Он родился в чине инспектора-детектива Скотленд-Ярда в дождливую субботу, в полуподвальной квартирке рядом со Слоун-сквер в Лондоне. Шел 1931 год.

Весь день брызги луж из-под ног прохожих, спешивших по своим делам, окатывали мокрые стекла на уровне моих глаз. Дождевая вода веером летела из-под колес машин, стекала по ступенькам к моей двери, затапливала весь квартал. Определение для такой погоды было «неумолимая», и самый звук этого слова казался невыразимо безотрадным. Но если учесть приближавшиеся события, обстановку можно было считать на редкость подходящей.

Я читала детективный роман, взятый в скупо освещенной библиотечке писчебумажного магазина напротив, – не то Кристи, не то Сэйерс, не помню. К четырем пополудни, когда уже начинались сумерки, я дочитала детектив. Дождь лил по-прежнему. В жаровне у меня тлели угли – типичное лондонское отопление в те времена, и я загляделась на них, праздно гадая, по силам ли мне написать нечто подобное. В тот год в Англии на вечеринках была популярна игра в убийство: одному из гостей подсовывали листок, где он или она назначались «убийцами»; некоторое время «убийца» выбирал «жертву», а потом начиналось «расследование». По-моему, за этими головоломками – их уже тогда так называли – теплился неподдельный интерес, не найдется ли в доме настоящий труп взамен притворившегося. К счастью, лишь много позже я узнала, что одного французского спеца тоже посещала подобная догадка.

Тешась этой идеей, я ворошила угли в жаровне и мысли в голове, чувствуя, как в неких мрачных глубинах зарождается новый персонаж – хитроумный детектив, разоблачитель преступников.

В комнате стало совсем темно, когда я натянула макинтош, взяла зонтик, поднялась по крутым ступенькам на мостовую и поплыла в дробившемся от дождя свете уличных фонарей в магазин канцтоваров напротив. В магазине пахло сырыми газетами, дешевыми журналами и промокшими посетителями. Купив шесть тетрадей, карандаш и точилку, я пошлепала по лужам обратно домой.

И там, с чувством неведомого доселе удовольствия, я всерьез задумалась о персонаже, который начинал обретать характер.

Трой впервые появилась в шестой из книг об Аллейне. В те дни я увлекалась живописью, причем довольно серьезно, и имела привычку оценивать все, что вижу, как возможную тему для новой картины.

По пути из Англии в Новую Зеландию мы зашли в порт Сувы. День был облачный, безветренный и душный: в такую погоду звуки кажутся необыкновенно четкими, а краски – удивительно интенсивными, бьющими по глазам. Пристань Сувы, насколько мне удалось разглядеть с палубы «Ниагары», оказалась весьма примечательной в этом отношении: пронзительная зелень связок бананов, завернутых в банановые листья более темного тона, долговязый фиджиец с копной волос кислотно-малинового (в точности как сари стоявшей рядом индианки) цвета, шлепанье босых ног по мокрым доскам и густые, как из кувшина, гудящие низкие голоса – все это впечатляло, и у меня буквально зачесались пальцы от желания взяться за кисть.

Наш лайнер отчалил от берега, пристань отдалилась, и я осталась с неначатой, несуществующей картиной, отчетливость которой нисколько не изгладилась до сих пор.

Не будет преувеличением сказать, что, когда я начала «Маэстро преступлений», именно тоска по несостоявшемуся побудила меня описать другую художницу на другой палубе, занятую наброском пристани Сувы, и эта мастерица кисти справилась с картиной гораздо лучше меня.

Это была Трой. Именно у Сувы они с Аллейном и познакомились.

Я всегда старалась удерживать обстановку своих произведений в границах личного опыта; наткнувшись на Трой, я решила, что Аллейну тоже суждено ее встретить, и перенесла действие романа в богемную среду. Детектив писался еще до отмены смертной казни в Великобритании, и Трой горячо разделяла мое отвращение к этому ужасному обычаю. Узнав из разговора с одним инспектором-детективом, что и в полиции многие против смертной казни, я сделала Аллейна одним из них. Тень смертного приговора незримо легла между ним и Трой, и только в финале следующего романа, «Смерть в белом галстуке», они наконец соединились. В «Смерти и танцующем лакее» Аллейн и Трой уже были женаты.

Мой лондонский литературный агент, помнится, засомневался, стоит ли женить Аллейна: в то время в детективной литературе преобладала доктрина, что любовную линию сыщика, ведущего расследование, следует оставлять в тени или, в крайнем случае, обращаться с ней с предельной осмотрительностью и избавляться с наискорейшей прытью. Конан Дойл, например, держался такого мнения.

«Для Шерлока Холмса она всегда оставалась “Этой Женщиной”», – начинает он рассказ об Ирен Адлер, но после двух-трех фраз о романтической привязанности отбрасывает эту идею, утверждая, что эмоции (особенно сексуальное влечение) были «ненавистны холодному, точному и удивительно уравновешенному уму» Холмса.

Так на мисс Адлер был поставлен крест.

Исключение из повального негативного отношения к романтике мелькает в классическом «Последнем деле Трента» авторства Бентли, где увлечение Трента одной из подозреваемых легло в основу расследования. Дороти Л. Сэйерс сама переворачивает все с ног на голову, влюбившись в собственного персонажа и усадив в лужу и себя, и его.

Трой появилась в тот период, когда стопроцентно порядочных литературных героинь звали Далси, Эдит, Сесили, Мона, Мадлен и даже, увы, Глэдис. Я же хотела, чтобы имя у моей художницы было самое обыкновенное, и мне на ум пришла Агата (не из-за Агаты Кристи!), зато фамилию я подбирала необычную, но чтобы сочеталась с именем. И стала она Агатой Трой2, и неизменно подписывала свои картины «Трой», и так ее все и звали. «Смерть в белом галстуке» могла называться «Осада Трой».

Живопись Агаты Трой далека от академической, однако ее нельзя назвать абстрактной. Ее манеру отличает неуловимо-тонкое ощущение движения, возникающее из кажущегося хаоса форм и линий. Трой не перестает сожалеть, что так и не написала портрет Изабеллы Соммиты, заказанный ей в романе, который я сейчас пишу. Певица пожелала быть запечатленной с широко открытым ртом, издающей свое знаменитое «ля» третьей октавы сразу после «до». Вряд ли бы дива осталась довольна результатом, но рабочее название портрета было «Звук торжества».

Из Трой и Аллейна получилась прекрасная пара. Ни тот, ни другая не совали нос в работу супруга (и) без спросу, что в случае Трой означало то и дело спрашивать, вскипать из-за ответов и обязательно высказывать свои предположения. В разлуке она очень тоскует по Аллейну, а разлуки у них случаются часто, учитывая характер их деятельности. Тогда каждый из них чувствует, будто лишился самой важной своей части, и они осыпают друг друга письмами, словно любовники.

Пожалуй, мне стоит рекомендовать ревнителям правдоподобия не придираться к количеству совпадений, в результате которых Трой оказывается участницей расследований мужа: Аллейн и так мирится с этим скрепя сердце. Агата – персонаж малоразговорчивый и замкнутый и по болезненной чувствительности составит конкуренцию морскому ежу, но она учится быть смелее и даже развивает в себе хладнокровие.

«В конце концов, – размышляет Агата, – я вышла за него замуж, и из меня выйдет очень скучная супруга, если я буду то и дело вздрагивать, как кисейная барышня».

Мне импонирует Трой. Когда я пишу о ней, я так и вижу ее короткие темные волосы, узкое лицо и руки. Она рассеянная, скромная и смешная, но свои картины пишет увлеченно, забывая обо всем на свете. Меня неизменно радует, когда Трой нравится и читателям.

Двадцать пятого декабря в семь тридцать утра мистер Септимус Тонкс был найден мертвым возле своего радиоприемника.

Обнаружила его Эмили Паркс, младшая служанка. Толкнув дверь бедром, она вошла, неся щетку для пола, метелочку для обметания пыли и метелку для ковров, и тут ее сильно напугал звучный мужской голос из темноты.

– Доброе утро, – произнес голос, безукоризненно артикулируя каждый слог. – С Рождеством!

Эмили вскрикнула, однако негромко, уже сообразив, в чем дело: хозяин перед сном забыл выключить радиоприемник. Она раздвинула портьеры, впустив в комнату белесоватую мглу, именуемую рождественским лондонским рассветом, включила свет – и увидела хозяина.

Септимус Тонкс припал к своему радиоприемнику – небольшому, но дорогому, сделанному на заказ, и сидел к Эмили спиной, подавшись вперед всем телом.

Руки со странно вытянутыми сложенными пальцами лежали на консоли под круглыми ручками настройки и громкости. Навалившись на тумбу, Тонкс даже голову положил на радиоприемник, будто выслушивая его внутренние секреты. Эмили видела лысину, обрамленную жидкими прядками сальных волос. Септимус Тонкс не шевелился.

– Простите, сэр, – выдохнула Эмили, снова удивившись. Восторженное отношение к радио у мистера Тонкса никогда не доходило до того, чтобы включать приемник в полвосьмого утра.

– …Праздничная рождественская служба, – вещал бархатный интеллигентный голос. Мистер Тонкс сидел совершенно неподвижно. Эмили, как и все слуги в доме, трепетала перед хозяином и не знала, как лучше – остаться или уйти. Уставившись во все глаза на Септимуса, она разглядела, что хозяин в смокинге. Комната наполнилась оглушительным колокольным перезвоном.

Эмили широко разинула рот и истошно закричала.

В половине седьмого этого достопамятного вечера Энтони Джилл, едва владея собой, не в силах есть, думать, говорить и вести себя сколько-нибудь осмысленно, вышел из меблированных комнат и поспешил к театру «Юпитер». Он знал, что в зале еще никого нет, что ему нечего делать в театре, что следует спокойно посидеть дома, а потом одеться, отужинать и прибыть, скажем, без четверти восемь. Но неведомая сила впихнула его в вечерний костюм, вытолкнула на улицу и побудила ускорить шаг, пересекая Вест-Энд. Странная инерция будто тонкой пленкой затянула его разум: в памяти то и дело всплывали самые пустячные реплики из пьесы. Джилл поймал себя на том, что твердит ничего не значащую фразу: «Ее смех заставлял сладко замирать мужские сердца».

Пикадилли. Шафтсбери-авеню. «Вот я иду, – думал Джилл, сворачивая на Хоук-стрит, – навстречу своей пьесе. До нее еще час двадцать девять минут. Шаг в секунду. Пьеса бежит ко мне со всех ног. Первая пьеса Тони. Бедного молодого Энтони Джилла. Ничего, со всяким бывает. Попробуешь снова».

Театр «Юпитер». Неоновая вывеска: «“Я найду свой выход”. Энтони Джилл». У входа афиши и фотографии Корали Бурн, Г. Дж. Баннингтона, Барри Джорджа и Кеннинга Камберленда.

Кеннинг Камберленд. Пленка, обволакивавшая разум, лопнула, обнажив суть проблемы; пришлось думать о ней. Насколько плох окажется Кеннинг Камберленд, если выйдет на сцену пьяным? Блестяще плох, как о нем принято писать. Он покажет все свои трюки, все приемы умного актера, осадит партнеров и перетянет одеяло на себя, нарушив драматический баланс и исказив пьесу. «В исполнении мистера Кеннинга Камберленда пресные диалоги и неубедительные ситуации выглядят почти реальными». Что же нам делать с пьяным актером?..

Джилл стоял у входа в театр, чувствуя, как тяжело бьется сердце. Вера в удачу стремительно покидала его, сменяясь ощущением легкой дурноты.

Конечно, пьеса слабая. Сейчас Джилл впервые это осознал. Опус не выдерживает никакой критики. Одно утешение – к сему сочинению приложил руку не только он: начинающего драматурга выручила Корали Бурн.

– Вряд ли пьеса, которую вы прислали, сгодится в ее нынешнем виде, но мне в голову пришла одна идея…

Идея Корали была блестящей. Джилл переписал пьесу и почти сразу начал думать о ней как о своей собственной. Он робко предложил Корали:

– Позвольте указать вас соавтором.

Но актриса с неожиданной энергией воспротивилась:

– Какие пустяки! Если вам суждено стать драматургом, вы будете брать идеи отовсюду. Один раз ничего не решает. Вспомните Шекспира, – игриво прибавила она. – Вот кто заимствовал целые сюжеты! Ну же, не забивайте себе голову.

Позже Корали сказала ему так же торопливо и нервно:

– Только ни с кем этого не обсуждайте, не то все решат, что одной идеей дело не обошлось. Раздуют из мухи слона… Пожалуйста, обещайте молчать!

Джилл пообещал, вообразив, что предложение поставить знаменитую актрису в соавторы к никому не известному юнцу отдает моветоном. Корали абсолютно права, решил он: зачем ей ассоциироваться с громким провалом? Она еще пожалеет, что вообще согласилась на роль в его пьесе…

Стоя перед театром, Энтони Джилл обдумывал вероятные исходы, один другого хуже. Как поступят зрители, если дебютная пьеса провалится? Немного похлопают, пока не опустится занавес, прикрыв раздосадованных актеров? Насколько жидкими должны быть аплодисменты, чтобы автор не решился показаться на сцене? А ведь после спектакля они собираются на бал изящных искусств в Челси! Только этого недоставало… Готовый отдать все на свете, лишь бы остановить постановку, Энтони Джилл вошел в фойе. В кабинетах горел свет. Джилл в нерешительности остановился у стены с фотографиями. Среди фотопортретов, гораздо меньший, чем у ведущих актеров, висел снимок Дендры Гай, смотревшей прямо ему в глаза. Ее смех заставлял сладко замирать мужские сердца. «Ну что ж, – подумал Энтони Джилл, – значит, я в нее влюблен». Он отвернулся. Из кабинета вышел клерк.

– Мистер Джилл, вам телеграммы!

Энтони взял стопку телеграмм и побрел восвояси. Клерк сказал ему вслед:

– Самой большой удачи вам на сегодня, сэр!

В переулке стояли зрители, ожидавшие, когда откроется вход на галерку и в задние ряды партера.

Затрезвонил телефон. Трой, моргая от яркого солнца, вошла в гостиную из сада, надеясь, что звонят из Лондона.

– О, – неуверенно произнес незнакомый голос. – А можно суперинтенданта Аллейна, пожалуйста?

– К сожалению, он в отъезде.

– О боже! – подавленно сказал голос в трубке. – А я, случайно, не с миссис Аллейн говорю?

– Да, это я.

– А! Так вот, миссис Аллейн, я Тимоти Бейтс. Вы меня не знаете, – с грустью признался голос. – Я имел удовольствие познакомиться с вашим супругом в Новой Зеландии, и он приглашал меня, если я когда-либо вернусь на родную землю, дать знать. Я совершенно случайно узнал, что вы здесь, и загорелся, но, как выясняется, зря…

– Мне очень жаль, – отозвалась Трой. – Инспектор Аллейн должен вернуться в воскресенье вечером.

– Вот как! Ну, это уже что-то! Я остановился в пабе «Звезда и подвязка»… – звонивший не договорил.

– Да-да. Муж будет очень рад, – заверила Трой, надеясь, что так оно и будет.

– Я букинист, – доверительно сообщил звонящий. – Торгую старыми книгами. Ваш супруг захаживал в мою лавочку, и общение неизменно доставляло нам огромное удовольствие!

– Ну конечно! – воскликнула Трой. – Теперь я вас вспомнила. Муж о вас не раз говорил.

– Да что вы? Неужели вправду говорил? Видите ли, миссис Аллейн, я приехал по делу – только не подумайте, что искать покупателей, у меня к вам нет материального интереса! Моя поездка обещает открытия, которые могут заинтересовать суперинтенданта Аллейна, – у него редкое чутье на любопытные диковинки! Не в торговом смысле, – поспешил уточнить звонивший, – а в отношении разных тайн и необычностей. Но я злоупотребляю вашим терпением…

Не покривив душой, Трой уверила собеседника, что это не так. Голос звонившего был так богато окрашен обертонами намеков и дополнительных смыслов, что буквально зачаровывал.

– Я знаю, где вы живете, – похвастался букинист. – Мне показали ваш дом.

После этого Трой ничего не оставалось, как пригласить его пожаловать в гости. Звонивший безмерно обрадовался.

– Можно? Ей-богу, можно? Прямо сейчас?

– Отчего же нет? – удивилась Трой. – Вы дойдете сюда за пять минут.

Издав легкий радостный возглас, собеседник положил трубку.

Голос не обманул ожидания: обладатель оказался ему под стать. Вскоре приземистый человечек средних лет, в очках и довольно небрежно одетый, показался на дорожке. Обеими руками он прижимал к животу огромную Библию. Подойдя к Трой, он трогательно засуетился из-за затруднений со сниманием шляпы.

– Вот нелепость! – воскликнул букинист. – Простите меня! Одну секундочку.

Он бережно положил Библию на садовую скамью.

– Вот, – сказал он. – Наконец-то! Как поживаете?

Трой увела его в дом и предложила напитки. Гость выбрал шерри и присел на широкий подоконник, уложив Библию рядом с собой.

– Вы, конечно, теряетесь в догадках, отчего я с таким необычным багажом? – начал он. – Не сомневаюсь, что мой вид вызвал у вас интерес.

И мистер Бейтс азартно пустился в объяснения. Оказалось, что эта Библия – старинный и редкий экземпляр – попалась ему в большом книжном лоте, который он купил в Новой Зеландии. Во время рассказа букинист почти не выпускал книгу из квадратных маленьких ручек, будто опасаясь, что фолиант откроется сам и испортит сюрприз.

– Но, – продолжал он, – по-настоящему меня заинтересовала не ее несомненная подлинность, а… – Он скроил заговорщическую мину и открыл Библию. – Взгляните сами!

Откинув тяжелую обложку, гость повернул книгу к Трой, и она увидела, что форзац сплошь исписан очень мелким, выцветшим каллиграфическим почерком.

– Вверху! – не удержался мистер Бейтс. – Вверху слева, дорогая миссис Аллейн. Вы только посмотрите!

Это были записи рождений и смертей неких Уэгстаффов, начиная с 1705 и заканчивая 1870 годом, когда на свет появился Уильям Джеймс Уэгстафф. На этом сведения об Уэгстаффах обрывались, но за ними следовали еще три убористые записи:

Правда порой бывает невероятнее вымысла, и почти всегда она не так логична. Взять хоть дело 1885 года с отрезанной рукой в Крайстчерче, Новая Зеландия. Под вечер шестнадцатого декабря того года к дежурному сержанту центрального управления полиции явились два брата по фамилии Годфри, каждый с маленьким сыном. Набившись в кабинет всей компанией, они с гордым видом шмякнули на стол газетный сверток.

Сержант развернул приношение и среди некрасивых складок мятой влажной газеты увидел человеческую руку. Кожа на руке была сморщенной и бледной, как у прачки, перестиравшей гору белья. На безымянном пальце – рука была левая – осталось золотое кольцо.

Старшие и младшие Годфри дружным хором заявили:

– Это рука Говарда. – И добавили в качестве пояснения: – Акула откусила.

Они многозначительно поглядывали на объявление на стене кабинета. В объявлении давалось описание некоего Артура Говарда и предлагалось вознаграждение за информацию о его местонахождении. Братья Годфри показали захваченное с собой объявление из газеты двухмесячной давности.

– «Боллинджер» семьдесят первого года, – сказал лорд Джон Челлис.

– Благодарю вас, милорд, – ответил официант.

Обходительный, уверенный, он с поклоном забрал винную карту и отошел. Лорд Джон убрал из глаза монокль и посмотрел на свою гостью. Она немедленно сморщила носик и приоткрыла подкрашенные помадой губки в дразнящей улыбке. Гримаска была премилая и очень ей шла, и лорд Джон не устоял.

– Вы прелестно выглядите, – произнес он, поглаживая эспаньолку аристократически тонкой рукой. – Ваше очарование отгоняет неприятные мысли.

– А они были неприятными? – спросила гостья.

– Нелестными. Для меня. Мне пришло в голову, что Бенито постарел.

– Но что же в этом…

– Я знавал его, когда мы оба были молоды.

Рядом материализовался метрдотель, жестом отогнав официантов, и лично поставил на стол великолепно сервированного краба. Бенито вернулся с шампанским, показал бутылку лорду Джону и дождался милостивого кивка.

– Вино достаточно охлаждено, милорд, – заверил Бенито.

Шампанское было открыто, попробовано, одобрено, разлито по бокалам, а бутылка ввинчена в колотый лед. Бенито и метрдотель деликатно отошли.

– Вас тут так хорошо знают, – заметила гостья.

– Впервые я отобедал здесь в тысяча девятьсот седьмом году. Мы приехали с вокзала в двухколесном экипаже…

– Мы? – промурлыкала девушка.

– Она тоже была очаровательна. Поразительно, как сегодняшняя мода напоминает тогдашнюю. Те же рукава. И она тоже носила вуаль и сидела под китайским зеркалом с купидоном, как вы сейчас.

– И Бенито наливал шампанское?

– И Бенито наливал шампанское. Он в те времена отличался впечатляющей внешностью – черные глаза, густые сросшиеся брови. Темпераментный тип, как вы бы сказали.

– Вы словно разглядывали его, – беспечно отметила гостья.

– У меня были на это причины.

– Не томите, – с улыбкой попросила гостья. – Я же вижу, у вас есть интересная история, и умираю от желания ее услышать.

– Правда?

– Правда.

– Что ж, будь по-вашему. – Лорд Джон немного подался вперед. – За тем столом, где сидит сейчас одинокая леди, – да, за моей спиной, мне ее видно в зеркало с купидоном, – в тот раз сидела старуха, настоящая карга. Она приехала сюда на лечение и привезла несчастную племянницу, которой недоплачивала, запугивала и унижала в манере старых чертовок всего мира. Девушка могла быть хорошенькой, но вся живость из нее была вытравлена страхом. По крайней мере, мне так казалось. Здесь происходили безобразнейшие сцены. На третий вечер…

– На третий? – протянула гостья, приподняв выщипанные в ниточку брови.

– Мы провели тут неделю, – пояснил лорд Джон. – Всякий раз, спускаясь в ресторан, эта старая ворона, потрясая своей гнусной слуховой трубкой, принималась бушевать, терроризируя всех вокруг. Издерганная девушка совсем терялась и делалась неуклюжей от страха. Ее оплошности предавались анафеме в присутствии всего зала. Ей напоминали о ее зависимом положении и постоянно тыкали в глаза тем, что она упомянута в завещании. Это было отвратительно, гнусно! Они ни разу не пообедали и не поужинали без того, чтобы тетка не отправила племянницу с каким-нибудь поручением. Все уже привычно ждали момент, когда девушка, несчастная и сконфуженная, встанет и начнет пробираться между столиками, подгоняемая сварливым голосом. Полагаю, гости не хотели ничего дурного, но многие достаточно бестактно провожали ее взглядами или смотрели, как она возвращалась с шалью, или пальто, или книгой, или сумкой, или лекарством. Обратно племянница шла, окончательно смешавшись, даже замедляла шаг. А когда она наконец садилась, зал оглашала беспощадная критика ее походки, локтей и слишком бледного цвета лица. Я наблюдал за ними в зеркало с купидоном. Помнится, Бенито проявлял чудеса выдержки. Эта невыносимая старуха заказывала вино, потом передумывала и заказывала другое, затем говорила, что вино отдает пробкой, что оно не того урожая, жаловалась метрдотелю – всего не перечислить. Но Бенито был великолепен: он ни разу ни на шаг не отступил от образцовой вежливости.

– Ну, такая у него работа, – заметила гостья.

– Возможно. Хочу лишь надеяться, что столь запущенных случаев, как та старая ведьма, в природе немного. Однажды я поймал взгляд Бенито, обращенный на племянницу: в нем сквозило сочувствие. Мне удалось разглядеть это в зеркале с купидоном. Старуху сопровождал так называемый личный врач, – продолжал лорд Джон. – Не стану изменять своей привычке говорить о мертвых плохо и признаюсь, что он вызвал у меня острую неприязнь. Местное медицинское светило, бывшее тогда в большой моде, soi-disant8 джентльмен, фатоватый, зато с густыми усами… Да, я был и остаюсь снобом. Этот хлыщ умудрился попасть в фавор к старой карге, и она оставила ему солидный куш своего весьма значительного состояния – больше, чем племяннице. У меня нет доказательств, что врач об этом знал, но я не вижу иного объяснения его нечеловеческой снисходительности. Он назначал ей лекарства, сочувствовал, навещал, льстил, поддакивал – бог знает чего он только ни делал, даже обедал с ней. Кстати, когда старуха умерла, он тоже находился за столом.

– О, – произнесла гостья, беря бокал обеими руками и рассматривая свои покрытые лаком ноготки. – Так она умерла?

– Скончалась в том самом кресле, которое занимает дама средних лет с нервными руками.

– Вы очень наблюдательны, – отметила его спутница.

– Иначе я не оказался бы здесь снова при таких восхитительных обстоятельствах… В зеркале с купидоном мне прекрасно видно леди с нервными руками, сидящую на месте той мерзкой старухи. В тот день отвратительная карга была положительно невыносима и за обедом трижды гоняла племянницу с поручениями. В третий раз та вернулась в слезах с теткиным снотворным – старуха принимала по одной пилюле перед дневным сном. Несчастная девушка забыла про лекарство, а потом ее угораздило рассыпать снотворное по всему ковру. Они с Бенито шарили под столом, собирая крошечные таблетки, а старуха зло издевалась над неуклюжестью девушки. Затем она вообще отказалась принимать эти таблетки и с позором отправила племянницу восвояси, лишив ее обеда.

Лорд Джон коснулся бородки салфеткой, оглядел галстук и продолжал, улыбаясь воспоминаниям:

– Ввиду столь дурных предзнаменований ужин тоже начался скверно. Личному врачу была в подробностях пересказана катастрофа за ланчем. Первое блюдо было отослано обратно на кухню с обычной угрозой пожаловаться управляющему. Однако доктору удалось усмирить пожар елеем, запасы которого в нем казались неисчерпаемы. Он сказал старухе, что она не должна утомляться, успокоительно поглаживал ее клешню своей большой холеной рукой и хамил официантам за двоих. Он сходил за новым лекарством, рекомендованным к приему после ужина, и лично положил пакетик с порошком у ее тарелки. Это была замена таблеткам, которые принимала старая карга.

– Откуда вы все это знаете?

– Разве я не говорил, что старуха плохо слышала? Дополнительным мучением для несчастной девушки была необходимость кричать свои ответы в слуховую трубку. Как многие глухие, ее тетка имела привычку изъясняться криком без каких-либо интонаций; всему залу приходилось слушать их разговор во всех подробностях. Ужин получился крайне неприятным – я и сейчас словно вижу и слышу их стол. Маленький белый пакетик с порошком лежал справа от старухиной тарелки. Племянница, нервно крошившая свой ломтик хлеба дрожащими пальцами, ничего не ела. Медицинское светило говорило, не закрывая рта. К супу они пили красное вино, а затем Бенито принес шампанское – это была «Вдова Клико», сказал, как минуту назад: «Вино достаточно охлаждено», – и налил немного в бокал старухи. Та пригубила и заявила, что шампанское не холодное. Началась новая безобразная сцена. Старуха выкрикивала оскорбления, доктор ее поддерживал и успокаивал. Им принесли новую бутылку в ведерке со льдом. Наконец Бенито разлил «Клико» по бокалам. Девушка, почти не притронувшаяся к своему шампанскому, дождалась сварливого вопроса, не для того ли тетка тратит по тридцать шиллингов за бутылку вина, чтобы племянница воротила нос. Тогда несчастная залпом выпила полбокала. Пили все трое. Чары «Клико» подействовали даже на старую ведьму: она стала тише. Я не смотрел больше в зеркало с купидоном, заглядевшись в глаза своей визави.

Гостья лорда Джона поглядела на его усталое старое лицо, освещаемое воспоминаниями, и слегка улыбнулась.

– И это все? – спросила она.

– Нет. Когда я снова взглянул на тот стол, им уже принесли кофе. Медицинское светило собственноручно высыпало порошок из пакетика в чашку старухи. Она выпила кофе и начала возмущаться по поводу вкуса. Мы уже приготовились к новой сцене, когда она вдруг заснула.

– Что? – воскликнула гостья.

– Она крепко заснула, – повторил лорд Джон. – И умерла.

Леди с нервными руками поднялась из-за стола и, медленно пройдя мимо, вышла из ресторана.

– Не сразу, – продолжал лорд Джон. – Спустя два часа в своем номере наверху. Три официанта вынесли ее из этого зала. Помню, рот у нее был открыт, а лицо одутловатое, с буро-фиолетовыми пятнами.

– Отчего же она умерла?

– Модное светило оправдывалось на следствии, что у покойной было слабое сердце.

– Но вы в это не поверили? Вы думаете, личный врач отравил ее кофе?

– О нет. Блюдя свои интересы, он попросил отправить кофе и остатки порошка на анализ. Экспертиза обнаружила лишь очень умеренное содержание бромидов.

– Тогда… Я уверена, вы что-то заподозрили. Значит, отравительница – племянница? Шампанское?

– Нет, между ними сидел доктор. Однако мне вспомнился инцидент за ланчем, когда таблетки снотворного раскатились по ковру.

– Но девушка их собрала.

– А ей помогал Бенито. Во время скандала из-за шампанского Бенито наполнял бокалы. Его салфетка скрыла бокал старухи от ее глаз – но не от моих. Я прекрасно видел его руку в зеркале с купидоном.

Наступило долгое молчание.

– Ожесточение, – произнес лорд Джон, – мотив многих нераскрытых преступлений. Кстати, я вспомнил эту историю из-за дамы с нервными руками. Она, конечно, очень изменилась, но по-прежнему машинально крошит свой хлеб.

Гостья уставилась на него.

– Мы закончили? – спросил лорд Джон. – Тогда поедем.

Они встали из-за стола.

Бенито с поклоном открыл перед ними дверь.

– Доброго вечера, Бенито, – сказал лорд Джон.

– Доброго вечера, милорд, – отозвался Бенито.

– Что касаемо денег, – сообщил Гарольд Хэнкок своим гостям на коктейльной вечеринке, – тут моя бедная Герси – ты же не станешь возражать, дорогая? – настоящая гусыня. Я вам рассказывал, как она съездила в Данидин?

«Еще бы не рассказывал», – подумала Герси. Да хоть двое или трое соберутся, он и тут перескажет с начала до конца! Предсказуемый смех, со смаком выдержанная пауза – и соль истории, преподносимая как рука Провидения. Сколько же раз она все это слышала…

И снова Гарольд пустился рассказывать – притворно-серьезный, побагровевший, толстый. Герси скроила комичную гримасу, как он от нее и ожидал. Бедная Герси, скажут люди, ну сама простота! Просто грех смеяться над такой.

– Дело было так, – начал Гарольд.

В свое последнее утро Кейли Бриджмен проснулся от запаха брезента и обещания знойного дня. Медососы9 роняли две свои пронзительные рассветные ноты в утреннюю прохладу. Плодоядный голубь кереру, хлопая крыльями, опустился на распорку палатки. Кейли вылез наружу. Буковый куст, проступивший из ночного мрака, был окутан туманом. Журчанье ближнего ручья и гул отдаленной Вайнуи, тяжело ворочавшей увесистые булыжники, заполняли паузы в птичьем пении. Сквозь густую листву Кейли разглядел на другом берегу два лендровера и четыре палатки: жены, пасынка, чучельника Дэвида Уингфилда – и Соломона Госса. Госса, с которым он окончательно раззнакомился.

Честно говоря, Кейли Бриджмен ни с кем из них не ладил, но его это не волновало. Свою супругу он давно списал в пустышки. У них не было ничего общего. Ее не интересовало птичье пение.

– Тин-дин, – выговаривали медососы.

Сегодня, если все сложится удачно, его коллекция магнитофонных записей пополнится голосом кукушечьей иглоногой совы, Ninox novaeseelandiae (она же руру, она же морпорк).

Кейли поглядел за овраг, туда, где на выступе скалы могучий черный бук тянулся к небу, заслоняя побледневшие звезды. Драгоценное оборудование было надежно спрятано в корнях этого исполина, и сейчас, минимум за два часа до того, как зашевелятся обитатели других палаток, пришла пора его устанавливать.

Кейли проскользнул между папоротниками, кустами и колючим подлеском к грубо сколоченному мосту над глубокой расселиной, по дну которой протекал ручей, присоединявший свой лепет к голосу Вайнуи. У реки его спутники запрудили ручей, чтобы образовался бассейн (Кейли и не подумал присоединиться к этой затее).

Самодельный перекидной мост, длиной около четырех футов, состоял из двух буковых стволов, утопленных концами в дерн, с настеленными сверху и прибитыми расщепленными ветками. В двадцати футах внизу журчал тускло блестевший поток. Другие запросто перепрыгивали расселину и подбивали на это Кейли. «Попрыгали бы с двадцатифунтовым рюкзаком со снаряжением, – с раздражением думал он, – сразу запели бы по-другому».

Наконец он добрался до скалы. Оборудование, упакованное в зеленые непромокаемые мешки, лежало в глубокой впадине под корнями.

Когда Кейли залез на бук крепить параболический микрофон, то нашел птичий помет, еще мягкий, оставшийся от ночного визита морпорка.

Кейли принялся за работу.

Джейни приподнялась со своей кушетки на веранде и вдохнула аромат цветов капустного дерева. Оно располагалось как раз напротив ее головы и выглядело бледным в свете молодой луны. Его запах смешивался с запахом красных роз и нежных ночных цветов, что росли на другой стороне лужайки. Вечер до этого казался совершенно тихим, но где-то вдалеке, должно быть, подул совсем легкий ветерок, потому что листья капустного дерева чуть слышно зашелестели.

Наступила та единственная ночь за весь год, когда Джейни ложилась спать без уговоров родителей. Со стены безвольно свисал ее тонкий чулок, и она протянула руку и прикоснулась к нему, чтобы испытать внутри то неземное чувство радости. Затем она порылась под подушкой и достала толстый блокнот и огрызок карандаша с весьма пожеванным кончиком. Она дала себе важное обещание, что будет писать в этом блокноте обо всем, что ей было бы стыдно включать в свои школьные сочинения, а потом спрячет его в коробке из-под сигар до следующего Рождества.

Вдруг Джейни осознала, что где-то в глубине души испытывала тревожное чувство, которое портило этот теплый вечер и нарушало важность этого особенного события. Некоторое время она гадала, почему ей так неуютно и неприятно. Наконец она вспомнила. Джеральд считал себя выше Деда Мороза, о чем он ей довольно лаконично и сообщил. Разговор случился в тот день, когда он вернулся из школы.

– Что ты попросишь у Деда Мороза, Джеральд?

– Ничего я не буду просить.

– Почему?

– Потому что нет никакого Деда Мороза. – И тогда, увидев ее изумленный, полный тревоги взгляд, он сказал: – Не бери в голову, Джей. Зря я тебе такое сказал. Я все равно повешу наволочку. – Джеральд считал, что чулок не подойдет, потому что хотел на Рождество биту для крикета.

Джейни видела, как на другой стороне веранды белела, поблескивая, его наволочка, и слышала вдалеке тихое посапывание Джеральда. Как тепло и спокойно! Внизу на равнине мальчики постарше Джеральда начали запускать хлопушки и фейерверки. Она была ужасно счастлива и взволнована, и все же где-то в ее сердце таился маленький комочек меланхолии, который сам по себе не был ей так уж неприятен. Джейни приподнялась и увидела в городе огни. Во всех этих домах по всему Крайстчерчу дети развешивали свои чулки и старались поскорее уснуть, чтобы Дед Мороз к ним пришел. Как и они с Джеральдом. (Только Джеральд в него не верил.) А позади этих огней Джейни могла различить горы, очень тусклые синие горы, где, возможно, сейчас находился Дед Мороз и запрягал своих оленей под светом мигающих звезд. (Но если лишь предположить, что Джеральд прав…)

Она лизнула кончик карандаша и стала задумчиво смотреть на чистый лист блокнота, подставляя его под свет из окна гостиной. В левом углу красовалась реклама виски, напечатанная совсем мелким шрифтом, а в остальном бумага была завораживающе гладкой и чистой. Джейни начала: «Я пишу в этот блокнот, потому что думаю, что было бы здорово прочитать, о чем я думала, когда была маленькой, когда стану большой». Предложение ей почему-то не понравилось, и она остановилась. И тут через овраг до нее донеслись звуки музыки. Где-то… где-то далеко-далеко запели рождественскую песню:

В гостиной зашуршал газетой отец, а мать что-то пробормотала.

Джейни больше не могла сдерживать поток нахлынувших эмоций, вызванных этой музыкой. Она тихо позвала:

– Мамочка! – И ее голосок утонул в теплом воздухе ночи.

Из открытого окна донесся голос ее отца:

– Разве ты еще не спишь?

– Что такое, Джейни? – спросила ее мать.

– Вы слышали пение?

– Опять они там расшумелись, – проворчал отец.

Мать ответила:

– Это славильщики на Дайерс-Пасс-роуд. Засыпай скорей, дорогая. Дед Мороз не придет, пока ты не уснешь.

Джейни пару раз хотела было спросить у мамы, почему Джеральд не верит в Деда Мороза, но что-то ее останавливало. Мама никогда бы не стала говорить о том, чего не существует. Джейни записала в блокнот: «Воздух полон духом Рождества, и я ужасно хочу быть хорошей девочкой ради мамы. Не могу как следует описать, что я чувствую».

– Мамочка! – позвала она. – Пожалуйста, можно я задам один вопрос?

– Можно, но только один.

– Что там было в рождественских открытках, что мы отправили в Англию?

– Осанна в вышних Богу, и на земле мир, и в людях благоволение.

Джейни задумалась.

– Так Дед Мороз говорит? – спросила она.

– Если сейчас же не уснешь, то не будет никакого Деда Мороза, – вмешался отец.

– Так говорит Бог, – ответила мать.

Бог тоже был одним из тех, о ком много говорили, но кого никогда не видели, подумала Джейни. Бог, феи и Дед Мороз. Она написала на следующей странице: «Осанна в вышних Богу, и на земле мир, и в людях благоволение» – и, дотронувшись напоследок до чулка, укрылась одеялом.

«Королевский суд» был популярным британским телесериалом производства «Гранада телевижн лимитед», посвященным слушаниям гражданских и уголовных дел в суде. В качестве присяжных выступали представители зрительской аудитории. Сценарий каждой серии предусматривал альтернативные концовки. «Злополучная печень», анонсированная как «первая телепьеса выдающегося автора криминальных триллеров Найо Марш», была записана в манчестерской студии «Гранада» 23 июля 1975 года и вышла в эфир месяц спустя. Продолжительность серии – час пятнадцать минут, включая перерывы на рекламу. Роли исполняли: судья – Уильям Мервин, обвинитель – Джонатан Элсом, адвокат – Уильям Саймонс, майор Экклстоун – Дэвид Уоллер и Джоан Хиксон в роли мисс Фрибоди. Джоан Хиксон позже прославилась в роли мисс Марпл в британском сериале, который показывали в США по каналу «Паблик бродкастинг систем» и по каналу кабельного телевидения «Артс энд энтертейнмент».

Согласно формату сериала «Королевский суд», финал «Злополучной печени» остается открытым, однако всплывающие в ходе разбирательства многочисленные улики подталкивают зрителя к разгадке.

Мы благодарим «Гранада телевижн лимитед» за разрешение напечатать «Злополучную печень».

Судья Кэмпбелл

Представитель обвинения Маркус Голдинг, королевский адвокат

Представитель защиты Мартин О’Коннор

Мэри Фрибоди

Майор Бэзил Экклстоун

Доктор Стивен Суэйл

Томас Тидвелл

Барбара Экклстоун

Доктор Эрнест Смитсон

Гвендолен Мигс

Охранница

Секретарь суда

Судебный пристав

Председатель жюри присяжных

Судебный репортер

Судебный репортер: Слушание, которое вы сейчас увидите, проходит по вымышленному делу, однако в жюри присяжных вошли вполне реальные представители зрительской аудитории, и в конце серии им предстоит оценить представленные доказательства и озвучить свой вердикт.

(Представитель обвинения вызывает для дачи показаний истца, майора Экклстоуна. Майор поднимается на кафедру и приносит присягу.)

Судебный репортер: Двадцать восьмого марта сего года кошка мисс Мэри Фрибоди подверглась нападению, повлекшему смерть, со стороны кобеля немецкой овчарки по кличке Бэнг, принадлежащего майору Бэзилу Экклстоуну, соседу Мэри Фрибоди. Неделю спустя, четвертого апреля, Экклстоунам доставили заказ от мясника. Свертки с мясом были оставлены в уличном сейфе в стене дома. Вечером майор Экклстоун вынул из сейфа печенку для своего пса. У овчарки, съевшей порцию печенки, начались сильнейшие конвульсии, и пес издох. Содержимое желудка было передано на анализ, который показал наличие зашкаливавшей дозы цианистого калия. Полупустая жестяная банка средства для истребления ос, в состав которой входит цианистый калий, была найдена в кустах у границы участка мисс Фрибоди. Майор Экклстоун обратился в полицию, обвинив мисс Фрибоди в покушении на убийство, утверждая, что она намеревалась отравить не только его пса, но и его самого. По результатам полицейского расследования мисс Фрибоди было предъявлено обвинение, и сейчас ответчица находится в зале суда в Фулчестере.

Голдинг: Итак, майор, опишите нам события, приведшие к… трагедии. Четвертого апреля вас весь день не было дома?

Майор: Клуб. Бридж. По пятницам. (Указывает на обвиняемую.) Она об этом прекрасно знала.

Голдинг: Понятно. А ваша супруга находилась дома?

Майор: С приступом мигрени. В своей комнате.

Голдинг: Ясно. Когда вы вернулись?

Майор: В полседьмого.

Голдинг: Можно услышать, в каком порядке происходили события с половины седьмого вечера?

Майор: Я, гхм, выпил. Послушал радио. В семь часов сходил к уличному сейфу и достал собачью еду.

Голдинг: А где находится ваш сейф?

Майор: В стене, возле черного хода. В нем две дверцы: мы открываем изнутри, из кладовой, а рассыльный от мясника открывает снаружи. Кто угодно мог открыть наш сейф. (В сторону обвиняемой.) Он приходится напротив окна ее ванной и черного хода. Садовая калитка у нее выходит на ничейную полосу, и моя калитка выходит на ничейную полосу. Ей до нас добраться – считаные секунды.

Голдинг: Несомненно. Мы сейчас дойдем до этого, майор. Итак, печенку для собаки вы достали через внутреннюю дверцу сейфа, открыв ее из кладовой?

Майор: Да.

Голдинг: Можете ли вы описать сверток, сэр? Вы помните, во что было завернуто мясо?

Майор (делает паузу и смотрит на обвиняемую): Вообще-то помню. В два или три слоя «Дейли Телеграф».

Голдинг: Хорошо. Стало быть, вы вынули печень из сейфа, а потом?

Майор: Я развернул печенку, положил ее в собачью миску и отнес к будке.

Голдинг: Ваш пес сидел на привязи?

Майор: Разумеется.

Голдинг: А затем?

Майор: Поставил миску перед Бэнгом.

Голдинг: Сколько кусков вы положили?

Майор: Два. Все, что было в свертке. Я давал Бэнгу печенку только по пятницам. В будни он получал «Догги битс» или «Япс», а по воскресеньям – кость.

Судья: Что такое «Догги битс» и «Япс»?

Голдинг: Насколько я понимаю, это патентованный собачий корм, ваша честь.

(Судья пристально смотрит на майора и кивает представителю обвинения продолжать.)

Голдинг: Итак, майор, вы поставили миску перед собакой. И?

Майор: Бэнг проглотил полкуска.

Голдинг: Так-так?

Майор: И тут же с ним сделались ужасные судороги. Конвульсии. Агония. Богом клянусь, я в свое время всякого навидался, но подобного ужаса не доводилось. А ведь это был мой пес, сэр. Бэнг, моя собачка… Мой верный старый Бэнг. (Расчувствовавшись, майор высмаркивается и утробно рыгает. Судья смотрит на него с невозмутимым видом.)

Голдинг: Весьма болезненные воспоминания. Жаль, что вам приходится переживать их заново. К счастью, конец был быстрым, не так ли?

Майор: Никакого счастья в этом не было! (Обвиняемой.) Зверское хладнокровное убийство, учиненное мерзкой старой кошкой!

Мисс Фрибоди (вставая): Кошкой! Кошкой! Да как вы смели произнести это слово!

Майор: Я сознательно это сделал, мэм. Я сказал «кошка» и кошку же имел в виду.

Мисс Фрибоди: Бедная беззащитная малышка! Это было…

Судья: К порядку! К порядку! Если вы снова позволите себе столь неуместное поведение, я расценю это как неуважение к суду. (Повернувшись к майору.) Вы меня поняли?

Майор (бубнит себе под нос): Провокация чистой воды. Жаль, что я вообще…

Судья: Что? Говорите громче.

Майор: Мне очень жаль, ваша честь.

Судья: Надеюсь, что так. (Кивает представителю обвинения продолжать.)

Голдинг (кивает): Майор Экклстоун, я хочу, чтобы вы рассказали суду и присяжным, что произошло после смерти пса.

Майор: Спустилась моя жена. Я сказал ей позвонить доктору Суэйлу.

Голдинг: А почему не ветеринару?

Майор: Я невысокого мнения о местном ветеринаре.

Судья: Ясно.

Майор: Кроме того, Суэйл был нужен и моей жене.

Судья: Вашей супруге понадобился врач, майор Экклстоун?

Майор: Она расстроилась, ваша честь. Доктор дал ей таблетку. А я поправился сам – выпил немного.

Судья: Понятно. Можете продолжать, мистер Голдинг.

Голдинг: Пожалуйста, продолжайте, майор.

Майор: Суэйл взял оставшуюся печенку на анализ и увез заодно и… труп.

Голдинг: Не происходило ли в это время иного события, которое, по вашему мнению, могло иметь отношение к случившемуся?

Майор: Так точно.

Голдинг: Расскажите, пожалуйста, суду, что это было.

Майор: У этой ба… (Судья пристально смотрит на него.) У обвиняемой окошко ванной выходит на мой участок. На окошке деревянные шторки от солнца. И завела она привычку подглядывать за нами между планками. Я четко видел, как планки в одном месте разделились.

Голдинг: Когда вы это заметили?

Майор: Сразу после ухода Суэйла. Эта наблюдала с начала до конца. Небось ручонки потирала от радости.

Судья: Вы здесь для того, чтобы излагать, что вы видели, майор, а не передавать свои домыслы.

Голдинг: А ранее происходило что-нибудь такое, что могло посеять вражду между вами и ответчицей?

Майор: Так точно.

Голдинг: Что?

Майор: Кошка.

Судья: Что?!

Майор: Кошка у нее была, ваша честь. Гадкая шелудивая дрянь…

Мисс Фрибоди: Ложь! Ложь! Это была прелестная маленькая киска!

(Охранница унимает ее.)

Голдинг (кашлянув): Не важно, что это была за кошка. Продолжайте, майор.

Майор: За неделю до этого кошка ночью забралась в мой сад. Не в первый раз – это прям в привычку вошло. Орала, копалась где попало. Дразнила моего пса. Ну, Бэнг и сорвался с цепи – вырвал ее вместе с куском будки.

Голдинг: А потом?

Майор: Суп с котом! Что потом бывает?

Голдинг: Я задал вам вопрос.

Майор: Гам – и нету. (Всхрапывает смехом.)

Мисс Фрибоди: Негодяй!

Судья: Мисс Фрибоди, вы должны хранить молчание.

Мисс Фрибоди: Ха!

Судья: Мистер О’Коннор, поговорите со своей клиенткой. Объясните ей…

О’Коннор: Да, ваша честь. (Поворачивается и тихо говорит с обвиняемой, которая смотрит куда-то поверх его головы, кусая губы.)

Голдинг: Что происходило после кончины кошки?

Майор: Эта подняла кипиш.

Голдинг: В каком смысле?

Майор: Подкарауливала мою жену. Побежала в полицию. Писала письма, в которых угрожала мне убийством.

Голдинг: Вы сохранили эти письма?

Майор: Последнее сохранил, остальные сжег. Всего штук пять было.

Голдинг: Попрошу предъявить суду вещественное доказательство номер два.

(Письмо демонстрируется, идентифицируется и передается судье, адвокату и присяжным.)

Голдинг: Это то самое письмо, которое вы сохранили?

Майор: Да.

Голдинг: Здесь написано, господа присяжные: «В последний раз предупреждаю: если твое исчадие ада не будет уничтожено в три дня, я позабочусь, чтобы правосудие свершилось не только над ним, но и над тобой. Ни ты, ни он недостойны жить. Внемлите моему предупреждению. М. Е. Фрибоди». (К майору.) Когда вы получили это письмо?

Майор: Первого апреля.

(Смех в зале.)

Пристав: Тишина в зале!

Голдинг: Вы ответили на это письмо?

Майор: Господи боже, нет, конечно. И на остальные тоже.

Судья: Почему вы сохранили это письмо, майор?

Майор: Захотел показать моему адвокату. Решил не обращать внимания.

Голдинг (цитируя): «…я позабочусь, чтобы правосудие свершилось не только над ним, но и над тобой». Можете примерно описать содержание остальных писем?

Майор: Могу, конечно. То же самое – угрозы.

Голдинг: Лично вам?

Майор: Там было про то, что мой пес должен умереть, и если я его не убью, мы оба умрем.

Голдинг: После смерти собаки, приняв во внимание все эти обстоятельства, вы решились пойти в полицию?

Майор: Так точно. Гляжу, раз она не шутит, то я и сам рискую. И жена настаивала.

Голдинг: Благодарю вас, майор Экклстоун.

(Голдинг садится. Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Майор Экклстоун, вы бы описали себя как человека вспыльчивого темперамента?

Майор: Нет.

О’Коннор: Как уравновешенного?

Майор: Я считаю себя человеком здравого смысла, сэр.

О’Коннор: А уравновешенным вы себя считаете?

Майор: Ну, считаю.

О’Коннор: Вы ладите с соседями и продавцами?

Майор: Ха, это смотря с какими соседями и с какими продавцами.

О’Коннор: Господин майор, за пять лет, что вы прожили в Пискейле, вы бурно ссорились с вашим домовладельцем, вашим прежним врачом, секретарем вашего бридж-клуба, вашим почтальоном и вашим мясником. Я прав?

Майор: Я ни с кем не ссорился «бурно». Где я сталкивался с глупостью, халатностью и треклятым нахальством, я озвучивал свои возражения, вот и все.

О’Коннор: Настолько, что угрожали отстегать почтальона кнутом, а рассыльному мясника сулили спустить на него вашего пса?

Майор: Я не собираюсь стоять тут и выслушивать эту чепуху! (Он выпрямляется, смотрит на часы, достает из кармана маленький контейнер, вынимает оттуда капсулу и кладет в рот.)

Судья: Это еще как понимать? Вы что-то едите, майор Экклстоун?

Майор: У меня язва двенадцатиперстной кишки, ваша честь. Я принял пилюлю.

Судья (после паузы): Хорошо. (Жестом показывает представителю защиты продолжать.)

О’Коннор: Майор Экклстоун, печенка в тот вечер была единственным мясным продуктом в сейфе?

Майор: Да нет, там было много чего для мясного ассорти. Котлеты, почки, сосиски, да мало ли.

О’Коннор: Все это доставили днем вместе с едой для собаки?

Майор: Да.

О’Коннор: И что же, съели вы ваше ассорти?

Майор: Еще чего! Выбросил. В смысле уничтожил. Теперь-то я понимаю, что зря. Наверняка все было отравлено. Мясо-то предназначалось мне.

О’Коннор: А как же миссис Экклстоун?

Майор: Она вегетарианка.

О’Коннор: Понятно. Можно мне список претензий, будьте добры? (Помощник передает ему документ.) Майор Экклстоун, это правда, что, помимо жалобы моей клиентки, на поведение и характер вашего пса поступило еще пять заявлений?

Майор: Да он и мухи не обидит, если его не дразнить! Они его науськивали!

О’Коннор: А не по тому же поводу вы получили от полиции два предупреждения держать пса под надлежащим контролем?

Майор: Вот еще!

О’Коннор: Простите?

Майор: Враки!

О’Коннор: Вы находитесь под присягой, майор Экклстоун. Вы получили два предупреждения от полиции?

Майор (помолчав, кивает): Да.

О’Коннор: Благодарю вас. (Садится.)

(Для дачи показаний вызывают доктора Суэйла. Представитель обвинения встает.)

Голдинг: Доктор Суэйл, вас вызывали в усадьбу Вязы вечером четвертого апреля?

Суэйл: Совершенно верно. Мне позвонила миссис Экклстоун и говорила так расстроенно, что я приехал.

Голдинг: Что вы обнаружили по приезде?

Суэйл: Майор Экклстоун стоял возле собачьей будки. Издохшая овчарка лежала у его ног.

Голдинг: А миссис Экклстоун?

Суэйл: Стояла поодаль. Она страдает приступами мигрени, и несчастье с собакой не улучшило ее состояния. Я отвел миссис Экклстоун в ее комнату и дал ей таблетку стернетила, которые я ей прописал.

Голдинг: А потом?

Суэйл: Я вернулся к майору.

Голдинг: Продолжайте.

Суэйл: Он догадался, что собаку отравили, и попросил меня в качестве личной услуги провести анализ остатков печенки, которую ела собака, и содержимого желудка. Я договорился в больнице с патологоанатомическим отделением…

Голдинг: А, да. Мы слышали ваше заключение – обнаружено огромное количество цианистого калия.

Суэйл: Да.

Голдинг: Вы обсуждали с майором Экклстоуном возможный источник цианида?

Суэйл: Да.

Голдинг: Доктор Суэйл, майор Экклстоун вам показывал какие-либо письма?

Суэйл: Да. Написанные ответчицей.

Голдинг: Почему вы уверены, что ответчицей?

Суэйл: Она раньше писала мне жалобы на государственную службу здравоохранения. Я узнал почерк и подпись мисс Фрибоди.

Голдинг: Каков был характер писем к майору Экклстоуну?

Суэйл: Угрожающий. Мне особенно запомнилось письмо, где говорилось, что пес должен умереть, а в случае промедления умрут они оба.

Голдинг: Как вы отнеслись к этим письмам?

Суэйл: Очень серьезно. В них содержалась угроза жизни майора Экклстоуна.

Голдинг: Благодарю вас, доктор Суэйл.

(Голдинг садится. Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Доктор Суэйл, вы знаете Экклстоунов довольно давно, не так ли?

Суэйл: Да.

О’Коннор: Фактически вы друзья?

Суэйл (после некоторого колебания): Я знаю их несколько лет.

О’Коннор: Вы бы назвали майора Экклстоуна надежным в его субъективных суждениях?

Суэйл: Не совсем понял вас.

О’Коннор: Неужели? Тогда я перефразирую. При наличии антагонизма между майором и кем-то еще вы будете считать мнение майора Экклстоуна о его оппоненте рациональным, справедливым и взвешенным?

Суэйл: Мало кто сможет сохранить эти качества в подобных обстоятельствах.

О’Коннор: Полагаю, в период, о котором мы говорим, между майором Экклстоуном и ответчицей возникла взаимная вражда, вследствие чего его отношение к ответчице стало крайне негативным и абсолютно предвзятым. (Пауза.) Скажете что-нибудь, доктор Суэйл?

Суэйл (с неудовольствием): По-моему, это слишком сильно сказано.

О’Коннор: Вы правда так думаете? Благодарю вас, доктор Суэйл. (Садится.)

Судья: Можете вернуться в зал, доктор Суэйл.

(Для дачи показаний вызывают Томаса Тидвелла. Представитель обвинения встает.)

Голдинг: Вы Томас Тидвелл, помощник мясника из лавки в Вест-Энде, Парк-стрит, восемь, Пискейл, возле Фулчестера?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: В пятницу четвертого апреля вы отвозили два свертка с мясом в усадьбу Вязы, дом номер один по Шервуд-гроув?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: Не могли бы вы описать свертки?

Тидвелл: Че?

Голдинг: Во что они были завернуты?

Тидвелл: В бумагу.

(Судья смотрит на него.)

Голдинг: Это понятно, но в какую бумагу?

Тидвелл: Че?

Голдинг: Они были завернуты в коричневую бумагу или в газету?

Тидвелл: Один в бумагу, другой в газету.

Голдинг: Благодарю вас. Вы знали о содержимом, скажем, газетного свертка? Что было в газете?

Тидвелл: Печенка.

Голдинг: Откуда вам это знать?

Тидвелл (обращаясь к судье): Так кровила она. Печенка всегда кровит. Кровью через что хочет протечет. Я-то уж знаю. Она и сквозь комиксы протечет.

(Майор приподнимается с места. Голдинг осаживает его взглядом. Майор машет приставу, который подходит к нему.)

Судья: Вы что-то жуете, мистер Тидвелл?

Тидвелл: Ага.

Судья: Выньте это изо рта.

Голдинг: Вы уверены, что печенка была завернута в страницу раздела комиксов?

Тидвелл: Я так и сказал, не так, что ли? Я что видел, то и говорю.

Голдинг: А если я скажу вам, что майор Экклстоун утверждает – печень была завернута в газету «Дейли Телеграф», что вы на это скажете?

Тидвелл: С ума он спятил. Или под мухой был. (Майор рвется со своего места, но пристав его удерживает.)

Голдинг (выразительно глянув на майора, поворачивается к Тидвеллу): Так, хорошо. Расскажите суду, куда вы положили свертки.

Тидвелл: Да куда обычно. Открыл сейф и шмякнул их внутрь. Так вот и сделал.

Голдинг: Не случилось ли чего-нибудь во время вашего визита?

Тидвелл: Не-а.

Голдинг: Вы вышли через садовую калитку на ничейную полосу, правильно?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: Значит, вы оказались совсем рядом с торцевой стеной дома мисс Фрибоди. Вы заметили что-нибудь необычное?

Тидвелл: Ничего необычного. Все самое обычное, даже заурядное. Она подсматривала через штору. Ну, вы знаете – через планки. Любопытная она, вечно подсматривает.

Голдинг: Вы как-нибудь отреагировали на это?

Тидвелл (поворачивается к обвиняемой, присвистывает якобы от восхищения и с сардоническим видом отдает ей честь. Мисс Фрибоди приходит в ярость.): Так, для смеха. (Свистит.)

Голдинг: А мисс Фрибоди как отреагировала?

Тидвелл: Смоталась.

Голдинг: А почему она подсматривала за вами, как вы считаете?

Тидвелл: За мной? Не за мной! Она бойфренда поджидала.

Мисс Фрибоди: Да как ты смеешь говорить такие ве…

Голдинг: Бойфренда?!

Тидвелл: Его самого. (Хохотнув, стирает ухмылку тыльной стороной ладони.) Простите.

Голдинг (слегка опешив от оборота, который принял разговор, но пытаясь сохранить самообладание): Так-так. Ну, вряд ли нам стоит останавливаться на каком-то госте, которого обвиняемая то ли ожидала, то ли нет…

Тидвелл: Она, что ли? Да не она, а она!

Судья: Как это понимать, мистер Голдинг?

Голдинг: Ваша честь, это выше моего понимания. Видимо, какой-то деревенский юмор.

(Судья хмыкает.)

Голдинг: Больше вопросов к свидетелю не имею, ваша честь. (Садится.)

(Томас Тидвелл собирается вернуться в зал. Встает представитель обвинения.)

Судья: Стойте где стоите, мистер Тидвелл. (Он принял решение развить неожиданно всплывшую тему.) Мистер Тидвелл, когда вы только что сказали «не она», указав на обвиняемую, «а она», кого вы имели в виду?

Тидвелл: Дак ясно кого! Его миссус.

Судья: Миссис Экклстоун?

Майор: Что за чертовщину вы городите?

Тидвелл: Как бог свят. Каждую пятницу, как часы.

Судья: Что, как часы, каждую пятницу?

Тидвелл: Дак он. К ней заглядывает.

Судья: Кто заглядывает?

Тидвелл: Да все знают, кто. Доктор.

Майор: Дьявол всех вас побери, я требую объяснений! Смерть и адское пламя…

(Пристав делает движение удержать майора.)

Мисс Фрибоди (смеясь): Вот это правильно! Что там у тебя еще по списку?

Голдинг: Майор Экклстоун, сядьте!

Пристав: Тишина в зале!

(Шум в зале стихает.)

Судья: В последний раз предупреждаю вас, майор: если вы не начнете вести себя подобающе, вас привлекут к ответственности за неуважение к суду. Мистер Голдинг?

Голдинг: Ваша честь, я приношу свои извинения. Майор, встаньте и извинитесь перед судьей! (Майор что-то бормочет себе под нос.) Встаньте и извинитесь. Ну?

Майор (готовый лопнуть от гнева, встает, шумно выдыхает, вытягивается по стойке «смирно» и гаркает, как на военно-полевом трибунале): Подчиняясь приказу, выражаю сожаление за неуместную ретивость, которую я мог ненароком проявить!

Судья: Хорошо. Сядьте и… и… и представьте, что у вас во рту кляп. (Майор садится. Вид у него неважный из-за несварения желудка.) Прошу вас, мистер О’Коннор.

О’Коннор: Итак, мистер Тидвелл, вы уверены, будто доктор Суэйл приходил в дом майора Экклстоуна после того, как вы ушли?

Тидвелл: Уверен, а как же!

О’Коннор: Откуда вам знать?

Тидвелл: Я ж его видел!

О’Коннор: Во сколько это было?

Тидвелл: В три тридцать.

О’Коннор: Опишите, где вы находились и как увидели доктора Суэйла.

Тидвелл: Я, значит, кручу педали своего велосипеда и проезжаю мимо его машины, а он из нее выходит, че! (О’Коннор делает ему знак обращаться к судье. Тидвелл подчиняется.) Я завернул за угол, оставил велосипед у забора, а сам вернулся и поглядел через заднее стекло их машины, а он как раз на ничейную полоску-то и заворачивает. (Хихикает.)

О’Коннор: Продолжайте.

Тидвелл (по-прежнему говоря куда-то в сторону судьи): И до этого я его сто раз видел, и непременно по пятницам. «Так-так-так, – говорю себе. – Снова, значит, за старое?» Я тогда тыр-тыр-тыр к ничейной полоске, иду себе так спокойненько и вижу, как он заходит в калитку. И шасть в дом с черного хода со своим черным саквояжем! Ни тебе здрасте, ни мне до свиданья – как к себе домой! Ничего себе так?

О’Коннор: А потом?

Тидвелл: Я дальше поехал, че. Вернулся в лавку и объявил новость.

О’Коннор: Благодарю вас.

(О’Коннор садится. Встает представитель обвинения.)

Голдинг: Вы обратили внимание на жалюзи обвиняемой, пока были заняты своим в высшей степени циничным эпизодом шпионажа?

Тидвелл: А это тут куда?

Голдинг: Простите?

Тидвелл: Я не въехал.

Голдинг: Пока вы следили за доктором Суэйлом, была ли у вас возможность смотреть на окно ванной комнаты обвиняемой?

Тидвелл: А! Теперь въехал. Ну как же, видел я все. И как она подсматривала между планками, видел.

Голдинг: Вы сказали, что мистер Суэйл нес докторский саквояж?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: И прошел прямо в дом, не задержавшись у уличного сейфа?

Тидвелл: Ну, сейфа-то мне видно не было с того места, где я стоял! Но в дом он вошел.

Голдинг: Верно, к своей пациентке, которая лежала с мигренью наверху.

Тидвелл: Ну да!

Голдинг: Еще вопрос. Это вы доставляете мясо в дом подсудимой?

Тидвелл: Ага.

Голдинг: Когда вы отвозили ей заказ перед четвертым апреля?

Тидвелл: А, за три дня. Она всегда по средам заказывает.

Голдинг: А вы не помните, что именно заказывала мисс Фрибоди?

Тидвелл: Чего тут не помнить – котлеты, колбасу и… погодите, погодите…

Голдинг: Не юлите, отвечайте прямо. Что еще?

Тидвелл: Печенку.

Голдинг: Я вызываю миссис Экклстоун.

Пристав: Миссис Экклстоун!

(Миссис Экклстоун входит в зал суда вместе с приставом, поднимается на кафедру и клянется говорить правду и только правду. Мы видим доктора Суэйла, майора и затем подсудимую мисс Фрибоди, которые, подавшись вперед, глядят на миссис Экклстоун. Это на редкость красивая женщина лет тридцати пяти, со вкусом одетая. По залу проносится легкое оживление. Договорив слова присяги, миссис Экклстоун мило улыбается судье.)

Голдинг: Вы миссис Экклстоун? (Она кивает в знак согласия.) Назовите свое имя, пожалуйста.

Миссис Экклстоун: Барбара Хелен.

Голдинг: Вы живете в усадьбе Вязы, в доме номер один по Шервуд-Гроув, Фулчестер?

Миссис Экклстоун: Да.

Голдинг: Благодарю вас, миссис Экклстоун. Я хочу, чтобы вы рассказали суду об отношениях между вами и обвиняемой. Начните, пожалуйста, с того момента, когда вы переехали жить в этот дом.

Миссис Экклстоун: Мы очень часто видели эту женщину в ее саду и… и…

Голдинг: Да-да?

Миссис Экклстоун: И в ее доме.

Голдинг: Вы приходили к ней в гости?

Миссис Экклстоун: Мы видели ее в окне – она пристально следила за улицей.

Голдинг: Но вы бывали в гостях друг у друга?

Миссис Экклстоун: Дружескими визитами не обменивались. Она приходила вскоре после того, как мы начали жить в Вязах, чтобы… чтобы…

Голдинг: Да-да?

Миссис Экклстоун: Чтобы пожаловаться на Бэнга.

Голдинг: На вашу овчарку?

Миссис Экклстоун: Да. Представьте, он каким-то образом пробрался к ней в сад.

Голдинг: Этим претензии обвиняемой и исчерпывались?

Миссис Экклстоун: О нет, от нее буквально не было житья. Мы и недели там не прожили, когда она впервые пожаловалась в полицию. К нам пришли полицейские. После этого мы тщательно смотрели за собакой. Мы надевали на Бэнга намордник, когда спускали с цепи, и приняли все меры, чтобы он не оказался ненароком на территории мисс Фрибоди. Однако на ее поведение это не повлияло.

Голдинг: Вы хотите сказать, что жалобы реже не стали или что жалобы стали чаще?

Миссис Экклстоун: Они сыпались на нас, как осенние листья! А ее поведение стало злобным и угрожающим.

Голдинг: Расскажите поподробнее, пожалуйста.

Миссис Экклстоун (послав судье нервную улыбку): О… Она подбрасывала записки в наш почтовый ящик, подкарауливала нас на улице и объявляла, что идет в полицию. Такого плана вещи. А когда мы бывали в саду, она подходила вплотную к изгороди и говорила погромче – так, чтобы мы слышали, – всякие угрозы и оскорбления.

(Судья кивает.)

Голдинг: Какие угрозы?

Миссис Экклстоун: Ну, причинить вред моему мужу. Она заявляла, что он не имеет права жить, и очень многословно клялась пойти на все, чтобы он и не жил. Это было довольно пугающе. Мы даже думали, что у нее не все в порядке с головой.

Голдинг: Возвращаясь к пятнице, двадцать восьмого марта… (У миссис Экклстоун делается неуверенный вид.) Происходили ли в тот день какие-либо инциденты?

(Мисс Фрибоди подается вперед на стуле.)

Миссис Экклстоун: А, вы имеете в виду кошку! Я не помню точной даты.

Голдинг: Но само происшествие вы помните?

Миссис Экклстоун: О да. Это был кошмар. Я пришла в ужас. (Закрывает лицо руками.) Я была так опечалена, так расстроена… Я хотела пойти и сказать ей об этом.

Голдинг: И что же, вы ходили к обвиняемой?

Миссис Экклстоун: Нет. Бэзил – мой муж – отсоветовал.

Голдинг: А после этого случая между вами и обвиняемой что-нибудь произошло?

Миссис Экклстоун: Отношения, конечно, стали еще хуже. Она жаловалась на нас, звонила несколько раз в день, писала угрожающие письма. Муж их сжег, но я запомнила одно, где говорилось, что месть свершится не только над собакой, но и над хозяином.

Голдинг: Понятно. А теперь, миссис Экклстоун, расскажите о четвертом апреля – в тот день ваша собака была отравлена. (Жестом предлагает ей начать.)

Миссис Экклстоун: Я была в своей комнате и все слышала. Я встала с постели, подошла к окну… и увидела ужасную картину. Муж крикнул мне спускаться. Я сошла вниз. Бэнг был уже мертв. Муж сказал позвонить Джиму – доктору Суэйлу – и попросить его срочно прийти. Доктор сразу приехал.

Голдинг: Что было потом?

Миссис Экклстоун: Они заглянули в уличный сейф, и доктор Суэйл сказал, что остальное мясо тоже нужно уничтожить – вдруг и на него попал яд. Мы так и поступили – отправили свертки в мусоросжигательную печь.

Голдинг: А как было завернуто мясо? В какую бумагу?

Миссис Экклстоун: Как и печенка – в газету.

Голдинг: Вы уверены? Не в коричневую бумагу?

Миссис Экклстоун: Уверена. Я обратила внимание, когда мы сжигали сверток. Это была первая страница «Телеграф».

Голдинг: Благодарю вас. А потом?

Миссис Экклстоун: Доктор Суэйл предложил вызвать ветеринара, но мой муж настаивал, чтобы Джим сам занялся этим делом, и он любезно согласился. Я чувствовала себя просто ужасно (улыбается судье), поэтому доктор Суэйл предложил мне уйти в свою комнату, что я и сделала. Перед уходом он поднялся ко мне, осмотрел и велел принять одну из моих таблеток. Больше в тот вечер я вниз не спускалась. (Поколебавшись, прибавляет.) Наверное, надо добавить, что у нас с самого начала не возникло даже тени сомнения насчет того, кто положил в сейф отравленное мясо.

О’Коннор: Возражение, ваша честь!

Миссис Экклстоун: В конце концов, именно этим нам и угрожали.

Судья: Принимается, мистер О’Коннор. (К миссис Экклстоун.) Мэм, вы не должны озвучивать то, что, по вашему мнению, происходит в головах других людей.

Миссис Экклстоун: Простите.

Голдинг: Когда, по вашему мнению, мясо было отравлено?

Миссис Экклстоун: Разумеется, после того, как доставили заказ от мясника.

Голдинг: Вы, случайно, не помните время доставки?

Миссис Экклстоун: Случайно помню. Церковные часы как раз пробили три, когда рассыльный уехал.

Голдинг: А вы слышали какие-нибудь звуки, свидетельствующие о том, что кто-то приходил после него?

Миссис Экклстоун (неуверенно): Я? Нет, нет, не слышала. (Быстро.) Но, конечно, очень легко, улучив момент, перебежать через ничейную полосу – никто бы не увидел. Шторы в моей спальне были опущены, потому что я затемняю комнату, когда у меня мигрень.

(Тидвелл широко ухмыляется Суэйлу.)

Голдинг: Понятно. В тот день вы видели обвиняемую?

Миссис Экклстоун: Вы знаете, да. Утром разносчик газет доставил нам ее «Телеграф» вместе с нашей «Таймс». Я не хотела встречаться с соседкой, поэтому, выйдя на улицу, тихо подошла к ее двери. Я собиралась сунуть «Телеграф» под клапан для кошки, но дверь вдруг распахнулась, и на пороге оказалась мисс Фрибоди. Она стояла неподвижно, с ненавистью глядя куда-то поверх моей головы.

Голдинг: Да, тут есть от чего лишиться самообладания.

Миссис Экклстоун: Это было жутко. Я протянула ей газету, и она ее выхватила.

Голдинг: Обвиняемая что-нибудь сказала?

Миссис Экклстоун: Она прошептала.

Голдинг: Что же она прошептала?

Миссис Экклстоун: Чтобы я не воображала, будто это остановит справедливое возмездие. После этого дверь с грохотом захлопнулась.

Мисс Фрибоди: Истинная правда.

Голдинг: А потом?

Миссис Экклстоун: Я вернулась домой, и у меня начался приступ мигрени.

Голдинг: Миссис Экклстоун, вы не знаете, куда делась обертка от печенки, предназначенной для собаки?

Миссис Экклстоун: Муж бросил ее на землю, а Джим – доктор Суэйл – сказал, что ее нельзя просто так оставлять, и отнес в мусоросжигательную печь.

Голдинг: Вы обратили внимание, что это была за бумага?

Миссис Экклстоун: Такая же, как на другом свертке, – «Дейли Телеграф».

Голдинг: Благодарю вас.

(Он садится. Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Миссис Экклстоун, по вашему мнению, любой человек мог войти и выйти через вашу садовую калитку и подменить один сверток с печенкой другим?

Миссис Экклстоун: Да, наверное.

О’Коннор: У вашего мужа много врагов в вашем квартале и помимо мисс Фрибоди, не так ли?

Миссис Экклстоун (неодобрительно): Врагов?

О’Коннор: Позвольте перефразировать. От других соседей на вашу собаку тоже поступали жалобы?

Миссис Экклстоун: Но ни в одной из них не было угроз убить моего мужа. А в ее письме была.

О’Коннор: То есть и другие люди писали вам письма и жаловались в полицию?

Миссис Экклстоун: Что-то подобное было.

О’Коннор: Сколько же наберется таких недовольных?

Миссис Экклстоун: Я не знаю.

О’Коннор: Двое? Трое? Четверо? Полдюжины? Больше?

Миссис Экклстоун: Нет, нет, я не знаю… Я не помню.

О’Коннор: Как странно. А ваш пес когда-нибудь нападал на ваших друзей? (Миссис Экклстоун молчит.) На доктора Суэйла, например?

Миссис Экклстоун: Бэнг был довольно ревнив – с овчарками это случается.

О’Коннор: Ревнив, миссис Экклстоун? А что, Бэнг ревновал к вам всех? Или он мстил только тем, кто проявлял к вам повышенное внимание?

Миссис Экклстоун: Он признавал только одного хозя… вернее, двоих хозяев.

(Миссис Экклстоун и доктор Суэйл быстро переглядываются.)

О’Коннор: Так Бэнг когда-нибудь нападал на доктора Суэйла?

Миссис Экклстоун: Только однажды, когда еще не познакомился с ним поближе.

О’Коннор: Стало быть, доктор Суэйл проявлял к вам повышенное внимание, миссис Экклстоун?

Миссис Экклстоун: Нет. По крайней мере, я такого не припомню. Повод был какой-то пустячный.

О’Коннор: А потом собака привыкла к доктору Суэйлу?

Миссис Экклстоун: Естественно.

О’Коннор: Почему естественно, миссис Экклстоун?

Миссис Экклстоун: Доктор Суэйл входит в круг наших друзей.

О’Коннор: И при этом он ваш лечащий врач?

Миссис Экклстоун: Да.

(Ей становится заметно не по себе. Майор Экклстоун смотрит на доктора Суэйла. В его взгляде читается отвращение.)

О’Коннор: В ту пятницу, миссис Экклстоун, когда вы лежали в своей спальне с опущенными шторами, доктор Суэйл приходил к вам?

Миссис Экклстоун: Да кто вам такое… Я… Я… (Смотрит на доктора Суэйла. Он на секунду прикрывает глаза в знак подтверждения.) Ах да, я и забыла совсем. Приходил.

О’Коннор: Благодарю вас, миссис Экклстоун.

(Представитель защиты садится. Встает представитель обвинения.)

Голдинг: Раз уж мы выяснили про первый визит доктора Суэйла, не будем к нему возвращаться, да, миссис Экклстоун? Как вы только что сказали суду, доктор Суэйл – ваш старый друг и вы с ним часто общаетесь, верно?

Миссис Экклстоун (овладев собой): Да.

Голдинг: Был ли его приезд неожиданным?

Миссис Экклстоун: Нет, конечно, он часто к нам заглядывает. У них с моим мужем страсть решать кроссворды. У меня из головы вылетело, но за этим он и приезжал – забрать кроссворд из «Таймс» и оставить другой, из «Телеграф»… (Она осекается, сообразив, как могут быть истолкованы ее слова.)

Голдинг: Вы его видели?

Миссис Экклстоун (после едва заметного колебания): Кажется, да. Помню, я услышала – кто-то вошел, и подумала, что это муж рано вернулся. Я окликнула вошедшего, и доктор Суэйл поднялся наверх, постучался и сказал, что это он.

Голдинг: Благодарю вас, миссис Экклстоун. (Садится.)

Судья: Можете вернуться на свое место, миссис Экклстоун.

Миссис Экклстоун: Благодарю вас, ваша честь.

(Она спускается в зал. Проходя мимо подсудимой, мисс Экклстоун смотрит на нее, а ответчица – на нее. Миссис Экклстоун подходит к остальным свидетелям, потеснившимся, чтобы дать ей место, и садится между доктором Суэйлом и своим мужем, не глядя на них.)

Голдинг: У обвинения больше нет свидетелей, ваша честь.

(Встает представитель защиты.)

О’Коннор: Я вызываю Мэри Эммелину Фрибоди.

(Обвиняемая в сопровождении охранницы поднимается на кафедру для дачи показаний. Перед приведением к присяге секретарь суда напоминает обвиняемой снять перчатку.)

О’Коннор: Вы Мэри Эммелина Фрибоди, проживающая по адресу дом номер два, Шервуд-гроув, Пискейл, возле Фулчестера?

Мисс Фрибоди: Да, это я.

О’Коннор: Мисс Фрибоди, вы покушались на жизнь майора Экклстоуна с помощью яда?

Мисс Фрибоди: Нет.

О’Коннор: Вы ревностная христианка, не правда ли?

Мисс Фрибоди: Разумеется.

О’Коннор: Вы можете поклясться, что у вас не было намерения лишить жизни майора Экклстоуна?

Мисс Фрибоди: Поклянусь.

О’Коннор: Мисс Фрибоди, мне бы не хотелось напоминать вам о столь болезненной потере, но не расскажите ли вы суду и присяжным, как вы узнали о гибели вашей кошки?

Мисс Фрибоди (срываясь): Узнала? Узнала?! Я услышала! Ужасные крики! Вопли! Они так и стоят у меня в ушах. (Обращаясь к судье.) До сих пор, постоянно, во сне и наяву меня преследуют эти крики!

(Майор хмыкает.)

О’Коннор: Где вы находились, когда погибла кошка?

Мисс Фрибоди: У себя дома.

О’Коннор: Что вы сделали, услышав крики?

Мисс Фрибоди: Я, разумеется, выбежала на улицу, думая, что она в моем саду. Я искала повсюду. Крики стихли, но я искала. А затем я услышала, как этот тип… это чудовище… этот изверг…

О’Коннор: Майор Экклстоун?

Мисс Фрибоди (с презрением кивнув): …смеется! Он смеялся, смеялся дьявольским смехом! И говорил с ним, с этим исчадием ада… А знаете, что он сказал?

Голдинг (вскакивая): Ваша честь! Право же…

Мисс Фрибоди (кричит): Он сказал: «Хороший пес!» Вот так и сказал: «Хороший пес!» (Ударяется в слезы.)

Судья: Если вам хочется присесть, можете присесть.

(Охранница делает движение опустить откидное сиденье.)

Мисс Фрибоди: Я не хочу садиться, отойдите. (Шумно сморкается.)

О’Коннор: Что было дальше, мисс Фрибоди? Напоминаю, что вы можете рассказать суду о, допустим, услышанном вами разговоре других людей и назвать, кто были эти люди и как вы отреагировали, но цитировать чужие разговоры вы не можете, если говорившие не намерены давать здесь показания или уже дали показания суду.

Мисс Фрибоди: Идиотизм! Очковтирательство закона! Бред сивой кобылы!

Судья: Довольно!

Мисс Фрибоди: Нет, я не замолчу! Мне здесь рот не заткнут! Мне не будут указывать, что делать и чего не делать. Я скажу то, что хочу сказать, и…

Судья: Тишина! Мистер О’Коннор, я вынужден согласиться с мисс Фрибоди: ваше описание показаний с чужих слов настолько некорректно, что действительно наводит на мысль об очковтирательстве со стороны закона. Если в ваши обязанности входит объяснять обвиняемой тонкости судопроизводства, делайте это грамотно, по крайней мере.

О’Коннор: Прошу прощения, ваша честь.

Судья: Мисс Фрибоди, отвечайте на вопрос вашего адвоката: что произошло потом?

(Обвиняемая смотрит на судью. Судья не отводит взгляд.)

Мисс Фрибоди (неожиданно и очень быстро): Он меня спрашивает: «Что произошло потом?»! Ах, что произошло потом? Я вам скажу, что произошло потом! Она говорила, и он говорил, а потом она говорила, и он говорил, а потом… потом… потом… Нет, я не могу. Не могу!

О’Коннор: Мисс Фрибоди, мы понимаем, как вам тяжело, но, пожалуйста, постарайтесь говорить спокойнее.

Мисс Фрибоди: Откуда ни возьмись. У моих ног. Истекающая кровью. Окровавленная. Разодранная на куски. Мертвая.

О’Коннор: Вы хотите сказать суду, что майор Экклстоун подбросил труп кошки в ваш сад?

Мисс Фрибоди: Бессердечный. Бессердечный! Гадкий, нечестивый – и бессердечный.

О’Коннор: Прошу вас сохранять спокойствие. А потом, сразу после обнаружения и чуть погодя, что вы сделали?

Мисс Фрибоди: Я… Сперва я не могла, а потом пересилила себя и сделала то, что следовало, – закопала ее. Затем я ушла в дом и там почувствовала себя совсем худо. Я легла на кровать и лежала.

О’Коннор: Понятно. Вы легли в постель?

Мисс Фрибоди: Нет, я легла сверху, как есть, в чем была. И пролежала так всю ночь. Иногда я задремывала, и тогда мне снились кошмары. Чудилось, что это адское животное рвет меня на части, как мою бедную кошку. Мне снилось, что он кусает сюда. (Хватает себя за горло.) И ночь за ночью кошмары повторялись.

О’Коннор: А днем?

Мисс Фрибоди: Я не могла отделаться от мысли, что пес бродит без привязи у моей двери, принюхивается и скребет дверь когтями, пытаясь добраться до меня. Я позвонила в полицию. Я была в ужасе.

О’Коннор: Вы выходили из дома?

Мисс Фрибоди: Я боялась выйти. Я оставалась в доме много дней.

О’Коннор: Но вы же посылали письма майору Экклстоуну?

Мисс Фрибоди: Я отдавала их своей приходящей служанке, а она отправляла. Сама я боялась выходить из дома.

О’Коннор: Здесь прозвучало предположение, что вы подглядывали за доктором Суэйлом и его визитами в усадьбу Вязы.

Мисс Фрибоди: За этой сладкой парочкой? До них мне не было дела. Я и раньше знала, что они отъявленные грешники, но они же действовали против него, делали из него дурака! Они хотели избавиться от него.

Судья: Мисс Фрибоди, потрудитесь придерживаться фактов. Не надо подменять воображаемыми выводами реальные желания или намерения других людей.

(Пауза. Мисс Фрибоди шумно сопит.)

Судья: Вот и хорошо.

О’Коннор: Утром того дня, когда погибла собака Экклстоунов, миссис Экклстоун приходила отдать вам газету?

Мисс Фрибоди: Я стояла за дверью. Я боялась, что ко мне заявился он со своим псом. Но я услышала, как она кашлянула. И я заставила себя открыть дверь. И увидела на своем пороге эту распутницу! Да, она приходила.

О’Коннор: А днем вы видели, как доктор Суэйл приезжал в усадьбу Вязы?

Мисс Фрибоди: О да, я его отлично видела! Подъехал сбоку, как обычно. Он всегда пользуется садовой калиткой. А она опустила шторы в своей спальне. Подготовилась! И так каждую пятницу. А этот несчастный дурак (указывает на майора) играл в бридж в своем клубе!

О’Коннор: Вы видели, как доктор Суэйл вошел в дом?

Мисс Фрибоди (безразлично): Мне не виден их черный ход – его заслоняют дерево и кусты.

О’Коннор: А уличный сейф? Его вам видно?

Мисс Фрибоди: И его не видно.

О’Коннор: То есть вы бы не узнали, если бы доктор Суэйл по какой-то причине задержался возле сейфа, прежде чем войти в дом?

Мисс Фрибоди (поднеся пальцы к губам и глядя на адвоката с возрастающим возбуждением): Задержался? У сейфа? По какой-то причине? Вы правы, вы совершенно правы! Какая же я дура, дура! Ну конечно, так все и было! Это он! Доктор!..

(Она указывает на доктора Суэйла, который встает с места.)

Суэйл: Ваша честь, я протестую. Это неслыханно!

Судья: Вы не можете обращаться к суду, сэр. Сядьте.

Суэйл: Ваша честь, но меня буквально пытаются оклеветать!

Судья: Замолчите, доктор Суэйл. Вы не можете не знать, что мешать допросу в зале суда недопустимо. Сядьте, сэр. (Доктор Суэйл опускается на стул.) Продолжайте, мистер О’Коннор.

О’Коннор: Мисс Фрибоди, пожалуйста, отвечайте на вопросы просто и без комментариев. Вернемся к моменту гибели пса. Что вы видели или слышали, когда это произошло?

Мисс Фрибоди: Я была у себя наверху и услышала шум – собачий вой и его крики. Я зашла в ванную и взглянула в окно. И увидела, как пес метался и трепыхался на земле, а потом издох. И я обрадовалась. Обрадовалась! Я не знала, отчего он издох, – сперва решила, что владелец наконец-то прикончил это исчадие ада. Но страшный пес был мертв, и я возрадовалась, возблагодарила небо и преисполнилась ликования.

(Обвиняемая глядит на свидетелей, переводя взгляд с доктора Суэйла на миссис Экклстоун и снова на доктора, и вдруг подается вперед, словно под впечатлением некоего озарения. Свидетели украдкой переглядываются. Доктор на секунду кладет руку на запястье миссис Экклстоун. Мисс Фрибоди облизывает губы.)

О’Коннор: Мисс Фрибоди, еще минуту вашего внимания. (Она медленно поворачивает голову и смотрит на него.) Вы видели, как подъехал доктор Суэйл?

Мисс Фрибоди: Да-да! Я все видела. Я смотрела на него – на доктора – и видела, как он был удивлен и сбит с толку, когда ему показали пса. У доктора был такой же ошарашенный вид, как сейчас. И тогда они тоже переглянулись.

О’Коннор: А что было потом?

Мисс Фрибоди: Она ушла в дом, он за ней. Спустя некоторое время доктор вышел, и вдвоем с этим они уволокли труп.

О’Коннор: То есть труп собаки унесли двое мужчин? (Обвиняемая кивает.) А что было потом, когда вы узнали об отравленном мясе?

Мисс Фрибоди: А! Тогда я еще не догадалась, но сейчас!.. (Устремив проницательный взгляд на свидетелей.) Та смерть была случайной? Не того пса отравили, а?

О’Коннор (опешив): В каком смысле – не того, мисс Фрибоди?

Мисс Фрибоди: Он всегда жрет печенку по пятницам. А она вегетарианка. Они же это с самого начала задумали. Печенка была для него! Для него!

Голдинг: Это неслыханно!

(Голдинг, майор Экклстоун и доктор Суэйл вскакивают с мест и начинают говорить одновременно.)

Майор: Разрази меня гром, что городит эта старая дура? Клянусь громом, она назвала меня псом! (Поворачивается к доктору Суэйлу.) Она что, ведет к тому, что ты…

Суэйл: Это надо прекратить. Я требую, чтобы она замолчала! Майор, бога ради, не думаете же вы, что…

Пристав: Тишина! Тишина в зале!

Судья (стучит по столу): К порядку! (Экклстоун и Суэйл замолкают.) Это невыносимо! Еще один эпизод подобного поведения, и я прикажу очистить зал. (Пауза.) Что, мистер Голдинг?

Голдинг: Помилуйте, ваша честь, долго ли нам еще слушать подобный вздор? Я решительно возражаю.

Судья: Ваше право, мистер Голдинг. Возражайте сколько душе угодно. Итак, мистер О’Коннор?

О’Коннор: Ваша честь, я абсолютно согласен, что выдвигать версии не дело обвиняемой, однако ее точка зрения не лишена оснований. Больше вопросов к ней не имею.

Судья: Очень хорошо. Мистер Голдинг?

(Представитель обвинения встает.)

Голдинг: Благодарю вас, ваша честь. Мисс Фрибоди, мы тут услышали весьма красочное повествование о переживаниях, кошмарах и тому подобном. Для разнообразия вернемся к фактам. Ранее вы признали свое авторство угрожающих посланий, в последнем из которых была фраза «ни один из вас недостоин жить, берегитесь». Вы это подтверждаете?

Мисс Фрибоди: Подтверждаю.

Голдинг: Вы слышали отчет о вещественных доказательствах, которыми располагает следствие: полупустая банка с цианистым калием, найденная у вас в кустах, и показания местного аптекаря, который продал цианистый калий предыдущему арендатору вашего дома для истребления ос. Банка – вещдок номер один – снабжена очень четкой, я бы даже сказал, утрированно отчетливой этикеткой. Вон эта банка. Вам видно? На столе секретаря суда.

Мисс Фрибоди: Впервые вижу эту вещь.

Голдинг: Что? Вы никогда раньше не видели этого средства? Осторожнее, мисс Фрибоди! Аптекарь опознал банку и показал на суде, что рекомендовал приобретателю хранить ее в надежном месте. Вы никогда не видели банку в вашем садовом сарае?

Мисс Фрибоди: Ее видел мой садовник.

Голдинг: Ах, вот как, садовник? И сообщил вам?

Мисс Фрибоди: Да. Я велела избавиться от этой дряни. Он и избавился.

Голдинг: Когда это было?

Мисс Фрибоди: Вскоре после переезда, пять лет назад.

Голдинг: Надо же. А каким образом ваш садовник избавился, как вы выразились, от этой дряни?

Мисс Фрибоди: Понятия не имею.

Голдинг: Ах, не знаете? А садовник подтвердит ваши слова?

Мисс Фрибоди: Не подтвердит. Он умер.

(В зале кто-то смеется. Представитель защиты широко ухмыляется.)

Пристав: Тишина в зале!

Голдинг: А как вы объясните, что банка была найдена в ваших кустах почти пустой спустя три дня после отравления пса?

Мисс Фрибоди: Повторяю, банка, которая нашлась в сарае, уничтожена. Значит, это другая. Перебросили мне, как я полагаю, через забор.

Голдинг: То есть нам предлагается поверить, что неизвестный отравитель принес с собой вторую банку цианида, хотя он или она уже отравил печень и завернул ее? С какой стати кому-то это делать?

Мисс Фрибоди: Чтобы бросить подозрение на меня – это же очевидно!

Голдинг (раздраженно): Опять фантазии! Позвольте напомнить, что на помощь вашей версии не спешит даже самый слабенький мотив и хотя бы гран доказательств!

Мисс Фрибоди: Отчего же, в доказательствах недостатка нет.

Голдинг: Ах, вот как? Тогда не будете ли вы столь любезны объяснить…

Судья: Мистер Голдинг, вы только что совершенно справедливо призывали обвиняемую придерживаться фактов. А сейчас вы предлагаете ей изложить ее теорию?

Голдинг: Ваша честь, обвиняемая, насколько можно понять из ее слов, выдвигает контробвинение в свою защиту.

Судья: Мистер О’Коннор, вы имеете что-нибудь сказать?

О’Коннор (вставая): Да, ваша честь. Должен заметить, что я не получал указаний относительно личности человека, которого моя клиентка считает – причем самым истовым образом – осуществившим вброс, если позволите так выразиться, полупустой банки из-под цианида в ее кусты. Мои инструкции ограничиваются тем, что моя клиентка невиновна; стало быть, банку ей именно подкинули. Ввиду вновь вскрывшихся фактов я вынужден просить суд сделать перерыв в заседании, чтобы я мог выяснить, нужно ли затребовать дальнейшую информацию.

(О’Коннор садится. Встает Голдинг.)

Голдинг: Ваша честь, позвольте со всем почтением заметить, что гаерство, если можно так сказать, подсудимой во время дачи показаний не имеет решительно никакого значения. Если в ее россказнях есть хоть капля правды, отчего же она не заявила об этом сразу?

Мисс Фрибоди: А я вам скажу, почему. Потому что я сама только сейчас поняла – здесь, в суде. Будто пелена с глаз упала. (Она указывает на миссис Экклстоун и доктора Суэйла.) Я как на них обоих вместе посмотрела, как послушала, так сразу все и припомнила. Это они несостоявшиеся убийцы. Они и есть.

Судья: Замолчите, мэм. Подобным экстравагантным и неуместным поведением вы лишь вредите себе. В последний раз я призываю вас ограничиваться лишь ответами на вопросы, заданные представителями защиты и обвинения. Вы не имеете права, как постоянно себе позволяете, мешать ведению слушания и не должны без разрешения обращаться к суду. Если вы попытаетесь продолжить в том же духе, я обвиню вас в неуважении к суду. Вы меня поняли?

(Мисс Фрибоди не отвечает.)

Судья: Господин О’Коннор, правильно ли я понял, что, ввиду открывшихся обстоятельств и накопившихся доказательств, не предусмотренных, как вы пояснили, полученными вами инструкциями, вы просите меня объявить перерыв?

О’Коннор: Если ваша честь сочтет это возможным.

Судья: Мистер Голдинг?

Голдинг: Возражений не имею, ваша честь.

Судья: Перерыв до завтра, до десяти часов утра вам подходит?

О’Коннор: Безусловно, ваша честь.

Судья: Очень хорошо. (К залу.) Заседание продолжится завтра в десять часов утра. (Встает.)

(Судья выходит. Представители защиты и обвинения собирают бумаги и совещаются со своими помощниками. Обвиняемую уводят. Свидетели встают. Секретарь суда раздает инструкции по возобновлению заседания на следующее утро. Майор Экклстоун преграждает путь жене и доктору Суэйлу. После краткой паузы миссис Экклстоун, гордо подняв голову, выходит из зала. Мужчины стоят лицом к лицу еще пару мгновений, затем доктор Суэйл тоже идет к выходу и догоняет миссис Экклстоун в дверях.)

(Заседание продолжается на следующее утро в десять часов.)

(Судья входит в зал и усаживается на свое место.)

Судья: Господа присяжные, вы, несомненно, понимаете причину перерыва в слушании этого во многих отношениях экстравагантного дела. Сожалею, если эта задержка причинила вам неудобства. Прежде чем мы продолжим, я хочу вам напомнить, что вы здесь с одной целью: решить, виновна ли подсудимая Мэри Эммелина Фрибоди в попытке убийства майора Экклстоуна. Вы не должны обращать внимания на посторонние факты, каковые могут всплыть в ходе слушания, если они не имеют отношения к главному вопросу: виновна или невиновна подсудимая.

(Обвиняемая снова поднимается на место для дачи показаний. Экклстоуны и доктор Суэйл сидят теперь отдельно; между ними устроились Тидвелл и местный аптекарь. Миссис Экклстоун и Суэйл взволнованы и встревожены, они смотрят прямо перед собой. Майор, недобро косясь на них, вынимает из кармана пластмассовую коробочку, извлекает оттуда пилюлю и проглатывает.)

Судья: Мистер Голдинг, можете продолжить допрос.

Голдинг: Больше вопросов не имею, ваша честь.

Судья: Хорошо. Мистер О’Коннор, вы хотите еще раз допросить ответчицу? Позволю себе выразить надежду, что мы не услышим повторения вчерашних домыслов.

О’Коннор (вставая): Ваша честь, я искренне надеюсь, что не услышим. У меня нет вопросов к ответчице.

Судья: Можете вернуться на скамью, мисс Фрибоди.

(Охранница берет ее под локоть. Мисс Фрибоди мрачно смотрит на нее, но идет и садится на скамью подсудимых. Встает представитель обвинения.)

Голдинг: Ваша честь, я должен сообщить суду, что майор Экклстоун вчера посетил меня и выразил желание изменить свои показания, о чем и попросил уведомить вас.

Судья: Вы ожидали чего-то подобного, мистер Голдинг?

Голдинг: Я – нет, ваша честь.

Судья (после долгой паузы): Хорошо.

Голдинг: Я вызываю майора Бэзила Экклстоуна.

(В зале оживление. Майор снова поднимается на кафедру. Его настроение разительно изменилось: теперь его неприязнь направлена на доктора Суэйла.)

Голдинг: Позвольте напомнить, что вы по-прежнему находитесь под присягой. (Майор недовольно хмыкает.) Майор Экклстоун, это правда, что ввиду ряда разоблачений вы захотели изменить ваши прежние показания?

Майор: Так точно.

Голдинг: Эти изменения касаются личности человека, которого вы теперь считаете ответственным за отравление мяса?

Майор: Верно.

Голдинг: Скажите же суду, кто…

(Раздается крик – кричит майор. Секретарь суда вскакивает с места. Майор бьется в сильнейших конвульсиях. Дергаясь всем телом, он падает, выгибается в последнем судорожном спазме и замирает. Судебный пристав подходит к кафедре. Тело майора сползает по ступенькам. Доктор Суэйл спешит к майору и наклоняется над ним.)

Пристав: К порядку! К порядку! Тишина в зале! Тишина!

(Судья встает. Доктор Суэйл вскидывает на него взгляд и растерянно качает головой.)

Судья: Попрошу всех очистить зал.

Пристав: Очистить зал!

(Обвиняемая с торжествующим видом поднимается со скамьи подсудимых и направляет указующий перст на тело майора.)

Мисс Фрибоди: Жернова Господни мелют медленно, но верно!

(Репортеры устраивают у выхода настоящую давку.)

О’Коннор: …на основании чего защита ходатайствует о приобщении к делу в качестве доказательства. Ваша честь, вы позволите очень кратко напомнить последовательность этих неожиданно макабрических событий?

Судья (слегка улыбаясь): Разве что очень кратко, мистер О’Коннор.

О’Коннор: Весьма признателен, ваша честь. Итак, мою клиентку обвиняют в том, что она добавила цианистый калий в мясо, предназначавшееся майору Экклстоуну. Майор Экклстоун, который выдвинул это обвинение, скончался; причина смерти, как уже официально установлено, – отравление цианидом. Существует обоснованное предположение – скорее даже преобладающая вероятность, – что цианид был добавлен в капсулу, которые майор Экклстоун принимал по часам в связи с заболеванием пищеварительного тракта. Все видели, как он проглотил одну из этих капсул непосредственно перед смертью. С вашего позволения, ваша честь, я хочу пригласить сюда медицинского эксперта, указавшего в заключении, что капсула с цианидом могла оставаться неповрежденной в течение часа; по истечении этого времени яд бы просочился через оболочку. Мисс Фрибоди ни на минуту не оставалась одна с начала заседания и, как мы понимаем, физически не имела возможности отравить майора. Кто бы ни убил майора Экклстоуна, это точно не мисс Фрибоди. Даже если обвиняемая – что защита категорически отрицает – отправила на тот свет собаку, нам придется признать фантасмагорическое совпадение: на жизнь майора Экклстоуна покушались два разных человека независимо друг от друга. На основании вышеизложенного, ваша честь, защита настаивает на том, чтобы обстоятельства смерти майора Экклстоуна были признаны допустимыми доказательствами.

(Представитель защиты садится. Пауза. Судья, что-то писавший во время речи адвоката, поднимает взгляд и ждет несколько мгновений.)

Судья: Да, благодарю вас. (Поворачивается к представителю обвинения.) Мистер Голдинг?

Голдинг (встает): Ваша честь, я возражаю против рассмотрения обстоятельств, приведших к смерти майора Экклстоуна. По моему мнению, с правовой точки зрения в высшей степени несостоятельно смешивать в сознании присяжных эти два абсолютно не связанных между собой дела. Расследованием смерти майора Экклстоуна занимается полиция; если в ходе этого расследования будут произведены аресты, арестованных станут судить в другом суде и другие присяжные. То, что обнаружит следствие, и какие обвинения могут быть предъявлены, к нашему делу отношения не имеет: я позволю себе настаивать, что мы не обладаем законным правом предвосхищать выводы полицейского расследования. Что касается нашего процесса, ваша честь, смею напомнить моему ученому коллеге, что нас интересует, где, так сказать, зарыта собака, а не ее хозяин.

Судья: Что вы на это скажете, мистер О’Коннор?

О’Коннор (добродушно): Тушé, ваша честь.

Судья: Во многих отношениях разбираемое нами дело весьма необычно. Смерть главного свидетеля обвинения, выступавшего также истцом, во время дачи показаний и цианид, найденный в его теле, – это из ряда вон выходящие обстоятельства. Я могу приказать присяжным их не учитывать, но, джентльмены, я могу отдавать подобные распоряжения, пока у меня парик не почернеет, однако они не сумеют сбросить это со счетов. Возвращаясь к нашему спору, скажу: если майора все-таки пытались убить два человека независимо друг от друга и второе – успешное – покушение не могло быть осуществлено ответчицей, это имеет прямое отношение к предъявленному ей обвинению в первом покушении. Поэтому суд постановляет считать допустимыми доказательства, относящиеся к характеристикам капсулы с ядом.

О’Коннор: Весьма признателен, ваша честь.

Судья: Прекрасно. Ну что ж, джентльмены, приступим. (Приставу.) Присяжные могут вернуться в зал.

(Присяжные входят и усаживаются на свои места. Мисс Фрибоди возвращается на скамью подсудимых. Доктор Суэйл садится отдельно от других свидетелей. Миссис Экклстоун, в трауре, посомневавшись, присаживается через несколько кресел от него. После паузы он поднимается и подходит к ней, на мгновение наклоняется и подает свою руку. Поколебавшись, она принимает предложенную руку, и доктор Суэйл садится рядом с ней.)

Судья: Господа присяжные! Ваше присутствие на слушании было прервано необычайным и трагическим событием, которое успело получить широкую огласку и приобрести дурную славу. Вы собрались здесь не для того, чтобы судить кого-то за смерть майора Экклстоуна. Вы здесь, чтобы решить, виновна или невиновна Мэри Эммелина Фрибоди в попытке убийства. Это ваша единственная задача. К сказанному я добавлю еще одно важное условие. Если в процессе слушания предоставят улики, появившиеся вследствие смерти майора Экклстоуна, и от этих улик будет зависеть ответ на вопрос о виновности или невиновности подсудимой, тогда суд предоставит эти улики на рассмотрение присяжных. Слушаем вас, мистер О’Коннор.

О’Коннор (вставая, обращается к свидетелю): Вы доктор медицины Эрнест Смитсон, проживающий в доме номер двадцать четыре, Сентрал-сквер, Фулчестер?

Доктор Смитсон: Да.

О’Коннор: Вы являетесь консультирующим патологоанатомом в полиции Фулчестера?

Доктор Смитсон: Являюсь.

О’Коннор: Это вы проводили вскрытие тела майора Экклстоуна?

Доктор Смитсон: Да. Я пришел к выводу, что его отравили цианистым калием.

О’Коннор: Можно предъявить свидетелю вещественное доказательство номер шесть? Это и есть пузырек с лекарством, найденный при майоре?

Доктор Смитсон: Да, я лично обнаружил его в кармане майора Экклстоуна. Это пузырек из-под дуогастакона, наполненный капсулами с цианистым калием.

О’Коннор: То есть цианид был в пузырьке с капсулами дуогастакона?

Доктор Смитсон: Да.

О’Коннор: Пожалуйста, расскажите суду, можно ли наполнить такие желатиновые капсулы, повсеместно продающиеся в аптеках, цианистым калием?

Доктор Смитсон: Да, это возможно.

О’Коннор: В какой форме должен быть цианистый калий?

Доктор Смитсон: В форме порошка.

О’Коннор: И такие капсулы окажутся неотличимы от содержащих лекарство для желудка?

Доктор Смитсон: Если выписанный лечащим врачом порошок такого же цвета, что весьма вероятно, то вначале да.

Судья: Только вначале, доктор Смитсон? Не могли бы вы объяснить подробнее?

Доктор Смитсон: Спустя примерно час, ваша честь, цианид начнет разъедать оболочку капсулы, и тогда разницу можно будет заметить невооруженным глазом.

О’Коннор: Позвольте подытожить: чтобы избежать обнаружения, вся операция с наполнением капсул смертельным ядом и с передачей их намеченной жертве должна быть осуществлена не более чем за час до приема одной из капсул?

Доктор Смитсон: Я бы сказал – до того, как капсула начнет разрушаться.

О’Коннор: Доктор Смитсон, вы осведомлены, что еще накануне дня смерти майора Экклстоуна моя клиентка находилась под постоянным надзором?

Доктор Смитсон: Да, мне об этом сообщили.

О’Коннор: Она не могла бы, например, состряпать смертельно ядовитые пилюли и передать их сообщнику, который пользуется свободой передвижения?

Доктор Смитсон: Очевидно, нет, если она была под постоянным наблюдением.

О’Коннор: Благодарю вас. (О’Коннор садится. Встает Голдинг.)

Голдинг: Ваша честь!

Судья (с легкой улыбкой и понимающим видом): Да, мистер Голдинг?

Голдинг: И в самом деле, ваша честь, я лишь прошу напомнить присяжным то, что вы уже изволили изложить. Обвиняемая состоит под судом не за то, что отравила пилюли, и я настаиваю, что показания, которые мы только что заслушали, не имеют отношения к делу. У меня нет вопросов к доктору Смитсону.

Судья (Смитсону): Благодарю вас, доктор Смитсон. Вы свободны.

О’Коннор: Ваша честь, учитывая направление, которое наше разбирательство приняло после первых показаний доктора Суэйла, и особенно ввиду вновь открывшихся обстоятельств, я прошу разрешения возобновить перекрестный допрос доктора Суэйла. Я прошу, чтобы его вызвали повторно.

Судья: Что вы на это скажете, мистер Голдинг? Станете возражать?

Голдинг: Ваша честь, я не нахожу вразумительных причин для этой процедуры, но я не возражаю.

Судья (после короткой паузы): Очень хорошо, господин представитель защиты. Доктор Суэйл, вернитесь, пожалуйста, на место для дачи показаний.

(Доктор Суэйл поднимается на кафедру.)

О’Коннор: Доктор Суэйл, вы сознаете, что вы по-прежнему под присягой?

Суэйл: Вполне.

О’Коннор: Вы слышали показания предыдущего свидетеля?

Суэйл: Да.

О’Коннор: Вы согласны с ними?

Суэйл: Я не патологоанатом, но думаю, что здесь все правильно.

О’Коннор: И в отношении разрушения капсулы, содержащей цианид, в течение часа?

Суэйл: У меня нет опыта обращения с цианистым калием, но я вполне доверяю опыту доктора Смитсона.

О’Коннор: Понятно. С вашего позволения, доктор Суэйл, вернемся к событиям вечера четвертого апреля, когда вас вызвали к Экклстоунам и вы увидели мертвую овчарку. Вспомните, ведь это вы забрали остатки печенки, которой накормили собаку, и провели анализ, обнаружив там огромное количество цианистого калия?

Суэйл: Да.

О’Коннор: В том же сейфе находились и заготовки для мясного ассорти, предназначавшегося на ужин майору?

Суэйл: Насколько я понял, да.

О’Коннор: А то мясо вы брали на анализ?

Суэйл: Я же показал под присягой, что я посоветовал уничтожить то мясо.

О’Коннор: И его уничтожили?

Суэйл: Да. Я об этом уже говорил.

О’Коннор: Кто его уничтожал?

Суэйл: Мы с миссис Экклстоун. В мусоросжигательной печи.

О’Коннор: Что и подтвердила миссис Экклстоун после того, как услышала ваши показания.

Суэйл: Совершенно верно.

О’Коннор: Доктор Суэйл, а вам не приходило в голову, что мясо, предназначавшееся для майора, тоже следовало проверить в лаборатории?

Суэйл: Не приходило. Я лишь хотел избавиться от возможной отравы.

О’Коннор: По зрелом размышлении сейчас вы согласны, что лучше было отправить мясо или его часть на анализ?

Суэйл: Возможно, но обстоятельства смерти собаки, данное хозяевами описание симптомов и вид околевшего пса настолько очевидно свидетельствовали об отравлении ядом, вызывающим конвульсии, например цианидом, что ничего другого я не заподозрил.

О’Коннор: Простите, доктор, но вы нам только что сказали, что не имеете опыта работы с цианистым калием.

Суэйл: Практического опыта не имею, но, когда я учился, у нас, разумеется, была тема ядов.

О’Коннор: Миссис Экклстоун вегетарианка?

Суэйл (после едва заметной паузы): Кажется, да.

О’Коннор: Вам кажется, доктор Суэйл? Однако миссис Экклстоун нам сказала, что вы вхожи в их ближний круг. Вы же ее лечащий врач, не правда ли?

Суэйл (уже не так хладнокровно): Да, конечно.

О’Коннор: Тогда вы должны знать, вегетарианка она или нет.

Суэйл: Слушайте, я ответил «кажется, да» просто потому, что это общепринятая форма выражения согласия. Если вам так больше нравится, могу сказать – да, она вегетарианка.

О’Коннор: У вас есть привычка посещать ее по пятницам?

Суэйл: Привычки нет. Иногда я заезжал по пятницам обменяться кроссвордами с майором.

О’Коннор: Но по пятницам майор Экклстоун неизменно уходил в свой карточный клуб.

Суэйл: Он оставлял для меня кроссворд на видном месте. Я по пятницам езжу в частную больницу Эрмитаж, и мне по дороге. Поэтому я довольно часто заезжал в Вязы.

О’Коннор (вкрадчиво): На чашку чая?

Суэйл: Да, на чашку чая.

О’Коннор: Вы слышали показания Томаса Тидвелла?

Суэйл (с презрением): Да, если это можно назвать показаниями.

О’Коннор: А как бы вы это назвали?

Суэйл: Примером лживых деревенских сплетен, пересказанных деревенским олухом.

О’Коннор: О какой части показаний Тидвелла идет речь?

Суэйл: Ну, очевидно, о той, которая касается меня: я говорю о его намеке, что я приходил в дом Экклстоунов с иными целями, нежели я назвал под присягой.

О’Коннор: А что вы скажете по поводу мнения мисс Фрибоди?

Суэйл: Скажу, что подобное мнение могло зародиться только в голове спятившей старой девы неопределенных лет.

Мисс Фрибоди (взвивается): Хам! Клеветник! Убийца!

(Судья поворачивается и смотрит на подсудимую. Охранница делает ей внушение. Мисс Фрибоди умолкает.)

О’Коннор: Вы же не лечили мисс Фрибоди?

Суэйл: Слава богу, нет.

(Смех в зале.)

Пристав: Тишина в зале!

О’Коннор: Когда вы днем приезжали с визитом в Вязы, вы брали с собой докторский саквояж?

Суэйл (после паузы): Вроде бы да.

О’Коннор: А зачем? Вас же не как врача вызывали.

Суэйл: Я не привык оставлять его в машине.

О’Коннор: А что в нем?

Суэйл: Вам перечислить? В саквояже находятся обычные impedimenta11 врача общей практики.

О’Коннор: И больше ничего?

Суэйл: Я не имею привычки использовать свой саквояж как кошелку для покупок.

О’Коннор: То есть мясо от мясника вы туда не кладете?

Голдинг: Ваша честь, я категорически возражаю!

Суэйл: Это недопустимо! Неужели у меня нет иммунитета против подобного обращения?

Судья: Иммунитета нет. Отвечайте.

Суэйл: Я не носил и не ношу сырое мясо в своем саквояже.

(Представитель защиты садится.)

Судья (Голдингу): Мистер Голдинг, хотите продолжить допрос?

Голдинг: Нет, ваша честь.

Судья (Суэйлу): Благодарю вас, доктор.

Доктор Суэйл: Ваша честь, могу я переговорить с вами?

Судья: Нет, доктор Суэйл.

Суэйл: Я требую, чтобы меня выслушали!

Судья: Вы не можете требовать, вы можете только…

Суэйл (перекрикивает его): Ваша честь, абсолютно очевидно, что представитель защиты пытается оправдать свою клиентку, выдвигая ряд предположений самого позорного толка с намерением втравить в унизительную ситуацию вашего покорного слугу и некую даму…

Судья (пытаясь перекричать Суэйла): Сэр, я попрошу вас замолчать! Покиньте место дачи показаний!

Суэйл: Я отказываюсь! Я настаиваю! Мы что, юридически не защищены в этом суде? Я профессиональный медик, и безосновательные инсинуации способны нанести моей практике серьезнейший ущерб!

Судья: Я вас в последний раз предупреждаю…

Суэйл (заглушая его криком): Я не имею никакого, повторяю, никакого отношения к смерти собаки Экклстоунов! (Судья подзывает к себе пристава.) Я ничего не делал ни с каким мясом в уличном сейфе! Я протестую, ваша честь! Я протестую!

(Пристав и констебль берут его в кольцо. Сцена заканчивается форменным хаосом.)

(К присяге приводят Гвендолен Мигс. Это крупная, решительного вида дама лет шестидесяти.)

О’Коннор: Ваше имя – Сара Гвендолен Мигс?

Мигс: Да.

О’Коннор: Где вы проживаете, мисс Мигс?

Мигс: Фулчестер, Фласк-уолк, квартира три.

О’Коннор: Вы дипломированная медицинская сестра на пенсии?

Мигс: Да.

О’Коннор: Опишите коротко вашу трудовую деятельность, пожалуйста.

Мигс: Пятнадцать лет работы в больнице общей практики и двадцать лет работы в десяти лечебницах для душевнобольных.

О’Коннор: Последнее ваше место работы – больница Фулчестер-Грейндж, где вы проработали около двух лет перед выходом на пенсию?

Мигс: Правильно.

О’Коннор: С начала слушаний по этому делу вы осуществляете надзор за подсудимой Мэри Эммелиной Фрибоди, верно?

Мигс: Да.

О’Коннор: Мисс Мигс, расскажите суду и присяжным, как проходят ваши дни с тех пор, как вы взялись за эту работу.

Мигс: В восемь утра я отпускаю ночную сиделку и нахожусь при поручении, пока меня не подменяют вечером.

Судья: При каком поручении?

О’Коннор: При мисс Фрибоди, ваша честь.

Судья (с досадой): Почему бы так и не сказать? Продолжайте.

О’Коннор: Вы находитесь с мисс Фрибоди целый день?

Мигс: Да.

О’Коннор: Никуда не уходите?

Мигс: Таковы полученные мной инструкции, и я их соблюдаю.

(Доктор Суэйл, который пристально глядит на свидетельницу, пишет записку, жестом подзывает пристава и отдает ему записку. Пристав относит листок Голдингу, который читает написанное и показывает записку своему помощнику и представителям обвинения.)

О’Коннор: Вы считаете мисс Фрибоди трудной подопечной?

Мигс: Вообще нет.

О’Коннор: Она не пыталась, ну, отделаться от вас? Не обижалась на ваше постоянное присутствие?

Мигс: Сперва ей не нравилось, но вскоре мы преодолели это недоразумение. Теперь мы добрые друзья.

О’Коннор: Вы ни разу не оставляли ее одну?

Мигс: Я уже сказала – нет, ни разу.

О’Коннор: Благодарю вас, мисс Мигс. (Садится.)

Голдинг (встает): Медсестра Мигс, вы сказали суду, что, будучи дипломированной медсестрой, работали в качестве сиделки при душевнобольных в десяти лечебницах за двадцать лет и на последнем месте, в Фулчестер-Грейндж, проработали два года?

Мигс: Все так.

Голдинг: А вы брались присматривать за пациентами в частном порядке?

Мигс (неловко): Бывало.

Голдинг: Сколько таких подопечных у вас было?

Мигс: Так сразу не вспомню. Немного.

Голдинг: Медсестра Мигс, вас когда-либо увольняли по отрицательным мотивам?

Мигс: Я сюда не оскорбления выслушивать пришла!

Судья: Отвечайте на вопрос.

Мигс: На всех не угодишь. Что ни случись, винят сиделку.

Голдинг: Так да или нет, мисс Мигс? (Бросает взгляд на записку доктора Суэйла.) В июле 1969 года вас уволил главный врач по подозрению в нелегальном приобретении и передаче пациенту наркотического средства за полученную взятку…

Мигс (не дослушав): Это неправда! Меня оболгали. Я знаю, откуда ветер дует… (Указывает на доктора Суэйла.) Это он вам накапал! По злобе! Доказать же не смог. Ничего тогда не доказали!

Голдинг: Достаточно, мисс Мигс. Вам самой не кажется, что благоразумнее признаться здесь и сейчас?

Мигс: Он ничего не доказал! (Сникает.)

Голдинг: А по какой причине вы ушли из Фулчестер-Грейндж?

Мигс: Не буду отвечать! Все это клевета! Как пустят слушок про человека, так ему и конец!

Голдинг: Вас снова уволили?

Мигс: Не стану отвечать.

Голдинг: Опять доставали пациентам наркотики за взятку?

Мигс: Ничего не доказано! Это все ложь!

Голдинг: Больше вопросов не имею, ваша честь.

Судья: У представителя защиты есть вопросы? (О’Коннор отрицательно качает головой.) Благодарю вас, мисс Мигс. (Она покидает кафедру.) Еще свидетели от вас будут, господин представитель защиты?

О’Коннор: Нет, ваша честь.

Судья: Господа присяжные, позвольте напомнить вам нашу функцию – вашу и мою. Я здесь, чтобы направлять вас согласно закону и напоминать вам основные свойства доказательств. Вы здесь являетесь фактическими судьями; вы и только вы должны решить на основании выслушанных показаний, виновна или невиновна подсудимая в попытке убийства.

Всем очевидно, что печенка, которую съела собака, была отравлена. Обвинение утверждает, что тот, кто отравил печенку, понимал, что ее мог съесть и сам майор, а псу она перепала по чистой случайности. Отсюда главный вопрос: кто отравил печенку? Обвинение утверждает, что это сделала мисс Фрибоди. Они указывают, что у нее была возможность вынуть мясо из уличного сейфа, пересыпать отравой и положить обратно, заново обернув в газету. Обвинение считает, что у подсудимой был мотив – горячая неприязнь к майору, как явствует из написанных ею угрожающих писем. Однако защита возражает – и вы можете счесть ее позицию небезосновательной, – что, если майор скончался у всех на глазах от отравления цианистым калием, а у обвиняемой не было возможности передать ему яд, значит, кто-то еще тоже хотел убить майора и преуспел в этом. И если этот кто-то другой убил майора со второй попытки, как мы можем верить, что в первом покушении виновна подсудимая, а не неизвестный автор второго покушения? Помните, прежде чем вынести вердикт, вы должны быть уверены вне всяких обоснованных сомнений, что обвиняемая действительно покушалась на жизнь покойного майора Экклстоуна. А теперь прошу присяжных удалиться, избрать председателя, который озвучит ваше решение, и обсудить ваш вердикт.

Секретарь суда: Всем встать.

(Присяжные покидают зал суда. Через некоторое время присяжные возвращаются.)

Секретарь суда: Господа присяжные, пусть ваш председатель встанет. (Председатель жюри встает.) Отвечайте на мои вопросы только «да» или «нет». Удалось ли вам прийти к консенсусу и вынести вердикт?

Председатель жюри: Да.

Секретарь суда: Вы признаете обвиняемую Мэри Эммелину Фрибоди виновной или невиновной в покушении на убийство?

Председатель жюри: (отвечает «виновна» или «невиновна»).

Секретарь суда (в случае вердикта «виновна»): Этот вердикт вы приняли единогласно?

Судья (в случае вердикта «невиновна»): Мэри Эммелина Фрибоди, вы свободны.

Судебный репортер (в случае вердикта «виновна»): Мэри Фрибоди взята под стражу в зале суда. Ей назначена психиатрическая экспертиза.

Мой бедный мальчик,

Стало быть, Вы хотите стать писателем. О, мой бедный мальчик. Хотелось бы мне знать, зачем Вы хотите стать писателем. В Вашем письме, как и, боюсь, во многих похожих письмах, которые мне присылали, говорится обо всем, кроме этого. В нем говорится, что в школе Вам часто ставили на полях пометку «очень хорошо!» за сочинения. В нем говорится, что Вы бы хотели узнать у меня, где найти издателя для Вашего романа, который Вы задумали написать, но так и не закончили даже первой главы. Вы также пишете, что одна лишь мысль о том, чтобы начать писать роман, приводит Вас в уныние, потому что Вы не уверены, увидит ли он когда-либо свет; это гнетущее чувство так часто Вас посещает, что все Ваше вдохновение иссякает и Вы никак не можете начать. За скобками Вы упоминаете о своей сестре, кажется довольно неприятной девушке, у которой есть привычка отбирать у Вас стихи и читать их вслух с трагикомическими интонациями и гротескными жестами под плохо скрываемые смешки членов Вашей семьи. Вы спрашиваете, думаю ли я, что это справедливо. Вы прилагаете отрывок статьи о половом поведении слепых угрей, каковую статью Вы отправили в ежемесячный новозеландский журнал, увы, безуспешно. Вы говорите, что Вам не нравится Ваша нынешняя работа. Наконец, Вы предлагаете мне совместную работу над детективным романом, для которого у Вас готов оригинальный сюжет. По Вашим словам, стоит Вам получить согласие на Ваше предложение, и Вы с радостью организуете встречу, набросаете структуру сюжета и придете к соответствующей деловой договоренности. О, мой бедный мальчик.

Позвольте ответить на Ваше письмо с конца, начав с Вашего предложения. Мой ответ на него – нет. Надеюсь, причина моего отказа станет ясной, стоит мне лишь указать на то, что если этот сюжет и правда настолько хорош, как Вы говорите, а Вы действительно хотите стать профессиональным писателем, то он станет для Вас отличной отправной точкой. Почему бы не попробовать написать свой первый детективный роман самостоятельно? Поверьте мне, у Вас не получится попасть на эту арену на спине одного из старожилов. Либо Вы будете двигаться своим ходом, как и каждый ныне издаваемый писатель делал до Вас, либо же решите, что долгий и тяжкий труд без всякой награды Вам не подходит. В последнем случае Вас, даже в теории, не получится назвать писателем.

Вам не нравится Ваша текущая работа. Что ж, печально, но это вовсе не означает, что альтернативой ей станет писательское дело. Прошу Вас, не нужно ни на секунду тешить себя совершенно ошибочной мыслью о том, что Вам не придется заниматься нудным и монотонным трудом. Даже в самый вдохновенный, самый благородный, самый утонченный роман вложена немалая его доля. Почитайте о том, что говорили о своей работе великие: что они никогда не садятся за работу без вздоха, полного страдания, и не встают из-за стола без вздоха облегчения. Вам кажется, что Ваша Муза никогда не угаснет и будет всегда нашептывать Вам на ухо и вдохновенное слово, и чудесную сцену, и идеальную развязку? Вовсе нет. С тем же успехом она может оказаться какой-нибудь брюзгливой учительницей, ворчливой и крикливой супругой или недовольной подружкой. «Ты сам попал в эту передрягу, – заметит она. – Ну что ж, теперь выбирайся из нее. Сколько слов ты сегодня написал? Какой у тебя на этот раз повод взять выходной? Надеюсь, ты не полагаешься на то, что я сделаю все за тебя? Я твоя Муза, а не дублер, и буду признательна, если ты об этом не забудешь». Поверьте мне, мой бедный мальчик, если в нашем деле ждать вдохновения, то можно так его и не дождаться. В хорошие дни и правда могут случаться незначительные чудеса, когда их не ждешь, но в конечном итоге лучшие работы вылетают искрами между молотом самокритики и наковальней усердного труда.

О шалостях Вашей сестры мне нечего Вам сказать. Разве что, с Вашего позволения, могу признаться, что я написала один из своих самых успешных рассказов в лоне семьи, чьим любимым времяпрепровождением было добавлять в мои рукописи куски бреда и стоять у меня за спиной и выкрикивать, заливаясь хохотом, слова, которые я в это время писала.

Перейдем к Вашему еще не начатому роману. То, что мне придется по этому поводу сказать, проистекает из моих предыдущих слов. Если ждать хорошей погоды, вдохновения и полного спокойствия, то Вы никогда его не начнете. Быть может, Вы сможете его написать, быть может, нет. Конечно, нельзя сказать наверняка, пока Вы не начнете усердно трудиться и не закончите хотя бы его часть. Более того, пока не закончите свой роман и не отправите его в издательство. Вы говорите о жанре детектива, поэтому я полагаю, что Вы надеетесь работать в этой или смежной сфере. Позволите мне указать на пару моментов? В наши дни с хорошим сюжетом, изумительной историей из жизни и цепочкой живых сцен, приправленных должным количеством фактов, ни в одной из сфер писательского дела далеко не уедешь. Они являются важнейшими ингредиентами, но плохой повар их только испортит. Другими словами, Вам нужно быть ремесленником – нет, не художником, поскольку я бы хотела избежать претенциозности. Вы должны уметь писать. У Вас должно быть чувство формы, структуры, общего замысла. Вы должны уважать слово и владеть им. Писателю в жанре детектива нельзя ни на секунду забывать о стиле. Конечно, у него есть на то немало причин. Его будут читать образованные люди: преподаватели университетов, профессора, доктора, служители церкви, ученые, серьезные романисты, поэты, журналисты, представители титулованной аристократии. Его не будут читать люди, интерес к печатному слову которых ограничивается лишь результатами гонок, футбольных матчей и скандалами знаменитостей. Совсем наоборот. Он пишет в жанре детектива – в жанре требовательном и сложном.

Вы думаете, что справитесь? Мне приходится довольствоваться лишь Вашей неопубликованной статьей о половом поведении слепых угрей. Я прочла ее и тот выпуск новозеландского журнала, который отказал Вам в публикации. Что ж, во‐первых, если не брать во внимание ее литературные достоинства, то подобное их просто не интересует. Стало быть, как бы хорошо или плохо Вы ее ни написали, Вашей изначальной ошибкой было то, что Вы пытались продать ее на неподходящем рынке. Предположим, что Вы отправили ее в соответствующий научный журнал. Достаточно ли она подробна, чтобы найти там свое место? Я ничего не знаю о слепых угрях, но осмелюсь предположить, что нет. Возможно, Вы написали статью, которую нельзя пристроить. Не берите в голову. Это была лишь разминка. Давайте рассмотрим ее исключительно со стороны письма. На мой взгляд, в ней есть два предложения с отличительными чертами. В этих предложениях Вы нащупываете свой инструментарий, они имеют налет индивидуальности. Двух фраз не хватит, чтобы получилось хорошее произведение, однако достаточно, чтобы понять, что у автора нет таланта к письму. Предположим, у Вас он есть.

Мы подходим к Вашему первому вопросу. В каком случае Вы можете рассчитывать найти издателя? Мой бедный мальчик – делая в большом масштабе именно то, что Вы уже сделали в малом. Начав работать над романом. Выстрадав его. Установив себе высокие стандарты и переписывая его каждый раз, когда Вы им не соответствуете. Приготовившись со смирением принимать письма с отказами. А также помня о нескольких важных вещах, которые я сейчас постараюсь обозначить.

Издатели постоянно ищут новых авторов. Нет, они не пребывают всечасно в состоянии надменного неприятия. Они жаждут их заполучить. Каждой весной и каждой осенью они не скупятся на тысячи фунтов, выпуская нового автора, в которого верят. Они даже готовы потерять ужасающе крупные суммы денег на первом романе, если им кажется, что писатель в конце концов покорит публику. Вопреки некоторым мнениям, они также придерживаются определенного стандарта, который во многих случаях имеет давнюю традицию. Они не так уж и неприступны.

С другой стороны, большинство издательств не готовы брать на себя риски и публиковать больше определенного количества неизвестных авторов в год. Давайте представим, мой бедный мальчик, что Вы отправили свой первый роман в издательство и там его сочли соответствующим их стандартам. Но даже тогда Вам могут отказать на основании того, что уже подписано достаточно договоров с новыми авторами, произведения которых реально выпустить в данном сезоне.

Однако если Вы доверите свою книгу достойному уважения агенту, то он сможет сказать, какие издательства ищут новых авторов, и предложит Вашу книгу им. Он не возьмется за дело, пока не будет уверен, что у него есть все шансы ее продать. Если ему это удастся, то он заберет десять процентов со всех Ваших доходов. Если у него получится в разгар сезона найти издателя в Америке, то он будет контролировать соблюдение там условий Ваших контрактов и защищать Вас от пиратства и нечестных сделок. Он также постарается получить права на предварительную публикацию серии книг и будет следить за вниманием со стороны радио– и телевизионных компаний. Он мастер своего дела. Существуют агенты, достойные уважения, как и те, кто его недостоин. Список хороших агентов представлен в ежегодном издании «Авторы и композиторы», с котором я настоятельно советую Вам ознакомиться. Я всегда работала с агентом. Он продал мой первый роман двадцать пять лет назад и с тех пор, я считаю, оказывал мне честь, сотрудничая со мной.

И вот мы подошли к тому единственному, что Вы не рассказали о себе. Почему Вы хотите стать писателем? Я приму лишь один ответ. Если Вам кажется, что писать вы сможете лучше, чем делать что-либо еще, то без лишних церемоний приступайте к делу. Не бросайте свою нынешнюю работу и пишите в свободное время, но посвящайте этому столько времени и сил, как если бы это была работа на полный день. Не полагайтесь ни на кого, кроме себя. Не рассказывайте о том, чем занимаетесь, иначе что-то может пойти не так, потому что писательское ремесло – это удел одиночек. Если Вам повезет, то Вы найдете друга, с которым будет полезно обсудить свою работу в процессе написания новой книги. Но убедитесь, что нашли верного друга, прежде чем заговорить с ним об этом. Если Вам кажется, что имеет смысл стать журналистом, могу сказать лишь то, что не стоит путать работу хорошего журналиста с тем, что пишут в желтой прессе, – попробуйте себя в качестве внештатного корреспондента, лишь найдите сферу, которая пользовалась бы спросом. И прежде всего – читайте. Читайте великих стилистов, которых невозможно повторить, а не успешных писателей, подражать которым не стоит. Не пытайтесь стать новым Хемингуэем, лучше прислушайтесь к словам Э. М. Форстера, В. С. Притчетта, Пруста или Даниэля Дефо. Читайте о том, что Моэм писал о стиле, и о том, что Морис Ричардсон писал о Моэме.

И пишите просто. И переписывайте, и переписывайте снова, и – о, мой бедный мальчик,

сочувствую Вам и остаюсь

искренне Ваша…