Серж говорил, что книги живут, пока их читают…

Эта история началась с девушки.

Обычной плохо обученной и очень молодой ведьмы с прозрачным взглядом.

Она жила на окраине города, почти за его пределами, и, научившись варить сонное зелье, уверовала, что может все.

Обещая людям помощь, она обращалась к духам и часто не спрашивала о цене.

Наблюдать за ней было забавно.

Не откликаясь ни на один из ее призывов, я предпочитала смотреть со стороны, почти любуясь тем, как искусно она платила за работу подобных мне собой.

Своей молодостью.

Своей красотой.

Отведенными ей годами жизни.

Люди в те времена жили меньше и болели чаще, поэтому она совсем не смутилась, когда начала слепнуть к двадцати годам.

Люди, приходившие к ней, зачастую готовы были отдать все за волшебное, потустороннее, необъяснимое вмешательство в свои беды, и она взимала с них плату полной мерой, в то время как никто из мне подобных не помышлял о том, чтобы снизить цену для нее самой.

Потому что так было правильно. Потому что раздать себя нам по кусочкам стало ее доброй волей.

Брезгуя этими ошметками, я находила забавным иногда гадать: сколько еще она проживет? Год? Три? Десять?

Не самое увлекательное занятие, но способное немного разбавить вечность, как смертные иногда разбавляют похожие друг на друга вечера вином.

В какой-то момент мне даже стало любопытно, какое из двух событий произойдет раньше: мне наскучит или ведьма, имени которой я теперь не вспомню, умрет?

На деле случилось третье.

Он пришел к ней поздней весенней ночью. Пристыженный собственной слабостью, толкнувшей его к «проклятому порогу». Трепещущий в предвкушении и не способный отказаться от мечты, которая вдруг померещилась ему так близко.

Его звали Серджио Амани.

Он был высок и хорош собой. Его тонкое, как будто угловатое лицо украшала короткая бородка, а в голубых глазах, прикрытых постоянно падающими на лоб темными волосами, горела лишь одна жажда – писать.

Ему было уже двадцать пять, – так много по тем временам, – но он так и не разучился считать окружающий его мир прекрасным.

Не умея, но страстно желая облечь свой восторг в складные, красивые слова, он просил только одного – таланта.

С помощью тупой, обреченной по собственной же воле девки он желал обрести тот восхитительный дар, что позволил бы ему своими руками создавать одно из главных чудес света - книги.

Могла ли я не откликнуться на ее просьбу и в этот раз?

Разумеется, могла.

Достаточно было лишь как обычно остаться в стороне и наблюдать, но стоило ей закончить заклинание призыва, как я сорвалась на этот зов первой.

Не резкость, но тихий нежный напев.

Не сила, а виртуозно сыгранная робость.

Она поверила.

Она повторила за мной и убедила Серджио, что я стану ему самой лучшей помощницей, дам все, что он только пожелает.

Ведьма была такой глупой и слабой, что сочла слабой меня. Ничего не боясь, она позволила мне занять свое тело и напрямую говорить с ним.

Серджио смотрел на меня с восторгом.

Он ни на секунду не усомнился в том, кто перед ним, в том, что губами этой дуры с ним говорит совсем иное, еще не освоившееся в материальной оболочке существо, и для него это было чудом.

В его восхитительных глазах сверкали искры, и, немного запинаясь, он объяснял мне, почему для него так важно писать. Обещал уплатить ту цену, которую я назначу.

Если бы я захотела денег, он, бедный бастард одного крепко пьющего виконта, непременно нашел бы способ заработать их.

Если бы я пожелала увидеть чудесные, укрытые нетающим снегом земли вдали от его родных краев, он, не задумываясь, отправился бы туда, чтобы показать мне.

Если бы я потребовала крови, он нахмурился бы и с искренним сожалением ответил, что плата слишком высока.

Он оказался слишком добрым, слишком жалостливым человеком, чтобы убить.

Таким хорошим.

Поняв это, я попросила его стать мне другом. Тем, кто будет говорить со мной. Тем, для кого я стану первой и самой преданной слушательницей его историй.

Серджио просиял, а потом поклонился мне.

Он сказал, что согласен, и это решило судьбу глупой ведьмы раз и навсегда.

Когда она поняла это, ее душа забилась где-то во мне, внутри ставшего с той минуты моим тела, – отчаянно, горько, как умирающий под абажуром лампы мотылек.

Эта агония длилась недолго, всего пару минут – ей не хватило ни сил, ни смелости, ни знаний, чтобы сопротивляться по-настоящему. Даже желания жить, и того в ней не было.

Поднявшись из-за стола, за которым они, – мы, – с Серджио сидели, я пошатнулась и едва не упала, не устояв на дрожащих ногах, запутавшись в юбке.

Так непривычно это было, так ново.

Так тяжело.

Серджио тут же вскочил, чтобы помочь мне, но стоило ему заглянуть в мои глаза, – ее – глаза, вдруг ставшие такими живыми, такими осмысленными, он понял.

Все понял и в первое мгновение отшатнулся от меня в ужасе, а потом застыл.

Я не могла солгать ему. Не потому что согласилась стать его верной спутницей, помогать ему и следовать за ним, а потому что он не заслуживал того, чтобы ему лгали.

Измученный своим молчанием, он научился быть таким чутким, что и причину моего поступка понял сам.

– Как мне тебя называть, красавица? – на последнем слове его голос все-таки дрогнул, упал до полушепота.

– Эмери, – я сказала ему правду, хотя могла солгать и в этом.

Серджио нахмурился, разглядывая меня.

Он видел не только произошедшие с телом перемены, но и то, как неудобно мне еще было носить его. Как тесно, как невыносимо тесно мне было в ее маленьком доме с низким потолком и провонявшими свечным салом стенами.

В тот момент он еще мог уйти. Отречься от нашего договора, сказать, что такая компаньонка ему не нужна и прогнать меня. Мне бы не оставалось ничего другого, кроме как уйти, оставив бездыханное тело ведьмы лежать прямо там, с продолжающей коптить печью.

Но Серджио рассудил иначе.

– Пойдем? – он печально, но так искренне улыбнулся одними уголками губ и протянул мне руку ладонью вверх.

Необученный, неопытный, но тонко чувствующий и смелый, он уже знал, что нужно делать.

Я не смогла, – не захотела бы, – притворяться ею, жить в ее доме ее бестолковой, жалкой отвратительной жизнью. Это значило, что нам нужно было бежать. Уехать той же ночью как можно дальше, не попадаясь никому на глаза.

Он говорил, что мы будем путешествовать, что сможем ехать, пока нам не надоест или пока не найдем место, деревню или город, в котором захотел остаться. Обещал показать мне все то, что так любит в этом мире.

Рассказывая обо всем этом, он быстро собирал вещи – то немногое, что мог взять на первое время из этого дома. То, что непременно понадобится человеческому телу, коль скоро оно у меня появилось: одежда, белье, щетка для волос.

У нее, – у меня, – были длинные, светлые, легкие как пух волосы.

После мы под покровом ночи пробрались к нему, чтобы он тоже мог собраться. Серджио брал только самое необходимое – одежду, бритву, запас необходимой ему провизии.

Ни одного исписанного листа бумаги он с собой не взял.

– Почему? – спросила я.

– Потому что я не хочу, чтобы ты меня таким видела, – ответил он.

И я поняла.

То вдохновение, тот талант, что я могла подарить ему, не шел ни в какое сравнение с его былыми бледными потугами, а он желал стать для меня тем, кто все может. Тем, кто меня достоин.

Так началась наша жизнь. Для него новая, для меня – украденная.

Ни я, ни Серж не видели в этом ничего предосудительного.

Проведя в пути всю ночь и утро, на следующий день мы мылись в реке. Я все еще не сразу справлялась с телом, движения выходили неловкими, и он принялся помогать мне смывать дорожную пыль и еще не успевший выветриться запах чужой души.

Осторожно, не уверенная в том, что не сожму его слишком сильно и не причиню вреда, я коснулась его плеча. Впервые ощутила его под своей ладонью, узнала, какой теплой была его кожа. Какой он, оказывается, сильный. И хрупкий одновременно.

В тот день в тени старого клена Серджио впервые любил меня.

В его взгляде читалось благоговение, а каждое касание было таким нежным, словно это он мог причинить мне боль.

Впрочем, боль эта и правда была – короткая, резкая, заставившая меня сначала испуганно прижаться к нему, а потом разозлиться.

– Все хорошо. Так больше не будет. Это только в первый раз, – он поцеловал меня за ухом и принялся гладить по голове, улыбаясь.

Подобное и правда не повторялось впредь. Тело привыкло ко мне, – и к нему, – очень быстро. День ото дня, ночь от ночи мои движения становились все ловчее. Я полюбила запах лошадей и лета. Аромат яблок и леса. Ощущение бумаги под своей ладонью.

С каждым разом я все смелее тянулась к Сержу, без глупого человеческого стыда и утайки наслаждалась им, изучала его ставшими такими чувствительными пальцами.

Мне казалось, что если я лишусь возможности касаться его, для меня наступит небытие, вечная холодная пустота, но без него даже это было не страшно.

Мы приняли решение странствовать, пока не увидим место, которое нам обоим понравится, и каждый рассвет сулил нам новый путь.

– Ты знаешь, я думаю… Ты ведь принесла такую жертву ради меня, – сказал он однажды. – Ты была свободна, могла лететь куда пожелаешь, в мгновение ока очутиться где угодно. Никто и ничто не могло причинить тебе вред. Но ты добровольно заперла себя в этом теле, согласилась на человеческую жизнь со всеми ее лишениями.

– Это потому что я люблю тебя, – я удивилась так сильно, что даже приподнялась на локте.

Стоял знойный послеполуденный час, и мы лежали в тени на берегу пруда.

Мне не было жарко, но на дороге я заметила, что по вискам моего Сержа катятся капли пота и уговорила его сделать остановку.

Он совсем не щадил себя, зачем-то стараясь приблизить свои потребности к моим. Как будто не понимал, что это невозможно – просто потому, что он, в отличие от моего тела, продолжал жить.

– А я люблю тебя, – он отозвался мгновенно и столь серьезно.

Словно ни о чем другом речь и вовсе не шла.

В этом был весь он, настоящий Серджио.

Многие из подобных мне возвращались от людей другими, изменившимися. Одних превращали в бессловесных рабов под печатью молчания, иных боготворили.

Серджио Амани сделал меня равной.

Я не могла покинуть полученное тело, но могла нашептывать ему мысленно – слова и сюжеты. Оживлять их для него, превращая в ослепительно яркие картинки.

Где бы мы ни останавливались, Серджио писал. Неистово, страстно, отдавая делу всего себя. Как будто в этой жизни у него было лишь два дела – переносить на бумагу свои истории и любить меня.

Через несколько месяцев нам перестали быть нужны слова – достаточно стало того, что я просто сидела с ним рядом. Лишь изредка поднималась, чтобы принести ему еды или воды, без которых он не мог обойтись, но о которых забывал, погружаясь в работу.

Счастливые, легкие, беззаботные дни.

Они закончились вместе с зимой, когда весна была уже так близко.

Когда тело, которое я столь опрометчиво привыкла считать своим, сносилось.

Все эти месяцы я не забывала о нем, и всеми силами старалась поддерживать в нем крупицы жизни. Даже помня, что оно лишь на время, я хотела это время продлить, но тщетно.

Сначала пришел неприятный запах, после кожа сделалась дряблой.

– Оно умирает, – я первой произнесла это вслух.

– Значит, тебе нужно другое? – на долю секунды в глазах Сержа мелькнула обреченность и страх.

Он все еще не мог убить, но теперь уже готов был сделать это, если бы в противном случае рисковал потерять меня.

Я поморщилась, чувствуя, как плохо слушается меня это лицо и эти губы:

– Нет, не получится. Она пригласила меня сама. Кто, по-твоему, согласится на подобное?

– Я, – он ответил так тихо, что я едва расслышала. – Не оставляй меня, Эми.

Эта мольба была хуже того, что нам предстояло.

Не позволив телу ведьмы, – телу, с которым он был так нежен, – истлеть окончательно и стать безобразным, мы похоронили его под горой, и я стала жить с Серджио.

Оставаться рядом с ним бесплотной, не имея ничего, за что могла бы ухватиться в его мире, я не могла. Мне пришлось объяснить ему, что одно тело на двоих – плохое решение, временное. Чем дольше я соседствовала с ним, тем больше своих жизненных сил он на это тратил.

Тратил на меня.

Хотела ли я отговорить его?

Быть может, отчасти.

Вот только Серж не мыслил жизни, в которой останется без меня.

Мужское тело оказалось сильнее и больше, и мы ютились в нем, как обезумевшие от страсти любовники в крошечном доме, – так хорошо, так тепло, так сладко. Он в буквальном смысле стал частью меня, а я – продолжением его.

Тогда я еще не знала, что много лет спустя он именно так об этом напишет: “Она стала частью меня, моим продолжением”.

– Я подслушал твои мысли, – оправдается он потом.

Дни складывались в недели, недели в месяцы, а месяцы – в годы.

Мы утратили необходимость общаться вслух, и делали это лишь в тех случаях, когда Сержу хотелось меня развлечь. подарить мне немного жизни.

Мне больше не были нужны слова, чтобы дарить ему его, – наши, – истории, он просто видел их перед своим внутренним взором.

Смотрел и улыбался, утешая меня, потому что с течением времени мы оба все острее начинали понимать, чего именно лишились.

Без тени страха он позволял мне управлять своим телом. Ни на секунду не забывая о том, как я избавилась от ведьмы на его глазах, он, улыбаясь, отдавал мне бразды правления и тем самым позволял мне хотя бы изредка себя касаться, ведь сделать это иначе я больше не могла.

И именно от этого во мне начала рождаться ненависть. К каждому, кто смотрел на него и пожимал ему руку. К каждой девке, что смела улыбаться ему, с разной степенью навязчивости предлагая себя.

– Не злись, милая. Это просто люди, Эмери. Моя Эми, – утешал он меня.

Тщетно.

Все понимая, я металась, не находя выхода своей ненависти и той неизбывной злости, что захлестывала через край, но никогда и ни за что не должна была выплеснуться на моего Сержа.

Его тенью – только так я могла быть с ним. И пусть эта тень была основной частью его жизни, этого было так мало, хотя и я не осмелилась бы просить о большем.

Становясь старше, Серджио становился еще красивее. С течением времени в нем все явственнее чувствовалась та сила, что рождается в человеке, точно знающим, что живет не зря.

Книг, написанных им, становилось все больше, и люди читали их. Покупали у него и передавали друг другу, но чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилась моя досада, родившаяся из понимания: мы ошиблись.

Серджио Амани ошибся, и я, очарованная им, это позволила.

Он просил талант, и этого таланта теперь было у него в избытке – я щедро отдавала ему и делилась с ним, а он так много и усердно работал, развивая то, что было ему дано.

Это не спасало нас от ночевок под прохудившимися крышами чужих сараев и старых амбаров или вовсе в лесу.

Сержу часто не хватало денег на безбедную жизнь, и видеть, как он терпит лишения хоть в чем-то, было для меня нестерпимо.

Как часто, как отчаянно я уговаривала его пересмотреть и заключить заново наш договор…

Не счесть ночей и дней, в которые мы ругались до его хрипа.

Он попросил талант, когда следовало просить признания, богатства и славы.

Серж отказывался что-то менять.

Он говорил, что деньги с известность неизменно сопутствуют таланту. Да, пусть даже приходят иногда после смерти, но он готов подождать, чтобы заработать их честно.

Готовая зарыдать или прикончить кого-нибудь от отчаяния, – к примеру, очередную толстую хозяйку трактира, с презрением взглянувшую на его повозку и на него самого, – я из последних сил держалась, потому что все же не могла приказать ему.

Он мне приказать мог, но ни разу не сделал этого.

Написанных им книг стало к тому моменту так много, что возить их все с собой сделалось непросто, и нам пришлось осесть.

Это был большой поселок на берегу широкой реки. Мне понравился дом, который мы выбрали, и понравилось лежать на траве, разглядывая рыбу сквозь прозрачную быструю воду.

“Он странный”, – говорили о Серже местные, заметившие, как много времени он проводит на берегу в одиночестве.

Все больше мне хотелось оскалиться на них, нагрубить им, заставить отвернуться.

– Не злись, – просил он в такие моменты вполголоса и чему-то улыбался.

В том прекрасном месте мы провели три зимы, а потом торговцы, приехавшие из большого города, принялись рассказывать о чуде. В одной из столиц, где им довелось побывать, люди придумали неслыханное – печатный станок. Теперь книги можно было не только писать вручную, но и копировать с помощью машины, которую дремучие крестьяне в ужасе именовали колдовской. Такая роскошь была доступна лишь избранным, но я не сомневалась в том, что талант Сержа и мое участие откроют перед ним все, даже самые потаенные дороги.

– Давай поедем туда, – просила я его. – Твои книги прекрасны, люди любят их. Ты станешь одним из первых, потому что твой талант найдет отклик.

– Наши книги, Эми, – исправил он меня мягко, но настойчиво, как всегда.

Ни на секунду не забывая о моем участии в своей судьбе, Серджио даже помыслить не желал о том, чтобы приписать себе все заслуги.

Но самое главное, он хотел поехать так же сильно, как хотела этого я.

В последний вечер мы выпили отличного вина – не прощание с этим местом и с этим домом, и с рекой, и с теми, кому внимание Сержа, не говоря уже о его любви, так и не досталось. Оно расслабило тело и притупило бдительность, и я пропустила приближение опасности, услышала непоправимое слишком поздно.

Когда я разбудила Сержа, дом уже был охвачен пламенем.

Всего одна брошенная лучина, – я могла предположить с десяток тех, кто был способен сделать подобное от обиды, из зависти…

Только это уже не имело значения – мы успели спастись из огня сами, но книги погибли все до единой.

Серж стоял на прохладном ночном ветру и не чувствовал холода, а я жаждала только одного – крови той, кто погубила его труд.

– Не надо, Эми, – шепнул он едва слышно, так, чтобы светящимся вокруг пожара людям не было заметно движение его губ.

Я не хотела, всем своим существом сопротивлялась, но мне пришлось смириться.

– Нужно их восстановить. Я тебе помогу, – заговорить о случившемся с Сержем я решилась лишь через два дня, когда мы остановились на постоялом дворе.

– Нет. Мы не будем. Значит, так было надо, – отозвался он.

Вместо того чтобы пытаться приблизиться к заветному чудо-станку, он нанялся в нотариальную контору писарем. Идеально чистый и красивый почерк, поставленный мной в наши первые месяцы, сделал его незаменимым, но записывать свои истории он совсем перестал.

– Прости меня. Наверное, ты думаешь, что я тебя предал. Нарушил наш договор.

– Талант к написанию может быть разным.

Что ещё я могла ему сказать?

Дело его жизни обратилось в пепел и прах, а расширить круг моих обязанностей он по-прежнему отказывался.

Записывая чужие сухие формулировки идеально красиво, центром и главной своей ценностью он избрал меня. И так горько это было. Захватывающе и великолепно до полного безумия.

За годы совместной жизни мы успели полюбить одну еду, практически во всём, что касалось быта, сойтись во вкусах.

Серж старался радовать меня как можно чаще. Как будто я была живой, настоящей женщиной.

Я же, в свою очередь, не меньше старалась для него, выбирала в витринах и на дороге цветы и вещи, которые должны были ему понравиться, но оставались вне поля его зрения.

– Я хочу написать книгу.

Когда он, наконец, сказал это, я возликовала так, что Серджио почувствовал это и засмеялся.

Ему исполнилось уже пятьдесят пять, и хотя он был всё так же красив, мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не выть от отчаяния. Он научился понимать меня так же хорошо, как самого себя, и это бы его огорчило.

– Это будет большая книга, Эми. Мы будем долго писать ее. Потому что это будет книга о тебе. О нас.

Я молчала, впервые не находя слов и ожидая продолжения, а Серж остановился перед зеркалом, позволяя мне рассмотреть как следует свои морщины.

Как если бы я тысячу раз до того их не видела, не отслеживала, замирая, появление каждой из них.

– Я смертен, а тебя ждёт Вечность. Кто знает, как скоро нам обоим придётся прекратить бежать от мысли об этом, – когда он снова заговорил, голос его прозвучал немного хрипло. – Книги живут, пока их читают, Эми. Я не знаю, что будет со мной. Возможно, после смерти я стану кем-то похожим на тебя, добрым ангелом, спустившийся с небес, чтобы помогать людям. Но я хочу, чтобы у них осталась наша история.

Он в самом деле ничего не знал.

Не хотел слышать, когда я рассказывала ему о том, что смерть не конечна, что за ней непременно последует новая жизнь в новом теле.

Не желал верить, сколь бы страстно ни уверяла его в том, что я далеко не ангел, что ангелы, если они в действительности существуют, едва ли обратили бы на меня свои взоры.

Он жил в чистоте своих иллюзий, а я, стараясь не подавать виду, корчилась от боли, когда он вот так, опрометчивым, но имеющим силу словом предрекал собственную судьбу.

Стать таким, как я. Отзываться на чужой зов и быть для того, чтобы исполнять чужие желания за определенную цену.

В тот момент я узнала, что после его физической смерти потеряю его навсегда.

Уже наутро Серж захотел сесть за работу, и обо всём этом мне нужно было забыть.

Перестать злиться оттого, как сильно я стала похожа на человека, оттого, сколько неудобств и волнений, оказывается, доставляют все эти чувства.

Не горевать о скоротечности человеческой жизни, тридцать лет которой пролетели для меня как один миг.

Запретить себе думать обо всём том, от чего он отказался ради меня. Добровольно и с радостью не позволил себе даже самых простых земных человеческих удовольствий. Всего того, в чем, насколько я понимала к тому моменту, нуждалось большинство людей. Близость и прикосновения себе подобных. Возможность говорить вслух и слышать другой голос в ответ. Видя его насквозь, я знала, что он не отрёкся от меня ни мыслью, ни делом.

И эта книга, – наша книга, – должна была стать вершиной его мастерства.

Серж писал так вдохновенно, что временами задерживал дыхание. Так много, что его тело начинало уставать от сидения за столом и отказывалось подчиняться.

Я неотлучно оставалась рядом, помогала ему обходить острые углы, рассказывать нашу историю правдиво, но без лишних, не предназначенных для чужих ушей и глаз подробностей.

Когда первый экземпляр был готов, он заказал для него кожаный переплёт, – самый дорогой, самый красивый.

– Она всегда будет твоей.

Лучшее, что я смогла сделать для него в ответ, это покинуть его тело. Превратить роман, который он назвал моим именем, в свой новый дом.

Серж сопротивлялся. Он говорил, что ему стало пусто без меня, но я осталась непреклонна, потому что теперь его время имело счёт. Силы, которые он раньше тратил на меня, оказались ему самому нужнее.

За первым экземпляром книги последовал второй, а за ним – третий, четвёртый и пятый.

– У тебя мозоли на пальцах.

– Книги живут, пока их читают. Я хочу, чтобы ты жила, Эмери.

– В этой книге нет финала.

– Потому что есть мы. Разве это не очевидно? Пусть люди придумают его сами.

С тех пор как во мне поселился страх потерять его и понимание неизбежности этого, я почти утратила способность спорить с ним.

Даже когда ни одного из пяти экземпляров Серж не продал.

Он давал одну из книг почитать всем желающим, и случалось так, что за нашей историей выстраивалась очередь, а в доме оставался только мой экземпляр, но ни разу он не взял за это денег.

– Кое-что не продаётся.

– Тебе нужно восстановить хоть что-то. Или написать новое.

– Нет.

– Значит, я не справилась со своей задачей, – он улыбался так безмятежно, что это стало моим последним аргументом.

– Напротив, ты дала мне больше, чем я, смел мечтать. Стала моей женой, моей музой.

Услышав это, я поняла, что значит «горько смеяться».

Он был счастлив со мною так же, как я была счастлива с ним.

Я по-прежнему могла войти в его тело, как в родное, ставшее мне настоящим домом вместилище.

Когда оно ослабело настолько, что Серж уже почти не мог работать, я научилась держать его руку, водить ею вместе с ним по бумаге, не позволяя ей срываться и оставлять кляксы.

Его не стало, когда ему было семьдесят восемь.

Приближение смерти читалось отчётливо, я различила подступающий холод прежде, чем это смог сделать сам Серджио, и вспомнила всё.

Выбрав стать музой для него, я с равным успехом могла бы выбрать любого другого. Того, в чьих руках превратилась бы в оружие, беспощадное и разящее точно в цель. Все эти десятилетия я защищала его там, где он в силу своего незлобивого характера не мог справиться самостоятельно.

Но даже я не могла прогнать Смерть.

Чем ближе она была, тем более безмятежным казался Серж. За три дня перед тем, когда я изо всех сил старалась не метаться от отчаяния, чтобы не напугать его, он развёл поздней ночью костёр во дворе нашего дома и бросил в него четыре книги.

– Что ты делаешь?!

– Я не хочу ни с кем тобой делиться. Не могу.

Впервые в его голосе прозвучала почти что мука.

Я понимала его причины.

Для людей он остался чудаковатым стариком, прожившим всю жизнь в одиночестве.

Никому из них не дано было знать, какой яркой, наполненной любовью и страстью была эта жизнь.

Они бы не поняли, им не дано было понять. Отдавая должное его мастерству рассказчика, они закрывали нашу книгу и пожимали плечами, потому что она оставалась недоступной для них.

Не каждый способен на такие чувства.

Моя книга осталась единственной, написанной им, и когда это случилось, Серджио держал её в руках.

Я покинула переплёт и лежала на него груди, смотрела, как синеют его губы и блекнут глаза.

– Я тебя вижу… – он прошептал это едва слышно, хотя каждое движение, каждое слово уже давалось ему большим трудом.

Он не был ни колдуном, ни просто одарённым человеком. Он прожил жизнь со мной, хотя мой настоящий облик оставался для него лишь смутной тенью, а ориентиром служило тело ведьмы, которое у меня когда-то было.

Перед самым уходом кто-то сделал ему этот последний, самый ценный подарок.

– У тебя темные глаза…

Я не умею плакать, но если бы могла, тогда захлебнулась бы от горя, от злости, от несправедливости.

Пятьдесят три года с ним – так мало, так мало, так мало!

Его опустевшее тело обнаружили только на второй день, – когда я, наконец, нашла в себе силы подняться с его груди и расстаться с ним.

Серджио в этой оболочке больше не было.

Я привела в дом нашу соседку, чтобы люди сделали то, что я сделать для него не могла, но люди оставались людьми.

Завернув Серджио в простыню, они унесли его, а дом…

– Гляди! Небось огромных денжищ стоит! – рябой рыжий мальчишка, щенок, помахал моей книгой перед лицом своего папаши.

Они сунули свой нос повсюду, растащили, разграбили. Не вспоминая о нём, они просто приходили и брали из дома всё, что приглянется, дрались за то, что не могли поделить.

Сначала мне было всё равно, ведь это всего лишь вещи, которыми он больше никогда не воспользуется.

А потом пришла ярость.

Не помня себя, ослепнув от злобы, я душила их по ночам, терзала кошмарами, давила их кур в отместку. Уничтожала и крушила всё, до чего могла дотянуться.

– Прокляты… Эти вещи прокляты! Проклятый Серджио!..

Его имя, произнесённое кем-то из этой крестьянской швали отрезвило меня.

Они порочили его, сжигали то, что успели растащить, и того, что очернил его первым, я прикончила единственным ночным кошмаром.

За то, что этот скот пятнал его память.

Второй стала женщина, собравшаяся отправить в огонь меня.

После смерти своего хозяина я была свободна от договора и могла уйти. Снова стать незримой частью мира, какой была до встречи с ним. Дождаться и выбрать себе нового человека.

Но Серджио хотел, чтобы я жила. Чтобы нашу книгу читали.

– Возьмите ее, господин. Конечно, конечно, господин! Благословит вас Плачущая Богиня за вашу щедрость!..

Рябой щенок продал ее первому же остановившемуся в городке на ночлег торгашу.

Тот, потный, пахнущий луком, беззубый и толстый, сидя в своей повозке, долго и бережно гладил мой переплет – никогда прежде он не видел такой красоты, и ему уж точно никогда не приходилось покупать ее за бесценок.

Можно было вышвырнуть его с подножки. Придушить, как безмозглого цыпленка за одно только то, что он собирался увезти меня далеко от места, в котором был погребен мой Серджио.

Делать этого я не стала.

Деревни, города и даже моря, не говоря уже о кладбищах, исчезали с лица земли так быстро – сотни лет не пройдет, как даже от его праха ничего не останется.

Как ничего не осталось от него там.