В книге Рафаэля Мустафина рассказывается о взрослении, становлении и борьбе великого татарского поэта Мусы Джалиля.
За стойкость и мужество Мусе Джалилю посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, а его «Моабитская тетрадь» удостоена высшей награды — Ленинской премии.
Маленький Муса очень любил рыбачить. Целыми днями пропадал он со своим приятелем Зарифом на речке Неть, которая протекала недалеко от родной деревни Мустафино.
На этот раз рыба почему-то не клевала. Полдня просидели Муса с Зарифом в зарослях тальника. И хоть бы один пескарик попался! Первым не выдержал Зариф.
— Ты как хочешь, а я пойду искать другое место. Здесь рыбой и не пахнет.
Муса тоже поднялся со своего места. Но тут поплавок чуть-чуть дрогнул. Муса резко дёрнул удилище. Леска со свистом вылетела из воды и обвилась вокруг головы. Острое жало крючка, на котором давно уже не было червяка, впилось Мусе прямо в нос.
— Ой! — вскрикнул Муса.
Увидев приятеля с крючком в носу, Зариф расхохотался. Но заметив на глазах у Мусы невольные слёзы, поспешил на помощь.
Зариф начал выворачивать крючок, который чуть не наполовину скрылся под кожей.
— Что ты делаешь! — оттолкнул его Муса. — Я же всё-таки не пескарь.
— Там зазубрина, — оправдывался Зариф. — Она не пускает крючок обратно.
Нос Мусы покраснел. Из ранки сочилась кровь. Несколько раз принимались друзья поворачивать и расшатывать крючок, и только бередили ранку.
Зариф помчался в деревню. Вскоре на речку прибежала бабушка. Увидела перепачканного кровью внука, заохала, запричитала, засуетилась. Попыталась освободить Мусу от крючка. Но не тут-то было! Тогда бабушка взяла внука за руку и, забыв от волнения даже перекусить леску, повела его к сельскому лекарю, старику Нигметзяну. Так они и шли по деревне. Впереди бабушка в цветастом платье с оборками и белом переднике, за нею Муса в холщовых штанах и красной сатиновой рубашке навыпуск. Позади, высоко подняв удилище над головой, чтобы леска не очень натягивалась, шёл Зариф.
Старик Нигметзян щипчиками, которыми колют сахар, перекусил крючок и освободил Мусу.
— А ты терпеливый! Молодец! — похвалил Мусу старик Нигметзян.
У Мусы был брат Ибрагим. Он старше Мусы на целых четыре года и уже учился в татарской начальной школе — мэктебе.
Ибрагим был в глазах Мусы человеком учёным — ведь он знал все буквы арабского алфавита! Иногда брат чертил прутиком чёрточку на земле и спрашивал у Мусы:
— Что это?
— Палка, — простодушно отвечал Муса.
— Сам ты палка, — смеялся Ибрагим, — это «алиф», читается «а-а»… Ну-ка, повтори!
Затем рисовал какую-то загогулинку и ставил внизу точку.
— А это что?
Муса переминался с ноги на ногу, боясь снова попасть впросак.
— Это «ба», — снисходительно объяснял Ибрагим, — читается «бе». А если соединить их, что получится? Алиф-ба. Азбука, значит…
Муса запоминал начертание букв и в свою очередь показывал их младшей сестрёнке Зэйнаб:
— Какая это буква? Эх ты, ничего не знаешь…
Осенью Ибрагим начал собираться в школу: достал из сундука холщовую торбу, положил в неё букварь, тетрадки, карандаши, до блеска смазал дёгтем порыжевшие, ссохшиеся за лето сапожки. Увидев это, Муса тоже стал проситься:
— И я хочу учиться! И я пойду в школу!
— Тебе ещё рано учиться, — сказал отец Мустафа-абзы, похлопав сына по худеньким лопаткам. — Погуляй ещё годика два, поиграй в бабки, покатайся на санках…
Но Муса не хотел играть в бабки, не хотел кататься на санках с ледяных горок. Вцепился в холщовую торбу Ибрагима и ревмя ревёт:
— И я хочу учиться! И я пойду в школу!
Мустафа-абзы, не любивший детских капризов, потянулся было к висевшим на стене ременным вожжам. Но за Мусу вступилась мать Рахима-апа:
— Ребёнок ведь не озоровать, а учиться просится. Попробуй поговорить с учителем, авось возьмут…
Мустафа-абзы покряхтел, поворчал для порядка, но всё-таки пошёл с сыном в мэктеб. Отозвал в сторонку сельского учителя и, смущённо покашливая, кивнул на робко притихшего Мусу:
— Мальчонка вот… Учиться просится, просто спасенья никакого нет. А ему лишь шесть годков стукнуло. Что делать?
Учитель посмотрел на пухлые, упрямо сжатые губы Мусы, на его тёмные, живые, блестящие глаза, улыбнулся и махнул рукой:
— Пусть пока ходит! Надоест — сам бросит.
Так Муса стал учеником сельского мэктеба.
Занятия со всеми классами вёл один учитель. Учеников было немного — всего человек двадцать. Впереди сидели ученики первого класса, затем второго и третьего. И из класса в класс учитель переводил не в конце учебного года, а по мере усвоения учебного материала. Просто пересаживал из одного ряда в другой. Обычно ученики кончали мэктеб за три года. Тугодумам же, чтобы овладеть начальной грамотой, требовалось четыре, а то и пять лет. Они сидели на задних рядах. Этих великовозрастных верзил прозвали в мэктебе «женихами».
«Женихи» встретили появление маленького Мусы насмешками:
— Смотрите, катушка, катушка закатилась! Эй, катушка, а ты давно из люльки вылез?
Но Муса, не обращая внимания на насмешки, с увлечением слушал объяснение учителя. Вскоре выяснилось, что он уже знает все буквы арабского алфавита и с первоклассниками ему скучно. Муса поминутно вертел головой, прислушивался к тому, что объясняет учитель второму классу. Когда кто-нибудь из второклассников не мог ответить на вопрос учителя, Муса тянул руку и обижался до слёз, если его не спрашивали. Пришлось учителю пересадить Мусу во второй ряд. Но прошло какое-то время, и он снова начал оглядываться назад, прислушиваясь к тому, что рассказывает учитель третьеклассникам. Нередко, когда кто-либо из «женихов» краснел и путался, не в силах решить задачку, учитель просил Мусу:
— А ну-ка, Муса, объясни ему, как решается задача!
И Муса, слегка картавя и захлёбываясь словами, объяснял ход решения. Как ни злился верзила, ему приходилось выслушивать «катушку».
При каждой встрече с учителем Мустафа-абзы спрашивал:
— Ну, как там мой маленький упрямец? Ещё не надоело ему учиться?
— Какое там! — отвечал учитель. — Скоро он всех обскачет.
К середине зимы учитель пересадил Мусу на третий ряд.
А к концу учебного года Муса закончил мэктеб, за один год усвоив программу начальной школы.
Когда Мусе исполнилось семь лет, семья мальчика переехала в Оренбург. Мусу отдали учиться в медресе — мусульманское религиозное училище. Порядки здесь были строгими. За невыученный урок или маленькую провинность оставляли без обеда, заставляли часами стоять на коленях на холодном полу. Но Муса учился легко и охотно.
В медресе была богатая библиотека. Муса почти каждый день бывал здесь. Читал книги одну за другой. Особенно нравилось ему читать стихи. Мелодичность, образность стиха восхищали его. Мусе самому хотелось так же красочно и ярко рассказывать в стихах о своей родной деревне. О бескрайних ковыльных степях, пропахших полынью и душицей. О чистой прозрачной речке Неть и её зелёных цветущих берегах. И Муса начал писать стихи.
В начале марта 1917 года по городу пронеслось: «Царя скинули!» Занятия в медресе отменили. Прекратили работу железнодорожные депо и лесопилки. Закрылись магазины.
Все жители города высыпали на улицы. Спрашивают, выясняют, спорят, убеждают. С любопытством слушает говор толпы маленький Муса. На одном из перекрёстков Муса столкнулся нос к носу с одноклассником. На груди у мальчика красовался алый бант.
— А ты что, за царя? — набросился он на Мусу.
— С чего это ты взял? — обиделся Муса.
— Ну как же? Все, кто за свободу, носят вот это.
И он, гордо выпятив грудь, бережно расправил бант.
Муса растерянно глядел на него. Он уже видел такие банты на груди многих участников митинга, но о себе как-то не подумал. И как он мог так оплошать? Муса побежал домой. Кроме маленькой сестрёнки Хадичи, дома никого не было. Муса перерыл всё, но не смог найти ни лоскутка красной материи. Хадича великодушно протянула ему ситцевую косыночку своей тряпичной куклы — красную, с белыми горошинами. Но Муса лишь презрительно выпятил нижнюю губу — ещё подумают, что он немного за царя.
И тут Муса вспомнил про мамины атласные башмачки. Муса ни разу не видел, чтобы мама их надевала. Они хранились на самом дне сундучка. Муса отряхнул с них остро-пахнущие кристаллики нафталина, задумчиво погладил алый, приятно гладкий и прохладный на ощупь атлас, который так и переливался на свету. Он колебался не больше минуты. Взял ножницы и принялся кромсать верх башмачков.
Когда поздно вечером Муса вернулся домой, Рахима-апа не ругала сына, понимала, наверное, как важно было быть мальчику сегодня там, на улице, вместе со всеми…
1919 год. Шла Гражданская война. Белые обстреливали город из тяжёлых орудий. Снаряды рвались прямо на центральных улицах. Оренбург превратился во фронтовой город. На перекрёстках пылали костры. Возле них, не выпуская из рук винтовок, грелись красноармейские патрули. Отряды рабочих прямо отсюда уходили на фронт.
С какой завистью смотрел им вслед маленький Муса! Ему было тринадцать лет, и в отряд его, конечно, не взяли. Что ему оставалось делать? Писать стихи! Стихи, полные ненависти к белым бандитам.
Однажды Муса встретил на улице своего одноклассника Идията и узнал от него, что в Оренбурге начала выходить татарская газета «Кызыл юлдуз» — «Красная звезда». Идият вызвался проводить Мусу в редакцию.
По шатким дощатым ступенькам они спустились в подвал и оказались в темноватой комнате. В ней было тесно от столов, шкафов, наваленных горами книг и газетных подшивок, рулонов бумаги. Низко склонившись над столами, сидели люди в военной форме. В соседней комнате грохотала печатная машина.
Молодой военный в очках, с шапкой густых волос оторвался от бумаг и устало потёр пальцами виски:
— Зачем пришли, ребята?
Муса протянул листки со стихами. Военный без особого интереса взял их, быстро перелистал, вдруг задержался на одном из стихотворений, внимательно взглянул на мальчишек поверх очков и принялся читать сначала.
— Кто это написал?
— Это он, он написал, — Идият подтолкнул Мусу вперёд.
— Товарищи, идите все сюда! — крикнул военный в раскрытую дверь. — Послушайте, что нам принесли.
Грохот прекратился. Военный вручил листки Мусе:
— Читай сам!
Муса начал читать, не заглядывая в листки. Он краснел от смущения, не знал, куда девать руки.
— Кто читает? Автора-то от земли не видать, — шутливо заметил кто-то.
Военный поставил Мусу на стул и одобрительно кивнул ему: читай, мол, дальше.
Раздались аплодисменты.
Через день вышел очередной номер газеты «Кызыл юлдуз» со стихотворением «Счастье». Оно было подписано «Кичкине Муса» — «Маленький Муса».
Прошло много лет. Муса окончил университет, стал журналистом, поэтом.
22 июня 1941 года на нашу страну напала фашистская Германия. Муса Джалиль ушёл защищать Родину. Политрук Джалиль получил назначение на Волховский фронт, в редакцию армейской газеты «Отвага».
…Качаются на лугу ромашки. Сердечки у всех жёлтые, а лепестки белые-белые. И лишь у одной ромашки, стоящей в стороне от подруг, лепестки алые, словно капли крови.
Подивились ромашки такому невиданному чуду, спрашивают у подружки:
— Почему ты красная? Ведь только вчера ты была такая же белая, как и мы все!
— Ночью здесь кипел жестокий бой, — отвечает им красная ромашка. — Советский боец один сражался против пятнадцати фашистов. Много врагов уложил он меткими выстрелами, но и его самого настигла вражья пуля. Брызнула из его груди алая кровь и окрасила мои лепестки в красный цвет…
— Товарищ политрук, опять немцы!
Муса встрепенулся. Раздвинул стебли осоки.
— Подпустим поближе и ударим сбоку, чтобы уж наверняка, — сказал Муса лежавшему рядом пулемётчику.
Больше двух месяцев Вторая ударная армия, в рядах которой воевал Муса Джалиль, сражалась в окружении. Фашисты оттеснили армию в болотистую, залитую водой долину невдалеке от реки Волхов. У окружённых кончились продукты. Ели кору деревьев, траву, редко попадались ягоды. Немцы день и ночь бомбили долину, обстреливали из орудий и миномётов. С самолётов разбрасывали листовки, призывая советских солдат сдаться на милость победителей. Но лучше уж смерть, чем фашистский плен. Так думали советские солдаты.
Фашисты уже совсем близко. Муса долго целился в бежавшего впереди долговязого фашиста. Нажал курок. Немец выронил автомат и, вскинув руки, медленно осел на землю. В ту же секунду заработал пулемёт. Пули настигали врага за невысокими кочками и редкими кустиками. Фашисты не выдержали— повернули обратно, оставив посреди болота убитых и раненых.
В этот день немцы трижды пытались атаковать позиции наших войск, но так и не смогли продвинуться ни на метр.
Вечером командиры собрались на совет. Как быть? Как пробиться к своим? Как это сделать, если фашистов в несколько раз больше? У них танки, артиллерия, миномёты, а у наших— на счету каждый патрон. И тогда совет решил: ударить по немцам там, где они ожидают этого меньше всего — со стороны топей, считавшихся непроходимыми.
Всю ночь окружённые валили лес; по пояс, а то и по грудь в болотной воде прокладывали гать — настильную дорогу из скреплённых друг с другом брёвен. Погрузили на машины раненых, и перед рассветом машины одна за другой, не зажигая фар, медленно поползли через болото.
Вначале всё шло по задуманному плану. Вот одна машина выбралась на сухое место и проскочила мимо немецких позиций, за ней другая, третья. Но тут фашисты заметили колонну и открыли ураганный огонь.
Муса ехал в кузове редакционной полуторки. Под колёсами дробно стучали брёвна, машину кидало из стороны в сторону.
Вдруг перед самой машиной взвился столб пламени. В глазах у Мусы потемнело. Его ударило обо что-то твёрдое, и он потерял сознание.
1942 год. Оккупированная Польша.
Колонна советских военнопленных, подгоняемая окриками гитлеровцев и хриплым лаем овчарок, медленно двигалась по замёрзшей дороге.
Джалиль шагал почти в самом конце колонны.
От голода кружилась голова — вот уже третьи сутки во рту не было ни крошки. Ныло вывихнутое плечо. От истощения тело Мусы покрылось нарывами. Каждый шаг причинял невероятные мучения. Стиснув зубы, крепко прижав к груди забинтованную руку, Муса старался не отставать от товарищей.
Вдруг перед глазами Мусы поплыли кроваво-красные круги. Он судорожно глотнул воздух и пошатнулся.
— Ты чего это, браток?
Джалиль ощутил, как чьи-то руки подхватили его под локоть.
— Ничего, ничего, — забормотал он, — я сейчас… Я сам…
— Ишь ты, сам. Обопрись на меня. Покрепче.
Муса хотел взглянуть на незнакомца, но не смог — от резкого движения острая боль в левом плече пронзила, как удар электрическим током.
— Кто ты? — еле слышно прошептал он.
— Я военный фельдшер. Толкачёв моя фамилия. Родом из Запорожья. Будем держаться вместе.
Колонна приближалась к лагерю-крепости Демблин. С трёх сторон крепость омывала река Висла. С четвёртой был вырыт глубокий ров, заполненный водой. Крепость окружали толстые кирпичные стены. Поверх них была протянута колючая проволока. Зловещими силуэтами темнели на фоне неба вышки с пулемётами.
Муса совсем обессилел и еле-еле волочил ноги. Толкачёв, перекинув его здоровую руку через плечо, почти нёс Мусу на себе.
— Ничего, ничего, браток, — подбадривал он, — осталось совсем немного. Ещё чуток потерпи…
Наконец они миновали узкий сводчатый коридор и оказались внутри крепости. Едва за ними закрылись железные ворота, как Муса без сил рухнул на землю.
Очнулся Муса в лагерном лазарете. Вокруг стонали и бредили больные тифом. Кто-то сунул ему в руку кружку с густой коричневой бурдой и кусок липкого, как мыло, хлеба:
— Ешь! Еда для тебя сейчас самое лучшее лекарство!
Увидав склонившегося над ним фельдшера Толкачёва, Джалиль мягко улыбнулся:
— Спасибо, брат…
Постепенно здоровье Мусы пошло на поправку. Он начал, держась за нары, ходить по палате. Однажды вечером Толкачёв увидел, как Муса стоит у окна и шевелит губами. Фельдшер прислушался — Муса бормотал стихи:
Муса повернулся к Толкачёву:
— Хватит валяться в лазарете… Завтра же выпишусь.
— Ты ещё слаб, Муса, — сказал фельдшер.
— Понимаешь, не могу я лежать тут без дела. Там однополчан своих встречу, земляков или друзей.
— Но тебя может узнать и выдать фашистам кто-нибудь из предателей!..
Муса продолжал настаивать на своём, и Толкачёв в конце концов согласился. Он дал Мусе санитарную сумку, повязал на рукав повязку с красным крестом, и наутро они вместе пошли по баракам, делая вид, будто проверяют санитарное состояние. Люди спали вповалку прямо на земляном полу. Так как в бараках места не хватало, многие проводили ночь под открытым небом. Вдруг утреннюю тишину нарушила длинная очередь из пулемёта. Кто-то из военнопленных, желая хоть чем-то утолить голод, в поисках зелёной травинки слишком близко подполз к колючей проволоке.
В одном бараке Муса задержался возле спящего военнопленного, накрытого рваной серой шинелью. Долго вглядывался в широкоскулое лицо, потом, присев на корточки, принялся тормошить:
— Баттал! Абдулла Баттал! Ты ли это?
Тот спросонок смотрел на Мусу непонимающими глазами. Потом вдруг вскочил на ноги и с возгласом «Дружище!» сгрёб поэта в охапку.
— Джа…
— Тс-с-с… Здесь я военнопленный Гумеров, понял?
Баттал понимающе кивнул:
— Перебирайся к нам. Здесь немало наших земляков. Люди все надёжные, свои. Как ни тесно, а для тебя место найдём.
В тот же день Муса перебрался в барак к Батталу.
Абдулла Баттал познакомил Джалиля со своим другом Гайнаном Курмашем.
— Это настоящий человек, — сказал он Мусе. — Командир Красной Армии. На него можно положиться.
Разговор шёл в укромном месте, за бараками.
— Что-то ваше имя кажется мне знакомым, — произнёс Муса, внимательно разглядывая Курмаша.
— И мне ваше — тоже. Настоящее, — многозначительно добавил Курмаш. — Ещё до войны, когда вы работали редактором журнала, я послал вам одно из своих стихотворений.
— Правильно! Вспомнил… А теперь не пишите стихов?
Курмаш замялся.
— Пишу иногда… Только какие это стихи… Так, проба пера. А вот ваши стихи я люблю. И не только я один. Знали бы вы, как они действуют на людей! Всю душу переворачивают. Кстати, какое сегодня число?
— Шестое ноября… Завтра праздник! — проговорил Муса.
— Надо бы что-то предпринять. Чтобы люди не забывали, что они — граждане Советской страны.
…Ночью пленных разбудили осторожным потряхиванием за плечи.
— Сейчас будет торжественное собрание!
Собрание? В фашистском плену? Это казалось невероятным. Люди недоверчиво переглядывались и молча перебирались в отдалённый угол барака. Когда все собрались, поднялся Муса Джалиль. В темноте трудно было рассмотреть его лицо. Он говорил о том, что завтра — праздник Великого Октября, который отмечает весь советский народ.
— Наши родные и друзья там, на Родине, — говорил он, — встречая праздник, бьют фашистов и в хвост и в гриву. Не забывают и нас, вспоминают, плачут. И пусть мы сегодня оказались на чужой земле, мы были и остаёмся советскими людьми. Будем всегда помнить об этом, как бы трудно ни приходилось…
Как-то хмурым утром военнопленных выгнали на плац — площадь в центре лагеря. На трибуну, наскоро сколоченную из неоструганных досок, вскарабкался человек в огромных очках и начал что-то выкрикивать, размахивая руками. Муса прислушался. Очкастый призывал пленных вступить в легион и воевать против Красной Армии на стороне фашистов. Военнопленные нетерпеливо переминались с ноги на ногу и хмуро поглядывали на оратора. Очкастый пообещал всем, вступившим в легион, хорошее питание, тёплое жильё и новое немецкое обмундирование.
Когда тщедушный человечек слез с трибуны, немецкий офицер скомандовал:
— Кто желает записаться в легион, три шага вперёд!
Строй не шелохнулся.
— Каждый записавшийся получает паёк по полной норме немецкого солдата, — добавил очкастый.
— Жрите сами! — выкрикнул кто-то из строя. — Лучше подохнуть с голоду, чем стрелять в своих!
По знаку немецкого офицера конвоиры выволокли кричавшего из строя. Раздался сухой щелчок выстрела.
— Есть ещё желающие?
Военнопленные угрюмо молчали.
Вернулись в барак. Муса что-то начал писать. Вокруг сгрудились друзья.
— Какую ещё затею придумали фашисты? Что это за легион?
— Разве не ясно? — Джалиль обвёл товарищей быстрым внимательным взглядом. — У фашистов после сокрушительных ударов нашей армии просто-напросто не хватает солдат. Вот они и хотят пополнить свою армию за счёт предателей.
— Вот гады! Неужели удастся?
— Думаю, что нет. Во всяком случае, мы должны помешать этому. Я написал текст листовки. — Муса протянул Курмашу свёрнутый трубочкой листок бумаги. — Её надо переписать и подкинуть во все бараки. Пусть знают, что кроется за обещаниями фашистов.
Вскоре в лагерь приехала «медицинская комиссия». Она отбирала тех, кто посильнее и помоложе. Их грузили в эшелоны и везли в польское местечко Едлино.
В этот день Курмаш, Баттал и Муса долго не ложились спать. Они были мрачны, подавлены. Первым нарушил молчание Курмаш.
— Фашисты оказались хитрее и коварнее, чем мы думали. От верных людей я узнал, что в Едлино формируют первый батальон легиона — свыше тысячи человек. Тех, кто отказывается надеть фашистскую форму, расстреливают на месте. Остальных готовят к отправке на фронт.
— Оружие выдавали? — спросил Муса.
— Нет, винтовки им выдадут лишь после приезда на фронт. Записать-то записали, а доверять — не доверяют…
— Да, выбор у нас небольшой, — задумчиво сказал Абдулла Баттал. — Либо — смерть от голода. Либо — пуля в лоб. Либо— ещё хуже! — идти воевать против своих.
Помолчали.
— Ясно одно, — негромко сказал Муса, — на стороне фашистов — сила. А что, если воспользоваться этой силой и сохранить наших людей?
— Что ты предлагаешь, Муса? Идти на службу к немцам?
— Да, идти. Только «службу» эту понимать по-своему. Дождаться удобного случая, получить в руки оружие и затем повернуть его против фашистов.
— Думаешь, удастся перейти к своим?
— Даже если не удастся, — спокойно продолжал Муса, — смерть с оружием в руках в честном бою почётнее и полезнее для Родины, чем бессмысленная гибель здесь, в лагере, от голода и тифа.
— Но сумеем ли мы убедить всех? Нас не так уж много…
— Пора расширять подпольные группы, — сказал Муса. — Надо, чтобы в каждой роте, в каждом взводе легиона у нас были свои люди. А поддерживать связь с подпольным центром они будут через связных. Вот тогда в нужную минуту можно поднять всех!
Прошло время. Многих подпольщиков вместе с другими военнопленными привезли в Едлино и зачислили в легион. Джалиля отправили в Германию, в Берлин. Кто-то сообщил фашистам, что под фамилией Гумерова скрывается поэт Джалиль. Гитлеровцам нужны были люди, знавшие татарский язык. Очень важно было для них иметь на своей стороне известного татарского поэта. Джалиль стал заниматься «культурным обслуживанием» легионеров. Поэт воспользовался этим для подпольной работы. С разрешения немецкого командования была создана музыкально-хоровая капелла. Художественным руководителем капеллы назначили Гайнана Курмаша.
Капелле разрешалось ездить по лагерям и выступать с концертами для «поднятия боевого духа легионеров». Это было очень удобно. Репетиции капеллы можно было использовать для подпольных встреч, а гастроли по лагерям — для распространения антифашистских листовок, для подготовки новых членов подпольной организации.
Наступил день первого концерта. «Артисты» очень волновались: как встретят их выступление легионеры? Не примут ли их за настоящих гитлеровских агитаторов?
На сцену вышел Гайнан Курмаш и так прочёл весёлое стихотворение Джалиля «Любовь и насморк», что на лицах слушателей появились улыбки. Кто-то даже засмеялся. Вспомнили родную казанскую весну, первый дождичек, лужи в знакомом дворе…
Пели народные песни. Советские песни исполнялись без слов. Но люди-то знали, какие там слова! Слушатели многозначительно переглядывались. Джалиль наблюдал из-за кулис, как распрямлялись согнутые спины, сжимались кулаки, на лицах появлялась решимость: бороться с ненавистным врагом! Джалиль улыбался: песня — это тоже оружие, причём могучее оружие!
Так в столице фашистской Германии в разгар её войны с Советским Союзом возникло ещё одно антифашистское подполье, во главе которого стоял татарский поэт Муса Джалиль.
Каждый раз после концерта капеллы легионеры находили в бараках листовки. В них говорилось о том, что нельзя верить ни одному слову фашистов, и как только легионеры получат в руки оружие, надо тут же повернуть его против немцев и переходить к своим.
В середине февраля 1943 года фашисты отправили на фронт первый батальон легионеров. А через две недели пришло сообщение, что, едва прибыв под Витебск, батальон поднял восстание, перебил немецких офицеров и в полном составе, с оружием и боеприпасами, перешёл на сторону белорусских партизан. Это была первая серьёзная победа подпольной организации.
После этого случая гитлеровское командование решило не посылать на фронт части легионеров.
Десятого августа 1943 года артисты музыкальной капеллы собрались на очередную репетицию. Под видом репетиции проходило заседание подпольного центра.
— Раз фашисты не хотят посылать нас больше на фронт, — говорил Джалиль, — надо поднять восстание в Едлино. Захватим оружие, перебьём охрану и с боями будем пробиваться навстречу наступающим частям Красной Армии. Тебе, Гайнан, поручается перерезать телефонный провод и нарушить связь с Берлином. Тебе, Баттал, захватить орудия и лошадей. Надо создать боевые группы, которые уничтожат немецкий штаб и перебьют охрану. Медлить больше нельзя!
В это время за дверями барака раздался условный свист. Подпольщики вскочили на ноги.
— Всем быстро расходиться! — скомандовал Джалиль.
Но было уже поздно. Ворвались гестаповцы.
Всех арестованных жестоко избили, надели наручники и под усиленным конвоем отвезли в Варшавскую тюрьму. Начались допросы, жестокие пытки. Во время допросов Джалиля не покидала одна мысль: «Кто же предатель?» Но вот однажды он получил от Абдуллы Баттала маленькую записочку. На ней было написано одно только слово «Махмуд» и рядом был нарисован фашистский знак.
«Махмуд? Новый легионер? Он выдавал себя за комсомольца… Правда, он был слишком любопытен, — думал Муса. — Да, должно быть, именно Махмуд Ямалутдинов — предатель. Гестапо, наверное, его завербовало и специально подослало к нам!.. Больше некому. Все остальные — проверенные, свои люди».
Вскоре Джалиля и его друзей перевели в берлинскую тюрьму Моабит. Это было мрачное серое здание с толстыми каменными стенами, длинными полутёмными коридорами и глухими подземными казематами. Здесь пытали и мучили узников. Фашистские палачи добивались от поэта и его друзей, чтобы они выдали своих товарищей. Муса стойко переносил пытки и не назвал ни одного имени.
Теперь у него оставалось единственное оружие — слово, и Джалиль продолжал борьбу с врагом этим оружием. Возвращаясь после мучительных допросов в сырую, холодную камеру, он сочинял стихи. Один из заключённых подарил ему огрызок карандаша. Другие товарищи, которых водили на работу, собирали и приносили ему обрывки бумаги. Из этих обрывков поэт сшил крохотную, размером с детскую ладошку, тетрадь— чтобы удобнее было прятать во время обысков. Сюда он записывал свои пламенные стихи:
Фашисты сковали поэту руки и ноги железными кандалами. Он мог передвигаться только мелкими шажками, вытянув вперёд онемевшие руки. Щёки его ввалились, глаза лихорадочно блестели. Всё лицо было в ссадинах и кровоподтёках.
Как-то раз Джалиля вели по длинному тюремному коридору на допрос. Один из заключённых узнал поэта и окликнул:
— Как дела, Муса?
Муса усмехнулся и, гремя кандалами, ответил:
— Во всяком случае, лучше, чем у Гитлера!
Однажды в камеру Джалиля втолкнули высокого черноволосого человека.
— Андре Тиммермане, бельгиец, — представился он поэту.
Вначале Муса отнёсся к нему недоверчиво — уж не провокатор ли? Но когда узнал, что Тиммермане вёл подпольную работу против фашистов, изменил к нему отношение.
Постепенно они подружились. Рассказывали друг другу о своих странах, вспоминали родных и близких, поровну делили скудный тюремный паёк.
И вот настало такое утро, когда за дверями раздался грохот кованых сапог, послышался лязг отпираемой двери.
— Это за мной, — сразу понял Муса. — Сейчас поведут на казнь.
Они обнялись. Муса протянул Тиммермансу тетрадь, густо исписанную мелким бисерным почерком.
— Здесь мои стихи. Постарайся сберечь их и после войны перешли на мою Родину.
Андре Тиммермане выполнил просьбу друга. Он вынес стихи Джалиля из тюрьмы и передал их в советское консульство в Бельгии. Так о подвиге Джалиля узнала вся наша страна, весь мир.
За исключительную стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, Мусе Джалилю было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. А его «Моабитская тетрадь» была удостоена высшей литературной награды нашей страны — Ленинской премии. Вырвавшись из мрачных стен Моабитской тюрьмы, стихи Джалиля облетели весь мир. В чеканных строчках бьётся мужественное сердце поэта, звучит его непокорённый голос:
Для младшего школьного возраста.
Рафаэль Ахметович Мустафин.
КРАСНАЯ РОМАШКА.
ИБ № 1491.
Редактор Л. Архарова. Художественный редактор О. Ведерников. Техничский редактор Ю Бурмистрова. Корректор Н Пьянкова. Подписано в рычать с готовых диапозитивов 06.07 02. 84х106 Бумага офс. № 1.
Печать офсет. Усл. печ л. 5,0. Уч. — изд л. 4,80. Тираж 200 000 экз. Изд. № 1297. Заказ № 1726. Цена 50 коп Издательство «Малыш». Москва, К-55 Бутырский вал, 68. Калининский ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской литературы им. 50-летия СССР Росглавполиграфпрома Госкомиздата РСФСР Калинин, проспект 50-летия Октября, 46.
© Издательство «Малыш» 1981.