснул руки, поплескал на лицо и вытерся чистым потрепанным полотенцем.

– Вы кто? – попытался снова осведомиться Михаил и уселся на табурет перед кухонным столом напротив Лазарева.

– Вы вчера были сильно пьяны, – спокойно заговорил мужчина, – попали в милицию. Узнав, что вы иностранец, позвонили в Наркоминдел, и я приехал забрать вас оттуда.

– Где я? – снова коротко спросил Михаил и обвел взглядом стены и даже потолок дома.

– Это один пустующий дом, – пояснил Лазарев, доставая из стола банку с чаем и заварочный чайник. – Я привез вас вчера сюда, чтобы утром можно было поговорить.

– Не хочу ничего и ни с кем говорить, – отмахнулся Сосновский и, тяжело поднявшись с табурета, направился к выходу, но Лазарев окликнул его.

– Остановитесь, мистер Дарелл! Куда вы без паспорта? Да еще после вчерашнего!

– Что? – Сосновский остановился и стал хлопать себя по карманам, полез во внутренний карман пиджака в поисках документов. – Где мой паспорт? Что было вчера и почему это важно?

– Сядьте, Пол! – перейдя на немецкий язык, потребовал Лазарев. – Сядьте, и я вам все расскажу.

– Ты забрал мой паспорт! – с угрозой в голосе заговорил Сосновский и уставился на собеседника, но тот сразу отмахнулся, ехидно улыбаясь.

– Вы вчера выбросили паспорт, когда вас арестовала милиция! Я нанял людей, и его ищут. Когда найдут, то привезут сюда. Без паспорта вам нельзя с вашим иностранным акцентом. Вчера вы тем более чуть не подрались с милиционерами, вели себя агрессивно. Вас могу выставить за пределы СССР в двадцать четыре часа. Могу я ходатайствовать об этом, и вас точно выпроводят за пределы Союза. А могу и помочь. Вы же не хотите потерять заработок. Репортажи отсюда вы сможете выгодно продать во многие издания. Ну, будем говорить?

– Почему вы говорите со мной по-немецки? – спросил Сосновский.

– Потому что я хорошо знаю этот язык, а для вас он родной. Так мы лучше друг друга поймем.

– Чего вы от меня хотите? Это шантаж? Вы хотите, чтобы я вам заплатил за помощь? – Михаил все же снова сел на табурет и сложил руки на груди и сделал каменное лицо. – Ну, я слушаю.

– Мне не нужны ваши деньги, Пол, – усмехнулся Лазарев. – Да их у вас и не так много. Скажу, какая мне от вас нужна помощь, но сначала ответьте на несколько вопросов. Почему вы, американец по паспорту, так безобразно говорите по-английски и очень хорошо по-немецки?

– Потому что я вырос и провел первую половину моей жизни в Аргентине среди немецких колонистов. В колонии все говорили в основном по-немецки. И в школе преподавали на немецком языке. Мои товарищи по детским играм были дети русских эмигрантов. От них я нахватался русских слов довольно быстро, а английский осваивал уже потом, потому что он нужен был мне для работы журналиста. Еще что?

– А еще вот что, – сказал Лазарев. – Чтобы избежать всех описанных мною неприятностей и не быть выдворенным за пределы Советского Союза, я прошу вас помочь мне в одном деле. Скажу сразу, что я вам тоже окажу услугу, помогу опубликовать ваши статьи в нескольких зарубежных изданиях. Уверяю вас, Пол, гонорары будут приличными.

– Черт, угораздило же меня. – Сосновский потер лицо руками. – Ничего не помню. Так чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы мной заинтересовались некоторые люди из ваших кругов здесь, в Москве, – стал рассказывать Лазарев, разливая по эмалированным кружкам чай. – Я назову фамилии и намекну, что располагаю информацией определенного рода, за которой они охотятся.

– Что за информация? – хмуро осведомился Сосновский. – Это шпионаж?

– Вас это не касается, Пол, – резко оборвал собеседника Лазарев. – Вы должны только сделать то, что я прошу, остальное – мое дело и дело тех людей. Вас даже обвинить не в чем, если об этом узнает НКВД!

– Хм, – криво усмехнулся Сосновский; он обхватил двумя ладонями горячую кружку с чаем, покрутил ее, а потом поднес к губам. – Ох, блаженство! В конце концов, мне и в самом деле наплевать, что у вас там будут за дела! Хорошо, мы можем договориться. С кем я должен поговорить относительно вас?

– Три человека: американский журналист Нил Уэлч, его переводчица Ольга Садовская и третий человек – тоже американский журналист Келли Стюарт.

«А вот это уже интересно, – подумал Сосновский. – Парень хочет продать какую-то информацию. И именно ту, что обсуждается здесь на конференции. Наверняка этот Лазарев имеет доступ к информации о позиции советского правительства и может ее передать на Запад. Американцам? Но Уэлч и Садовская прибыли с Востока. Есть подозрение, что они работают на японскую разведку. Значит, есть шанс, что Лазарев хочет продать информацию о намерениях Советского Союза в отношении Японии? Почему именно эти трое попали в поле зрения Лазарева? Он получил информацию о них из НКВД? Вряд ли! Скорее всего, эти трое активно искали источник информации в среде наших дипломатических работников, и Лазарев узнал об этом. И не знает, как подать себя, не знает, кто бы мог составить ему протекцию так, чтобы представители японской разведки ему поверили. А вот насчет Уэлча и Садовской он не уверен. Кто из них японский агент, а кого используют «втемную», он не знает. И мы не знаем. Но ее намеки насчет «крысиных троп» для нацистских преступников и проекта ОДЕССА говорят о том, что она меня прошлым вечером прощупывала на этот счет. Кажется, мозаика складывается».

– Найдите мой паспорт, потом будем торговаться, – мрачно заявил Сосновский.

– Нет, Пол, торговаться мы будем сейчас, а то мне нет смысла искать паспорт. Могу и бросить это занятие.

– Хорошо, обещаю помочь… – промямлил Михаил и, снова отхлебнув крепкого чая, блаженно прикрыл глаза.

Коган оставил для своей легенды историю одного поляка, но без уточняющих фактов. Заинтересовать польское эмигрантское правительство, а точнее, польскую разведку этого правительства он должен был обязательно. И для этого ему придумали должность в кремлевском гараже. Что-то вроде диспетчера, который планирует и контролирует готовность автомашин гаража. Поляк, который в 39-м оказался в СССР, показал себя с хорошей стороны, лояльным советскому правительству. А потом имел контакты с представителями Польского комитета национального освобождения. Каким образом Платову удалось забросить полякам информацию о том, что Бартош Михеляк, под именем которого работал Коган, на самом деле совсем другой человек, использовавший документы этого человека, чтобы скрыться. На сам деле под личиной Бартоша, как указывал Платов, скрывается другой человек, противник Советского Союза, убивший в 1939 году советского полковника в Варшаве.

Вечером, когда Коган отправлялся на «свою квартиру», на улице с ним поравнялась молодая женщина в приталенном пальто и добротных кожаных ботинках. На ее руке висела дамская сумочка, а вторую руку она держала в кармане пальто. Коган отметил все эти детали, потому что не был уверен, что с ним кто-то захочет разговаривать. Возможно, поляки его раскусили и просто ликвидируют как провокатора. А может быть, среди них есть тот, кто знал в лицо человека, скрывающегося в Москве под именем Бартоша Михеляка.

– Бартош, добрый вечер. Вы знаете меня, мы встречались с вами два дня назад возле польского клуба, – глухо прозвучал женский голос. Говорила женщина на польском. – Нам нужно побеседовать.

– Говорите только по-русски, – строго приказал Коган, – или я немедленно уйду! Это Москва, барышня, и здесь иностранные языки настораживают милицию и НКВД.

– Хорошо, будем говорить по-русски, – сразу же согласилась женщина. – Давайте зайдем вот в этот ресторан. Это разрешено при вашей должности?

Коган остановился возле витрины гастронома и бросил взгляд назад вдоль улицы, потом вперед. Да, он должен изображать человека, который боится слежки. И эту женщину он знал тоже. Это Алиция Вячерек. Она работает в секретариате у Миколайчика, но сейчас и прическа, и одежда сделали Алицию почти неузнаваемой. Ну что же, клюнули или у них безвыходная ситуация?

– Ведите, – разрешил он женщине.

Они вошли в ресторан. Седой гардеробщик принял пальто, и Алиция повела Когана в зал. Здесь при ярком свете он разглядел женщину получше. Узкая юбка, жакет коричневого цвета и серая блузка с пышным воротником. Женственная, но движения у Алиции не совсем изящные. Она двигалась скорее как солдат, чем как женщина из дипломатической миссии. «Надо быть с нею повнимательнее, – подумал Борис. – Эта барышня может оказаться опасным соперником». Пройдя в конец зала, Алиция сделала жест подождать и, приоткрыв занавеску, скользнула за нее в отгороженный угол. Коган не слышал голосов из-за музыки в зале, но женщина появилась через несколько секунд и так же жестом пригласила войти.

«А вот этого я не знаю», – насторожился Коган, видя сидящего за столом мужчину лет сорока, черты лица у которого были тонкими. Добротный, но немного мешковатый костюм, несвежая рубашка и плохо завязанный узел галстука. Однако блюда на столе были дорогими. Два вида рыбы, соусы, фрукты, белое вино. Видимо, предупрежденный Алицией, этот человек заговорил по-русски с заметным польским акцентом.

– Рад познакомиться, господин Бартош. Я Юзеф Пжибыш и работаю на законное польское правительство.

Он не сказал «пан Бартош», значит, согласен на условия конспирации и понимает всю сложность своего положения. С чего он начнет? Издалека? Коган сел за стол напротив мужчины. Алиция подсела к поляку по левую руку и стала смотреть на гостя. Пжибыш налил всем вина, но женщина не прикоснулась к своему бокалу. Поляк отпил несколько глотков, поставил бокал на стол и, промокая губы салфеткой, заговорил:

– Я буду вас называть Бартошем Михеляком, чтобы не возбуждать ничьих подозрений. Но не удивляйтесь тому, что я знаю ваше настоящее имя, вашу историю, благодаря которой вам пришлось попасть в Советский Союз с чужими документами, под чужим именем. Но мы будем говорить не об этом.

– Не вижу, в чем вам выгода выдавать меня советским властям, – отпив глоток вина, спокойно заявил Коган. – Насладиться тем, что меня арестуют и, может быть, расстреляют. Сомнительное наслаждение, и все же я вас слушаю.

– У меня даже в мыслях не было шантажировать вас этими фактами, господин Михеляк, – запротестовал поляк, подняв руки. – Нет, что вы, я очень рад, что встретил вас здесь и могу положиться на вас, ведь вы поляк, для вас слово «родина» не пустой звук и вы готовы ради независимой и свободной Польши рискнуть и вступить в борьбу.

– С кем? – сразу же спросил Коган и отставил бокал.

Сразу соглашаться на все нельзя. Можно попытаться выяснить, какие доказательства имеются у поляков того, что он живет в СССР под чужим именем, но это ни к чему не приведет. Будут только намеки и угрозы. Разговор зайдет в тупик. А вот выяснить позицию и намерения этих людей надо попытаться. Чем они меня будут заманивать? Наверное, давить на патриотизм.

– Вы нас недооцениваете, Бартош, – покачал поляк головой. – Мы понимаем, что сейчас Советский Союз сильнее нас и мы можем пытаться добиться минимум желаемого. Но мы можем сейчас заложить основу будущего могущества и величия Польши. Мы сможем со временем возродить прежнюю Польшу «от моря и до моря». Нет, мы не будем враждовать сейчас ни с кем, мы будем небольшими шагами добиваться своего, мы будем вводить своих сторонников во власть, мы будем строить сильную страну. Да, мы понимаем, что первое время она будет зависеть от сильного соседа, но так будет не всегда.

Коган слушал, опустив голову и покручивая в пальцах спичечный коробок. Да, им нужны свои люди здесь и сейчас. Им нужна информация, им нужно влияние сейчас и здесь. Их соперники – демократические силы, те, кто стремится к сильному союзу с советской страной, которая смогла перебить хребет фашистскому зверю в Европе. Никто не смог, а СССР смог. Любое разумное правительство будет тяготеть к сильному и справедливому соседу, который не настроен грабить и угнетать. Вся история Российского государства говорила о том, что мы не проводим колониальную политику, как многие европейские страны и США. Мы не выкачиваем все соки из бедных и слабых стран, которые присоединились к нашему государству. Мы строим там заводы и фабрики, мы даем современное образование, мы несем туда мировую культуру и с уважением относимся к культуре национальной, национальному языку, религии. А этот человек и те, кто стоит за его спиной, хотят оторвать Польшу от Советского Союза. Они уже сейчас настроены враждебно, хотя свобода Польши обошлась нашему народу очень дорого, большой кровью мы заплатили за их освобождение от нацизма. Сейчас даже не вражда, а соперничество с другой польской силой, которая оказалась у власти, – Польский комитет национального освобождения. Вот с кем они будут делить власть, вот где будут подставлять ногу вместо того, чтобы протянуть руку. А расплачиваться будет простой народ Польши. Впрочем, как и всегда.

– Я рад, Юзеф, что есть еще в Польше сила, которая способна возродить старую сильную страну, – заговорил Коган, старательно подбирая слова. – Я сидел здесь, притаившись, и ждал, что же будет. Я был один, но теперь мы вместе. Я согласен. Какими вы видите наши последующие шаги?

– Разумеется, мы ничего не будем взрывать и вообще никакого террора. Мы мирно, но упорно будем добиваться своего. Внешне мирно, Бартош. Вы понимаете меня? Сейчас вообще самое важное – это информация. Информация о том, какие договоренности существуют у правительства Советского Союза и польского правительства, созданного на базе Польского комитета национального освобождения. Нам важно знать позицию Великобритании и США. Тогда мы сможем действовать, определить дальнейшие свои шаги. Нам нужно любой ценой ввести своих людей в это новое просоветское правительство Польши.

– Хорошо, я попробую, – кивнул Коган и снова взялся за бокал. – За Польшу!

Они еще около часа сидели обсуждали возможности Когана, точнее, Бартоша Михеляка. Коган рассказал, с кем он близок, как к нему относятся в Кремле, поведал о том, что многие функционеры ценят то, что он поляк и на стороне Советского Союза, добровольный помощник. Кое-кто уже заводил разговор о том, что закончится освобождение Польши от гитлеровцев и таким людям, как Бартош, лучше ехать туда и строить новый мир. И, говоря об этом, многие откровенничают, ссылаются на тенденции и договоренности. Он, Бартош Михеляк, сможет вызвать на большую откровенность информированных людей, показывая свое стремление работать вместе на восстановление Польши.

Утром Молотов узнал, что Станислав Миколайчик упорно добивается аудиенции с ним. На 17 часов было назначено заседание с представителями польского правительства, но премьер-министр почему-то очень хочет встретиться с советским наркомом иностранных дел до этого заседания. Молотов задумался. Сцепив пальцы в замок на своем рабочем столе, он смотрел в сторону окна и думал.

Миколайчик, Станислав Миколайчик. А что я о нем знаю? Поляк, родившийся вообще на западе Германии в Дорстене. Еще будучи юношей, чуть ли не в 17 лет вступил в Войско польское, принимал участие в Великопольском восстании и Советско-польской войне. Сразу же начал принимать участие в политических движениях. В период с 1920-го по 31-й был членом польской крестьянской партии «Пяст». И потом пять лет депутатом Сейма сначала от партии «Пяст», а потом от ее политической преемницы – Крестьянской партии.

Миколайчику не было и сорока лет, а он уже стал вице-председателем Исполнительного комитета Крестьянской партии, с 1937-го, кажется, и ее президентом.

В сентябре 1939 года, после вторжения в Польшу немецких войск, Миколайчик участвовал в обороне Варшавы. Потом скрылся в Венгрии. Кажется, был интернирован, однако затем освобожден. Был в эмиграции во Франции, затем в Великобритании, где стал членом Польского национального совета в эмиграции, а в 1940–1943 годах уже вице-премьером в правительстве В. Сикорского. И после гибели Сикорского в июле 1943 года стал премьер-министром правительства Польши в изгнании. Да, деятельная натура, личность, которая привыкла добиваться своих целей.

И все же зачем ему нужна эта аудиенция? Что это за ход? Прощупать почву перед заседанием? А просил ли подобной аудиенции Миколайчик у Черчилля? Спросить у Берии? Нет, только не обсуждать это с Лаврентием. Тот сразу решит, что у меня есть какая-то неуверенность, и будет обсуждать это со Сталиным. И именно сейчас не хотелось бы споров и разногласий. Молотов снял очки, аккуратно положил их на стол и стал массировать пальцами переносицу.

Сейчас что-то начинает выравниваться на мировой арене, позиции многих стран становятся яснее, логичнее. То, что Советский Союз в довоенный период проиграл дипломатию Западу, теперь уже ясно и понятно. Проиграл на всех позициях. Членство в коалициях менялось, договоры нарушались. Именно Берия тогда, еще в 38-м году, попытался намекнуть, что надеяться на подъем народных масс, которые сметут реакционные тоталитарные режимы в своих странах, не стоит. Если в стране силен административный ресурс, то подавить можно любое недовольство. Где немецкие коммунисты, где сторонники Тельмана? Все потухло, все ушло в дебаты на трибунах и залах заседаний. А Великобритания и США провоцировали и отпускали вожжи. Они мутили воду в Восточной Европе, понимая, что Германия нацелится в этом направлении. Они подталкивали ее к этому. По чьей инициативе в 39-м году Польша отказала Советскому Союзу в проходе Красной Армии в Чехословакию для защиты страны от германской агрессии? А ведь до этого никто из коалиции не был против, а Чехословакия ждала этой помощи. Но Британия и Франция просто отдали страну Гитлеру. А потом Польша, а потом прогитлеровские режимы в некоторых странах, а потом мы пытались заключить мирный договор с Германией и до последнего осуществляли в эту страну хлебные поставки.

Да, с Берией тогда уже появлялись разногласия, а теперь он поднялся, теперь он в силе. Как же, он смог перевести военные заводы на Восток и возобновить поставки военной техники и вооружения. Он сумел сохранить кадры разведки и контрразведки и создал СМЕРШ. Он переиграл немецкую разведку, и теперь Сталин ему верит беспрекословно. Теперь мне нельзя ошибаться, понимал Молотов. Черчилль хитер. И США, и Великобритании выгодна война, разруха в Европе. Они наживаются на этой войне. Они и сейчас уже думают о том, как делить Европу, как хозяйничать там.

Миколайчик на встречу с Молотовым пришел не один. Снова с ним были и Грабский, и Ромер, и Мнишек. Глаза польского премьера, как всегда, ничего не выражали. Трудно было понять его настроение, мысли. Миколайчик умел владеть лицом, умел не выдавать своих эмоций. Молотов пригласил поляков садиться.

– Я благодарю господина Молотова за то, что советское правительство дало мне возможность прибыть в Москву для обсуждения ряда вопросов, – начал разговор дежурной фразой Миколайчик. Что же, это часть протокола. И Молотов ответил в том же духе, пытаясь понять цели визита.

– Да, действительно, имеется ряд вопросов для обсуждения. Поскольку вы, господин премьер-министр, прибыли в Москву, я надеюсь, что результаты будут хорошие.

– Я полагаю, что можно будет договориться, – не меняя выражения лица, заметил Миколайчик и улыбнулся одними уголками рта. – Хотя желания у сторон различны, но нужно будет найти пути для того, чтобы наши страны могли договориться. Я хотел бы спросить вас, господин Молотов, что нужно для этого сделать?

Совета спрашивает, польский лис. Или он идет в открытую, как говорится, с открытым забралом? В конце тридцатых мы тоже думали, что наши партнеры идут с открытым забралом, а что получили? Правы наши генералы. И Шапошников прав, хотя молчал все эти годы, и Жуков прав, он никогда и не молчал. В наших военных академиях нас не учили отступать, считали это политически неправильным. Советский командир должен думать только о наступлении, строить свои действия так, чтобы разгромить врага молниеносным ударом. А отступать, воевать в условиях отступления мы не умели в 41-м. А на войне, как выяснилось, приходится иногда и отступать. И надо уметь отступать так, чтобы не потерять при этом все. Многому нас научила эта война. А ведь война сама по себе не отдельное явление – это продолжение политики, только другими методами. И нас Европа попыталась сломать, стереть, удалить с карты мира и вообще из своей истории. Ресурсы, наши сказочные ресурсы им покоя не дают. Где в Европе ресурсы?

И Вячеслав Михайлович ответил не витиевато, не просто нужными в данной ситуации и данном контексте словами, а искренне и честно:

– Для этого нужна добрая воля. Польша много натерпелась за эту войну, и хорошо было бы, если бы Польша встала на ноги как хороший сосед Советского Союза.

– Поляки хотят как можно скорее очистить Польшу от немцев, – заверил Миколайчик, – возродить свою страну и наладить дружественные отношения с Советским Союзом.

От немцев? Смысл этой фразы не ускользнул от Молотова. Не от нацистов, не от оккупантов, а от немцев! А ведь есть немецкие исконные поселения на территории Польши, и всегда были. Как в России еще с екатерининских времен. И жили как добрые соседи. А теперь, значит, Польша только для поляков? Хороши друзья. А если это намек? Ведь сегодня пойдет разговор и о границах между Польшей и СССР. И на территориях, которые мы хотим оставить за собой, по эту сторону линии Керзона, живет много поляков. Так это намек на то, что Миколайчик будет предлагать провести границу восточнее? На Смоленск замахнулись?

– Война многому научила наши народы, – дипломатично отреагировал Молотов. – Она им показала необходимость дружественных отношений между Польшей и Советским Союзом. Если некоторые люди не учатся, то они мертвые люди. Я думаю, что подавляющее большинство как польского, так и советского народа хорошо понимают эти факты.

Интересно, как переведет переводчик эту фразу насчет мертвых людей? Как умерших, как неживых и неспособных понимать. Или как убитых? Пусть поломают головы, как читать между строк. Но Польша не в таком положении, чтобы диктовать свои условия. Тем более безрукое правительство в изгнании.

Необходимо было подготовиться к трехстороннему заседанию, которое начнется через четыре часа. Тезисы Вячеслав Михайлович уже подготовил, и их нужно отнести Сталину, обсудить, выработать общую линию поведения. Спуску давать нельзя, и это заседание должно быть не в пользу старой буржуазной Польши.

Тихий зуммер внутреннего телефона заставил Молотова замереть. Голос секретаря прозвучал напряженно, или наркому это только показалось. Наверное, сработало предчувствие. Тогда, в 1944-м, Молотов еще только чувствовал опасность. Каждый из них хотел занять место незаменимого и полновластного помощника при вожде. И каждый сделал бы все для того, чтобы занять это место. Молотов старался не допустить ни одной ошибки, чтобы не за что было зацепиться, не в чем обвинить его. Но в 1949 году Сталин сделает выбор в пользу Берии. У Молотова в руках будет слишком большая власть. Берия не найдет, в чем обвинить министра иностранных дел, и удар будет нанесен по семье. Будет арестована и осуждена жена Молотова. Но на этом не закончится борьба двух всесильных министров. Но пока обо всем этом Молотов еще не знал в далеком военном 1944-м.

– Вячеслав Михайлович, вам звонит Лаврентий Павлович по срочному делу.

– Хорошо. – Голос Молотова стал ледяным. – Соединяйте.

– Вячеслав Михайлович. – Голос Берии с легким грузинским акцентом, как всегда, звучал доброжелательно. Ох, опасен был это голос для тех, кто плохо знал всесильного наркома.

– Слушаю, Лаврентий Павлович. Что-то срочное? А то у меня через четыре часа очередное заседание в рамках конференции…

– Я знаю, Вячеслав Михайлович. Но дело касается как раз конференции. Мы вас надолго не задержим. Главное, договориться в принципе. Мы сейчас зайдем к вам с комиссаром госбезопасности Платовым.

– Хорошо, я жду вас, но предупреждаю, что у меня очень мало времени. Меня ждет товарищ Сталин.

Берия ничего на это не ответил, а просто положил трубку. Молотов сжал губы, отчего усы выгнулись капризной дугой под носом. Он снял очки, помассировал переносицу и снова нацепил их на место. Дверь распахнулась буквально через две минуты. Молотов, стоявший у окна, повернулся и сделал приглашающий жест к столу. Берия и Платов уселись напротив.

– Слушаю вас, товарищи, – занимая свое место и злясь, что он садится вторым, произнес Молотов. Он демонстративно подвинул к себе папку с надписью «На доклад», чтобы напомнить, что ему срочно нужно идти к Сталину.

– Дело серьезное, Вячеслав Михайлович, – негромко, но с заметным злорадством сказал Берия. Хотя это злорадство могло быть и плодом воображения Молотова. Нервы напряжены, на сон в сутки остается не больше двух-трех часов.

– Да-да, я слушаю.

– Мы не будем напоминать, что информация пока не должна покидать стен вашего кабинета. Мы должны сообща придумать выход из создавшегося положения. Один из ваших сотрудников ищет контакт с зарубежными сотрудниками миссии, чтобы получить выход на японскую разведку. В рамках программы переговоров это говорит лишь об одном – он готов предоставить врагу информацию о решении советского правительства вступать в войну с Японией или нет.

Даже при слабом освещении кабинета и плотных шторах было видно, что Молотов побледнел. «А ведь и правда, – подумал Берия со злорадством, – это очень похоже на арест. Я явился не один, а со старшим офицером госбезопасности. Вот достану сейчас из папки постановление об аресте, санкционированное Сталиным, и все. Но пока он испугался напрасно, однако всему свое время».

– Фамилия сотрудника, – глухим от волнения голосом спросил Молотов. – Какими вы располагаете фактами.

– Давай, Петр Анатольевич. – Берия кивнул Платову, а сам откинулся на спинку кресла, снял очки и принялся их старательно и неторопливо протирать носовым платком.

Платов коротко рассказал о том, что, кроме физической охраны делегаций, зданий и сооружений, проводится и агентурная работа по выявлению возможных каналов утечки информации, по установлению лиц, интересующихся и применяющих незаконные способы получения подобной информации. Инициатором контакта с иностранным журналистом был сотрудник наркомата иностранных дел Лазарев Георгий Павлович.

– Лазарев? Не помню такого, – поморщился Молотов.

– Ничего удивительного, – спокойно сказал Платов. – Молодой сотрудник. Вы не можете знать всех, включая и рядовых работников. Мы со своей стороны берем ситуацию под контроль, Вячеслав Михайлович, будем, что называется, «пасти» этого Лазарева. Но нам все же необходима вся информация о нем, какая только существует в вашем ведомстве. Где родился, кто родители, полная биография. Если родители работали в вашем ведомстве, то нужна информация и на них. Нам с вами нужно понять, откуда такое желание появилось у советского служащего, что подтолкнуло его к такому решению…

– Или кто подтолкнул, кто научил, посоветовал предать Родину! – продолжил мысль Берия. – Я прошу вас, Вячеслав Михайлович, сейчас же отдать соответствующее распоряжение вашему самому надежному помощнику. Мы будем контактировать только с ним. А вы ему придумайте приличную «легенду». Не на пустом же месте он решил интересоваться анкетой Лазарева.

– Это несложно, – откашлявшись, ответил Молотов. – Я собирался формировать список молодых толковых сотрудников, которых руководители рекомендовали бы для дальнейшего обучения, а потом и работы за границей в наших консульствах и посольствах. Будут поднимать несколько дел, включая и Лазарева.

– Ну и отлично! – Берия поднялся и протянул Молотову руку. – Я жду звонка от вашего сотрудника в течение получаса.

Молотов ехал вместе со Сталиным на вечернее заседание, а из головы у него не выходила история с Лазаревым. Ситуация очень тревожная. Молотов хотел сам познакомиться с личным делом этого человека, но времени у него не было. Сначала он должен был ехать к Сталину, а потом вместе с ним отправиться в особняк на Спиридоновке. Берия первым увидит все, что есть в деле Лазарева, и сможет повернуть это против наркома иностранных дел. Ловушка? Нет, я сделал правильно, я успел первым доложить товарищу Сталину о том, что враг пытается вербовать советских сотрудников и я держу ухо востро. Враг хитер, коварен и может кого-то сломать. Выявлен один молодой сотрудник, которого обрабатывают иностранные журналисты. Молотов подбросил Сталину мысль о том, что он сам хочет проверить эту информацию и с помощью этого сотрудника поиграть в шпионы с агентами западных разведок, подбросить им ложную информацию. Сталин странно отреагировал: попыхивая трубкой, он через минуту сказал, чтобы Вячеслав Михайлович обязательно уведомил Берию и без него не лез в такие авантюры. Берия опытен, он знает, как играть. И теперь не важно, как сложится. Главное, что Молотов успел доложить первым, показать, что первым выявил врага и принял меры.

Черчилль приехал в последний момент перед самым началом заседания. Они уже виделись с утра, поэтому никаких особых рукопожатий не было и вопросы о том, как провели ночь, не задавались. Черчилль был странно весел, он был похож на кота, который добрался до миски со сметаной и теперь умывается, хитро глядя на хозяйку. Усевшись на свое место, поерзав в нем, удобнее устраиваясь, он повернулся к секретарю, который поднес зажигалку к сигаре. Британский премьер-министр с незажженной сигарой вошел в здание. Это говорило о хорошем расположении духа. Покурить лучше не на ходу, а в удобной обстановке. Место для переговоров с поляками для него, видимо, было удобной обстановкой.

Сталин тоже закурил, но трубку. Перед этим он не спеша и основательно набивал ее табаком, уминал пальцами. Кажется, его беспокоило поведение Черчилля, его излишняя открытость. Хотя по лицу Сталина сложно было угадать, о чем он в этот момент думает, что его беспокоит, а что радует. Польское правительство в изгнании прибыло в своем обычном составе. И слово взял Станислав Миколайчик.

– Я благодарю маршала Сталина за предоставленную мне возможность приехать в Москву и присутствовать на этом заседании. Я благодарю также господина Черчилля за то, что он не забыл о поляках. Я хотел бы вначале кратко повторить содержание меморандума, который был вручен советскому послу Лебедеву в Лондоне некоторое время тому назад. Сначала я хотел бы сказать несколько слов о том, как был составлен меморандум. Во время поездки в Москву мне стало известно, что советское правительство подписало соглашение с Польским комитетом национального освобождения. Я, безусловно, считаюсь с престижем советского правительства, подписавшего соглашение с Польским комитетом. Приехав в Лондон, я решил составить политическую программу, на основе которой мог бы начать переговоры с советским правительством. Подготовленный мною меморандум касается взаимоотношений между обоими государствами и представляет собой программу разрешения польских внутренних вопросов[6].

Молотов бросил взгляд на Сталина, Черчилля, на Идена, но все молчали, вслушиваясь в слова переводчиков.

– Какой меморандум имеется в виду? – не удержался Молотов от вопроса. Сейчас это было весьма важное уточнение.

– Я имею в виду меморандум от двадцать девятого августа, – с готовностью пояснил Миколайчик. – Я хотел бы, чтобы весь польский народ принял участие в установлении хороших отношений с советским правительством. В первом параграфе меморандума говорится о реконструкции польского правительства после освобождения Варшавы.

– В тексте меморандума, полученного нами, – отозвался Сталин и ткнул в сторону поляка мундштуком трубки, – говорится о реконструкции польского правительства после освобождения Польши.

Щека польского представителя еле заметно дернулась, но в целом Миколайчику удалось сохранить самообладание. Он с виноватым видом чуть развел руками:

– Не знаю, каким образом произошла эта ошибка. Но сейчас еще Варшава не взята.

– Я полагаю, – Черчилль посмотрел на Сталина и, соглашаясь с ним, кивнул, – я полагаю, что следует отметить этот расхождение и продолжить обсуждение.

А дальше Миколайчик стал рассуждать о том, что Польша должна сотрудничать с соседними странами, заключать взаимовыгодные союзы, идти вместе по пути мира и созидания, дружбы между народами. Черчилль попыхивал сигарой и с видом доброго дядюшки благосклонно кивал. Наверное, этот вид британского премьера сыграл злую шутку с поляком. Он увидел в этом облике намек на всестороннюю поддержку и помощь против влияния Советского Союза. И Миколайчик заговорил о том, что Польша в результате войны не должна потерять в территориях. И все внутренние политические силы, все партии и патриотические движения, несмотря на противоречия, в этом вопросе единогласны как никогда. Он заявил, что изложенный в меморандуме план одобрен всеми партиями в Польше. И тут Миколайчик попался. Он не усмотрел в равнодушном взгляде Сталина готовящегося подвоха.

– Существуют ли в действительности эти партии в Польше? – поинтересовался Сталин, убрав изо рта трубку и рассматривая ее, как будто она была важнее, чем обсуждаемые вопросы. – Перечислите их, пожалуйста.

Поляк поперхнулся и на миг замолчал, как будто наткнулся грудью на каменную стену. Он посмотрел на Сталина, потом на безмятежно попыхивающего сигарой Черчилля, потом на свои бумаги и заговорил:

– Эти партии, разумеется, существуют в Польше. В число этих партий входят крестьянская партия, народно-демократическая партия, социалистическая партия, партия труда.

Но Сталина интересовало совсем не это. Миколайчик, перечислявший все партии и движения, наоборот, все больше загонял себя в угол. Поляк даже не предполагал, куда его заманивает советский лидер.

– Одобрен ли меморандум на каком-либо конгрессе этих партий и опубликовано ли об этом? – сразу же спросил Сталин и внимательно посмотрел поляку в глаза.

Миколайчик тотчас понял свою ошибку, он сообразил, в чем проиграл советскому руководителю, но исправить ошибку уже, видимо, не удастся. Вся надежда теперь только на мнение Черчилля.

– Конгресса партий не созывалось, – пытаясь скрыть растерянность в своем голосе, ответил поляк. – Меморандум был одобрен методами, которые, вероятно, хорошо известны маршалу Сталину из его подпольной работы в России.

И Сталин прошелся по Миколайчику, как дорожный каток. Уверенно, увесисто, безапелляционно и безоговорочно:

– Я никогда не слышал о том, чтобы без созыва конгресса партии одобрялся какой-либо документ, – позволил себе разочарованно хмыкнуть Сталин, и, как бы ища одобрения своих слов, он посмотрел на британского премьера. Черчилль, к ужасу поляка, кивнул советскому лидеру. И Сталин продолжил: – В нелегальное время в России, когда партии преследовались, только одна партия большевиков имела шесть конгрессов и двенадцать конференций и по крайней мере двадцать – двадцать пять совещаний ЦК с Лениным. На этих съездах, конференциях и совещаниях партия утверждала документы, имеющие важное значение. Касаясь меморандума, замечу, что он страдает двумя большими дефектами. Первый дефект меморандума состоит в том, что он игнорирует существование Польского комитета национального освобождения. Но как можно игнорировать такой факт? Господину Миколайчику известна та большая работа, которую проделал Польский комитет. Недавно в Польше был созван съезд социалистической партии и крестьянской партии Стронництве Людове, на котором обсуждались практические вопросы, и линия Польского комитета была одобрена. У комитета имеется армия. Господин Миколайчик должен об этом знать. Если анализировать положение в Польше и если анализировать руководящие польские органы, то можно прийти к выводу, что либо в Польше нет правительства, либо в Польше существуют два правительства, что равносильно отсутствию правительства. Я повторяю, что главный дефект меморандума заключается в том, что он игнорирует существование Польского комитета национального освобождения. Второй недостаток меморандума заключается в том, что он не дает ответа на вопрос о линии Керзона. Если поляки хотят иметь отношения с Советским Союзом, то без признания линии Керзона они этих отношений не установят. Что хорошего в меморандуме, так это схема отношений между Советским Союзом и Польшей после освобождения Польши. Но эта схема представляет собой лишь часть общего вопроса, в котором основное значение имеет вопрос о границе между Советским Союзом и Польшей. Что касается внутренних вопросов Польши, то мне кажется, что конституция тысяча девятьсот двадцать первого года лучше, чем тысяча девятьсот тридцать пятого года. Но этот вопрос не может служить камнем преткновения между Советским Союзом и Польшей. В конце концов, дело поляков решить все эти вопросы.

Миколайчик посмотрел на Черчилля, как будто ожидал от него поддержки, хотя вера эта угасала в польском представителе все больше и больше. Он уже понимал, что Великобритания сдала Польшу Советскому Союзу. То, что к словам Сталина добавил Черчилль, было немного витиеватой речью, призывавшей к примирению, благодушию, но ничего не решавшей принципиально.

– Мне кажется, в том, что было сказано маршалом Сталиным, прозвучали слова надежды. – Черчилль посмотрел на Сталина и, кивнув ему, снова перевел взгляд на поляка. – Я полагаю, что польское правительство намерено достичь соглашения с Комитетом национального освобождения. Меморандум не является препятствием для обсуждения. Что касается вопроса о границе, то я должен сказать, что Россия сильно пострадала в войне с Германией. Только ее армии достигли Польши, и поэтому британское правительство считает, что линия Керзона является единственной линией границы между Польшей и Советским Союзом на востоке. Я говорил об этом польским деятелям еще в прошлом году. Я, конечно, понимаю при этом, что поляки получат другие территории на западе – части Силезии и Восточной Пруссии. И я считаю, что эти территории на западе и в Пруссии полностью удовлетворят поляков. Поляки получат длинную линию морского побережья, хороший порт Данциг и Силезию. Это будет великолепная Польша, правда, не такая, как после Версальского договора, но она будет хорошей родиной для польской расы. Если бы я был на мирной конференции, то использовал те же самые аргументы и если бы и пользовался доверием парламента и своего правительства.

Слабая попытка польской делегации обратить внимание на полтора миллиона поляков, проживающих на территориях, которые могут отойти к СССР, натолкнулась на мнение, что переселить полтора миллионов поляков несложно на западные территории. И довод, что поляки проливали кровь за восточные территории, которые у них хотят отобрать, разбился о холодное замечание Сталина о том, что советские солдаты пролили гораздо больше крови, Красная Армия понесла несравнимые потери в боях за Польшу. И солдаты этой армии были не только русскими, но и украинцами, белорусами. И украинцев, и белорусов на этих территориях проживает несравнимо больше, чем пришлых поляков. И когда Миколайчик понял, что Черчилль не на стороне его позиции, он сделал последнюю попытку сослаться на отсутствие мнения американского правительства по этому вопросу. А значит, окончательного решения этого вопроса только в пользу СССР. Молотов с удовлетворением вставил свое веское слово. Ему было важно, чтобы Сталин оценил его доводы, которые он сейчас приведет полякам.

– Я хотел бы добавить несколько слов по поводу того, что говорилось на конференции в Тегеране. Я напомню, что было высказано президентом Рузвельтом тогда в Тегеране. Если я буду неточен, то надеюсь, что другие меня поправят. Я хорошо помню заявление президента Рузвельта о том, что он полностью согласен с линией Керзона как линией границы, но что он не считает целесообразным публиковать это свое заявление. Я считаю, что на этом основании можно сделать заключение о том, что не только точки зрения Англии и Советского Союза, но и Соединенных Штатов одинаковы.

– Могу ли я узнать, как в Тегеране ставился вопрос о западной границе Польши? – Голос Миколайчика заметно дрогнул.

– Там высказывалось мнение, что западной границей Польши должна быть линия Одера, – ответил Молотов, уловив одобрительный взгляд Сталина. – Я не помню, чтобы кто-либо возражал против этого.

– Я это поддерживаю, – пыхнул сигарой Черчилль.

– Не помню возражений, – вставил свое слово Энтони Иден. – Напротив, имелось в виду, что Польша может пойти так далеко на запад, как она пожелает.

…Коган через тридцать минут после окончания вечернего заседания встретился с Шелестовым на конспиративной квартире неподалеку от особняка на Спиридоновке. Максим сразу заметил, что оперативник возбужден.

– Что случилось? Как прошла встреча с поляками?

– Полным провалом для «изгнанного правительства», – заявил Коган, пройдя на кухню и выпив целый стакан холодной воды. – Не знаю, как еще это назвать, но Миколайчик был потрясен тем, что Британия полностью встала на сторону СССР по всем польским вопросам. Но самое главное, что это правительство, которое представляет Миколайчик, не является легитимным. По соглашению сторон они утратили легитимность, находясь за рубежом. А власть фактически в освобождаемой стране, власть среди поляков на территории СССР занял Польский комитет национального освобождения. Миколайчика и его товарищей убедили согласиться с этим фактом и самим искать свое место в новом правительстве, договариваться с ним, идти на компромиссы не ради своей выгоды, а ради блага польского народа.

– Что, и Черчилль печется о благе польского народа? – улыбнулся Шелестов, сидевший за кухонным столом и жадно слушавший Когана.

– Ну нет, конечно! Великобритания демонстрирует лояльность к нам малой ценой для себя. Они готовы отдать Польше восточные территории Германии, которые и так войдут в зону нашей оккупации после победы. Они ничего не теряют, их зона останется такой, как и договаривались. А вот Польша ни в коем случае не получит восточных территорий нашей Белоруссии и Украины. Это железно!

– Жестоко они с ними, – покачал Шелестов головой. – Хотя Черчилль политик хитрый, его переиграть на мировой арене сложно. Он прекрасно осведомлен, кому сейчас принадлежит власть в Польше. Даже еще не освобожденной. Он не хочет конфликта, он хочет своим согласием усыпить нашу бдительность. Ладно, еще что?

– Еще Миколайчик ищет контакта с главой американской военной миссии генералом Дином. Есть основания полагать, что генерал согласится. Поляки в этом уверены и попросили меня подыскать неприметное место для безопасного разговора. Я единственный из доверенных людей, кто хорошо знает Москву. Привлекать новых людей для этого поляки опасаются.

– Смотри, Борис, это не провокация? – задумчиво спросил Шелестов. – Если состоится покушение на американского генерала и свалят преступление на поляка, да еще живущего и работающего в Москве, да еще доказательства предоставят, что ты член Польского комитета национального освобождения, то это может серьезно повлиять на ход конференции.

– Польский комитет скажет, что знать меня не знает.

– А кто ему поверит? Только Советский Союз поверит, а остальные могут отнестись негативно. Американцы могут приостановить участие в конференции и потребовать созыва новой со своим полноправным участием, и тогда неизвестно, как будет выглядеть европейская карта.

– Что ты предлагаешь, Максим?

– Мы с Буториным будем тебя прикрывать. Попросим у Платова аппаратуру, малоформатную камеру, чтобы зафиксировать встречу. Правда, это мало что даст. Миколайчик сам может выступить в роли жертвы, не отрицая факта свидания с американским генералом. Он может и документ подготовить в виде позитивных демократических планов по воссозданию польской государственности. А комитет выставит врагами народа.

Почти совсем стемнело, когда из дома вышел Коган и остановился у входа. Если закурит, значит, все отменяется. Но Коган не закурил, он около пяти минут смотрел по сторонам, затем обернулся и сделал кому-то знак. Из дома появились еще две фигуры в темных пальто и шляпах. И тогда Коган быстрым шагом двинулся по улице. Сюда, на Пресню, Миколайчик приехал еще днем. Кем был второй мужчина – неизвестно. Коган подать знак не мог, потому что неотлучно находился вместе с поляками. Шелестов не имел сведений и о том, где сейчас находился американский генерал. Совершенно точно встреча состоится не в американском посольстве. Устроит Платов наблюдение за генералом Дином или нет, неизвестно. Если американец заметит слежку, то может разразиться дипломатический скандал. Все же США являются союзником Советского Союза в борьбе против гитлеровской Германии.

Буторин находился на расстоянии нескольких десятков метров впереди. Очень удачно, что группа двинулась как раз в его сторону. Шелестов благоразумно немного отстал, чтобы не оказаться замеченным. В Москве все еще соблюдалась светомаскировка, не горели уличные фонари, а в узких переулках было еще темнее. Впереди еще два переулка стареньких двухэтажных домов. Не туда ли двинутся поляки, не там ли американец назначил им встречу? Шелестов медленно шел вдоль стены дома, готовый в любую секунду спрятаться в ближайшем подъезде.

Коган, а затем поляки прошли мимо Буторина, который присел на корточки в подворотне за мусорным баком, чтобы пропустить группу мимо себя. Но поляки свернули как раз в эту подворотню. Коган, зная, что Виктор где-то здесь, обернулся к полякам и жестом попросил двигаться быстрее. Те прибавили шагу, миновав темную подворотню. Даже оттуда ему было видно, как группа подошла к стене старого дома. Ни одно окно не было освещено, и людей в черном во дворе видно не было. Коган исчез в подъезде, его спутники замерли у стены, не выдавая своего присутствия ни единым движением.

Прошло не менее пяти минут, и Буторин начал уже волноваться, а не случилось ли что? Наконец вышел Коган и подошел к полякам. Разговор был коротким, и все трое сразу же скрылись в подъезде. Коган заходил последним. Буторин успел заметить движение руки Бориса, как будто он что-то бросил на землю не глядя. Тихий звук шагов заставил Виктора обернуться. Это появился Шелестов.

– Ну что? Обошлось? Они мимо тебя прошли.

– Обошлось. Они не смотрели по сторонам, спешили очень, – пояснил Буторин. – Они вошли в дом.

– В какой квартире они будут встречаться, не ясно?

– Не знаю, – покачал головой. – Коган что-то бросил на землю. Я пойду посмотрю.

– Опасно! – покачал Шелестов головой. – В доме нет света, а из темного помещения улица лучше просматривается.

– Я слева через забор, а потом вдоль стены.

Буторин вышел из подворотни и, обойдя дом, зашел со стороны переулка, где двор был отделен дощатым забором. Вспомнив свое детство, Виктор улыбнулся и стал искать доску, которая держится на одном гвозде. Такая обязательно есть в любом заборе. Такие лазейки всегда делают себе местные мальчишки для простоты передвижения. Доска нашлась у самой стены дома, и Буторин в нее с трудом протиснулся, предварительно сняв пальто. Осторожно двигаясь вдоль стены, он добрался до подъезда и поднял клочок бумаги. Чтобы прочитать написанное, пришлось снова вернуться к забору.

«Первый этаж два окна справа от трубы».

Буторин посмотрел на стену первого этажа и не увидел никакой трубы. Значит, Борис имел в виду противоположную стену, выходившую на соседний переулок. Выбравшись снова через дыру в заборе, он сразу заметил трубу от печки-буржуйки, которые использовали во многих домах в первые два года войны. Виктор осмотрелся. Груда битого кирпича, какие-то истлевшие бревна вдоль стены, а возле окна дряхлый дровяной сарайчик, очень шаткий на вид. Было бы заманчиво забраться на него и через окно подслушать, о чем идет разговор. Но сарай наверняка не выдержит, будет скрипеть на всю улицу.

Но лезть на крышу сарая не пришлось. Когда, осторожно двигаясь вдоль стены, Буторин добрался до нужных окон, то увидел лежавшую на отмостке деревянную лестницу. Пришлось ставить ее с максимальной осторожностью, чтобы не издать ни звука, ни шороха. Подниматься по ступенькам приставной лестницы тоже пришлось очень осторожно. И у самого окна Виктор замер, прислушиваясь. Окна закрыты, форточка тоже. Тогда он достал из кармана пальто заранее приготовленный медицинский стетоскоп. Буторину повезло: разговор велся именно в этой комнате, и не пришлось переставлять лестницу. Говорили по-английски, и встреча, судя по всему, только началась. С трудом разбирая слова, поскольку Буторин не владел в совершенстве английским, он замер на лестнице, боясь пошевелиться. Он разбирал фамилии, когда люди обращались друг к другу. Говорили трое мужчин, и один, видимо, был переводчик с польского на английский. Господин Миколайчик… отлично. А теперь другого назвали господин генерал. Наверняка генерал Дин, но Борис нам это потом подтвердит. А рискует ведь сильно господин глава военной миссии США в Советском Союзе. Так, говорят о Польше, о границах, упоминают Черчилля. Support… support… знакомое слово, ах да – поддержка! Просит поддержки США в вопросе границ Польши… границ Польши на востоке…

Буторин не услышал, а скорее почувствовал движение за спиной. Он успел повернуть голову и увидел, как темная фигура метнулась к лестнице, на которой Виктор стоял. Нетрудно было угадать, как поступит нападавший человек, а бросился он к лестнице наверняка именно с целью сбить ее. Ударом ноги незнакомец выбил лестницу из-под Буторина, но оперативник уже ждал подобного действия и успел сделать прыжок. Получилось не очень удачно, потому что Виктор все же опоздал на долю секунды. Он приземлился на ноги, заваливаясь на бок. Рука скользнула в боковой карман пальто, чтобы выхватить пистолет, но Бутрин не сумел в падении попасть рукой в карман.

Его спасло только то, что противник не собирался шуметь и надеялся на свою силу и ловкость. В темноте тускло блеснуло лезвие ножа. Положение лежачего всегда хуже, но противник в темноте все же будет действовать осторожнее, хотя должен спешить. И Буторин, как его когда-то учил инструктор, сделал кувырок назад через одно плечо и оказался на корточках. Противник понял, что перед ним подготовленный человек, и бросился вперед, сокращая расстояние. Буторин отпрыгнул в сторону и наконец встал на ноги.

Два обманных движения не принесли незнакомцу никакой пользы, и тот снова бросился вперед, сокращая расстояние до ближнего боя, но Буторин снова отшатнулся в сторону и зашел к своему противнику сбоку. Тот резко развернулся, сделав взмах ножом, но тут же получил ударом ноги в кисть руки, и нож отлетел в сторону. Реакция у этого человека была удивительная. Он мгновенно оценил ситуацию и бросился бежать. Буторин гнался за ним всего несколько секунд, когда в проходном дворе неизвестный свалил груду сложенных деревянных ящиков, загораживая дорогу. Ругаясь на чем свет стоит, Буторин полез через ящики, дважды упал, древесина хрустела под его телом. И когда он выбрался из кучи поломанных ящиков на улицу, там уже никого не было. Следом выбежал Шелестов.

– Ты как, живой? Кто это был? – выпалил Максим на одном дыхании.

– Живой, что мне сделается, – проворчал Буторин, потирая ушибленное колено. – Видать, у них еще было наблюдение, кто-то еще охранял. Он напал на меня, когда я стоял на лестнице у окна слушал.

– А вот это плохо, – забеспокоился Шелестов. – Как там Борис, вдруг они его заподозрили в соучастии?

Времени было около половины одиннадцатого, когда Коган постучал в дверь квартиры и предупредил, что надо уходить. На улице какой-то шум, а после одиннадцати вечера лучше не появляться, потому что могут останавливать патрули. Борис был очень взволнован, хотя не подавал виду. Что это был за шум? Чем все закончилось? Он догадывался, что это Шелестов или Буторин столкнулись с теми, кто мог охранять встречу со стороны поляков. Как отнесутся теперь к нему самому? Не заподозрят ли в том, что он работает еще на кого-то? Полного доверия к нему все же не было, потому что из комнаты, где проходила встреча, Когана удалили в начало коридора на лестницу. В результате он даже не знал, кто там был, кроме Миколайчика и Юзефа Пжибыша. Он догадывался, что это мог быть американский генерал, но, может, еще кто-то.

Поляки вышли из дома, прошли через подворотню, и к ним сразу подъехала машина. Когана поблагодарили, сказали, что может быть свободным, и велели добираться до квартиры самому. Что это, снова проверка? Хотят узнать, не будет ли их проводник встречаться с кем-то сразу после встречи? Чтобы доложить? «Нет, не будет вам такого подарка», – подумал Коган. Такой вариант они сразу с Шелестовым предположили. Борис перед поляками должен быть чист, как стеклышко.

С Шелестовым Коган встретился только поздно ночью, когда Борис со всеми возможными предосторожностями прибыл наконец на конспиративную квартиру. Буторин сидел тоже там с перебинтованным коленом. Обсуждение было коротким, потому что Коган не смог ничего рассказать.

– Как они хоть отреагировали на шум за окном? – спросил Буторин.

– Слышали, но не особенно беспокоились, – пожал плечами Коган. – У меня такое ощущение, что они предполагали подобное событие. Но после этого шума они почти сразу вышли из комнаты и сказали, что уезжают. Волнения я не заметил. Из квартиры никто больше не вышел, и я не знаю, с кем они там встречались.

Буторин подробно рассказал о том, что слышал он, прежде чем на него напали. Шелестов слушал, сидя за столом, подперев голову кулаком. То, что за ними могут следить и обязательно будут следить, поляки могли вполне предполагать. Вопрос был в другом: а кого они могут обвинить в слежке за собой? Русских, НКВД или поляков из Комитета национального освобождения? А может, британцев, которые могли попытаться выяснить, какие еще есть в Москве контакты у представителей польского правительства в изгнании. Вопрос в другом, а видели слежку те, кто напал на Буторина? Этот человек был один или их несколько охраняли все подходы к зданию. Чей это был человек: от поляков, от американцев или, опять же, от британцев? Вопросов больше, чем ответов.

– Виктор, в результате нападения могли в тебе признать, что ты русский? – спросил Шелестов.

– Не думаю, – отозвался Буторин. – Во время схватки я молчал, а потом уже в подворотне, когда он свалил на меня гору деревянных ящиков из-под бутылок, я, конечно, помянул матушку и всех родственников напавшего на меня, но это вполголоса, да и его след уже простыл к тому времени, когда я там барахтался среди обломков ящиков.

– А тот, кто напал на тебя? Что ты можешь сказать о нем?

– Практически ничего. Он не произнес ни слова, я не слышал ни одного возгласа. А действовал он как… Не было у него первоклассной подготовки в области рукопашной схватки. Может быть, просто навыки хладнокровного убийцы, но не хорошо подготовленного диверсанта. В принципе, он мог меня убить, когда я стоял на лестнице. Я ведь его заметил, когда он уже к самой моей лестнице подошел.

– Хорошо, – вздохнул Шелестов, – итогом сегодняшнего дня будем считать попытку Станислава Миколайчика найти поддержку правительства США в вопросах восточной границы послевоенной Польши. Получат или нет, неизвестно. Американцам важнее Балканы, а Польша для них тоже разменная монета. Но я не думаю, что поляки так просто смирятся с этой ситуацией.

– Думаешь, они пойдут на какую-то провокацию? – спросил Коган. – В их-то положении?

– Да, положение у них не очень простое. Им велят делить власть с комитетом, договариваться с комитетом самим. А это значит, что их участие в послевоенном польском правительстве будет чисто формальным. Меньшинство, которое ничего не решает, но существует.

– Провокация может быть направлена как раз против Комитета, – предположил Буторин, поглаживая ушибленное колено. – Устроить нечто такое, что дискредитировало бы комитет в глазах союзников. И не только комитет, но и Советский Союз.

Поляков, лидеров Польского комитета национального освобождения Болеслава Берута и Эдварда Моравского, привезли на конспиративную квартиру как раз тогда, когда на Спиридоновке Сталин и Черчилль обсуждали польский вопрос. К удивлению Шелестова, оба поляка хорошо знали Платова. Они поздоровались с ним как со старым знакомым. Оба хорошо говорили по-русски.

– Позвольте вам представить товарища Шелестова, – сказал комиссар госбезопасности. – Сейчас здесь, в Москве, подполковник Шелестов со своей группой обеспечивает не просто вашу безопасность, он пытается помешать утечке информации, а также попыткам провокаций со стороны наиболее экстремистски настроенных политиков.

Болеслав Берут, как узнал Шелестов, был деятельной натурой, хорошим организатором, умным политиком и храбрым воином. Во время войны организовывал подпольную работу на территории Белоруссии. В июле 1943 года вернулся в оккупированную Польшу, где участвовал в движении Сопротивления. Тогда же вступил в новую Польскую рабочую партию, а в декабре 1943 года Берут был избран председателем Крайовой Рады Народовой. Именно его Польский комитет выдвигал кандидатом на пост президента будущей Польской Республики.

А вот Эдвард Моравский был человеком несколько иного склада. Он и внешне был похож на профессора университета, да и по образованию и призванию был юристом, хозяйственником. Этот человек умел заражать идеями, умел организовывать массы. Еще весной 1941 года он вступил в организацию «Баррикада Свободы» и после ареста ее лидеров нацистами вместе со Станиславом Чудобой встал во главе ее. После переименования на втором съезде в апреле 1943 года партии польских социалистов в Рабочую партию польских социалистов он стал членом ее Центрального комитета. А уже в декабре 1943 года принял участие в учредительном заседании Национального совета, став его вице-президентом. А в марте этого года в составе делегации приехал в Москву, чтобы установить контакты с польскими коммунистами, проживавшими в СССР. Тогда же делегация Национального совета была принята Сталиным, где Моравский имел с вождем долгую и содержательную беседу. А в июле 1944 года, как это ни бесило польское правительство в изгнании, в Москве Молотовым и Моравским был подписан польско-советский договор о границе по линии Керзона. Тогда Сталин признал Польский комитет национального освобождения в качестве временного правительства Польши.

– У вас есть какие данные о готовящихся провокациях, товарищ Шелестов? – спросил Берут. – Мы можем обменяться информацией и постараться вместе решить эту проблему.

– Конкретных данных о подготовке чего-то такого у нас пока нет, – ответил Максим. – Мы просто анализируем обстановку здесь, на конференции. А еще у нас есть основания полагать, что Миколайчик привез с собой не только экономистов, юристов и секретарей. Вчера во время тайной встречи Миколайчика и американского представителя в Москве генерала Дина, вашего лондонского оппонента, хорошо охраняли. Среди них были люди с хорошим боевым опытом и готовые убивать. Это слабо походит на мирные переговоры.

– Совершенно верно, – согласился Платов. – Я подтверждаю, что Миколайчик и его переговорная группа активно ищут контакты для решения польского вопроса в свою пользу. Они рвутся к власти и готовы заплатить за это любую цену.

– Мерзавцы, – процедил сквозь зубы Берут. – Русские солдаты льют кровь, освобождают Польшу от коричневой чумы, десятки тысяч поляков сражаются бок о бок с Красной Армией за свободную Польшу, а эти пауки в лондонской банке жрут и друг друга, и норовят укусить и других, сожрать всех противников.

– Они просто рвутся к власти, – ответил не столь эмоциональный Моравский. – Самое опасное, что они за помощь в этом готовы платить не из своего кармана, ибо их карманы пусты. Они готовы платить Польшей. Вот это особенно гадко. Польшей за личные амбиции.

– Скажите, товарищи, а кто такой Юзеф Пжибыш? – поинтересовался Шелестов.

– Полковник Пжибыш? – насторожился Берут. – Вообще-то он полковник Армии Крайовой. Руководил несколькими операциями на территории Белоруссии, оккупированной Польши.

– Операции против немцев? – сразу же попросил уточнить Платов.

– Не совсем. – Берут на миг опустил голову, но потом снова открыто посмотрел на русских. – Дело в том, что лондонское правительство в эмиграции не поощряло активного участия подразделений Армии Крайовой в боевых действиях… против немцев. Нам они объясняли это тем, что хотят сохранить армию для решительных боев за Польшу. А слишком раннее выступление Армии Крайовой приведет к большим потерям. Операции проводились, но большей частью против изменников, предателей Польши, какими они их считали. Часто под этим предлогом случались стычки с подразделениями Армии Людовой, которая подчинялась представителям с территории СССР, сотрудничала с Красной Армией, были бои и с партизанами. Горько думать об этом, но поляки убивали поляков.

– Многие народы прошли через это. И нас не минула чаша сия, – прокомментировал Платов. – Вы можете предположить, для чего полковник Пжибыш здесь, в Москве?

– Возможно, в качестве охраны польской миссии, – ответил Моравский и переглянулся с товарищем. – Но это тревожный факт.

– Возможно, что еще более тревожным фактом является и то, что вместе с Пжибышем мы заметили некую Алицию Вячерек. Эта дама вам знакома?

– Алиция Вячерек террористка. В 1942 году она прошла курс подготовки в Великобритании в управлении «D» службы разведки.

– Управление «D»? – Платов внимательно посмотрел на поляков. – Спецоперации, организация диверсионных операций за рубежом? Ну что же, этого следовало ожидать. Что мы имеем на сегодняшний день? Миколайчик знает о соглашении, которое заключило советское правительство с вами. Это первое. Второе, Миколайчик давит на США, чтобы те активизировали помощь именно правительству в изгнании как, по его мнению, законному правительству. Третье, у Миколайчика и его правительства непримиримая позиция, касающаяся государственной границы между СССР и Польшей. Четвертое, Соединенные Штаты не будут лезть в польский вопрос, потому что истинные интересы у них на Балканах, в Италии и Западной Европе. К тому же США получат свой сектор оккупированной Германии. И пятое, Черчилль высказал Миколайчику свою позицию, соглашаясь на все предложения Сталина по Польше. Единственный выход для Миколайчика – договариваться с вами, войти в состав будущего правительства Республики Польши хоть в каком-то небольшом проценте. И в результате сложившегося положения что предпримет Миколайчик?

– Ну, самое первое, что он уже предпринял, – заговорил Берут, – это начал собирать информацию, искать людей, которые могли бы быть полезными гласно и негласно. Он будет искать способ поссорить США и Великобританию, потому что поссорить одну из этих стран с Советским Союзом сейчас, в существующих условиях, немыслимо. Никто не пойдет на открытую конфронтацию. Всем нужна победа именно Красной Армии над Гитлером. Никто другой, кроме Советского Союза, этого не осилит.

– Все верно. – Моравский откинул седой чуб назад, открывая высокий лоб. – Но Миколайчик может попытаться спровоцировать негативное отношение к нам, к Польскому комитету национального освобождения. Я имею в виду политическую диверсию. Его окружение может инсценировать подготовку кого-то из наших людей для нападения на советского дипломата, на кого-то из британского или американского посольства. Оно может даже осуществить эту попытку. Если вы не недооцениваете Черчилля, то понимаете, что, когда он получит такую информацию или свершившийся факт, он незамедлительно использует его для того, чтобы выторговывать у Сталина уступки.

Коган ехал на север к Клязьме, напряженно думая о том, что это плохо, что он не успел передать сообщение Шелестову. Сейчас он оказался без прикрытия, а что задумали поляки, остается только гадать. Почему-то опыт подсказывал Борису, что его отправили к берегам водохранилища не для получения польского ордена за помощь в диверсии против Вышинского. И не для вручения ему денежной премии за ту же услугу. Но не ехать он не имел права. Совершенно нельзя исключать, что его приглашают для знакомства с польским резидентом, что его включат в антисоветское польское подполье. Вряд ли у поляков хватает людей на территории Советского Союза, а тем более легально проживающих в Москве. И тем более находящихся на службе в самом Кремле. Коган понимал свою ценность для реакционных польских кругов. И, скорее всего, его ждет внедрение, хотя не стоит расслабляться. Не расслабляться, но ехать надо на встречу обязательно.

Но один маленький ход Коган себе все же позволил. В любой ситуации нужно оставлять себе шанс на независимость действий, на свободу воли. Твоя предсказуемость для противника делает его сильнее, а тебя слабее. И Коган свернул с шоссе на проселок. Так путь длиннее и дорога хуже, возможно, много луж и грязи, но это не так страшно. Зато он приедет к месту встречи, минуя много таких мест, где очень удобно устраивать засады. Машина понеслась между высокими соснами, и сразу почувствовалось, насколько в лесу тише. На шоссе вовсю разгулялся ветер, покачивающий кроны деревьев, гонящий через дорогу павшую листву. Если бы Борис знал, что за ним следом несется его командир. И тем более знал бы, что Шелестов пропустит тот поворот, эту грунтовку, на которую свернул Коган, он бы поступил, наверное, иначе. А сейчас Шелестов мчался по пустынному шоссе, пытаясь увидеть впереди «эмку» Когана.

Что-то темное впереди на дороге Шелестов заметил давно. Скорость он не сбавлял, опасаясь, что это могло быть местом аварии или чего-то похуже. Но когда до препятствия оставалось меньше двухсот метров, он понял, что на дороге лежит ствол упавшего дерева, а перед стволом на деревянной массивной треноге установлен знак объезда. Вокруг ни живой души, но ослушаться указаний знака все равно не удастся, потому что ствол перекрывал всю проезжую часть и объехать через глубокий кювет его все равно не удастся.

Пришлось сбавлять скорость и сворачивать направо на грунтовую дорогу. «Ну, вот оно и началось, – подумал Шелестов с ожесточением. – Все эти самопадающие деревья и откуда ни возьмись новые дорожные знаки вдали от города. И ни души вокруг. Идеально подготовленное для засады местечко. И Коган в эту засаду мог уже угодить. Или она для тех, кто едет следом?» Размышлять об этом уже не было времени. Можно защищаться или нельзя, Шелестов больше не думал. Сработала интуиция: если засада устроена, значит, для нападения, а значит, условности закончились.

В момент автоматной очереди он успел нырнуть с головой под руль и открыть дверь. Машина подскочила на кочке и, взревев, пронеслась в кусты, сминая их по пути. Шелестов успел вывалиться на траву и откатиться в сторону. Каким чудом ему удалось вытащить из кармана пальто пистолет, он и сам не понял. Наверное, просто борьба за жизнь обострила все чувства, мысли и реакции. «Машина цела, – успел подумать Максим, – только лобовое стекло вдребезги. Стреляли, кажется, из ППС. И человек не сразу понял, что его жертвы не было в машине, которая пронеслась мимо него в кусты».

Этого мгновения, пока убийца сообразил, что у него ничего не получилось, Шелестову хватило, чтобы откатиться сначала к крайним кустам, а потом и юркнуть за ближайшую толстую березу. И когда нападавший понял это, то сразу понял и то, что жертва скрылась. Тишина в лесу стояла почти полная, если не считать потрескивания перегретого двигателя застрявшей в кустах машины да раздраженного треска сороки, метавшейся в высокой кроне деревьев у дороги. Шелестов осторожно снял пальто и посмотрел на свою шляпу, валявшуюся в грязной колее. «Ничего, – подумал он. – Главное, что не я сам там валяюсь».

Понимая, что его противник может быть не один и что он догадывается, куда могла спрятаться жертва, Шелестов решил пока отползти в сторону метров на двадцать. Может, враг решит, что он ранен, и подойдет, чтобы добить его. Может быть, стоит притвориться мертвым и лежать на видном месте. Но часто опытные люди не подходят близко, чтобы толкнуть жертву ногой и убедиться, что она мертва. Они просто с расстояния в несколько метров делают один-другой контрольный выстрелы. Желательно в голову. Нет, нас такой вариант не устраивает, решил Шелестов и пополз в сторону от дороги.

Человек все же появился. Высокий мужчина в кожаной летной куртке и черном берете медленно передвигался от дерева к дереву и подолгу задерживался там, прислушиваясь и вглядываясь вперед. Шелестов ждал за стволом дерева, держа руку с пистолетом, согнутую в локте и дулом вверх. Стрелять придется навскидку, почти не целясь. Иначе против автомата ему со своим ТТ не выстоять. Только подпустить ближе и стрелять наверняка.

Ах ты… Этот возглас с нелестными эпитетами чуть было не вырвался из глотки оперативника. Он узнал мужчину с автоматом – это был поляк Юзеф Пжибыш. Вот, значит, как решили. Не нужна им агентура, им нужен международный скандал и власть в Польше. А тут трава не расти, тут они устроили засаду на Когана, который выполнил для них грязную работу. А где Коган на самом деле? Проскочил? Убит? Они просто ждали преследования, слежки? Дурацкая ситуация! Шелестов смотрел, как поляк подходит все ближе и ближе к тому месту, откуда Максим недавно отползал. Еще шаг, и Пжибыш поймет, что находится на мушке. И поляк этого шага не сделал, он все понял немного раньше, но Шелестов опередил своего противника буквально на секунду, – когда голова поляка повернулась в его сторону, когда тот готов был отпрянуть за ствол дерева, Шелестов выбросил вперед руку и дважды выстрелил.

Пжибыш вскрикнул, споткнулся и, выронив автомат, бросился за дерево. По звуку Шелестов понял, что пуля, выпущенная из его пистолета, угодила поляку в автомат и тот от неожиданности выронил его или пуля зацепила его руку. Тем лучше! Однако Пжибыш не собирался сдаваться, видимо, понимая, что выжить он может, только скрывшись от преследования. Может быть, у него есть возможность уйти за границу каким-то путем. Возможно, и так. И поляк бросился бежать, выпустив две пули в дерево, за которым стоял Шелестов. Обе пули угодили в ствол, и как только поляк покинул укрытие и бросился бежать, Шелестов сразу выстрелил ему в ноги и промахнулся.

Максим бежал за поляком, готовясь в любой момент броситься в укрытие, если тот станет стрелять. Так происходило дважды. Пжибыш останавливался всего на миг, стрелял и снова бежал, петляя, стараясь, чтобы между ним и преследователем находилось дерево, кустарник, мешающий прицельной стрельбе. Шелестов остановился в тот момент, когда поляк бежал через кустарник. Он видел его верхнюю часть туловища, но это позволяло определить, где у поляка в этот момент находились ноги, и Шелестов выпустил четыре пули, держа пистолет двумя руками и стараясь не дышать. Поляк рухнул в кустарник, ломая ветки и со стоном скатываясь куда-то в низину.

Оперативник бросился вперед, сокращая расстояние до противника, пользуясь тем, что тот в этот момент не может активно сопротивляться, вести прицельную стрельбу. Шелестов выбежал на край низины, когда поляк только растянулся снизу. Выхода иного не было, и Шелестов рискнул броситься вниз по склону. Поляк ворочался, пытаясь найти пистолет, который вылетел из его руки в момент падения, он был где-то под ним, а поворачиваться мешала рана в бедре. Ее было хорошо видно – темное пятно, расплывавшееся выше колена на левой ноге. Шелестов решил, что если он не успеет добежать, то просто пристрелит поляка. Церемониться было некогда. И он оказался возле раненого в тот момент, когда Пжибыш все-таки нашел пистолет и ухватился за рукоятку.

Ударом ноги Шелестов выбил оружие из руки противника и стоял, тяжело дыша, держа поляка на мушке. Пжибыш тоже дышал тяжело, как запаленная лошадь, но ему еще мешала рана, и лицо поляка начинало бледнеть.

– Не стоило так утруждаться, – проговорил Шелестов. – Вы арестованы.

– Кто вы такой, чтобы меня арестовывать? – проворчал поляк по-русски с заметным акцентом.

– Я просто советский человек, я гражданин страны, которая сражается с фашизмом, а вы на территории моей страны напали на меня и пытались убить. Этого достаточно, чтобы считать вас врагом, человеком вне закона. И долг каждого гражданина СССР уничтожить вас. Это понятно? Еще оружие есть?

– Все руки вверх! – вдруг раздался крик откуда-то сверху. – Бросай оружие, а то буду стрелять. Бросай, это милиция!

«Ах ты, милый», – с усмешкой подумал Шелестов, повернув голову и увидев паренька лет шестнадцати. Тот держал автомат ППШ и целился в него, стоя на склоне. Веснушки и светлые вихры под кепкой он видел хорошо. Бросать пистолет было опасно, хотя все говорило за то, что этот человек не враг и про милицию он кричал не зря. Это подтвердилось очень быстро, когда рядом с пареньком появился милиционер в шинели с погонами старшего лейтенанта и с наганом в руке.

– Старший лейтенант, – крикнул Шелестов. – Я задержал опасного преступника, шпиона. Он вооружен и очень опасен. Правда, немного ранен.

– А вы кто такой? – настороженно спросил милиционер. – Бросьте оружие, иначе я буду стрелять на поражение.

«Этот будет, можно и не сомневаться. Уж очень мы похожи на банду. Или кто-то из нас». Милиционер увидел дерево на дороге, машину в кустах, услышал стрельбу, а теперь еще перед ним предстала и вот эта картина. Он точно решил, что перед ним банда грабителей. Придется сознаваться. И Шелестов бросил свой пистолет вверх на склон.

Милиционер и его молодой помощник начали спускаться, настороженно глядя на незнакомцев. Один лежал на земле, держась за рану на ноге, и стонал, второй стоял в нескольких шагах от него с поднятыми руками. Шелестов мысленно торопил милиционера, ведь поляку срочно нужно оказывать первую помощь. А еще старший лейтенант действовал неосторожно. Оба спускаются, не зная, что творится вокруг, а если и правда тут целая банда? Они же через несколько секунд с этим пареньком окажутся в низине в ловушке и будут как на ладони для любого стрелка.

– Подполковник госбезопасности Шелестов! – представился Максим, показав свое удостоверение. – Перевяжите раненого и охраняйте, как самую большую ценность на свете. Это иностранный шпион и диверсант.

Пока милиционер, оказавшийся местным участковым, со своим молодым помощником занимались диверсантом, Шелестов поднялся наверх и стоял, долго прислушиваясь к звукам. Раздадутся выстрелы или нет. Шума моторов тоже не слышно. Да и как услышишь, когда поднялся ветер, когда с Клязьминского водохранилища слышен шум волн. Надо было что-то решать, и придется положиться на участкового.

– Вы воевали? – спросил Шелестов старшего лейтенанта.

– Так точно. – Участковый чуть ли не вытянулся в струнку. – С первого дня войны до января сорок второго на передовой. После ранения больше года по госпиталям, потом снова попросился, но меня взяли только в тыловую часть. После второго ранения комиссовали вчистую, но вот старый знакомый поверил и взял участковым. Справляюсь, пока здоровья хватает, да и некому больше. Все воюют, а из баб какие участковые милиционеры, да еще в пригородах? Это в столице постовыми девчонок-студенток взяли, а у нас специфика, тут народ знать нужно, жизненный опыт иметь.

– Ну, тогда слушайте приказ: доставить задержанного любой ценой в ваше отделение милиции и посадить под замок под серьезную вооруженную охрану. Я вам дам номер телефона, пусть ваш оперативный дежурный сразу же позвонит в Москву на Лубянку и доложит о задержанном и обо мне. Вы уедете, а я останусь здесь. Мне нужно найти еще одного человека. За диверсанта отвечаете головой, поняли? Сейчас я вам напишу записку с номерами телефонов и моими данными. И кому доложить срочно в Москве.

Платов распахнул дверь и вошел в гостиную конспиративной квартиры. Коган удивленно посмотрел на комиссара госбезопасности. Платов подошел и обнял Бориса, похлопав его по спине. Потом отстранился и протянул руку Шелестову. За своим начальником группа раньше не замечала такой сентиментальности.

– Спасибо, ребята! – серьезно сказал Платов. – За хорошую работу спасибо! И за то, что живы остались. Дело вы сделали очень важное, для страны важное, для ее внешней политики важное. Можно сказать, что вы поучаствовали в заложении социалистического фундамента будущей Польши. Дружественной нам, союзнической Польши, на которую мы сможем положиться в будущем в противостоянии с буржуазным враждебным миром. Вы с Алицией пока будете здесь. Нельзя вам появляться в городе. Через пару дней все уляжется, уедет лондонское псевдоправительство, и тогда можно будет.

– Кто были эти двое, которые на меня напали? – спросил Борис. – Поляки?

– Да, к сожалению. В тридцать девятом с освобожденной территории к нам прибыло много поляков, которые осели здесь, начали работать. Многие вступали в Войско Польское и сейчас сражаются на фронте. Но среди тех, кого мы приняли, естественно, оказались и экстремисты вроде аковцев, как и этот ваш Пжибыш. Законсервированная агентура, боевики, которые по первому зову должны были выполнить любой приказ. Мы работу в польской среде ведем и будем продолжать вести. Этих убитых опознали, личности установлены. Оперативники будут работать по их связям. Алиция Вячерек дает очень ценные показания, охотно дает. У меня даже зародилась мысль использовать ее в игре с польским эмигрантским правительством. О ее судьбе же никто из поляков не знает. Но это попозже. А завтра утром, Максим Андреевич, я жду вас на площади Воровского в Наркомате иностранных дел. Надо будет поговорить с Миколайчиком и дать напутствия. Пора господам домой.

– А что с Юзефом Пжибышем?

– К этому человеку серьезные претензии. Его опознали. Именно он тогда напал на Четверухина в туалете.

Берия мерил шагами свой кабинет и посматривал на часы. До приезда Станислава Миколайчика оставалось всего пятнадцать минут. Платов и Шелестов сидели у стола для совещаний и смотрели на своего начальника. Берия любил иногда порассуждать на ходу, иногда ему так легче думалось, нужно было какое-то движение тела, помогающее движению мысли. Только хорошо обдуманные, взвешенные неоднократно вещи он мог декларировать сидя, даже развалившись в кресле. Сейчас Лаврентий Павлович пытался еще раз поразмышлять о сложившейся ситуации.

– Что происходит в данный момент? На территории Польши развивается наступление Красной Армии, и польское правительство в изгнании теперь вынуждено предпринять попытку спасти свой авторитет. Не они, не под их руководством, не их стараниями освобождается от нацистов Польша. Другие люди, другие поляки приложили к этому руку. Находящиеся в Лондоне политики панически боятся вести себя пассивно. Они считают, что международная общественность перестанет их признавать из-за их пассивности. У них не было другого выхода, кроме как возобновить дипломатические отношения с СССР, которые были разорваны после того, как стало известно о катынских событиях 1940 года. Главная движущая сила у них сейчас глава правительства в изгнании Станислав Миколайчик. Он самый большой авторитет в том правительстве. Именно он вынудил членов Совета министров дать согласие на проведение именно такой политики в отношении Москвы.

Берия остановился перед картой Европы, некоторое время смотрел на нее, а потом постучал костяшками пальцев по изображению британских островов.

– Премьер-министр Черчилль надеялся урегулировать со Сталиным вопрос о статусе земель, освобожденных Красной Армией еще в 1939 году, а также вопрос легитимности польского эмигрантского правительства. Но для этого нужно было договориться с СССР, а мы там создали уже другое правительство, пользующееся поддержкой большего количества поляков. Надеялся, Петр Анатольевич?

– Конечно, на заднем плане этой игры находился Черчилль, – согласился Платов и поднялся из-за стола, но Берия жестом велел ему сидеть. – Черчилль старался любой ценой направить польское эмигрантское правительство на переговоры с Москвой. Черчилль надеялся таким образом ликвидировать очаг возможных конфликтов в этой части Восточной Европы. Я думаю, что он и не собирался защищать польские интересы перед Сталиным, с которым ему предстояло согласовать новое европейское устройство после победы над Германией. Возобновление дипломатических отношений между Польшей и Советским Союзом позволяет Черчиллю спокойно, если так можно выразиться, умыть руки и не заниматься вопросами потерь, понесенных Польшей. Эти вопросы польское правительство в Лондоне самостоятельно, по своей инициативе обсуждало с Москвой. Я думаю, что для британской политики польское правительство в Лондоне сейчас крайне неудобно.

– Именно, – ткнул в пространство пальцем Берия. – Именно неудобное.

Секретарь доложил, что приехали поляки, но Берия велел провести в кабинет только одного Станислава Миколайчика. Поляк вошел, его широкое благородное лицо было спокойно и чуть надменно. Кивнув в ответ на приглашение Берии садиться, Миколайчик сел за стол для переговоров напротив Шелестова и Платова, сложив руки на папке, которую поляк принес с собой.

– Господин Миколайчик, – произнес Берия, – мы не будем многословными. И не потому, что говорится, что краткость сестра таланта, а еще и потому, что вы торопитесь с отъездом и мы не хотим мешать вам в этом, а, скорее, наоборот. Я пригласил вас перед отъездом для того, чтобы ознакомить с некоторыми документами и фактами, которые будут вам любопытны и которые, я надеюсь, повлияют впоследствии на польско-советские взаимоотношения самым позитивным образом. Вопрос, конечно, так и остался открытым: а кто же будет представлять в этом союзе польскую сторону? Но дело не в этом. Мы предоставляем вам копии документов – это материалы допроса членов вашей делегации, которые совершили уголовные преступления на территории нашей страны во время вашего мирного визита для обсуждения будущего Польши.

– Я вас не понимаю! – с достоинством возмутился Миколайчик. – Это провокация. Члены делегации не могли совершить ничего подобного.

– Господин Миколайчик, мы договорились с вами в начале беседы, что будем краткими, – парировал Берия. – Я не задавал вам вопросов, я лишь констатирую факты. С вашего позволения, я продолжу. Итак, Юзеф Пжибыш, он же полковник Армии Крайовой, участник многих акций устрашения против мирного населения западных районов Белоруссии, Советского Союза, организатор нападения на бойцов и командиров Красной Армии на территории Белоруссии, СССР, Польши. Здесь, в Москве, организовал покушение на члена советского правительства, а именно заместителя наркома иностранных дел Вышинского. В материалах дела есть свидетельские показания и фотографии, на которых член вашей делегации передает агенту пакет со взрывчаткой. Пакет был подменен, и товарищ Вышинский не пострадал. Позже Юзеф Пжибыш напал в ближнем Подмосковье на гражданина Советского Союза, подполковника государственной безопасности Шелестова, сидящего напротив вас, но был ранен и задержан с помощью органов милиции. Другой член вашей делегации, Алиция Вячерек, которая еще в 1942 году прошла обучение диверсионному делу на территории Великобритании, участвовала в нападении вместе с двумя боевиками на другого офицера государственной безопасности. Боевики в схватке погибли, тела их предоставлены для опознания, копии протоколов опознания в деле прилагаются. Оба погибших поляки: Юлиан Палух и Богуслав Бендарчик. Оба являются так называемыми агентами «спящей ячейки».

– Этого не может быть. – Миколайчик оторвался от бумаг и посмотрел на Берию, на Платова, на Шелестова.

Взгляд был у него более чем убедительный, но верить поляку в этом кабинете никто не намеревался. Если лично Миколайчик не отдавал подобных приказов, то он прекрасно знал, в каком окружении едет в СССР на переговоры, с какими людьми он пытается обсудить мирное соседство и взаимопомощь с Советским Союзом.

– Вам предоставили все доказательства, господин Миколайчик. Мы не в кофейне и не на спиритическом сеансе. Гадать, могло или не могло такое быть, мы не станем. Вам предоставлены доказательства, и позвольте напомнить напоследок следующее. Если ваше так называемое лондонское правительство инспирирует агрессивные действия против избранного народом нового правительства Польши, если агрессивные действия коснутся кого-то из членов Польского комитета национального освобождения, эти материалы лягут на стол Сталина, польского правительства, в каком бы составе оно в тот момент не существовало. Материалы будут посланы также правительству США и Великобритании. Мы хотим, чтобы наши и ваши союзники узнали о том, какое истинное лицо вы прятали за красивыми словами. На этом все, отвечать не нужно. Вам рекомендуется в течение двадцати четырех часов покинуть территорию Советского Союза. Прощайте, Миколайчик. И ведите себя впредь осмотрительнее.

Поляк сложил материалы в свою папку, поднялся, чуть помедлив, а потом решительным шагом вышел из кабинета.

Сосновский стоял за высоким круглым столом у стены, которая плавно переходила в сводчатый потолок. Таких столов в этом полуподвальчике на Малой Бронной было штук двадцать. Сейчас посетителей было еще мало. Те, кому надо было опохмелиться с утра, уже приняли свою дозу. Любители постоять за кружечкой пивка с приятелями появятся позже. С обязательной «чекушкой» в кармане. Потому как «пиво без водки – деньги на ветер». Михаил дербанил воблу и вспоминал довоенные годы, когда с воблой проблем не было, когда даже в Москве были специалисты сушить ее и вялить. И вообще, соленая рыбка к пиву – самая замечательная закуска. Жалко, что здесь он не из-за пива и воблы, что этот напиток и рыба всего лишь прикрытие и вести себя надо натурально. Но это просто! И Сосновский взял кружку и приложился к ней, сделав несколько глотков.

– Ну и место вы выбрали! – раздался голос Лазарева.

Сосновский сделал вид, что бросил подозрительный взгляд вокруг, хотя прекрасно знал, что никого из оперативников с Лубянки здесь нет и быть не может. Наблюдение с пивной было снято. Лазарев поставил кружку на стол, с неприязнью посмотрел на стол, газету, распотрошенную воблу на ней. Кажется, пиво дипломат не любил. Ну, во всяком случае, не под такую закуску. «Эх, – подумал Сосновский о Лазареве, – никогда ты не станешь по-настоящему русским. Да вообще порядочным человеком тебе стать уже не грозит. Может, и не расстреляют, но сядешь ты надолго, сволочь».

– Место как место, – ответил Сосновский. – Русские любят такие места. Я принес вам фотоаппарат для съемки на микропленку. Держите.

Оказалось, что в руке Сосновского уже давно зажата небольшая серая коробочка размером чуть больше спичечного коробка. Он подвинул миниатюрный фотоаппарат под краем газеты с воблой к Лазареву, и тот пододвинул его к себе и накрыл ладонью.

– Это «Минокс», – тихо сказал Сосновский, – позволяет делать снимки с расстояния двадцати сантиметров без дополнительной настройки. Сами разберетесь или вам показать, как им пользоваться?

– Кто будет проявлять пленку?

– Найдутся, кто может это сделать квалифицированно и без спешки. Не ваша забота. Ваша забота, господин Лазарев, поскорее выполнить работу. Я не знаю, какие у вас сведения, но по моей информации, полученной из американского посольства, обсуждение вопроса объявления Советским Союзом войны Японии идет уже третий день. И обсуждения уже заканчиваются. Хочу предупредить, что в официальном коммюнике японского вопроса не будет. Это совершенно точно. Так что нужно фото стенограмм по этому вопросу и особенно мнения и ответ СССР. Сможете это сделать?

– Смогу, – ответил Лазарев, поднес к губам кружку с пивом, понюхал и поставил на стол. – Скажите, Дарелл, а почему вы больше не спрашиваете про ваш паспорт?

– А почему вы, Лазарев, больше не обещаете мне его вернуть? Без паспорта я не смогу улететь домой. Я спрошу про паспорт, когда встанет вопрос о выплате вам гонорара. Тогда и поторгуемся.

– Я верну вам паспорт, – пообещал Лазарев. – Не время враждовать и ссориться. Теперь вы, как и я, по уши в этом вопросе. Ни мне, ни вам теперь не отвертеться от обвинения в шпионаже.

К дому, где за городом временно разместили Вышинского с семьей, подъехали две машины. Ворота открылись почти сразу. Это был большой купеческий особняк, который в начале двадцатых экспроприировали и отдали под детское воспитательное учреждение интернатского типа. Там размещалась школа для бывших беспризорников. Потом особняк передали Союзу советских художников после его организации в 1931 году. Какое-то время дом пустовал и как-то незаметно перешел в ведомство Берии, но документов на этот счет никто не видел.

Шелестов вышел из первой машины, следом показалась молодая женщина в строгом жакете, с забранными в узел волосами и в очках с толстой оправой. Берия вышел из второй машины, посмотрел на девушку и, покачав головой, ушел в дом.

– Пойдемте, Людмила Захаровна, – кивнул в сторону дома Шелестов.

Женщина послушно двинулась за Максимом, старательно обходя лужи на асфальте. Туфли на широком каблуке ей явно сильно натерли ноги, и походка у гостьи была немного неуклюжей.

– Зачем вы так оделись? – спросил Шелестов, открывая входную дверь и пропуская женщину внутрь.

– Как так? – не поняла женщина, смутилась и пробормотала: – Мне сказали, что важная аудиенция, что меня примет заместитель наркома Вышинский. А что не так, товарищ подполковник?

Они поднялись на второй этаж и свернули в северное крыло особняка. Берия сидел в кресле у окна холла, из которого во внутренние помещения вели три двери. Сейчас они все были закрыты, а рядом с Берией стоял мужчина с пышной шевелюрой и в белом халате. Он от нетерпения потирал руки.

– Остановитесь! – приказал Берия, и Шелестов, оставив Людмилу одну, отошел в сторону. – Ну, что скажете, Вахтанг Григорьевич?

– Поработаем, Лаврентий Павлович! – с энтузиазмом ответил мужчина в халате. – Тут все очевидно, но ничего страшного я не вижу.

Женщина беспомощно посмотрела на Берию, потом на Шелестова. Берия отпустил мужчину со словами «готовьтесь», а сам подозвал женщину и указал на соседнее кресло.

– Скажите, товарищ Ковалева, вы комсомолка? – спросил нарком.

– Летом меня приняли в кандидаты в члены партии, товарищ нарком! – гордо ответила женщина.

– Ну, совсем молодец, – улыбнулся Берия. – Тогда вот вам как ответственному начинающему работнику на дипломатическом фронте, как достойному кандидату в члены нашей большевистской партии важное государственное задание. Не боитесь?

– Не боюсь, товарищ нарком. – Ковалева сделала попытку встать. – В трудную для нашей Родины, для всего нашего народа минуту бояться нельзя. Нужно отдавать всего себя, как отдают себя до последней капли крови наши бойцы на фронтах.

Берия кивнул Шелестову, продолжая разглядывать женщину с каким-то странным скепсисом. Шелестов взял стул, стоявший у стены, и, подойдя к креслу, сел напротив женщины.

– Задание таково, Людмила Захаровна. В наших рядах завелся враг, человек, который поддался буржуазной пропаганде, для которого наш народ не стал родным, потому что он сам вышел из кулацкой среды, но скрыл это от органов. А теперь хочет предать вас, своих товарищей, товарища Сталина и продать врагам наши секреты. А это значит, что будут новые жертвы на фронтах, будут жертвы среди мирного населения… Вы согласны помочь нам разоблачить врага?

Шелестов специально говорил штампованными фразами, присущими обычным пропагандистским текстам, рассчитанным на эмоции простых людей. С теми, кто каждый день рискует жизнью на фронте, кто сражается с оружием в руках, каждый день теряет товарищей в бою, с теми он говорил бы на другом языке, другими словами объяснял бы. Но эта молодая женщина не видела большого горя. Для нее самый большой страх был связан с бомбежками Москвы, немецкими «зажигалками» на крыше. Да и тушила ли она их, дежурила ли во время налетов ночами на крыше своего дома? Для нее горе страны – это где-то там, а не в соседней квартире. Для нее похоронки – это соседское горе, а не ее собственное. Ей понятнее такие слова, которые ей сейчас говорил Шелестов. Это не эмоции, это убеждение, это ее работа в дипломатическом корпусе, где она делает первые шаги и готова посвятить этому всю свою жизнь. Ну, вот и начинай!

– Да, я согласна, товарищ подполковник, товарищ нарком! А кто же враг? Неужели в нашем наркомате?

В глазах женщины появился не страх, а какой-то азарт. Ей не терпелось разоблачить, вывести на чистую воду. Шелестову это не очень понравилось. Лучше бы она немного волновалась, тогда бы все получилось естественнее. Но, увы, ее из всего женского персонала, подходящего по возрасту, предложили единственную. Да и выбирать более придирчиво времени не было. Сыграет, прекрасно сыграет.

– Вы все узнаете в свое время, Ковалева, – строго предупредил Шелестов. – А сейчас вы пройдете вон в ту комнату, и там товарищи с «Мосфильма» поработают над вашим внешним видом. Ничего страшного не произойдет, но вы выглядите слишком официально, а нам нужно, чтобы мужчина, посмотревший на вас, проникся к вам симпатией.

– Вы хотите сказать, что мне придется… – Щеки женщины мгновенно вспыхнули нездоровым румянцем.

– Что за чушь лезет вам в голову! – Не выдержав, Берия повысил голос. – Вы одеты слишком непривлекательно. Вам придадут образ привлекательной женщины. Вам не нужно никого соблазнять. Только выполнить то, что мы попросим, и все. Ваша женская честь не пострадает. Объясните же ей, Шелестов!

– Слушайте меня и запоминайте, – заговорил Максим. – Завтра вам передадут бумаги со стенограммами и текстом этих стенограмм. Вы пойдете по коридору и встретите молодого человека и попросите его подержать бумаги, потому что вам плохо. Вам сейчас объяснят в той комнате, как вы должны будете изображать полуобморочное состояние. Молодой человек проводит вас в комнату для отдыха персонала и уложит на диван, и вы попросите воды. Этот человек, скорее всего, будет снимать фотоаппаратом ваши бумаги. Вы никак не будете реагировать. Потом он постарается привести вас в чувство, и вы сделаете вид, что пришли в себя. Вы возьмете бумаги и отнесете туда, куда вам велели их отнести в самом начале. Все. Понятно вам? Отправляйтесь!

Шелестов отвел Ковалеву в комнату, где передал ее в руки специалистов из «Мосфильма», которые должны будут сделать ей соответствующую планам оперативников прическу, подобрать одежду. Одним словом, создать не отталкивающий вид, а, наоборот, привлекательный. Лазарев не знает, где и у кого нужные ему документы. Он будет крутиться возле нужного помещения, и ему должна понравиться Ковалева. И Лазарев, обративший на нее внимание, услышит приказ забрать документы у стенографисток и отнести в третью комнату. Он поймет, что за стенограммы понесет Ковалева. Он должен будет увязаться за ней, пофлиртовать и хоть на несколько минут завладеть бумагами.

Когда Ковалева ушла, в холл вышел Вышинский с бумагами в руках. Шелестов поднялся. Берия тоже встал навстречу и протянул заместителю наркома руку:

– Ну как, Андрей Януарьевич? Получилось?

– Да, мне кажется, что текст убедителен, – твердо сказал Вышинский. – Я немного подправил его. Изменил несколько замечания товарища Сталина, придал его высказываниям характерных эмоций. И сожаления американского посла тоже чуть изменил. У Уильяма Гарримана сложились особые отношения со Сталиным. Они часто встречались эти два года, товарищ Сталин иногда задавал послу личные вопросы о семье. Понимаете, немного доверительные отношения. Гарриман, принимая такое отношение к себе, иногда позволяет в суждениях небольшие непримечательные и вполне безобидные вольности. Товарищу Сталину нравится казаться не только политическим партнером, но и как бы другом. Это подкупает, расслабляет противную сторону. Это важно.

Берия и Вышинский сели рядом на диван и стали перебирать бумаги с машинописным текстом, обсуждая каждый пункт, который в данном варианте решения советского правительства был пунктом отказа начать войну с Японией в 1945 году. По крайней мере, в течение года после победы СССР над Германией.

– Здесь мы изменили результаты обсуждения вопроса о передаче США нам самолетов бомбардировочной авиации, – комментировал Вышинский. – Во-первых, мы якобы посчитали, что японская разведка сразу засечет перегон на Дальний Восток бомбардировщиков и подготовку аэродромов. И у нас сейчас нет возможности подготовить имеющиеся аэродромы для приема бомбардировщиков. Долгая зима, ветра, влажный период, короткое лето, вечная мерзлота. В течение года мы обязались, согласно этому тексту, создать своими силами стратегическую авиационную группу. Но не раньше.

– Да, это убедительно, – согласился Берия. – А с вопросом железнодорожных перевозок вы не переборщили?

– Нет, это реальные цифры пропускной способности Сибирской магистрали. Просто мы добавили проблематику состояния железнодорожного полотна и невозможность увеличения количества пропущенных составов. Более того, генерал Антонов высказал здесь свое мнение, которое может показаться объективным. Это количественный состав Квантунской группировки. Мы ссылаемся на разведывательные сведения, которые, по нашему мнению, более велики, чем на самом деле. Антонов в обсуждении здесь высказался о более высоком боевом потенциале японской армии и усталости нашей армии. Должно сработать. Ну и еще о незнакомой местности, небольшого количества картографического материала. Войска не подготовлены к боям в условиях горной местности, в пустынных районах, влажного муссонного климата.

– Итоговые замечания товарища Сталина?

– Вот здесь, – показал Вышинский. – Не раньше года после окончания боев в Европе и окончательной победы СССР над Германией. Советский Союз будет готовиться к затяжной войне вместе с частями Народно-освободительной армии Китая.

– Ну что же. – Берия с довольным видом посмотрел на Вышинского, потом на Шелестова. – Берите бумаги, инструктируйте нашу барышню. И пусть она падает в обморок натурально. Женщины это умеют делать так, что мужчины верят и попадаются на эту удочку в любовных отношениях. Пусть женские чары послужат работе контрразведки!

Людмила Ковалева оказалась хорошей актрисой и убежденным борцом. То, что молодой дипломат положил глаз на эту женщину, да еще и коллегу, стало понятно сразу. Как только Людмила рядом с ним подвернула каблук и ухватилась за руку мужчины, между ними завязался непринужденный разговор, наверняка интонации и многообещающие ответы взволновали Лазарева. И когда ее начальник подозвал девушку и строго отдал ей распоряжение, которое Лазарев смог услышать, желание продолжить знакомство усилилось. Людмила подошла к Лазареву и томным голосом шепнула:

– Не уходите, Георгий Павлович. Я сейчас только материалы отнесу, сдам под расписку, и вы угостите меня гранатовым соком, хорошо?

– Конечно, Людмила! Я бы очень хотел угостить вас, – заулыбался Лазарев.

И когда Ковалева ушла, когда в коридоре не осталось никого из сотрудников дипломатического ведомства, он задумался. Лазарев прекрасно знал, что сегодня заканчивается обсуждение вопроса вступления СССР в войну с Японией. И материалы понесет Ковалева именно по этому вопросу. «Что делать, как поступить? Ударить ее по голове и сбежать с материалами? Поймают, да и она вспомнит, что я был рядом. Убить? Да как же это, у меня же рука не поднимется. О нет, когда на кону вся жизнь, все будущее, надо решаться!»

Шелестов, наблюдавший за Лазаревым, хорошо понимал, какие мысли мучают этого человека, какие сомнения его терзают. Предать Родину тяжело, еще тяжелее убить человека, но на это он не способен, он считает себя интеллектуалом, непризнанным талантом, почти гением. Этот всегда будет кичиться тем, что переигрывает противную сторону, как в шахматной партии.

Ковалева вышла с папкой через несколько минут. Через неприкрытую дверь стало слышно, как в зале для совещаний двигают стулья, раздался гул голосов на русском и на английском языках. Значит, закончилось совещание, все расходятся. Лазарев сразу подошел к женщине.

– Проводить вас, Людочка?

– М-м-м, как приятно! – улыбнулась Ковалева. – Я уже Людочка? Ну, пойдемте, а то у меня голова что-то кружится. Наверное, от вашего внимания и ваших слов, Георгий Павлович.

Они свернули за угол, и тут Ковалева разыграла предобморочное состояние. Она вдруг пошатнулась, схватила Лазарева за руку и сильнее прижала папку к груди.

– Что с вами? – Мужчина обхватил Людмилу за талию и быстро оглянулся по сторонам. – Вам плохо?

– Да, – прошептала Ковалева, – сейчас упаду… Там диван…

Так заманчиво выглядела приоткрытая дверь в пустую комнату, стол, несколько стульев, торшер и небольшой диван у стены. И самое главное, изнутри в замочной скважине торчал ключ. На это Лазарев «купился» больше всего, потеряв всякую осторожность и здравый смысл от ощущения невероятной удачи. Придерживая Людмилу за талию, он буквально втащил ее в комнату и уложил на диван. В голове бились мысли самые невероятные, страшные. Задушить ее и сбежать. Нет, хватятся, нельзя воровать эти документы, НКВД умеет искать. Мужчина, естественно, и не знал даже, что за ним и в эту минуту наблюдали оперативники с Лубянки. При малейшем намеке на покушение на жизнь Ковалевой его бы скрутили в мгновение ока.

Положив под лампой торшера папку, Лазарев открыл ее и стал лихорадочно просматривать машинописный текст. Удача, вот она удача! Это как раз те материалы, что ему нужны. Не будет войны с Японией, еще год не будет. Сталин отказал Америке в помощи. Объективно отказал, убедительно. Да, глупо надеяться… железная дорога, армия, разведка… Гарриман высказывает свое сожаление и передаст американскому правительству решение маршала Сталина…

Лазарев быстро достал из кармана фотоаппарат и начал фотографировать листок за листком. Еще, еще… спокойно, никто не стучит, он же запер дверь изнутри. Еще несколько кадров. Все! Мужчина положил папку под руку Людмилы, лежащей на диване, и слегка похлопал ее по щекам. Он повернул ключ в двери, чуть приоткрыл ее и налил в стакан воды из графина.

– Людочка, что с вами? Вам плохо? Выпейте воды.

– Ох, документы, где они? – Ковалева открыла глаза и стала тревожно озираться. – Вот они! Георгий, у вас есть платок? Намочите его, пожалуйста… мне нужно положить на лоб… да, вот так…

Когда Ковалева скрылась за поворотом пустого коридора, Лазарев устало прижался спиной к стене. Не верилось, что вот так просто ему удалось выполнить задание чужой разведки. «Уж теперь мы поторгуемся, – подумал он, – эти фотографии дорого стоят».

Поезд двигался в сторону Ашхабада, и верблюды стали виднеться за окном чаще, чем автомобили. То, что Уэлч не поведет группу на Дальний Восток, а будет переходить границу где-то в другом месте, было понятно с самого начала. Сейчас было самым важным как можно быстрее убраться с территории СССР. Очевидно, что вариантов перехода границы было несколько. Лазарева от себя Уэлч не отпускал ни на шаг, хотя большую часть времени в дороге ему приходилось изображать из себя больного. Его горло и голова были перевязаны бинтами, а Ольга Садовская очень трогательно ухаживала за американцем: кормила его с ложечки и поправляла подушку, когда он ложился. Таким образом, вся суета с обслуживанием группы легла на плечи Сосновского. Он ходил за чаем, на станциях покупал хлеб, сыр, пирожки, вареные яйца и курицу. Попутно он успевал оставить записку или шепнуть оперативнику, следовавшему в их же вагоне, о положении дел и намерениях шпионской группы. Сосновскому из короткого разговора удалось понять, что Уэлч не намерен ехать до Ашхабада, хотя билеты были куплены до конечной станции.

Когда стало понятно, что пункт назначения будет раньше Ашхабада, Сосновский незаметно вызвал из купе Лазарева. Он поманил его за собой в другой конец вагона. Они подошли к тамбурной двери, Сосновский взялся за ручку и повернулся к дипломату.

– Что такое? – спросил тот, с подозрением хмурясь. – Куда вы меня ведете?

За спиной Лазарева откатилась дверь купе, сильная рука зажал ему рот, а еще две руки беззвучно втащили внутрь. Сосновский не спеша вернулся в свое купе. Садовская сразу стала спрашивать, не видел ли Пол русского, но тот только пожал плечами. Когда поезд тронулся, все молча переглянулись. А еще через час стало понятно, что Лазарев просто сбежал.

– Черт с ним! – сквозь зубы процедила Ольга. – Выдавать нас ему смысла нет. Сам предатель. А нам же без него легче. Не придется с собой тащить.

Около часа ночи, когда поезд остановился на пустынном полустанке среди саксаулов, трое обитателей купе мягкого вагона тихо вышли в тамбур, а потом спустились на насыпь. Уэлч, разматывая ненавистные бинты, от которых у него жутко чесалась голова и шея, поспешил в сторону группы пирамидальных тополей в степи. Когда поезд тронулся, за деревьями загорелись фары большого автомобиля с опущенным мягким верхом. Дорога была жуткая, пыльная, но за четыре часа группа успела преодолеть значительное расстояние, а потом еще пройти перед рассветом около пяти километров, пока не оказалась возле одинокой сакли. Им навстречу вышел немолодой крепкий туркмен с бородой и в бараньей шапке. Уэлч что-то достал из бумажника и протянул проводнику.

– Все здесь? – спросил туркмен по-русски и покачал головой. – Плохо. Слишком много. Так плохо.

Он вел их весь день каким-то тропами, то и дело осматриваясь по сторонам, делая остановки. Долго отдыхать проводник не давал. Пили только воду и ели галеты с сушеным мясом. К вечеру подошли к предгорьям.

– Там граница, – сказал туркмен. – Здесь у пограничников секретов нет, патрули бывают редко. В горах тропы, по которым кони не пройдут. Только человек и козы. Надо дойти до реки, на другом берегу нас ждут. Деньги там отдашь.

Всю ночь сидели под скалами, дрожа от холода. Когда небо посветлело, туркмен сказал, что пора, и пошел первым. Они шли по камням, не видя тропы. Как проводник угадывал дорогу, было непонятно. Сосновский начал хромать и, беззвучно шевеля губами, ругался по-немецки. Уэлч смотрел на него с презрением, а Ольга вполголоса ругала и просила потерпеть. Рассвело. Все четверо уже спускались по склону, где тропа петляла, обходя кусты и валуны, когда-то свалившиеся с горы.

– Стой, стрелять буду! – раздался звонкий молодой голос слева, и над камнями показался молодой пограничник в зеленой фуражке и с винтовкой в руках.

– Скорее! – крикнул туркмен и засеменил на кривоватых ногах вниз по склону.

Он дважды упал, проехал по камням и снова вскочил. Ольга бежала следом, демонстрируя хорошую спортивную форму. Уэлч постоянно оглядывался и по-английски торопил своих спутников. На противоположном берегу речушки, которая лишь чуть покрывала холодной водой скользкие камни, сидел человек в чалме и старом халате. Он смотрел на людей и не шевелился. И тут над горами один за другим хлестнули винтовочные выстрелы. Сосновский внимательно наблюдал за Уэлчем. В этот момент за камнями в двухстах метрах пограничник со снайперской винтовкой взял на прицел нарушителей.

– Вон тот высокий, который идет третьим, – подсказал человек, одетый, как местный охотник. – Сможете?

– В ногу, значит? – уточнил пограничник и затаил дыхание.

Когда Уэлч вскрикнул, рухнул на камни и схватился рукой за окровавленное бедро, Сосновский, бежавший следом, тут же разорвал под рубашкой пакет с куриной кровью, который получил ночью в вагоне. Ольга обернулась и уставилась на мужчин. Уэлч пытался подняться, зажимая рану, но Пол Дарелл хватался за американца окровавленной рукой и хрипел. Ему, судя по всему, пуля пробила грудь. Туркмен что-то крикнул женщине, и та побежала догонять проводника, больше не оборачиваясь, только плотнее прижимая к груди содержимое внутреннего кармана брезентовой куртки. Уэлч свалился на землю и принялся ругаться, молотя кулаками по камням.

– Бросила… она нас бросила… осталось совсем немного… как она могла…

– Очень просто, – спокойно ответил Сосновский, перестав хрипеть, усевшись на камень и отряхивая песок с окровавленных рук. – Это ведь обычное дело, Нил, предательство дело обычное.

Уэлч смотрел на Сосновского так, будто увидел привидение, он перестал стонать и только ошарашенно пялился на него. Подошедшие пограничники распороли штанину американца и стали перевязывать его. Командир наряда в бинокль смотрел, как туркмены уводили от реки русскую женщину. Никто даже не оглянулся на раненых. Посылка отправилась по назначению.

– Кто вы такой, черт возьми? – спросил Уэлч Сосновского, когда его перевязали и дали воды. – Вы тоже предали нас?

– Нет, Нил, я никого никогда не предавал, просто я сотрудник госбезопасности и весь этот спектакль – операция по обезвреживанию шпионской сети.

– А Лазарев?

– Лазарев, естественно, в руках НКВД, и его ждет суровый суд за измену Родине.

– Но вы провалили эту операцию, господин чекист, – усмехнулся Уэлч и устало откинулся на спину. – Хоть что-то приятное за сегодня я все же испытал. Вы провалили, и вас накажут. Материалы ушли через границу и дойдут по назначению.

– Правильно, дойдут, – согласился Сосновский, снимая рубашку и майку и надевая шерстяной свитер вместо окровавленной одежды. – Они и должны дойти.

– Так это что? – Уэлч чуть было не вскочил. – Вы сказали… Значит, все это липа? Дезинформация?

Сосновский промолчал. Хотя все и очевидно, он не имел права говорить вслух. Как и планировалось, подготовка советских войск и переброска на Дальний Восток завершилась в трехмесячный срок. Никто не собирался тянуть время и долго готовиться. Имея такой бесценный опыт боев, который имела Красная Армия, оттягивать операцию было нельзя. Это был долг советского народа: ликвидация последнего очага Второй мировой войны, оказание помощи союзникам по антигитлеровской коалиции и народам оккупированных Японией стран. 9 августа 1945 года советские войска атаковали позиции 700-тысячной Квантунской группировки и в сложных непривычных условиях разгромили ее за три недели. А 2 сентября 1945 года Япония подписала капитуляцию, хотя американцы утверждали, что на капитуляцию Япония пошла, испугавшись чудо-оружия США – ядерной бомбы, спалившей заживо население двух городов. Но это будет еще не скоро, только через несколько месяцев.

Буторин увидел Голубеву, когда она перебегала дорогу по направлению к госпиталю. Он остановил машину и вышел на тротуар. Что случилось, почему она здесь? Он не видел девушку в буфете уже несколько дней, но расспрашивать было некогда, да и стоило ли вообще? Но сейчас было время, и Виктор остановился. Он увидел, как по ступеням спускался мужчина в накинутой на плечи кожаной куртке, а левая рука в гипсе висела на перевязи. Так это же Горячев! Лиза подошла к молодому человеку и осторожно обняла его за шею, потом взяла под руку. Буторин не выдержал и подошел к ним:

– Федор, что это за спектакль? Вот не ожидал от тебя такого фортеля! – засмеялся Буторин и повернулся к девушке. – И ты здесь, Лиза? Ну-ка, рассказывайте, что это у вас за такое странное свидание?

– Да вот, Виктор Алексеевич, – поглаживая гипс, ответил Горячев. – Чуть-чуть не повезло. Словил пулю, но говорят, жить буду и даже счастливо.

Буторин посмотрел на улыбающегося молодого оперативника, на Лизу, которая смущенно, но так трепетно прижималась лицом к плечу Федора. Что тут можно еще сказать и чего тут непонятного? Кажется, у ребят все в полном порядке, а раны заживут, кости срастутся. Дело молодое. Они сели на лавку неподалеку от входа. Федор достал папиросу, спички, но прикурить у него не получилось, и тогда Лиза выхватила у него коробок, зажгла спичку и поднесла к папиросе. Буторин умилялся тому, как девушка смотрела на Федора. Ну, вот и прошли все глупости. Теперь все на своих местах. Горячев курил и рассказывал, как его угораздило попасть под пулю, когда брали банду, как врач сказал, что о службе пора забыть. А потом выяснилось, что в госпиталь из Ленинграда приехал один известный хирург, и он прооперировал руку и даже сказал, что Горячев сможет и дальше работать в уголовном розыске. Просто надо будет долго разрабатывать руку. Но тут, как говорится, все зависит уже от самого пациента.

– Мы будем, обязательно будем ее разрабатывать. Я помогу, – заверила Лиза. – Федя у меня такой герой!

– Мы ведь пожениться решили, Виктор Алексеевич, – сказал Горячев. – Прощай, моя безалаберная холостая жизнь!

– Да, решили, – призналась Лиза.

– Так, может, подбросить вас до дому, Федор? Я на машине. Ты все там же, в коммуналке в Успенском переулке живешь?

– Нет, Виктор Алексеевич. – Лиза буквально взвилась на лавке. – Мы решили так, что жить будем у меня. Может, это и неправильно, что не жена приходит к мужу, но в коммуналке раненому никак нельзя. А у меня квартира хорошая, светлая. Правда же, что в этом нет ничего предосудительного, что Федор переедет ко мне?

– Ребята! – Буторин воровато оглянулся по сторонам, а потом, нагнувшись к молодым людям, тоном заговорщика заявил: – Ребята, у вас будут всегда проблемы до тех пор, пока вы будете оглядываться на мнение других и думать, как это будет выглядеть со стороны – предосудительно или нет! Это ваша жизнь, и вам ее жить. Вы строите свою семью, так зачем вам мнение других людей? Живите спокойно и по жизни идите прямо и с высоко поднятой головой. Главное, жить по чести, поступать по чести и любить друг друга, а остальное мелочи быта.

Они ехали в машине на заднем сиденье. Горячев поглаживал больную руку, а Лиза взахлеб рассказывала о том, что она ушла из кремлевского буфета. Она носила горячие обеды Федору в госпиталь и решила, что должна сама научиться хорошо готовить. Ведь и в буфете она тоже продавала людям приготовленную не своими руками еду. А тут вот загорелось, и она дома стала пробовать, нашла даже в библиотеке кулинарную книгу 1916 года издания. И вот уже две недели пробует готовить сама.

– Правда же у меня хорошо получается? – спросила Лиза Горячева.

Тот помолчал, и у девушки сразу вспыхнуло лицо, она испугалась этой паузы.

– Что? Не нравится? Ты же говорил, что… неужели так плохо?

– Глупая, ты чудесно готовишь! – рассмеялся Горячев.

– Фу, а я думала, что ты скрываешь от меня. – Девушка махнула рукой и стала рассказывать, как собирается осенью поступать в кулинарное училище, и станет поваром, и будет самым лучшим поваром в Москве, и будет работать в каком-нибудь шикарном ресторане, и вся Москва будет говорить о ней. Буторин ехал, слушал и, улыбаясь, думал о том, что вот уже у людей и мысли мирные, и планы строят на послевоенное время. Да и сама война ушла уже далеко от столицы, скоро совсем закончится. А как долго будут ее вспоминать люди?

Нельзя забывать, решил Буторин. Мы столько потеряли жизней, мы столько пережили, что грех забывать. Забывать несправедливо и даже подло. Детей воспитывать надо на подвиге нашего народа, и мы будем их воспитывать. Нельзя забывать еще и потому, что в любой момент в любой точке Земли, а то и возле самых наших границ вновь поднимет голову нацизм, снова оживет коричневая гадина. И тогда придется опять нам брать в руки оружие и снова бить нацистов. И будем бить, и побьем, ведь иначе нельзя. Особенно тех, кто быстро забывает, за что были биты их предки, за какие преступления были биты.

– Виктор Алексеевич, – вдруг сказала Лиза, коснувшись подбородком плеча Буторина, как своего старого взрослого друга. – Скажите, Виктор Алексеевич, а это последняя война на Земле? Неужели людям не надоело воевать, неужели им не страшно?

– Ох, как хотелось бы, Лизонька, ох как хотелось бы, – вздохнул Буторин. – Да только всяким мерзким и жадным людям на Западе не хочется, чтобы страна наша была сильная и богатая, и они не хотят, чтобы мы дружили со всем миром. А им-то, этим подлым людям, хочется, чтобы все зависели от них, дружба им не нужна. Так что… не знаю… Последняя ли это война…

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.