Единое югославянское государство появилось на карте Европы в 1918 г. Российская императорская дипломатия, хорошо знавшая реальную ценность «славянской взаимности» среди народов Австро-Венгрии, крайне скептически относилась к идее о единой сербскохорватской государственности. Лишь после Февральской революции 1917 г. Англии и Франции удалось скроить карту юго-восточной Европы по-своему, создав в лице нового государства «санитарный кордон» для германских и российских попыток расширить свое влияние на Балканах.

Идея о единстве Королевства СХС (сербов, хорватов и словенцев) – так до 1929 г. называлась Югославия – была достаточно шаткой. Население страны разделяли не только религиозные взгляды (православие, католичество, мусульманство), но и отсутствие общей истории, и разнообразие традиций. До начала Первой мировой войны будущие граждане Югославии проживали в составе двух собственных независимых королевств (Сербия, Черногория) и трех других монархических государств (Турции, Австро-Венгрии, Болгарии). В битвах Первой мировой войны большинство будущих югославян призывного возраста активно истребляли друг друга под знаменами противостоявших коалиций. Впрочем, и до этого отношения между двумя крупнейшими югославскими народами, сербами и хорватами, были достаточно напряженными. Истые католики и верные защитники Вены, хорваты испытывали живую неприязнь к «подозрительным смутьянам» сербам, народные массы в Загребе после известий о покушении в Сараеве в 1914 г. с энтузиазмом скандировали «Серба-на-вербу» (т. е. повесить на дереве).

Новорожденное государство с самого начала страдало многочисленными врожденными дефектами. Кроме значительного сербско-хорватского антагонизма, судьба наделила новое государство целым букетом ирредентистски настроенных меньшинств – венгров, македонцев, албанцев, итальянцев и немцев. Большинство сопредельных государств имело официальные или неофициальные территориальные притязания к новому Королевству. Основной идеологией нового государства была официальная доктрина триединого народа сербов-хорватов-словенцев. Кроме выпадавших за рамки этой доктрины черногорцев, македонцев и боснийских мусульман (которые относились к сербам), идеей объединения были недовольны большинство хорватов и значительная часть словенцев.

Король Александр Карагеоргиевич, попытавшийся в 1929 г. покончить с этими разногласиями путем диктатуры, потерпел фиаско и вынужден был в 1931 г. вновь вернуться к конституционному правлению. Хорваты боролись против слияния в единый народ более отчаянно: хорватские политики саботировали принятие первой югославской конституции 1921 г., хорватские террористы организовали убийство короля Югославии в 1934 г., а 25 августа 1939 года и вовсе путем шантажа и политического давления на официальный Белград поставили точку в существовании унитарной (т. е. единой) Югославии. Тогда лидеру крупнейшей Хорватской крестьянской партии (ХКП) В. Мачеку удалось добиться выделения из-под власти Белграда бановины (автономной области) Хорватии. В состав этого образования, которое в результате закулисных переговоров официальный Белград выделил хорватам, вошли территории современной Хорватии и часть современной Боснии. Однако Белград сохранил контроль над общегосударственными вопросами, а территориальное разграничение не удовлетворило хорватских притязаний. Местные чиновники полиции, администрации, судопроизводства, образовательной системы и партийная охрана ХКП стали активно насаждать идею хорватской государственности.

Для сербов положительной стороной создания Югославии стало объединение практически всех территорий проживания сербского народа в составе единого государства. Однако парадокс межвоенной ситуации заключался в том, что сложившееся в Югославии положение перестало нравиться не только хорватам, словенцам и национальным меньшинствам, но и самим сербам. Сербский народ понес огромные потери в годы Первой мировой войны, в которой сербская армия участвовала с первого до последнего дня. После 1918 г. Сербия перестала существовать как самостоятельное государство. При этом наиболее трагическим было то, что сербский народ, от всего сердца принявший идею югославянства, остановился в незаконченном процессе национального строительства. В то время как другие югославские народы активно укрепляли свой национальный корпус, сербы не смогли осуществить те идеи объединения сербского народа, которые двигали солдатами и офицерами сербской армии в годы Первой мировой войны. В двадцатые – тридцатые годы фактически отсутствовали сербские националистические движения. Их место заняли югославские партии и движения, которые видели будущее сербского народа в составе интегральной югославской нации.

При этом идея «югославизма», как и в годы, предшествующие Первой мировой войне, осталась уделом сравнительно небольшого слоя общества – части чиновничества и интеллигенции. Стоит отметить, что, кроме сербов, эти идеи стали распространяться и среди незначительной части словенской и хорватской интеллигенции, в основном, среди тех, кто принял участие в движении югославских добровольцев – граждан Австро-Венгрии, с оружием в руках выступивших на стороне Антанты против диктатуры Вены на Балканах. Идеи югославянского единства находили своих приверженцев и среди части молодежи, выросшей в условиях нового государства и успевшей проникнуться романтическими идеалами славянского единства. Белградское правительство активно пыталось подогревать эти чувства. Однако патриотизм, «организованный сверху, по приказу», не имел живительных связей с народными стремлениями и очень быстро увядал после очередных изменений в правительстве королевства Югославия.

В то же время консервативные и проникнутые духом католичества хорватские и словенские крестьянские массы с настороженностью всматривались в Белград. Общее разочарование в сложившейся в монархии Карагеоргиевичей ситуации к началу тридцатых годов стали испытывать и широкие слои крестьянства Сербии – самого массового в то время слоя сербского народа. Крестьяне Сербии потеряли патриархальное чувство близости к государству, которое они испытывали в королевстве Сербия. В новой стране вырос чиновничий аппарат, чья возросшая сила привела к невиданному росту коррупции, охватившей все эшелоны власти: от полицейского до министра. Практическая польза расширения государства после 1918 г. слабо ощущалась сербским крестьянином. Более того, чувствовались перемены к худшему.

Когда сербский политический олимп покинул его долгожитель Никола Пашич, после двадцати лет спокойствия в середине двадцатых годов в Сербию вновь вернулась «партийная лихорадка» – острая партийная борьба между отдельными политическими партиями. В то время как хорваты, словенцы, югославские мусульмане были объединены под знаменами своих партий, отстаивавших их национальные интересы, сербы не смогли обеспечить себе такое единство. То одна, то другая сербская партия в ущерб сербским национальным интересам блокировалась с хорватскими, словенскими или мусульманскими политиками для победы над своими политическими противниками. Политика «партия превыше всего» привела Белград в конце двадцатых годов к тому, что Словения обрела фактическую автономию под руководством А. Корошца, в середине тридцатых центральная часть Боснии была оставлена на откуп лидеру югославских мусульман М. Спахо, а в конце тридцатых годов Белград почти полностью отрекся от власти на территории Хорватии. При этом в Словении сербов не было, в результате договора с М. Спахо ему достались территории с небольшим числом сербов, а в составе бановины Хорватия без всякого референдума или другого волеизъявления народа под властью ХКП были оставлены 847 000 тысяч сербов.

Социальной и национальной суматохой, царившей в королевстве Югославия, пользовались экстремисты всех мастей – хорватские и македонские сепаратисты, а также левые радикалы из Коммунистической партии Югославии. Все они стремились к свержению белградского режима и занимались не только активной пропагандой своих запрещенных идей, но и совершали террористические акты, в том числе против главных лиц государства. При этом за спиной экстремистов, как правого, так и левого толка, стояли отчетливо различимые иностранные государства: Италия, Венгрия, Болгария у правых и СССР – у левых.

Хотя южнославянские земли, как и в XIX веке, в экономическом смысле оставались ориентированы на Центральную Европу (т. е. немецкие земли Германии, Австрии и Венгрии), в сербской политической среде активно циркулировали слухи о том, что связи эти являются «эксплуатацией» и противоречат интересам Югославии и сербов. При этом экономические связи с Англией, несмотря на все усилия Белграда, не могли ни в коей мере конкурировать с торговым оборотом между Югославией и Германией. После начала Второй мировой войны в Югославии активизировалась деятельность британской разведки. Речь шла о диверсиях и саботаже против германских предприятий, транспортных средств и коммерческих интересов. В 1940 г. Британия перешла к открытому лоббированию своих интересов с целью вовлечения Югославии в войну против Германии. Для этого англичане активно спонсировали ряд сербских политических партий, а дипломатический корпус усилил свою деятельность по укреплению связей в сербской офицерской среде. Югославию посетили и будущие шефы британской (УСО) и американской разведки (УСС) В. Донован и К. Губбинс. Среди наиболее амбициозной части сербской офицерской среды стали разогреваться воинственные антинемецкие настроения. Так как реального «территориального» повода для подобных настроений не было, приходилось активно муссировать абстрактные призывы к «защите чести и свободы». При этом британским экспертам было очевидно, что раздираемой межнациональными противоречиями югославской армии было не устоять против совместного натиска армий Германии и Италии, действовавших при поддержке Венгрии и Болгарии. Многие хорватские офицеры с большей симпатией относились к своим недавним сослуживцам, надевшим погоны вермахта, нежели к сербским коллегам – «схизматикам» с Востока.

Германия, обеспокоенная усилившейся британской дипломатической и подрывной деятельностью на территории Югославии, решила внести в ситуацию определенность и настояла на подписании Королевством договора со странами Оси. Югославский премьер Д. Цветкович 25 марта 1941 во дворце Бельведер в Вене подписал договор, включавший следующие пункты: а) правительства стран Оси подтвердили свою готовность уважать единство и целостность Югославии; б) страны Оси гарантировали отказ от использования территории Югославии для транзита вооруженных сил или военной техники через Югославию; в) правительства Германии и Италии заявили, что не будут требовать от Югославии никакой военной помощи. При всей внешней нейтральности этих требований подписанный договор означал, что Югославия не будет вовлечена в вооруженный конфликт, но получит возможность заниматься торговыми операциями с воюющими странами.

Эта ситуация крайне не устраивала британцев, у которых к тому времени сохранился единственный союзник на континенте – Греция, неизбежность поражения которой была очевидна британской разведке. Уместно привести здесь слова тогдашнего лидера СССР, с опаской относившегося к стремлению Британии вовлечь в войну и Советский Союз: «Английская буржуазия не любит воевать своими собственными руками. Она всегда предпочитала вести войну чужими руками. И ей иногда действительно удавалось найти дураков, готовых таскать для нее из огня каштаны»[1]. Пришло время пожинать плоды деятельности британской дипломатии и разведки. Недаром же получали «английскую стипендию» Земледельческая и Самостоятельная демократическая партии, а также непосредственно сербские политики: М. Гаврилович, М. Трифунович, М. Тупанянин, Й. Джонович. Судя по исследованиям послевоенных историков британских спецслужб, полезной оказалась и «дружба» британских дипломатов в Белграде с амбициозным генералом ВВС королевства Югославия – Боривоем Мирковичем, который стал душой заговора, сбросившего правительство Д. Цветковича 27 марта 1941 г[2]. Разъяренный «коварством сербов» Гитлер напал на Югославию. В югославской армии вспыхнул массовый мятеж среди хорватских офицеров, не желавших сражаться против милых их сердцу немцев. Югославская армия была раздавлена за десять дней и вскоре подписала капитуляцию в Белграде, а правительство путчистов покинуло страну, найдя убежище в Лондоне.

Югославия была разделена на несколько частей между сопредельными странами, союзниками Третьего рейха. Сербский народ, разорванный между оккупационными зонами, оказался в самой тяжелой ситуации. В некоторых зонах (в оккупированной Венгрией Воеводине, в захваченной Болгарией Южной Сербии, в присоединенном к Албании Косово) имели место многочисленные убийства представителей сербской интеллигенции и образованного класса, а в Независимом государстве Хорватия был начат настоящий геноцид – полное истребление сербов в ходе погромов и в лагерях смерти. Сербский народ, который уже понес колоссальные жертвы в Первой мировой войне (тогда погиб каждый десятый житель Сербии), вновь оказался в жерновах биологического уничтожения.

Сама «оккупационная территория Сербия», о которой идет речь в данной работе, включала в себя большинство территорий бывшего королевства Сербии до 1912 г., площадь ее в апреле 1941 г составляла около 51 тыс. км², население – 3 810 000 жителей[3]. При этом к ней были формально присоединены две области, находившиеся под самоуправлением местных национальных меньшинств. Местное немецкое меньшинство управляло Банатом (приграничная с Румынией треть Северной Сербии – Воеводина), а албанские лидеры сильно влияли на немецкую администрацию северной части Косово. Хотя и в первой, и во второй областях не менее половины населения составляли сербы, они попали в положение подчиненного и дискриминированного меньшинства. Эти области оказались на особом положении, т. к. представляли собой экономически привлекательные районы, богатые пищевыми (Банат) и минеральными (Северное Косово) ресурсами, полезными для эксплуатации и потенциально способными стать разменной монетой при послевоенных договоренностях с сопредельными государствами. Тем не менее формально эти области также включались в состав «оккупационной территории Сербия», составляя с ней единое целое в рамках системы транспорта, связи и небольшого объема административной деятельности. В то же время из состава Сербии были выделены значительные области на юге и юго-востоке, вошедшие в состав Болгарии, а население резко увеличилось за счет беженцев. С учетом этих трансформаций управляемая правительством М. Недича территория в 1942–1944 гг. занимала около 46 тыс. км² и насчитывала около 4,1 млн жителей, 80 % которых были крестьянами[4].

В конце XIX века Сербия была маленькой страной на периферии Европы с подавляющим большинством крестьянского населения. Элиту общества составляли немногие образованные люди, высшее образование было редкостью, лица с высшим образованием занимали видные места в административной и социальной иерархии. В Сербии не было дворянства, а социальное расслоение (по сравнению с остальными европейскими странами) было не очень сильным. Кроме материальных богатств, большую ценность представляли доброе имя и происхождение семьи.

В одной из таких семей, у супружеской пары Владимира и Любицы Льотич 12 августа 1891 года в Белграде родился сын Димитрие. Владимир Льотич был не только образованным человеком, но и заметным политическим деятелем оппозиции. Он был сторонником сербской династии Карагеоргиевичей, которая находилась в то время в изгнании, свергнутая со своего престола другой сербской династией – Обреновичами. Владимир Льотич был поборником радикальной партии, которая была самой многочисленной, самой популярной (т. к. защищала интересы наиболее многочисленного в Сербии класса – крестьян) и самой преследуемой официальными властями партией. О широте политических интересов Владимира Льотича свидетельствует тот факт, что он стал первым переводчиком на сербский язык «Манифеста Коммунистической партии», написанного Карлом Марксом.

В 1903 году положение в Сербии резко изменилось – восставший народ свергнул династию Обреновичей и на престол вернулись Карагеоргиевичи. В результате радикальная партия Н. Пашича из опальной превратилась в партию власти. Владимир Льотич получил видный пост в Министерстве иностранных дел и отбыл с семьей в город Солунь, расположенный на стратегически важном для сербской экономической политики направлении.

На Димитрие Льотича не могла не оказать влияния присущая его отцу противоречивая смесь монархизма, граничащей с революционным духом оппозиционности и полной преданности династии Карагеоргиевичей. В 1909 году Димитрие Льотич поступил на юридический факультет Белградского университета. В студенческие годы на Льотича произвели сильное впечатление идеи Л.Н. Толстого. Непротивление злу граничило у Льотича с анархистским отношением к государству, его институтам и власти. Свободный стиль одежды, длинные волосы и широкополая шляпа выражали, по его собственным воспоминаниям, его идеалы[5]. В 1912 году, когда началась I Балканская война, Льотич отказался идти в боевое подразделение и служил санитаром в военном госпитале. Это не было актом трусости, так как Льотич добровольно вызвался работать в холерных бараках, где не только больные, но и весь медицинский персонал находились в постоянной смертельной опасности.

По окончании военных действий король Петр I Карагеоргиевич направил Д. Льотича на учебу в Париж. Под влиянием своих толстовских взглядов Льотич решил, что право есть предмет ненужный и вымышленный, а потому обратился к изучению естественно-научных дисциплин. Выбор Льотича склонился к агрономии, важной для сербского хозяйства. Однако мировоззрение приехавшего в Париж будущего философа стало меняться. Любознательный юноша столкнулся с фактами, которые полностью противоречили его толстовству и анархизму, близкому к атеизму.

Однажды, зайдя на мессу в собор Парижской Богоматери, Льотич встретил там одного из своих преподавателей, известного научными заслугами в области точных наук. Профессор стоял с зажженной свечой и был погружен в глубокую молитву. Значит, вера не является чем-то, противоположным естественно-научному знанию, а даже и наоборот – дополняет его, делает его частью самой веры. Большое впечатление на Льотича произвело грамотное и прилежное французское духовенство. Уважительный тон, в котором в своей «Автобиографии» Льотич отозвался о католическом клире, определил конфессиональную концепцию Льотича. Придя в зрелом возрасте к беззаветной преданности православию, он крайне терпимо относился к христианам других конфессий.

Большое влияние на молодого Льотича оказали работы Блеза Паскаля[6]. Особенно восхищало Льотича то, что, несмотря на тяжелые телесные страдания (мигрени и другие недуги), Паскаль, преисполнившись Христового спокойствия и радости, стал такой яркой и светлой личностью. Кроме того, как признавался сам Льотич, именно «у Паскаля…[он] … научился искусству рассуждать». Кроме трудов Паскаля на Льотича произвели впечатления и работы популярного в тогдашней Франции правого националиста Шарля Морраса[7].

Как и многие другие молодые люди его поколения, Димитрие Льотич испытал значительный перелом мировоззрения в результате событий Первой мировой войны. Встав перед дилеммой выбора между своими прежними толстовскими идеями и защитой родного края от очевидно несправедливой и агрессивной политики венской монархии, Льотич определился окончательно. Вступив в войну молодым рефлексирующим человеком, лишь недавно переболевшим «толстовством», Льотич вышел из войны абсолютно другим человеком. Он эволюционировал от абстрактного христианства к полной преданности православию. Отцы церкви говорили: «Кому Церковь не мать, тому Бог не отец». Путь Льотича к осознанию этой истины был непрост. Среди военных будней Льотич читал книгу св. Франциска Сальского[8] «Introduction á la vie dévote». В результате знакомства с книгой этого католического святого, признанного борца с Реформацией и Просвещением, Льотич вернулся в лоно Православной церкви. Накануне Рождества 1917 года после соответствующей подготовки Димитрие Льотич подошел к Св. причастию. В сентябре 1918 года Льотича тяжело ранили, но он все же остался в армии, где и прослужил офицером до мобилизации в 1920 г., когда его подразделение одним из последних наконец-то было расформировано. В своей автобиографии Льотич пишет, что в то время он серьезно задумывался об уходе в монастырь. Однако, по словам самого же философа, бог решил иначе: осенью того же года Льотич женился и осел в родном Смедереве[9]. Жена Льотича была хорваткой и оставалась католичкой до самой смерти Льотича. Лишь в глубокой старости из памяти и уважения к покойному супругу она перешла в православие.

Основой семейного благосостояния Льотичей стали его занятия адвокатурой. Кроме того, он активно трудился над созданием в Сербии сельскохозяйственных кооперативов, занимавшихся взаимным кредитованием и поддержкой практического применения научных знаний в аграрном секторе.

Сталкиваясь с большим количеством неправильностей и несправедливостей в окружающей его жизни, Димитрие Льотич решил принять участие в политической жизни своего края. Полный идеалистических надежд, он вступил в Радикальную партию[10]. Однако партийная реальность оказалась настолько неприглядной, что Льотич был вынужден занять принципиальную позицию. На должности одного из местных судей находился абсолютно не подходивший и не подготовленный к этой работе человек, к тому же отличавшийся мздоимством, член противостоявшей радикалам партии. В результате активных действий Льотича на его место сел другой судья – радикал, который оказался не лучше, а даже хуже предыдущего. Льотич настоял и на смене последнего, что привело к конфликту: коллеги по партии не поняли подобного вынесения «мусора из избы». Сложилась парадоксальная ситуация – Льотич стал в партии персоной non grata, формально оставаясь в радикалах и занимая позиции в местной администрации благодаря своей кристальной репутации и мощному авторитету в местных кругах.

Невыгодная политическая репутация «принципиального» получила неожиданную переоценку после событий 6 января 1929 года. Тогда король Александр I Карагеоргиевич, стремясь прекратить политическую коррупцию и постоянные партийные междоусобицы, делавшие невозможным нормальное развитие государства, произвел переворот и распустил все партии и политические движения. В феврале 1931 года Льотич получил место министра юстиции. Ему было поручено навести порядок в Министерстве юстиции и подготовить страну к выходу из переходного положения, наступившего после 6 января 1931 года. Льотич обратился к королю с проектом новой конституции. В ней гарантировалась децентрализация государства с повышением значения местного самоуправления. В то же время проект предусматривал общее укрепление государства и снижение сепаратистских тенденций путем прекращения диктата чиновников. Король был верховным главой государства. Предлагалось создать сословное представительство, которое должно было бы заменить постоянно озабоченный партийными дрязгами парламент[11]. Однако Александру такие новшества показались чрезмерными. Он склонялся к возвращению обычной парламентской демократии, уповая лишь на создание сильной партии, которая имела бы полностью продворцовый характер. Проект Льотича был отвергнут, и королевский министр ушел в отставку.

^{Димитрие Льотич, глава «Збора» и основной идеолог недичевской Сербии}

В конце 1931 года вокруг Льотича стало собираться ядро людей, имевших с ним схожие идеалы и проводивших беседы о политической ситуации в стране и в мире. В 1933 году они начали издавать газету под названием «Отечество», девизом которой стали слова Льотича: «Человек ищет свободу, а свобода ищет людей». К концу 1934 года вместе с рядом примкнувших общественных организаций из Сербии, Хорватии и Словении Льотич основал югославское национальное движение «Збор». Бескомпромиссная борьба с коррупцией, устойчивый традиционализм, верность идеалам славянского братства и безупречный антикоммунизм были характерны для идеологии «Збора». После смерти короля Александра в Югославии наступило настоящее торжество различных олигархических структур, словно марионетками, управлявших парламентом, правительством и даже князем-регентом. Обстановка в стране накалялась. Кроме КПЮ, «Збор» был единственной оппозиционной организацией, которая включала представителей практически всех наций и национальных меньшинств, проживавших в Югославии. При этом реальная численность «Збора» и КПЮ была небольшой и измерялась несколькими тысячами человек. Эти два движения сближало и то, что они обращались к соратникам по партии одним и тем же словом «товарищ» (серб. «друг») вместо типичного для сербских буржуазных партий слова «господин».

Вскоре «Збор» подобно КПЮ оказался вне закона. Обвинения были примерно одинаковыми – подрывная деятельность против государства. При этом «Збор» и КПЮ обвиняли в том, что они являются наймитами иностранных государств. Справедливости ради стоит отметить, что то, что КПЮ существовала на деньги Коминтерна и ее кадры готовились в Москве, стало в наше время историографическим фактом. А вот архивных свидетельств о довоенных связях «Збора» с Германией практически нет. Судя по достаточно независимым оценкам, которые лидеры «Збора» давали Германии и ее союзникам накануне и в самом начале войны, за ними стояли определенные круги сербских военных, недовольных коррумпированным политиканством, царившим на сербской политической сцене. Недаром в годы запретов материалы «Збора» печатались в военной типографии. Лидеры «Збора» последовательно критиковали правительство М. Стоядиновича (1935–1939 гг.) за слепое копирование итальянских порядков (попытку организовать гвардию «стальных рубашек», фанатическое приветствие лидера поднятой рукой с криками «Вождь! Вождь! Вождь!»).

Среди «грехов» югославских подражателей фашизма, на которые указывал Д. Льотич, были: искусственный характер; «анти»– (или по крайней мере «без-») религиозность, граничащая с язычеством; мессианский характер с претензиями на непогрешимость; антипарламентаризм, авторитаризм и абсолютизм[12]. Кроме того, как это и бывает при искусственном насаждении «сверху» патриотически авторитарной модели, многие чиновники режима просто занимались профанацией патриотизма как прикрытия для оголтелой коррупции и полной идеологической индифферентности. «Збор» профилировал себя как движение, противостоящее крупному капиталу, и его идеологи активно развивали идеи о потребительской и производственной кооперации как способе противостояния типичных для Сербии многочисленных мелких крестьянских хозяйств сетям банковских кредитов и эксплуатации со стороны крупных производителей и поставщиков.

^{Герб движения «Збор»}

Разъяренный этой критикой «справа» режим М. Стоядиновича прибегал к полицейскому насилию, чтобы не допустить попадания представителей «Збора» в структуры власти. Митинги «Збора» срывались, литература уничтожалась, а лидеры (в том числе и сам Димитрие Льотич) постоянно задерживались полицией.

Из подполья Д. Льотич и «Збор» вышли только после переворота 27 марта 1941 г., когда организаторы путча даже обратились к Д. Льотичу с предложением о вхождении в правительство. Д. Льотич отказался от этого предложения, а после объявления мобилизации он, как резервный полковник Югославской королевской армии, явился в часть и приступил к организации резервного полка в Биелине. После быстрого окончания Апрельской войны Д. Льотич избежал плена и вернулся, как и многие другие офицеры-резервисты, по месту жительства – в город Смедерево.

Горячая борьба за идеалы, «свет истины» – вот цели, к которым стремился сам Льотич и к которым призывал своих сторонников. Присущие молодым идеализм и самопожертвованность вплоть до максимализма делали идеи «Збора» и его учителя особенно привлекательными для молодежи[13]. Этот идеализм и бескорыстность выгодно отличались от коррумпированности обычных парламентских партий, их мелких вождей и банальных идей.

Бог. В основе философской и политической концепции Димитрие Льотича лежало глубокое убеждение в важности верных взаимоотношений человека с Богом и близкими. «Бог создал мир и Человека как свидетельство своей любви»[14]. Способность человека делать свободный выбор является главной благодатью, полученной нами от Бога. Человек в первую очередь Сын Божий, а не его Раб. Однако свобода выбора – не только благословение, но и ответственность, бремя, а при ослаблении духовного чутья человека – и трагедия. Постичь Бога можно «не рассудком, но душой»[15]. Не законом, но благодатью живут люди по Новому Завету. Христос есть истина и правда. Каждая минута жизни – служение Богу, поиск того, что было бы приятно Ему, поиск, в котором следует руководствоваться своим сердцем и душой.

Человек. Особое место и значение во взглядах Димитрие Льотича на человека занимало толкование следующих слов Нового Завета: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»[16]. Льотич делил всех людей на три типа: на верящих в свои идеалы («горячих»), на веривших, но разочаровавшихся («холодных») и на равнодушных («теплых»). По его мнению, в каждом народе в любое время существуют «горячие», «холодные» и «теплые». Если первых – большинство, то нация здорова и жизнестойка. Во времена кризисов и потрясений растет количество вторых, но настоящая гниль и смерть приходят, когда «теплые» начинают доминировать и управлять нацией. «Самая важная характеристика храброго человека – готовность пожертвовать собой ради других или ради высших целей»[17]. С другой стороны, нет работы негероической, есть негероические личности. К каждому труду надо подходить с максимальной самоотверженностью. При этом крайне важно оставаться человеком и героем всегда, в каждый момент своей жизни, как бы ни было трудно[18].

Общество (коллектив) – не сумма индивидуумов, а некий новый, единый организм[19]. Однако эта идеология далека от тоталитарного слияния личности в безликую серую массу. Нет, каждая личность важна именно своей индивидуальностью, своим героизмом и самопожертвованием во имя ближних. Не может процветать государство без процветания личности, и не может быть сильным и уверенным в себе личность без сильного государства. Государство здесь – лишь условное название: философ синонимически заменяет это понятие словом семья или даже более абстрактным словом – общество. Главное – сохранение органической связи общества и личности, подобно клетке и организму. Это полная противоположность механистической концепции тоталитарного общества, где нет незаменимых, где каждый – лишь колесико в огромном механизме, работающем по абстрактным законам экономики. По Льотичу, коллективная воля личностей, составляющих общество, – настоящий двигатель и закон здорового общества[20]. Чувство взаимопонимания, взаимозаботы и солидарности – вот атмосфера, которая должна отличать здоровое общество[21]. Льотич сравнивает здоровый государственный организм (sic!) с огромным деревом, мощным, цветущим и устойчивым[22].

Народ (нация), согласно учению Димитрие Льотича, – мельчайший элемент всемирной истории, т. к. история человечества – история наций. «Нация – этно-историческая реальность»[23]. Поэтому нелюбовь к своей нации и ее историческому прошлому есть оскорбление и ненависть ко всему человечеству. Основа культуры современной европейской нации – «христианский дух и драгоценные национальные традиции»[24]. Лишь с принятием христианства складываются нации как таковые. Лишь в рамках христианской этики возможно последовательное развитие органической и готовой на самопожертвование зрелой личности. Традиции же представляют собой соединение прошлого и будущего нации. Фактически традиции, очищенные от суеверий и предрассудков, являются концентрированным жизненным опытом народов. Учитывая эту подавляющую важность христианского духа и национальных традиций, все, что им противоречит или их подрывает, должно быть вытеснено из национальной культуры[25]. Каждая нация имеет свой собственный закон развития, свой дух. Если она уклоняется с пути, определяемого ее внутренним законом развития, она приходит в упадок, и наоборот: соблюдая свои законы развития, нация приходит к процветанию[26]. Законы развития, подходящие для английской нации, не могут быть верными для сербов и наоборот. Если бы законы развития совпадали, это была бы уже одна-единая, а не две различные нации[27]. «Лишь трусливые нации боятся поглядеть в лицо истине»[28]. С другой стороны, только умирающие нации могут впасть в пессимизм при виде тяжелой реальности.

Органическое миропонимание. Каково же устройство семьи, общества и мироздания в целом? По мнению Димитрие Льотича, здесь в идеальном случае господствует один порядок: Хозяин в доме – глава семьи, Хозяин в королевстве – глава Народа (Король), Хозяин в мироздании – сам Господь Бог[29]. Каждый Хозяин должен заботиться о своих подопечных, беречь и любить их. Подобная триада не была простым сравнением. Моральные принципы справедливости и целомудрия должны были быть обязательными для всех трех уровней иерархии. Политика не имела права быть грязным делом, как и семейная жизнь должна была быть безупречной[30]. Именно поэтому марксизму, материализму, капитализму и парламентаризму Льотич противопоставлял органическую православную монархию с королем-хозяином во главе, чья власть опирается на представительство народных сословий и народное самоуправление[31]. Последние пункты о народном самоуправлении и децентрализации делают идеи Льотича подчеркнуто оригинальными на фоне современной ему мрачной эпохи глобальных тоталитарных систем. Представления об органическом устройстве мироздания и всех, даже самых маленьких его ячеек, как и представление об органическом устройстве народа и государства, очень важны для Льотича. Они крайне схожи с народными, крестьянскими представлениями о Добре и Зле, о Боге, Короле и Главе семьи. Абсолютное большинство соотечественников Льотича если не были крестьянами, то по крайней мере родились в деревне или происходили из крестьянских семей. Поэтому такая органическая концепция была очень близка и понятна сердцам многих людей.

Драма современного человечества. Современная Европа, по мнению Льотича, находилась в длительном и мучительном кризисе, так как свернула со своего природного пути. Материализм, атеизм и сомнение стали тупиком на линии европейского исторического развития[32]. Марксизм и свойственный ему воинствующий атеизм стали главной мишенью работ Льотича, затрагивавших мировые вопросы. Впрочем, и фашизм с нацизмом философ не жаловал, считая Гитлера, Муссолини и Сталина законным отражением 150-летнего стремления Европы пойти неверным путем, со времен Французской революции 1789–1799 годов. Западные демократии вызывали у Льотича отвращение своей «теплотой», псевдонародным парламентаризмом и мышиной возней партий. Фашизм Льотич обвинял в обожествлении государства, а нацизм – расы. Марксистское стремление расколоть единый национальный организм на противостоящие классы также вызывало глубокое неприятие у Льотича. Льотич видел два пути дальнейшего развития современного ему общества – либо ведущий к гибели путь атеизма и материализма, либо полный самопожертвования путь христианского идеализма[33]. Только Божий путь истины и справедливости Льотич называл путем спасения[34].

Носители идеологии «Збора» разделяли идеологию славянского единства. Такие взгляды делали их не только убежденными поборниками югославской идеи, но и сторонниками сближения Югославии и Болгарии (вопреки попыткам узкошовинистических групп вбить клин между этими двумя государствами). Они очень ценили Россию и ее представителей в королевстве Югославия – русских эмигрантов. Восприятие произошедшего в России в 1917–1921 гг. как величайшей трагедии и антикоммунистические воззрения эмигрантов дополнительно сближали льотичевцев и крайне правых из рядов русских эмигрантов. Любопытным примером этого сближения служит не только сохранившаяся дружеская переписка Д. Льотича с представителями эмигрантских кругов, но и то, что одна из любимых эмигрантских песен на слова Собинова «На солнце оружьем сверкая» стала популярной песней молодежи «Збора» – «На сунцу оружье нам блиста». В то же время славянское единство воспринималось единомышленниками Д. Льотича в рамках идеи об общей значимости европейской культуры и цивилизации, что сближало их с другими правыми течениями. Это заставляло Д. Льотича восклицать: «Ни фашизм, ни гитлеризм!», – рассуждая о том, какую идеологию стоит избрать югославянам. И в то же время утверждать, что «Европа завтрашнего дня возродится в новом свете, который определит каждую вещь по сути, и поставит все на свои места»[35].

В Сербии, утратившей во времена османского ига собственное дворянство, родовитыми считались семьи, прославившиеся личным героизмом в ходе Первого сербского восстания против турок (1804–1813 гг.). Милан Недич родился 2 сентября 1878 года в пригороде Белграда. Его родители, и отец (Георгий), и мать (Пелагея), происходили из семей прославленных участников Первого сербского восстания. Стоит упомянуть, что матери М. Недича и Д. Льотича были двоюродными сестрами, семьи поддерживали родственные отношения[36]. Отец Милана Георгий служил исправником, а мать всю жизнь проработала учительницей начальных классов. Из-за тяжелого материального положения семьи М. Недич был вынужден избрать военную карьеру. В 1895–1904 гг. он учился в военном училище, а затем в Военной академии, после чего окончил курсы Генерального штаба и начал свою службу в действующей армии. Молодым офицером М. Недич с симпатией относился к сербскому освободительному движению в провинциях Турции и Австро-Венгрии (т. е. в Македонии, Косово, Боснии и Славонии). В 1910 г. он получил звание майора и был направлен на годовую стажировку во Францию. По возвращении на родину Недич счастливо женился, у него были четыре дочери и один-единственный сын – Душан. Когда Сербия вступила в Балканские войны за передел турецкого наследия в Европе (1912–1913 гг.). М. Недич был поставлен на ответственную должность начальника Военно-железнодорожной инспекции. В 1913 году он был произведен в звание подполковника и участвовал в подавлении албанского восстания в Косово и Македонии.

В годы Первой мировой войны Милан Недич получил следующее повышение уже в 1915 году, когда стал самым молодым полковником Генерального штаба в сербской армии. Сербская армия успешно сопротивлялась австрийской армии, но под ударами немцев была вынуждена в труднейших погодных и природных условиях отступить через дикие горные массивы Черногории и Албании. В этом отступлении, вошедшем в историографию как «албанская Голгофа» (ноябрь 1915 г. – январь 1916 г.), М. Недичу досталась одна из наиболее сложных задач – он непосредственно руководил эвакуацией армии с побережья Албании. В 1916 году М. Недич был назначен начальником транспортного отдела Верховного командования сербской армии. В сентябре 1918 г. М. Недич вновь оказался в гуще событий – он командовал пехотной бригадой Тимокской дивизии в ходе прорыва Солунского фронта, последней наступательной операции Антанты на Балканах, когда после упорных и кровопролитных боев сербским частям удалось прорвать линию болгарско-немецкой обороны и приступить к освобождению Сербии. В дальнейшем свои воспоминания о событиях Первой мировой войны Милан Недич изложил в своих сочинениях[37].

К личным особенностям М. Недича стоит отнести неприязнь к политике и политиканству, что выгодно отличало его от значительного числа высокопоставленных офицеров сербской, а позднее и югославской королевской армии. Известно, что он отказался участвовать в заговоре против Александра Обреновича в 1903 г., закончившемся успешным свержением династии и воцарением в Сербии нового правящего дома – Карагеоргиевичей. В то же время в 1917 г. он отказался принять на себя роль члена военного трибунала, судившего военную группу Д. Димитриевича (Аписа), посадившего Карагеоргиевичей на престол и все же впавшего в немилость. М. Недичу принадлежат ставшие широко известными в межвоенной Югославии слова: «Армия перестает быть армией, когда вмешивается в политику».

После войны М. Недич служил начальником штаба сначала Четвертого, а затем Третьего армейских округов, преподавал стратегию и историю военного искусства в военной академии, а потом был назначен командиром Дравской дивизионной области. Звание «дивизионного генерала» (примерно можно приравнять к званию генерал-майора[38]) он получил в 1923 году, а в 1930 г. стал «армейским генералом» (т. е. генерал-полковником по отечественной шкале). В этом звании он и остался до конца своих дней.

Для становления мировоззрения М. Недича исключительно важными были полтора года (1919–1920), проведенные на месте начальника штаба Четвертого армейского округа в Загребе. Командующий округом Б. Янкович был престарелым, болезненным и апатичным человеком, в результате чего М. Недичу приходилось выполнять не только собственные функции, но и фактически взять на себя обязанности командующего сербской армией в центре Хорватии. После четырех лет кровавого и напряженного ратного труда Первой мировой войны М. Недич с удивлением обнаружил, что большая часть хорватской элиты и значительная часть народных масс вовсе не рады освобождению и стремятся к выходу из-под власти Белграда. В нескольких своих рапортах на имя короля М. Недич отразил свое разочарование и свою обеспокоенность за будущее страны. При этом М. Недич вовсе не был настроен антихорватски, он стремился объяснить происходившее влиянием католических фанатиков, оставшихся обожателей династии Габсбургов и происками иностранных агентов. Одну из своих дочерей (Анджелу) М. Недич выдал за хорвата Й. Вукича, который проявил себя в годы Второй мировой истинным югославским патриотом, отказавшись воспользоваться предоставлявшейся немцами амнистией для хорватов и оставаясь в лагере для военнопленных до самого окончания войны.

Милан Недич не был в числе фаворитов короля Александра Карагеоргиевича из-за отказа участвовать в трибунале против Д. Димитриевича, а позднее из-за резких донесений из Загреба. Однако в годы пребывания на посту начальника штаба Третьего армейского округа, размещавшегося в Македонии, генерал Недич сумел доказать свою добросовестность и высокий профессионализм. Македония, «Югославская Сибирь», бывшая местом ссылки для неугодных офицеров и чиновников, отличалась в то время экономической неразвитостью, слабостью инфраструктуры и сложностью обстановки из-за активности албанских и болгарских террористов. М. Недичу не только удалось на порядок сократить число террористических актов, но и внести посильный вклад в развитие инфраструктуры региона благодаря активному военному строительству. Успехи М. Недича не остались без внимания короля Александра, который продвинул опытного генерала на высший неполитический военный пост, предложив ему место начальника Генерального штаба. Однако после убийства короля Александра хорватскими террористами в Марселе М. Недич был смещен со своего поста и переведен в «респектабельную отставку» – в Военный совет[39].

Лишь в предгрозовые дни лета 1939 г. генерал Недич вновь вернулся к активной службе и был назначен военным министром. После начала мирового конфликта осенью 1939 г. М. Недич предложил наместнику престола князю Павлу план незамедлительного вступления королевства Югославия в войну на стороне Англии и Франции, имевших в то время реальные шансы разгромить Третий рейх. Однако это предложение было отклонено Павлом как несвоевременное. Чуть более года спустя, в октябре 1940 г., ситуация решительным образом изменилась.

27 сентября 1940 года Германия, Италия и Япония подписали Тройственный пакт, договорившись о разграничении зон влияния и военной взаимопомощи. Третьему рейху удалось захватить Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды и Францию. С 4 сентября немецкая авиация приступила к массированным бомбардировкам крупных английских городов: Лондона, Рочестера, Бирмингема, Манчестера. После этих бомбардировок могла последовать и наземная операция не знавшего до того времени поражений вермахта. На востоке Европы Германия обладала крепким тылом благодаря подписанию пакта о ненападении с СССР. Разочарованный поведением Англии и Франции, СССР в августе 1939 г. подписал соглашение с Германией и активно пожинал его плоды на своих западных границах. Советско-британские отношения крайне обострились, и Британия серьезно рассматривала вопрос о том, чтобы бомбить советские нефтепромыслы на Кавказе. Германская дипломатия активно вовлекала в зону своего влияния Венгрию, Румынию и Болгарию, подталкивая их к вступлению в Тройственный союз.

Единственным достижением англичан было снижение темпа наступления итальянских войск, продвигавшихся с итальянских территорий Ливии в Египет, находившийся под властью англичан, а с территории Эфиопии и Сомали в британские колонии Кению и Судан. После африканских неудач дуче решил обрести реванш в Европе и вторгся в конце октября 1940 г. в Грецию, фактически последнего открытого английского союзника в Европе.

В этих условиях князь-регент Павел обратился к генералу Недичу с приказом о концентрации войск на югославско-греческой границе, призыве резервистов в армию и демонстрации силы итальянцам, которые начали наступление на Грецию. В сложившейся ситуации это фактически означало поставить страну на грань войны. Трудно сказать, чем руководствовался Павел. Играло ли решающую роль то, что Павел наконец понял, что Югославии не избежать войны? Сказалось ли тут давление отчаявшихся аристократических британских кругов, с которыми Павла связывали личные связи еще со времен учебы в Оксфорде? И как повлиял на решимость князя-регента помочь находившейся в отчаянной ситуации Греции тот факт, что Павел был женат на греческой принцессе?

Как бы то ни было, генерал Недич отказался безоговорочно выполнить приказ монарха. Стоит отметить, что сразу же после своего вступления в должность Милан Недич приложил все силы для активного перевооружения армии, которой отчаянно не хватало бронетехники и противотанковых орудий. Однако, к своему ужасу, за год пребывания на посту военного министра Недич обнаружил, что основной проблемой королевской армии была вовсе не устаревшая техника. Армия является частью общества, и в ней шли те же процессы, что и в Югославии в целом. Межнациональные трения достигли такого уровня, что большинство хорватских офицеров и солдат уже не были лояльны Белграду. Коммунистическая пропаганда в войсках (в соответствии с директивами Коминтерна, антивоенная и антигосударственная по направленности) стала настоящим бичом вне зависимости от национальности, причем не только среди призывников, но среди отдельных кадровых военных. Наконец, сильное материальное расслоение и пропасть между подданными и государством, подорвали боевой дух широких слоев сербского общества, разительным образом отличавшегося от поколения воинов Первой мировой войны. Все эти соображения, как по поводу внешнеполитической, так и по поводу внутриполитической ситуации, были подробно изложены М. Недичем в известном реферате, ставшем формой объяснения причин его несогласия с князем Павлом. После этого инцидента М. Недича убрали с поста военного министра, и до начала Апрельской войны он оказался не у дел. Немецкое информационное агентство ДНБ прокомментировало его отставку следующим образом: «Убрана с поста фигура, персонифицировавшая сербский шовинизм. Генерал Недич был противником сближения Югославии с силами Оси. С его уходом эти отношения изменятся к лучшему»[40].

После переворота 27 марта (если быть точным, 30 марта) генерал Недич получил назначение на должность командующего Третьей армейской группой, действовавшей на юго-востоке страны, в Македонии. Мобилизацию и расположение частей завершить не удалось из-за стремительно наступавшей с территории Болгарии XII армии вермахта. После окончания военных действий генерал Недич избежал плена и находился под домашним арестом до конца лета 1941 г.

На первый и второй день Пасхи 1944 г. 16–17 апреля ВВС США и Великобритании совершили неожиданную массированную, т. н. ковровую, бомбардировку Белграда. За эти дни было осуществлено около 600 самолето-вылетов на город, который не имел централизованной системы ПВО. В дальнейшем бомбардировки повторялись 21 и 24 апреля, 18 мая, 6 июня, 8 июля и 3 сентября 1944. По немецким данным, погибли 1160 мирных жителей Белграда, 343 немецких и 96 итальянских солдат, из которых 250 немецких солдат погибли на вокзале, а остальные немцы и итальянцы – на складе в районе Баново-Брдо. Югославское правительство в изгнании оперировало данными М. Недича и сообщило о 3000 убитых и раненых в Белграде. По спискам белградских гражданских кладбищ, в результате пасхальной бомбардировки были похоронены 453 идентифицированных трупа и неопознанные останки 104 мужчин, 93 женщин и 28 детей. Целями бомбардировок были военные объекты: железнодорожная станция, фабрики оптической промышленности, аэродром, верфи, порт и мосты через Саву и Дунай. Однако вместе с тем были разрушены родильный дом на ул. Крупской, дома в районе Байлоновой площади, пострадали здания технического и юридического факультетов, несколько гражданских бомбоубежищ и отдельных жилых зданий, разрушенных бомбами в центре города. После войны, в 1966 г. на белградском кладбище Ново-Гробле создан отдельный комплекс-мемориал погибших в Пасхальной бомбардировке Белграда в апреле 1944 г. В связи с этими событиями М. Недич обратился к белградцам с речью, которую 24 апреля 1944 года опубликовали сербские газеты[217].

Я хочу обличить этих просвещенных вандалов, которые для своего преступления выбрали важнейший христианский праздник в году.

Белград, наш Белый Город, с тобой я говорю и тебя спрашиваю, почему ты так печален? Ты в черном трауре, в слезах, в глубокой скорби!

Разве сейчас не пробуждается весна, когда жизни радуется все от мала до велика, и небо, и земля?

Я знаю, что ты, Белград, город-мученик, горюешь и не скоро будешь веселиться и скинешь траур. На Пасху, самый главный христианский праздник, напали на тебя просвещенные вандалы; большие твои союзники и друзья из Англии и Америки примчались на крылатых чудовищах – воздушных крепостях, чтобы посмотреть: тяжело ли для тебя трехгодичное рабство, в котором ты оказался из-за них, из-за их уговоров и советов. Прилетели поздравить тебя со светлым праздником Христова воскресенья, ведь и они христиане, и сбросили на твой Белый Город пасхальные яйца – бомбы по 1000 и 2000 килограммов, чтобы поприветствовать тебя и подбодрить, бедный мой Белый Город.

Что же это такое?

Вместо радости и «верности за верность», уготовили тебе эту черную процессию, гостей в черном трауре и длинные очереди сотен мертвецов, мертвый за мертвым. Кто эти мертвецы, что в скорбной процессии неспешно уходят на вечный покой? Твои дети. Что же и кому они сделали плохого? Никому и ничего. Все они радовались Воскресению Христову и в его Воскресенье узрели свое.

Как же это, прямо на Пасху, когда Христос простил роду человеческому даже распятие свое на кресте? И именно англичане и американцы, наши союзники, в которых ты, Белград, верил, клялся им, в своей добродушной наивности вязал им в подарок свитера и носки, перчатки и шарфы? Разве нет у них милости сегодня простить и пощадить тебя, чтобы хоть на Пасху ты мог спокойно съесть свой скромный кусок, бедный мой Белый Город! Кто же они, те, кого мы провожаем сегодня на вечный покой? Слушайте страшную истину: это дети и матери из городского роддома на Крунской улице, который был гордостью Белграда, дети из детского сада на Звечанской улице; слушайте дальше: мирные белградские жители с Байлонова рынка, с улицы короля Александра, с Каленичева гумна и из многих других мест. Вы смотрите на меня расширившимися глазами, ведь вы знаете, что тут нет военных объектов, тут не живут немцы, ничего такого тут нет. Они, эти просвещенные вандалы, не охотились за военными объектами, они бедные мои братья, целились в вас, в мирных и невинных детей, женщин, стариков, в ваши мирные незащищенные дома! Спрашиваете – почему? Чтобы заставить вас опомниться. Чтобы убедить вас не доверять никому. Чтобы вы впредь занимались своим делом, а не вмешивались в большую мировую политику. Чтобы вы заботились о своих интересах и не искали друзей там, где вы их найти не сможете. И англичане, и американцы ясно показали, сбросив на вас устрашающий груз тяжелейших бомб 16 апреля 1944 г., что вы на ложном пути. Все, чего вы хотели, о чем вы мечтали и говорили «Вот бы пришли наши англичане», произошло. Вот они и пришли к вам, и принесли вам кровавые подарки, вам и всему сербскому народу. Несколько дней назад они уговорили Тито ворваться в Сербию и два округа, Ужице и Кралево, ограбить до костей, поработить и перебить. Вы и после этого говорили: «Англичане нам ничего не сделают». Пять раз англосаксы бомбили Ниш. Три раза Никшич, а ты, мой Белый Город, в жалком бредовом самообмане повторяешь: «Англичане нам ничего не сделают». Веришь ли ты и сегодня, что англичане тебе ничего не сделают? Наши союзники шлют на тебя даже пилотов негров и китайцев, чтобы показать тебе, что сегодня век торговли, что нет милосердия, нет прощения. Ты же, Белград, все еще считаешь, что это неправда, что это все твердит пропаганда. Вот, теперь ты видишь жертвы своей легкомысленности, жертвы своих заблуждений, своего навыворот понятого патриотизма. Всем ты больше веришь, веришь разным бездомным чужестранцам, а себе самому, своим близким и родным не веришь. Сколько твоих сыновей, упрямых и непослушных, угрожало своим родным братьям: «Вот ужо придут наши!» Ко всем ты и такие, как ты, имели больше симпатий, чем к своему народу, своим детям. Эти их брехливые рты кого только ни ругали и ни оговаривали. Таким белградцам не хороши и наши богатырские дети, соколы-герои, которые защищают собой и Сербию, и Белград, и гибнут за родину в горах Голии, Явору, Чемерну, отдавая свои жизни в жестоких боях с бандитскими ордами Тито – наемниками англичан. Посетил ли кто из них этих детей в госпитале или на фронте? Принес ли им какой подарок?

Спросил ли: дети наши, болят ли ваши раны, полученные вами ради нас?

Их глаза блуждают в бесконечной дали и ищут заморских друзей, не замечая своих братьев. Вот и пришли к нам эти друзья.

ВОТ ИХ ПАСХАЛЬНЫЙ ПОДАРОК ДЛЯ НАС – УКРЫТЫЙ ЧЕРНЫМ ТРАУРОМ БЕЛГРАД.

Мой Белый Город, пора отрезветь!

Посмотри на свое тяжелое, тяжелейшее горе!

Помоги себе, и Бог тебе поможет.

Прекрати упорствовать и отпираться.

Обними своих, близких тебе, родных, ведь они действительно твои.

Не ищи по миру друзей – ведь их там нет, не ищи брата вдали – ищи того, кто вскормлен сербским молоком.

Люби сербский народ и за него жертвуй, не за англичан, американцев, советских.

Как говорят, не может быть из тыквы хорошей посуды, а из чужака брата и друга.

Посмотрите на эти невинные жертвы, что стиснув зубы лежат перед нами.

Они – немой протест против всех наших грехов, заблуждений и упрямства.

Давайте обнимемся брат с братом, сестра с сестрой и встанем единой стеной.

Слушайте и запомните: эти Пасхальные жертвы будут отмщены. Потому что об этом вопиет справедливость Божья. Местью будет страшное наказание от Бога живого, за грехи человеческие, за эти невинные жертвы!

Я протестую от имени правительства Сербии, перед Богом, сербским народом и всей мировой общественностью против того, что англичане и американцы, «наши союзники», из-за которых мы потеряли нашу свободу и государство и уже понесли тяжелые кровавые жертвы, вновь бомбили Белград, так тяжело пострадавший из-за них 6 апреля 1941 года.

Я поднимаю свой голос против тех просвещенных вандалов, которые для этого преступления выбрали главный христианский праздник в году.

Я склоняюсь перед всеми невинными жертвами и призываю всех белградцев обратиться к себе, к матери Сербии и к сербскому народу, думать лишь о них, ведь как вы видите, братья, другой любви на этом свете нет.

Слава жертвам англо-американского террора, мученикам нашего измученного Белграда!

Да здравствует сербский народ! Да здравствует мать Сербия!

В ходе Апрельской войны 1941 г. значительная часть хорватских офицеров и солдат были охвачены явно пронемецкими настроениями, что окончательно добило в глазах сербского среднего класса идею «югославянского братства», и без того помутневшую вследствие довоенных политических неурядиц[219]. Немалую роль в этом сыграли кровавые погромы сербского населения на территории независимой Хорватии, после которых в Сербии появились толпы беженцев, а река Сава стала приносить в Сербию из Хорватии изувеченные трупы сербов. Неудивительно, что в недичевской Сербии была в большей мере приемлема идея о сербском характере государства. В то же время стоит отметить, что идея «югославянского» сопротивления немцам и стремление к возрождению Югославии, а не Сербии были свойственны обоим движениям сопротивления – Югославской армии в Отечестве Д. Михаиловича и партизанам Коммунистической партии Югославии И. Тито[220]. Понимая это, немцы активно боролись с «югославским» духом в Сербии. Оккупационные власти вымарывали слово «Югославия» из статей и названий организаций[221], а наемные пропагандисты доказывали искусственность и нежизнеспособность югославянского государства[222].

Как бы то ни было, основой идеологии М. Недича и его государственного аппарата было возрождение сербского духа, замененного в межвоенный период идеями «югославянства». Уже с первых речей генерала Недича по радио и в печати зазвучало его излюбленное выражение «братья сербы» с апелляцией к общим «биологическим» целям – выживанию сербов в условиях геноцида на территории Хорватии, Венгрии, Албании после значительных потерь в ходе Апрельской войны и в результате жесткого усмирения немцами восстания в Сербии осенью 1941 г.[223] Более развернутой формой этого выражения было обращение «Дорогие братья, сербские крестьяне», адресованное Недичем самому многочисленному сербскому сословию, которое он считал носителем и источником всех положительных качеств сербского народа, к тому же в многочисленных сербских крестьянах (мелких собственниках) он видел залог от победы коммунистической идеологии[224]. В то же время коммунистическому «обобществлению» М. Недич старался противопоставить коллективистский дух сербской крестьянской общины – задруги, активно действовавшей до конца существования сербского королевства[225]. Именно с опорой на сербский крестьянский дух М. Недич пытался добиться возрождения сербских патриархальных идей и возобновления патриархальных взаимоотношений между гражданами Сербии и главой государства[226].

В этих целях М. Недич устраивал многочисленные визиты народных, в основном, крестьянских делегаций из всех областей Сербии, которые он регулярно принимал в Белграде. Как и абсолютное большинство сербов горожан, М. Недич и до войны поддерживал тесные контакты с деревенскими родственниками, самыми близкими из которых были дяди (братья его отца) и их сыновья, проживавшие в районе Орашаца в центральной Сербии. Будучи военным, М. Недич не утратил знания живого и сочного народного языка и охотно использовал его в беседах с прибывавшими делегациями. Только за первые десять месяцев своего правления аппарат М. Недича организовал встречи 9 крестьянских делегаций с генералом Недичем, которые имели многослойный пропагандистский подтекст. К Рождеству 1943 г. М. Недич принял уже 22 делегации крестьян, этот обычай продолжился до 1944 г. Прибывших крестьян (многие из них были в столице впервые в жизни) обычно селили в специальном отеле, показывали город и крупнейшие храмы – Св. Марка и Соборную церковь. Пиком визита была аудиенция у премьера М. Недича, который обращался к прибывшим с речью, передававшейся по радио или печатавшейся в газетах. Позднее нескольких наиболее авторитетных крестьянских старейшин М. Недич принимал на личной аудиенции, где разговаривал с ними с глазу на глаз, пересыпая речь пословицами и народными выражениями. В таких личных беседах он подчеркивал враждебность оккупационного аппарата сербскому народу, вынужденный характер оккупации, указывал на необходимость потерпеть и не терять голову понапрасну. На крестьян производили впечатление не только королевский портрет, висевший на видном месте в кабинете М. Недича, но и его советы не сопротивляться насильственным реквизициям как со стороны немцев, так и со стороны «лесных людей» (повстанцев), действовать по сербской пословице: «Дать краву, а не главу» (лучше отдать корову, чем голову)[227].

Естественным продолжением идеи о построении «деревенской общинной Сербии» была пропаганда заботы о сербах беженцах[228]. Все это в сочетании с социальной политикой недичевской Сербии (помощь беженцам продовольствием, трудоустройством и жильем, помощь военнопленным и их семьям, помощь оставшимся без жилья и имущества в результате бомбардировок, забота о сиротах) в целом производило положительное впечатление на широкие слои сербского общества. Создаваемый сусальный облик власти (т. е. главы государства) дополнялся верностью православным традициям, антикоммунизмом и критикой торговцев от политики, которые ради своих партийных выгод и личных амбиций жертвовали общенародными интересами.

В силу всего вышесказанного в коллективной памяти сербов генерал М. Недич остался как человек, шедший на вынужденное сотрудничество с оккупантами ради спасения сербов от биологического уничтожения. Именно поэтому в современном сербском общественном сознании за ним закрепилось не привычное для русского уха прозвище «сербская мать», противостоящее восприятию Д. Льотича как «фашиста» и «отщепенца». В эти рамки, конечно, не укладывается другая часть идеологии М. Недича, о чем справедливо пишут современные сербские исследователи – О. Милосавлевич и Т. Кулич. По их мнению, идеология М. Недича была неразрывно связана с антисемитизмом, антидемократизмом и расизмом[229].

Стоит признать, что в идеологии (в печатных текстах) времен М. Недича подобные высказывания (о чистоте расы, европейской семье народов, антиеврейские рассуждения и т. д.), несомненно, присутствовали. Однако справедливости ради стоит отметить, что высказывания эти не были основной направляющей идеей, а являлись, скорее, реверансами в пользу главенствующей идеологии «Новой Европы», руководимой Третьим рейхом. Многообразие фенологических типов сербов делало расизм очевидно искусственной категорией (так же, как, например, в Италии). «Арийское происхождение» доказывалось, к примеру, просто самим фактом рождения от родителей христианского вероисповедания (так же, как это было и в случае с русскими эмигрантами).

Куда более сложным был вопрос об отношении режима М. Недича к евреям. Тут также, несомненно, присутствовала калька с немецких образцов, которую режим М. Недича заимствовал из идеологии Третьего рейха. Имели место и обязательное ношение особых национальных повязок для евреев и цыган, и ограничение в бытовых правах, и помощь сербской полиции немцам в их мероприятиях по «ариизации» (экспроприации еврейского имущества), по переписи и арестам еврейского населения Сербии, что привело к трагедии геноцида большинства еврейского населения Сербии. Силами сербских пропагандистов осенью 1941 г. и осенью 1942 г. муниципалитет города Белграда провел Антимасонскую и Антикоммунистическую выставки, имевшие несомненную антисемитскую коннотацию[230]. Однако в самой пропаганде недичевцев и льотичевцев антисемитизм использовался намного реже, чем в нацистком, венгерском или хорватском варианте «правых идеологий» военного времени. Антисемитизм в идеологии режима М. Недича имел второстепенное звучание (так же, как, например, в идеологии итальянского фашизма), т. к. отсутствовал в традиционной сербской модели стереотипов[231]. При этом показательно, что, как и в ряде других восточноевропейских стран, рост антисемитизма наблюдался еще до начала Второй мировой войны, а первые законы, ограничивающие представителей еврейского народа в правах (касающихся некоторых форм деловой активности), были также приняты до оккупации[232]. Гораздо более выраженной в идеологии режима М. Недича была ксенофобия (закрытость ко всем инонациональным меньшинствам), что повлияло и на принятие законов о государственных чиновниках, по которым теряли работу представители всех «национальных меньшинств» Сербии, в том числе – русские эмигранты. Стоит заметить, что полной последовательности в принятых «ограничительных мерах» не было. Например, наряду с введенным немецким комендантом Сербии запретом владеть кинотеатрами лицам цыганской национальности и их супругам на афишах фильмов (венгерских) встречались объявления о том, что фильм наполнен цыганской музыкой и сопровождается игрой лучшего цыганского оркестра Будапешта.

Идеология М. Недича наиболее четко запечатлелась в многочисленных периодических изданиях, выходивших в оккупированной Сербии. Кроме немецких оккупационных[233] и пропагандистских изданий[234], жители Сербии[235] могли выбирать среди множества местных изданий. И это были не только служебные издания, публиковавшие распоряжения соответствующих властей и узкоспециальную информацию[236], но и широкий круг самой разнообразной периодики. Начало этому разнообразию было положено вскоре после того, как оккупационные власти закрыли все довоенные массовые издания – близкое к правительству «Време», центристскую «Правду» и либеральную «Политику». Вместо них оккупационный аппарат начал издавать «независимую» газету «Ново время», которая выпустила больше всего номеров (1066 номеров) в оккупированной Сербии (с 16 мая 1941 г. по 5 октября 1944 г.). Летом 1941 г. Сербия получила еще два издания – «Понеделяк» и «Обнову», так же продержавшиеся до 1944 г. При этом, если «Понеделяк» фактически являлся уикенд-дополнением к газете «Ново време» (она не выходила по понедельникам), то «Обнова» стала рупором сербского коллаборационистского аппарата, и в первую очередь М. Недича. Д. Льотич и его движение «Збор» популяризовали свои взгляды через газету «Наша борба», выходившую и после эвакуации из Белграда в Словении вплоть до смерти Д. Льотича в 1945 г. В дополнение к этому изданию в 1943–1944 гг. льотичевцы попытались действовать методом «серой пропаганды», публикуя анонимные «Записи» без места издания и издательства, которые не попадали под формальную цензуру немецких цензоров.

Вышеперечисленные издания отличались высокой степенью политизированности, в силу чего должна была появиться более «народная» периодика, доступная и привлекательная для массового читателя, где были бы и романы с продолжениями, и статьи на бытовые темы. Таким изданием стали появившиеся в октябре 1941 г. «Народне новине», которые уже в начале 1942 г. прекратили свое существование, уступив место изданию «Српски народ: недељни лист», просуществовавшему до 1944 г. Наконец, с начала 1942 г. недичевская печать обзавелась и фешенебельным изданием, полным фотографий, – «Коло: недељни илустровани лист са београдским радио програмом», привлекавшим читателей не только массой иллюстраций, но и радиопрограммой. Точности ради следует сказать, что большинство фотографий в этом журнале так же, как и сама радиостанция, были немецкими и лишь использовались для пропаганды в Сербии[237]. Эта радиостанция передавала двухчасовые программы на сербском языке, а также по 30–60 минут осуществляла вещание на русском языке (для солдат Русского корпуса)[238]. Сербское вещание состояло из обращений Милана Недича или его приближенных, транслировались также национальные песни и короткие юмористические радиопостановки[239].

Помимо «Коло», выходившего до сентября 1944 г., недичевский режим пытался привлечь внимание отдельных целевых групп, запустив ряд изданий, посвященных групповым интересам и советам специалистов: издание для крестьян «Српско село: недельни лист за польопривреду», издание для рабочих «Српски радник: Гласник српске заеднице рада», а также выходившее непродолжительное время и угасшее вследствие нехватки средств издание «Наша жена: илустровани лист». В оккупированной Сербии издавались и чисто развлекательные периодические издания: посвященный театральным новинкам иллюстрированный журнал «Српска сцена: позоришни илустровани лист» и кинообозрение «Филмске новости», причем оба издания выходили в течение всех трех лет оккупации, с осени 1941 г. по осень 1944 г. Существовало и пользовалось популярностью даже особое спортивное приложение к газете «Ново време». Всего было выпущено 104 таких листка с собственным названием «Спорт», причем последний номер «Спорта» вышел в сентябре 1944 года, за месяц до освобождения Белграда, когда сербские власти уже вовсю готовились к эвакуации. В целом более 30 журналов и газет (а с учетом отдельных местных городских изданий и больше) на все лады уговаривали сербов смириться, не бунтовать, наслаждаться повседневными радостями и стоически переносить ежедневные невзгоды.

Понимание пропагандистами Третьего рейха и их сербскими подопечными того факта, что оптимизм граждан воюющей страны является ценным стратегическим ресурсом, привело к тому, что индустрия развлечений в недичевской Сербии расцветала, несмотря, а точнее, вопреки войне. Уже в мае 1941 г. к услугам сербских зрителей было 6 кинотеатров (один с двумя сценами)[240], не считая кинотеатра «Белград», превращенного в кинотеатр для солдат вермахта и открытого еще 28 апреля 1941 г. Репертуар кинотеатров ежедневно печатался в газете «Ново време». В годы войны в одном лишь Белграде число кинотеатров возросло до 21 (шесть из них премьерные), с ежедневным числом посетителей в 12–15 тысяч человек, а в выходные – около 30 тысяч! Всего в Сербии менее чем на 4 миллиона жителей в 1943 году приходилось 128 кинотеатров. В кинотеатрах было по 3 сеанса, начинавшихся в 14.30, 16.45 и 19.00. В последний раз репертуар белградских кинотеатров (на тот момент 13 названий) был размещен в последнем номере газеты «Ново време» за 5 октября 1944 года, когда советские танки уже продвигались по территории Сербии по направлению к Белграду[241].

Уже в 1942 г. кинотеатр «Белград» был арендован немецкой кинокомпанией «УФА-фильм», которая полностью переоборудовала его по последнему слову техники и стала использовать для своих премьер, открытых для сербской публики. Кинотеатр был торжественно пущен в эксплуатацию 29 октября 1942 г. белградской премьерой первого немецкого полнометражного цветного фильма «Золотой город» (Die goldene Stadt), мелодрамы с вариацией сюжета о блудном сыне – о несчастной девушке из Праги Анне Йобст, увлекшейся сладкой жизнью большого города[242]. Этот фильм стал самым популярным фильмом 1943 г., до конца года его посмотрели 108 тысяч зрителей. Другой кинотеатр, «Колосеум», специализировался на премьерных показах венгерских фильмов.

Хотя абсолютное большинство фильмов в прокате было немецкими, итальянскими и венгерскими, в кинотеатрах демонстрировалась и сербская кинопродукция. Первым таким фильмом был «Король воздуха», снятый в 1941 г. сербским атлетом Драголюбом Алексичем. Премьерный показ фильма состоялся 6 января 1942 года. В 1942 г. была снята лента «Невинность без защиты», впервые показанная сербским зрителям 15 февраля 1943 г. Ведущим актером и режиссером фильма был Драголюб Алексич, а на съемках ему помогал известный довоенный сербский режиссер и оператор немого фильма Стеван Мишкович («Бая Джора»). «Невинность без защиты» – первый сербский игровой полнометражный фильм, который в одном только 1943 г. посмотрели 62 тысячи сербских зрителей[243]. Всего белградцам за годы оккупации удалось посмотреть 430 различных фильмов (в 1941-м – 148, в 1942-м – 37, в 1943-м – 92, в 1944-м – 53)! При этом в Германии был снят 281 фильм, в Венгрии – 61, в Италии – 39, в Чехии (Богемии) – 15, во Франции – 14, и по 1–3 фильма из Испании, Швеции, Финляндии, Дании, Японии, Норвегии и США[244]. Среди этих фильмов был и нацистский мегаблокбастер «Титаник», на съемки которого были потрачены огромные средства, не рекомендованный Геббельсом к прокату на территории рейха из-за чрезмерно натурально показанной паники и трагического настроя. Подавляющее большинство фильмов носило чисто развлекательный характер, что, в основном, соответствовало и общему характеру кинематографии Третьего рейха[245].

В конце 1942 г. при поддержке немецкой кинематографической корпорации «Reichsfilmkammer» в Сербии был открыт Отдел кинорепортажей «Уфа-фильм», где с весны 1943 г. до лета 1944 г. выпускался документальный короткометражный журнал «Недельни преглед» («Еженедельный обзор») о событиях в Сербии, обычно предварявший показ немецкого киножурнала УФА, за которым шел и сам фильм. Киножурнал «Недельни преглед» выпускался в виде мультиплифицированных фильмов. Так в оккупированной Сербии появились первые сербские мультипликационные фильмы – пропагандистский мультипликационный журнал, в котором актуальные карикатуры и плакаты на злободневные темы были анимированы и обрели движение. Сербский мультипликационный журнал был очень коротким (3–6 минут) и состоял из нескольких еще более коротких эпизодов (один-два кадра и комментарий из пары предложений), пропагандировавших победы Третьего рейха и его союзников, поносивших США, СССР и Англию, критиковавших партизан и четников как «наемников Москвы и Лондона». Эти мультипликационные журналы были сняты С. Мишковичем, которому в мультипликационном проекте помогала группа русских эмигрантов (оператор Михаил Иванников и профессиональные рисовальщики комиксов). Кроме того, выходил и документальный киножурнал «Нова Србия» (на базе местного представительства «Уфа-магазин»), который нес положительный заряд и пропагандировал «налаживающуюся жизнь» недичевской Сербии – ухоженные детские учреждения, спортивные и культурные мероприятия, рост промышленного производства и сельского хозяйства, сербские добровольческие части и борьбу с неприятелями «Новой Европы» в Сербии[246]. Помимо собственно сербской кинопродукции, несомненное внимание сербской публики привлекали и иностранные фильмы, где принимал участие единственный сербский актер, прославившийся в европейском кино 30—40-х годов Светослав Иван Петрович (1894–1962 гг.), снявшийся к началу войны в 69 фильмах (в том числе в 25 фильмах, снятых в 1933–1940 гг. в Третьем рейхе). Определенное рекламное значение имели и визиты немецких кинозвезд второго и третьего ряда в Белград в 1942–1944 гг., которые предпринимались в рамках гастрольных турне[247].

Пропагандистский характер кинематографической активности в оккупированной Сербии становится ясным уже на основании анализа цен на входные билеты, несмотря на инфляцию, эти цены сохранились с довоенных времен и были предельно низкими – 15 динаров за премьеры и 5 динаров за повторный показ. С самого начала оккупации контроль над деятельностью кинематографа являлся важным элементом управления пропагандой со стороны немецких, а потом и сербских властей. Уже с 1 мая 1941 г. вступил в силу приказ военного коменданта Сербии о работе кинотеатров и аренде фильмов, который поставил надзор за выдачей разрешений на показ фильмов исключительно в ведение немецких военных властей. Лишь в феврале 1943 года был принят указ о регулировании аренды фильмов, который передал права по контролю над кинотеатрами в ведение сербских властей, а именно – Министерства просвещения и вероисповеданий. В соответствии с этим новым приказом были приняты меры, чтобы сделать кинотеатры более доступными и полезными для народа. Руководство кинотеатров было обязано показывать премьерные фильмы не менее 7 дней, чтобы дать возможность ознакомиться с ними всей публике. Кинотеатрам бесплатно доставлялись не только копии пропагандистских киножурналов, но и коротких «культурных» (т. е. научно-популярных и образовательных) фильмов. Согласно решению сербского Министерства просвещения, киносеанс должен был обязательно содержать три части: новостной киножурнал (сербский и/или немецкий), «культурный» фильм и лишь затем художественный фильм, заявленный на афише. Кроме того, недичевский оккупационный аппарат настаивал и на других изменениях в кинематографии и кинотеатрах. В 1942 году вместо югославянских и английских (словенский «Триглав», английский «Сити»), а также интернациональных названий («Колосеум», «Унион», «Рекс», «Метропол», «Урания») многие сербские кинотеатры получили «национально выдержанные» имена по сербским географическим названиям («Златибор», «Ядран», «Србадия», «Опленац», «Косово», «Шумадинац», «Таково») или по идеологическим штампам (королевский «Двор», «Нова Европа», «Нова Србија»). В 1943 году было осуществлено и решение об исключительно кириллическом шрифте при переводе иностранных фильмов[248].

Сербские театры в годы оккупации развивали свою деятельность в рамках того же направления, что и кинотеатры, – «создать у населения атмосферу спокойствия, оптимизма и уверенности в завтрашнем дне».

Приказы о деятельности театров, а также о варьете и кабаре были изданы военным комендантом Сербии в одном пакете с приказом о деятельности кинотеатров. Эти учреждения так же, как и кинотеатры, попали после оккупации под контроль пропагандистского отдела «С» (Propagandabteilung «S») при военном коменданте Сербии, организационно входившем в состав Пропагандистского отделения верховного командования вермахта. Отдел «С» формально должен был контролировать все СМИ (радиостанции и печать), кинематографию и кинотеатры, музыку и театр. Разумеется, число кабаре и варьете значительно превосходило число кинотеатров, причем они существовали не только в столице, но и в небольших городках, что привело к необходимости привлечь к контролю и цензуре над ними сербских полицейских агентов. Как это было принято и в довоенной Югославии, помощь по надзору за деятельностью театров осуществляло Министерство просвещения, которое, впрочем, уже с 16 августа 1941 г. делегировало эту функцию специальному Отделению пропаганды при Совете комиссаров, а позднее при Совете министров Сербии[249]. Многочисленные варьете и кабаре специализировались на коротких юмористических бытовых скетчах, песнях и танцевальных номерах, некоторые из которых носили весьма фривольный характер. С 1 октября 1941 г. возобновил свою деятельность крупнейший сербский культурный институт в оккупированной Сербии – Народный театр в Белграде[250]. Его директор Йовано Попович со всем энтузиазмом и энергией поддержал политику Милана Недича по созданию «Новой Сербии» в Новой Европе. В репертуаре театра присутствовала национальная и европейская классика, среди которой значительную часть (но вовсе не большинство) представлений составляли европейские драматические постановки. Кроме Народного театра, в Белграде действовали мини-театры на съемных площадках: «Веселое утро» в зале лектория «Коларац», «Юмористы» в кинотеатре «Авала», «Сашин смешной театр» в кинотеатре «Таково», «Развеселье» в кинотеатре «Косово» и т. д. Фактически это были не полнокровные театры, а скетчевые комические группы, которые должны были любыми средствами создать веселое и жизнерадостное настроение у жителей недичевской Сербии и заставить их забыть о тягостной и позорной оккупации. Близки по жанру к этим местам развлечения оказались и традиционные сербские институты – кафаны, рестораны кабацкого типа. В то время как днем большинство из них предлагали лишь скромные обеды для холостяков, в вечерние часы кафаны наполнялись многочисленными компаниями «прожигателей жизни», поглощавшими вина и ракию[251] под аккомпанемент ресторанных певичек, музыкантов или целых ансамблей, как это было в знаменитой русской кафане «Казбек». В этом контексте нельзя не вспомнить слова большого знатока русского Белграда и сербской кафаны В.И. Косика: «Отличие белградского ресторанного театра… состояло прежде всего в том, что в нем соединялись черты и элементы площадного искусства с классическим, взращенным на поле культуры»[252].

Образовательную политику недичевской Сербии можно определить как попытку индоктринации сербской молодежи в национальном, традиционном и православном духе, с одной стороны, и как стремление истребить в той же молодежи ростки интернационализма, либерализма, коммунизма и атеизма – с другой. При этом М. Недич и проводившие его политику люди не столько опирались на традиционный (достаточно либеральный) дух сербской школы, сколько пытались сконструировать нечто новое – среднее производное между казармой и монастырем. Недаром Министерство просвещения стремилось изгнать из рядов учителей не только всех несербов (о чем выпускались соответствующие законы), но и женщин (что декларировалось на страницах многочисленных специальных и популярных изданий)[253]. В число общих приоритетов при построении «крестьянской сербской государственности Новой Сербии» попадало и сокращение числа лиц с бесполезным «гимназическим образованием» (потенциальных бунтовщиков или бюрократов), взамен предполагалось увеличить долю учеников ремесленных и сельскохозяйственных училищ.

В соответствии с этими идеями было реформировано Министерство просвещения, в составе которого появлялись и преобразовывались новые отделы, а старые меняли характер своей деятельности. Новые отделы оказались востребованы в связи с тем, что Министерству просвещения были переданы новые участки работы: вопросы вероисповедания (рассматривавшиеся до этого отдельным министерством) и среднее профессиональное образование (находившееся до этого в ведении министерств торговли и народного хозяйства). Новые отделы возникали и для осуществления особых программ: отдел народного просвещения для борьбы с неграмотностью и культурной неразвитостью, отдел физического воспитания для борьбы за народное здоровье, отдел преподавания для улучшения методики преподавания и решения хронической проблемы сербского образования – разрыва в программах и требованиях начальной и средней школы, а также для широкого преподавания немецкого языка (необходимого в Новой Европе). Увеличение изучения немецкого языка в школах было столь интенсивно, что Министерству просвещения пришлось открыть ускоренные летние курсы для лиц, знавших немецкий и желавших преподавать его в средней школе[254].

Всю эту кипучую реформаторскую деятельность развил Велибор Йонич, довоенный праворадикальный общественный деятель, который с небольшими перерывами возглавлял Министерство просвещения и при Ачимовиче и при Льотиче[255]. Его реформы сводились не только к изменению структуры Министерства просвещения, превратившегося в Министерство просвещения и вероисповедания, но и к ряду коренных изменений учебного процесса в сербских школах. Однако в первую очередь Министерству просвещения предстояло решить многочисленные проблемы, связанные с нехваткой школьных помещений и инвентаря, уничтоженных в ходе восстания осенью 1941 г. и при его подавлении. Нехватку помещений усугубляло и то, что немецкие и сербские воинские и полицейские части частенько реквизировали школьные здания для нужд своего размещения. Министерство просвещения вело борьбу буквально за каждую школу, осуществляя активную переписку с М. Недичем и заклиная его помочь в обеспечении детей и учителей крышей над головой. Стоит отметить, что после оккупации на территории недичевской Сербии существовали 84 гимназии, 8 торговых академий, 4 средние технические школы (без торговых и ремесленных школ, которые не подчинялись Министерству просвещения), 2 женские учительские средние школы и 2250 начальных школ. Однако в силу ряда причин (разрушения в ходе военных действий, использование зданий под нужды оккупационных войск и др.) к 1 сентября на той же территории действовало всего 2112 начальных школ с 6 236 классами, в которых обучались 365 583 ученика, и 73 гимназии с 1249 классами, в которых обучались 53 383 ученика. К 1943 г. в Западной и Восточной Сербии было выстроено 22 и отремонтировано 20 начальных школ, вместивших 575 классов, а число учеников возросло на 25 132 человека[256]. Тем не менее проблему нехватки школьных зданий не удалось решить до самого конца оккупации. Значительные трудности имелись также с финансированием учителей и сотрудников министерства – их заработная плата, и без того небольшая, к началу войны была полностью съедена инфляцией, что вместе с разладом системы карточек привело к вынужденному переходу в 1944 г. на частично натуральную оплату труда. Кроме того, в зимнее время возникали постоянные проблемы с дровами, которых то и дело не хватало для нормального функционирования школ[257].

Наиболее ясно направления образовательной политики недичевской Сербии можно проследить на примере тех изменений, которые вносились в образовательные планы и учебные пособия, предназначенные для сербских начальных и средних школ. Хотя сербские школы проработали по новым планам всего два учебных года (1942/1943, 1943/1944), эти изменения значительно повлияли на дальнейшее развитие сербского образования.

Было бы неверным считать, что все преобразования закончились лишь заменой определения «югославский» на «сербский» и чисткой «левых» и «национально ненадежных» кадров. Изменения носили более глубокий и структурный характер. Часть мер была обусловлена оккупацией: увеличение роли немецкого языка, ликвидация преподавания французского, попытки ввести широкое преподавание итальянского языка, проблемы с преподаванием политической и национальной географии в условиях неясных границ «Новой Европы». Проблемы с «землеописанием» имели столь глубинный характер, что география была и вовсе исключена из образовательных предметов и соединена с историей в единую учебную дисциплину «Отечество и его прошлое». Но и по этому предмету учебник так и не был написан до конца оккупации. Чтобы занять детей и отвлечь их от идей сопротивления, было увеличено число уроков гимнастики, усилена роль внеклассных видов занятий (кружков). Для девочек был впервые в Сербии введен предмет «Домоводство и материнство». Любопытно, что преподавание этого предмета сохранилось в сербских (югославских школах) и в послевоенное время, пока не было отменено на волне эмансипации на закате титовской Югославии. Впервые сербские дети получили предмет «Гражданское и воспитательное образование» для прямой индоктринации детей в нужном для государства направлении (этот предмет существует в сербских школах до сих пор)[258].

Еще одним нововведением стала коренная реформа изучения сербской литературы и плана обязательного чтения. При этом дело не ограничивалось критикой либерального довоенного учебника Йована Скерлича. В школьную программу были впервые включены произведения сербских литераторов ХХ века. Многое из того, что ввел в школьную программу недичевский министр В. Йонич (а точнее его заместитель В. Велмар-Янкович), в настоящее время считается классикой сербской литературы: стихи Исидоры Секулич, Десанки Максимович, Владислава Петровича-Дича, проза Милоша Црнянского, Иво Андрича, Владимира Велмар-Янковича. Наряду с ними в программу включили и произведения правых писателей-почвенников: М. Кашанина, Г. Божовича, С. Стефановича, Б. Лазаревича, подвергшихся после 1944 г. преследованию титовского режима[259]. В лучших традициях тоталитарного государства школы были по личному указанию М. Недича украшены лозунгами и призывами: «Мир, порядок, труд и единство – это спасение Сербии», «Только единство спасет Сербию», «Все ради Сербии» и т. д.[260]

Стоит отметить, что полных оборотов недичевская образовательная политика так и не достигла: ни Академия наук, ни Университет, формально подчинявшиеся Министерству просвещения и вероисповедания, до конца оккупации так и не начали полноценно работать из-за запрета со стороны немцев. И дело тут вовсе не в левацко либеральных настроениях, по словам недичевско-летичевских пропагандистов, якобы пропитавших эти учреждения. Руководство рейха не желало допускать возрождения деятельности этих опор национального духа страны так же, как до самого конца оккупации не позволило М. Недичу создать полноценные вооруженные силы. В университете была проведена чистка преподавателей и студентов, но оставшиеся так и не приступили к работе. Единственной учебной деятельностью в университете в 1941–1944 гг. была сдача выпускных экзаменов и экзаменов для студентов последнего года обучения. Особо заслуженные лица (участники подавления восстания осени 1941 г.) или их родственники могли получить высшее образование в университетах Рейха по стипендии правительства М. Недича (200–250 рейхсмарок в месяц). Этой возможностью воспользовались свыше тысячи человек. Лишь в декабре 1943 г. было получено согласие немецкого коменданта Сербии на возобновление деятельности университета, однако число лиц, решивших поступать (на философский, юридический, богословский, технический, медицинский, сельскохозяйственный факультеты) в таких условиях, оказалось немногим больше (414), чем число прошедших чистки и оставшихся на факультетах преподавателей (322)[261].

Как уже отмечено выше, попытка индоктринации сербской молодежи соседствовала с борьбой с «вредными» для построения «Новой Сербии» идеями и взглядами. Эта борьба проводилась не только полицейскими, но и воспитательными мерами. Меры эти связаны с деятельностью Института по принудительному воспитанию молодежи в г. Смедеревска-Паланка, основанного Министерством просвещения. Показательно, что создание этого учреждения было одним из ключевых обвинений в судебном процессе над В. Йоничем. Титовская историография однозначно характеризовала это учреждение как «концентрационный лагерь для молодежи» и «молодежную тюрьму»: в учреждении присутствовал карцер, заключение в Институт было насильственным, периметр огорожен колючей проволокой, а у входа находились дзоты. Институт использовал территорию и бараки предыдущего учреждения – лагеря для интернирования политических противников, где довоенное правительство Д. Цветковича держало своих политических противников[262].

Объективности ради стоит упомянуть и мнение бывших сотрудников Министерства просвещения недичевской Сербии, работавших в Институте в г. Смедеревска-Паланка. Согласно воспоминаниям воспитателя Института М. Кубуровича, поводом к основанию этого учреждения стало то, что среди сербской молодежи (14–18 лет) имелось значительное число малолетних сторонников партизан. Немецкий способ решения этой проблемы был слишком жестоким – расстрел в случае вооруженного сопротивления и концентрационный лагерь в случае проявления симпатий к коммунистам. По словам сотрудника Министерства просвещения Р. Павловича, Льотич инициировал создание Института, потрясенный известием о том, что в апреле 1942 г. немцы вывезли из сербского лагеря Баница 700 человек (17–25 лет) и отправили их без объяснений в концентрационный лагерь в Норвегии. Институт начал работу с сентября 1942 г. Его руководитель М. Попович так сформулировал цели деятельности Института: спасти от смертной казни тех молодых людей, кто участвовал в партизанском движении; изолировать индоктринированную коммунистами молодежь от прямого влияния пропагандистов КПЮ; путем педагогических мер и образования перевоспитать эту молодежь; активизировать перевоспитанную молодежь в борьбе за идеалы Новой Сербии. Согласно положению об учреждении Института, он был создан как интернат для молодых людей обоего пола (учеников средних школ, студентов и не учащихся) в возрасте 14–25 лет, которые «своим поведением не продемонстрировали достаточного чувства порядка и дисциплины или неправильно поняли свои национальные обязанности» и направлялись в Институт Министерством внутренних дел, Министерством просвещения либо родителями (опекунами). Пребывание в Институте ограничивалось сроком от 6 месяцев до 3 лет. Преподавателей и воспитателей поставляло Министерство просвещения, а охрану на случай внешнего нападения без права вмешательства во внутренние дела Института – Министерство внутренних дел.

Находясь в Институте, молодые люди были обязаны участвовать в образовательном процессе по одной из программ: курсы начальной грамотности; основная школа и гимназия; средняя педагогическая, торговая, сельскохозяйственная школы (время для занятий в классе 7.30–12.15, для выполнения домашнего задания 15.00–16.00, 19.30–20.30). Для повышения образовательного уровня питомцев при Институте имелась библиотека с читальным залом, работали научные кружки с террариумом и аквариумом и экспериментальная ферма. Молодежь Института выпускала свой журнал (несколько раз в год) и газету (еженедельно). Действовали ученические клубы: литературный, театральный, музыкальный, спортивный и шахматный (время для организованного отдыха и спорта 17.15–18.45). Для приучения молодежи к труду (во внеурочное время) молодым людям предлагалось получить трудовую специальность на подсобном сельхозугодье Института и в 14 ремесленных мастерских: столярной, слесарной, плетения из прутьев, рисовальной, швейной, обувной, переплетной, фотографической и т. д. (одно занятие с 14.15 до 15.00). Доход от работы в этих мастерских вкладывался в ученический кооператив, который разнообразил рацион питомцев. Еще одним стимулом в воспитании было право каникулярного отсутствия, предоставлявшееся отличившимся питомцам. Пропаганду осуществляли политические курсы и семинары, на которые приезжали читать лекции самые авторитетные пропагандисты недичевской Сербии, в том числе и сам Д. Льотич (время политзанятий 16.00–17.00). Этот четкий, нормированный распорядок дня оставлял питомцам от самого момента побудки (в 6.00 утра) очень мало не занятого, свободного времени – всего полчаса перед отбоем, который был сравнительно рано, в 21.00. Лишь по выходным и праздникам воспитанникам разрешалось поспать до 7.15 и лечь в 22.15. В такие дни в дообеденное время они могли (по желанию) посетить церковь или позаниматься спортом, а после обеда организованно отправлялись в город – в кино или на футбольный матч местных команд (15.00–19.00). Перед сном организовывались танцы или театральная постановка (20.00–22.00). При этом и в будние, и в выходные дни гигиенисты Института ввели обязательный тихий час с 13.00 до 14.00.

Питомцы Института были поделены не только по половому признаку: женское и мужское отделения с раздельным проживанием и обучением. Внутри каждого отделения, в свою очередь, имелись три группы: студенты, старшеклассники, рабочая молодежь из города и деревни. Эта классификация по образовательному принципу влияла на то, какой курс «политического семинара» они проходили в школе (расширенный, средний или сокращенный, с особым вниманием к рабочему и крестьянскому вопросу). Программа политической подготовки питомцев первых групп включала следующие дисциплины:

1. Философия: введение в философию (психология и логика); история философии (Аристотель, Платон, Декарт, Спиноза и др.); школа психоанализа; исторический и диалектический материализм; русская религиозная и философская мысль (славянофилы, Достоевский и Бердяев); 2. Политика: Макиавелли, Каутский, Бернштейн, Манн, Маркс и славянство, Энгельс – «Анти-Дюринг», «Коммунистический манифест 1848 г.», «История ВКП(б)», Ленин – о государстве и религии, Сталин – вопросы ленинизма, Конституция СССР; Коминтерн и КПЮ против Югославии и Сербии; Тито и партизанское движение; Недич и его роль под оккупацией; 3. Социология и экономика: основы социологии (по Питириму Сорокину); основы экономики (экономические термины); марксистская социология и экономика; Маркс – «Капитал», теория о накоплении капитала; критика марксистской социологии и экономики; христианство и органическое понимание общества; 4. Национальная история: история Югославии; культурные и исторические проблемы народов Югославии; критика диалектического материализма в истории; антропогеография; Балканский полуостров и его население по Й. Цвиичу; 5. Национальная и мировая литература: народная поэзия и ее роль; критика диалектического материализма в литературоведении; сербская художественная литература XIX и XX веков; главные тенденции развития мировой литературы XVIII–XX веков; советская литература – Есенин, Горький, Островский и Эренбург.

Для того чтобы питомцы могли самостоятельно убедиться в том, что им говорили лекторы, на столах учеников появлялись довоенные нелегальные издания Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. На политических курсах работа шла в форме лекций, дискуссий, анкетирования и письменных работ с разнообразными темами: «Мои политические убеждения», «Сильные и слабые стороны исторического материализма», «Что я думаю про Тито», «За Св. Саву или за Маркса» и т. д. При этом питомцы, выразившие политические взгляды, противоречившие тому, что рассказывал лектор, не наказывались. Единственным критерием оценки была способность логично и ясно мыслить.

За время существования Института через него прошли 1270 человек (840 учеников и 430 учениц), 120 из них получили аттестат об окончании гимназии. Большинство молодых людей по окончании положенного срока возвращались к прерванным занятиям или работе. Однако у некоторых в силу активной политической индоктринации дело дошло до полного изменения жизненного пути – они присоединились к организованной борьбе с коммунистами в аппарате недичевской Сербии (55 человек), в СДК (44), в СГС (34) и в отрядах генерала Д. Михаиловича (25). Только семь молодых людей, которые вскоре после прибытия в Институт попытались организовать там вооруженное восстание в апреле 1943 г., были признаны невоспитуемыми и отправлены в лагерь Баница. Еще одним показателем успешной деятельности Института было то, что 6 питомцев Института были приняты на работу в Институт в качестве воспитателей с дипломом его учительской школы[263].

Нельзя не отметить, что реакция сербского общества на коллаборационистскую пропаганду была достаточно вялой. Повседневная жизнь гражданского населения (особенно в провинции) продолжала идти своим чередом, людей куда больше волновали нехватка и дефицит жизненно необходимых вещей, чем идеологические потуги недичевско-льотичевских геббельсов. Борясь с приверженцами левых взглядов, присущих движению Сопротивления, коллаборационистское правительство широко опиралось на идеологические рычаги. В этой борьбе идеологий велика была не только роль традиционных взглядов сербского общества, религии и общественных организаций, но и попытка придать существующему положению «вид нормальной жизни» путем активного использования развлекательных театральных представлений, киносеансов и радиопрограмм. Этот смех сквозь слезы был призван заставить население Сербии забыть о волнах беженцев, тысячах военнопленных, заточенных в лагеря и казненных. Кроме оптимистического настроения, недичевская администрация пыталась укрепить в сербах те принципы, которые считала полезными для Новой Сербии: семейные ценности; укрепление традиционной роли женщины; забота о детях и религиозность. При всей видимой безобидности этих усилий за ними скрывалась попытка идеологически вымостить путь Сербии в «Новую Европу» и обеспечить безмятежное существование оккупационного аппарата, эксплуатировавшего сельское хозяйство и природные ресурсы Сербии. Фальшивость и бесперспективность недичевской пропаганды становились все более заметными гражданам Сербии, которые все меньше и меньше доверяли М. Недичу[264].

Историјски архив Београда – (ИАБ), фондови «Суђење сарадницима окупатора», «BdS-Гестапо Београд», «Специјална полиција», «Збирка новина и прогласа Жика Јовановић».

Војни архив републике Србије (ВА) «Четничка архива», «Недићевска архива», собр. «Командант Србије».

Архив Југославије – (АЈ), фонд «Државна комисија за утврђивање злочина окупатора и њихових помагача из Другог светског рата».

Народна библиотека Србије – (НБС), Фонд ретких књига, Плакати и прогласи, собрание газет «Српски народ», «Обнова», «Службене новине» и др.

Војни музеј републике Србије, збирка фотографија.

Архив Југословенске кинотеке, Центар за дигитализацију.

Российский государственный архив социально-политической истории – (РГАСПИ), ф. 495 «Исполком Коминтерна».

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации – (ЦАМО РФ), фонды частей РККА, принимавших участие в боевых действиях на территории Югославии: (57 А, 4 гвмк, 17 ВА, 68 ск, 75 ск, 52 сд, 233 сд, 431 сп, 16 ошсб и др.).

National Archives and Records Administration in Washington, микрофильмы архивных фондов немецких полицейских и воинских формирований, принимавших участие в боевых действиях на Балканах, в ВА.

Militärarchiv in Freiburg, микрофильмы архивных фондов немецких полицейских и воинских формирований, принимавших участие в боевых действиях на Балканах, в ВА.

Avramovski Ž. Treći Rajh i Borski rudnik. Bor, 1975.

Bjelajac M. Generali i admirali Kraljevine Jugoslavije. Studija o vojnoj eliti i biografski leksikon. Beograd, 2002.

Bojić M. Jugoslovenski narodni pokret «Zbor»: 1935–1945: jedan kritički prilaz. Beograd, 1996.

Borković M. Kontrarevolucija u Srbiji. Kvislinška uprava 1941–1944. Beograd, 1979.

Božović B. Podzemna borba: (specijalne organizacije Gestapoa za borbu protiv NOP-a). Beograd, 1964.

Božović B., Stefanović M. Milan Aćimović, Dragi Jovanović, Dimitrije Ljotić. Zagreb, 1985.

Čulinović F. Okupatorska podjela Jugoslavije. Zagreb, 1970.

Dobrich M. Belgrade’s Best: The Serbian Volunteer Corps, 1941–1945. NY, 2001

Glišić V. Teror i zločini nacističke Nemačke u Srbiji 1941–1944.Beograd, 1970.

Ivanković M. Jevreji u Jugoslaviji: 1944–1952: Kraj ili novi početak. Beograd, 2009.

Kočović B. Żrtve Drugog svetskog rata u Jugoslaviji. London, 1985

Koljanin M. Jevreji i antisemitizam u Kraljevini Jugoslaviji 1918–1941. Beograd, 2008.

Kostić B. Za istoriju naših dana. Beograd, 1996.

Mackenzie W. The Secret History of SOE: Special Operations Executive 1940–1945. London, 2000.

Micković E. Logor Banjica: logoraši: knjige zatočenika koncentracionog logora Beograd-Banjica (1941–1944). Tom 1, 2. Beograd, 2009.

Nemačka obaveštajna služba. Beograd – Državni sekretarijat za unutrašnje poslove FNRJ, 1955.

Propadović M. D. V. Ljotić, Zbor i Komunistička partija Jugoslavije: 1935–1945: prilozi za istinu o JNP Zbor. Northampton, 1990.

Ristović M. Nemački «novi poredak» i jugoistočna Evropa: 1940/41—1944/45: planovi o budućnosti i praksa. Beograd, 1991.

Savković M. Kinematografija u Srbiji tokom Drugog svetskog rata 1941–1945. Beograd, 1994.

Slijepčević Đ. Jugoslavija – uoči i za vreme drugog svetskog rata. Minhen, 1978.

Terzić V. Slom Kraljevine Jugoslavije 1941: uzroci i posledice poraza. Beograd – Ljubljana – Titograd, 1982.

Tolstoy N. The Minister and the Massacres, London, 1986.

Tomasevich J. The Chetniks. Stanford, 1975.

Žerjavić V. Gubici stanovništva Jugoslavije u Drugom svetskom ratu. Zagreb, 1992.

Алексић Д. Привреда Србије у Другом светском рату. Београд, 2002.

Беговић С. Логор Бањица, Београд, 1989.

Беляков C. Усташи: между фашизмом и этническим национализмом, Екатеринбург, 2009.

Божовић Б. Београд под комесарском управом 1941. Београд, 1998.

Божовић Б. Специјална полиција у Београду 1941–1944. Београд, 2003.

Божовић Б. Страдање Јевреја у окупираном Београду. 1941–1944. Београд, 2004.

Војиновић М. Биоскопи у Београду 1941–1944. године. Београд, 2008.

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. 1939–1941 гг. / Отв. ред. В.К. Волков, Л.Я. Гибианский. М., 2000.

Давидовић Г., Тимотијевић М. Затамњена прошлост. Историја равногораца чачанског краја. Чачак – Краљево, 2004.

Деспотовић Д. Кочевски рог: ратни злочин или праведна одмазда. Београд, 1992.

Димитријевић Б., Николић К. Ђенерал Михајловић. Биографија. Београд, 2004.

Живановић С. Ђенерал Михаиловић и његово дело, Трећи српски устанак, књ. 1. Чикаго, 1962.

Записи из добровољачке борбе I–V. Минхен, 1954–1959.

Зборник докумената и података о НОР-у народа Југославије (даље З.д.и.п. о НОР н. Ј). Београд, од 1949.

Ивановић П. Ко су Љотићевци. Чикаго, 1954.

Јеличић Д. Кинематографске делатности у окупираном Београду, Дипломски рад на Факултету драмских уметности. Београд, 1986.

Јовановић Н. Смедерево је било добро обновљено: Димитрије Љотић и делатност Изванредног комесаријата 1941–1944. Смедерево, 2001.

Карапанџић Б. Грађански рат у Србији 1941–1945, Кливленд, 1958.

Карапанџић Б. Кочевска споменица: Кочевски Рог 1945–1995. Кливланд, 1995.

Карапанџић Б. С вером у Бога за краља и отаџбину! Добровољци: 1941–1991, Кливеланд, 1991.

Кољанин М. Немачки логор на Београдском сајмишту 1941–1944. Београд, 1992.

Коминтерн и вторая мировая война. М., 1994.

Краков С. Генерал Милан Недић. Београд, 1995.

Куљић Т. Превладавање прошлости: узроци и правци промене слике историје крајем XX века. Београд, 2002.

Љотић Д. Сабрана дела.

Марјановић Б. Осовина Београд – Берлин: економски односи Србија (Југославија) – Немачка. Београд, 2007.

Марковић В. Театри окупиране престонице, Београд, 1998.

Мартиновић-Бајица П. Милан Недић. Београд, 2003

Матејић М., Карапанџић Б. Са крстом у руци и љубављу у срцу: о свештеницима и монасима Српске православне цркве који су припадали Љотићевом «ЗБОР»-у и Српском добровољачком корпусу. Ваљево, 2008.

Милосављевић О. Потиснута истина: колаборација у Србији 1941–1944. Београд, 2006.

Николић К. Историја равногорског покрета: 1941–1945. Београд, 1999.

Нојбахер Х. Специјални задатак Балкан, Београд, 2005

Односи Југославије и Русије (СССР) 1941–1945. Београд. 1996.

Павловић М., Младеновић Б. Коста Миловановић Пећанац, Београд, 2006.

Парежанин Р. Моја мисија у Црној Гори, Рим, 1960.

Парежанин Р. Други светски рат и Димитрије В. Љотићм. Минхен, 1971.

Пилько Н.С. Словения в годы оккупации. 1941–1945 годы, СПб., 2009.

Пироћанац С. Добровољци: некад и сад! Албум, Нортхамптон, 1994.

Поповић Н. Јевреји у Србији 1918–1941. Београд, 1997.

Радић Р. Живот у временима: Гаврило Дожић: 1881–1950. Београд, 2006.

Русский корпус на Балканах во время II Великой войны 1941–1945 гг. Нью-Йорк, 1963.

Русский Корпус на Балканах во время II Великой войны 1941—45 гг. Cб. II. С.-Петербург, 1999.

Слијепчевић Ђ. Генерал Коста М. Мушицки. Кратак преглед живота и рада. Минхен.

Смирнова Н.Д. Балканская политика фашистской Италии. Очерк дипломатической истории (1936–1941). М., 1969.

Споменица Динарске четничке дивизије, Б.м., 1993.

Споменица православних свештеника – жртава фашистичког терора и палих у народноослободилачкој борби. Београд, 1960.

Стефановић М., Збор Димитрија Љотића: 1934–1945. Београд, 1984.

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. Вторая мировая война в Югославии. 1941–1945. Москва, 2010.

Трбојевић Д. Церско-мајевичка група корпуса пуковника Драгослава Рачића. Крагујевац, 2001.

Тришић. Ј. О Милану Недићу, Б. м., 1960 с.47.

Шкаровский М.В. Нацистская Германия и Православная Церковь. Москва, 2002.

Шкодрић Љ. Министарство просвете и вера у Србији, 1941–1944. Судбина инсттуције под оккупацијом. Београд, 2009.