Вторая половина XIX века явилась переломным временем в азиатской политике Англии. Особенно сильными оказались противоречия с Россией в этом регионе. Крымская война и сипайское восстание в Индии заставили англичан обратить внимание на изучение роли Индии в процветании Британской империи и на перспективы борьбы с Россией. Поэтому к вопросам Большой Игры, как и вообще к изучению Востока, в Англии стали подходить на самом серьезном уровне. Самодеятельность и инициатива одиночек быстро ушла в прошлое. Отныне ко всем вопросам, связанным с Большой Игрой, решено было подходить на государственном уровне и денег не жалеть.

Изменение отношения к Большой Игре на практике началось с того, что с 1865 году в Кембриджском и Оксфордском университетах начали целенаправленно готовить специалистов-востоковедов. Когда же неожиданно возникла нехватка толковых преподавателей, ее быстро восполнили за счет «призыва в науку» ветеранов-разведчиков.

Одновременно в Оксфорде была создана специализированная кафедра колониальной истории, а при Лондонском университете открыта школа по изучению Востока. Впоследствии проблемами Востока стали заниматься и в других крупных университетах Англии. Разумеется, продолжали наращивать свои усилия в направлении военно-политического изучения Востока т. н. Азиатское общество и Королевское географическое общество.

Помимо этого, в 60-х годах XIX века были организованы новые научные востоковедческие общества в Англии и Индии, в том числе такая серьезная разведывательная организация, как Ассоциация Восточной Индии. Так в 1868 году в Англии был создан целый Королевский колониальный институт, под патронатом принца Уэльского. Институт пропагандировал идеи английского колониализма, устраивал лекции и издавал брошюры. При институте была собрана огромная колониальная библиотека. Главной же задачей института являлось оказание поддержки разведывательным миссиями и исследовательским экспедициям, в которые направлялись и сотрудники института. В 1886 году Королевский колониальный институт был переименован в Имперский институт, что повысило его статус, после чего он стал играть ведущую роль в реализации британской внешней и колониальной политики.

Надо ли говорить, что огромное место в деятельности всех этих институтов, кафедр и обществ занимала разведывательная и пропагандистская работа против России.

Наиболее активно антироссийская работа велась в Королевском географическом обществе, которое в 60–70-х годах XIX века возглавлял известный участник Большой Игры востоковед Генри Роулинсон, одновременно являвшийся и директором королевского Азиатского общества. Противостояние двух великих держав только нарастало, и самые серьезные столкновения были еще впереди…

Наряду с серьезным изменениями форм и методов Большой Игры, претерпела изменения и английская внутренняя политика. В 50–60-х годах XIX века Англию буквально сотрясали яростные общественно-политической дискуссии по колониальным вопросам. За грудки хватали друг друга политические и военные деятели, генералы и дипломаты, сотрудники колониальных администраций, путешественники, историки и публицисты. При этом дискуссии не были просто академической болтовней. Именно они во многом отражали тогдашнюю политическую борьбу властных группировок и их стремление повлиять на общественное мнение в Англии.

Большая Игра, как некий организм-паразит, глубоко проникла в «тело» Англии, начав оказывать влияние уже на всю ее внутреннюю жизнь.

Скажем честно, в начале 60-х годов нам серьезно повезло. Прорвавшиеся к власти в либералы начали исповедовать политику т. н. «искусного бездействия». Именно политика «искусного бездействия» в 60-х годах во многом способствовала нашим успехам в Средней Азии.

В самой Англии либералам отчаянно противодействовали консерваторы, проталкивающие в жизнь совершенно противоположную «искусным бездельникам» собственную «наступательную политику». Именно подход к восточной политике, то есть к Большой Игре, и являлся на протяжении почти двух десятилетий главным камнем преткновения либералов и консерваторов на выборах.

Сторонники школы «искусного бездействия» полагали, что Россия в реальности не стремится к захвату Индии, так как не имеет к этому ни желания, ни необходимых для этого ресурсов. Исходя из этого, либералы считали, что нет необходимости проводить экспансию за пределы Индостана, а влияние Англии в Центральной Азии необходимо укреплять только за счет торговли и дипломатии. Наиболее яркими представителями школы «искусной бездеятельности» были ее создатель вице-король Индии Джон Лоуренс и его ближайшие сподвижники – премьер-министр Уильям Гладстон, политики и публицисты. Именно они заложили научную базу и разработали основные положения «искусного бездействия» в английской политике в Центральной Азии.

Согласно концепции либералов, исторический процесс представал как поступательное восхождение общества и государства по ступеням прогресса, как неуклонное расширение цивилизации, демократии и индивидуальной свободы. В рамках либеральной концепции получила право на существование и теория «бремени белого человека», которая подразумевала просветительскую миссию европейских народов, которые должны были нести отсталым народам Азии достижения современной цивилизации и культуры. В реальности теория «бремени белого человека» явилась фундаментом для будущей нацистской расовой теории.

Забегая далеко вперед, мы можем сказать, что истоки всего современного западного неолиберализма, который ныне сотрясает наш мир, был выпестован именно тогда в горниле классической Большой Игры…

Одним из основоположников школы «искусного бездействия», как мы уже сказали, являлся Джон Лоуренс, Начав службу в Ост-Индской компании, он сделал блестящую карьеру. В качестве главного комиссара провинции Пенджаб удержал ее во время восстания сипаев и содействовал усмирению восставших в других округах. После упразднение Ост-Индийской компании как один из опытнейших чиновников стал членом индийского совета, а в 1863 году – вице-королем и губернатором Индии.

Вступление в должность ознаменовалось для Лоуренса известием о начале масштабного продвижения России в Азию.

– Россия перешла в наступление! Теперь Россию следует опасаться всерьез! – заметались в Лондоне.

– Чтобы грамотно противостоять врагу, надо иметь хороший план! – отреагировал Лоуренс.

Сказано – сделано. Теперь чиновники Лоуренса торопились выработать принципы политики на северо-западных рубежах Индии.

При разработке концепции Джон Лоуренс опирался на накопленные ранее разведывательные документы. Принципы своей политики в Средней Азии и в Афганистане он сформулировал в меморандуме 1867 года.

В нем он выступил противником вторжения в Афганистан. Лоуренс заявил: «Независимо от того, войдем мы в Афганистан как друзья или как враги, конечный результат будет одним и тем же. Афганцы не хотят нас видеть. Они опасаются нашего вторжения в их страну. Последствия, связанные с последней афганской войной, оставили в их сердцах смертельную ненависть к нам. И эти чувства поддерживаются и укрепляются их священниками и вождями».

Относительно России Лоуренс считал, что ее «фундаментальный интерес» заключается не в захвате Индии, а «в консолидации в ее руках тех обширных пространств, которые уже находятся в ее власти».

Исходя из этого, Лоуренс считал наиболее эффективной для безопасности Индии политику невмешательства в афганские дела.

Когда Лоуренса пытались обвинить в потворстве России. На это отреагировал болезненно:

– Глупцы меня не поняли. Согласно моей концепции, России запрещено вмешиваться в дела Афганистана или любой другой страны на границе Индии. Если это произойдет, мы дадим ей понять, что любое движение к Индии приведет к большой войне!

Но мечты Лоуренса так и остались мечтами. Россия темпа продвижения на юг Азии не снизила, а Англия ни о какой большой войне так и не заикнулась.

Теперь из-за Лоуренса Лондон терял лицо. Чтобы переломить ситуацию, английское правительство пошло на переговоры, главной целью которых было обозначение пределов этого продвижения. В качестве условной пограничной линии между Бухарским эмиратом, который в 1868 году стал вассалом России, и Афганистаном англичане предлагали реку Амударью. Однако сложность определения точных границ и недостаток информации о реальном соотношении сил в регионе не позволили сторонам прийти к соглашению.

Несмотря на неудачу концепции Лоуренса по сдерживанию России, его принципы оставались основным трендом во внешней политике Британской Индии до конца 70-х годов XIX века.

Главным соратником Лоуренса в разработке концепции «искусного бездействия» был граф Мэйо (в 1869 году он сменил Лоуренса на посту вице-короля Индии). Мэйо авторитетно заявлял:

– Мы не опасаемся продвижения цивилизованной христианской России и ее влияния среди диких и беспощадных племен, но против того, что Россия хочет использовать свои позиции в Азии как рычаг давления на Англию в европейской политике и «Восточном вопросе».

А еще граф Мэйо ввел понятие т. н. «Индийского окружения» (Surround India) – необходимости создания пояса дружественных вассальных государств, которые будут заинтересованы в сохранении хороших отношений с Англией, чем с Россией.

В этот пояс Мэйо включал Калат (Белуджистан), Афганистан, Кашгарию, Непал и Бирму, образующих своеобразную цепь буферных государств вокруг Индии.

Важную роль в развитии школы «искусного бездействия», как и в становлении британской историографии Большой Игры, сыграл политик и ученый Джордж Дуглас Кемпбелл (герцог Аргайл). Выходец из древнего шотландского рода, он активно занимался политической деятельностью, многие годы был членом палаты лордов и ярым либералом, в 1868–1874 годах занимал должность министра по делам Индии. В период правления консерватора Дизраэли в 1874–1880 годах герцог Аргайл выступал как один из вождей оппозиции и критик политики консерваторов.

С парламентской трибуны он провозгласил:

– Россия не стремится овладеть Индией, а лишь желает образовать «больное место», чтобы доставлять нам неприятности в случае политических осложнений»

– А что вы намерены делать, чтобы у нас не было «больного места»? – кричали ему консерваторы.

На это герцог Аргайл разъяснял им, как разъясняют взрослые люди надоевшим детям прописные истины:

– Дело в том, что расширение русского владычества в Центральной Азии, подобно расширению наших пределов в Индостане, просто нельзя устранить. Спросите меня: почему мне не приходила мысль воспрепятствовать, чтобы Россия подчинила своему цивилизующему влиянию пустыни и разбойнические племена? И я отвечу, что было бы странно требовать, чтобы Азии осталась обречена на варварство, лишь бы не тревожилось английское общество! Русские вовсе не агрессивны. Сегодня в Азии Россия единственная держава, которая может спасти миллионы людей от варварства. Пусть этим там и занимаются, не мешая нам!

– А как же Индия, ведь русские уже стучатся в ее двери? – перебивали его оппоненты, теребя в руках отделанные шелком цилиндры.

– Мы наглухо закрыты стеной Афганистана, который уже предпочел наше правление, – продолжал свои разъяснения герцог-либерал. – Ну а если русские действительно что-то задумают, то мы всегда сможем их разгромить в афганских горах с силой индийской армии.

– Так вы хотите без боя отдать русским всю Среднюю Азию?

– Я говорю, что нам не следует проливать английскую кровь за местных туземцев. Пусть это делают русские. Я же выступаю за экономию, спокойствие и удержание Индии. Россия же, прибрав к рукам нищие и дикие ханства, только ослабнет, закачивая туда без всякого прока деньги и ресурсы.

– Все это слишком мудрено! – плевались консерваторы, водружая на головы цилиндры. – Гораздо проще было бы просто двинуть навстречу русским пару наших дивизий!

Оппоненты либералов – консерваторы – противопоставляли «искусному безделью» агрессивный «наступательный курс». Консерваторы заявляли, что все действия России в Центральной Азии направлены только на то, чтобы создать угрозу Британской Индии. Безусловно, даже самые русофобски настроенные политики не считали, что Россия хочет немедленно завоевать Индию, однако они доказывали, что Россия может использовать давление на Индию для решения вопросов европейской политики, прежде всего в отношении Черноморских проливов и Константинополя, которые играли важную роль для безопасности английских морских коммуникаций из Средиземного моря в Индию.

– Проникновение России в страны Центральной Азии должно расцениваться как подготовка условий, гарантирующих успех индийского похода. Россия не зря захватывает один военный плацдарм за другим, содержит армии за счет местных ресурсов, пополняет ее воинами-туземцами и заключает военные договоры с правителями азиатских государств! – заявлял авторитетный среди консерваторов ветеран Большой Игры Генри Роулинсон.

– Если московитам будет позволено укрепиться на границах Индии, наши политические и финансовые трудности возрастут стократно. Поэтому для отражения русской угрозы мы должны применять весь арсенал средств, вплоть до военного вмешательства! – вторили ему парламентарии Мак-Грегор и Джон Маллесон.

Сторонники «наступательного курса» активизировались к концу 60-х годов XIX века.

Их идейным вдохновителем стал Генри Роулинсон, бывший чиновник Ост-Индской компании и политический представитель в Кандагаре и Багдаде, а затем статс-секретарь по делам Индии, депутат парламента и посланник в Персии. По возвращении в Лондон в 1860 году Роулинсон занялся парламентской деятельностью, получив известность как пропагандист антирусской политики. Несколько лет спустя Роулинсон снова стал статс-секретарем по делам Индии.

Разумеется, что он как профессиональный разведчик всегда активно участвовал в работе Королевского географического общества, а затем и вовсе занял пост его директора. Именно Роулинсон первым публично изложил программу «наступательного курса» в меморандуме консерваторов 1868 года. Первоначально это был всего лишь текст выступления в палате общин.

Но либералы, узнав о планах оппонентов, просто не дали Роулинсону слова.

В ответ на это он размножил свою речь и раздал членам парламента. Так появился меморандум, ставший политической программой консерваторов.

«Бешеный Генри» – так называли Роулинсона ненавидевшие его либералы. В своей истерии Роулинсон действительно не знал предела. Когда кто-нибудь пытался ему доказать, что Россия сейчас никак не угрожает Индии, ветеран Большой Игры брызгал слюной:

– Да, возможно, сейчас Россия и не может напрямую угрожать Индии, но это вовсе не значит, что в отдаленном будущем она не будет нам угрожать!

– Позвольте, но в отдаленном будущем, возможно, не будет уже и Англии! – восклицали оппоненты.

– Пусть так! – кричал в запале Роулинсон. – Даже если Англии не будет, русская угроза Индии все равно останется!

Тут уж окружающие начинали переглядываться: а в своем ли уме именитый востоковед?

Что же предлагали консерваторы в своем меморандуме? Генри Роулинсон высказывался по узловым проблемам международных отношений в Центральной Азии: вопросам англо-русского соперничества, политики России и Великобритании в Афганистане, Персии и других странах Центральной Азии. Позднее меморандум 1868 года был включен в книгу «Англия и Россия на Востоке» – сборник статей, написанных им в разные годы и опубликованных в журнале «Quarterly Review».

В своем меморандуме Роулинсон отмечал: «…в интересах мира, в интересах торговли, в интересах нравственного и материального развития можно сказать, что вмешательство в дела Афганистана стало в настоящее время долгом и что умеренные жертвы или ответственность, которые мы возьмем на себя, восстанавливая порядок в Кабуле, окупятся в будущем». Оценивая историю англо-русских противоречий в Центральной Азии в первой половине XIX века, Роулинсон все действия России в регионе, будь то осада Герата персами, поход русского отряда на Хиву в 1839 году или миссия Яна Виткевича в Кабул, рассматривал как этапы к подготовке условий для успешного похода России на Индию. Кроме Афганистана в борьбе Англии против России в Центральной Азии Роулинсон особую роль отводил Персии. Он призывал активизировать английскую политику в Тегеране, чтобы изменить ориентацию шаха, склонив его к союзу с Лондоном. «Нам, – писал Роулинсон, – необходимо занять прочное положение в стране и укрепиться таким образом, чтобы иметь возможность сопротивляться давлению со стороны русских. Наши офицеры должны располагать сведениями и занять ведущее место в персидских войсках, как в дни Кристи, Линсдея и Харта (англичане, служившие советниками в персидской армии в начале XIX века. – В.Ш.). Наличие хорошо снаряженной армии и артиллерии будет свидетельствовать о возобновленном интересе к Персии. Персидские вельможи предпочтут отправлять своих сыновей для получения образования в Лондон… Инвестиции английского капитала в банки, железные дороги, шахты и другие коммерческие предприятия будут предлагаться свободно, если будет создан поддерживаемый нашим руководством продолжительный союз между странами».

Роулинсон призывал направить на командные посты в Персию и Афганистан офицеров-разведчиков из Индии. Помимо этого, он заявлял: «Продвижение России к Индии и ее демонстрации против Кабула и Герата отныне требуют от нас более активного вмешательства… Любые меры обороны, касающиеся Персии или Афганистана, должны быть организованы в Индии и выполняться из Индии».

Проигрывал Роулинсон и варианты возможной войны Англии и России из-за Индии. По этому вопросу он писал, что Англия «без колебаний возьмется за оружие, если ее правам или интересам будет грозить серьезная опасность либо в Турции, либо в Египте, либо в Центральной Азии».

Впрочем, мнение Роулинсона, при всем его авторитете и популярности, все же в конечном счете было только его личным мнением.

В 1868 году в Англии к власти вместо жесткого консерватора Дизраэли кресло премьер-министра Англии занял либерал Уильям Гладстон. Это стало ударом для королевы Виктории, которая именовала шотландца Гладстона не иначе как «этот препротивный господин Г.» и вполне серьезно считала его наместником дьявола на земле.

Дело в том, что Гладстон являлся на самом деле фигурой своеобразной. Прежде всего он был настоящим религиозным фанатиком. В молодости пытался перевоспитывать лондонских проституток, а со страстями боролся, истязая себя плетью, мечтал закрыть все театры и запретить балы. Прирожденный оратор и педант, он со своими собеседниками вел себя как строгий учитель со школьниками. Гладстон часами читал королеве лекции о политэкономии и народах Античности, и королева стонала под гнетом его эрудиции. Выпроводив премьер-министра, она говорила в семейном кругу:

– Когда я покидала гостиную после беседы с мистером Гладстоном, я считала его умнейшим мужчиной во всей Англии. Но, пообщавшись с мистером Дизраэли, я начинала считать себя умнейшей женщиной Англии!

Но не только безжалостный интеллект Гладстона нагонял на королеву тоску. Личную неприязнь к премьеру подпитывала и политическая антипатия. Чтобы угодить ирландцам, роптавшим на английских угнетателей, Гладстон протащил через парламент акт об Ирландской церкви, лишивший англиканскую церковь в Ирландии статуса государственной. Это взбесило консерваторов и, разумеется, королеву.

– Гладстон льет воду на мельницу наших врагов! – кричали консерваторы. – Сегодня он заигрывает с папистами, а завтра отдаст России Индию!

Разумеется, что, став премьер-министром, Гладстон занялся вопросом укрепления безопасности колоний, прежде всего самой проблемной из них – Индии. Этот вопрос не был новым для либералов. Политика по выводу британских войск из колоний началась еще при правительстве лорда Пальмерстона в начале 60-х.

Официальная позиция Лондона и Калькутты в этот период была не слишком радикальной и достаточно сдержанной. Ни в какие военные авантюры в Афганистане и других странах Центральной Азии английские либералы вмешиваться не собиралась. Более того, в 1869 году произошло нечто невероятное для Большой Игры – начались межправительственные консультации Петербурга и Лондона по вопросам Центральной Азии, имевшие целью определить сферы влияния двух держав.

Гладстон предложил Александру II создать в Средней Азии нейтральную зону между английскими и русскими владениями, неприкосновенную для обеих сторон и предотвращавшую их непосредственное соприкосновение. Следует заметить, что на Гладстона произвела большое впечатление записка, составленная Генри Роулинсоном, утверждавшим, что если русские дойдут до Мерва, то в руках у них окажется ключ от Индии.

Что касается России, то нам также нужны были гарантии мира в Средней Азии. Это диктовала не только политика, но и экономика. Даже либеральный «Вестник Европы» в мае 1869 года писал: «Нам предоставляется новое обширное поле для деятельности… громадный рынок для сбыта изделий Восточной России, несмотря на английскую конкуренцию». Журнал сетовал на недостаточную поддержку правительством русской торговли, которая «должна прокладывать себе путь сама», в то время как британское правительство активно поддерживает свою торговлю. В статье указывалось на необходимость активно приступить к разработке местных минеральных ресурсов, развивать промышленность и пути сообщения в крае, не увлекаться только административными мерами, а придать русской политике в крае «характер экономический, промышленный, торговый».

Тогда же в Бухару был послан специальный агент Министерства финансов Николай Петровский, который в отчете писал: «В настоящее время можно с уверенностью сказать, что торговля русским товаром имеет здесь первостепенное место и тяготение Бухары к Макарию чувствуется на каждом шагу. Русскими хлопчатобумажными произведениями (кроме кисеи, но с прибавлением тика, которого из Афганистана не привозят) Бухара завалена буквально сверху донизу. На мой взгляд, русского бумажного товара по крайней мере раз в шесть более английского. Я видел на базаре этикетки фабрик Соколова, Богомазова, Сучкова, Истомина, Муравьева, Корнилова, Шереметьева, Манулилова, Сидорова, Морозова, Урусова, Баранова, Зубкова, Борисова, Миндовского, Фокина и Зизина. Затем идут сукно фабрик Осипова, Ремезова и Туляева, плис, парча и бархат, кожи кунгурская и уфимская, юфть, пряжа (ярославская и Лодера), прутовое, полосатое и листовое железо, чугунные котлы, медь, латунь, олово, свинец, меха, медные и железные изделия, фаянсовая посуда, сахар, леденец (преимущественно Кокина), сахарный песок, квасцы (идут больше ушковские), купорос (синий), нашатырь, сандал (идет тертый), фуксин (первый сорт; второй и третий не идут), стеариновые свечи, писчая бумага, ртуть, мишура, бисер, краски, сундуки и всякая мелочь».

Прочитав доклад, в Петербурге удовлетворенно потерли руки:

– Что ж, в настоящее время наши товары на бухарских рынках преобладают, и это лучшая из всех новостей!

Говоря откровенно, англичане были к этому времени вышвырнуты с бухарского рынка, а следовательно, и со всего среднеазиатского!

…Переговоры начались с того, что министр иностранных дел лорд Кларендон пригласил к себе русского посла барона Бруннова и обратился с предложением:

– Господин Бруннов, нельзя ли для успокоения общественного мнения в Англии и для предупреждения осложнений договориться о создании между русскими и английскими владениями в Средней Азии нейтрального пояса, который предохранил бы нас от всякого случайного соприкосновения.

– Под этим «нейтральным поясом» вы подразумеваете Афганистан? – тут же задал поясняющий вопрос Бруннов.

– В том числе, – расплывчато ответил министр.

– Я передам ваше предложение канцлеру! – склонил голову посол.

Канцлер Горчаков предложение английского министра принял. Императору он воодушевленно докладывал:

– Ваше величество, наконец-то у нас появятся гарантии мира в Центральной Азии и намордник на наших генералов, которым не терпится вымыть сапоги в Индийском океане!

Александр II, неожиданно для канцлера, склонил голову и глянул на носки своих сверкающих сапог:

– Кстати, было бы совсем неплохо, а то и мои подзапылились! Впрочем, договариваться с англичанами будем!

После этого Горчаков поручил Бруннову объяснить Кларендону, что создание нейтральной зоны как нельзя лучше отвечает намерениям России. 24 февраля 1869 года уже Горчаков, предлагая Англии отказаться от предубеждений против России, писал своему британскому коллеге: «Оставим эти призраки прошлого, которые должны бы были исчезнуть при свете нашего времени!.. Со своей стороны мы не питаем никакого страха к честолюбивым видам Англии в центре Азии, и мы вправе ожидать такого же доверия к нашему здравому смыслу. Но что может смутить рассудок, так это взаимное недоверие!»

В заключение канцлер поручал Бруннову повторить английскому министру иностранных дел свое «положительное уверение, что его императорское величество считает Афганистан совершенно вне той сферы, в которой Россия могла бы быть призвана оказывать влияние, и что никакое вмешательство, противное независимости этого государства, не входит в его намерения».

Одновременно Александр II изложил английскому послу Генри Уэлсли свой собственный взгляд на среднеазиатские дела:

– Я убежден, что правительство ее величества верит мне, если я говорю, что не имею честолюбивых замыслов в Средней Азии. Оно должно по собственному опыту знать, что положение наше в этих землях в высшей степени затруднительно. К сожалению, наши действия там не столько зависят от наших намерений, сколько от образа действий, принятого в отношении нас окружающими туземными государствами. Надеюсь вы меня понимаете?

– Я вас прекрасно понимаю! – кивнул Уэлсли подбородком сытого бульдога.

– И поверьте, если, к несчастью, в Средней Азии произойдут новые столкновения, то не я буду их виновником!

После этих слов Уэлсли буквально встал в бойцовую стойку, надеясь, что русский император сейчас о чем-то ему проговорится.

Но Александр II был слишком опытен. Мило улыбнувшись послу, он лишь пожелал здоровья королеве Виктории и на этом закончил аудиенцию.

В тот же вечер Уэлсли отправил шифровку в Лондон, где написал, что русский царь согласен на предложение Лондона по разграничению, но многое не договаривает.

– Что ж, мы тоже далеко не все говорим русским, – здраво рассудил лорд Кларендон и отправился на доклад к премьер-министру.

Получив согласие Александра II на им же сделанное предложение, лорд Гладстон вдруг объявил:

– Англия не может считать Афганистан нейтральной зоной, поскольку эта страна не удовлетворяет требуемым условиям.

Вторя ему, министр иностранных дел Кларендон тут же переменил и свою позицию:

– Я предлагаю считать нейтральным поясом реку Амударью к югу от Бухары.

Узнав об этом, Александр II возмутился:

– Что эти обормоты голову нам морочат! Амударья вот-вот и так будет нашей!

Окончательно обсудить злободневный вопрос с нейтральной зоной в Центральной Азии было решено в сентябре 1869 года в германском Гейдельберге на личной встрече канцлера Горчакова с лордом Кларендоном.

После официально приветствия делегаций канцлер, взяв под локоть английского министра, предложил прогуляться среди живописных руин Гейдельбергского замка. Вершители судеб прошли в запущенный парк на речном склоне.

– Не находите ли, как прекрасен отсюда вид на речку Неккар и как органичен арочный мост через нее? – умиленно произнес Горчаков, подставляя бледное лицо теплому осеннему солнцу.

Англичанин мрачно посмотрел на речку с мостом, потом на блаженно зажмурившегося русского канцлера, после чего перешел к делу:

– Мое правительство настаивает на создании в Средней Азии нейтральной полосы, так как Англия на собственном опыте убедилась, как трудно в отдаленных районах контролировать генералов, обуреваемых чрезмерным честолюбием.

– Вполне с вами согласен, коллега, – открыл глаза Горчаков, в которых больше не было и тени умиления. – Более того, я могу привести в пример действия нашего генерала Черняева, который самовольно захватил Ташкент. Этого же, к сожалению, можно ожидать и от нового генерал-губернатора Туркестана Кауфмана. Однако нейтральный пояс вдоль Амударьи нас не устраивает, так как владения Бухары находятся по обе стороны от этой реки и все они должны остаться под влиянием России.

К тому же в этом случае на нейтральной территории окажется разбойничье Хивинское ханство, что позволит хивинцам безнаказанно продолжать свои грабительские набеги на русские земли!

– О, за разбойников вы можете не переживать! – Кларендон был предельно вежлив. – В случае нужды английская армия всегда придет вам на помощь.

– Такая мелкая проблема не стоит ваших забот! – был не менее вежлив канцлер. – Мы как-нибудь решим эту проблему сами, а нейтральную полосу лучше все же провести по Афганистану. Так будет меньше забот и у нас, и у вас.

– Возможно, что теоретически вы и правы, коллега, но границы Афганистана еще недостаточно определены, поэтому мы вынуждены пока отклонить это предложение! – В голосе английского лорда послышалось раздражение.

– К сожалению, неопределенность границ может привести к конфликтам между ханствами и к еще более прискорбным последствиям, под которыми я имею в виду столкновение Англии с Россией. Скажу вам по секрету – наши генералы давно мечтают вымыть свои сапоги в Индийском океане! – припечатал собеседника Горчаков, с удовольствием наблюдая, как глаза того испуганно округлились. – Впрочем, примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении! А теперь пойдемте подышим осенним воздухом благословенного Пфальца!

И снова, взяв под локоть ошарашенного Кларендона, Горчаков увлек его в чащу заброшенного парка.

Вернувшись в Петербург, он доложил императору:

– Ваше величество, к сожалению, англичане, как всегда, пытаются обвести нас вокруг пальца, выдумывая несуществующие проблемы и не замечая существующие!

– Значит, поездка была напрасной? – нахмурился Александр II.

– Почему же, – поправил Горчаков дужку очков. – По крайней мере, я погулял по Гейдельбергскому парку.

Хотя консультации закончились ничем, но они все же обозначили конкретные проблемы между державами. Кроме этого, стало понятно, что вопрос разграничения сфер влияния вообще не может быть решен из-за отсутствия информации о территории, расположенной к югу от Сырдарьи и к северу от Гиндукуша. Это «белое пятно» на карте требовалось ликвидировать как можно скорее. Следует заметить, что к этому моменту Центральная Азия оставалась едва ли не единственным «белым пятном» на мировой карте. Теперь будущий расклад сил в Большой Игре решал вопрос, чьи разведчики быстрее изучат неизвестные районы Внутренней Азии и первыми застолбят приоритет своих держав. В Петербурге и Лондоне заторопились, так как опередивший в этой гонке получал серьезные преимущества в будущих политических спорах.

Под патронатом английского правительства и Королевского географического общества в район «белого пятна» было срочно направлено несколько экспедиций, которые подробно изучали географию, топографию, военную и политическую ситуацию в регионе и вербовали агентуру.

При этом территория, которая теперь интересовала англичан, значительно расширилась к северу и восток. Если в первой половине XIX веке английские разведчики в основном изучали территорию Малой Азии, Курдистана, Персии, Афганистана и Белуджистана, то в 70–80-х годах XIX века они углубились на земли туркмен, в Бухарский эмират, на Памир и в Восточный Туркестан (Кашгарию). Все это были территории, где владения России особенно приблизились к владениям Британской Индии.

И в России, и в Англии улучшилась система подготовки научных и исследовательских экспедиций. Если раньше это зачастую были исследователи-одиночки, которые на свой страх и риск отправлялись в далекие странствия, то в последней трети XIX века для проведения исследований снаряжались уже целые отряды со специальным оборудованием, штатом переводчиков и помощников, с вооруженной охраной.

В 1869 году в Афганистане закончился очередной период феодальных усобиц. В результате верх одержал Шир Али-хан – один из младших сыновей умершего шесть лет назад эмира Дост Мохаммада. После смерти отца он захватил власть в Кандагаре, объявив себя эмиром Афганистаном, но встретил противодействие со стороны двух других братьев – Афзаля и Азама, властвовавших на севере страны и в Герате. При этом Афзаль, а после его смерти три года спустя от холеры и Азам также провозгласили себя эмирами. В ходе вспыхнувшей войны победу вначале одерживал Афзаль (вернее, его сын Абдуррахман), но после смерти Афзаля чаша удачи склонилась в сторону Шир Али. В результате побежденный Абдуррахман бежал к русским, а Шир Али стал эмиром всего Афганистана.

Разумеется, что, как только утихла междоусобица, вице-король Индии лорд Мэйо решил сделать нового эмира своим агентом влияния. 27 марта 1869 года в индийском городе Амбале состоялась встреча лорда Мэйо с Шир Али-ханом. На первом же заседании тот начал высказывать свои обиды:

– В самом начале моего правления, когда в Афганистане вспыхнули восстания, я просил вас оказать мне помощь, однако вы отклонили мою просьбу. Поэтому я возвращаю вам деньги и оружие, которые вы только что послали! Никакого договора я никогда с вами заключать не желаю!

Однако Шир Али блефовал и несколько дней спустя все же взял и оружие, и деньги. При этом эмир вел себя столь дерзко, будто покупают не его, а он. Возмущенный таким поведением лорд Мэйо после очередной беседы с владыкой Афганистана заявил своим советникам:

– Этого дикаря рано или поздно, но обязательно следует уничтожить, так как поведение его непредсказуемо!

Вице-король Индии лукавил. Эмир Афганистана был вполне предсказуем. Шир Али-хан лишь настаивал на заключении равноправного союзного договора. Он требовал от Англии признать его власть в Афганистане, а также власть его наследника – младшего сына Абдуллы-хана. Лорд Мэйо был категорически против этого, так как не желал лишать себя возможности, в случае необходимости, менять правителей Афганистана. Это не было прихотью вице-короля. Такую политику диктовал сам Афганистан, являвшийся буфером между прорвавшейся в Среднюю Азию Россией и английской Индией. Потерять влияние в Афганистане значило уступить его России! В конце концов стороны пришли к некоему компромиссу. Вице-король дал обязательство не вмешиваться во внутренние дела Афганистана и не стал посылать туда резидентами английских офицеров, которых эмир обоснованно боялся. В свою очередь Шир Али пообещал лорду Мэйо согласовывать свою внешнюю политику с англичанами и не якшаться с русскими.

По словам одного из самых авторитетный военных корреспондентов того времени Арчибальда Форбса, отношения Шир Али с вице-королем Индии были дружественными, но не близкими. При этом никто никому не доверял. И если лорд Мэйо наводнил Афганистан агентами, которые следили за каждым шагом эмира, то Шир Али-хан ждал удобного случая, чтобы избавиться от унижавшей его опеки англичан.

Блестящая победа Пруссии над Францией в 1871 году и реорганизация русской армии потребовали и от Англии создания фактически новой армии, так ее старая воевать в Европе была неспособна. Мало того что английская армия всегда комплектовалась по остаточному принципу после флота, к тому же и создавалась прежде всего для колониальных войн с туземными племенами, а не с современными европейскими армиями.

Кроме всего прочего, в английской армии существовала тянувшаяся еще из Средневековья пагубная традиция… покупки офицерских чинов, что в итоге привело к полной деградации офицерского корпуса. Патентами на чины и должности торговала специальная Офицерская комиссия. Стоимость должности зависела от рода войск. В кавалерии она была дороже, чем в пехоте, в гвардии дороже, чем в обычных полках. Патент корнета в армии стоил 450 фунтов (в гвардии 1200), чин подполковника в армии – 4500 фунтов (в гвардии 9000). Для сравнения: английский рабочий в среднем зарабатывал в год 30–40 фунтов. Сложность с отменой продажи патентов была вызвана еще и тем, что пришлось бы возвращать деньги за уже проданные звания. А возвращать деньги английское правительство очень не хотело, даже если от этого зависло качество армии. Однако в 1871 году от продажи чинов было решено отказаться. Из казны пришлось вернуть 6150 тысяч фунтов почти семи тысячам английских офицеров.

Русский военный агент в Лондоне генерал-майор Новицкий в том же 1871 году сообщал: «Гордая своим богатством и прошлым политическим влиянием Великобритания со смущением чувствует ослабление этого влияния и со страхом взирает на создание в других государствах новых флотов и громадных внешних сил». Выход был один – вывести большую часть колониальный войск из доминионов в метрополию и там реорганизовать их в современную европейскую армию. В Индии сделать это было весьма проблематично. Этим вопросом и занялось Министерства колоний во главе с лордом Грэнвиллом до 1870 года.

В центре внимания тогдашнего либерального кабинета лорда Гладстона находился и вопрос взаимоотношения Индии с сопредельными странами. Именно через призму Индии английские политики оценивали всю внешнюю политику. Какие бы события ни происходили в Европе и на ее окраинах, какова бы ни была расстановка военно-политических сил, какие бы коллизии ни сотрясали мир, все это прямо или косвенно Лондон увязывал с судьбой своего господства в Индии.

После прихода к власти в 1870 году консерваторов англичане все же вывели войска из Канады. Затея с сокращением колониальных войск вызвала бурную реакцию в английском обществе. Часть консерваторов обвиняла премьер-министра Дизраэли и либералов в стремлении разрушить империю. Радикалов поддержали колониальные власти Новой Зеландии, Канады и Индии:

– Как вы будете защищать наши колонии. Вы уже забыли, что нам стоил мятеж сипаев?

В ответ либералы приводили свои доводы:

– Жизнь показала, что колонии не могут быть удержаны только силой оружия. Связь между ними и метрополией должна быть основана не на боязни штыков, а на обоюдных выгодах. Надо, чтобы колонии не находили выгоду в отделении от общих интересов с Англией!

Изменение колониальной политики вызвало определенную тревогу в Петербурге: какую еще пакость задумали англосаксы? Послам и военным агентам было приказано внимательно следить за ситуацией. В декабре 1871 года военный агент в Лондоне полковник Павел Кутайсов писал в своем донесении: «…рассматривая факт вывода войск, никак не следует считать его равносильным потере колоний. Мне кажется, если бы верно оценить положение английских Северо-Американских владений и с некоторым вниманием проследить бы все то, что там делалось в последние десятки лет, то можно прийти к тому заключению, что правительство, выводя оттуда свои войска, действует весьма разумно и правильно и нисколько при этом не спускает там своего могущества, ни своего знамени…»

Разумеется, наибольшее внимание российские дипломаты уделяли индийской и средневосточной политике англичан. Российские послы внимательно следили за всеми назначениями в индийском правительстве и Министерстве по делам Индии. В 1872 году, после смерти лорда Мэйо от рук фанатика, пост вице-короля Индии занял представитель консерваторов – лорд Нортбрук. Как сообщал в Россию Филипп Бруннов, «назначение на этот высокий пост является для лорда Нортбрука стремительным продвижением в его карьере на государственной службе». При этом Нортбрук хоть и был человеком Дизраэли, однако продолжил политику «невмешательства» своего предшественника в дела Афганистана, а кроме этого, вообще запретил проведение какой-либо разведки на северо-западной границе Индии. Новый вице-король Индии обладал одним качеством, достойным всяческих похвал, – независимостью мышления. В английском истеблишменте он считался прогрессивным реформатором, не в меру стремившимся к обновлению всего, что попадало в его поле зрения.

– Исключительно опасный тип! – характеризовали его либералы.

– Дурак с инициативой! – был еще конкретнее непосредственный шеф Нортбука Бенджамин Дизраэли.

Военный агент России в Лондоне Александр Горлов сообщал в 1873 году: «Главная забота Англии при проявлении затруднений на Востоке состоит всегда в строгом сохранении Индии и средства сообщения с этой страной, а равно и в возможно надежном обозначении своего азиатского положения против всяких случайностей в будущем». В связи с этим и Афганистан, и Персия рассматривались Лондоном и Калькуттой не столько с точки зрения расширения английского присутствия на Среднем Востоке, как именно с точки зрения безопасности Индии.

В самом начале 1867 года в дальнем краю Российской империи произошло на первый взгляд самое заурядное событие – правителем канцелярии управления Туркестанской области был назначен подполковник Николай Столетов. Назначение какого-то подполковника было делом столь заурядным, что на него никто не обратил внимания. И зря! На самом деле Россия ввела в Большую Игру очень сильную фигуру, которая со временем наделает много переполоха как в Калькутте, так и в Лондоне.

Новая должность Столетова была лишь прикрытием, и никакими канцелярскими делами подполковник заниматься и не думал. Еще больше запутала всех секретная директива вице-директора Азиатского департамента МИДа России, который в июле того же года сообщил консулу в Астрабаде статскому советнику Гусеву, что подполковник Столетов направляется в путешествие по странам Центральной Азии, при этом целью поездки будет изучение восточных языков, в которых Столетов достиг «весьма основательного знания». В документах того же внешнеполитического ведомства значилось, что подполковник Столетов отправился через Закавказье «на южный берег Каспийского моря по собственным делам». В военном министерстве миссию Столетова определили как «ознакомление с теперешним положением дел в Средней Азии». Еще больше неясности вносил и маршрут, по которому намерен был отправиться путешественник, – «через Астрабад в Герат, Афганистан и, если окажется возможным, в Кашгар». Прямо скажем, для правителя канцелярии маршрут более чем странный. И уж никаких «собственных дел» там Столетов решать не мог в принципе.

На самом деле подполковник Генерального штаба Николай Столетов, являясь кадровым разведчиком, должен был отправиться в весьма рискованную разведывательную экспедицию. Особенностью ее было то, что Столетов ехал без какого-либо поддержки официальных властей и дипломатического прикрытия, исключительно на свой страх и риск, в лучших традициях раннего периода Большой Игры.

Единственным документом, который имел Столетов на руках, был паспорт, в котором значилось, что он уволен со службы на восемь месяцев ради путешествия по Персии, Афганистану и Туркестану для изучения персидского языка. Там же имелась просьба к чиновникам этих стран оказывать Столетову должное уважение, а в случае надобности – покровительство.

Вначале Столетов хотел переодеться в мусульманскую одежду, выдавая себя за казанского татарина-паломника, едущего в Мешхед, но потом от этой затеи отказался: уж больно подполковник имел яркую славянскую наружность. Поэтому Столетов решил работать открыто. Да, он русский офицер, но находящейся в отпуске и путешествующий в свое удовольствие. Конечно, легенда звучала не слишком убедительно, но это было все же лучше, чем ничего.

В нашем дальнейшем повествовании Николай Столетов займет немало места, а поэтому познакомимся с ним поближе. Родился Столетов в 1831 года во Владимире в купеческой семье. Окончил гимназию, удивляя преподавателей способностями к языкам. К окончанию с золотой медалью гимназии Столетов владел французским, немецким и английским. Впоследствии изучил татарский, турецкий, фарси, хинди и пушту. В 1850 году Столетов поступил на физико-математический факультет Московского университета. Весной 1854 года он окончил университет и решил, что его место на войне. Вскоре Столетов добровольцем отправляется в Крым и начинает службу в качестве артиллериста-фейерверкера, участвует в Инкерманском сражении и обороне Севастополя. За мужество в боях получает солдатский Георгиевский крест, которым будет гордиться всю жизнь, ставя его выше иных наград. В мае 1855 года Столетов был произведен в прапорщики и участвовал в трагическом сражении на Черной речке. Там же Столетов знакомится с поручиком Львом Толстым. В 1857 году подпоручик Столетов поступает в Академию Генерального штаба и через два года с отличием ее оканчивает. Летом 1860 года штабс-капитан Столетов прибыл в Тифлис в Главный штаб Кавказской армии. Там состоялось его знакомство с генералом Милютиным, во многом определившее его дальнейшую судьбу. Энергичный, обладающий дипломатическими и административными способностями молодой офицер произвел на Милютина самое благоприятное впечатление. Обратил внимание на Столетова и прибывший в 1863 году на Кавказ наместником великий князь Михаил Николаевич. На Кавказе Столетов устроил и свою личную жизнь. Его супругой стала Зинаида Флавицкая – дочь местного дворянина. В 1867 года у супругов родилась дочка Зина.

За семь лет службы на Кавказе Столетов проявил себя как прекрасный администратор и толковый офицер, получив чин подполковника и три ордена. К этому времени Милютин стал военным министром и, вспомнив о Столетове, перевел его в Туркестан для выполнения особой разведывательной миссии.

Начало поездки Столетова было спокойным. До Астрабада он добрался без всяких приключений. Там его любезно принял правитель города принц Джансуд Мирза. Последующий месяц подполковник провел в Астрабаде, совершенствуя персидский язык, после чего вместе с принцем отправился в Шахруд, где купил лошадей и припасы для поездки в Афганистан.

До Мешхеда Столетов добрался уже с немалыми трудностями. Неожиданное появление русского подполковника очень встревожило тамошнего английского консула Дольмедта, который сразу понял, что Столетов его коллега по Большой Игре.

Вскоре Дольмедт узнал, что русский разведчик «просит об оказании содействия к поездке в Герат». Эта новость встревожила английскую дипмиссию в Тегеране. Дело в том, что Герат уже на протяжении долгого времени рассматривался англичанами как важнейший стратегический пункт в осуществлении русской экспансии против Индии. Оттуда легко было достичь любого из двух главных ворот в Индию – Боланского или Хайберского проходов. Одновременно Герат являлся выгодным плацдармом для продвижения Англии к Каспийскому морю и Закавказью. Поэтому Дольмедт немедленно подключил агентуру, чтобы помешать своему визави. Первому секретарю английской миссии в Тегеране Уильяму Томпсону было поручено приложить все усилия для недопущения Столетова в Афганистан. Персы пытались было успокоить Томпсона, что подполковник Столетов – обычный любитель-путешественник, совершенствующий знания восточных языков. Но англичанин, разумеется, им не поверил.

Визирь Мамед Насир Хан принял Столетова с почтением, но в реальности, под давлением Томпсона, помогать отказался. Ввязываться в разборки между русскими и англичанами визирь откровенно не пожелал. Не прибавило доверия к русскому и известие о взятии русскими войсками в апреле 1868 года Самарканда, а в июне – Бухары.

Просидев в Мешхеде около трех месяцев и поняв, что в Герат англичане его не пустят, Столетов вернулся в Шахруд, а оттуда отправился в Тегеран. В поездке подполковника сопровождал и наш агент – бухарский уроженец Хаджи Мир Хайдер.

Что делал в Тегеране Столетов, мы в точности не знаем, кроме того, что тесно общался с нашим поверенным в делах Зиновьевым. Все попытки нашего поверенного в делах в Тегеране Ивана Зиновьева помочь Столетову, тоже ни к чему не привели.

– Увы, Николай Григорьевич, я сделал все, что мог! – говорил Зиновьев Столетову, разводя руками. – Но не все в моих силах. Здесь в Персии мы играем с англичанами в открытую и чаша успеха постоянно качается из стороны в сторону. Недавно мне удалось обезвредить их разведчика, теперь же Томпсон отыгрывается н вас…

Худой, со впавшими щеками и запавшими глазами Зиновьев впоследствии станет послом в Персии, директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел и членом Госсовета, совершив немало полезного для России, но в тот раз переиграть англичан он не смог.

Вскоре в очередном донесении в Министерство иностранных дел консул Гусев заметил, что Столетов планирует через некоторое время «отправиться через Решт в Россию с каким-то индийским принцем». Это значит, что Столетов даром время в Мешхеде и Тегеране не терял. До этого еще никто из наших разведчиков на прямую не выходил на индийских принцев. Скорее всего, это была отчаянная попытка кого-то из раджей Кашмира, Индура или других северных княжеств установить прямые контакты с Россией для противодействия англичанам.

Судя по всему, переговоры с принцем Столетов вел в строжайшей тайне, так как, узнай об этом англичане, все могло бы кончиться военным конфликтом. Именно поэтому имя индийского посланца, с которым встретился Столетов, суть их переговоров и последующая поездка принца в Россию, остались и по сегодняшний день покрыты завесой тайны. Ничего нам не известно и о результатах самой поездки. Зато известно, что англичане о ней тоже ничего не узнали.

Результаты общения с индийским принцем и собственные наблюдения легли в основу составленной Столетовым в 1870 году «Докладной записки о состоянии английских военных сил в Индии и настроении туземцев».

Начальник Главного штаба Гейден и министр Милютин результатами командировки остались очень доволен. Следствием этого стало получение Столетовым «вне выслуги» полковничьих погон и ордена Анны 2-й степени с мечами.

А вскоре Милютин добился согласия императора Александра II на овладение Закаспийским краем. «Продавил» вопрос в июне 1869 года туркестанский генерал-губернатор Кауфман, полагавший, что наше укрепление в Красноводском заливе может оказать давление на враждебную Хиву. Впрочем, «партия мира» призывала генералов к терпению.

– Что там еще Кауфман опять замышляет? – спросил Милютина при очередном докладе император Александр.

– Смотрит на Красноводск как на средство, облегчающее ему военную экспедицию в Хиву.

– Ну а как смотрите вы? – поднял бровь император.

– Министерство смотрит несколько иначе. Красноводск – это прежде всего новые ворота для нашей торговли и в крайнем случае внушение Хиве.

– Было бы желательно, чтобы посредством каспийской крепости начала развиваться торговля, которая выгодностью докажет Хиве пользу добрых с нами отношений. Кроме того, хан поймет, что до него добраться теперь уже легко! Поэтому экспедицию в красноводские пески будем устраивать!

В августе 1869 года Александр II, основываясь на докладах министра и Столетова, утвердил предположения «О Красноводской экспедиции». Вначале хотели назначить начальником отряда генерал-майора Геймана, а Столетова начальником штаба. Но главнокомандующий Кавказской армией великий князь Михаил Николаевич решил иначе:

– Командование отрядом полагаю поручить полковнику Столетову как по его способностям и знанию, так и потому, чтобы назначением генерала не вспугнуть англичан!

– Не возражаю! – согласился император. – Столетов умен и храбр. Ему и карты в руки!

Не возражал против кандидатуры Столетова и военный министр.

Экспедиция должна была занять берег Красноводского залива и пункта в Балханских горах, причем о посылке русского военного отряда персов решено было уведомить заранее.

Выступление отряда было назначено на осень 1869 года. Задачи Столетову были поставлены так: «В случае образования враждебной нам коалиции среднеазиатских владетелей или необходимости поддержания принесшего нам покорность бухарского эмира, вновь занятый нами пункт может служить исходною точкою и базою отряду, переброшенному через Каспийское море, для совокупных операций кавказских войск с войсками Туркестанского округа. Наконец, в случае установления движения караванов между Красноводском и хивинскими владениями, торговый путь к некоторым рынкам Средней Азии значительно будет сокращен и удешевлен».

– Твоя задача – подготовить будущее генеральное наступление на Хивинское ханство! – сказал напоследок Столетову Милютин.

– Я готов сие генеральное наступление и осуществить! – гордо ответил Столетов.

– Ну, об этом мы подумаем чуть погодя! – охладил пыл подчиненного министр.

Переправа отряда через Каспийское море была организована безукоризненно. Впрочем, как писал позднее Столетов: «Из-за противных ветров и сильного волнения, замедлявших ход шхун», до пункта назначения добрались только 5 ноября. Через два дня полковник сообщил главнокомандующему Кавказской армией: «Отряд в сборе, здоровье людей хорошо, все необходимое с нами. Полковник Столетов».

Одновременно с отплытием отряда из Петровска новый российский посол в Тегеране Бегер прибыл с визитом к министру иностранных дел Персии Мирзе Саид-Хану и заявил:

– Русская экспедиция в Красноводский залив не имеет никакого враждебного характера ни к Персии, ни к туркменским племенам, а предполагает целью освоение фактории, которая могла бы служить как средством для продолжения торгового пути в Среднюю Азию, так и наблюдательным постом за сношениями хивинцев и туркменами.

– Есть ли у вас официальный документ?

– Документ имеется! – кивнул Бегер и вытащил из кожаного портфеля бумагу.

– Вот телеграмма от моего министра иностранных дел.

– Что же там написано? – полюбопытствовал перс.

– Его императорское величество признает владычество Персии до Атрека и не имеет в виду никаких укреплений в этой местности!

Мирза Саид-Хан выслушал Бегера, огладил бороду и сделал вид, что поверил. Сообщение Горчакова понравилось и Насреддин-шаху, который разрешил российским пароходам отныне входить в порты Муграб и Энзели наравне с парусными судами, чего Россия давно добивалась.

Итак, Красноводский отряд, состоявший из тысячи солдат при тридцати офицерах, спокойно высадился на берегу Красноводского залива в Муравьевской бухте.

Начальником этнографо-статистического отдела экспедиции являлся полковник Леонид Соболев (будущий премьер-министр Болгарии), художником экспедиции – герой Самаркандского похода отставной капитан Каразин, а в научную группу вошел будущий знаменитый исследователь Средней Азии Северцов. В отряде был и знаменитый в будущем штабс-капитан Михаил Скобелев.

Место высадки являлось лучшим на восточном берегу Каспия, однако оно было бедно пресной водой и к тому же отдалено от оазисов Туркестана жаркими пустынями. Поэтому Столетов почти сразу перевел значительную часть отряда к источнику пресной воды Таш-Арват-Кала, что был в полутораста верстах от Красноводска, у подошвы хребта Большой Балхан.

В январе 1870 года, получив донесение Столетова об успешной высадке, в столице состоялось «заседание комитета по делам, касающимся Каспийского моря», под председательством императора Александра. Комитет принял решение учредить в Муравьевской бухте укрепление и порт со складом, но главным местом нашего отряда и для фактории избрать удобное место в Балханских горах. Главным начальником обеих пунктов назначался Столетов.

К этому времени Столетов на месте древнего колодца Шагадам уже построил укрепления Красноводск, а несколько восточнее передовое – Михайловское.

Хотя операция была строго засекречена, английские агенты работали отлично, и информацию о высадке русского военного отряда Уайтхолл получил довольно быстро. В Лондоне запаниковали. Если до этого английское правительство ограничивалось тем, что заявляло время от времени протесты по поводу нашего продвижения в Центральной Азии, то на этот раз появление русского укрепления на восточном берегу Каспия перепугало англичан всерьез.

Главный эксперт по азиатским вопросам в парламенте Генри Роулинсон немедленно составил записку премьер-министру, в которой утверждал, что, если русские дойдут до туркменского оазиса Мерв, в руках у них окажется ключ от Индии. Что ж, отдадим должное Роулинсону. Он буквально прочитал мысли Столетова…

Высадка русских на каспийском побережье произвела ошеломляющее впечатление и на хивинского хана. Причем, пока это известие дошло до Хивы, оно обросло свойственными Востоку преувеличениями и небольшой отряд вырос в воображении рассказчиков до огромной армии. Когда хану перевели значение фамилии начальника отряда, он изумленно всплеснул руками:

– Кто такой Столет? Ему что, действительно сто лет? Он, наверное, все про всех знает! Как же с ним воевать?

Первым делом хивинцы завалили дохлыми собаками колодцы в пустыни. В самой Хиве кинулись ремонтировать крепостные стены. Одновременно хан начал подстрекать племена кочевников туркмен к нападению на русских.

В октябре 1870 года текинцы напали на наше передовое укрепление Михайловское, где стояла пехотная рота. Солдаты, выскочив по тревоге, накрыли атакующих текинцев беглым ружейным огнем. Затем пехоту поддержали пушки с вала укреплений и военного судна, стоявшего у берега. Текинцы бежали. В качестве наказания Столетов выступил к укреплению Кизыл-Арвата, которое разрушил.

Впрочем, призыву Хивы к нападениям на русских последовали далеко не все туркменские племена. Своим миролюбием Столетов быстро добился доверия и склонил на свою сторону многих местных туркмен. Из воспоминаний участника экспедиции флотского лейтенанта Спиридона Гунаропуло: «Туркмены эти, по первому требованию, если только было для них возможно, доставляли верблюдов, служили хорошими проводниками, сами, по своему желанию, нанимались работниками и оказывались честными и трудолюбивыми людьми. Они нередко, без всякого с нашей стороны надзора, отвозили на верблюдах доставляемый на судах провиант и все тяжести отряда к месту пребывания войск». Так глава рода йомудов седой Ата Мурад-хан, будучи непримиримым врагом хивинского хана, не только радушно встретил русских, но даже обратился с просьбой о принятии туркмен в подданство России, получив, впрочем, уклончивый ответ. Чтобы не обидеть старца, Столетов наградили его серебряной медалью.

В результате первых наших рекогносцировок восточного побережья Каспия были получены интересные научные результаты. Так было установлено, что данная местность богата гранитом, известняком и гипсом, а также нефтью, каменным углем и солью.

Обосновавшись на каспийском берегу, Столетов решил действовать дальше и написал письмо туркестанскому генерал-губернатору Кауфману, в котором предложил осенью 1871 года организовать совместный поход на Хиву, а там подумать и об индийских границах. Главная роль в Хивинском походе должна была принадлежать туркестанским войскам, отряд Столетова наносил бы вспомогательный удар. Кауфману, разумеется, эта идея понравилась. Не против в принципе был и министр Милютин. Но «заговор генералов» сорвал министр иностранных дел Горчаков. Узнав о задумке военных, он устроил форменную истерику императору, убедив последнего, что как только англичане узнают о нашем походе на Хиву, то дело может дойти до войны.

– Неужели англичанам так дорога эта Хива, что они станут из-за нее драться с нами? – удивился поначалу император.

– Ваше величество, англичане будут драться не за Хиву, а за Индию, полагая, что наше наступление – это продвижение к индийским границам! – ответил Горчаков.

– А вы попробуйте заверить их в обратном! – подмигнул Александр.

– Это просто невозможно! – не отреагировал на подмигивание Горчаков. – В Лондоне сидят не идиоты, а профессионалы. Поверьте, диверсия, задуманная Милютиным и Столетовым, – авантюра, которая не только преждевременна, но и опасна.

– Что ж, возможно, вы и правы, – погладил сивые бакенбарды Александр II. – Отложим сие мероприятие до лучших времен.

Надо сказать, что основания у Горчакова для опасений были. Он хорошо помнил, как уезжающий из столицы Столетов, без обиняков заявил ему:

– Как вы понимаете, я не намерен засиживаться на каспийских пляжах, а планирую двинуться на Герат, будучи уверенным, что вся Индия тогда будет в огне!

Поэтому, от греха подальше, с подачи Горчакова, Столетова наградили орденом Владимира 3-й степени и срочно отозвали в Петербург. Вместо него командиром Красноводского отряда был назначен менее амбициозный подполковник Генерального штаба Маркозов.

Приняв в министерстве разобиженного Столетова, Милютин дружески похлопал его по плечу:

– Ты, Николай Григорьевич, не печалься. Обещаю, что первое интересное дело в Азии будет твоим, а пока немного передохни! Поверь, долго бездельничать не придется!

Так как в России существовало правило служебного ценза, согласно которому офицер, прежде чем занять генеральскую должность, должен был обязательно откомандовать полком, Столетов был назначен командиром Уральского пехотного полка. Уже через год, на смотре в присутствии императора, Уральский полк получил наивысшую оценку. Александр II, вызвав командира, объявил ему благодарность. Присутствовавший при этом военный министр, отозвав Столетова в сторону, спросил его мнение о реалистичности плана Кауфмана на Хиву и возможных политических последствиях.

– Считаю, что Хиву мы усмирим легко. А после нам следует завязать дружбу с эмиром Афганистана. Шир-Али тяготится англичанами, которые лезут в его дела, и был бы рад найти покровительство России.

– Но это вряд ли понравится англичанам, – в раздумье ударил носком сапога по нескошенному одуванчику министр и, глядя, как разлетаются тычинки, добавил: – Видя наши успехи в Средней Азии, англичане опасаются за свои границы и вряд ли предоставят нам вполне свободный доступ в Хорасан, Белуджистан и Афганистан.

– Поэтому надо торопиться и немедленно снарядить посольство для переговоров в Кабул. Промедление может привести к печальным последствиям! – четко отрапортовал на это Столетов.

– Пожалуй, ты, Николай Григорьевич, прав, – покачал головой Милютин. – На ближайшем докладе я доложу твои соображения государю, а заодно проконсультируюсь у Горчакова.

Вспомним, что на переговорах с Англией в 1869 году по определению границ зон влияния в Средней Азии камнем преткновения встал именно вопрос определения границ Афганистана. Тогда Горчаков и его министерство, опираясь на сведения, собранные Кауфманом, доказывали, что северной границей Афганистана следует считать реку Амударью от слияния ее с рекой Кушкой до переправы Ходжа-Соля. Поэтому две области, расположенные к северо-востоку, Вахан и Бадахшан, Россия не желала признавать территорией Афганистана. Англия, наоборот, имея свой интерес, настаивала на включение Вахана и Бадахшана во владения афганского эмира.

Теперь же, чтобы устранить возможное политическое противодействие Англии и развязать себе руки в отношении Хивы, Александр II решил уступить англичанам. В январе 1873 года Горчаков отправил Бруннову депешу с уведомлением английскому правительству о том, что Россия признает принадлежность Вахана и Бадахшана афганскому эмиру, а также самостоятельность Афганистана во внутренних и внешних делах.

Ход, сделанный Россией, был красив и своевременен. Неожиданно получив столь щедрый подарок, Англия уже не могла устраивать политический скандал из-за Хивы. Что касается эмира Афганистана, то, заполучив на дармовщинку две богатые провинции, он высоко оценил бескорыстие России, проникнувшись особой признательностью к генерал-губернатору Туркестана Кауфману, которого считал главным дарителем. Как показало время, в той ситуации политический ход Александра II и Горчакова был единственно верным.

Надо сказать, что с конца 60-х годов XIX века в Большой Игре Россия все чаще оказывалась на шаг впереди Англии. В Лондоне и Калькутте скрежетали зубами, но ничего не могли поделать. Чего только стоило более чем своевременное учреждение Туркестанского генерал-губернаторства, которое позволило создать мощную государственную структуру вблизи английских владений и отнять у англичан последнюю надежду на захват Средней Азии. Правда, у Лондона некоторое время еще оставалась призрачная надежда на захват юго-восточного побережья Каспия. Данная территория не имела единого правителя, принадлежала нескольким полукочевым племенам, и контроль над ней мог стать решающим на данном этапе Большой игры. Но высадка Красноводского отряда полковника Столетова отняла у англичан и эту возможность!

В те дни премьер-министр Дизраэли докладывал королеве Виктории:

– Русские должны быть выдавлены нашими войсками из Средней Азии и сброшены в Каспийское море!

– Я не против, – жеманно пожимала плечами королева. – Действуйте, как считаете нужным!

Но сочинять планы всегда проще, чем воплощать их в жизнь. К открытой войне с Россией Англия была не готова, а мелкие провокации большого успеха не приносили. Не удалось англичанам вовлечь в очередную войну с Россией и Персию, на что так рассчитывали в Лондоне.

Интересно, что в это же время в российское посольство в Лондоне тайно обратились лидеры ирландских националистов с предложением создать в составе русской армии бригаду ирландских добровольцев, готовых воевать против англичан в Азии. Предложение по дипломатическим причинам было отвергнуто и сейчас вспоминается историками как некий казус. А, честно говоря, было бы любопытно увидеть ирландскую бригаду под русским флагом в предгорьях Гиндукуша!

Потерпев поражение в политической партии вокруг Каспия, 30 октября 1869 года Лондон обратится к Петербургу с идеей «сердечного согласия» (entente cordiale), прообраза будущей Антанты, о сферах влияния двух империй. Но эти переговоры должного понимания у нас не нашли и растянулись на долгие годы.

К началу 70-х годов XIX века политическая ситуация в Центральной Азии выглядела следующим образом. Персия держалась равноудаленно от Англии и России, отдавая при этом все же предпочтение последней. Афганистан находился под перманентным влиянием Англии. Это влияние не было полным, и эмир Шир Али больше тяготел к России. При этом сама Россия, соблюдая паритет с англичанами, никаких шагов навстречу эмиру не предпринимала. Бухарское и Кокандское ханства к этому времени полностью перешли в нашу зону влияния, став российскими доминионами, и поэтому никакой политической самостоятельности уже не имели. Теперь в Средней Азии оставалось лишь одно независимое государство, являвшееся яблоком раздора между участниками Большой Игры, – Хива.

…Хивинское ханство занимало тогда огромную площадь – всю нынешнюю Туркмению, север Узбекистана, полуостров Мангышлак и дельту Сырдарьи. Но в реальности это был весьма рыхлый конгломерат совершенно разных народов и племен. Так в Хорезмском оазисе вокруг Хивы жили крестьяне-сарты и узбеки. По степям же и пустыням кочевали казахи, каракалпаки и туркмены, у которых была собственная знать. Поэтому реальная ханская власть распространялась лишь на Хорезмский оазис.

Благодаря непроходимым пустыням, разбойничье гнездо Хивы веками чувствовало себя безнаказанно. Возделывая плодоносные оазисы низовьев Амударьи руками рабов-персов, ежегодно доставляемых на рынки туркменами, хивинцы, со своим трехсоттысячным населением, представляли собой странную химеру, которая существовала на границе с Российской империей и с которой до поры до времени ничего нельзя было поделать.

Надо сказать, что во время столкновения России в конце 60-х годов с Кокандом и Бухарой Хивинское ханство благоразумно держалось в стороне.

Тогдашний хивинский правитель Мухаммед Рахим-хан пришел к власти в 1864 году, после смерти своего отца. В Мухаммеде Рахим-хане сочеталось несочетаемое. Утонченный восточный вкус к поэзии и музыке соседствовал с приверженностью к работорговле и рабскому труду. Он собрал вокруг себя лучших поэтов, каллиграфов, переводчиков, историков Хорезма, лично возглавлял этот кружок интеллектуалов, сочинял стихи под псевдонимом Фируз и одновременно покровительствовал самым оголтелым и безжалостным разбойникам, привечая их в своем ханстве. Мухаммед Рахим-хан любил проводить вечера в беседах с учеными мужами, обожал дебаты по религиозным вопросам, запоем читал исторические произведения, наизусть цитировал своего кумира Алишера Навои:

…На шахские короны и пышные одежды

Мне надоело смотреть.

Мне достаточно одного моего простого узбека,

У которого на голове тюбетейка, а на плечах халат…

А по утрам отправлялся смотреть на казни, получая истинное удовольствие от вида отрубленных голов и воплей посаженных на кол…

В 1866 году Мухаммед Рахим-хан подчинил себе племя гордых йомудов, а год спустя, отведя один из рукавов дельты Амударьи – Лаудан, отнял воду у других туркменских родов, не признавших его власть и вынудив последних к капитуляции.

Подчинив туркмен, Мухаммед Рахим возомнил, что отныне он в состоянии бороться с Россией. Неудача походов на Хиву князя Бековича-Черкасского в 1717 году и Перовского в 1839 году, зыбучие пески и безводные пустыни, отделявшие ханство от остальной Азии, вселили в него уверенность в своей недоступности, а значит, и в безнаказанности. Поэтому Мухаммед Рахим начал пакостить России, разрешив нападения на наши купеческие караваны и захват купцов. Пленных волокли в Хиву, где продавали на невольничьем рынке. Причем главным покупателем являлся сам хан…

Все недовольные наступлением мира и спокойствия в Средней Азии разбойники и проходимцы стекались тогда в Хорезм, находя там приют и понимание. Говоря современным языком, Хива стала центром регионального торгового терроризма и криминала. Разумеется, никакая уважающая себя держава, а тем более такая великая, как Россия, терпеть у себя под боком такое уже не могла.

Но Хива была слишком твердым орешком, чтобы попытаться ее раскусить без должной подготовки. Поэтому Кауфман вначале разобрался с более близкими и доступными Бухарой и Кокандом, а затем обеспечил свой левый фланг и тыл занятием Кульджи и мирными отношениями с Кашгаром. Только после этого генерал-губернатор Туркестана обратил свой взор на далекую Хиву.

Еще по приезде в Ташкент, в ноябре 1867 года, генерал-адъютант фон Кауфман написал двадцатилетнему хивинскому хану письмо, в котором известил о своем назначении, о своих полномочиях вести переговоры с соседними ханами, объявлять войну и заключать мир.

С письмом поехал казахский султан Давлет Бушаев. Удивительно, но Мухаммед Рахим воспринял это письмо как заискивание со стороны Кауфмана и принял высокомерный тон. У Бушаева было отобрано оружие, и к сакле его приставлен охранник – личный палач хана, явный признак близкой расправы! Скорее всего, для верного казаха все закончилось бы печально, если бы в Хиву не пришло тогда известие о высадке в Красноводске отряда полковника Столетова. Впрочем, Бушаев все равно просидел в зиндане долгих три месяца. После этого его отправили обратно. На письмо Кауфмана занятый соколиной охотой хан так и не ответил. Вместо него это сделал его первый министр, что во все времена являлось вопиющим унижением.

Кроме того, сам ответ превзошел всякую меру хамства. Хивинский кушбеги (первый министр) писал: «Каждый государь владеет своей землей и народом, издавна ему подвластным, и войско его не должно переходить границы, нарушая этим мир. Однако же, выражение ваше, что обе стороны Сырдарьи принадлежат вашему управлению, похоже на нарушение прежних договоров, так как южная сторона Сырдарьи принадлежит нам… Если на южной стороне Сырдарьи разбойники будут беспокоить караваны, то усмирение их мы берем на себя, а если будут нападать по ту сторону Сырдарьи, то это уже ваша забота».

Кауфман был человеком умным, поэтому к выходке хивинского хана отнесся спокойно. Удивило генерал-губернатора другое. Ознакомившись с ответом, он вызвал к себе секретарей:

– Хивинцы пишут о каких-то границах по Южной Сырдарье? Разберитесь и доложите!

Вскоре на запрос в Министерство иностранных дел пришел ответ, что никаких договоров с Хивой о границах не существует и что, хотя хивинцы возбуждали тему о границах во время пребывания в Хиве нашего посла графа Николая Игнатьева, тот отклонил решение вопроса, сославшись на невозможность точного определения пограничной черты между государствами, окраины которых населены кочевниками.

– Мало того что разбойники, так они еще и наглые обманщики, – тяжко вздохнул Кауфман, ознакомившись со справкой МИДа. – Господи, с кем только ни приходится иметь дело!

Между тем произвол хивинских шаек в оренбургских степях стал нетерпимым. Теперь они разоряли уже не только мирных казаличинских казахов. Из-под Уральского и Эмбенского укреплений были угнаны все пасшиеся казенные и казачьи лошади. Чтобы хоть как-то образумить разбойников из Казалинска и Джизака были высланы в степь два рекогносцировочных отряда. Но как только отряды вернулись обратно, разбой возобновился.

– Восток всегда непредсказуем и непонятен, – рассуждал Кауфман в окружении своего генералитета. – Казалось бы, разгром Бухары должен был произвести впечатление на Хиву, но получилось все наоборот!

– В Хиве даже выше подняли голову, считая теперь себя единственной мусульманской державой, которая еще не бита русскими! – кивнул губернатор Сырдарьинской области генерал-майор Головачев, расправив свои знаменитые усы.

– Такое ощущение, что хивинцы нас просто провоцируют на нападение, полагаясь, что пустыни и в этот раз их защитят! – задумчиво произнес губернатор Семиречья генерал-майор Колпаковский.

– Покой нам только снится, – сыронизировал глава Зеравшанского округа молодой и боевой генерал-майор Абрамов. – Посудите сами! Проучили мы Коканд – тотчас ввязывается Бухара. Разгромили Бухару – вылезли со своими амбициями шахрисабзские беки. Управились с этими – подняли оружие вообще какие-то ничтожности, вроде коштутского и магианского беков. А теперь еще и хивинцы зашевелились!

– Странно не то, что невероятное поведение Хивы является очевидным, а то, что очевидность хивинской глупости является невероятной! – резюмировал начальник штаба генерал-майор Гейнс.

Генералы переглянулись, начальник штаба всегда любил выражаться предельно заумно.

– Надо принять за должное, что чужие уроки в Азии никогда никому не служат предостережением! Каждый желает испытать все на собственной шкуре, – продолжал Гейнс.

– Необходимо преподать еще один урок, теперь уже для самой Хивы! Посмотрим, насколько крепка ее шкура! – резюмировал Головачев.

Надо сказать, что Хива не ограничивалась высказыванием своего презрения к Петербургу и Ташкенту. В противоположном направлении она, наоборот, начала проявлять подозрительную инициативу. В конце 1868 года к английскому послу в Тегеране Элисону прибыли два депутата от туркмен рода Теке и Джемшиди. Посланцы просили о принятии ханства под покровительство Англии ввиду постоянного движения русских вперед. Посол уклонился от прямого ответа, но заверил депутатов, что русские не посмеют идти за Амударью. На прощание Элисон напутствовал ходатаев так:

– Я бы советовал вам составить военный союз племен, включая Хиву, чтобы вместе противостоять русским. Если такой союз состоится, Англия не останется в стороне от помощи!

Надо сказать, что тогдашний афганский эмир Шир Али-хан, по совету англичан, пытался создать обширный союз мусульманских владетелей. Сведения о деятельной переписке афганского эмира с Кашгаром, Кокандом и Хивой стекались к нам со всех сторон. Данный союз не состоялся, однако он сильно приободрил Хиву.

С весны 1869 года Хива начала вести уже откровенную подрывную работу против России. Степи наводнили провокационные прокламации хана и его министров. В одной из перехваченных прокламаций, скрепленных печатью Мухаммед Рахима, говорилось о том, что границей ханства был сначала Урал, потом Эмба и что движение русских за Эмбу есть прямое нарушение договоров, а потому хивинский хан призывает: «Отделяйтесь от неверных и разите их мечом ислама, а я посылаю вам войска!»

После этого начались беспорядки в оренбургских степях, так что почтовое сообщение Туркестана с остальной Россией было на время перерезано. Участились грабежи караванов и убийства русских мастеровых, направляющихся в Ташкент, сжигались почтовые станции, а люди угонялись в рабство.

Делать нечего, и в целях защиты от нападений в степь были посланы конные дозорные отряды.

Как только наши передовые дозоры замаячили у границ Хивы, Мухаммед Рахим-хан заволновался. Прежняя уверенность в своей недосягаемости сразу поколебалась. На очередном совещании у хана присутствовали первый министр – кушбеги, верховный судья – кази-калян и главный мулла шейх-уль-ислам. После долгого разговора было признано, что если русским удастся пройти пустыни, окружающие Хиву, то ни о каком сопротивлении нечего и думать. Полагаться на то, что Хорезм защитят пришлые разбойничьи шайки, было смешно, а большое ополчение долго содержать Хива не могла из-за недостатка хлеба. Но и сдаваться русским Мухаммед Рахим-хан не собирался.

Решено было отправить к русским послов, которые могли бы высмотреть там все, что нужно, протянуть время и поторговаться, нельзя ли отделаться подешевле. Но именно к Кауфману послов решили не посылать, зная, что его обхитрить не получится, тем более после тех оскорблений, которыми его подверг хивинский хан.

В результате послов снарядили к наместнику Кавказа и к оренбургскому генерал-губернатору. Ну а, чтобы насолить Кауфману, посла Баба-Назар-Аталыка отправили прямо в Петербург к русскому царю!

– Мне доносили купцы, что русские генералы грызутся между собой, как голодные собаки за брошенную кость! – важно разглагольствовал Мухаммед Рахим-хан. – Так мы бросим эту кость и посмеемся над их грызней!

Увы, хорезмские властители были очень далеки от российских реалий…

Прибыв в Тифлис и Оренбург, хивинцы пожаловались великому князю Михаилу Николаевичу и генералу Боборыкину на Кауфмана. Михаил Николаевич от встречи с хивинским посланцем отказался, и того опрашивали без него. Оба посла высказали притязания своего хана на левый берег Сырдарьи и пригрозили, что не выдадут русских пленных, пока вопрос о границах не будет улажен договором. Это был самый откровенный шантаж! Что касается Баба-Назар-Аталыка, то до Петербурга он не доехал. В Оренбурге, по распоряжению Министерства иностранных дел, его задержали. Послу было объявлено, что его не допустят ни к высочайшему двору и не примут от них писем, пока пленные не будут освобождены и пока не будет послано такое же посольство к Кауфману.

Впрочем, в чем-то Мухаммед Рахим-хан все же оказался прав. Понимая, что хивинский вопрос идет к развязке, наместник Кавказа великий князь Михаил Николаевич начал строчить в столицу письма, что с Хивой могут управиться только его кавказские войска, а другие военные округа, включая Туркестанский, тревожить вообще не стоит.

– Конечно, через Каспий до Хивы по карте не так уж далеко, но ведь там одни пустыни! Кавказцы поднаторели воевать в горах, но воевать в пустынях – это совсем иное! – сомневались в реальности кавказских претензий трезвомыслящие офицеры-операторы в окружных штабах.

– Ишь чего захотели! Всю славу и все ордена одним заграбастать! – заволновались карьеристы от Варшавы до Амура.

Несмотря на все мелкие дрязги, решающее слово в хивинском вопросе должно было остаться за Кауфманом.

…Получив от ворот поворот в попытке шантажа России, Мухаммед Рахим-хан послал своих людей в Индию к англичанам. В Калькутте взвесили все за и против и пришли к выводу, что вступать в открытую конфронтацию из-за Хивы им нет необходимости, так как игра не стоит свеч. Другое дело, если хан договорится с Россией, пойдя на уступки – отпустит рабов и на какое-то время затаится. Тогда появится реальный шанс послать в Хиву и советников, и оружие, а также «пободаться» с русскими относительно очередного пересмотра зон влияния, отторгнув Хиву себе.

Именно это и посоветовал вице-король Джон Лоуренс посланцам далекого Хорезма:

– Смиритесь перед Россией, исполняйте все ее требования, да и впредь не подавайте ей никаких поводов к неудовольствию. Пусть русские успокоятся и забудут о вас. Ну а мы вас не забудем!

Расставшись с послами, Лоуренс принял из рук мальчика-пажа раскуренную трубку:

– Доведенная до крайности хивинскими разбоями, Россия рано или поздно, но раздавит Хиву, после чего, без сомнения, станет твердой ногой на Амударье. А это не может быть желательно для нас. Не уверен, что хивинский хан последует моему совету, который дал бы ему какой-то шанс, как, впрочем, и нам!

– Что же мы можем сделать в отношении Хивы? – спросил его губернатор Мадраса Фрэнсис Непир.

– Увы, ничего! Пока нам придется перейти в зрительный зал и уже оттуда наблюдать за разворачивающейся драмой, – ответил вице-король.

– И мы ничего не можем предпринять? – воскликнул фальцетом женоподобный Непир.

– Ну почему же, – саркастически хмыкнул Лоуренс и пыхнул трубкой. – Сидя в зале, мы можем аплодировать или свистеть, в зависимости от того, как будет разворачиваться драма!

Непростой была в это время ситуация и в Бухаре. Эмир Бухары Музаффар оказался не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Вскоре в Ташкент Кауфману стали приходить вести, что Музаффар, несмотря на всю оказанную ему помощь, пытается сколотить собственный союз против России, для чего устанавливает контакты с афганским эмиром, ведет переговоры с Хивой и даже со своими недавними врагами – шахрисабзскими беками. Ситуация осложнялась тем, что из-за холодной и малоснежной зимы 1870 года в ряде областей Бухарского ханства случился неурожай. Как это обычно бывает, из-за бескормицы начался падеж скота. Из доклада Кауфмана: «Шайки голодных бедняков стали бродить по ханству, производя серьезные беспорядки. Фанатичное же духовенство всеми мерами подстрекало эмира против нас, указывая ему в один голос на важность утраченной в 1868 году житницы (то есть Самаркандского оазиса. – В.Ш.)».

После заключения мира с Петербургом и фактического превращения ханства в российский протекторат, а также начавшегося голода на эмира Музаффара снова ополчились воинственные шахрисабзские беки, увидевшие в этом ущемление своей власти. Вслед за ними отказались подчиняться Бухаре и беки верховьев Зеравшана. Будучи не в силах совладать с мятежниками, Музаффар обратился за помощью к генерал-губернатору Туркестана.

Непосредственным поводом к началу боевых действий послужило то, что в Шахрисабзе нашел убежище предводитель разбойничьей шайки Айдар-ходжа, совершавший набеги на границы Зеравшанского округа. Начальник округа генерал-майор Абрамов потребовал выдачи разбойника, но получил отказ.

Кауфман принял решение наказать ослушников. Весной 1870 года для усмирения буйных беков им были направлены отряды генерал-майора Абрамова (усиленный батальон) и полковника Деннета (усиленная рота).

Отряд Абрамова покинул Самарканд 25 апреля, пройдя полтораста верст вверх по Зеравшану и достиг кишлака Обурдан. Туда же подошел и отряд Деннета, который двигался из Ура-Тюбе через горный Аучинский перевал. Объединенный отряд двинулся к кишлаку Пальдорак, ставке матчинского бека, который, не испытывая судьбу, бежал. После этого Абрамов двинулся на восток, к ледникам Зеравшана, а Деннет повернул на север к перевалу Янги-Сабах. Перейдя перевал, Деннет обнаружил перед собой многотысячное войско матчинского бека и, не став испытывать судьбу, вернулся, чтобы снова объединиться с Абрамовым. После этого объединенный отряд снова двинулись на север, настиг противника и 9 июля разгромил его у северного выхода из перевала Янги-Сабах. Затем Абрамов и Деннет обследовали земли вдоль рек Ягноб и Фан-Дарья и озера Искандер-Куль.

В том же году Кауфман включил эти территории в состав Зеравшанского округа, назвав их – Нагорные Тюмени.

11 августа Абрамов подошел под стены города Китаба в Шахрисабзском оазисе. 12 августа, заложив батареи, наши начали осаду. Гарнизон Китаба насчитывал восемь тысяч человек, а его укрепления были достаточно мощны. Но Абрамов был уже опытен в штурме среднеазиатских крепостей. Поставив осадные батареи, он приказал начать обстрел крепости. 14 августа орудия пробили в стене первую брешь, после чего Абрамов решился на штурм. Солдаты штурмовой колонны, под началом полковника Михайловского, стремительно ворвались в город через брешь и поднялись на стены по приставным лестницам. За авангардом последовала резервная колонна майора Полторацкого, солдаты которого подожгли городской склад сена. После ожесточенных уличных боев Китаба пала. Потери составили более шестисот защитников города и два десятка наших солдат. Желая подчеркнуть, что карательный поход направлен исключительно против мятежников, Абрамов передал управление Шахрисабзскими оазисом эмиру Музаффару.

Тем временем шахрисабзские военачальники Джура-бек и Баба-бек собрали трехтысячное войско в Магианском бекстве. Против них немедленно выступили три роты нашей пехоты, и беки отступили. Шахрисабзская экспедиция ознаменовалась полным успехом, а мощь русской армии заставила эмира Музаффара отказаться от всех своих козней.

Таким образом, Россия навела порядок в Бухарском ханстве, а также совершила несколько рекогносцировочных походов в горный Таджикистан и в глубь туркменских земель.

Теперь оставалось лишь принудить к миру и спокойствию Хивинское ханство, которое по-прежнему держалось по отношению к нам не только вызывающе, но и откровенно враждебно, при этом все еще был злободневен вопрос «освобождения наших соотечественников, томящихся в тяжелом плену».

Мы уже говорили, что в 1871 году командиром Красноводского отряда вместо полковника Столетова был назначен полковник Генерального штаба Василий Маркозов (Маркозашвили). Сын генерала, он начал службу юнкером, участвовал в Крымской войне на Кавказе, отличился при штурме Карса, дрался с горцами, штурмовал аул Гуниб. Назначение Маркозова было закономерным: так как его отряд формировался на основе кавказских войск, то и командовать им должен был кавказец.

Военное министерство требовало от командира Красноводского отряда не отсиживаться в прикаспийских укреплениях, а проводить активную разведку в направлении Хивы, готовя плацдарм для возможного будущего генерального наступления.

Осенью 1871 года Маркозов произвел глубокую рекогносцировку территорий по Атреку и к Сарыкамышу. Когда туркмены отказались предоставить ему верблюдов, он отнял их силой и, составив большой караван, двинулся к Сарыкамышу, основывая по пути укрепленные пункты. Главной трудностью экспедиции стала нехватка воды. Тем не менее Маркозову удалось достичь далекого колодца Декча. После этого он перевел гарнизон Михайловского укрепления в более удобное селение Чикишляр на берегу Гассанкулийского залива, у впадения в него реки Атрек, по которой пролегал путь к главному кишлаку туркмен-текинцев Кизыл-Арвату.

Летом 1872 года Маркозов организовал еще одну экспедицию. Увы, прослужив всю жизнь на Кавказе, Маркозов не имел представления о специфике войны в пустыне. А в силу своего южного горячего характера к мнению более опытных подчиненных не слишком прислушивался. Все это имело негативные последствия. Началось с того, что в поход двинулись, не имея нужного количества верблюдов. Поэтому пришлось на имевшихся навьючивать гораздо больше, чем можно. Это привело к тому, что начался массовый падеж верблюдов, а это в свою очередь привело к тому, что пришлось бросать среди пустыни ценный груз…

Маркозов выступил из Чикишляра с двумя ротами пехотного Кабардинского полка. После 12-дневного марша достиг озера Топиатан в сухом русле Узбоя, где захватил караван, шедший из Хивы на Атрек. Затем к нему подтянулся почти весь Красноводский отряд. После этого Маркозов повел солдат вверх по Узбою и затем на Кизыл-Арват. 25 октября русские добрались до крепости Кизыл-Арват, но выяснилось, что туркмены оттуда ушли. Далее отряд двигался от колодца к колодцу, ожидая столкновения с противником, но туркмены всегда уходили, не принимая боя. Это выматывало людей и физически, и психологически.

После Кизыл-Арвата Маркозов направился на юго-восток, но и здесь все кишлаки пустовали. Отряд прошел кишлаки Кодж, Кизыл-Чешме, Бами и только в кишлаке Баурма обнаружил отряд текинцев, с которым имел перестрелку.

Одновременно пришло известие, что туркмены собираются напасть на ранее основанное нами Джамальское укрепление. Туда Маркозов выслал пять рот, во главе с полковником Клугеном, к колодцу Гяур и затем к Джамалу для «поднятия остальных войск». Когда Клуген подошел к Джамалу, тот уже осадили более двух тысяч туркмен и хивинских сарбазов. Клуген с ходу бросился в атаку и разбил противника. После чего снова направился на соединение с Маркозовым. Этот переход был очень тяжелым, так как пало много верблюдов.

Маркозов к этому времени дошел до колодца Декча, где начинался уже Хивинский оазис. Хивинский хан, по воле случая, как раз охотился в тех местах. Узнав о приближении русских, Мухаммед Рахим перепугался и поскакал в Хиву, сея по дороге панику. Добравшись до столицы, он наскоро собрал ополчение и двинул его к Декче.

Тем временем, соединившись, отряды Маркозова и Клугена двинулись через предгорную равнину Кюрендага назад к Чикишляру, куда и прибыли 18 декабря 1872 года. Возвращение было также очень тяжелым. Верблюды обессилили так, что приходилось бросать грузы, а это вело к сокращению провианта. К тому же пошли дожди, и в размытой глине вязли и люди, и верблюды. К концу похода в отряде осталось чуть больше трети верблюдов, да и те едва переставляли ноги. Закончилась вода, и люди пили собственную мочу…

К концу похода среди офицеров царило недовольство командиром. Многие сомневались, следовало ли ради мизерных успехов так выматывать людей, губить припасы и вьючных животных. Но сам Маркозов считал себя правым и любые советы, не слушая, отвергал.

Разумеется, хивинское ополчение уже не застало русских у колодца Декча. Обрадованный Мухаммед Рахим-хан хвастался, что это он прогнал неверных. Но, будучи неглупым человеком, он правильно расценил рекогносцировочный поход Красноводского отряда как преддверие большой войны и начал лихорадочно к ней готовиться.

Одновременно с завоеванием среднеазиатских ханств Россия продолжила движение по направлению к Китайскому Туркестану, примыкавшему к нашему Заилийскому краю. Там тоже было не все спокойно – кочевые калмыки Китайского Туркестана давно донимали набегами наших подданных – казахов. Когда же дунгане (китайцы-мусульмане) подняли мятеж против китайцев и образовали собственный Кульджийский (или Илийский) султанат. Располагался новый султанат к северо-востоку от Кашгара вдоль границ владений Якуб-бека. При этом новая мусульманская территория в долине реки Или контролировала стратегически важные проходы в нашу Южную Сибирь.

Почувствовав силу, кульджийцы стали нападать как на нас, так и на китайцев, все более яростно. Не имея возможности справиться с мятежниками, китайцы обращались за помощью к нашим властям. Но до поры до времени у нас тоже не было сил наказать разбойных дунган. Однако произвол на границах недавно завоеванного края был недопустим и опасен. Чтобы замирить население приграничных китайских областей, в 1869 году военный губернатор Семиреченской области генерал-майор Герасим Колпаковский с отрядом из трех рот и трех казачьих сотен двинулся в западнокитайские владения. Около озера Сайрам-Нор, встретив огромные скопища таранчинцев (так в России именовали жителей Кульджи), он вступил с ними в бой и рассеял их, а затем взял с боем крепость Каптагай.

Но таранчинцы и калмыки вскоре снова начали скапливаться у речки Борахудзир, поэтому Колпаковский направился туда и, наголову разгромив кочевников, занял крепостицы Мазор и Хоргос. Впрочем, из-за недостатка сил Мазор вскоре пришлось оставить. После этого в Заилийском крае стало тихо, но, как оказалось, ненадолго. Набеги, разбой и грабежи Большой Орды в русской приграничной полосе продолжились.

Что касается Кульджийского султаната, то он тоже проводил враждебную политику по отношению к России. Шайки с его территории постоянно грабили казахов Большой Орды в русской приграничной полосе и скрывались от возмездия в султанате. Тамошний правитель султан Алахан на все запросы и требования Колпаковского прекратить беспредел отвечал отказом. Более того, узнав о прибытии нашего отряда на реке Уртен-Музарт, он заявил:

– Если русские не уберутся, то я их просто вырежу!

Теряя терпение, Колпаковский чуть ли не ежемесячно запрашивал у Кауфмана разрешения на новый карательный поход, но тот отказывал, ссылаясь на нежелание Петербурга ввязываться в пограничные разборки с Китаем:

– Кульджа – мятежная провинция Поднебесной. Пусть китайцы сами принимают меры против наглого султана Алахана.

Понимая, что тучи над его головой сгущаются, Алахан обратился за помощью к правителю соседней Кашгарии Якуб-беку, предложив вместе выступить против России.

– Этот безумец хочет моей смерти! – заявил Якуб-бек, выслушав посланца султана. – Я слишком хорошо знаю могущество русских, чтобы на них нападать. Пусть Алахан потягается с Ярым-падишахом, а мы посмотрим, что из этого выйдет!

Ярым-падишахом в Средней Азии именовали Кауфмана. Якуб-бек свою карьеру начинал в Бухаре и Коканде, поэтому был достаточно осведомлен о силе русского оружия и ввязываться в авантюру с ними не желал. Он мечтал захватить Кульджу.

Надо сказать, что занятие Кульджи имело бы для нас стратегическое значение. Дело в том, что в этом случае перекрывался горный проход, по которому некогда ринулись на Русь орды монгольских завоевателей. Поэтому этот проход расценивался Главным штабом как аналог ведущего в Индию Хайберского коридора. Однако это было не единственным достоинством долины Или. Геологи Кауфмана прекрасно знали о богатых залежах полезных ископаемых. Одновременно долина служила главной житницей огромного региона. Принятие решения ускорило сообщение лазутчиков, что Якуб-бек сам собирается захватить Кульджу. Если бы это ему удалось, на нашей границе появилось бы достаточно мощное мусульманское ханство с предприимчивым правителем, пользующимся расположением англичан. Последствия этого для нас могли быть печальными.

В апреле 1871 года, после консультаций с Петербургом, Кауфман дал разрешение Колпаковскому навести порядок в разбойничьих землях. Вскоре Кульджа получила ультиматум от Колпаковского, в котором тот требовал выдать грабителей и разбойников, скрывающихся в султанате, возместить российским подданным нанесенный ущерб, а также разрешить русским купцам торговать в Кульдже. Это был ультиматум.

– Если же ваш султан откажется выполнить мои требования, то горько пожалеет! – сказал Колпаковский передавая свое письмо посланцам.

Получив письмо, султан Алахан медлил с ответом. Понять его было можно. Пчелы не могут воевать против меда, и Алахан, сам первейший из разбойников, не мог отдать на расправу свое ближайшее окружение.

Между тем грабежи и беспорядки на границе только множились.

По истечении срока ультиматума, в начале мая 1871 года, к границе с Кульджой выступил небольшой рекогносцировочный отряд полковника Михаила Ждан-Пушкина. Полковник был из артиллеристов, участвовал в Крымской войне и боях на Кавказе. Практически все свои чины Ждан-Пушкин получил вне очереди за боевые отличия, поэтому опыта ему было не занимать.

На границе Ждан-Пушкин соединился с небольшим Тяньшанским отрядом подполковника Елинского. Объединенный отряд подошел к Кетменскому перевалу, где был встречен огнем засевших на высотах таранчинцев. Но остановить русских не получилось, и разбойники были быстро выбиты с перевала. Ночевать солдатам и казакам пришлось на высоте 9 тысяч футов. Ночью ударил мороз, началась метель, поэтому к утру часть лошадей и верблюдов замерзла.

На следующий день, посланные в дозор казаки обнаружили огромную толпу таранчинцев, поджидавших спуска нашего отряда с перевала. Не стремясь вступать в бой в столь неблагоприятных условиях, Ждан-Пушкин решил отойти назад в долину реки Чалкадысу. Разбойники начали было преследовать наших, но, нарвавшись на картечь, бежали, понеся большие потери.

Теперь они преследовали отходящий отряд Ждан-Пушкина, не приближаясь, пока не получили еще несколько тысяч подкрепления. После этого последовала новая атаку, которая также была отбита с большими потерями для нападавших.

На следующий день кульджийцам удалось окружить наших и с возвышенностей открыть огонь. Однако в ходе шестичасового упорного боя противник снова понес большие потери и откатился за Кетменский перевал. После этого наш отряд перешел границу и вернулся к месту своей постоянной дислокации. За время боев наши потери составили трое убиты и восемь раненых.

Поняв, что надо действовать серьезно, Колпаковский начал формировать для похода на Кульджу более мощный отряд. Чтобы отвлечь противника от главного пути наступления, полковник Михайловский с двумя ротами пехоты, четырьмя орудиями и полусотней казаков, а также группой джигитов выдвинулся к таранчинскому кишлаку Кетмень. Навстречу им выступили кульджийцы, но после атаки казаков быстро разбежались по местным оврагам, откуда вели беспорядочный и неточный огонь.

Постепенно выбивая местных из оврагов, казаки и пехота к вечеру подошли к Кетменю. На следующий день, выбив противника с выгодных позиций, Михайловский занял кишлак, обратив кульджийцев в бегство. Казаки преследовали беглецов еще десять верст. Но на этом сражение за Кетмень не закончилось.

Воспользовавшись тем, что ночь на 31 мая была темной, а русские, устав от боя должны были спать, более трех тысяч кульджийцев подкрались вплотную к нашему лагерю и на рассвете бросились на него со всех сторон. Однако застать нас врасплох не получилось. Как оказалось, дозоры вовремя заметили крадущегося противника, поэтому отряд уже ждал нападения во всеоружии – казаки на лошадях, а пехота с заряженными ружьями.

Подпустив атакующих вплотную, пехота начала расстреливать их точными залпами. Одновременно начала бить в упор картечью и артиллерия.

Очевидцы позднее вспоминали, что кульджийцев в присутствии самого султана и главных военачальников показали в том бою небывалую отвагу и, невзирая на страшные потери, бросались в рукопашный бой.

Однако и самому большом мужеству бывает предел. После четырехчасового противостояния нападавшие были опрокинуты и обращены в бегство. Беспорядочно бегущего противника преследовали казаки, рубя на скаку отставших.

Войско султана потерпело сокрушительное поражение, а потери были просто катастрофически. Более того, отныне местные уверовали в непобедимость казаков и более уже не только никогда не нападали на казаков, но всегда бежали от них при их появлении.

Вскоре после битвы за Кетмень главный отряд генерала Колпаковского двинулся к реке Хоргос, за которой, по донесениям лазутчиков, султан Алахан собирал новое войско. Состав отряда Колпаковского был весьма впечатляющ: почти семь рот пехоты, пять казачьих сотен (четыре – Сибирского войска и одна – Семиреченского), а также несколько сотен верных казахов. Артиллерия отряда насчитывала десять орудий.

Когда наш авангард перешел Хоргос, кульджийцы, увидев казаков, начали отходить к лагерю. Казаки преследовали противника, выбивая его со всех позиций, пока не обратили в полное бегство.

А дальше произошло вообще нечто невероятное. Преследуя отходивший авангард противника, казаки на кураже ворвались в главный лагерь противника у кишлака Алимту. Это вызвало невероятную панику. После этого начался совершенный разгром войска султана.

Более четырех тысяч таранчинцев в ужасе бежали во все стороны. При этом в результате боя потери казаков составили пять раненых, двое из которых остались в строю. Захватив брошенный лагерь султана Алихана у кишлака Алимту, Колпаковский двинулся к крепости Чинга-ходзи. Быстрому продвижению мешали изрезанные арыками поля. Когда же наши все-таки подошли к крепости, казаки быстро разогнали подступившую было кульджийскую конницу и остановились в садах на ночевку.

Утром наша пехота атаковала пятитысячное войско кульджийцев, снова обратив его в бегство. Преследуя бегущих, наши солдаты ворвались в крепость и захватили ее без боя.

То же самое произошло и со следующей крепостью – Суйдун. Увидев страшных казаков, крепость сразу же сдалась на милость победителей.

После этого сибирские казаки настигли часть войск султана в долине реки Или у кишлака Баяндай. Но реального боя не получилось – кульджийцы, побросав сабли и пики, просто разбежались.

Спрятавшись в Кульдже, султан Алихан наконец-то понял, что проиграл.

20 июня Колпаковский получил его письмо с просьбой остановить наступление и начать переговоры.

– Я начну переговоры только тогда, когда мне выдадут всех преступников, грабивших российских казахов! – ответил Колпаковский переговорщикам.

21 июня Колпаковский двинулся уже прямиком на Кульджу. В пути он встретил посольство султана во главе с его старшим сыном. Тот выдал генералу одного из главных разбойников – некоего Тазабека. Следом к Колпаковскому прибыл и сам султан Алихан в окружении главных чиновников.

– Я отдаюсь в руки русского царя и прошу пощадить мой народ! – встал он на колени.

Выслушав разбойного султана, Колпаковский покачал головой:

– Я гарантирую вам и вашим подданным безопасность и неприкосновенность. Но я жду от вас возмещения материального и морального ущерба как от главного виновника сегодняшней войны!

22 июня Колпаковский вступил в Кульджу. Там он конфисковал казну султана и разоружил его армию. С разбойничьим гнездом в Кульдже было отныне покончено. На южных границах Семиречья установился покой, а сама Кульджа временно вошла в состав нашей Заилийской области.

Вскоре китайскому императору сообщили, что российские войска очистили долину реки Или от мятежников и будут удерживать ее до тех пор, пока он или кто-то другой не сможет защитить регион от посягательств властителя Кашгарии. Но императора это не убедило, и он потребовал немедленного восстановления своей власти в Кульдже. Петербург на это идти отказался. В отношениях между двумя державами возникла определенная напряженность. Впрочем, вскоре все успокоилось. Не тревожась больше о возможной конфронтации с Пекином, Кауфман возобновил переговоры с Якуб-беком по вопросам признания Кашгарии в ее тогдашних границах и развития взаимной торговли.

Позднее Кульджа и прилегающие к ней районы, занятые исключительно в целях умиротворения населения, были возвращены обратно Китаю.

В 1872 году начался новый этап Большой Игры – между Англией и Россией возобновились переговоры по разграничению зон влияния в Центральной Азии. Год спустя переговоры завершились. В результате обе стороны снова подтвердили, что для сохранения мирных отношений было бы желательно не допустить непосредственного соприкосновение их владений в Средней Азии. Как вариант, англичане предложили некую промежуточную нейтральную территорию, неприкосновенность которой бы гарантировала как Англия, так и Россия. При этом, как и раньше, под нейтральными территориями англичане видели Хиву, Бухару и Коканд. Это нас, разумеется, не устраивало.

В ответ Горчаков в который уже раз предложил объявить нейтральной территорией Афганистан, брав обязательство не вмешиваться в его внутренние дела. При этом Россия снова проявила завидную сговорчивость. Так, в Петербурге согласились признать в качестве северо-западной границы Афганистана линию, проходящую по его северной границе с пустыней, которая принадлежала туркменским племенам. Это было выгодно Англии и не слишком выгодно нам. Но и это не все! Если Россия изначально считала, что ханство Бадахшан должно было стать независимым от Афганистана и входить в нейтральный пояс между афганскими и среднеазиатскими владениями, то затем, идя навстречу англичанам, она согласилась отдать Бадахшан Афганистану, то есть фактически уступала его Англии. Да, уступки были огромными, но их ценой в Петербурге рассчитывали заставить Англию отказаться от претензий на Бухару, Коканд и Хиву.

Англичане потирали руки, поверив, что им удалось достичь важной победы, хотя формальный договор подписан не был. В реальности тогдашняя граница являлась лишь весьма условной линией на еще более сомнительной карте. Относительно гор Памира в Восточном Афганистане пока речи вообще не шло. Это было делом будущего.

Увы, наши щедрые предложения англичан не удовлетворили. Их аппетиты росли. Посовещавшись с вице-королем Индии лордом Мэйо, премьер-министр Джордж Кларендон пришел к убеждению, что один Афганистан (даже с Бадахшаном!) не может отвечать условиям нейтральной территории, поэтому необходимо расширить пределы нейтральной территории на север, то есть включить в него среднеазиатские ханства. Тем самым Россия снова отбрасывалась к границам Оренбурга. Это была уже откровенная наглость! Надо ли говорить, что посягательство Лондона было с гневом отвергнуто! Таким образом, вопрос о нейтральной территории снова повис в воздухе.

При этом перерыв в переговорах был больше выгоден нам, чем англичанам. Наши войска по-прежнему продвигались на юг, а это заставляло англичан сильно нервничать. Поэтому пауза в переговорах долго не затянулась. Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, англичане решили вместо переписки перейти к личным контактам. В Петербург прибыл член индийской администрации Дуглас Форсайт, имевший от лорда Мэйо разрешение вести переговоры по среднеазиатским вопросам.

– Расширение владений как России, так и Англии большею частью вызвано силой обстоятельств, ввиду чего границы обеих держав не могут считаться неподвижными! – задал тон переговорам Форсайт.

– Следовательно, никакое соглашение, воспрещающее расширение этих границ, не может иметь практического значения! – сразу же поставил его на место князь Горчаков.

– Если мы примем за теоретическую основу ваше утверждение, то окажемся в политическом тупике! – эмоционально отреагировал на слова российского министра индийский чиновник.

– Нисколько! – сдержанно усмехнулся в ответ Горчаков.

Сняв очки, он протер их бархатной тряпочкой и водрузил на переносицу:

– Для достижения политической устойчивости в Средней Азии следует ограничиться изысканием общих начал нашего политического положения.

В результате нелегких переговоров было решено принять нейтральный статус Афганистана в границах тогдашних владений эмира Шир Али-хана. Фактически все вернулось на круги своя.

При этом эмир должен был отказаться от всякого дальнейшего расширения территорий, а англичане обязывались прилагать все старания, чтобы отвратить его от таких попыток. Со своей стороны Россия брала на себя обязательство удерживать от вторжений на афганскую территорию не менее воинственного эмира Бухары.

Теперь дело оставалось за малым – определить границы владений эмира Шир Али-хана. Это было не так-то просто, потому что тот готов был объявить своей территорией земли чуть ли не до Каспия. Решение этого вопроса было возложено на туркестанского генерал-губернатора фон Кауфмана и английского посла в Петербурге лорда Лофтуса, который получил соответствующую инструкцию от лорда Грэнвилла.

Согласование проходило не без сложностей, но все же было достигнуто. Теперь мы, по крайней мере официально, могли действовать в Средней Азии без оглядки на Лондон. В свою очередь англичане успокоились, что мы пока больше не посягаем на Индию. И хотя достигнутое политическое равновесие в Средней Азии было шатким, но все же это было равновесие.

Надо признать, что благодаря достигнутому соглашению в течение десяти последующих лет между Бухарой и Афганистаном не возникало никаких серьезных пограничных инцидентов, а следовательно, не было поводов к выяснению отношений и между Россией и Англией. Итак, обе стороны взяли небольшой тайм-аут, который старались использовать с максимальной пользой для себя. Большая Игра вовсе не закончилась, она просто временно перешла в холодную стадию.

В Лондоне пока не догадывались, что уступки Петербурга по Бадахшану и Вахану были лишь дымовой завесой для последующего смелого броска вперед, который уже планировали в Главном штабе российской армии.

Началось с того, что на чрезвычайной сессии Государственного совета император Александр II предложил обсудить экспедицию против Хивы. Секретные приготовления к ней уже шли и раньше, но соглашение по афганской границе создало для экспедиции идеальную ситуацию, так как отныне Лондон уже никак не мог помешать захвату Хивы. К сожалению, на этот раз английская разведка в Петербурге сработала хорошо, и вскоре в Лондоне узнали о замыслах российского императора. Англичане немедленно потребовали гарантий, что в Центральной Азии русские не планируют никаких новых завоеваний. О том, как ответил Петербург, версии разнятся. По английской – канцлер Горчаков заверил, что никаких завоеваний больше не будет, то есть фактически нагло обманул англичан. По нашей версии, мы вообще ничего не ответили, так как Хива теперь находилась в нашей зоне влияния и советоваться по этому поводу с англичанами просто не имело смысла.

Пока в столице занимались вопросами стратегическими, Кауфман занимался вопросами практическими. Не теряя времени, он направил в Кашгар чиновника с инструкциями предложить Якуб-беку признание его прав на захваченную провинцию в обмен на открытие рынка для российских товаров, при одновременном ограничении доступа туда англичан. Под впечатлением от разгрома Кульджи Якуб-бек оказался сговорчив, и переговоры прошли успешно. Но доверять на Востоке до конца нельзя никому: заверив Кауфмана в своем расположении, Якуб-бек тут же тайно отправил эмиссара в Индию. Посланец передал англичанам глубокое сожаление Якуб-бека по поводу его вынужденной дружбы с русскими и пригласил в Кашгар для переговоров английскую миссию.

Встревоженный известием о контактах Якуб-бека с русскими, новый вице-король лорд Нортбрук принял приглашение властителя Кашгара и летом 1873 года послал через Каракорум в Кашгар миссию во главе с уже известным нам Дугласом Форсайтом. Уже одно это говорит о том значении, которое в Лондоне и Калькутте придавали данной поездке.

– Ваша задача – добиться от Якуб-бека торговых льгот аналогично предоставленным русским, а также собрать как можно больше политических, стратегических, экономических и научных сведений о Кашгарии, – напутствовал одного из лучших английских дипломатов вице-король.

В состав миссии вошли офицеры-разведчики, военные советники и торговые эксперты. Их сопровождали отряды пехоты и конницы Корпуса разведчиков, переводчики, секретари, клерки и слуги – всего 350 человек и 550 верблюдов и мулов. Это значило, что либеральная политики «умелого бездействия» заканчивается.

Якуб-бек оказал Форсайту радушный прием, много обещал, но, несмотря на заверения в вечной дружбе между Кашгарией и Англией и на перспективы нового торгового союза, поездка закончилось полным провалом. В результате переговоров Форсайт, кроме пустых обещаний, в Калькутту ничего не привез. Кашгарские рынки для европейских товаров, в которые верили и англичане, и мы, оказались иллюзией. Скоро стало ясно, что хитрый Якуб-бек просто стравливает грозных соседей, чтобы сохранить власть. Поговаривали даже, что амбициозный правитель Кашгарии мечтает сам включиться в Большую Игру…

Впрочем, Якуб-бек позволил Форсайту в качестве жеста доброй воли отправить подполковника Томаса Гордона с двумя офицерам в Индию через Памир. Надо ли говорить, что англичане избрали маршрут, который, по их мнению, могли использовать русские, и тщательно его исследовали.

Английский историк Большой Игры Питер Хопкирк пишет: «Преодолевая снега, в которые пони порою проваливались по брюхо, часто пережидая жестокие бури, подполковник Гордон и его отряд тем не менее проехали 400 миль через Памир за три недели. В отличие от других сходящихся там крупных горных систем Гиндукуша, Каракорума и Тянь-Шаня – Памир состоит из обширного плато, разделенного горами и широкими долинами. Племена, живущие в окрестных областях, называют его Бам-и-Дунья, или Крыша Мира. Здесь почти нет человеческих жилищ, нет деревьев и другой растительности. Экспедиция Гордона имела целью заполнить как можно больше «белых пятен» на британских штабных картах этой малоизученной области, а также постараться ответить на некоторые жизненно важные стратегические вопросы. Сведения, с которыми весной 1874 года они возвратились домой, оказались весьма тревожными. Если правильно выбрать время, то Памир вовсе не так уж непроходим для современной армии, даже обремененной артиллерией… Наиболее уязвимыми перевалами, как выяснилось, были Бархил и Ишхаман, примерно в сотне миль к северо-западу от Гилгита. Хотя они расположены почти на равном удалении от самых близких британских и российских застав, подходы к ним с севера гораздо легче, чем с юга. Гордон полагал, что, если между двумя державами начнется состязание за их захват, русские почти наверняка победят. Большую часть года оба перевала можно преодолеть без особых проблем…»

В отчете Гордон указал, что через перевал Бархил и княжество Читрал русские могли достичь индийской границы всего за тринадцать дневных переходов. Такое же время потребует их путь через памирские перевалы Ишхаман и Гилгит.

Кроме того, Гордон со спутниками сделали еще одно страшное открытие. Они обнаружили, что Афганистан и Кашгария не граничат между собой, а разделены крупным горным хребтом шириной пятьдесят миль. Беда была в том, что, как только русские это выяснят, они немедленно заявят, что этот хребет – владение Коканда, а после этого смогут вбить «узкий клин российской территории» между Восточным Афганистаном и Кашгарией и оказаться еще ближе к Северной Индии. Встревожили Гордона и рассказы о русских агентах и караванах, постоянно посещавших регионы Афганистана, куда английским торговцам доступ был по-прежнему запрещен. В своем донесении Гордон настаивал на принятии срочных мер по усилению английских позиций на южных подходах к перевалам Бархил и Ишхаман. Этого можно было добиться, построив дорогу из Кашмира на север.

Неприятные открытия Гордона побудили Калькутту поощрить махараджу Кашмира Ранбира Сингха расширить влияние на северные территории, включая Читрал и Ясин, установив контроль над перевалами Бархил и Ишхаман, а в случае необходимости их захватить. Но Ранбир Сингх был не так прост и несколько раз тайно встречался с русскими купцами.

Об этом Дуглас Форсайт и доложил вице-королю Индии лорду Нортбруку:

– Я сейчас не ставлю вопрос о лояльности махараджи, но предупреждаю, что Британия серьезно рискует утратить доверие тех государств, которые она считает союзниками. Во всех концах Центральной Азии только и говорят, что мощь России возрастает и будет расти и впредь, а Англия ее боится. В результате некоторые правители начинают задаваться вопросом: а не пора ли переориентироваться на тех, чью растущую мощь признают в Азии?

– Что ж, – покачал головой вице-король, – будем принимать ответные меры!

Имперская шахматная доска в очередной раз расширилась, и игра на ней стала еще запутаннее и напряженнее…

Весной 1874 года в Лондоне в очередной раз пало либеральное правительство Гладстона, к власти вернулись тори. Новым премьер-министром стал Бенджамин Дизраэли, истово веривший в великое будущее Британской империи и являвшийся законченным русофобом. Его убеждения полностью разделяла и королева Виктория.

В своей первой речи перед парламентом Дизраэли сказал так:

– Мой предшественник наглядно продемонстрировал свою слабость перед русскими. Я исправлю это положение. Наступило время наступательной политики, и ее приоритетом будет безопасность Индии.

Больше всего Дизраэли и его государственный секретарь по делам Индии лорд Солсбери боялись попыток Петербурга заполучить некую точку опоры в Афганистане.

– В случае успеха русских в Кабуле это может быть использовано для создания нам проблем в Индии или даже для сил русского вторжения, – поделился своим взглядом на проблему Солсбери.

– Согласен с вами, Роберт! – кивнул ему премьер-министр. – Потому заботимся учреждением нашей постоянной миссии в Кабуле и открытия представительств в Герате и Кандагаре. Этим мы пресечем все русские поползновения.

Для осуществления новой жесткой политики премьер-министр назначить вице-королем Индии вместо ставленника либералов Нортбрука более амбициозного лорда Литтона.

Уже уезжая из Индии, лорд Нортбрук предупредил своего сменщика:

– Отказ от политики «умелого бездействия» подвергнет Британию риску новой ненужной и дорогостоящей войны с непредсказуемым соседом. Не надо вмешаться во внутренние дела взрывоопасного Афганистана!

Предупреждение его, увы, осталось незамеченным. Лорд Литтон, вооруженный инструкциями новой «наступательной политики» Дизраэли, энергично взялся за дело.

Прежде всего, они вместе с Дизраэли объявляли королеву Викторию императрицей Индии, дав понять России, насколько дорога Индия для Англии.

Следующим шагом стал тайный выкуп 40 % акций недавно открытого Суэцкого канала. Отныне Англия стала крупнейшим акционером компании Суэцкого канала. И самый короткий морской путь из Англии в Индию теперь находился под контролем Лондона.

Еще одной серьезной мерой усиления контроля за Индией стала прокладка подводного телеграфного кабеля между Лондоном и Калькуттой. «Пока Британия правит морями, телеграммы будут в безопасности от врагов, – объявляла «Таймс». – Чтобы отыскать и поднять кабели, нужно не только знать их точное расположение, но и иметь специально оснащенное судно с надлежащим оборудованием и обученным экипажем, а также куда больше времени, чем будет на эту задачу отпущено. Кабельные линии пролегают вне крупных корабельных трасс, и никакое судно, занятое их поиском, не ускользнет от внимания». Теперь вся информация из Индии приходила в Уайтхолл всего за несколько часов.

Кроме этого, Литтон пытался вовлечь в оборонительный союз ранее никому особо не нужный Белуджистан – область на северном побережье Индийского океана, на стыке Ближнего Востока и Индостана. Через Белуджистан пролегал перевал Болан, ведущий из Афганистана в Индию, который, по мнению англичан, так же мог быть использован русскими. В 1875 году туда был послан капитан Роберт Сендмен, который помог хану Калата успокоить недовольных и добился его расположения. В результате хан согласился передать Англии в аренду примыкающий к перевалу Болан регион, а также близлежащую крепость Кветта.

С Афганистаном ситуация была сложнее. Когда эмир Шир Али в начале 1873 году обратился к лорду Нортбуку с предложением заключить оборонительное соглашение против русских, тот, следуя инструкциям либерала Гладстона, отверг это предложение. Эмир был возмущен отказом и в отместку начал налаживать контакты с генералом Кауфманом в Ташкенте. Сразу после смены власти в Лондоне англичане спохватились. Теперь премьер-министр Дизраэли приказал новому вице-королю Литтону немедленно загладить вину перед Шир Али и снова переманить его на свою сторону. Литтон предложил эмиру его же соглашение, но с дополнительным условием – поселить в Кабуле или Герате постоянного английского представителя. Но Шир Али держать при себе соглядатая отказался.

– Если вице-король хочет начать со мной переговоры, то для этого незачем приезжать в Кабул. Достаточно встретиться на границе или в Калькутте! – велел передать Литтону эмир Афганистана.

Теперь уже разобиделся лорд Литтон. Удивительно, но еще недавний завсегдатай столичных богемных салонов, знаток лирической поэзии и тонкой живописи неожиданно переменился. Теперь, пугая своих подчиненных, Литтон вещал:

– Скажу честно, перспектива войны с Россией меня не пугает, а возбуждает. Как сама Индия отнесется к этому, меня нисколько не тревожит. Будет лучше, если война с Россией случится сейчас, чем потом. Пока мы в Азии вдвое сильнее русских и располагаем лучшими базами для нападения. В случае войны вокруг северных границ Индии следует разлить огненное море, подстрекая ханства подняться против их русских хозяев!

Слыша столь воинственные выказывания шефа, чиновники на всякий случай начали отправлять жен в метрополию. А вдруг Литтон и в самом деле развяжет войну с Россией и безжалостные казаки ворвутся на просторы Индостана?

Почувствовав смену политической конъюнктуры, подал голос член консультативного органа правительства Совета по Индии и ветеран Большой Игры Генри Роулинсон, мгновенно выбросивший на прилавки новый опус «Британия и Россия на Востоке»,

И хотя ничего нового в этой книге ветеран Большой Игры не сказал, ее расхватали, как горячие пирожки. Более всякого читателей возбудила цитата: «Россия может предложить афганцам грабить Индию. Мы же не можем предложить им ничего, потому что в Туркестане грабить нечего».

Но серьезные политики над новым творением Роулинсона только посмеялись. Ехидней всех был лорд Солсбери:

– Много недоразумений в книге Роулинсона проистекает оттого, что он использовал для своих размышлений мелкомасштабные карты. Если бы он использовал карту крупномасштабную, то нашел бы, что расстояние между Россией и Британской Индией отстоит не на палец, а на более большие расстояния. Вывод может быть только один – учить географию!

Справедливости ради надо сказать, что русские газеты были во многом аналогичны английским. Из тогдашней российской прессы: «Они (англичане. – В.Ш.) будут пытаться распространить свое влияние на Кашгар, Персию и все граничащие с нами центральноазиатские государства, и затем станут непосредственно угрожать нашим интересам в Азии… Нужно бдительно следить за ними и быстро принимать меры к отражению ударов, которые нам готовятся нанести».

В 1876 году, через год после выхода книги Роулинсона, в Калькутте был издан английский перевод двухтомного труда российского классика Большой Игры полковника (впоследствии генерала) М.А. Терентьева «Россия и Британия в борьбе за рынки Центральной Азии». Помимо всего прочего, Терентьев обвинял англичан в тайной раздаче оружия туркменским племенам против России. Он утверждал, что верный сторонник политики «умелого бездействия» Джон Лоуренс был изгнан с поста вице-короля Индии за недостаточное русофобство. Обвинял полковник англичан и за безжалостную эксплуатацию индусов. «Уставшие до смерти аборигены, – писал Терентьев, – ожидают теперь врача с севера. С его помощью у них есть все шансы разжечь пожар, который охватит всю Индию и таким образом позволит сбросить британское ярмо». Под «врачом» подразумевалась, конечно же, Россия.

По поводу российского вторжения в Индию Терентьев заявлял, что, если империи начнут войну, «тогда мы, разумеется, воспользуемся преимуществом близости Индии к нашим нынешним позициям в Средней Азии». Он считал высокой вероятность успеха Индийской экспедиции из-за недовольства местного населения английским правлением. В преодолении горных перевалов Терентьев не видел особых проблем: мол, опыта в этом деле русской армии было не занимать!

Удивительно, но книга Терентьева не дает покоя англичанам и сегодня. Современный английский историк Питер Хопкирк считает ее вообще программной для русского генералитета и пишет: «Нужно сказать, что взгляды Терентьева относительно Большой Игры были полной противоположностью тому, что князь Горчаков пытался внушить британскому правительству. Отметим, что в России, где печатное слово жестко регулировалось цензурой, издание могло увидеть свет, только если мысли полковника были одобрены на высочайшем уровне. Весьма вероятно, что оно было предназначено только для внутреннего пользования, а не для глаз британцев. Это подтверждается другими примерами стратегии двойной политики России. Одна, исходящая из Петербурга, была официальной и склонной к компромиссам. Другая, неофициальная и агрессивная, была в употреблении внутри страны, хотя при необходимости всегда могла быть дезавуирована. Книга Терентьева ясно отразила настроения русских. Она была особенно ценна именно потому, что мало кто знал, о чем на самом деле думает русский военный в Средней Азии, не говоря уже о том, что творилось в новых областях империи к северу от Амударьи. Один из британских офицеров, читавший работу Терентьева в русском подлиннике, весьма заинтересовался деталями. А их можно было уточнить только там, на месте».

Что сказать, накал взаимного недоверия, подозрительности и враждебности был тогда силен, как никогда…

ГЛАВА шестАЯ

В течение двух лет генерал-губернатор фон Кауфман упорно добивался разрешения на военную экспедицию против Хивы. Бывая в Петербурге, он устал внушать чиновникам министерства иностранных дел:

– Господа! Поймите же, что спокойствие и мир возможны лишь в том случае, если хан обеспечит безопасность наших купцов в Хиве, накажет участников нападений на караваны и перестанет вмешиваться в дела казахских племен. Но он на это никогда не пойдет, так как живет на то, что занимается грабежом!

Чиновники Министерства иностранных дел пожимали плечами:

– Возможно, в чем-то вы и правы, но с точки зрения большой политики нам сегодня гораздо важнее баланс с Англией, чем конфронтация с ней из-за каких-то караванов на краю географии!

– Увы, но именно там, на краю географии, сегодня и решается судьба будущего России и всего мира, – раздраженно отвечал Кауфман, но его уже никто не слушал.

В начале 1873 году, с подачи канцлера Горчакова, Россия окончательно согласилась на присоединение Бадахшана к Афганистану, а следовательно, переходу его в сферу влияния англичан. Отныне границами раздела влияния между державами признавались реки Пяндж и Амударья.

Чтобы окончательно умиротворить Лондон, посол Шувалов заявил министру иностранных дел Англии Левесону-Гауэру:

– Россия не намерена присоединять Хиву к своим владениям.

– Что же вы собираетесь с ней делать? – недоверчиво сощурил глаза министр-либерал.

– Отгородимся пустыней и пусть тамошний хан варит плов в своем оазисе! – усмехнулся Шувалов.

В тот же день в Калькутту улетела телеграмма, что русские решили изолировать Хиву, поэтому следует срочно отправить туда агентов, чтобы склонить хана к союзу с Англией.

Однако в то время, когда звучали заверения нашего посла, в далеком Ташкенте уже началась подготовка военной экспедиции. Кауфман не мытьем, так катаньем, но добился разрешения от Александра II на проведение операции. Винить посла Шувалова в преднамеренной дезинформации нельзя. Ни он, ни его шеф Горчаков были просто не поставлены в известность об уже принятом решении относительно судьбы Хивы. Это тоже было частью плана мудрого Кауфмана.

Начиная планирование похода на Хиву, генерал-губернатор Туркестана заявил:

– Нам нет надобности, присоединять даже часть территории Хивинского ханства, так как это поведет к излишнему расширению границ и усложнению дела вообще!

– Как же вы видите финал компании? – поинтересовался у него начальник штаба Троцкий.

– Мы можем ограничиться штурмом Хивы, повергнем в прах сосредоточие ханского авторитета и нанесем поражение главных скопищ его войск. Главное – доказать Хиве ее досягаемость и слабость.

Троцкий умел быть жестким:

– А что будем делать, если главные скопища уклонятся от боя, а «средоточие авторитета» сдастся без сопротивления? Какие тогда понадобятся осязательные доказательства?

Кауфман пропустил вопрос мимо ушей и закончил свою мысль:

– Обязательно возьмем большую контрибуцию, дабы другим пример был, а если не хватит денег, то заберем хлопком, шелком и другими товарами.

Хивинская операция планировалась с еще небывалым для Средней Азии размахом. Недаром современники назовут ее впоследствии «Большим походом». Солдаты были снабжены полушубками с меховыми воротниками, валенками, обшитыми кожей, кошмой для подстилки, медными чайниками и палатками-юламейками. Были новинки и в продовольствии – мясные консервы, картофельный концентрат Китары, сухие щи Данилевского и бульон Либиха. Если еще недавно солдаты восточных пограничных округов были вооружены старыми шомпольными ружьями. То теперь для хивинской экспедиции были высланы новейшие игольчатые однозарядные винтовки Карле, стрелявшие далеко и точно.

В операции должны были принять участие войска Туркестанского, Оренбургского и Кавказского военных округов. Туркестанский округ формировал две колонны – Джизакскую и Казалинскую, под началом генерал-майора Головачева и полковника Голова. Оренбургский военный округ выставлял отряд генерал-лейтенанта Веревкина. Войска Кавказского округа сформировали два отряда – Мангышлакский и Красноводский полковников Ломакина и Маркозова. Каждая колонна включала до сводной пехотной бригады, несколько казачьих сотен и около десятка орудий с обозом. Общее руководство походом Кауфман взял на себя, выступая с Джизакской колонной.

Согласно плану Кауфмана, наступая с разных направлений, колонны войск должны были атаковать Хиву одновременно с пяти направлений. Выдержать такой удар хивинский хан был просто не в состоянии.

Так как Кауфман являлся начальником всех следующих к Хиве отрядов, он формально передал командование Туркестанским отрядом генерал-майору Головачеву, хотя в реальности тот только выполнял приказы генерал-губернатора. Начальником полевого штаба Кауфман определил опытного генерал-майора Троцкого, начальником артиллерии – генерал-майора Жаринова, начальником инженеров – полковника Шлейфера, начальником пехоты – генерал-майора Бардовского, начальником кавалерии – подполковника Головацкого, полевым интендантом – статского советника Касьянова, главным врачом – статского советника Суворова, а начальником топографической части – полковника Жилинского. Науку в походе представлял член Петербургского общества естествоиспытателей магистр зоологии Михаил Богданов. Кроме этого, при Туркестанском отряде следовал великий князь Николай Константинович. Великий князь являлся первенцем младшего брата императора Александра II великого князя Константина, названный в честь своего деда – императора Николая I. Это был двухметровый красавец, светский шалопай, искатель приключений и кумир золотой молодежи, которого в семье звали Николой, а в гвардии – «украшением правого фланга». Справедливости ради следует сказать, что Николай Константинович окончил Академию Генерального штаба, куда поступил по собственной инициативе в 1868 году, став первым из Романовых окончившим высшее учебное заведение, причем в числе лучших выпускников – с серебряной медалью. После завершения учебы он путешествовал за границей, где начал собирать коллекцию западноевропейской живописи. Кроме великого князя приехали для участия в экспедиции, а на самом деле за орденами и чинами, князь Евгений Романовский и герцог Лейхтенбергский. Появлению столь высоких особ Кауфман был не очень рад, предвидя, что хлопот с ними будет больше, чем пользы.

Не обошлось без скандала. Оренбургский генерал-губернатор Крыжановский, не гревший желанием отдавать свои войска под чужую руку, заявил, что может выделить для похода на Хиву не более десяти сотен. Что касается направления движения Оренбургского отряда, Крыжановский потребовал, чтобы не оренбуржцы шли на присоединение с казалинцами, а наоборот. Для этого предлагалось перевезти Казалинский отряд Кауфмана на судах Аральской флотилии на западный берег Аральского моря и затем двинуть его к Каратамаку для соединения там с оренбургскими войсками. Но Кауфман возмутился и это требование отверг.

Состав вышедшей из Джизака колонны Кауфмана был таков: одиннадцать рот пехоты, рота саперов, шесть казачьих сотен, конно-артиллерийская батарея, шесть орудий пешей артиллерии, батарея горных орудий и батарея ракет. Всего около двух с половиной тысяч человек. В обозе шло четыре тысячи верблюдов, которых наняли у казахов по 12 рублей в месяц, причем за каждого павшего верблюда должны были выплатить хозяевам по 50 рублей. Деньги по тому времени весьма серьезные. Ну вот, кажется, вся нервотрепка с приготовлениями позади!

Трубачи приложили к губам мундштуки труб и, раздувая щеки, вывели сигнал «Поход»:

Двинулись! С Богом! Через Голодную степь до колодца Аристан-бель-Кудук Джизакский отряд шел в условиях сильных морозов. Положение усложнялось тем, что негде было достать дров. Однако с каждым днем быстро теплело, и вскоре холода отступили.

Порядок следования был таков – впереди верные казахи и часть казаков, за ними пехота с артиллерией, а затем обоз с прикрытием казаков. При этом они следовали по обе стороны, высылая боковые разъезды. Так как вода была на вес золото, порядок ее потребления у колодцев был строго регламентирован. По приходе эшелона к каждому колодцу ставился часовой. Раздачей воды заведовал доверенный унтер-офицер с помощниками. Прежде всего, выдавали воду на варку, потом на питье и только потом на чай. Если колодец был один, там верблюдов не поили, но зато обязательно поили лошадей. При водопое верблюдов присутствовали караван-баши и заведующие обозом.

На привалах и ночлегах войска располагались в каре, внутри которого помещались грузы. Пищу варили два раза в сутки: после прихода на ночлег и перед выступлением. Особое внимание уделялось верблюдам. На привале их обязательно развьючивали, после чего поили и давали попастись.

Из воспоминаний участника похода: «По вечерам офицерство собиралось «в клуб», к ставке Кауфмана, но каждый приносил свою бутылку воды. Чаю гостям не подавалось. Все-таки ставился стол для любителей ералаша (популярная тогда карточная игра. – В.Ш.), да музыка 3-го стрелкового батальона старалась не наводить уныния. Отец Малов раскинул на одном из барханов церковный намет и служил всенощные и обедни».

Наконец отряд Кауфмана достиг колодца Аристан-бель-Кудук.

Одновременно с колонной Кауфмана вышла из Казалинска и колонна полковника Голова, численностью две тысячи человек, четверть из которых составляли казахи. При казалинской колонне шли транспорты общества Красного Креста и везли железные понтонные паромы. Впервые в столь серьезный поход, кроме соленого и вяленого мяса, казалинцы взяли консервы и дюжину нортоновских колодцев. Последние являлись, по сути, искусственными артезианскими скважинами и представляли собой набор телескопических труб, которые забивались в песок, пока в них не поднималась вода. Забегая вперед, скажем, что если консервы себя оправдали, то нортоновские колодцы оказались негодными, трубы гнулись и ломались при забивке, а потому их вскоре просто выбросили.

Вообще-то Кауфман мог двигаться на Хиву гораздо более коротким путем через Бухару, а не окружным через Мин-Булак. Об этом ему прямо заявил перед началом похода бухарский посол Яхъя-ходжа, добавив:

– Мой эмир приказал пограничным бекам выставить на всех колодцах близ границы клевер, солому и топливо, чтобы скрасить невзгоды вашего пути!

– Спасибо, я расскажу своему императору о вашем участии! – дипломатично ответил генерал-губернатор Туркестана.

На самом деле Кауфман не верил бухарскому эмиру. Именно поэтому и предпочел действовать самому и подальше от Бухары. Более того, начальнику Зеравшанского округа генерал-майор Абрамову он велел присматривать за бухарским эмиром и в случае, если тот попробует помочь хивинцам, немедленно наказать.

А проблемы все множились. Вскоре в сухарях обнаружились черви. Теперь на привалах отовсюду доносился непрерывный стук – это солдаты выколачивали непрошеных гостей. Полковник Полторацкий, докладывая Кауфману о ситуации с сухарями, был ироничен:

– Ваше превосходительство! Во всем плохом всегда найдется и хорошее. Да, сухари червивы, но теперь они не требуют верблюдов для перевозки и сами доползут, куда нужно!

Кауфман на шутку не прореагировал. Вызвав бывшего при отряде купеческого приказчика Громова, он приказал ему ехать в Бухару:

– О сухарях ничего не говори, а просто передай, что я хочу накормить своих солдат свежим хлебом, так как сухари им надоели!

Выслушав Громова, эмир перечить не стал, а тут же отослал Кауфману просимое количество муки, ячменя, присовокупив от себя почти пятьсот пудов риса:

– Передайте Ярым-падишаху, что деньги за мои подарки я никогда не приму!

– Очень хорошо! – кивнул сметливый Громов и тут же на сэкономленные деньги прикупил восемь тысяч яиц, чтобы солдаты могли порадовать себя в предстоящую Пасху…

На следующем колодце в оазисе Карак-Ата Кауфмана ждал продовольственный подарок эмира Бухары на ста верблюдах

Самому генерал-губернатору от нового бухарского посла Якшин-бека-Удайчи приготовил вкусный плов. Из муки немедленно начали печь первый свежий хлеб. Теперь червивыми сухарями солдаты угощали верблюдов, приговаривая:

– Кушай, родимай! Это нам червяки поперек горла, а тебе горбатому в самую сласть!

В Карак-Ата воды было вдоволь, и саперы вырыли даже пруд для водопоя. Благодатный оазис украшало множество деревьев. Увы, вся земля была покрыта ползающими скорпионами, от которых не было спасения. Много было укусов, после которых несколько часов люди корчились от страшной боли.

Там же была отпразднована и Пасха. Службу правил единственный священник – герой штурма Ташкента отец Малов. В полночь в небо запустили три красные ракеты. Офицеры разговлялись у Кауфмана, потом все пошли с поздравлением к представителю царствующего дома великому князю Николаю Константиновичу. Солдатам, однако, Кауфман водку пить запретил, а чтобы не было соблазна, опечатал ее и у маркитантов.

К этому времени ему пришлось убедиться, что большие эшелоны для перехода в пустыне не годятся – воды на всех не хватает. Поэтому далее отряд двинулся уже тремя раздельными колоннами, а идущие позади казалинцы должны были составить еще две.

В это время от лазутчиков стало известно, что известный степной разбойник Саддык, обласканный хивинским ханом, собирает в городе Шураханы большую шайку для движения наперерез нашим войскам.

Известие насторожило Кауфмана. Разложив на походном столе карту, он взвешивал все за и против.

– Если Саддык завалит колодцы от Мин-Булака до Шураханы, то проход будет провален. Единственно возможное решение – это резко изменить маршрут наших отрядов… Поэтому мы уйдем со старого маршрута, свернем круто влево и двинемся на колодец Хал-Ата, где и соединимся с Казалинским отрядом. Помимо всего прочего, этот путь до Амударьи даже короче. Сколько мы выигрываем в верстах? – повернулся Кауфман к начальнику штаба Троцкому.

– Выигрыш составит полсотни верст, но идти придется не проторенной караванной, а кочевой дорогой, – ответил тот, бегло глянув свои записи.

– Не так уж мало, ведь это целых два дня пути! – удовлетворенно хмыкнул Кауфман.

Увы, очень скоро ситуация сложиться так, что мнимый выигрыш в два дня обратился в проигрыш двадцати дней!

Когда 21 апреля Дизакский отряд достиг Хал-Ату, ряд офицеров советовал Кауфману, не дожидаясь камышловцев, двигаться дальше, но генерал-губернатор отказался:

– Казалинская колонна слишком слаба, чтобы допустить столкновение с неприятелем, поэтому воздержимся от излишнего риска.

Наконец подошли оренбуржцы, встреченные ташкентцами дружным «ура».

Кауфман приказал начать строительство укрепления в Хал-Ату, которое назвал Георгиевским. Одновременно построили и печи для приготовления сухарей. Устроены были и несколько прудов для воды из бившего рядом ключа. Все бы ничего, но все время недельной стоянки отряда дул сильный ветер, несший огромную массу песка, которая временами затмевала солнце, от этого в воздухе стояла непроницаемая мгла, а крупные песчинки рассекали лица до крови.

23 апреля в роты стал регулярно поступать свежевыпеченный хлеб, что вызвало всеобщую радость.

После того как отряды соединились, Кауфман провел рекогносцировку до колодцев оазиса Адам-Крылгану. Командовавший ею полковник Иванов выбил из оазиса отряд туркмен, после чего приступил к рытью колодцев для начавших движение туда главных сил.

Адам-Крылган являлся последним пунктом перед Амударьей, где можно было добыть воду. Далее до самой реки нашим войскам предстояло идти по песчаной пустыне. Местные кочевники не случайно именовали ее мертвыми песками. Места действительно были гиблыми, и мало кто отваживался пройти по ним. При этом никто не знал, сколько точно надо идти до Амударьи. По приблизительным подсчетам расстояние оценивали в два-три дня пути. Увы, как вскоре оказалось, эти расчеты были ошибочными. Приказав запасаться водой, Кауфман начал подготовку к форсированному переходу к Амударье.

Переход по пустыне дался очень тяжело. Вскоре началась нестерпимая жара, доходящая до + 40 градусов. Обессиленные долгим переходом от Ташкента, верблюды просто падали в раскаленный песок. Чтобы их спасти, солдаты просто выкидывали часть поклажи, но все равно весь путь отряда был устелен раздувшимися на жаре верблюжьими трупами.

Единственно, что мог сделать в этих условиях Кауфман, – совершать переходы в менее жаркое утреннее и вечернее время, но и тогда вместо запланированных сорок верст в сутки войска делали едва двадцать. При этом с каждым днем пройденное расстояние катастрофически уменьшалось. Помимо кончавшейся воды во многих ротах не было уже и провианта, так как много вьюков бросили с павшими верблюдами в песках.

Наконец настал момент, когда невозможность дальнейшего движения стала очевидна. Сколько идти еще по пустыне, не знал точно никто, даже взятые проводники. Оставаться на месте было также гибельно. Возвращение обратно грозило обернуться сокрушительным политическим поражением. Вся наша сила в Центральной Азии зиждилась на всеобщей уверенности местных жителей в непобедимости русского оружия. Одна ошибка – и эта иллюзия бы исчезла, после чего начались бы кровавые мятежи, не говоря уже об активизации англичан.

И все же Кауфман скрепя сердце пришел к выводу о возвращении отряда в Ташкент. Он уже отдал приказ о повороте, когда к нему в палатку пришел полковник Дрешерн.

– Ваше превосходительство! У меня есть для вас новость! – заявил полковник и рассказал, что перед самым уходом из Ташкента к нему пришел оборванный и завшивленный киргиз, который заявил, что хочет идти с русскими, чтобы отомстить хивинцам за убитого ими отца. При этом ему не надо было никакой платы. Вначале Дрешерн хотел было прогнать оборванца, но затем передумал и отправил его погонщиком в обоз. И вот сейчас этот киргиз пришел к полковнику и заявил, что знает, где в этих песках найти воду.

– Давай своего киргиза ко мне! – махнул рукой Кауфман, не питая, впрочем, особой надежды.

Вскоре Дрешмер привел киргиза. Тот на самом деле был страшно оборван и грязен.

– Так ты говоришь, что здесь есть вода?! – грозно спросил генерал-губернатор.

– Якши! Якши! – закивал киргиз.

– Но остальные полсотни проводников в один голос утверждают, что никакой воды здесь нет! – недоверчиво поглядел на визитера Кауфман.

– Они просто не знают! – мотнул головой киргиз. – А я знаю!

Кауфман подал ему свою пустую походную фляжку:

– Принеси мне ее полной воды и получишь сто рублей награды!

Проводнику дали хорошего коня, и он вихрем умчался в пустыню. Спустя какое-то время он прискакал назад с фляжкой, наполненной водой. Кауфман попробовал – вода была мутной и невкусной, но тем не менее это была вода!

При этом проводник заявил, что в шести верстах к северу, в стороне от караванного пути на Амударью, есть несколько старых полузасыпанных колодцев и если их раскопать, то будет достаточно воды для всей русской армии.

– Что ж, уговор есть уговор, – улыбнулся Кауфман и тут же выдал киргизу сторублевую «катеньку», приказав начальнику обоза привести спасителя в божеский вид и дать ему лошадь.

Затем собрал старших офицеров:

– Господа! Не будем терять ни минуты. Войскам немедленно выступать в сторону старых колодцев!

Через пару часов авангард уже добрался до колодцев, впоследствии названных Алты-Кудук, что переводится – «шесть колодцев». Солдаты, вооружившись лопатами, сразу же начали копать.

Вскоре во всех колодцах действительно была найдена вода, хотя и очень плохая. В одном колодце был обнаружен разложившийся труп собаки, брошенной туда, по всей вероятности, хивинцами. Но как ни отвратительна была вода, ее начали запасать впрок. Офицерам и солдатам выдавали по кружки в день.

Так как напоить верблюдов не было здесь никакой возможности, Кауфман отправил их обратно к Адам-Крылгану, чтобы напоить там, а заодно привезти свежий запас воды. И уже после этого двигаться к Амударье. Верблюды двинулись в обратный путь под прикрытием четырех пехотных рот.

Пустыня хоть и пустынна, но слухи по ней разносятся быстро. Вскоре предводитель стоявшего на Амударье хивинского воинства Саддык через своих лазутчиков уже знал, что Кауфман выслал всех верблюдов отряда назад под небольшим прикрытием.

– Так же полтораста лет назад разделил свой отряд русский князь Бекович, после чего мы с него живым содрали кожу! Теперь очередь Ярым-падишаха! Он сделал роковую ошибку, и мы ее используем! – рассмеялся Саддык, когда ему рассказали новость.

Взяв пять сотен лучших джигитов (каждый с двумя сменными конями), Саддык поспешил к Адам-Крылгану.

Было около четырех утра, когда наши дозорные заметили приближение противника. Тотчас сыграли тревогу и приготовились к обороне. Туркмены атаковали с хода, причем действовали на редкость смело и решительно. Сам Саддык на великолепном белом коне, держа в руках хивинское знамя, скакал впереди всех и каким-то чудом не был убит. Но что может сделать неорганизованная толпа, вооруженная саблями, против спаянных железной дисциплиной русских когорт, ощетинившихся винтовками со штыками? Разумеется, первые ряды атакующих были сметены точными залпами, а остальные отброшены назад. Захваченные в плен потом говорили, что Саддыку неверно сказали о численности русских в обозе и он атаковал, полагая, что там всего несколько десятков солдат-инвалидов.

Между тем ситуация у Алты-Кудука ухудшалась. Несмотря на наличие шести колодцев, вскоре воды стало совсем мало. Теперь ее хватало, только чтобы не умереть. Все держались исключительно надеждой на возвращение обоза с водой. Из воспоминаний участника событий: «Весь ужас положения среди массы людей мучимых жаждою может понять только тот, кому самому приходилось быть в таких обстоятельствах. Хотя замечательная дисциплина русских войск еще не допускала их ни до малейшего беспорядка, но начальство не могло не предвидеть, что всему, даже выносливости русского солдата, должен быть предел; что наступит время, когда никакая дисциплина не будет возможна в борьбе со страждущею человеческою природой, и отряд, доведенный до отчаяния, должен будет погибнуть от руки беспощадного неприятеля, который только того и ожидал. Однако дело до такой крайности не дошло. По прошествии нескольких дней вода сделалась лучше и показывалась в большом количестве, дневные потребности армии в воде могли уже удовлетворяться настолько, что недостаток не был слишком мучителен. Но перспектива будущего все еще не сулила ничего, кроме горя и лишений. Целая неделя потребовалась на проход верблюдов на Адам-Крылган и возвращение оттуда; животные эти с каждым днем все более и более слабели и делались ни на что не годными; стало очевидно, что большую часть их придется бросить на пути…»

Наконец, через неделю, верблюды вернулись со свежим запасом воды, и войска вновь углубились в пустыню, с тем чтобы добраться наконец до Амударьи или лечь костьми в сыпучем песке. Так как вымотанные верблюды не могли поднять всего обоза, было решено оставить на Алты-Кудуке весь багаж, два орудия, почти весь оставшийся фураж и шесть взятых для переправы через реку лодок. С собой забрали только самое необходимое, прежде всего воду и боеприпасы. Для охраны припасов в Алты-Кудуке Кауфман оставил две пехотные роты.

Переход от Алты-Кудука по пустыне был тяжел. В какой-то момент отряд Кауфмана был окружен многотысячной туркменской конницей, которая, не нападая, кружила вокруг, затрудняя и замедляя наше движение. Последние десять верст до реки офицеры и солдаты шли при самой невыносимой жаре, одновременно отбиваясь от вражеской конницы. При этом дисциплина в изнемогающих ротах была железной! Несмотря на то что жажда доводила солдат почти до безумия, ни один из них не покинул строя, даже когда отряд двигался мимо маленького озера Сардаба-Куль, расположенного на подходе к Амударье.

Видя это, Кауфман чуть не заплакал от гордости за своих подчиненных:

– Никакой другой солдат в целом мире не вынес бы того, чему русский солдат подвергся в этом походе.

И я вполне разделяю его мнение на этот счет.

Но расслабляться было рано…

Из воспоминаний очевидца: «Тотчас подлетели смельчаки из неприятельских скопищ и открыли безвредную пальбу. На всякий случай высланы вперед и к правому флангу позиции стрелковые взводы. Лагерь стал так, что фасы каре заняли барханы, а верблюды в котловине. Орудия, как всегда, на переднем фасе. Хивинцы окружили отряд с трех сторон, но, проученные несколькими удачными выстрелами из берданок, не совались близко… Заревую пушку зарядили гранатой и направили в самую густую толпу неприятеля. Выстрела все ждали с нетерпением. Какую томашу произвела граната у хивинцев, можно было судить только по тому, что толпа рассеялась после ее разрыва. Бивуачные огни засветились в обоих лагерях, и всю ночь шла ружейная перестрелка. С рассветом… протрубили у нас подъем. Верблюдов уставили в несколько рядов так, что вышел квадрат войска, замкнули его со всех сторон и тронулись такой фалангой. За час до выступления подоспела с Адам-Кирилгана кавалерия и пошла позади арьергарда. Цепью стрелков командовал князь Евгений Максимилианович. Верблюды шли ходко: ни палых, ни отсталых не было… Солнце было уже высоко, когда тронулись войска. Тотчас же, с криками «ур-ур» (т. е. бей), масса хивинцев бросилась на отряд. Наши цепи стреляли на ходу, только на 400–500 шагов, и так успешно, что неприятель вскоре отстал…»

И вот наконец впереди среди барханов резанула глаза ослепительно-голубая лента. Это была Амударья! В то же мгновение воздух огласился многотысячным русским «ура». Кричали солдаты и офицеры. Кричал и сам Кауфман.

Когда войска подошли к Амударье, он приказал первым делом напоить солдат, лошадей и верблюдов. Все это время туркмены кружили в отдалении и донимали своей пальбой. Но на туркмен внимания никто не обращал – все пили.

Когда наконец все были напоены, Кауфман приказал отогнать надоевшего противника. Обстреляв туркмен разрывными гранатами, стрелковые роты двинулись в атаку. Не приняв боя, хивинцы сбились в кучу у подножия гор Уч-Учака, после чего их атаковали казаки, которые гнали убегавших почти пятнадцать верст. Главной удачей этой атаки стал захват десятка хивинских лодок-каюков, с помощью которых можно было переправиться на противоположный берег реки.

Из воспоминаний участника событий: «Молодой камыш, как вкусный, сочный корм, и свежая вкусная вода тотчас поступили в распоряжение давно не видавших такой роскоши верблюдов и лошадей. Люди напились и приумылись… Люди немедленно стали купаться. Пошел в ход и бредень 4-го батальона. Моряки собирали и свинчивали кауфманки (разборные лодки. – В.Ш.). К вечеру одна была готова, несколько офицеров с Зубовым и матросами отправились кататься с песнями, а Колокольцев, адъютант Кауфмана, утешил всех, исполнив на кларнете знаменитый ноктюрн Шуберта «Майская ночь».

К радости солдат, все баснословные рассказы казахов, будто речная вода вредная, а верблюды дохнут от местных ядовитых мух и речной ядовитой травы, оказались вздором.

Сам Кауфман, не теряя времени, послал четыре предписания: Маркозову, Ломакину, Веревкину и начальнику Аральской флотилии Ситникову о своем намерении занять ближайший кишлак Шейх-арык, а затем общими силами идти на Хиву. Как стало известно позднее, письма главнокомандующего получили все, кроме Маркозова, который в это время уже отходил к Каспийскому морю.

На рассвете следующего дня наши войска снялись с бивуака и двинулись к наилучшему месту переправы напротив кишлака Шейх-арык. Навстречу на лодках выехала депутация кишлака. Седые аксакалы обратились к Кауфману со словами:

– Мы будем курами того, чье просо раньше созреет!

– По крайней мере, честно! – хмыкнул главнокомандующий.

Чуть поодаль Кауфмана ожидали без шапок уже посланцы самого хана с его письмом и просьбой остановиться для переговоров. Но Кауфман отослал посланцев обратно без ответа.

– Переговариваться следовало раньше! – сказал он Троцкому, когда те ускакали.

Наконец подошли к месту будущей переправы. Утомленные солдаты поставили палатки у самой воды, после чего упали в густую зеленую траву, приходя в себя. А неподалеку уже тянуло дымом, то кашевары варили мясную кашу и кипятили чай…

К этому времени в некоторых ротах и сотнях уже кончились сухари. Впрочем, расторопный подрядчик Громов доставлял конину, которою и питались все, начиная с Кауфмана.

Вечером к главнокомандующему прискакал гонец с письмом уже от дяди хана Сеид Эмир-Уль-Омара, который решил сыграть свою политическую игру и сообщил, что оренбуржцы заняли Кунград и Ходжейли. В ответном письме Кауфман просил ханского дядюшку прислать хлеба, ячменя и скота в «доказательство вашего мирного расположения». Но ушлый дядя ничего не прислал.

Хивинцы, впрочем, еще раз попытались испортить нам отдых. Подтянув к противоположному берегу несколько пушек, противник открыл огонь. Одно из ядер едва не попало в стоявших рядом великого князя Николая Константиновича и князя Евгения Максимилиановича. В ответ Кауфман приказал генералу Головачеву поставить на нашем берегу восемь орудий и уничтожить артиллерию противника. Вскоре задача была выполнена и противоположный берег очистился.

После этого адъютант есаул Колокольцев поставил главнокомандующему походную скамейку. Усевшись на нее, Кауфман принялся в бинокль рассматривать противоположный берег. Где-то там невдалеке находилась загадочная и неприступная Хива.

Убрав бинокль, Кауфман придирчиво оглядел свой лагерь. Опытному военачальнику одного взгляда было достаточно, чтобы понять – после того, как люди пришли в себя, лагерь зажил своей обычной жизнью. Наш берег был усыпан пьющими воду лошадьми, верблюдами, купающимися и стирающими одежду казаками и солдатами. Саперы уже приводили в порядок лодки-каюки, грузили в них припасы, артиллеристы тащили к лодкам свои пушки.

– Молодцы! Молодцы, ребята! – довольно кивнул Кауфман.

Наконец все было готово, и началась переправа. Под рукой у нас было три больших каюка, вмещавшие от 50 до 75 человек, и восемь маленьких, в которых помещался десяток солдат. Первым рейсом перебросили на противоположный берег две роты, которые сразу же заняли там оборону. Затем паромная переправа заработала полным ходом. На плавание каждой лодки от берега до берега требовалось каких-то 20 минут, еще столько же на возвращение. Однако часто течением их относило далеко вниз, и тогда приходилось выгребать почти час. Лошадей переправляли вплавь. Большую часть верблюдов, напоив, отправили обратно к отрядам, оставленным на Алты-Кудуке и Хала-Ате.

Переправа шла непрерывно в течение целого дня. Хивинцы, получив накануне наглядный урок, нас больше не побеспокоили. Но к вечеру из-за поднявшегося ветра Амударья вздыбилась и разлилась. Пришлось переносить лагерь на возвышенность, а сама переправа значительно удлинилась по времени. Как бы то ни было, на следующий день основные силы отряда были перевезены. После чего на левый берег реки перебрался и Кауфман со штабом.

Переправившись наши вступили в кишлак Шейх-арык, окраинное селение Хивинского оазиса. Приезжавшие к Кауфману накануне аксакалы встретили наших солдат и офицеров со страхом. Местные хивинцы были худы и мускулисты, все как один с длинными черными бородами и испуганным выражением лиц. Одеты местные были в грязные шаровары, рубахи бумажной материи, сверху неизменные халаты до пяток. На голове у всех мерлушковые шапки, при этом почти все босиком. Глашатаи из казахов зачитали населению прокламацию Кауфмана, в которой тот уверял жителей ханства, что, если они будут спокойно сидеть по домам, их никто не побеспокоит. При этом их собственность и жены будут неприкосновенны, и русские будут честно платить деньгами за поставку фуража и провизии. После оглашения прокламации настороженность сменилась на дружелюбие. Поняв, что к чему, местные сразу же открыли базар, куда со всей округи начали свозить возы муки и овощей, цыплят и овец, фруктов и риса, чая и кумыса. Там же «с пылу» продавали аппетитные пшеничные лепешки и многое другое. Повсюду шел оживленный торг. Русский двугривенный охотно принимался за местную тенгу. Между собой продавцы и покупатели объяснялись на казахском или просто жестами, причем наши на деньги не скупились. Это сразу произвело должное впечатление на продавцов, и отношения стали самыми добросердечными. Вечером у артельных котлов шли настоящие пиршества со свежей бараниной, горячим хлебами, медом и абрикосам.

Отдохнув в Шейх-арыке почти неделю, 27 мая Кауфман, оставив три сотни казаков для охраны переправы, сам двинулся к Хиве. Особого сопротивления не было. Защитники оазиса повсеместно поспешно отступали, и наши вскоре без боя заняли находившийся на пути город Хазарасп. Еще день спустя отряд Кауфмана уже наблюдал в бинокль стены столицы Хорезма. Теперь оставалось только ждать подхода Оренбургского и Мангышлакского отрядов.

В течение февраля 1873 года Оренбургский отряд генерала Веревкина стягивался из Оренбурга, Орска и Уральска в Эмбинское укрепление. Личность генерала Веревкина в истории покорения Средней Азии весьма примечательна. Родился Николай Александрович Веревкин в 1820 году, учился в Московском кадетском корпусе и в 1839 году был выпущен оттуда прапорщиком в артиллерию. Отличился во время подавления Венгерского восстания в 1849 году, за что получил Владимира 4-й степени и эполеты штабс-капитана. В Крымскою войну участвовал в осаде Силистрии, где командовал артиллерийским дивизионом, затем воевал под Севастополем. За бой у Черной речки получил золотую саблю с надписью «За храбрость», а за всю Севастопольскую кампанию – чин подполковника. В 1861 году Веревкин был направлен в Среднюю Азию офицером для особых поручений при командире Оренбургского корпуса. Участвовал во взятии Яны-Кургана. За боевые отличия был произведен в полковники и назначен начальником Сырдарьинской линии. За взятие Туркестана Веревкин получил Георгиевский крест 4-й степени и чин генерал-майора. А вскоре был назначен наказным атаманом Уральского казачьего войска. Что и говорить, военная биография у Веревкина была волне достойная. Супруга его Елизавета Петровна была душой местного благородного общества. По свидетельству современницы, «госпожа Веревкина была лучше всех, брюнетка, чисто классическая красота, с античными чертами лица, пышными плечами, умными, большими, черными глазами, высокого роста, стройная и, как говорят французы, «царской осанки». Занималась иконописью и портретной живописью. Жили Веревкины дружно и воспитывали трех детей.

Хорошо понимая, что ждет впереди, опытный Веревкин подготовкой отряда занимался серьёзно. Активно велась закупка продовольствия, фуража, медикаментов и амуниции. Один из участников событий – военный инженер Саранчев – писал: «Своеобразность и трудность похода, предпринятого в суровую зиму в предвидении, что придется на походе встретить весну и, затем, двигаться по безводной степи при страшной летней жаре, заставила серьезно заниматься мерами относительно здоровья людей».

Помимо огромных запасов муки, сухарей и круп Веревкин заготовил сто сорок пудов сушеной капусты, 800 пудов овечьего сыра-круты и даже 15 пудов сушеного хрена. Имелись также запасы сушеного лука, соли, перца, уксуса, сгущенного молока, клюквенного экстракта и многого другого. Следует сказать, что часть продовольствия закупалась на добровольные пожертвования оренбуржцев, щедро дававших на благое дело.

Для офицеров и солдат Веревкин приобрел четыреста войлочных палаток-юламеек, каждая из которых вмещала по десять человек. Эти юламейки отлично спасали как от холода, так и от жары. Все солдаты на холодное время получили полушубки и валенки, подшитые кожей.

30 марта Оренбургский отряд выступил из Эмбинского укрепления и сразу же столкнулся с трудностями. Из-за снежных заносов верблюды не могли добывать корм, стали быстро слабеть и гибнуть. Поэтому часть грузов пришлось вскоре бросить.

Тем не менее к середине апреля Веревкин довел отряд до урочища Исен-Чагыл, что у северо-западного побережья Аральского моря. Там люди, верблюды и лошади трое суток приходили в себя. Далее оренбуржцы двинулось вдоль западного побережья Арала к кишлаку Урга. 2 мая авангард отряда подошел к хивинскому укреплению Джаны-Кола, которое оказалось брошенным. В Джаны-Коле запаслись водой, а верблюды подкормились прибрежным камышом. После небольшой передышки, оставив в укреплении небольшой гарнизон, Веревкин двинул отряд на юг, к городу Кунграду. Когда 8 мая наши достигли Кунгарда, выяснилось, что около него расположился хивинский отряд в тысячу конников.

– Ну, это для нас не преграда! – заявил Веревкин и велел авангарду атаковать хивинцев.

Авангард было завязал с противником перестрелку, но хивинцы бежали, не приняв боя.

Неподалеку от Кунграда казаки наткнулись и на страшную находку – двенадцать обезглавленных тел моряков с Аральской флотилии.

История этой трагедии такова. Для взаимодействия с Оренбургским отрядом были направлены два парохода флотилии «Самарканд» и «Перовский» и три баржи под командой капитана 2-го ранга Ситникова, 28 апреля они вошли в реку Улькандарью и подошли к крепости Ак-Кола. Пароход «Самарканд», под флагом командующего флотилии капитана 1-го ранга Ситникова, имея на буксире две баржи, шел впереди, а пароход «Перовский» с одной баржей – за ним. Как только суда подошли на пушечный выстрел, крепость открыла огонь. Флотилия не замедлила ответом. Скоро хивинские пушки были подбиты, но последним выстрелом их на «Самарканде» был пробит борт, а осколками разбившегося ядра ранено семь матросов (двое вскоре умерли) и капитан 1-го ранга Ситников. После этого пароходы подошли на 75 саженей к берегу и продолжали пальбу, пока хивинцы не бежали из крепости.

После этого флотилия продолжила движение дальше по реке, пока не встала на якорь в 40 милях от Кунграда. Для связи с Оренбургским отрядом Ситников отправил небольшой отряд из девяти матросов, топографа и унтер-офицера под началом прапорщика корпуса штурманов Шебашева. К несчастью, Шебашев доверился некоему местному жителю Утену Мусабаеву, который заманил моряков в свой кишлак и там организовал их убийство. Тела казненных моряков хивинцы выбросили на съедение собакам, а головы повезли в Хиву, чтобы продемонстрировать хану.

Узнав о злодеянии, разгневанный Веревкин приказал сжечь кишлак, где было совершено подлое убийство, и казнить всех виновных. Говорят, что, узнав о трагедии моряков, Кауфман только вздохнул:

– Погибшие моряки безусловно герои! Увы, а геройством одних всегда выглядывает преступная халатность других. Поэтому было бы справедливо, что, вешая кому-то на грудь Георгия, другого одновременно отдавать под суд!

В Кунграде к оренбуржцам присоединился и мангышлакцы полковника Ломакина. И снова над песками гремело могучее русское «ура»!

Мангышлакский отряд был собран в начале апреля у колодца Порсу-бурун, что недалеко от побережья Киндерлинского залива Каспийского моря. Основу отряда оставили роты кавказских полков – Апшеронского, Самурского и Ширванского, две сотни дагестанских конников да четыре сотни кубанских и терских казаков. В отряд были назначены офицеры, ставшие впоследствии знаменитыми, – подполковники Михаил Скобелев и Николай Гродеков. Вместе с отрядом следовали и три иностранца: лейтенант гусарского Вестфальского полка Штумм, его ординарец и американский журналист Мак-Гахан.

В течение первый двух недель апреля Ломакин занимался сбором верблюдов для каравана. Затем он разделил отряд на три эшелона и 14 апреля с авангардом двинулся на Хиву. Уже первые дни похода оказались очень трудными. В пустыне стояла сильная жара, а взятые отрядом запасы воды быстро иссякали. Пройдя всего 60 верст от Киндерли до колодца Сенек, люди совершенно выбились из сил.

Привычные к степным походам ширванцы, а также апшеронцы, бывавшие уже на Мангышлаке, выносили это тяжкое испытание сравнительно бодро. Самурцы же падали в изнеможении. Пришлось побросать тяжести со всех повозок, чтобы уложить на них обессиленных солдат. Офицеры отдавали им своих лошадей, а сами шли пешком; некоторые даже несли на себе солдатские ружья.

Из воспоминаний участника событий: «В 7 часов уже запекало солнце, во рту начало сохнуть, и мы поминутно останавливались, чтоб утолить жажду остатками соленой киндерлинской воды, но с каждым выпитым стаканом жажда становилась все нестерпимее. В 11 жар стал невыносимым. Пот струился по лицам и огромными пятнами выступал наружу сквозь китель и околыш фуражки… Я видел, как один солдат подошел к лезгину-милиционеру, проходившему мимо с бутылкой воды. Лезгин сжалился, поделился, но денег не взял».

Недалеко от Семека, у колодца Биш-Акты, Ломакин заложил укрепление Святого Михаила. Далее Мангышлакский отряд поэшелонно двинулся на плато Устюрт. На переходе инициативные Гродеков и Скобелев совершили несколько дерзких рейдов в кочевья казахов, у которых забрали верблюдов, так необходимых для обоза. А воды по-прежнему не хватало. С большими лишениями отряд добрался до колодца Ильтедже. Последние версты солдаты шли только потому, что офицеры постоянно приободряли их криками:

– Вода! Вода! Скоро будет вода!

Переведя дух у колодца Ильтедже, мангышлакцы направились к колодцу Бай-Чалыр. Там Ломакин разделил отряд. Первый эшелон подполковника Скобелева он направил к урочищу Ак-Чеганак, что располагался у юго-западной оконечности пересохшего озера Айбугир, а сам с главными силами пошел к колодцу Алан.

Один из участников Хивинского похода – А.И. Красницкий – так писал о Михаиле Скобелеве: «В одной кучке шел пешком совсем еще молодой подполковник Генерального штаба. Он был красив и строен. Шел он, стараясь сохранить молодцеватый вид. По крайней мере, он не гнулся, как многие из его товарищей, нес высоко голову; его белый китель был застегнут на все пуговицы. Видимо, что только страшным усилием воли подавлял он невыносимые страдания этого пути. Иногда он приостанавливался, тяжело переводил дыхание и опять, стараясь держаться ровно, шел вперед».

5 мая эшелон Скобелева подошел к колодцу Аты-Бай, где вступил в жестокий бой с киргизами. У колодца Скобелев, шедший впереди с небольшим разъездом, обнаружил стадо верблюдов под охраной пастухов. Почти сразу же вспыхнула схватка за воду. Киргизы открыли по пришельцам огонь, а те, несмотря на малочисленность, бросились в атаку. Оценив свое преимущество, кочевники стали окружать отряд Скобелева и ему пришлось послать за подкреплением. Узнав о случившемся, майор Аварский взял роту Апшеронского полка, с которой поспешил на выручку. Более трех верст солдаты бежали по страшной жаре, но успели вовремя. К этому времени Скобелев был уже шесть раз ранен пиками и саблями, получили ранения и другие офицеры.

Из воспоминаний очевидца: «Подполковник Скобелев и те офицеры, и казаки… выхватили сабли и револьверы и в карьер бросились на прикрытие каравана. Киргизы приняли их в пики, и завязалась свалка… Один здоровый киргиз с огромной дубиной в руке налетел на Скобелева и замахнулся, но, к счастью, удар миновал начальника авангарда и обрушился на голову его прекрасной лошади, та взвилась на дыбы и опрокинулась вместе с всадником… Все револьверы наших разряжены в упор, но, несмотря на это, киргизы начинают одолевать благодаря своей численности… Момент критический! В эту минуту показалась вблизи одна из Апшеронских рот, которая бегом спешила на выстрелы…»

Увидев солдат, киргизы обратились в бегство. Нашими трофеями стали две сотни верблюдов и 800 пудов продовольствия.

Скобелев, израненный пиками и больной лихорадкой, лежал в арбе, которую тащили за отрядом верблюды. Рядом с ним лежал раненый штабс-капитан Кедрин.

– Неужели вам, подполковник, захотелось добровольно променять Петербург на пески? – спросил Кедрин.

В ответ Скобелев хмыкнул:

– В Петербурге слишком много начальства, а здесь, в песках, я сам себе начальник. Удачу не ловят в столице, она живет на полях сражений!

Следует сказать, что степняки боялись солдат куда больше, чем казаков. Сохранилось довольно любопытное объяснение этому, записанное из уст одного киргиза: «Казак богач, у него все свое; поэтому он дорожит жизнью, ак-гемлек – белая рубаха (так местные звали солдат) – байгуш, то есть нищий, у него ничего нет, кроме ружья, да и то не собственное, а казенное; поэтому ему терять нечего и жизнью он не дорожит».

7 мая Мангышлакский отряд добрался до колодца Алан, где нашлись большие запасы воды. Там Ломакин получил письмо от Веревкина с предложением идти на соединение с ним к крепости Джан-Кола. Вскоре пришло еще одна записка. Веревкин сообщал, что идет к Кунграду. Командир Мангышлакского отряда раскатал карту, вооружившись циркулем, промерил варианты маршрутов, после чего объявил:

– На Кунград двинемся прямо через пересохшее русло Айбугира. Семидневный переход от Алана до Кунграда оказался самым тяжелым за весь поход. Большая часть встречавшихся по пути колодцев содержала очень соленую воду, пить которую было невозможно – людей выворачивало наизнанку. Заканчивалось и продовольствие.

Лейтенант Штумм впоследствии писал: «Нужно представить себе, что вода, имевшаяся в ничтожном количестве, была солона и вследствие продолжительной перевозки вонюча, мутна, нередко черна и нагрета почти до степени кипения. Нужно принять в соображение, что даже такой воды было немного, при той невообразимо изнуряющей жажде, от которой изнемогали люди, шедшие под ружьем и в амуниции».

Но всему плохому когда-то приходит конец. На второй день перехода внезапно пошел дождь, и люди могли заглушить жажду водой, отжатой из мокрой одежды.

12 мая Мангышлакский отряд наконец достиг окрестностей Кунграда. Там было много арыков и много воды, а через сутки мангышлакцы соединились с оренбуржцами.

Военный историк генерал М.А. Терентьев впоследствии писал об этой встрече: «…Кавказцы с завистью смотрели на сытых, хорошо и чисто одетых оренбуржцев. У них и палатки, и кровати, и походная мебель, и сытые кони, и даже экипажи… Кавказский же лагерь представлял собой спартанский табор: палатки ни одной, даже у Ломакина… Немало офицеров щеголяют в поршнях, как и солдаты… у кителей, вместо пол, болтаются оборванные фестоны… На ушах, носах и скулах – пузыри, нажженные солнцем».

Веревкину, как старшему по званию, полковник Ломакин доложил так:

– Ваше превосходительство! Мангышлакским отрядом пройдено от Киндерли до Кунграда шестьсот тридцать верст. За весь путь умерло три человека. Много ослабленных переходом, но люди восстанавливаются и скоро будут в строю!

– Спасибо за службу! – ответил Веревкин прочувственно. – Уверен, что ваше мужество и рвение будет оценено по достоинству!

От Кунграда Оренбургский и Мангышлакский отряды, под общим командованием Веревкина, двинулись к городу Ходжейли, но дорогу им преградило 6-тысячное войско хивинцев. Вскоре противник атаковал.

Из воспоминаний очевидца: «Огромные скопища неприятеля атаковали русский отряд и попытались его окружить. Однако русские пушки и ружья заставили хивинцев отказаться от этой идеи. Вскоре легкая и быстрая кавалерия неприятеля проскочила линию обстрела русской артиллерии и врубилась в ряды русской пехоты. Зря хивинцы сделали это; русский штык не раз показывал врагам, что с ним лучше не спорить. Показал он и в этот раз – сотни проколотых всадников стали слетать со своих коней, а сильнейшая контратака русской пехоты, поддержанная казаками, обратила неприятеля в бегство. Какой же силой воли нужно было обладать, чтобы, перенеся все эти нечеловеческие испытания, изнывая от ожогов и жажды, бросаться в бой на превосходящие силы противника и разгромить его? Это сражение серьёзно изменило общий пейзаж степи – кругом лежали трупы хивинцев, а стекающая с этих тел кровь, едва успевала уйти в песок, практически моментально запекаясь под горячими лучами солнца».

Солдаты падали от усталости, наспех соорудив нечто подобное на лежанки. Наступившая ночь принесла долгожданный отдых, а число погибших хивинцев давало надежду, что подобные атаки в ближайшее время не повторятся. Наступивший день разрушил эти надежды.

Как только объединенный отряд выдвинулся к Мангиту, Веревкин снова подвергся атаке многочисленной конницы. Наперерез мчащимся хивинцам бросились две сотни Дагестанского конного полка во главе с подполковником Иваном Квинитадзе.

Из воспоминаний участника событий: «Они (дагестанцы. – В.Ш.) называют своего сотенного командира, подполковника Квинитадзе, как принято у горцев просто по имени, Иваном. Вот скачет Квинитадзе. Пред ним в нескольких шагах лезгин настиг йомуда и одним ударом раскроил ему череп. Йомуд полетел с лошади, а лезгин, догоняя следующего, обращается на всем скаку к своему командиру:

– Иван! Видел?

– Молодец! Видел! – отвечает тот.

Лезгин наносит новый удар, и новый йомуд валится с коня.

– Иван! Видел?

– Молодчина! – повторяет командир».

Тем временем к дагестанцам подоспели казаки, и уже сообща они довершили разгром противника.

На следующий день Веревкин и Ломакин без боя заняли Ходжейли. После этого объединенный отряд двинулся вдоль Амударьи. На этот раз отличились оренбургские казаки, которые отбили вражескую попытку захватить наш обоз. Потери хивинцев только в бою с отрядами Веревкина превысили три тысячи убитыми. Но, несмотря на потери, они вновь попытались атаковать наших у Кяты, а потерпев поражение, попытались вступить в переговоры. Однако генерал-майор Веревкин переговорщиков не принял и продолжил движение к Хиве.

20 мая он вновь разгромил хивинское войско у крепости Мангит. После бегства противника наши вошли в город через открытые настежь ворота. Однако это оказалось ловушкой, и по вошедшим в город неожиданно открыли огонь из домов. Разъяренные солдаты и казаки бросились уничтожать стрелявших. В результате в уличных боях было перебито более четырех сотен хивинцев. С нашей стороны были убиты капитан Кологривов и два солдата. 21 мая к Веревкину явились старейшины сразу трех городов – Гурлена, Катая и Кяты, заявив о полной покорности. Однако 22 мая хивинцы предприняли еще одну отчаянную попытку остановить русских, которая закончилась очередной неудачей.

Итак, Туркестанский отряд занял Хазарасп, а оренбуржцы и мангышлакцы – крепость Мангит. Теперь Оренбургский и Мангышлакский отряды неотвратимо приближались к Хиве с севера. Одновременно с юга к ней подходил и Туркестанский отряд Кауфмана. Смертельные тиски с каждым часом неумолимо сжимались.

Узнав о приближении русских отрядов, хан Мухаммед Рахим впал в прострацию. Все его планы относительно победы над русскими оказались химерой. Пали духом и ближайшие вельможи.

23 мая Веревкин начал наступление уже непосредственно на Хиву. Спустя три дня он занял предместья, в том числе и загородный дворец хана Чинакчик. Вперед был выдвинут авангард под началом Скобелева, который столкнулся с большим хивинским войском и отошел к главным силам. Утром следующего дня более тысячи конных хивинцев приблизились к нашему лагерю, но вместо атаки они… попытались угнать верблюдов.

Веревкин был просто потрясен:

– Ничего не понимаю, на черта им сейчас верблюды, когда решается судьба столицы!

– Что вы хотите, разбойники, они и есть разбойники! – пожал плечами начальник штаба отряда полковник Саранчев.

Отбить верблюдов хивинцам не удалось: их разогнали дагестанцы и казаки.

Вскоре в окружавших дворец садах начало скапливаться пешее войско неприятеля. Разгоряченные первой удачной атакой, дагестанцы и казаки с ходу атаковали и их, но пехота быстро отступила за палисады.

Вечером того же дня капитан Генерального штаба Иванов с двумя сотнями казаков провел рекогносцировку местности по ходу движения колонны. После этого солдаты и казаки имели еще одну стычку с хивинцами и вновь их разогнали. Несмотря на это, всю ночь с 27 на 28 мая противник обстреливал наш лагерь из пушек и ружей, впрочем, без особого успеха.

Командир Красноводского отряда Маркозов выбрал для движения более короткую, хотя и безводную дорогу. Состав отряда определил в 12 рот, команду саперов и 4 казачьи сотни, с собой взяли 16 орудий, 7 ракетных станков. Всего 2220 человек.

Надо сказать, что Маркозов о солдатах заботился, так что подрядчиков, бывало, по причине своей горячности и за грудки хватал. Когда туркмены отказались продавать ему верблюдов, он их просто отобрал. Увы, верблюды были слабые и квелые. Тащить большие грузы они не могли. По бумагам Маркозов должен был взять провианта и фуража на два месяца, сколько взяли фактически, не знает никто.

Отряд выступил из Чикишляра четырьмя эшелонами и направился на северо-восток к урочищу Бугдайли, колодцу Айдин и далее к колодцу Игды на Узбое. Как полагали впоследствии специалисты, Маркозову следовало идти другой дорогой – через реки Атрек и Сумбар, а затем на Кизыл-Арват, где было больше водоемов. Но, желая подойти к Хиве первым, Маркозов выбрал самый короткий, но далеко не самый легкий путь.

Дело не заладилось с самого начала. Едва вышли в степь, как начали падать верблюды. Вьюки с них пришлось бросать прямо на дороге. Первый эшелон уже на первом переходе бросил 138 вьюков сухарей, то есть двухнедельный запас всего отряда. И это пройдя всего каких-то 18 верст! Кое-что, правда, потом подобрали следующие эшелоны, а казаки арьергарда просто кормили сухарями своих лошадей. Не пропадать же добру!

8 апреля отряд благополучно проследовал колодец Айдин на старом русле Амударьи и через три дня подошел к озеру Топиатану. Затем отряд продолжил движение. По следам уходившей партии туркмен Маркозов выслал казачью сотню. Настигнув противника, казаки завязали перестрелку, и туркмены разбежались кто куда. В одну из ночей туркмены пытались было пробраться к лагерю, но наткнулись на секреты и снова бежали.

Теперь впереди шел сводный казачий полк под командою князя Чавчавадзе. У колодца Игды один дивизион, под началом подполковника Левиса, в конном строю атаковал засевших там туркмен. Не выдержав удара, туркмены бежали в пустыню, прячась среди барханов. Нашими трофеями стали более тысячи верблюдов, пять тысяч баранов и около трехсот пленных. Последних, впрочем, отпустили, так как кормить их было нечем. Мы отделались одним раненым.

Из Игды Маркозов послал первого нарочного к Оренбургскому и к Туркестанскому отрядам.

Между тем жара все увеличивалась, а запасы воды быстро уменьшались. Вода из колодца потери не восполняла. Поэтому отряд двинулся дальше. Порядок движения был принят такой: шли утром с рассвета до 10 или 11 часов утра и вечером с 4 до и 9 часов. Остальное время отдыхали.

Туркмены-проводники, хорошо знакомые с условиями безводных переходов при такой жаре, советовали Маркозову свернуть с прямой дороги и прежде зайти к колодцу Бала-Ишем, чтобы напоить и дать собраться с силами людям и животным. Тем более что колодец был всего в 15 верстах. Увы, совет бывалых людей Маркозов отверг, заявив:

– Эти колодцы могли быть засыпаны!

– Как будто их нельзя отрыть! – ругались ему в спину офицеры.

Отряд продолжил движение к неблизкому колодцу Орта-Кую. При этом дорога разведана не была и войска шли на авось! Сам Маркозов со штабом обогнал пехоту, чтобы быстрее достичь колодца. Казакам приказано было взять лопаты на случай, если потребуется отрывать колодец.

А затем начался такой жаркий день, что люди буквально падали. На привале термометры показали 42°, а затем разом лопнули! Несмотря на это, пехота к 10 утра сделала около 25 верст. Потом все просто попадали без сил. Как полагали, до колодца оставалось еще 25 верст. Едва жара немного спала, отряд снова двинулся вперед. Приходилось торопиться: почти вся вода была выпита… Для лошадей же ее вовсе не брали…

Тем временем высокие песчаные бугры сменились еще более высокими холмами, состоявшими из мелкой раскаленной известковой пыли, в которой люди и лошади вязли по колена. Взбитая ногами пыль, стояла в воздухе сплошной стеной, затрудняя дыхание, и ложилась толстым слоем на лица. Лошади падали на каждом шагу и с трудом поднимались, люди быстро слабели. Некоторые не могли уже держаться и падали в изнеможении на землю… Несколько бутылок коньяка из офицерских запасов, раздаваемые глотками и каплями, несколько приводили людей в чувство, но не могли заменить воды. Наконец прозвучало страшное:

– Верблюды легли!

Услышав эти слова, офицеры и солдаты испуганно крестились, ибо смерть теперь жарко дышала им прямо в лицо… Если легли верблюды, терпеливые и выносливые животные – это значит, что они дошли до последней крайности. Теперь их можно даже убить – они не встанут. А если верблюды не встанут, то погибнут все, так как без «кораблей пустыни», несущих на своих горбах припасы, двигаться в песках невозможно.

Наступила темная ночь, невыносимая по духоте, повисшей в воздухе. Отряд по расчету прошел уже далеко более 30 верст, а колодцев все не было… Люди уже не могли не только двигаться, но даже говорить.

Из воспоминаний: «Потеряв физические силы, они (солдаты. – В.Ш.) начали падать духом. Проводники, не уверенные за темнотою ночи, не потерял ли отряд дороги на Орта-Кую, не могли и приблизительно определить расстояния до этих колодцев…»

Пришлось остановиться – была уже полночь, и дальше на авось идти не решился даже Маркозов. На поиски колодца был послан туркмен Ата-Мурад, в сопровождении фейерверкера из татар. Час проходил за часом, а посланников все не было. Посланные разыскивать колодцы точно канули в воду…

20 апреля останется навсегда памятным всем участвовавшим в Красноводском походе. Утром большинство верблюдов все же встало и снова продолжило путь. Но сколько они пройдут без воды, не мог сказать никто…

Чтобы почувствовать весь трагизм событий, представим слово очевидцу: «С наступлением жары последний порядок исчез… Люди падали в изнеможении на каждом шагу, и многие почти в бесчувственном состоянии… Помочь уже было нечем, коньяк весь истощился… Те, которые в состоянии еще были двигаться, побросали по дороге почти всю свою одежду и даже оружие… Поснимали даже сапоги и шли в одних рубахах… даже без исподних. Некоторые, совсем голые, рыли ямы и ложились, ища тени и влажности. Напади в это время человек двадцать туркмен, и позорный плен ожидал всю эту когда-то лихую кавалерию. Этим позором Россия была бы обязана Маркозову. Люди, оставленные по пути накануне, и теперь едва передвигались. Так, вразброд, еле живые, с потухшим взором, с поникшею головою, с отчаянием в сердце, плелись нога за ногу бедные казаки, под мертвящими лучами безжалостного солнца… Но вот показались верблюды: один, два… одиннадцать. Это вода, высланная кабардинцами (идущим позади Кабардинским пехотным полком. – В.Ш.)… Передние прибавили шагу и, сойдясь с караваном, бросились к вьюкам… Тут Маркозов наконец пригодился: он сам стал раздавать воду, «употребляя все усилия, чтобы сохранить при этом хоть какой-нибудь порядок». Но вода и так-то была весьма дурного качества, а тут еще она согрелась чуть не до степени кипятка, – понятно, что она помогла мало. Положение кабардинцев было едва ли не хуже. Выступив в этот день с рассветом, они вынуждены были остановиться уже на седьмой версте… Было только 7 часов утра, а уже изнурение было полное: весь отряд, как только встали на привал, повалился врастяжку кто где стоял; с трудом можно было расшевелить и поднять человека… Лагерь и верблюды более не охранялись: часовые, побросав оружие, лежали без движения на своих постах, более крепкие из них возвращались в лагерь, вымаливая воду, чтобы хоть несколько утолить мучительную жажду, и оставались совершенно равнодушными даже к угрозам наказания, по законам военного времени, за оставление часовым своего поста. Все знают, какое это наказание: смертная казнь расстрелянием… Что такое двенадцать пуль для человека, который и без того готов отдать жизнь за двенадцать капель воды! Прямой расчет: смерть более скорая и менее мучительная, чем от жажды, палящей все внутренности и ничем неутолимой! Дисциплина говорит: умри мучительною и медленною смертью, но только на своем посту. Да, она говорит это, она неумолимо карает за нарушение этого требования, но она говорит это человеку, говорит солдату, а есть предел, за которым уже нет ни человека, ни солдата, это смерть!

Скажите трупу: отчего ты лежишь в моем присутствии и не отдаешь мне чести? Он не слышит, не понимает и не боится… Дисциплина, одухотворявшая это тело, заставлявшая его двигаться, думать и не думать, как и когда прикажут, – эта вторая душа, – отлетела вместе с первой… Кто сам умирал в знойной степи, рядом с бочонком воды, которая уже не утоляет жажды, тот смотрит иначе: ни один злосчастный часовой расстрелян не был. Люди, очевидно, находились в состоянии полной невменяемости…

В лагере кабардинцев к трем часам пополудни воды уже не стало… К счастью, посланные с верблюдами в Бала-Ишем казаки дали знать, что колодцы всего в 15 верстах и не засыпаны, что воды много и хорошего качества. Туркменский аул, сидевший на этих колодцах, немедленно откочевал. Туда потянулись и все казаки, обманувшиеся в надежде найти у пехоты воду… Путь к Бала-Ишему представлял ту же картину борьбы последней энергии человека с непрерывными препятствиями, подавляющим зноем и усталостью. Только к 5 часам вечера начали подходить в лагерь кабардинцев посланные за водою верблюды. К 9 часам подвезено было всего до 230 бочонков и 50 бурдюков, то есть до 1300 ведер. Часть воды была тотчас отправлена навстречу все еще подходившим казакам. Некоторые из них едва могли добраться до лагеря, другие потянулись к Бала-Ишему. Привезенная вода несколько освежила людей; можно было по крайней мере набрать хотя один взвод, правда, едва способных держать оружие; взвод этот был отправлен к Бала-Ишему на случай нападения на потянувшихся туда казаков».

Факт весьма красноречивый: из шести рот пехоты и команды саперов, отдыхавших с 7 часов утра, едва набралось к вечеру 60 человек, способных к движению!

Кое-как передовой эшелон добрался до благословенных колодцев, растеряв на пути более ста человек, не имевших сил идти за другими, хотя дорога была несравненно легче прежней. Путь был обозначен трупами павших накануне казачьих лошадей и верблюдов.

Удивительно, но в эшелоне майора Козловского отставшим не давали воды в «виде наказания за нерасчетливую ее трату»! В кабардинском батальоне, например, на привале дали по котелку воды, а в сборной роте – по 9 крышек.

Затем Козловский получил записку Маркозова: «Идти на Бала-Ишем». Пошли… На 9-й версте Козловский получает новую записку: «Идти на Орта-Кую». Свернули… но сбили с толку проводников этим поворотом, так как никаких дорог не было и шли просто по барханам. Наконец остановились на ночевку. Люди в отчаянии пили собственную мочу. Дошли бы на следующий день изможденные солдаты до неблизкого колодца Орта-Кую, неизвестно. Но когда проводники ночью Козловскому доложили, что до Бала-Ишем всего 15 верст, он отправил туда за водой всех оставшихся верблюдов. Это решение спасло и людей, и верблюдов. Вода и пригодилась отступавшим казакам. На другой день отряд подтянулся к Бала-Ишему.

В Бала-Ишеме была немедленно произведена перекличка. После чего самые выносливые были отправлены искать и подбирать отставших, а также брошенное оружие и припасы. Переведя дух у Бала-Ишем, отряд двинулся к Орта-Кую.

Там нашли следы недавней туркменской кочевки, только что оставившей место. При этом сами четыре колодца засыпаны не были. Воды в них оказалось достаточно и хорошего качества.

– Почему туркмены не засыпали колодцы? – спросил одного из проводников Маркозов. – Ведь они знали, что мы воспользуемся этой водой?

Выслушав русского начальника, проводник поправил барашковую папаху:

– Вода слишком большая драгоценность, чтобы кто-нибудь посмел ее уничтожить! Ведь Аллах поместил ее в пустыне для всех путников!

Хотя найденная вода освежила людей, но жара нисколько не уменьшалась. Казаки отгоняли от воды своих лошадей. После долгой истомы ни лошадей, ни верблюдов нельзя поить вволю. Как не жаль было отнимать ведра с живительной влагой от бедных лошадей, но их надо было отнять, иначе смерть… Лошадей и верблюдов, конечно, поили, но спустя некоторое время.

А перспективы для Красноводского отряда были безрадостные. Несмотря на наличие воды, на дальнейшем маршруте колодцы были расположены куда реже, а расстояние между ними было куда большим. Это значило, что еще один-два перехода и весь отряд просто поляжет в песках. Когда подсчитали продовольствие, оказалось, что из-за падежа верблюдов и брошенного в песках груза хлеба до Хивы тоже не хватит. Увы, но выбор теперь был невелик: идти вперед и героически сгинуть в песках или, набрав воды в Орта-Кую, возвратиться, пока не поздно, в Красноводск, провалив экспедицию.

Что касается упрямого грузина Маркозова, то он собирался идти дальше, пусть даже с частью отряда. Для чего велел отобрать доброконных казаков, а также пять пехотных рот и дивизион горной артиллерии. Но тут уж единым фронтом против него выступили все старшие офицеры. Ситуация сложилась непростая. Поэтому был собран военный совет. Присутствовали подполковники князь Чавчавадзе и Левиз-оф-Менар, майор Козловский, капитан Мерковский, флигель-адъютант Милютин (сын военного министра), капитан Ореус и штабс-ротмистр Корсаков, врач Боейко и капитан Семенов. После недолгого разговора почти все пришли к единому решению – возвращаться. Маркозова поддержал лишь капитан Мерковский. И 22 апреля отряд двинулся обратно на Игду.

Отступление тоже было нелегким. В лицо офицерам и солдатам дул сильный встречный ветер, поднимавший тучи песка, затмевавшего солнце. Впрочем, это спасало от палящих лучей и жары, ветер был все же лучше неподвижной духоты. Вскоре снова начался падеж верблюдов. Особенно много пало животных на трудном переходе от Игды до Джамала. Только последнюю часть пути отряд, несмотря на зной и утомление, совершил уже достаточно благополучно. 14 мая в Красноводск вступил последний эшелон. Поход был кончен.

Теперь настало время подсчитать потери. Как оказалось, из трех с половиной тысяч верблюдов выжили только восемьсот, много пало и лошадей. Умерших было всего несколько человек, но ослаблены и вымотаны были все.

Вскоре к Красноводску подошли корабли Каспийской флотилии, и начался перевоз войск в место их постоянной дислокации на Кавказ. В Красноводске был оставлен лишь небольшой гарнизон.

Провал похода Красноводского отряда лежит полностью на полковнике Маркозове, который не удосужился детально изучить маршрут похода, не запасся необходимым количеством воды и набрал слабых и негодных к трудным переходам верблюдов.

Годом ранее, проводя разведку, Маркозов дошел до колодца Игды и, собрав расспросами сведения о дальнейшей дороге до границы Хивы, не удосужился проверить их рекогносцировками, а поэтому не знал ни истинного расстояния до следующих колодцев, ни точного направления к ним. Для выпускника Академии Генерального штаба легкомыслие непростительное! Почему Маркозов так поступил? Да потому, что мечтал о генеральском чине и орденах, мечтал о первенствующей роли своего отряда в Хивинском походе, не желая быть ни вторым, ни третьим.

Увы, пустыня, как и море, не прощает непочтительного отношения к себе. Вот и на этот раз зазнайство и шапкозакидательство одного едва не погубило тысячи… Впоследствии военные историки вообще будут считать, что возвращение отряда обратно с такими потерями можно считать огромной удачей… При этом признаем, что войска Красноводского отряда свой долг исполнили до конца.

Любопытно, что после окончания похода Маркозов получил благодарность от командующего Кавказским военным округом. Однако вскоре всеобщее осуждение кавказских офицеров вынудило его уйти в отставку. Впрочем, выждав несколько лет, Маркозов снова восстановился в армии, а впоследствии сумел дослужиться до полного генеральского чина…

Когда объединенный отряд генерала Веревкина подошел к Хиве, стало понятно, что это весьма серьезная крепость. Хиву опоясывали высокие зубчатые стены с башнями. Кроме того, город был окружен рвом от двадцати до двадцати футов шириной. В сам город вели крытые ворота с тяжелыми башнями по бокам. При этом стены были двойные – наружная и внутри города. Внутренняя стена, с частью города, которую она окружала, образовывала цитадель длиной в милю и шириной в четверть мили. За этой стеной располагались ханский дворец, большая башня, несколько медресе и административные здания. Над городскими стенами возвышались многочисленные купола мечетей и стрелы минаретов.

Едва наши приблизились к городу, стоявшее перед ним хивинское войско немедленно открыло огонь из форштадта. Был открыт огонь и с крепостной стены.

Теперь надо было решаться: остановить войска на дистанции залпа и ждать Кауфмана или же атаковать самим? Веревкин решил атаковать! Впоследствии ряд историков будут упрекать Веревкина, что он не пожелал ни с кем делиться славой покорителя Хивы. Но что именно думал тогда Веревкин, мы не знаем… Дело в том, что Веревкин стоял уже под стенами Хивы, а туркестанцам осталось до нее еще 70 верст.

Как бы то ни было, следующим утром наши батальоны двинулись вперед через сады. Вскоре начался жестокий бой, постоянно переходящий в рукопашный. Хивинцы жаждали поквитаться за вчерашнее поражение и с особой яростью бросались в атаку. Но точная стрельба русской артиллерии, обстреливавшей стены через головы своих, а также грамотное взаимодействия пехоты и казаков вновь добыли нам победу. Первыми к арыку Палван-Ата, протекавшему всего в двухстах саженях от стены, прорвались две роты Апшеронского полка во главе с майором Буравцевым. Быстрота и дерзость этой атаки ошеломила хивинцев, и, оставив предмостное укрепление, они бежали, бросив несколько пушек. Но вскоре к кладбищу, расположенному рядом с арыком, подошла хивинская пехота, и снова начался яростный бой.

Большая партия хивинцев засела в стоявшем рядом со зданием медресе и начала стрелять в пробегавших мимо апшеронцев. Тогда два десятка солдат стремительным броском атаковали медресе и ворвались туда, переколов его защитников штыками. С нашей стороны несколько человек тоже было ранено.

В это же время выстрелом со стены был ранен в лицо и сам Веревкин. Зажимая платком льющуюся из разорванной щеки кровь, он подозвал начальника штаба Саранчева:

– Владимир Семенович, принимай команду. А я, кажется, отвоевался!

– Все сделаю как должно, – лаконично ответил Саранчев и тут же приказал артиллерии максимально усилить огонь по крепости.

Увы, хорошо укрепленный город с двадцатитысячным гарнизоном оказался не по зубам малочисленному русскому отряду. Опасность положения апшеронцев и ширванцев под стенами вынудила их, оставив нескольких убитых, отойти, вынесли только раненых. При этом отход был совершен в полном порядке. На следующий день хивинцы позволили нашим подобрать погибших под стенами города. Увы, все они оказались обезглавленными и с распоротыми животами…

Тем временем в городе началась паника. Ее инициатором оказался сам хан. Видя, как русские снаряды крошат стены, Мухаммед Рахим впал в прострацию, а когда очередной взрыв потряс и дворец, он вскочил на лошадь и с несколькими телохранителями бежал в ближайший город Хазават, к туркменам. При этом хан бросил не только ближайшие окружение, но и свой гарем… После этого в столице Хорезма уже никто ничем не командовал – все только бегали и истошно кричали.

28 мая был разграблен мародерами ханский дворец. Впрочем, говорили, что на самом деле все богатства были припрятаны женами хана. Кое-что было впоследствии найдено и отправлено в Петербург для представления императору.

Под шумок несколько вельмож попыталась провозгласить новым правителем ханского брата Атаджана-тюру, сидевшего в городской тюрьме по обвинению в заговоре. Когда за Атаджаном-тюрю пришли, он решил, что его пришли убивать, и потерял сознание. Вельможи кое-как привели бедолагу в чувство и потащили во дворец. Тем временем другая группа вельмож там уже вручила власть дяде бежавшего хана Сеиду Эмиру-Уль-Омару. Увидев конкурента, Сеид Эмир-Уль-Омар гневно сдвинул брови:

– Зачем притащили Атаджана? Тащите обратно!

Бедняга вторично лишился чувств, и его снова отволокли в тюрьму.

Понимая, что оборонять Хиву уже никто не будет, а обстрел только увеличит число жертв, Сеид Эмир-Уль-Омар выслал парламентеров. Размахивая белым полотенцем, те вышли из ворот. Бой стих. К парламентерам подъехал на коне полковник Ломакин, которому Веревкин поручил вести переговоры. На попытки хивинцев добиться от наших прекращения огня и отвода войск и начала переговоров через три дня Ломакин отрицательно покачал головой:

– Здесь и сейчас! Мои требования таковы – немедленная капитуляция и сдача всего оружия! Остальное решим потом! Где ваш хан?

Переговорщики замялись. Вперед выступил седобородый аксакал:

– Его величество соблаговолил перенести свое драгоценное тело из Хивы в Хазават!

– Заварил кашу, а сам сбежал! – стукнул нагайкой по сапогу Ломакин. – Вот шельма!

Парламентеры вздрогнули:

– Мы согласны на все ваши условия!

– Сразу бы так, – усмехнулся Ломакин. – Отворяйте ворота и тащите сюда все пушки, ружья и сабли.

Нескольких старейшин Ломакин отправил к Кауфману, чтобы те лично сообщили командующему о сдаче города.

Вскоре ворота Хивы раскрылись и из них потащили пушки и начали сбрасывать в кучи стрелковое и холодное оружие. К воротам и трофеям встали караулы. Над ближайшей стеной Хивы взвилось русское знамя.

Когда подсчитали потери, выяснилось, что в отрядах Веревкина и Ломакина при занятии Хивы было убито 4 человека, а ранено четыре десятка, в том числе сам Веревкин и 6 офицеров. Еще десяток солдат был контужен близкими разрывами снарядов.

При этом как такового штурма крепости в классическом его понимании не было. Наши не копали апрошей, не лезли на стены по лестницам, не пробивались внутрь через проделанные проломы. Впоследствии известный военный историк генерал-лейтенант М.А. Терентьев называл бой за Хиву «перепалкой». И это вполне справедливо.

К этому времени к Хиве с юга уже подходил отряд Кауфмана. Наших солдат и офицеров поражали богатые сады, которые тянулись от реки до самой столицы ханства, возделанные поля и огороды, густые тенистые рощи, виноградники, широкие арыки, пруды со свежей прозрачной водой. Историк Хивинского похода Ф.И. Лобысевич писал: «Все участвовавшие в рекогносцировке были поражены, войдя в район садов, созданных богатыми результатами трудов человеческих рук, и после продолжительного скитания по степям всем казалось, что они переступили границы рая. Поля были возделаны с такой тщательностью и чистотой, которые не случалось видеть в других частях Средней Азии. Все здесь показывало трудолюбие и порядок. Существует мнение, что все, сделанное в ханстве, составляет исключительно результат тяжелых трудовых дней 40 тысяч персидских рабов, освобожденных от ига рабства с приходом нашим в Хиву. Это мнение не вполне верно. Конечно, 40 тысяч человек рабочей силы было большим подспорьем в экономическом быте хивинского населения; тем не менее хивинцы и сами по себе, а особенно узбеки, оседлое население, чрезвычайно трудолюбивы и с замечательной тщательностью и старанием занимаются обработкой своих земель. Прекрасно возделанные поля и пашни узбеков, напоминающие поля Северной Италии, составляют плод и результат усиленных трудов и работы непосредственно самих узбеков». Поразили разветвленная оросительная система и обилие воды в ней; одновременно русские офицеры удивлялись, почему хивинцы не разрушили многочисленные мосты через широкие арыки, похожие порою на судоходные каналы. Если бы они это сделали, экспедиция столкнулась бы с огромными трудностями при продвижении к Хиве. К 20-м числам мая резко ухудшилось продовольственное снабжение отряда – практически кончились сухари, не стало мяса и даже конины, которой питались последнее время. В то же время русские повсеместно заставали пустые дома, брошенные сады и поля. По приказу хана его слуги согнали местных жителей в Хиву, чтобы защищать ханскую крепость, а их жилища и имущество разорили и разграбили. Русские могли повторить ту же практику и забирать в свою пользу все, что найдут для себя полезным, но был строжайший приказ Кауфмана: «Я строго воспрещаю обижать мирное население и брать у него что-либо бесплатно и произвольно. Я вполне уверен и рассчитываю, что собственно войска мне никогда не придется укорить в нарушении принятого мной по отношению к мирному населению права, которое я объявил жителям Хивинского ханства в моей прокламации к ним».

Ко времени капитуляции Хивы основные силы Кауфмана еще находились в пятнадцати верстах от города – у селения Янги-Арык. Еще до прибытия старейшин к Веревкину к Кауфману прискакал двоюродный брат хана Инак-Иртазали. Упав ниц перед русским генералом, он сообщил:

– Мухаммед Рахим, да будут благословенны его имя и его престол, готов отдаться на милость Белого Царя!

– Заверений двоюродного брата мне недостаточно, – скривился Кауфман. – Я требую, чтобы ко мне завтра прибыл лично сам хан!

К 29 мая хан не явился.

– То, что правитель Хивы скрылся именно у туркмен, меня очень тревожит, – сказал Кауфман. – Значительную часть хивинского войска составляет туркменская конница, да и туркмены занимают в Хорезме особое положение. Не хватало, чтобы беглец поднял против нас пустынные племена!

– Будем ловить хана? – интересовались штабные.

– Будем готовить экспедиционный отряд для похода в земли йомудов, – после минутного раздумья ответил Кауфман. – Там и беглеца изловим, и кочевников приструним.

Веревкину Кауфман написал: «Сейчас хан прислал ко мне родственника своего для переговоров. Я отвечал, что завтра подойду к городу и если хан желает мира, то пусть выедет сам ко мне навстречу. В 4 1/2 часа утра, 29 мая, я выступлю; часов в 8 буду верстах в 6 от Хивы; там остановлюсь. Прошу ваше превосходительство со вверенным вам отрядом передвинуться к Палван-арыку, на мост Сары-Купрюк. Посланный от хана уверяет, что йомуды не слушают хана и воюют вопреки его ханской воле. Я разрешил хану иметь свиту до 100 чел.; приму его на своей позиции. Было бы очень хорошо, если бы ваше превосходительство успели к 8 часам быть у моста Сары-Купрюк. Если из города против вас не стреляют, то и вы до разрешения вопроса о войне и мире, также не стреляйте».

Но Веревкин не счел возможным исполнить приказание Кауфмана. Официально из-за наличия раненых, которых трудно было бы перевозить. Навстречу Кауфману он послал только две пехотные роты и четыре казачьи сотни, а вместо себя – Ломакина. С остальными войсками Веревкин остался на месте. Почему так поступил Веревкин? Во-первых, потому, что не хотел отдавать Кауфману фактически уже захваченную им Хиву. Во-вторых, потому, что самому Кауфману он подчинялся временно и, зная о противоречиях между оренбургским и туркестанским генерал-губернаторами, хотел на этом сыграть.

Утро 29 мая 1873 года было тихим. Хивинцы к этому времени заделали пробоины в воротах, а сбитые зубцы стен подновили глиной. Сами они сидели между зубцами, свесив ноги на нашу сторону, и любовались так называемой томашей – развлечением. Наши солдаты, в свою очередь, стояли кучками под самыми стенами и вели разговоры с любопытствующими со стен защитниками.

Кто-то крикнул наверх:

– Эй, халатники, сдавайте пушки!

На это хивинцы охотно спустили на веревках два фальконета.

Одновременно со стен начали спускаться на веревках и персидские рабы. Хивинцы для вида палили по ним из ружей, но безвредно. Сбежавшие пленники сообщили, что после бегства хана в Хиве водворились беспорядки и якобы всех рабов собираются вырезать, в том числе и русских. Эти рассказы взволновали офицеров и солдат. Разговоры с хивинцами прекратились.

Узнав, что в Хиве все еще существует сильная партия войны, Веревкин приказал:

– Будем занимать Шахабадские ворота и часть стен в обе стороны. Если не сдадут добром, возьмем силой!

То, что произошло дальше, впоследствии ветераны среднеазиатских походом называли не иначе как опереткой!

Дело в том, что ключи от городских ворот везде в Средней Азии находятся в руках особого чиновника кур-баша (начальника ночной стражи). В это время все хивинская верхушка уже ждала подхода Кауфмана и вовсе не желала иметь дело с каким-то его подчиненным, поэтому дядя хана Сеид Эмир-Уль-Омар со свитой и кур-баша вместе с ключами направились к Кауфману.

В шести верстах от города они встретились. Старик Сеид Омар снял шапку и поклонился Кауфману, сообщив, что хан бежал к туркменам, а Хива сдается на милость победителей. Приняв ключи, Кауфман двинулся к Хиве. В двух верстах от города встретил колонну Ломакина, высланную к нему Веревкиным. У моста Сары-Купрюк Кауфман приказал остановиться, чтобы привести войска в порядок перед торжественным вступлением в Хиву. В это время неожиданно послышалась канонада со стороны Оренбургского отряда, а затем прискакали перепуганные хивинцы, крича, что там русские опять начали стрелять по городу… Что мог подумать Кауфман? Только то, что хивинцы опять обманывают и атакуют отряд Веревкина!

Тем временем Веревкин решил все же войти в Хиву. Посланные к стенам толмачи, начали кричать сидевшим на стене хивинцам, чтобы те открыли ворота. В ответ хивинцы кричали:

– Ключей у нас нет, все начальники уехали к вашему Ярым-падишаху!

– Передайте, что, если ворота не откроют, мы их разнесем пушками! – разозлился Веревкин.

– Делайте, что хотите! Это уже не наша забота. Тем более что вторые Хазараспские ворота уже открыты для встречи Ярым-падишахом, который едет со стороны Хазараспа.

После этого Веревкин дал приказ разбить ворота. После нескольких попаданий в них образовалась щель, в которую устремились две роты Самурского полка во главе с подполковником Скобелевым.

Таким образом, Шахабатские ворота с прилегавшими стенами были заняты нашими войсками как будто бы с боем. Как раз в это время с другой стороны Хивы отряд Кауфмана уже строился в колонну для торжественного вступления в город с музыкой…

Узнав об этом и поняв, что все закончено, Веревкин через начальника штаба приказал Скобелеву остаться у стен, но было поздно. Азартный подполковник уже рванул во главе двух рот в центр города, чтобы первым успеть захватить ханский дворец.

В это время встревоженный выстрелами Кауфман немедленно послал к Шахабатским воротам Сеид Омара, чтобы жители прекратили нападать на русских. Веревкину он послал такую записку: «Прибыв на позицию, я был встречен полковником Саранчевым и славными войсками, под вашим начальством состоящими. К удивлению моему, я слышу с вашей стороны выстрелы. Приехал ко мне Мат-Нияз; он уверяет, что батареи ваши открыли огонь против города. Хан из города ушел вчера с йомудами. Когда обоз отряда стянется, я полагаю, с частью отряда и с войсками от вас, войти в город и занять цитадель и ворота, грабежа не должно быть. Надеюсь около двух часов выступить. Нужна большая осторожность, теперь даже больше, чем прежде. Я беру ваши роты, орудия и кавалерию, чтобы они были представителями Кавказского и Оренбургского округов. Поздравляю вас с победою и с раною, дай Бог скорее выздороветь».

В ответ на это Веревкин прислал главнокомандующему такую записку: «В Хиве две партии: мирная и враждебная. Последняя ничьей власти не признает и делала в городе всякие бесчиния. Чтобы разогнать ее и иметь хотя какую-нибудь гарантию против вероломства жителей, я приказал овладеть с боя одними из городских ворот, что и исполнено. Войска, взявшие ворота, заняли оборонительную позицию около них, где и будут ожидать приказания вашего превосходительства. Всякие грабежи мною строго воспрещены».

Как мы теперь знаем, на самом деле Веревкин просто не пожелал отдать лавры победителю своему начальнику, а у него, в свою очередь, попытался эти лавры оспорить энергичный подполковник Скобелев.

Получив извещение, что все его приказания хивинцами исполнены, а улицы по пути к ханскому дворцу очищены, Кауфман вступил в город под звуки Даргинского марша, исполненного музыкантами Ширванского полка.

С распущенными знаменами и музыкой один за другим русские батальоны входили в распахнутые ворота поверженной столицы Хивинского ханства! Мечта многих поколений русских людей наконец-то исполнилась!

Роты и казачьи сотни Туркестанского отряда шли парадным маршем. Сам Кауфман ехал в середине отряда со штабом. У ворот для его встречи впереди толпы жителей стоял старик Сеид Омар без шапки, а рядом лежали свезенные хивинские пушки. Все площади и часть боковых улиц были запружены арбами с имуществом, женщинами и детьми, бежавшими под защиту стен из окрестностей. Громкие возгласы хивинцев, довольных мирным исходом дела, перекрывали радостные крики рабов-персов, простиравших к нашим солдатам потертые кандалами руки. В тот же день в Хиве было освобождено десять тысяч русских рабов, не считая несколько десятков тысяч персов…

Но, как обычно, не обошлось без ложки дегтя. Освобожденные нами рабы-персы и участвовавшие в походе погонщики-казахи сразу же кинулись грабить побежденных, вымещая заодно всю свою накопившуюся за долгие годы унижений ненависть. Засверкали ножи, полилась кровь… До большой резни и грабежей дело, впрочем, не дошло. На улицы вышли усиленные патрули, и мстители присмирели. А когда на главной площади публично расстреляли двух пойманных мародеров, в Хиве установился полный порядок.

Войдя в цитадель, наши войска остановились перед ханским дворцом. Кауфман объехал батальоны и сотни, поздравил всех с победой. Затем одна рота была послана во дворец для занятия караула. Следом за ней отправился и Кауфман со свитой. Остановившись перед узкой и низкой дверью, в которую уже нельзя было въехать, Кауфман слез с коня и вошел во внутренний дворик, устланный коврами. В открытой галерее стоял трон хана. Именно там происходили официальные приемы. На террасе, в галерее, Кауфман принял депутатов от города и его окрестностей, сказав:

– Вам нечего бояться! Передайте своему народу, что русские и сами их не тронут, да и другим не дадут их в обиду!

Так как сам Веревкин на соединение с Кауфманом упорно не шел, то Кауфман отправился к нему сам с конвоем из одной сотни через Шахабатские ворота. Достигнув лагеря объединенного Оренбурско-Мангышлакского отряда, он также объехал войска, поздравил их с победой и благодарил за службу.

Веревкин чувствовал себя неловко. И встреча двух генералов не была сердечной. Кауфман был очень недоволен действиями Веревкина и назначил расследование. Говорили, что якобы Веревкина подставил Скобелев, уговоривший его изобразить захват Хивы с боем и опередить Кауфмана. Впрочем, то были только слухи, хотя до Кауфмана они дошли. Разозленный Кауфман на представлении Скобелева на Георгиевский крест 4-й степени написал: «Эту штуку он сделал не один, а вместе с графом Шуваловым, вдвоем они штурмовали и заняли город». В результате вместо Георгиевского креста, о котором так мечтал Скобелев, Кауфман назначил ему орден Станислава 2-й степени…

30 мая, в годовщину рождения Петра Великого, в войсках было отслужено благодарственное молебствие и панихида за Петра I и за всех убиенных в войнах с Хивой. В этот же день в Ташкент был отправлен, через Бухару, джигит с бумагами и телеграммой для отправки в Петербург на имя Александра II. В ней сообщалось следующее: «Войска Оренбургского, Кавказского и Туркестанского отрядов, мужественно и честно одолев неимоверные трудности, поставляемые природою на тысячеверстных пространствах, которые каждому из них пришлось совершить, храбро и молодецки отразили все попытки неприятеля заградить им путь к цели движения, к городу Хиве, и разбив на всех пунктах туркменские и хивинские скопища, торжественно вошли и заняли, 29 сего мая, павшую пред ними столицу ханства. 30 мая, в годовщину рождения императора Петра I, в войсках отслужено молебствие за здравие вашего императорского величества и панихида за упокой Петра I и подвижников, убиенных в войне с Хивой. Хан хивинский, не выждав ответа от меня на предложение его полной покорности и сдачи себя и ханства, увлеченный воинственною партией, бежал из города и скрылся ныне в среде йомудов, неизвестно, в какой именно местности. Войска вашего императорского величества бодры, веселы и здоровы». Весьма примечательно, что к прибытию гонца с этой телеграммой в Ташкент туда только что дотянули телеграф от крепости Верной и первой туда пошла именно телеграмма о взятии Хивы!

2 июня 1873 года в Хиву вернулся Мухаммед Рахим-Богадур, но уже не как властитель, а как побежденный. Кауфман потребовал его к себе, чтобы разговаривать с легитимным правителем, а не со случайными персонажами.

Ярым-падишах принял хана в дворцовом саду перед своей походной палаткой, в тени раскидистых вязов на устланном коврами помосте. Условия встречи определял Кауфман, который велел поставить рядом с помостом стол и стулья.

Узнав о предстоящей встрече главнокомандующего с ханом, в сад пришло немало офицеров, желавших своими глазами увидеть как самого хана, так и стать свидетелями исторического события.

Мухаммед Рахим прибыл верхом на богато убранном коне, в окружении небольшой свиты. Лицо хана выражало мировую скорбь.

Один из современников оставил такое описание Мухаммед Рахима: «Хан – человек лет тридцати, с довольно приятным выражением лица… У него красивые большие глаза, слегка загнутый орлиный нос, редкая бородка и усы и крупный, чувственный рот. По виду он мужчина очень крепкий и могучий, ростом в целых шесть футов и три дюйма, плечи его широки пропорционально этой вышине, и, на взгляд, весу в нем должно быть никак не меньше шести, даже семи пудов. Одет он был в длинный ярко-синий шелковый халат, на голове… высокая хивинская баранья шапка».

…Подъехав к палатке Кауфмана, хан слез с коня и снял баранью папаху. Затем, поднявшись на помост, встал на колени перед русским генералом, сидевшем на походном стуле. Возникла пауза. Маленький Кауфман, даже сидя на стуле, едва достигал роста стоявшего на коленях хана. На лице генерала играла плохо скрываемая улыбка победителя. Это был не только момент торжества, это был момент мщения, за мучеников Бековича-Черкасского, за тысячи сгинувших в этих землях русских людей, за разграбленные караваны, за все неисчислимые тяготы, которые пришлось вынести русским солдатам, чтобы добраться до этих мест. Момент действительно был исторический. Высокомерная и дерзкая Хива наконец встала на колени перед Россией!

Разговор Кауфман начал без всяких восточных прелюдий.

– Так вот, хан, – сказал он, – вы видите, что мы пришли вас навестить, как я вам и обещал это три года назад…

– На то воля Аллаха! – смиренно отвечал хан, не поднимая глаз.

– Аллах здесь ни при чем! – прервал его Кауфман. – Причина нашего прихода только вы сами! Если бы три года назад вы послушались моего совета и исполнили мои требования, то никогда не увидели бы меня здесь.

– Мое удовольствие видеть самого Ярым-падишаха так велико, что я не мог бы желать какой-нибудь перемены… – начал было блеять Мухаммед Рахим.

Это развеселило Кауфмана, и он искренне рассмеялся:

– Могу вас уверить, что это удовольствие взаимно… Но перейдем к делу. Каковы ваши намерения дальше?

Хитрый Мухаммед Рахим притворно вздохнул и поднял глаза к небу

– Я предоставляю это решить вашей великой мудрости. Мне же остается мечтать об одном – быть верным слугой великого Белого Царя.

Рядом с беседовавшими в небольшом пруду плавали уточки.

– Очень хорошо, – кивнул Кауфман, поглядев на уточек. – Кстати, если захотите, вы можете быть не слугой Белого Царя, а другом. Все зависит только от вас. Белый Царь не желает свергать вас. Он лишь доказал, что достаточно могуществен, чтобы вы не смели оказывать ему пренебрежение. В этом, надеюсь, вы убедились. При этом Великий Белый Царь слишком велик, чтобы мстить. Показав свое могущество, он готов простить вас и оставить на престоле при известных условиях, о которых мы поговорим в другой раз.

Мухаммед Рахим еще ниже пригнул голову:

– Я каюсь, что делал дурно, не уступая вашим требованиям, но я не понимал сути дела, к тому же мне давали дурные советы. Клятвенно обещаю, что впредь буду лучше знать, что должен делать. Я благодарю Великого Белого Царя и вас, славный Ярым-падишах, за вашу великую милость и снисхождение. Передайте Белому Царю, что я буду его самым преданным другом!

Когда Мухаммед Рахим убыл, Кауфман подошел к пруду, кинул уткам кусок хлеба и, глядя, как те жадно набросились на добычу, сказал:

– Представляю, с каким наслаждением Мухаммед Рахим посадил бы меня сейчас на кол, будь у него такая возможность.

– Иметь такого друга и врагов не надо! – усмехнулся стоявший рядом генерал Троцкий.

В тот же день для ограничения ханских полномочий был учрежден совет-диван, в который вошли трое назначенных ханом вельмож и четыре наших представителя – подполковники Иванов, Пожаров, Хороший и ташкентский купец Алтын-бек. Наиболее активные противники России из ханского окружения были арестованы, а их имущество конфисковано. Два вожака проанглийской партии – диван-беги Мат-Мурат и есаул-баши Рахметулла – были отправлены под усиленным караулом в вечную ссылку в Калугу.

В счет контрибуции была изъята и часть ханской казны, а знаменитый золотой трон Мухаммед Рахима, как изысканный трофей, был отослан в Москву в Грановитую палату.

А буквально через день вляпался в скандал великий князь Николай Константинович – известный шалопай и авантюрист. Вместе со своим адъютантом великий князь ночью взобрался по веревочной лестнице в гарем хана. Поднялся страшный переполох: визжали от испуга (или от радости) жены и наложницы, суетилась стража. Спасать жен прибежал сам полуголый Мухаммед Рахим-хан. Разбуженный Кауфман выгнал из гарема не совсем трезвого великого князя, кое-как успокоил безутешного хана.

Уже утром он едко высказался начальнику штаба Троцкому:

– Возможно, было бы разумным рассадить на ханских тронах наших великих князей, по крайней мере, гаремы бы не скучали!

11 июня Кауфман пригласил к себе хана и убедил его поторопиться с освобождением рабов во всех городах ханства. В тот же день хан Хивы Сеид-Мухамед Рахим-Богадур официально присягнул на верность России и издал указ об отмене рабства на всех принадлежавших ему территориях. Тогда же на Хиву была наложена контрибуция в 2,2 миллиона рублей.

Решив первые насущные дела, Кауфман направил Оренбургский отряд в город Куня-Ургенч, дабы «привести к покорности» местных туркмен.

– Без этой меры цель экспедиции не может быть достигнута! – объявил он.

Явившимся к нему с повинной туркменским старейшинам Кауфман объявил, что на них наложена контрибуция в 300 тысяч рублей. Те в ответ только кивали своими барашковыми папахами.

Для наблюдения за сбором контрибуции с туркмен к Хазавату направился отряд под началом генерал-майора Головачева в составе восьми пехотных рот, девяти казачьих сотен и десяти орудий.

Дойдя до Хазавата, Головачев узнал, что туркмены не только не собрали денег, но собираются откочевывать. В ответ разгневанный Головачев немедленно двинул все свои силы в йомудские кочевья и к кишлаку Ильялли.

9 июля наш отряд прибыл в кишлак Бузгумен. Оттуда Головачев выслал пять казачьих сотен во главе с полковником Блоком для разведки и преследования противника. Недалеко от небольшого озера Зайкешь, образовавшегося из-за разлива Хазаватского арыка, Блок перехватил большой туркменский караван. Казаки атаковали с ходу. Увидев атакующих, конные туркмены в панике ускакали, бросив арбы с женщинами, стариками и детьми. Пытаясь спастись от казаков, часть повозок пыталась переправиться через озеро, но оно оказалось глубоким.

Из официального отчета о Хивинской экспедиции: «Здесь казакам представилась страшная картина: глубокий и быстрый проток был буквально запружен туркменами: молодыми, стариками, женщинами, детьми. Все бросились в озеро от преследовавших их казаков, тщетно усиливаясь достигнуть противоположного берега. Туркмен погибло здесь до 2 тысяч человек разного пола и возраста; часть утонула в самом озере, часть в окружающих его болотах».

Увы, на войне, к сожалению, случаются и такие трагедии…

В это время главные силы отряда Головачева сожгли кишлаки Алман-Чу, Бадаран, Ак-Теке и Дирекли.

13 июля 1873 года наши войска остановились в двух верстах от цели похода – кишлака Ильялли. Туда прибыли туркменские старейшины, просившие прекратить нападения и обещая собрать деньги. Но когда наши поверили им и потеряли бдительность, туркмены немедленно подло напали на один из разъездов, убив прапорщика Каменецкого. Поэтому, когда день спустя туркменские депутаты пришли для продолжения переговоров, Головачев их просто выгнал. После этого боевые действия продолжились.

В ночь на 15 июля десять тысяч туркмен внезапно атаковали выступивший из Ильялли отряд Головачева. Начало боя было для нас неудачным. После первого залпа ракетами из восьми ракетных станков пять разорвались в клочья то ли из-за износа, то ли от диверсии. Воспользовавшись этим, туркмены смяли стоявших рядом с ракетницами оренбургских казаков. Положение спасли пехотные роты, которые были срочно двинуты вперед и приняли удар атакующих туркмен на себя.

Из воспоминаний военного историка генерала М.А. Терентьева: «Туркмены дрались с дерзостью мести и отчаяния: подскакивая к самому фронту по двое на одном коне, они соскакивали и, надвинув папахи на глаза, кидались на русских с саблями и топорами».

Командир стрелковой роты капитан Рейнау, наблюдая за приближающимися туркменами, хладнокровно курил папиросу, затем вытащил саблю:

– Приготовиться к стрельбе!

Неожиданно у кого-то из солдат сдали нервы, и он выстрелил. Рейнау в раздражении отбросил папиросу:

– Кто стрелял без команды? Стрельбу отставить! Ружья к ноге! Начнем все сначала!

Солдаты беспрекословно выполнили приказ командира, после чего снова приготовились к стрельбе. Залп прозвучал только тогда, когда туркмены уже были в двух шагах от ощетинившейся ружьями и штыками роты. Он был всесокрушающим. Ни одна пуля не пропала даром, каждая нашла свою жертву. Нападавшие валились наземь целыми рядами, а оставшиеся бежали прочь, пытаясь спастись. Второй залп лишил их и этого шанса…

Успешно действовала в ночном бою и наша артиллерия: зайдя с фланга, она вычистила целые просеки в толпах туркмен.

Несмотря на страшные потери, туркмены продолжали драться до самого утра и отступили только с восходом солнца, потеряв тысячу джигитов. Наши потери, наоборот, были смехотворно малы. Кроме предательски убитого накануне прапорщика Каменецкого мы потеряли убитыми трех солдат, еще около четырех десятков человек было ранено.

Выиграв бой, Головачев продолжил движение на колодец Кок-Кудук, где, по сведениям лазутчиков, находился большой туркменский караван. Вперед он выслал казаков, те атаковали караван, вырубив в рукопашной сшибке около пятисот джигитов, захватив более трех тысяч повозок и большое количество верблюдов.

19 июля в кишлак Ильялли подошли главные силы экспедиции во главе с самим Кауфманом. К нему немедленно прибыли очередные туркменские депутаты, умолявшие о мире. На этот раз переговоры прошли спокойно, без провокаций и убийств. Предметный урок был усвоен. В начале августа была выплачена первая треть контрибуции, а в качестве гарантии за выплату остальных денег Кауфман взял заложников.

Впоследствии в английских газетах будут горевать об излишней русской жестокости в отношении мирных кочевников. В один из дней, поймав выходящего из Министерства иностранных дел посла Бруннова, журналисты накинулись на него, требуя покаяться в жестоком отношении России к туркменам. Филипп Бруннов невозмутимо выслушал все претензии, а затем ответил:

– Насколько я знаю, торговля людьми запрещена во всем мире. Но если торговцы неграми поставлены вне законов всех наций, то и туркменские торговцы рабами также должны быть поставлены в аналогичные условия!

Больше вопросов к русскому послу не последовало.

Российский военный историк так характеризует отношение Кауфмана к туркменским разбойникам: «Жестокость, однако, была проявлена только по отношению к племени йомудов, которое терроризировало мирных скотоводов и земледельцев, то есть «хивинское население». Как известно, Кауфман строго взыскивал с тех из своих людей, кто обижал мирных жителей. Узбеки-земледельцы, кстати, с одобрением встретили сообщение о разгроме йомудов, оно их обрадовало, то есть действительно оказало «моральное воздействие» положительное. Кауфман не был злодеем, совсем наоборот, это был человек весьма гуманный, просто он был верноподданным своего государя в истинном значении слова. У него был приказ: обеспечить безопасность российских границ и торговли. Сделать это путем мирных переговоров ранее не удавалось. Придя в Хиву, Кауфман обнаружил, что наказывать следует не столько хана, сколько туркмен-йомудов, контролировавших хана. Надеяться на мирные переговоры с этим племенем не приходилось, так как йомуды не желали по собственной воле отказаться от сложившегося образа жизни, включавшего захват чужого скота и пленных для продажи в рабство. Кауфману выбирать было не из чего – оставалось принуждение военной силой, которое не жестоким быть не может. Если бы он этого не сделал, его поход в Хиву был бы напрасным делом. Таковы были реалии колониальной войн…»

3 августа Кауфман во главе войск триумфально вернулся в Хиву. 12 августа в пригородном Гандемианском саду он подписал с ханом окончательный мирный договор. Согласно ему, Хивинское ханство отныне признавало вассальную зависимость от России, отказывалось от всех контактов с иностранными державами, предоставляло нашим судам исключительное право плавания по Амударье, а нашим купцам – право беспошлинной торговли. Наложенная двухмиллионная контрибуция должна была быть выплачена в течение 20 лет. Часть земель ханства на правом берегу Амударьи объединялась Амударьинский отдел Сырдарьинской области. Начальник отдела должен был отныне приглядывать за поведением хана и вразумлять его. Кроме того, в награду за верность и помощь эмиру Бухары были переданы земли на Амударье между урочищами Кукерли и Ичке-Яр.

Закончив эти дела, Кауфман покинул Хиву и вместе с войсками направился в обратный путь. Первым ушел Мангышлакский отряд полковника Ломакина. Обратный переход через пустыню и плато Устюрт прошел успешно, и месяц спустя Ломакин прибыл в укрепление Киндерли. Туркестанский отряд на обратном пути основал на берегу Амударьи Петровско-Александровское укрепление. Оттуда казаки двинулись к форту Петровский, а пехота и артиллерия с самим Кауфманом – в Ташкент. Оренбургский отряд под командой полковника Саранчева вышел 19 августа из Куня-Ургенча и через Ургу направился к Эмбинскому укреплению, которого достиг 24 сентября. Возвращение для всех отрядов были не менее тяжелым, чем сам поход. Опять сказывались нехватка воды, жара и частые песчаные бури.

Ташкент встречал Кауфмана как триумфатора. В нескольких верстах от города в роскошных шатрах был накрыт банкет, звучали подобающие случаю речи. Вечером был устроен фейерверк с вензелями генерал-губернатора и названиями его побед. Следующим утром Кауфман въехал в Ташкент через триумфальную арку. По краю дороги пути войска, держа ружья «на караул», криками «ура!» приветствовали покорителя Хивы.

Едва вернувшись в Ташкент, Кауфман отправил «по горячим следам» новое посольство в Бухару. Посланцы генерал-губернатора предложили эмиру законодательно запретить торговлю людьми и право российских судов свободно ходить по Амударье. Разумеется, эмир все беспрекословно подписал. Так, в течение одного 1873 года Россия смогла добиться полного перелома политической ситуации в Средней Азии – победы над Хивой и полной покорности Бухары.

За взятие Хивы Кауфман был награжден орденом Святого Георгия 2-й степени. Этим же орденом 3-й степени были отмечены заслуги командующего войсками Сырдарьинской области генерала Головачева и начальника Оренбургского отряда генерала Веревкина. Еще пять офицеров получили ордена Святого Георгия 4-й степени. 24 генерала и офицера получили золотое оружие с надписью «За храбрость», среди них и начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-майор Троцкий.

После окончания Хивинского похода встал вопрос о Красноводском отряде: почему тот не выполнил своей задачи? Была ли в том вина командира отряда Маркозова, или же этому помешали неодолимые силы природы? Чтобы ответить на эти вопросы, а также провести полную рекогносцировку по маршруту, не пройденному отрядом Маркозова от Хивы до урочища Орта-Кую, было решено отправить отряд во главе с полковником Михаилом Скобелевым.

Однако Скобелев предложил эту задачу решить по-иному – оперативно и малыми силами. На эту рекогносцировку он отправился всего лишь с пятью преданными туркменами. На случай нежелательной встречи с туркменами-йомудами, известными своими разбойничьими набегами на соседей, полковнику пришлось нарядиться в соответствующую одежду. Прощаясь с остающимися в Хиве, он многозначительно сказал:

– Выбирая свой путь в жизни, знай, что и путь одновременно выбирает нас!

Полковник Полторацкий, участник Хивинского похода, позже вспоминал: «Во время нашего ужина раздался топот коня. Я вышел и в темноте не мог разобрать, кто остановился у нашей палатки, только по голосу узнав всадника. Скобелев в туркестанском костюме, высокой шапке и вооруженный с ног до головы, стоял перед нами и просил благословления на дальний, опасный путь… Дай Бог ему успеха, но увидимся ли мы с ним? – подумали тогда все». В первый день группа, двигаясь с максимальной осторожностью, благополучно добралась до колодца в 32 верстах от лагеря русских войск, правда, «очень скудного водой».

Во время своего беспрецедентного по дерзости похода Скобелев скрупулезно составлял карту маршрута. Пройденное расстояние он измерял «быстротой хода лошади» и на всем пути аккуратно заносил на план (а это несколько склеенных листов кроки) все, что встречал по дороге и видел по сторонам. Несколько раз удавалось благополучно избегать встречи с конными разъездами туркмен. И все же, когда в один из дней отряд остановился на отдых у очередного колодца, местный пастух случайно обнаружил разведчиков и тут же помчался к ближайшему кочевью, где поднял тревогу. Пришельцам пришлось срочно ретироваться. Более сотни йомудов понеслись за ними по пятам. Позже Скобелев не раз говорил, что спасением они были обязаны исключительно резвости своих лошадей. Но и дальнейший путь, по свидетельству Скобелева, был чрезвычайно тяжелым: «Глинистые солончаки с рыхлыми и сыпучими песками, по которым без помощи людей не везде в состоянии тянутся орудия, даже на превосходных… лошадях», невыносимая жара, сухой, удушливый ветер, разносивший «массы раскаленного песку, от которого по целым часам трудно было различать предметы даже на самом близком расстоянии…».

Последний – третий – переход в 34 версты разведчики Скобелева проскакали благополучно, но, как только расположились на отдых неподалеку от колодца, услышали топот копыт. К ним подъехал отряд воинственного рода туркмен-йомудов численностью три десятка человек. Проводники Скобелева тотчас уложили его на землю и, накрыв кошмами, категорически потребовали от него не подавать признаков жизни и недвижимо ожидать, пока непрошеные гости не уедут в степь. Туркмены тоже напоили лошадей из колодца и, усевшись кругом, завели разговоры и расспросы: куда и зачем едут? Наши разведчики отвечали на вопросы, при этом кивая на лежащего под кошмами Скобелева и объясняя, что это заболевший жестокой лихорадкой караван-баши. По воспоминаниям «больного», его действительно в то время бросало и в жар, и в холод, но не от одного удушья под войлоками, а от близости смерти. Когда же, отдохнув, йомуды ускакали, Соболев повел своих разведчиков дальше. Рейд продолжался еще несколько дней. Несколько раз встречались новые шайки йомудов, но всякий раз удавалось счастливо избежать стычки. Скобелев продолжал вести записи и составлять подробный план местности.

Положение путников было ужасное. Обессиленные форсированным движением, ослабленные недостатком пищи и постоянной жаждой, которую не в состоянии была утолить тухлой водой из бурдюков, они с трудом тащились по знойной безотрадной пустыне. Жара стояла неимоверная: прикоснуться к оружию было невозможно – металл до волдырей обжигал руки, у некоторых разведчиков «носом пошла кровь». Наконец, дойдя до очередного колодца, напоили оставшихся в живых лошадей и пополнили запас воды. Без нее на обратном пути всех ожидала верная смерть. Но воду удалось обнаружить, и смерть отступила…

В целом разведывательный рейд продолжался семь дней. За это время маленький отряд прошел по безводной, безжизненной пустыне свыше 600 верст. Скобелев провел детальное исследование местности и составил карту ранее неизвестных пустынных районов. Он также вернул доброе имя командиру полковнику Маркозову, установив, что его отряд не дошел до колодцев чуть более полутора десятков верст и повернул назад, потому что, по разведданным, в то время там находилось до 15 тысяч йомудов. Наткнись на них обессиленные маркозовцы – и их бы просто уничтожили…

Известный художник-баталист Василий Верещагин так писал о Скобелеве в Хивинском походе: «Михаил Дмитриевич Скобелев… прошел определенный этап в развитии своего военного таланта. В течение всего похода он проявил себя как энергичный, отважный воин, но вместе с тем и предусмотрительный, распорядительный. Внимательно вникал в организацию похода, маршрут движения, добивался точности знания местности и ориентировки; он заблаговременно совершал разведку колодцев и удерживал их до подхода основных сил… Также Скобелев обладал такими важными, необходимыми для военного человека качествами, как бесстрашие и удивительная храбрость».

В августе 1873 года за успешно проведенную рекогносцировку Михаил Скобелев был награжден столь желанным для него орденом Святого Георгия 4-й степени, а все члены его маленького отряда – солдатскими Георгиевскими крестами.

После взятия Хивы военно-политическая ситуация в Средней Азии полностью поменялась. Отныне мы полностью овладели восточным берегом Каспия, контролировали низовья Амударьи со всеми сопутствующими политическими и торговыми выгодами. Русские войска стояли теперь всего в пятистах милях от древних стратегических ворот Индии – Герата. Падение Хивы явилось и громкой психологической победой. Навсегда была забыта горечь неудачных походов на Хиву и поражений в Крымской войне, одновременно стремительно вырос престиж России во всей Центральной Азии.

«С захватом Хивы, – предупреждал английский МИД посол в Петербурге Уильям Спенсер, – русские заложили надежную базу, с которой могли угрожать независимости Персии и Афганистана и, таким образом, создать постоянную опасность для нашей Индийской империи».

После Хивинского похода Англию вполне предсказуемо захлестнул вал антирусской истерии. Посол Бруннов сообщал: «Отношение общественного мнения к нам (русским. – В.Ш.) находится под влиянием военных приготовлений, направленных против России, целью которых является обеспечение безопасности британских владений в Индии. Недоверие к нам длится уже очень долго. Временами оно проявляется». Однако либералы не могли не учитывать тот факт, что одним из первых актов Кауфмана в Хиве был указ об освобождении пленных из рабства и о ликвидации самого института рабства. Естественно, европейское общественное мнение приветствовало такие действия. Поэтому английский кабинет в таких условиях не мог выступать «поборником рабства и варварства». Да и в английской прессе, как отмечал Бруннов, проводилась мысль, что «…Россия со своей стороны тоже имеет право на защиту своих законных интересов, если она хочет, чтобы жизнь ее граждан и имущество ее торговцев находились в безопасности от фанатизма и жадности полудикого народа».

Конечно же, состоялся неизбежный обмен нотами между Лондоном и Петербургом, в которых стороны высказали недовольство друг другом.

Но в ноябре «Таймс» опубликовала выдержки из секретного соглашение, подписанного Кауфманом и ханом Хивы, согласно которому хан становился отныне вассалом России, а его ханство – российским протекторатом.

– Получается, что вы нас просто обманули! – заявил Горчакову посол Спенсер, размахивая руках номером «Таймс».

Канцлер устало посмотрел на англичанина поверх очков:

– Увы, военная необходимость и изменившиеся обстоятельства заставляют нас отказаться от прежних намерений.

– Но вы обязаны во всех своих действиях советоваться с нами! – возвысил голос Спенсер.

Лицо толстяка стало багрово-красным, и Горчаков уже опасался, чтобы впечатлительного бритта не хватил удар.

– Лондонский кабинет, – напомнил он, – похоже, полагает, что мы связаны по отношению к вам какими-то устными обязательствами. Но ничего подобного, увы, не существует. Был бы соответствующий договор – был бы и соответствующий разговор. – Горчаков повернулся к секретарю: – Подайте стакан воды господину послу!

Когда Спенсер немного успокоился, Горчаков немного подсластил пилюлю:

– Его императорское величество не имеет никаких намерений распространять границы России за пределы, достигнутые в настоящее время в Центральной Азии, как со стороны Бухары, так и со стороны Красноводска.

При этом умный Горчаков дальновидно не упомянул о Коканде…

Гораздо труднее пришлось нашему послу в Англии графу Петру Шувалову, который должен был что-то объяснить англичанам. Делать нечего и Шувалов, как говорится, «включил дурака». На все вопросы о Хиве он лишь разводил руками:

– Увы, все это сделали недисциплинированные генералы и они будут наказаны!

– Но Кауфман получил за Хиву орден! – отвечали ему всезнающие английские журналисты.

– О, это наша старая традиция, – не моргнув глазом отвечал Шувалов. – Вначале орден дают, а потом за решетку!

Даже посол в Петербурге лорд Лофтус, умеренный русофил и оптимист, теперь строчил в Лондон тревожные письма, что, приобретя опорный пункт в туркменских степях, Россия сможет откуда угрожать независимости Персии и Афганистана, создавая одновременно постоянную угрозу для Индии. Лофтус требовал срочного вмешательства…

На фоне этой истерии оставался спокойным лишь министр иностранных дел лорд Грэнвилл.

– Джентльмены! Англия вправе негодовать в ответ на нарушение Россией обязательств! – говорил он на заседании своего министерства. – Но как мы именно должны выразить это негодование? Это должно быть покусывание или просто лай?

– Но что-то же надо делать? – вопрошали его главы департаментов.

– Самое лучшее в данном случае – просто ничего не делать, – философски объяснял им Грэнвилл. – Захватом Хивы русские вызвали самую ожесточенную ненависть в жителях Центральной Азии. Кроме того, они истощают свои финансы. Занятие Хивы им ничего не дало. Дело в том, что чем ближе к Афганистану произойдет наша будущая схватка, тем сильнее окажемся мы и слабее они.

Буквально через несколько месяцев правительство либералом пало. К власти пришли русофобы-консерваторы во главе с известным русофобом Бенджамином Дизраэли. Вместе с премьером Уильямом Гладстоном вышел в отставку и его закадычный друг Грэнвилл. Теперь оба занимались любимым делом – теологией и поэмами Гомера.

Увы, Дизраэли, при всей своей ненависти к России, уже ничего не мог переиначить. Вопрос с Хивой был решен бесповоротно и окончательно. Если что теперь и можно было обсуждать, то будущее последних осколков Хивинского ханства – Ахалтекинского и Мервского оазисов.

Масла в огонь подлил не слишком дипломатичный начальник Закаспийского военного отдела генерал-майор Ломакин. Он отписал суровые письма султанам нескольких туркменских племен, возвещая о своем назначении и требуя, чтобы делегаты от племен прибыли к нему для ведения переговоров, как осуществить волю Белого Царя по установлению мира и порядка. Это перепугало Лондон и начались дипломатические запросы. Сложный вопрос туркменских оазисов обсуждали на особом совещании под председательством великого князя Константина Николаевича. Там было решено продолжить продвижение на оазисы, но с особой осторожностью, избегая применения силы против туркмен.

– Нужна передышка, прежде чем добраться до последних хивинских прибежищ – оазисов Ахал-Теке и Мерв, – высказал общую мысль членов особого совещания великий князь Константин Николаевич.

В те дни Лондон также старался выработать новый курс в изменившейся политической ситуации. В июне 1874 года английский посол в Тегеране Тейлор Томсон предложил предоставить Персии военную помощь, чтобы воспрепятствовать России в завоевании туркменских земель, в том числе Мерва.

– Я чувствую необходимость посылать наших офицеров в Тегеран для обучения и наведения дисциплины в персидском войске. Можно даже субсидировать Персию с целью обеспечения безопасности ее как барьера для России.

В ответ на запрос Лондона о мнении генерал-губернатора Индии о предложениях Томсона лорд Нортбрук ответил, что Персия ненадежна. Да, в Тегеране есть люди, которые желают союза с нами, но сегодня русская партия сильна, как никогда ранее.

После этого он собрал Совет Индии.

– У нас, слава Богу, нет союзнических обязательств защищать Персию своим оружием. И мы не должны идти на эту авантюру, которая вызовет недовольство афганского эмира, чьи интересы сегодня идентичны с нашими, – заявил вице-король Индии на совете. – Даже если мы будем хотеть, мы не сможем защитить Северную Персию от российского вторжения. Расстояние от Персидского залива слишком велико, Кавказ же рядом. Кроме того, никто из европейских держав заступаться за Персию не будет. А война между Англией и Россией сейчас невозможна, так как ни одна из держав не находится в таком положении, чтобы причинить серьезный ущерб другой. Поэтому наша позиция такова – убеждать Персию, что она может получить от нас материальную помощь.

Глава индийского правительства лорд Солсбери склонялся к более решительным действиям. А главнокомандующий британской армией в Индии генерал Напьер Магдала вообще резко возразил вице-королю:

– Я должен признаться, что имеется большая опасность в вашей политике отступления, пока российские военные базы не будут установлены в основных пунктах вокруг Индии. По моему мнению, Англия должна делать все, чтобы удержать Россию на расстоянии вытянутой руки от Афганистана и Персии, и во имя этой цели я предложил бы Персии дружбу, в которой она нуждается.

Секретарь совета Эдвард Бейли сформулировал проблему самым простым способом:

– Что касается Персии, то вопрос состоит лишь в том, готовы ли мы поддержать или оставить ее. Что касается меня, то, зная русских, скажу, что верить в их мирные заверения не стоит.

Большинство членов совета вице-короля колебались.

Что касается Министерства иностранных дел в Лондоне, во главе с лордом Дерби, то оно придерживалось взвешенной позиции вице-короля Нортбрука.

В результате никаких реальных мер принято не было. Англия лишь бомбардировать Россию меморандумами и нотами, запросами и вопросами… В Петербурге все внимательно читали и складывали бумаги с английскими вензелями под сукно, так сказать, до лучших времен…

В 1875 году в Париже был созван Международный географический конгресс, на котором была открыта обширная выставка. «Гвоздем» русской выставки стала коллекция ювелирных изделий из Хивинского ханства, представленная туркестанским генерал-губернатором К.П. Кауфманом. При этом в Париж прислали столько драгоценных экспонатов, что разместить их в отведенных комнатах дворца Тюильри было невозможно. Поэтому на берегу Сены было сооружено временное строение в 23 метров длиной и 8 метров шириной, получившее название «Русский павильон», где и были выставлены среднеазиатские сокровища. Российская экспозиция имела ошеломляющий успех. С раннего утра до позднего вечера «Русский павильон» штурмовали толпы желающих посмотреть на восточные редкости. Представление хивинских сокровищ европейской общественности имело важное политическое значение. Оно наглядно продемонстрировало всему миру, что Россия прочно утвердилась в Средней Азии, став там полноправной хозяйкой.

Закачивая разговор о Хивинском походе, хочется остановиться на последующей судьбе одного из его участников – великого князя Николая Константиновича, так как это имеет непосредственное отношение к Большой Игре.

Великий князь вернулся из Хивинского похода в ореоле героя, с орденом Святого Владимира 3-й степени и аксельбантами флигель-адъютанта. К этому времени он серьезно увлекся ориенталистикой (востоковедением), изучал восточные языки. Помимо этого Николай Константинович принял активное участие в работе Русского географического общества. При этом он хотел возглавить Амударьинскую разведывательную экспедицию с целью научного изучения только что завоеванного края. В Географическом обществе были, разумеется, рады августейшему вниманию. Николая Константиновича избрали почетным членом РГО и назначили начальником экспедиции. И образование, и боевой опыт это вполне позволяли. Возможно, в лице Николая Константиновича мы получили бы энергичного и предприимчивого разведчика, а также еще одного незаурядного участника Большой Игры, авантюрный характер великого князя этому способствовал. Но все внезапно перемешала любовь.

Увы, Николай Константинович загубил свою репутацию, влюбившись в американку Фанни Лир и, вопреки настояниям семьи и лично дяди-императора, ни за что не хотел отступать от своих чувств. А вскоре в доме Романовых разразился еще один скандал – Николая Константиновича обвинили в краже фамильных драгоценностей для своей возлюбленной. И хотя тот клялся на Библии в своей невиновности, в глазах родни это выглядело еще большим грехом. От великого князя отвернулись все, считая его позором императорской фамилии. Надо сказать, что впоследствии выяснилось – драгоценности украл адъютант великого князя проходимец корнет Савинов (бывший тайным любовником все той же Фанни Лир!). Но это станет известно гораздо позднее. А пока (чтобы прекратить скандал) семья объявила Николая Константиновича… душевнобольным. Отныне в бумагах, касающихся императорского дома, запрещалось упоминать его имя, а принадлежавшее ему наследство передавалось младшим братьям. Он также лишался всех званий и наград и вычеркивался из списков полка. Помимо этого, великий князь навечно высылался из Петербурга и был обязан жить под арестом в том месте, где ему будет указано. Вначале великий князь был отправлен в Оренбург, а потом в Ташкент, где и прожил остаток своей жизни.

Следует сказать, что, выброшенный на обочину жизни, Николай Константинович остался верен принципам Большой Игры и в дальнейшем принял в ней посильное участие. Факт сам по себе уникальный! Еще в Оренбурге он написал и издал брошюру «Водный путь в Среднюю Азию, указанный Петром Великим». В течение 1877–1878 годов возглавлял экспедицию по изучению возможности соединить удобным путем Туркестан и Россию, дойдя в Каракумах до станции Каратугай на Сырдарье. В 1878 году, по итогам экспедиции, Николай Константинович издал брошюру «О выборе кратчайшего направления Среднеазиатской железной дороги». Увы, посланный в Петербург проект был признан нерентабельным из-за малонаселенности земель. Несмотря на все с ним происшедшее, Николай Константинович постарался остаться в Большой Игре хоть и неофициально. В 1878 году он принял участие в Самарской ученой экспедиции, которая изучала судоходство по Амударье и возможность ее искусственного поворота по Узбою в Каспий. Самарская экспедиция охватила обширную территорию среднего и нижнего течения Амударьи, с включением района Гиссара. Вернувшись из экспедиции, он выпустил в Самаре брошюру «Аму и Узбой». По цензурным условиям автор указал себя латинскими буквами «N.N.», а в примечании был безымянно рекомендован как «один из лучших исследователей Средней Азии». Надо сказать, что с годами Николай Константинович поутих и образумился. Он женился, завел детей и много работал во благо местных жителей – строил оросительные каналы и дома для солдат-ветеранов. Но главное, до конца своей жизни он числил себя участником Большой Игры и делал в этом направлении все что мог. Пример великого князя Николая Константиновича показывает, что и из великосветских шалопаев иногда бывал толк.

К концу 1873 года казалось, что все наши трудности в Средней Азии уже позади. В Бухаре и Коканде ханы находятся под присмотром, а Хива покорена. Теперь осталось только налаживать мирную жизнь, развивать наше влияние и торговлю. Увы, почивать на лаврах не получилось. Внезапно вспыхнул новый очаг войны на Сырдарье – на этот раз оружие в руки взял Коканд. В течение нескольких лет правитель Кокандского ханства Худояр сидел, затаившись и изображая преданность России. По требованию Кауфмана он прекратил воевать против Бухары из-за спорных территорий Каратегина, выслал в Ташкент шахрисабзских беков, бежавших в Коканд после поражения от генерала Абрамова, а управление Шахрисабзским оазисом передал бухарским вельможам. Еще в 1871 году Кауфман самоуверенно заявил:

– Худояр отказался от всякой мысли враждовать с нами или прекословить нам! Кокандский вопрос мной закрыт!

После этого хану торжественно вручили бриллиантовые знаки ордена Святого Станислава 1-й степени и присвоили титул «светлости», возводившим его вровень с высшей российской аристократией.

Присматривавший за ханом посол Струве в мае 1870 года писал оптимистичные письма: «Худояр строит дворцы, базары, караван-сараи, разводит сады, задает большие пиры для угощения народа».

Увы, эта идиллическая картина не имела ничего общего с реальностью. Отход к России территорий на правобережье Сырдарьи в ее среднем и нижнем течении, Ташкента, Аулие-Аты, Пишпека и ряда других городами сократило доходы ханской казны.

Не привыкший экономить на себе, Худояр увеличил налоги, которые быстро разоряли население. В ханстве были введены налоги на камыш, на степные колючки, на пиявки, которые вылавливали в прудах… Население грабили оставшиеся без жалованья сарбазы, они просто отбирали все, что им нравится. А крестьян, не пришедших на прокладку ханских арыков, разгневанный Худояр приказывал живьем закапывать в землю. Из-за всего этого несколько раз вспыхивали мятежи, но Худояр их как-то подавлял.

Разумеется, Кауфман видел кокандский произвол и несколько раз деликатно предупреждал Худояра, что добром все это не кончится. Так все и случилось. Весной 1875 года против Худояра поднялась уже кокандская знать. Во главе заговора встал сын бывшего регента Мусульманкула Абдуррахман Автобачи, мулла Исса-Аулие и брат хана, правитель Маргелана Султан-Мурад-бек. Заговорщики привлекли на свою сторону наследника престола Насреддин-хана.

В июле 1875 года в Коканд прибыл новый русский посол Вейнберг в сопровождении ехавшего в Кашгар полковника Михаила Скобелева и конвоя из двух десятков казаков. Именно прибытие русского посла и стало сигналом к началу мятежа. Первыми поднялись мулла Исса-Аулие и Абдуррахман Автобачи, направленные во главе четырехтысячного войска подавлять восстание киргизов. Мятежники просто объединились с киргизами и выступили против хана единым фронтом. К заговорщикам примкнул и сын хана Насреддин, находившийся с пятитысячным войском в Андижане. Восстание быстро распространялось по ханству. Ворота мятежникам открыли города Ош и Наманган. 20 июля стало известно, что мятежники вступили в Маргелан, находившийся всего в шестидесяти верстах от Коканда.

Казалось бы, для нас смена власти была непринципиальна. Ну и пусть одного хана сменит другой, ведь в принципе все останется как прежде! Но мятеж неожиданно приобрел антирусский характер. Восставшие заявили, что Худояр лишь марионетка в руках коварных русских, а главные виновники во всех бедах именно они. После этого мулла Исса-Аулие призвал народ к газавату против русских и их пособников. Перепуганный Вейнберг срочно направил письмо военному губернатору Сырдарьинской области генерал-лейтенанту Головачеву, прося выслать из Ходжента отряд для защиты хана и посольства.

В ночь на 22 июля мятежники подошли к Коканду. Большая часть ханского войска сразу перешла на их сторону, во главе со вторым сыном хана Мухаммед-Алим-беком. После этого начались волнения в городе. Перепуганный Худояр решил искать спасения у Кауфмана. Во главе оставшихся восьми тысяч воинов с 68 пушками и караваном с сокровищами он направился в Ходжент. Вместе с ханом отправилось и наше посольство во главе с Вейнбергом, а также Скобелев и его казаки.

Мятежники немедленно устремились в погоню и быстро нагнали беглецов. Понимая, что от погони не уйти, Худояр решил принять бой, но едва объявил об этом своим сарбазам, как те дружно перебежали к мятежникам. В результате с Худояром остались только пятьсот человек свиты и русское посольство. Командование этим импровизированным отрядом взял на себя полковник Скобелев. Ситуация была критическая, но Скобелев был Скобелевым! Отбивая постоянные атаки преследователей, маленький отряд к вечеру 24 добрался до Ходжента.

После бегства Худояра мятеж охватил уже все ханство. Новым ханом мятежники провозгласили старшего сына Худояра Насреддина. Тот сразу же заявил, что во всех бедах виноваты только русские, а потому надо отвоевать у них все бывшие владения ханства до Ак-Мечети и Пишпека.

Воспользовавшись мятежом, свою игру решили сыграть вожди киргизской и кипчакской диаспор, которых традиционно держали в Коканде на вторых ролях. Возглавляемая именитым Шер-даткой группа киргизских беев, поставила себе цель во что бы то ни стало найти среди своих какого-нибудь отпрыска ханского рода и поставить его ханом Коканда. Свой выбор киргизская знать остановила на внуке хана Алима Пулат-беке, состоявшем в то время имамом при одном из медресе Самарканда. Однако слабохарактерный и трусоватый Пулат-бек наотрез отказался ввязываться в опасную авантюру. Тогда был найден некий разбойник Мулла Искак, внешне похожий на Пулат-бека. Терять Искаку было нечего, и он согласился выдать себя за особу ханского рода, после чего его провозгласили Пулат-ханом. При этом было сделано все, чтобы вызвать в народе возмущение уже не столько против правящей династии ханов Мингов, сколько против русских. Мятеж в Коканде разгорался все больше, грозя перекинуться и на другие регионы…

Между тем русская администрация принимала лихорадочные меры, пытаясь погасить начавшийся пожар. Уже 23 июля уездный ходжентский начальник майор Нольде посадил пятьдесят солдат на реквизированных у населения лошадей и отправил свою импровизированную кавалерию к пограничной крепости Махрам. Вслед за этим отрядом туда же двинулся стоявший в Ходженте пехотный батальон и артиллерийский дивизион под начальством полковника Савримовича. Узнав о движении русских войск, Насреддин отказался от немедленного похода на Ходжент.

Что касается Кауфмана, то в момент мятежа он находился с инспекцией в крепости Верная. Узнав о случившемся, он был вне себя:

– Сколько раз было говорено Худояру, что надо относиться к людям не как к скоту! Вот закономерный результат – тиран прячется за нашими спинами, а ханство в огне! – Он повернулся к адъютанту: – Немедленно телеграфируйте в Ходжент, чтобы переправили Худояра в Ташкент!

В это время прибежавший в Ходжент Худояр вел себя очень вызывающе. Его свита разъезжала по городу, бряцая оружием, да и кормить сотни вельмож было накладно. Но делать нечего, пришлось хану собирать свои манатки и перебираться в Ташкент.

Не желая оставлять отца в живых, Насреддин во главе десятитысячного войска захватил несколько наших кишлаков на реке Ангрене. Один из отрядов кокандцев вышел на Ташкентско-Ходжентский тракт, где принялся жечь почтовые станции, захватывая ямщиков и проезжающих. Многих убивали на месте. Так были зарезаны ехавшие из Ура-Тюбе в Ходжент врач Петров и прапорщик Васильев, а шестилетняя дочь врача увезена в Коканд. Попали в плен ехавшие из Ташкента в Ходжент юнкера Клусовский и Эйхгольм. Любопытно, что сам Худояр находился во время этих нападений на станции Пекент и чудом избежал смерти.

Впрочем, мятежники сталкивались с ожесточенным сопротивлением. Так, на станции Мурза-Рабат ямщицкий староста Степан Яковлев (из отставных солдат), узнав о приближении кокандцев, завалил дровами и мебелью ворота в станционный двор, а сам занял позицию на стоявшей напротив ворот вышке. Едва мятежники явились к станции, отважный ямщик открыл огонь из винтовки. Почти двое суток он один удерживал целый отряд. В конце концов кокандцы подожгли станцию. Тогда Яковлев бросился на толпу врагов в рукопашную, поражая врагов штыком и прикладом до тех пор, пока не был зарублен. Отсеченную голову храброго русского воина мятежники увезли в Коканд.

А затем была жуткая история с каптенармусом 2-го Туркестанского стрелкового батальона унтер-офицером Фомой Даниловым. Он был пленен киргизским предводителем-самозванцем Пулат-ханом, когда, следуя из Ташкента в Наманган, отстал от отряда прикрытия, перегружая провиант со сломанной повозки.

Пулат-хан привез Данилова и остальных солдат в Маргелан, где устроил над ним, а также молодым поручиком Святополк-Мирским и сотником Кузьминым показательное судилище. Акция обращения в ислам русских воинов должна был поднять дух разбойников Пулат-хана.

На площади в Маргелане была собрана большая толпа, чтобы все увидели унижение русских.

В преддверии расправы с русскими главный палач Пулат-хана Абдул-Мамын там же на площади провел показательную казнь восьми старцев-чаудоров (туркмен). «Некогда храбрые воины, седобородые аксакалы, покрытые лохмотьями, были настоящими тенями подземного «царства». Измученные голодом и страхом смерти, их, как перевязанных ягнят, палачи потащили к месту казни. По знаку главного палача они легли навзничь: их связали по рукам и ногам, затем выкололи глаза… А потом придали мучительной смерти». Увы, истязания туркмен на русских впечатления не произвели.

Затем муллы через переводчиков принялись объяснить нашим преимущества ислама, обещая за это «богатство и хорошие должности», но, как ни заманивали муллы, как ни запугивали палачи, русские остались глухи. А Фома Данилов ответил:

– В какой вере родился, в такой и умру, а своему царю я дал клятву и изменять ему не буду! Напрасно вы, такие-растакие, надрываетесь, ничего с меня не возьмете, а хотите убить, так убивайте!

После этого по приказанию Пулат-хана Данилова привязали к доске. При этом унтер-офицер успел перекреститься, насколько позволяли связные руки. Затем мятежники начали стрелять в упор ему в руки и ноги, чтобы нанести как можно большие увечья, а смерть наступила не сразу. Всего было сделано до тридцати выстрелов. Фома Данилов умер только через час в страшных мучениях. Затем так же были казнены и остальные.

Военный историк генерал М.А. Терентьев приводит несколько иную версию казни. Согласно этой версии, товарищей Данилова зарезали сразу же после отказа принять ислам, а ему, как особо возражавшему, была уготована более изощренная казнь. Унтер-офицеру «отрубали по суставу каждого пальца, вырезали из спины ремни, поджаривали на угольях и т. п.». Но мученик до самой смерти остался непреклонен. М.А. Терентьев отмечает также, что это был тогда далеко не единичный случай мученичества за веру. Смерть русского унтер-офицера произвела обратный эффект на собранную Пулат-ханом толпу. Теперь весь Маргелан только и говорил, что русский солдат умер как батыр.

Потрясенный этой историей, Федор Достоевский посвятил воину-мученику специальный раздел в своем «Дневнике писателя». Образ Данилова вдохновлял Достоевского и при написании романа «Братья Карамазовы».

Позднее останки Фомы Данилова и его товарищей были найдены и перезахоронены по христианскому обряду. О геройской смерти унтер-офицера Данилова было объявлено в приказе по туркестанским войскам и сообщено императору. Потрясенный Александр II велел назначить вдове и дочери погибшего пожизненные пенсии. В настоящее время в Русской православной церкви поднимается вопрос о канонизации мученика Фомы Данилова.

А мятеж все разрастался. Вечером 8 августа большая армия кокандцев появилась уже под Ходжентом. Там у нас находились батальон и две роты пехоты, уездная команда, сотня казаков и артиллерийская батарея. Мулла Исса-Аулие рассылал местным жителям прокламации, призывая перейти на его сторону и вместе убивать русских. Но местные узбеки хорошо помнили погромы, которые устраивали кокандцы во время былых походов на Ташкент, и присоединяться к газавату не спешили.

9 августа гарнизон Ходжента под командованием полковника Савримовича смог отбить нападение 15-тысячного войска противника. А на следующий день прибыло подкрепление из Ура-Тюбе во главе с майором Скарятиным, которое помогло отбросить врага от городских ворот.

Не теряя времени, 12 августа полковник Савримович во главе четырех рот, сотни казаков и дивизиона артиллерии начал наступление на стоявшее у селения Коста-Кола 16-тысячное кокандское войско Автобачи. Но никакого сражения не получилось. Едва противник попытался атаковать, как был мгновенно остановлен шквальным артиллерийским огнем, а затем и опрокинут, после чего наша пехота обратила его в бегство. В тот же день в Ходжент прибыл из Ташкента стрелковый батальон с дивизионом конных орудий под началом подполковника Гарновского, заменивший защитников Ходжента на самых трудных участках обороны. Поняв тщетность дальнейшей осады, кокандцы снялись и ушли из-под стен города.

Тем временем Кауфман, получив в ночь с 6 на 7 августа известие о вторжении кокандских войск, начал стягивать все имеющиеся силы в район боевых действий. Отряд генерал-лейтенанта Головачева он направил к Ходженту. Спустя неделю Головачев прибыл в город. Туда же прискакал с конвоем и сам Кауфман.

В это время 50-тысячное войско Абдуррахмана Автобачи стояло поодаль от Ходжента вокруг крепости Махрам.

20 августа Кауфман двинул собранный отряд на противника. В сражении 22 августа 1875 года кокандцы и их союзники – кочевники-киргизы были наголову разгромлены. Было перебито около полутора тысяч воинов Абдуррахмана. Наши потери составили… 6 убитых. После поражения войско Автобачи разбежалось, а он сам, с ближайшими сподвижниками, бежал в Маргелан. Но тамошний правитель Мурад-бек не открыл беглецу ворота…

– Мы тебя к себе не звали! – крикнули беглецу с крепостной стены. – Беги туда, откуда прибежал!

Развивая успех, 26 августа Кауфман двинулся на Коканд. Навстречу ему поспешно выехал Насреддин-хан с мольбой о мире и полном подчинении. 30 августа пришло покаянное письмо и от правителя Маргелана Мурад-бека.

Вдогонку за бегущим Автобачи был брошен отряд Скобелева – шесть казачьих сотен, дивизион артиллерии, ракетная батарея и две роты солдат, посаженных на арбы. Скобелев торопился. За каких-то десять часов он прошел более шестидесяти верст и у селения Мин-Тюбе настиг и разгромил последние силы Автобачи.

10 сентября Скобелев ворвался в город Ош. К этому времени от Автобачи начали разбегаться последние преданные сторонники. В результате у него осталось четыре сотни воинов, с которыми несостоявшийся хан метался между Андижаном и Узкентом.

23 сентября Кауфман подписал с Насреддином мирный договор, повторявший соглашение с Бухарой и Хивой. Он предусматривал полный отказ хана от дипломатических соглашений с любой державой, кроме России. Часть земель на правом берегу Сырдарьи (так называемое Наманганское бекство) была включена в состав Туркестанского генерал-губернаторства, став Наманганским отделом. Начальником этого отдела был назначен Михаил Скобелев. Вопрос о восстановлении на престоле Худояра Кауфман даже не поднимал.

25 сентября русские войска переправились через Сырдарью и заняли Наманган. Здесь Кауфман получил сообщение, что в восточной части ханства вновь подняли голову мятежники. По предложению Автобачи тамошним ханом был провозглашен киргизский разбойник Пулат-бек. Центром новой смуты стал город Андижан. Но этот мятеж провалился, едва начавшись. В начале октября отряды генерал-майора Троцкого разнесли в клочья конные толпы киргизов, однако взять с ходу штурмом Андижан не смогли.

В это время началась новая смута и в Коканде. Подстрекаемые Автобачи, горожане напали на ханский дворец. Перепуганный Насреддин, как и его отец Худояр, бежал под нашу защиту в Ходжент. После этого ободренные кокандцы захватили Наманган. Но наш гарнизон, укрывшись в Наманганской цитадели, отбил штурм.

Разгневанный Кауфман срочно перебросил к Намангану войска. Возглавляемый Скобелевым Наманганский отряд, наводя порядок, совершил несколько карательных рейдов в различные районы ханства.

В январе 1876 года Кауфман был вызван в Петербург. Там он, действуя в обход Министерства иностранных дел, смог добиться личного указа Александра II на полную ликвидацию Кокандского ханства. Об этом успехе генерал-губернатор немедленно телеграфировал в Ташкент, приказав Скобелеву начать подготовку к занятию Коканда.

Через несколько дней, потрясенный поражениями и потерявший последних единомышленников, Абдуррахман сдался на милость победителей. Теперь можно было приниматься и за последний оплот неповиновения – Коканд. Поэтому Кауфман телеграфирует приказ генералу Колпаковскому – начинать наступление на Коканд. Одновременно аналогичную телеграмму получил от генерала Троцкого и находившийся в Намангане Скобелев. На телеграмме Троцкого имелась любопытная приписка: «Миша, не зевай!»

Суть приписки состояла в том, что первый, кто добрался бы до Коканда и его взял, получал серьезную награду, а опоздавший оставался ни с чем. После этого началась своеобразная гонка между Колпаковским и Скобелевым. Выиграл гонку Скобелев. Проскакав за сутки почти 80 верст, он успел к Коканду первым. Коканд сдался Скобелеву практически без боя. На этом, собственно, и закончилась история Кокандского ханства.

Вскоре император принял военного министра Милютина и Кауфмана. Бравые генералы выложили перед Александром II план окончательного включения Коканда в состав Российской империи и укрепления армии в Туркестане. Александр II колебался:

– Горчаков совсем недавно уверял англичан, что все наши дальнейшие военные экспедиции отменяются и мы более не расширяем своих границ!

– Никакой экспедиции не было, – отчеканил Кауфман, – А было усмирение мятежа!

– Да и расширения границ никакого тоже нет! – подержал своего коллегу министр. – Мы лишь выравниваем границы, делая их безопасными для государства.

– Ну, что тут поделаешь, – снисходительно вздохнул Александр. – Что сделано, то сделано, и на полпути останавливается не будем! Горчакову же передайте, что я его заочно отстранил от обсуждения кокандского вопроса.

Когда генералы вышли из царского кабинета, Кауфман спросил Милютина:

– Дмитрий Алексеевич, а как будет выкручиваться Горчаков?

– Как-нибудь да выкрутится! – усмехнулся тот. – Ему не впервой!

Пятью месяцами позже был издан следующий высочайший манифест: «Мы, Александр II и т. д., уступая пожеланиям народа Коканда стать российскими подданными и также признавая абсолютную невозможность восстановления в ханстве мира и спокойствия любыми другими средствами, приказываем немедленно включить Кокандское ханство в наши владения…»

Земли бывшего ханства были включены в состав Туркестанского генерал-губернаторство в качестве Ферганской области. Военным губернатором области стал Михаил Скобелев. Что касается Абдуррахмана Автобачи, то он был навечно выслан в Россию. Одного из его самых жестоких подручных, Пулат-хана (под этим именем, как мы уже говорили, скрывался местный авантюрист Мулла Искак), выдали его же подельники. Военно-полевой суд приговорил садиста к смертной казни. Пулат-хан был повешен Скобелевым на центральной площади Маргелана, там, где ранее он лично рубил головы пленным русским солдатам…

Насреддина, недовольного потерей престола и затеявшего плести новые интриги и заговоры, вскоре отправили в Россию. Так же как и его отца Худояр-хана, который поселился в Оренбурге и, несмотря на пенсию от царя и прихваченные сокровища, стал заниматься торговлей скотом. Так навсегда исчезло Кокандское ханство, ставшее жертвой раздоров и смут, алчности и властолюбия своих правителей.

После присоединения Кокандского ханства к Российской империи войска Кауфмана стояли уже всего в двухстах милях от Кашгара. Захват его был, в случае нашего желания, лишь вопросом времени. Захватив же Кашгар с Яркендом, Россия получала контроль над проходами в Ладак и Кашмир, охватывающие кольцом северные границы Индии. После этого русские могли нанести удар в южном направлении из любой точки по своему выбору. Отныне на их пути стояли только высокогорные Памир и Каракорум. В том, что русским войскам, с их кавказским опытом горных войн, удастся пройти этими горными перевалами, в Лондоне и Калькутте не сомневались.

Ликвидацией Кокандского ханства фактически закончилось завоевание Россией среднеазиатских ханств. После завершения войны с Кокандом в Средней Азии наступил долгожданный мир. Исчезла работорговля, закончились междоусобные войны и набеги, сошли на «нет» разбойничьи нападения на караваны. Уменьшился налоговый гнет на местное население. Люди наконец-то смогли мирно жить и работать. Поэтому кто бы что бы ни говорил, но именно Россия, блестяще выиграв Большую Игру в регионе, принесла в Среднюю Азию мир и европейскую цивилизацию.

Отныне Россия вовсю ширь расправила плечи на Востоке. Всего за десять лет она присоединила территорию размером с половину Северной Америки, выстроив поперек Центральной Азии защитный барьер, простирающийся от Кавказа на западе до Коканда и Кульджи на востоке.

Природа не терпит пустоты. Поэтому нет ничего странного в том, что осколки бывшего Хивинского ханства сразу заинтересовали соседей. Если эмир Афганистана положил глаз на ближний к нему оазис Мерв, то внимание персидского шаха Насреддина привлек оазис Ахал-Теке. В этом Тегеран активно поддержали англичане. Проиграв Хиву, Лондон хотел взять реванш хоть в этом.

Возникла опасная ситуация, когда Персия могла навсегда уйти под влияние Лондона. Дело в том, что именно в это время на поле Большой Игры появилась примечательная фигура – Пауль Юлиус Рейтер (Израиль Пивной Иосафат), сын раввина и зять немецкого банкира, человек предприимчивый и авантюрный. Сегодня Рейтера бы назвали специалистом по информационным технологиям. Нам имя Рейтера знакомо по основанному им одноименному информационному агентству.

Пауль Рейтер быстро понял все преимущество телеграфии и первым основал информационное агентство в Аахене, передавая сообщения между европейскими городами с помощью почтовых голубей. Более быстрые, чем почтовый поезд, голуби дали Рейтеру быстрый доступ к финансовым новостям Парижской фондовой биржи. Со временем он заменил голубей прямой телеграфной связью, после чего начал создавать телеграфные линии между Англией и Европой.

В 1872 году, подкупив часть вельмож, Рейтер убедил шаха Насреддина продать ему все железные дороги, каналы, большую часть шахт, а также леса. В Лондоне были в восторге от такого успеха.

– Рейтер совершил чудо, о котором мы не смели и мечтать! – радовались в британском правительстве. – Отныне будущее Персии в наших руках!

Довольная королева Виктория немедленно подписала указ о возведении Рейтера в английское дворянство и даровании ему титула барона.

Но торжество англичан продолжалось недолго. В Петербурге быстро нашли достойный ответ. Посол в Тегеране Александр Бегер смог вразумить местную аристократию и духовенство, чем грозит им сделка с Рейтером. Когда же шах Насреддин понял, что шустрый Рейтер обвел его вокруг пальца, то немедленно отменил все договоренности с английским авантюристом. После этого англо-персидские отношения резко охладели.

Теперь при встрече с английским послом Томсоном, которого отныне не пускали дальше дворцовой прихожей, Александр Бегер вежливо раскланивался:

– Извините, дорогой Уильям, что так вышло, но, как говорится, ничего личного!

В 1873 году шах Насреддин совершил поездку в Европу. Увы, там не обошлось без скандала. Так, после отъезда шаха из Парижа выяснилось, что он по простоте душевной не оплатил счета в ресторанах и ювелирных магазинах, считая, что это подарки благодарных парижан.

Заметим, шах был любопытен и тянулся к знаниям. Он любил поэзию и географию, неплохо рисовал и восторгался Чингисханом, знал несколько языков, включая французский. Историки считают Насреддина ранним реформатором, который, несмотря на нововведения, с легкостью рубил головы оппонентам. Летом 1873 года, будучи в Тифлисе по пути из Европы, шах неожиданно заявил наместнику Кавказа великому князю Михаилу Николаевичу:

– Ваши действия против туркмен племени теке должны предприниматься только совместно с Персией!

Чтобы не раздражать шаха, наместник поспешил переменить тему разговора.

В начале 1874 года к вопросу об Ахалтекинском оазисе вернулся в беседе с послом Бегером премьер-министр мирза Хосейн-хан.

– Я понимаю, что вы хотите усилить позиции Персии среди туркмен. Но племя текке никогда не подчинялось Персии, – аргументировал свою позицию Бегер.

– Оно представляет угрозу нашей хорасанской границе! – ответил Хосейн-хан. – Поэтому мы обязаны принять меры.

– Смею вас заверить, если Россия займет Ахалтекинский оазис, персидские границы никто больше беспокоить не будет! – достойно ответил ему посол. – К тому же сегодня вы не в том положении, чтобы ставить ультиматумы России!

Бегер знал, что говорил. Дело в том, что мирза Хосейн-хан был одним из тех, кого подкупил авантюрист Рейтер. Премьер-министр еще не знал, что предприимчивым Бегером уже собраны доказательства его подкупа. Пройдет буквально несколько недель, и Хосейн-хан будет отстранен от власти, едва сохранив свою голову.

А вскоре Бергер убедил шаха предоставить железнодорожную концессию в Персии России. Это был просто нокаут!

Конечно, Лондон, как мог, сопротивлялся. В ноябре 1874 года посол в России Лофтус показал исполнявшему обязанности министра иностранных дел Вестману депеши из Лондона и Калькутты.

– Ваше превосходительство, до нас дошли известия, что ваши генералы заявляют, что считают Ахалтекинский оазис своей вотчиной!

– Ну, сидя на печке дома, я тоже много что считаю! – всплеснул руками толстощекий Вестман. – Скорее всего, вы стали жертвой неверного перевода. Кстати, персидское правительство удовлетворено нашим объяснением.

– Возможно, Тегеран удовлетворен, но Лондон нет! – жестко ответил британский посол.

– Правительство ее величества совершенно напрасно запрашивает объяснения по поводу столь незначительного инцидента, который касался исключительно России и Персии. По моему мнению, Лондону не стоит вмешиваться в отношения независимых государств. – Вестман сделал круглые глаза. – К тому же я не понимаю, каким образом упомянутый инцидент мог повлиять на Англию?

– Я полагаю, что вашему превосходительству известно, что Англия владеет огромной Индийской империей и отстаивает интересы более двухсот миллионов человек. Поэтому нас волнует все, что происходит рядом с Индией.

Разговор становился все более напряженным.

– Продвижение России в Центральной Азии в последние годы являлось объектом нашего пристального интереса, хотя правительство Индии и не видело в этом особой опасности. Что касается вмешательства в русско-персидские отношения, то я напомню об обмене нотами между нашими министрами Пальмерстоном и Нессельроде в 1835 и 1838 годах, когда обе страны заручились поддерживать целостность Персии. Поэтому я не понимаю, – продолжал Лофтус, – удивления его превосходительства по поводу моего заявления.

Когда вернувшийся в столицу канцлер Горчаков спросил Вестмана, как прошел разговор с английским послом, тот рассмеялся, надувая свои толстые щеки:

– Он наскакивал на меня, как бойцовский петух, а я огрызался, как цепной пес. Так и поговорили…

Горчаков улыбнулся, толстый добродушный увалень Вестман меньше всего походил на цепного пса.

Озабоченность, проявленная Англией к Ахалтекинскому оазису, ободрила персов. Поэтому, когда в начале декабря 1874 года пришла информация, что Ломакин хочет занять кишлак Кара-Кале на реке Атрек, премьер-министр Персии немедленно обратился за помощью к английскому посланнику в Тегеране Томсону. Лорд Дерби, возглавивший Министерство иностранных дел после отставки лорда Грэнвилла, был вызван к премьер-министру.

– Англия возмущена российскими нашествиями на территории текке. Что вы можете предложить? – такими словами встретил его Дизраэли.

– Я тоже вижу недопониманию между нами и Россией, но глубоко сомневаюсь, что наш протест в этом случае будет услышан, – дипломатично ответил министр.

– Что вы конкретно предлагаете?

– Предлагаю обойтись нотой и газетными обвинениями, но в ситуацию не вмешиваться, – ответил Дерби. – Племя пустынных разбойников не тот уровень, из-за которого надо сходиться в боксе с Россией. Тем более в самой России и так растет недовольство самоуправством генералов.

В последнем лорд Дерби ошибался. Если раньше российский МИД действительно стремился лишний раз не раздражать Лондон, то на этот раз канцлер Горчаков сам был раздражен придирками Англии и в апреле 1875 года разразился пространным меморандум графу Шувалову, чтобы тот показал его Дерби. Горчаков писал: «Кабинет в Лондоне, похоже, истолковывает наши взгляды в отношении Центральной Азии, и особенно прежнее решение не проводить политику завоевания или аннексии, как убеждение в том, что мы взяли определенные обязательства касательно этого вопроса. Вследствие того что события вынудили нас отклониться от нашей программы, они, кажется, заключили, что императорский кабинет не сумел соблюсти официальные обещания. Наконец, ввиду последовательных шагов, которые мы были вынуждены предпринять в этих странах, они сделали вывод, что право и долг Англии ограничить наши действия и влияние, чтобы обезопасить себя против возможной агрессии».

Шувалов передал меморандум английскому министру, а на словах прибавил:

– Мы считаем, что ваши выводы о нашей агрессии в Средней Азии не согласуются с фактами, духом и буквой соглашений, установленных между нашими правительствами.

– Но вы же все время расширяете свои границы! – зло ответил лорд Дерби, вертя в руках горчаковский меморандум.

– Мы просто отодвигаем от наших границ разбойников и работорговцев! Кстати, Англия имеет такой же опыт в Индии, когда вы ежегодно передвигали свои границы! Поэтому кому, как не вам, понимать, что рассматривать российскую и английскую границы в Азии как неизменные просто невозможно, – отбил этот наскок Шувалов.

– В чем же вы видите так называемое понимание? – процедил английский министр.

– Понимание подразумевает промежуточную зону между нашими державами в Азии. И эта зона – Афганистан, – назидательно сообщил английскому лорду русский граф.

Англичанам потребовалось несколько месяцев, чтобы «переварить» меморандум Горчакова. Наконец в британском МИДе убедились, что Россия сохраняет за собой полную свободу действий к северу от Афганистана. После этого лорд Дерби сделал вид, что верит обещаниям Горчакова более не расширять границы России. Особое мнение выразил лишь министр по делам Индии лорд Солсбери, заявивший:

– Англия не может принять роль стороннего наблюдателя, которую Россия мечтает отвести ей в Азии. Я предлагал объяснить России, что для нас российское толкование прошлых соглашений недопустимо.

Все эти обещания, заверенные императором Александром II, русскими совершенно игнорируются, поэтому Англия совершенно свободна проводить любую политику севернее Афганистана!

Пока британский истеблишмент обсуждал позицию лорда Солсбери, в Лондон пришла новая тревожная весть – русская армия вступила в Кокандское ханство.

Прежде чем британцы собрались ответить на апрельский меморандум Горчакова, русская армия вновь напомнила о себе…

В 1873 году средний сын английской королевы Альфред неожиданно заявил, что хочет взять в жены великую княжну Марию Александровну, с которой познакомился в Германии. Выбор невесты не обрадовал Викторию. Не так давно отгремели пушки Крымской войны, и к русским в Англии относились настороженно. Альфред был следующим на очереди к престолу после Берти. Если бы старший брат скончался, английский трон занял бы монарх, женатый… на дочери Александра II.

Королева не представляла, как уживется с русской невесткой, но согласие на брак все же дала. До сих пор ее дети венчались в Англии, поэтому новым родственникам приходилось собирать чемоданы и ехать в Лондон, на поклон к королеве. Но тут коса нашла на камень. Александр II настоял на том, чтобы торжества проходили в Петербурге. Более того, венчание планировалось двойное: сначала по православному обряду, затем по англиканскому – и именно в такой последовательности.

Надо сказать, что к православию королева Виктория относилась гораздо терпимее, чем к католицизму. Она не возражала против сдвоенной церемонии, но на свадьбу не поехала. Вместо нее в занесенный снегом Петербург прибыли члены королевской семьи.

Через придворную даму Виктория передала невесте и королевские дары – молитвенник и веточку мирта из Виндзора. А лондонская кондитерская «Пик Фрин» нарекла именем чужестранки новое печенье «Мария», которое до сих пор популярно по всему миру. Но вряд ли эти щедроты впечатлили Марию. С детства она купалась в роскоши и рассчитывала, что и в Англии будет поддерживать привычный образ жизни. Приданое единственной дочери российского императора даже не снилось английским принцессам. Резиденцией супругов стал дворец Кларенс-Хаус.

Ничто в Англии не радовало великую княжну: погода казалась омерзительной, придворные церемонии – скучными, парламент – скопищем вольнодумцев, от которых не жди добра.

Мария Александровна требовала, чтобы вместо «королевского высочества» ее титуловали «императорским высочеством». Соответственно, в иерархии она должна занимать место сразу же за королевой или как минимум за принцем Уэльским, но уж точно не перед принцессой Александрой.

Виктория, как могла, отбивалась от требований невестки. В отместку та использовала любую возможность, чтобы досадить свекрови. Зная, что Викторию передергивает от грудного вскармливания, она кормила детей грудью прямо на глазах у королевы. Принцесса Уэльская в письме к сестре описывала эпизод на крестинах старшего сына Альфреда и Марии. По словам Александры, Мария преспокойно начала кормить младенца, не стесняясь присутствия Виктории и гостей. Когда малыш срыгнул на нее, она встала, отдала его своей матери, тоже приехавшей на крестины, и «побежала вытирать платье, а ее большая грудь свисала прямо на глазах у всех!».

На придворных церемониях невестка ослепляла Викторию блеском привезенных из России сапфиров и бриллиантов. По словам придворных, Виктория буравила невестку «взглядом разозленного попугая» и в целом напоминала «взъерошенную птицу, а уголки ее рта ползли вниз, придавая лицу то самое выражение, которое нагоняло страх на всех знакомых». Это действовало на всех – кроме Марии Александровны. Виктория любила подчинение, но уважать могла лишь тех, кто давал ей отпор, поэтому с годами прониклась уважением к строптивой невестке. Ее личную виндзорскую столовую украшал портрет Марии – единственной из всей родни, кого Виктория хотела созерцать за завтраком.

Такая вот Большая Игра в рамках королевской семьи…

В ноябре 1875 года Дизраэли закрепил за Англией контроль над Суэцким каналом. Открытый шестью годами ранее, канал обеспечивал кратчайший путь из Средиземного моря в Индию. При этом две трети ходивших по нему судов принадлежали Англии. Но самим каналом владели построившие его французы совместно с египтянами.

В 1875 году, чтобы расплатиться с долгами, египетский хедив начал срочно распродавать акции канала. Чтобы акции не попали в руки французов, все надо было решать срочно. Собирать парламент или даже правительство времени не было.

Дизраэли послал своего секретаря Монтегю Корри домой к барону Лайонелу Ротшильду. Банкир в это время обедал. Прямо за обеденным столом состоялся следующий разговор.

– Премьер-министру срочно нужны деньги! – прямо с порога заявил секретарь.

– Сколько нужно? – спросил банкир.

– Четыре миллиона фунтов.

– Когда?

– К завтрашнему утру, – ответил Корри, пожевав виноградину.

– Кто гарантирует сделку?

– Британское правительство! – последовал ответ.

– Эти деньги вы получите.

В письме к королеве Виктории Дизраэли написал: «Дело сделано, мадам: он (канал. – В.Ш.) ваш. Мы перехитрили французское правительство. Уж как французы старались, предлагали займы под ростовщические проценты и на таких условиях, которые позволили бы им захватить власть в Египте. Придя в отчаяние и проникнувшись к ним отвращением, хедив предложил правительству Вашего Величества выкупить свою долю».

На самом деле Франция сохранила за собой 56 % акций, а судоходство по каналу регулировалось международными соглашениями. Однако эта операция подняла престиж Дизраэли. Участие в контроле над Суэцким каналом можно считать серьезным успехом Англии в Большой Игре, причем уже не столько против России, сколько против Франции и Германии. Королева была довольна и собой, и своим премьером:

– Контроль над Суэцким каналом – это всецело заслуга мистера Дизраэли, чьи взгляды на положение этой страны столь возвышенны.

Обретение удобного и короткого морского пути в Индию заставило Викторию внимательнее присмотреться к этому «драгоценному камню в британской короне». Этим воспользовался Дизраэли, и во время очередного визита к королеве он заявил:

– Ваше величество! Почти двадцать лет, как управление Индией передано вашей короне. Но вы все еще стоите в вестибюле императорского дворца. По-моему, пришло время пройти в тронную залу!

Виктория поняла Дизраэли с полуслова:

– Да, меня порой называют императрицей Индии, но официально этого титула я до сих пор не имею и действительно все еще стою в вестибюле…

Для начала в Индию отправили сына королевы принца Уэльского Эдуарда.

В Бомбее наследника престола встречал вице-король Индии лорд Нортбрук в окружении индийских принцев и чиновников. Встреча была организована по высшему разряду. По улицам висели плакаты: «Передайте маме, что мы всем довольны».

После Бомбея принц посетил ряд городов, а на охоте убил слона и шесть тигров.

В общении и с английскими чиновниками, и с индусами принц вел себя на редкость учтиво

– Если у человека темная кожа или религия, отличная от моей, это еще не означает, что с ним следует обращаться как со скотом! – заявил он перед отъездом вице-королю.

Слова были сказаны публично и сразу сделали Эдуарда популярным среди местного населения.

После возвращения принца Дизраэли подготовил билль об императорском титуле королевы. Несмотря на то что новый титул Виктории никого не задевал, оппозиционеры-либералы во главе с лордом Гладстоном неожиданно выступили против:

– Нас вполне устраивал титул Виктории как королевы Англии! Неужели ей этого уже мало! Зачем вообще затевать спектакль с императорским титулом, когда в стране есть более насущные вопросы!

Начались затяжные парламентские перепалки. В конце концов оппозиция была сломлена, и в мае 1876 года Виктория была провозглашена «королевой-императрицей». Карикатурист из журнала «Панч» так изобразил эту сцену: умильно улыбаясь, Дизраэли в облачении визиря протягивает Виктории корону, точно приказчик – шляпку придирчивой клиентке. Но королева была довольна и сразу же начала подписывать документы аббревиатурой «V.R.&I.».

В благодарность Дизраэли был вскоре удостоен титула графа Биконсфилда. К этому времени его здоровье было уже никудышнее. Дизраэли страдал жестокой астмой и задыхался, произнося речи, а при ходьбе хромал от подагры. Поэтому на заседания парламента приходил в домашних туфлях.

«Восточный вопрос» в английском обществе традиционно ассоциировался не только с событиями на Балканах, но и с ситуацией в Центральной Азии. При этом в обоих случаях позиция английских дипломатов определялась через призму господства в Индии.

Канцлер Горчаков на вопрос императора Александра II о том, что он думает о важности Индии для Англии ответил так:

– Индия не только важна для Англии как источник материального богатства, но, безусловно, незаменима для политического могущества последней!

На страницах консервативных газет «Пелл-Мелл газет», «Дейли телеграф», «Морнинг пост», «Стандарт» теперь часто печатались статьи и заметки, написанные специалистами Большой Игры, убеждавшими читателей в угрозе Индии со стороны России. Посол Шувалов, читая это, негодовал:

– Пресса вместо того, чтобы успокоить общественное мнение, его возбуждает!

На покорение Хивы английская общественность отреагировала довольно быстро.

– Либералы довели Англию до позора! – кричали в парламенте консерваторы. – Россия медленно и неотвратимо приближается к Афганистану. Русскому медведю плевать на все трактаты и договоренности, он идет туда, куда ему нужно! Политика бездеятельности либералов показала свою беспомощность и ошибочность. Пора срочно менять наш политический курс по отношению к России на активный и агрессивный!

В июне 1874 года бывший губернатор Бомбея Генри Фрирен отправил в иностранный Департамент по делам Индии письмо, в котором рекомендовал пересмотреть британскую политику в Азии. Прежде всего он советовал занять и укрепить город Кветта и отправить в Афганистан несколько английских миссий. В частности, он предлагал командировать миссию в Герат, который удерживал мятежный сын эмира Якуб-хан (не путать с кашгарским правителем Якуб-беком!), чтобы тот не переметнулся к русским. На деле это означало отказ от политики признания единства Афганистана и полной поддержки Шир Али-хана. Письмо Фрирена вызвало оживленную дискуссию в британском истеблишменте. Бывший вице-король Индии лорд Лоуренс высказался категорически против предложения отставного губернатора, но иностранный департамент все же сообщил индийскому правительству, что, несмотря на отсутствие угроз со стороны России, следует предпринять меры предосторожности и отправить миссии в Герат, Кандагар и Кабул. На это вице-король Индии Нортбрук ответил, что момент для такого демарша самый не подходящий и очень не понравится афганскому эмиру. Последовало длительное обсуждение данного вопроса, которое тянулось до тех пор, пока обстановке в Афганистане сама собой не изменилась, причем не в лучшую для англичан сторону.

В результате политического скандала в конце 1874 года в Англии на смену либералам снова пришли консерваторы. Теперь значительную часть нового правительства составляли именно сторонники «наступательного курса» во главе с Бенджамином Дизраэли, вторично занявшим кресло премьер-министра. Разумеется, изменения были произведены в Индии. В 1876 году либеральный граф Нортбрук уступил кресло вице-короля активному стороннику «наступательной политики» графу Литтону.

Новый вице-король Индии в молодости окончил университет, после чего трудился на дипломатических должностях в США, Португалии и Франции. Литтон был не чужд поэзии и сочинял неплохие стихи. При этом был одержим идеями Великой Британской империи и слыл конченым русофобом. Именно такой человек был и нужен консерваторам в Индии.

– Меня очень волнует грядущая война с Россией! – не раз заявлял Литтон. – При этом чем раньше она случится, тем лучше. Пока в Индии мы в несколько раз сильнее русских. Это позволит нам поднять на борьбу с Петербургом все окрестные ханства и сжечь русских в огне беспощадного истребления!

При этом Литтон проявил неожиданную строптивость, выступив против политики поддержки единого Афганистана.

– В Лондоне наивно думают, что смогут удержать в узде столь огромную дикую страну. Наивные! Большой Афганистан – это постоянная головная боль и кинжал, приставленный к горлу Индии! Единственно правильное решение – дробление Афганистана на мелкие ханства под нашим протекторатом. Тогда, даже если одно или несколько из них взбунтуются, в союзе с остальными мы легко подавим любое недовольство.

Забегая вперед, скажем, что впоследствии именно граф Литтон и спровоцировал Вторую Англо-афганскую войну 1878–1881 годов, которую Англия с треском проиграет.

Не нравились Литтону и северные границы Индии, которые он желал отодвинуть от Памира по Гиндукушу на Герат, а затем вдоль западной границы Афганистана и Белуджистана к Аравийскому морю. Тут уж озадачились коллеги-консерваторы в Лондоне:

– Конечно, Литтон наш человек, но вожжи придержать ему все-таки следует!

Оппозиционеры-либералы были более конкретны:

– Дурак вице-король – это всегда опасно, но дурак с инициативой во главе Индии – это национальная катастрофа!

Что касается Дизраэли, то он твердо решил сделать Афганистан английской колонией, но при этом избежать конфликта с Россией. В мае 1875 года Россия и Англия совместно выступили против Германии в европейских делах, так что отношения между ними на некоторое время улучшились. Но это не помешало британскому и русскому кабинетам продолжать свои интриги в Персии, Туркмении и в Западном Китае. Тогда же министр иностранных дел в кабинете Дизраэли лорд Дерби заявил русскому послу графу Петру Шувалову:

– Ничто не может помешать России и Англии договориться друг с другом в Азии… Там хватит места для обеих!

– Кто к Богу, к тому и Бог! – философский ответил русский посол.

Новый английский кабинет, пытаясь найти общий язык с Россией, собирался отказаться от договоренностей о «нейтральной полосе» в Афганистане. Нам хотели предложить прямой раздел всей Средней Азии. При этом Дизраэли вещал:

– Я не желаю подтверждать России признание независимости Афганистана и сохраню по отношению к Кабулу полную свободу действий! Это мой огород, и русским там нечего делать!

Получая тревожные сигналы из Лондона, Горчаков делал соответствующие выводы. Английскому послу Огастесу Лофтусу он заявил:

– Мы подтверждаем ранее достигнутое соглашение о границе Афганистана, как подтверждаем и то, что он остается вне сферы действий России.

– Готовы ли вы обсудить новые предложения моего кабинета по Афганистану? – поинтересовался толстяк Лофтус.

Горчаков умел быть непреклонным.

– Мой государь считает переговоры о буферной зоне законченными. И мы, и вы полностью сохраняем свободу действий в отношении стран «нейтрального пояса», но должны принимать во внимание взаимные интересы и по мере возможности избегать непосредственного соседства.

Когда же стало очевидно, что Дизраэли не намерен считаться с интересами России в Центральной Азии, Александр II вспылил:

– Англичане ведут себя не как джентльмены, а как дешевые шулера, а потому будут биты колодой по носу!

17 февраля 1876 года император подписал указ о присоединении к Российской империи Кокандского ханства.

Когда известие об этом дошло до Лондона, Дизраэли понял, что поторопился и эту партию проиграл:

– Кажется, нас обошли на повороте! Русские уже в Коканде, а мы все топчемся за Хайберским перевалом! Чтобы завоевать Афганистан, нам надо еще только подготовить, провести и выиграть целую войну, когда русские казаки уже наводнили северные предгорья Гиндукуша.

Что касается эмира Афганистана Шир Али-хана, то при либералах он вел себя так, как было выгодно Англии, пытаясь не только укрепиться на южных берегах Амударьи, но и распространить влияние на Туркмению. Шир Али брал с англичан деньги и оружие, выполнял их капризы, но полного подчинения Англии не желал. Первые же политические телодвижения новой английской власти сразу насторожили недоверчивого эмира. Опытный интриган, он сразу почувствовал опасность для себя и своей династии. Вскоре в индийском городе Симле состоялась очередная англо-афганская конференция. Афганистан на ней представлял близкий к эмиру Сеид Нур-Мухаммед-хан, который потребовал признания Англией династии эмира как единственно законной, увеличение помощи деньгами и оружием и пересмотра вынесенного англичанами решения об афгано-персидской границе в Сеистане, крайне невыгодного Афганистану. Англичане в свою очередь вновь выдвинули требование, в свое время отвергнутое Шир Али, о допуске английских резидентов в Герат и Кандагар. В результате стороны ни о чем не договорились.

Новый вице-король Литтон, со свойственным настоящим джентльменам презрением, называл Шир Али-хана «дикарем с признаками умопомешательства». В действительности 53-летний Шир Али был на редкость деликатным, миролюбивым и любезным человеком. По воспоминаниям современников, он обладал живым умом, проявлял любознательность, следил за развитием международных отношений, хорошо знал всемирную историю, а особенно интересовался деятельностью российского императора Петра Великого. Один из чиновников эмира регулярно читал ему вслух английские газеты. Впрочем, даже хорошо образованный человек далеко не всегда хороший политик…

Что касается лорда Литтона, то он действовал энергично. Уже через месяц афганскому эмиру было предложено принять полковника Льюиса Пелли как постоянного резидента. Пытаясь увернуться от этой опасной опеки, Шир Али в приеме полковнику отказал, сославшись, что в этом случае ему придется пустить к себе и русского резидента.

Литтон был разозлен таким ответом, хотя советники обратили его внимание, что эмир отказал на совершенно законных основаниях. Последовала нервная переписка, и в октябре 1876 года вице-король уже лично обсудил ситуацию с послом эмира Сеид Нур-Мухаммед-ханом. Настроен Литтон был решительно. Едва посланец эмира появился в переговорной зале, вице-король сразу рванул с места в карьер:

– Я не буду говорить с вами о допуске английской миссии – это перевернутая страница наших отношений! Теперь я буду говорить об открытии Афганистана для всех англичан, как официальных, так и неофициальных частных лиц. И только попробуйте мне в этом отказать!

Когда Сеид Нур-Мухаммед-хан попытался возразить, вице-король прервал его решительным жестом:

– В данном случае ваше мнение меня не интересует! Если будете упорствовать и дальше, я расчленю вашу треклятую страну, отделив Герат и Кандагар!

И, встав, демонстративно покинул зал переговоров…

Справедливости ради следует сказать, что агрессивно-хамское поведение Литтона одобрили не все члены правительственного Совета Индии. Из шести членов совета против выступили трое. Вот их имена: Генри Норман, Уильям Мьюир и Артур Хобхаузeн. Увы, все трое тут же попали под раздачу и были отправлены в отставку. Ближайшим пароходом им было предложено покинуть Индию. Так вице-король расправился с оппозицией и добился полной поддержки совета.

Что касается Шир Али, то в итоге он все же согласился обсудить предложения Литтона и снова отправил Нур-Мухаммеда на переговоры в Пешавар. В январе – феврале 1877 года там состоялась так называемая Пешаварская конференция, на которой английскую сторону представлял неудавшийся резидент полковник Льюис Пелли. Конференция не задалась с самого начала. Нур-Мухаммед огласил длинный список жалоб на вмешательство Англии в дела Афганистана и отклонил все требования настырного англичанина. После этого Пелли начал откровенно хамить, на что Hyp-Мухаммед передал англичанам слова эмира, что тот скорее погибнет, чем уступит. Лорд Литтон через своего секретаря ответил на это в самом оскорбительном тоне и признал дальнейшие переговоры бесполезными. А затем Нур-Мухаммед… внезапно скончался. Говорили, что несговорчивого афганского дипломата англичане просто отравили. Известие о провале переговоров и внезапной смерти ближайшего соратника привели Шир Али в неописуемую ярость. Он, как тигр в клетке, метался по дворцу, круша все, что попадалось на пути, и кричал:

– У меня не осталось выбора, кроме как начать войну с проклятыми англичанами и объявить им джихад!

Впрочем, как это часто бывает на Востоке, перебив весь дворцовый фарфор, властитель успокоился и занял выжидательную позицию, надеясь улучить момент, когда можно будет нанести неожиданный удар в спину.

В свою очередь, вопрос о войны с Афганистаном к этому времени уже был решен и в Лондоне. Еще в 1876 году англичане предусмотрительно заняли княжество Читрал, граничащее с Афганистаном с востока и открывающее путь в Бадахшан. Тогда же в Калькутте получили от властителя Калатского ханства, граничащего с Афганистаном, договор о признании им протектората Англии. В Калате зрел заговор недовольных ханом, и Литтон предложил тому помощь в усмирении подданных. В благодарность англичанам было позволено ввести свои войска на территорию Калата. Сразу же после подписания договора английский авангард занял город Кветту – важный пункт в случае войны с Афганистаном. Кветта обеспечивала господство над Боланским перевалом, через который шла дорога на Кандагар, а также являлась удобным местом для ведения интриг среди беков Западного Афганистана против Шир Али. Не теряя времени, англичане отремонтировали дороги, ведущие к афганской границе, и построили мост через Инд. Плацдарм для вторжения был готов.

Еще шли переговоры с Нур-Мухаммедом, когда вице-король Индии наложил эмбарго на ввоз в Афганистан оружия. Одновременно на горных проходах, ведущих в эту страну, началось сосредоточение англо-индийских войск. Ну а после смерти Нур-Мухаммеда были порваны вообще все отношения с Шир Али. В течение 1877 года англичане занимались захватом территорий пограничных племен, проложили там дороги, облегчавшие вторжение в Афганистан. В горном воздухе Гиндукуша запахло большой войной…

Продолжая активно готовиться к агрессии, английское правительство попросило турецкого султана Абдул Гамида II послать в Кабул посольство, попробовать еще раз уговорить Шир Али подчиниться Англии, и объединиться с ними «для общих действий против русских». В апреле 1877 года началась русско-турецкая война, и Дизраэли спланировал нанесение России удара в Средней Азии. Турецкое посольство, снаряженное на английские деньги, благополучно прибыло в Кабул. Султан, готовясь к войне с Россией и подстрекаемый Англией, предлагал эмиру союз для борьбы за ислам против христианской России и шиитской Персии. Но Шир Али отказался, прекрасно понимая, что союз с Англией против России и появление английских войск в его стране положат конец независимости Афганистана.

В июле 1876 года эмир отправил письмо Кауфману. В нем он выразил надежду на укрепление дружественных отношений между Афганистаном и Россией. 15 сентября, видя военные приготовления Англии, Шир Али вновь написал Кауфману о желательности установления политических связей с Россией. Туркестанский генерал-губернатор ответил ему в самом благожелательном тоне.

Что касается уже знакомого нам полковника Столетова, то он в Хивинском походе не участвовал. Однако сидеть без дела полковнику не пришлось. Еще в 1872 году на особом совещании в Петербурге была принята программа, направленная на дальнейшее политическое и торговое освоение Средней Азии. Едва Хивинское ханство признало вассальную зависимость от России и граница наших владений передвинулась за Амударью, встал вопрос о скорейшем освоении данного региона. Из докладной записки военного министерства того времени: «Скорейшее открытие и обеспечение безопасности Каспийско-Амударьинского пути составляет первейшую и безотлагательную необходимость, без которой невозможно будет удержать в своих руках Среднеазиатскую торговлю через Персию и Каспийское море», – считали в военном ведомстве. Программа экспедиции была составлена ветераном Большой Игры вице-президентом Русского географического общества Семеновым-Тян-Шанским. Помимо научной работы был намечен и большой объем разведывательных дел. Начальником военно-научной Амударьинской экспедиции «по высочайшему повелению» и по рекомендации военного министра в апреле 1874 года был утвержден Столетов. Когда встал вопрос о начальнике экспедиции, опытный Семенов первым предложил:

– Во главе столь трудного дела надо ставить только Столетова. Он сегодня лучший!

Сама экспедиция была проведена с апреля по ноябрь 1874 года. За это время Столетов положил на карты более трех тысяч квадратных верст, провел гидрологическое изучение Амударьи, доказав возможность судоходства, осуществил геологические исследования и разведку минеральных ресурсов Амударьинского края.

В 1875 году в Париже был созван Международный географический конгресс, где Столетов выступил с блестящим докладом. После этого на него обратили внимание уже не только английские географы, но и английские разведчики.

Вернувшись с конгресса в Англию, глава Королевского географического общества Роулинсон приказал завести на Столетова отдельное дело.

– Этот полковник еще доставит нам хлопот! – заявил озабоченный Роулинсон. – Что по мне, то его лучше всего было бы сразу в Париже и отравить!

Что ж, в данном случае чутье ветерана Большой Игры не подвело. Столетов действительно создаст англичанам такие проблемы, которые перевернут верх тормашками весь ход Большой Игры…

По возвращении из Парижа Столетов был произведен в генерал-майоры и назначен командиром пехотной бригады. Александр II, приняв Столетова по случаю присвоения генеральского чина, выразил ему особую благодарность, признав:

– Ты вполне оправдал надежды, и я рад, что на должность начальника Амударьинской экспедиции выбрал именно тебя. Буду рассчитывать и впредь пользоваться твоей опытностью и знаниями. Спасибо и от души благодарю.

Затем, поинтересовавшись деталями экспедиции, император добавил:

– Кстати, мне было давно известно о твоем проекте похода на Хиву. Ты еще три года назад угадал мое желание и мысли. Но, увы, князь Горчаков при одном намеке на завоевание Хивы пришел тогда столь в неописуемый ужас, что я испугался за его рассудок. Пришлось Хиву отложить в долгий ящик, но в итоге правым оказался ты!

Вступив в командование бригадой, Столетов, несмотря на большую занятость, начал зондировать почву для своей будущей поездки в Индию. Так как столь серьезном вопросе нельзя было обойтись без влиятельных союзников, он обратился за поддержкой к знаменитому разведчику и дипломату генерал-адъютанту графу Николаю Игнатьеву. Тому идея понравилась, но ветеран Большой Игры сразу предостерег Столетова:

– Серьезную экспедицию в Индию англичане никогда не пустят. Тут нужна хитрость и дерзость!

– Если нельзя организовать полноценную экспедицию, то пока никто не запретил поездки одиноким путешественникам! – передернул плечами Столетов. – Кто помешает мне водрузить на голову пробковый шлем, взять в руки марлевый сачок и поехать в тамошние джунгли ловить бабочек!

– Браво, Столетов! – захлопал в ладоши Игнатьев. – Поверь мне, если бы не мои эполеты да аксельбанты, я бы напросился в напарники! Уж мы бы вдвоем всех бабочек там переловили, ну а заодно и все остальное выведали. Увы, англичане меня знают, как облупленного, поэтому пристрелят у ближайшего пограничного столба. Но я готов помочь всем, чем могу, так как твоя задумка имеет более значение.

После чего опытный Игнатьев дал Столетову несколько практических советов.

В августе 1876 года Столетов обратился к военному министру Милютину с частным письмом, в котором изложил программу своей поездки в Индию. Прочитав письмо, Милютин вызвал Столетова к себе на ковер.

– Все написанное весьма толково и нужно, однако политические обстоятельства сейчас не на нашей стороне! – сказал он своему любимцу, поздоровавшись.

– А когда они были на нашей? – искренне удивился Столетов, поправив, сползшие на нос очки.

– Тем не менее с решением вопроса придется повременить, – покачал головой Милютин. – Только повременить! Пока же у меня на тебя иные планы…

В те дни Милютину было совершенно не до индийских авантюр. В воздухе пахло новой большой войной с турками за освобождение Болгарии.

Разумеется, и здесь англичане не могли остаться в стороне.

Осенью в Ялту прибыл английский посол лорд Огастес Лофтус и был принят в Орианде канцлером Горчаковым. Затем в Ливадии состоялась конфиденциальная беседа с Лофтусом и Александра II. Император был откровенен:

– В Англии традиционно подозрительны по отношению к русской политике и испытывают постоянный страх перед приписываемыми нам завоевательными замыслами. Я устал заявлять, что не хочу никаких завоеваний, не стремлюсь к увеличению своих владений и не имею намерения овладеть Константинополем. Все, что говорилось или писалась о видах Петра Великого или помыслах Екатерины II, – это иллюзии и призраки, никогда не существовавшие в действительности. Что касается меня, то я бы считал приобретение Константинополя несчастьем для России.

– Я могу передать в Лондон ваши слова о нежелании захвата Константинополя в случае войны с турками? – был настырен посол.

Александр II кивнул:

– Даю вам священное честное слово, что не имею намерения приобрести Константинополь, о чем можете написать министру иностранных дел и премьер-министру. Если обстоятельства вынудят его занять часть Болгарии, то это я сделаю только на время, пока не будут обеспечены мир и безопасность христианского населения!

– В свою очередь я уполномочен заявить вам, что королева и правительство гарантируют вам наш нейтралитет! – ответил лорд Лофтус.

– Почему бы не подписать между нами соглашения, основанного на политике мира, одинаково выгодной нашим обоюдным интересам и вообще интересам всей Европы? России приписывают намерение покорить в Индию и завладеть Константинополем. Есть ли что нелепее этих предложений? Первое из них – совершенно неосуществимо, а что касается до второго, то я снова подтверждаю самым торжественным образом, что не имею ни этого желания, ни намерения.

Посол Лофтус лишь кивал и запоминал сказанное.

Обе стороны расстались довольными друг другом. Император – гарантией невмешательства Англии в войну с турками, а посол – гарантией безопасности для турецкой столицы.

В тот же вечер Лофтус срочно отослал шифрованное письмо в Лондон.

Вскоре консерватору Дизраэли вновь представилась возможность проявить чудеса дипломатии. Когда в 1876 году было жестоко подавлено турками восстание в Болгарии, по всей Европе разнеслись вести о кровожадных башибузуках, вырезавших целые деревни. Донеслись новости и до Англии. Дизраэли скептически отнесся к сообщениям о резне в Болгарии, списав все эти ужасы на неуемное воображение журналистов. Им только дай раздуть сенсацию на пустом месте.

Зато либерал Гладстон упрекал англичан в том, что те отказывают в поддержке болгарским христианам. Как можно не вступиться за единоверцев? Несмотря на мучительные боли в спине, он взялся за перо и не прекращал работу, пока не излил ярость на бумагу. Результатом его труда стал памфлет «Болгарские ужасы, или Восточный вопрос».

Подобно ветхозаветным пророкам, Гладстон разразился упреками в адрес власть имущих. Если правительство поддерживает Турцию, оно тоже несет ответственность за убийства христиан. «Это не миролюбивые магометане Индии, не галантные саладины из Сирии, не утонченные мавры Испании. С того самого черного дня, как они проникли в Европу, они были и остаются самым бесчеловечным образчиком человечества, – отзывался он о турках. – Нужен ли Британии такой союзник? И не лучше ли будет договориться с Россией?»

Лондонцы сметали памфлет с прилавков – меньше чем за месяц было продано более 200 тысяч экземпляров. По столице прокатилась волна демонстраций в защиту угнетаемых болгар. Когда 9 сентября Гладстон выступил перед своими сторонниками в Блэкхите, толпа ревела: «Вот какой лидер нам нужен!» А ведь Виктория и Дизраэли уже списали старика со счетов.

Хотя королева сама не питала теплых чувств к туркам, такой выпад исподтишка показался ей предательством, едва ли не изменой. Какими только словами она не поносила недруга! Гладстон казался ей «полупомешанным», «подстрекателем и интриганом», чьи действия были «постыдными и достойными порицания». Тогда шутили, что Виктория встанет на сторону самого дьявола, если только его раскритикует Гладстон.

В конце сентября 1876 года в России началась частичная мобилизация. Численность русской армии возросла до полумиллиона человек. 15 января 1877 года в Будапеште была подписана секретная конвенция, которая обеспечивала России в войне против Турции нейтралитет Австро-Венгрии. В обмен Австро-Венгрии предоставлялось право оккупировать Боснию и Герцеговину.

18 марта 1877 года была подписана дополнительная конвенция, которая зафиксировала возможные результаты предстоящей войны. Так территориальные приобретения для Австро-Венгрии ограничивались Боснией и Герцеговиной, исключая Ново-Базарский санджак, то есть территорию, отделяющую Сербию от Черногории, о которой должно было последовать особое соглашение. Для России – возвращением Юго-Западной Бессарабии. Таким образом, Россия уступила в вопросе о Боснии и Герцеговине.

Этот договор, заключенный в Будапеште между Россией и Австро-Венгрией, можно было рассматривать как договор о разделе Турции.

В договоре подтверждалось недопущение создания большого славянского государства на Балканах. Болгария, Албания и «оставшаяся часть Румелии могли бы стать независимыми государствами». О Константинополе было постановлено, что он «мог бы стать вольным городом».

Конвенция была подписана русским послом в Вене Новиковым. Теперь Россия могла воевать, но результаты ее возможной победы были заранее урезаны до минимума. За нейтралитет Австро-Венгрии мы заплатили очень дорого…

В сложной и противоречивой ситуации попытался «половить рыбку в мутной воде» и Бисмарк. Он неоднократно говорил с английским послом лордом Росселем о выгоде, которую представляет для Англии овладение Египтом. Бисмарк надеялся, что эта акция Англии надолго поссорит ее с Францией.

В конце января 1877 года Бисмарк обратился к Росселю с еще более рискованным предложением. Канцлер уверял, что Франция готовится к вторжению в Германию. Для предотвращения этого Германии необходимо принять меры предосторожности. Возможно, последует война. Поэтому канцлер просил у Англии дать обязательство соблюдать «благожелательный нейтралитет», предлагая в обмен сотрудничество в турецких делах.

В феврале Бисмарк предложил Англии заключить оборонительный и наступательный союз. Цель этого союза была понятна – втянуть Россию в войну с Турцией, чтобы тем временем окончательно сокрушить Францию.

В английском кабинете возникла паника. Министры советовали Дизраэли заключить компромиссное соглашение с Россией. Ведь в случае нового разгрома Франции германские войска выйдут на побережье Ла-Манша и Англии будет уже не до Константинополя. Однако Дизраэли продолжал хладнокровно блефовать в отношениях с Россией.

24 апреля 1877 года император Александр II в Кишиневе подписал манифест об объявлении войны Турции.

Начавшаяся в апреле 1877 года русско-турецкая война усилила раскол общественного мнения в Англии. Премьер-министр Англии Дизраэли оказался в щекотливом положении. Несмотря на все зверства турок, Дизраэли понимал, что ослабление Турции на руку России и, следовательно, невыгодно Англии. Турция, цепляясь из последних сил за свои владения, являлась традиционной преградой российскому влиянию в Индии. Поэтому победы русских на Балканах премьера не радовали. Но и ввязываться из-за турок в новую войну с Россией он не хотел.

Что касается королевы Виктории, то она была готова воевать с русскими хоть сегодня! На обеде у Дизраэли в его поместье в Букингемшире, перебрав с вином, королева вообще рассвирепела:

– О, будь я мужчиной, я задала бы такую трепку этим лживым русским, как и в дни Крымской войны! Я завидую своему свату царю Александру, который никак не ущемлён в полномочиях и волен делать все, что захочет.

Слушая крики королевы, министр иностранных дел лорд Дерби нервно кромсал ножом свой кровавый ростбиф.

Русская армия еще только форсировала Дунай, когда министр иностранных дел Англии лорд Дерби отправил ноту канцлеру Горчакову: «Начав действовать против Турции за свой собственный счет и прибегнув к оружию без предварительного совета со своими союзниками, русский император отделился от европейского соглашения, которое поддерживалось доселе, и в то же время отступил от правила, на которое сам торжественно изъявил согласие. Невозможно предвидеть все последствия такого поступка».

Выслушав английского посла, канцлер пожал плечами:

– В данном случае, желая избежать раздражающей полемики, которая не может привести к добру, я оставляю вашу ноту без ответа!

Еще одна нота была вручена нашему послу в Лондоне графу Шувалову. Одновременно графу дали понять, что нота необходима. Чтобы успокоить общественное мнение.

– Тогда передайте общественности, что, получив сию грозную ноту, русский посол схватился за голову! – с юмором ответил Шувалов.

Но Горчакову было не до шуток. В английской ноте англичане грозились вступить в войну с Россией. Если будут затронуты их национальные интересы. Далее шел перечень этих «интересов»: Суэцкий канал и Египет, Константинополь и Босфор, Дарданеллы и Персидский залив.

– Удивляюсь, почему еще Оренбург с Астраханью не приписали! – раздраженно буркнул Александр II, прочитав английскую бумагу.

Сегодня понятно, что тогда англичане отчаянно блефовали. Дело в том, что в Берлине только и ждали, когда Россия схлестнется с Англией, чтобы обрушить мощь германских полков на Францию. В том, что немцы разнесут французов в клочья, ни у кого сомнений не было. А Бисмарк во главе покоренной Европы был бы кошмаром для Лондона. Поэтому нападать на Россию для англичан было чистым безумием.

Однако Горчаков воспринял все серьезно.

На всякий случай он передал через Шувалову лорду Дерби, что Россия не намерена ни блокировать, ни заграждать Суэцкий канал, ни угрожать Египту, напомнил, что по Константинополю и проливам все заверения уже были даны ранее, а Персидский залив просто не представляет для России никакого интереса. После этого англичане немного успокоились.

Что касается генерал-майора Столетова, он был откомандирован в распоряжение главнокомандующего армией на Дунай и назначен начальником Болгарского ополчения. Собственно, никакого ополчения еще не было, Николаю Григорьевичу предстояло создать его практически с нуля. В ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Столетов в очередной раз доказал свой профессионализм. Болгарская дружина Столетова вошла в состав передового отряда генерала Гурко, отличилась в сражении при Эски-Загре и при обороне Шипки. Держа оборону на Шипкинском перевале, Столетов не раз признавался своему начальнику штаба подполковнику Рынкевичу:

– Порой представляю себя сражающимся ни с турками на Шипке, а где-нибудь на Гиндукушском перевале с англичанами!

– Ваши слова, Николай Григорьевич, да Богу в уши! – смеялся в ответ начальник штаба, осведомленный о мечтах своего командира.

Затем Столетов командовал авангардом колонны генерала Скобелева при переходе через Балканы и в бою за Шейново. За отличие в сражениях при освобождении Болгарии Столетов был награжден орденами Георгия 4-й степени, Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с мечами.

Переход русскими Балканских гор зимой 1878 года произвел ошеломляющее впечатление не только на турок, но и на англичан. Турки не успели собрать серьезную армию у Адрианополя. Поэтому теперь надеялись только на помощь англичан.

Тем временем авангард генерала Гурко разгромил турок у Филиппополя (ныне Пловдив), а главные силы нашей армии пожинали плоды победы при Шейнове. Одновременно отряд генерала Скобелева двинулся в глубокий конный рейд на Адрианополь. Этот блистательный рейд и решил кампанию. 2 января наши драгуны захватили важнейший железнодорожный узел Семенли, отрезав остатки последней армии Сулейман-паши от Адрианополя и предрешив тем самым ее разгром. Конница Скобелева громила тылы противника, захватывал обозы и склады. 8 января пал без боя Адрианополь. Теперь самым насущным был вопрос: захватывать или нет Константинополь, а следовательно, и Черноморские проливы?

27 декабря 1877 года турки запросили перемирия для переговоров о мире. Александр II ответил, что не менее султана желает мира, но он не может остановить военных действий до тех пор, пока Турция не примет предварительных условий, которые будут сообщены ей главнокомандующим русской армией.

А английский посол Уильям Спенсер в Петербурге уже потребовал от Горчакова очередного обещания не занимать Галлипольский полуостров, то есть Дарданелл, как ранее обещал российский император.

– Успокойтесь, сэр Уильям, военные операции нашей армии не будут распространяться на Галлиполи, если Англия не высадит там свои войска.

– Что вы, что вы! – замахал руками багроволицый Спенсер. – В нынешних обстоятельствах мы не думаем о занятии Галлиполи!

Вскоре началась и подготовка статей будущего мирного договора.

В те дни, когда британский кабинет с утра до вечера обсуждал ситуацию на Балканах, королева Виктория, впадая в истерику, кричала премьер-министру Дизраэли:

– Будь я мужчиной, я немедленно отправилась бы бить русских!

– Ваше величество, выпейте на ночь успокоительной микстуры и, засыпая, думайте о чем-то хорошем! – посоветовал ей премьер-министр.

Английский посол в Турции Лейард советовал султану официально попросить Лондон прислать эскадру в Босфор, но Абдул Гамид не решался:

– Скажу откровенно, я боюсь разозлить русских, Англия за морями, а русские уже стучат в ворота моей столицы!

11 января 1878 года премьер-министр Дизраэли принял решение об отправке эскадры к Константинополю. Решение не было единогласным. В знак протеста подали в отставку министр иностранных дел лорд Дерби и статс-секретарь по делам колоний лорд Карнарвон. Тем временем была получена телеграмма от посла Лейарда о том, что турки приняли русские условия, а Абдул Гамид просит либо отказаться от посылки эскадры, либо заявить, что эскадра послана против его, султана, воли. Тут же отменив свое решение, кабинет послал адмиралу Горнби приказ немедленно возвратиться в Эгейское море. После этого лорд Дерби вернулся на свой пост.

Казалось бы, дело идет на лад, но затем англичане начали новые интриги, пытаясь воздействовать на турецкого султана в подписании мира. Абдул Гамид начал артачиться, и Александр II разозлился:

– Ах так! Не хотят по-хорошему, будет по-плохому! Передайте Абдулу, что я решил захватить Константинополь!

После победы под Шейновом путь к Константинополю был для нас открыт. Казалось, вот-вот и многовековая мечта наших политиков осуществится – в древний Царьград вступят русские солдаты.

Однако захват Россией Константинополя значил фактическое поражение Англии в Большой Игре. В Лондоне этого допустить не могли. Кошмар русской гегемонии на Балканах и ее выхода на берега Средиземного моря заставил объединиться и консерваторов, и либералов. Королева Виктория откровенно шантажировала Дизраэли:

– Если русские достигнут Константинополя, я буду чувствовать себя настолько униженной, что предпочту отречься от престола!

В подтверждение серьезности намерений 1 февраля 1878 года к берегам Дарданелл подошла Средиземноморская эскадра адмирала Джеффри Горнби – четыре новейших броненосцев и вспомогательные суда.

В ответ посол Шувалов доходчиво объявил министру иностранных дел Дерби:

– Появление вашей эскадры под стенами Константинополя освободит Россию от всех прежних обещаний и неминуемо повлечет за собой занятие нами Босфора и Дарданелл.

– А что вы можете противопоставить орудиям наших броненосцев? – спросил Дерби.

– Немного! – усмехнулся Шувалов. – Всю турецкую береговую артиллерию с нашими артиллеристами и перевезенные по железной дороге тяжелые орудия из Кронштадта.

– А успеете? – сощурил глаза премьер-министр.

– Они уже погружены на железнодорожные платформы! – блефовал посол. – Так что за неделю управимся!

После этого воцарилось долгое молчание…

В результате английские броненосцы так и не вошли в Босфор, бросив якоря в Мраморном море. Но это не спасло англичан. Узнав, что английская эскадра все же прошла Дарданеллы, император Александр II снова заявил о захвате Константинополь, после этого в Лондоне последовала очередная паника.

Горчаков поручил Шувалову объявить лорду Дерби, что поскольку британская эскадра вошла в Дарданеллы против желания Турции, то оккупация Константинополя русскими войсками теперь неизбежна.

В подтверждение этих намерений Главная квартира русской армии была перенесена из Андриаполя в предместье Константинополя Сан-Стефано. Одновременно Александр II приказал брату – главнокомандующему русской армией великому князю Николаю Николаевичу начать укрепление Босфора, чтобы закрыть английским кораблям проход в Черное море. Что касается турецкого султана, то он был насмерть перепуган всем происходящим.

По мере того как Россия одерживала все новые победы, а ее войска неумолимо двигались в сторону Константинополя, английские газеты высказывали все большие симпатии Турции и требовали, чтобы Англия выступила в защиту последней. Консервативный кабинет Дизраэли чувствовал широкую поддержку своему политическому курсу. По словам посла Шувалова, «неистовство прессы достигло последних границ и если принять во внимание официозные связи многих газет, как раз наиболее увлекающихся, то можно усмотреть в этом предварительную подготовку для того, чтобы сплотить английскую публику…».

К этому времени королеву Виктория уже било в паранойе.

– Я уверена, что русские займут Константинополь, – кричала она, брызгая слюной. – А от Константинополя недалеко и до Калькутты! Наш ответ может быть только один – война! Как жаль, что у конституционного монарха нет возможности ее объявить!

– Какое счастье, что у ее величества нет такой возможности, – перекрестился Дизраэли, покидая королевские апартаменты.

Наконец было заключено перемирие. Ну а чтобы англичанам нанести удар побольнее, в Адрианополь прибыл тяжеловес Большой Игры граф Николай Игнатьев, назначенный уполномоченным для переговоров о «предварительном» мире с Турцией. Едва начались переговоры, как стало известно, что английский адмирал вновь намеревается ввести свою эскадру в Дарданеллы, несмотря на отказ султана его пропустить. Великий князь, по совету Игнатьева, одобрил решение султана. Прибывшему на переговоры министру иностранных дел Турции Савфет-паше Игнатьев предложил немыслимое:

– А давайте действовать против англичан вместе! Мы, как ваши друзья, войдем в Царьград и, если англичане станут противиться, выступим против них рука в руку! Мы поставим свои орудия рядом с вашими и не оставим от английской эскадры даже щепок!

Вскоре Абдул Гамид телеграфировал, что обдумывает предложение графа Игнатьева.

А Игнатьев уже начал переговоры о заключении «предварительного» мира с турецкими представителями Савфет-пашой и Саадулах-беем. Представители Порты пытались тянуть время, но Игнатьев объявил, что, пока мир с ними не будет подписан, Россия не согласится на созыв международной конференции, на которой настаивали турки.

19 февраля 1878 года наконец-то состоялось подписание «предварительного» мира между Россией и Турцией. Сан-Стефанский мирный договор совершенно менял политическую картину Балканского полуострова. В Европе за Турцией оставались Константинополь, Адрианополь, Солунь, Эпир, Фессалия, Албания, Босния и Герцеговина. Болгария становилась княжеством, хоть и вассальным по отношению к Турции, но все же самостоятельным. Независимость получали Румыния и Черногории, а Сербия значительно увеличивала свою территорию. Сама Россия получала южную часть Бессарабии, а также кавказские крепости Ардаган, Карс и Батум. Турция обязывалась нам выплатить контрибуцию в размере полутора миллиардов рублей. Кроме того, Турция уступала нам несколько портов в Эгейском море. Последнее Англия восприняла как личную угрозу.

Сан-Стефанский мир вызвал истерику Англии, больше всего боявшейся выхода России в Средиземное море. В результате в английской печати снова поднялась шумиха о русской угрозе Индии.

На полках книжных лавок мгновенно появились русофобские работы Генри Роулинсона и ветерана Индийской армии Джона-Брюса Маллесона. Отдельно следует сказать о бывшем начальнике разведки Индийской армии и командующем Пенджабскими пограничными войсками Чарльзе Макгрегоре. Отставной генерал написал всего один труд – «Оборона Индии», который прославил его на всю Англию. В книге рассматривалось и анализировалось гипотетическое вторжение русской армии в Индию и меры возможного противодействия. Любопытно, что автор и издатели очень не хотели, чтобы об этой книге узнали в России, поэтому она вышла под грифом «конфиденциально», в продажу не пошла, а распространялась исключительно среди высшего руководства. Современный историк П. Хопкирк так оценивает эту работу: «Макгрегор, убежденный в том, что русские суть синоним неприятностей, решил встряхнуть своих соратников и разрушить их самодовольное спокойствие, продемонстрировав, как легко напасть на Индию». Современный российский историк А.В. Постников не без оснований оценил эту книгу как «Библию британских русофобов».

Сам Макгрегор заявлял о значении своего труда так:

– Я авторитетно заявляю, что русско-индийский вопрос не может быть решен, пока Россия не будет выбита из Кавказа и из Туркестана!

Посол Шувалов сообщал Горчакову: «Недовольство в Англии достигло своего апогея. Страна накалилась до предела. Протурецки настроенная пресса всячески пытается разжечь огонь… Англичане изменились: они перестали быть теми британцами, которые были заняты исключительно собственными интересами; теперь они готовы мстить ценою больших жертв за нанесенный нашими условиями (Сан-Стефанский мирный договор. – В.Ш.) удар по так называемым «британским интересам».

Надо сказать, что очередная английская истерия не осталась без ответа России. В те дни у нас, как никогда ранее, возненавидели англичан. Теперь старую сентенцию: «Англичанка всегда гадит» – можно было услышать на каждом шагу от великих князей до ломовых извозчиков. Разумеется, на волне англофобии, как и всегда в таких случаях ранее, в военное министерство сплошным потоком начали поступать прожекты о покорении Индии. Чего там только не было – подземные тоннели из Ташкента в Калькутту и воздушные шары, на которых можно было перевозить солдат. Впрочем, в потоке ахинеи попадались и дельные предложения. Особенно любопытными оказались разработки известного исламиста барона Н.Е. Торнау, генерал-лейтенанта и ветерана Большой Игры А.К. Гейнца, генерала от инфантерии Д.И. Святополк-Мирского и генерал-майора М.Д. Скобелева.

Если Средиземноморская эскадра Англии по-прежнему стояла у входа в Дарданеллы, то в мае 1878 года в портах Англии началось сколачивание еще более мощной «особой эскадры» для войны с Россией, укомплектованной новейшими броненосцами. Командовать ею был назначен адмирал Купер Кей. «Особая эскадра» должна была войти в Балтийское море и атаковать Кронштадт.

Произошли изменения и в высшем политическом эшелоне Англии – ушел в отставку не желавший войны с Россией министр иностранных дел лорд Дерби. Его заменили на более решительного лорда Солсбери.

Россия в свою очередь готовилась встретить англичан на Балтике модернизированными фортами Кронштадта и Свеаборга с большим количеством тяжелых орудий. Кроме того, в случае появления английской эскадры на Балтике Финский залив в районе Кронштадта готовились перегородить рядами минных и ряжевых заграждений. Взвесив все за и против, лорды Адмиралтейства всерьез нападать на Кронштадт передумали. «Особая эскадра» осталась очередным английским блефом.

Надо сказать, что Россия готовилась не только обороняться на Балтике, но к атаке английских морских коммуникаций. Русские крейсеры, корветы и клиперы были отправлены в Атлантику и Тихий океан, где рассредоточились в ожидании сигнала о начале охоты.

Посланный в США капитан-лейтенант Семечкин закупил несколько океанских пароходов, которые там же переоборудовали во вспомогательные крейсеры и укомплектовали военными командами. Выйдя в океан, рейдеры должны были также начать истребление английского торгового флота.

И Англия, и Россия продемонстрировали друг другу мускулы. Теперь обе стороны ждали лишь результатов международного конгресса.

Конечно, наши дипломаты внимательно следили за расстановкой сил на английской политической арене, анализировали результаты парламентских слушаний. В своих донесениях они постоянно писали об умеренности английских либералов. Но либералы оставались сами собой. С одной стороны, они не желали вовлечения Англии в прямую войну с Россией, с другой – дружно голосовали за дополнительные военные кредиты.

В итоге Сан-Стефанское соглашение, полностью перекраивающее карту Балкан, не устроило Англию и Австро-Венгрию. Чтобы выйти из политического тупика, в качестве посредника предложила себя Германия.

К радости Виктории, ее кабинет министров наконец-то начал действовать. Пока сама королева инспектировала военные корабли на Спитхедском рейде, министр иностранных дел Дерби начал тайные переговоры с Турцией. В обмен на присутствие англичан на Кипре Англия гарантировала Турции защиту в случае нового нападения России.

В июне 1878 году начался Берлинский конгресс европейских держав. Задачей конгресса был пересмотр Сан-Стефанского мира и урезание новых балканских стран.

Инициатива созыва конгресса исходила, разумеется, от Англии, которая была недовольной перспективами усиления российского влияния на Балканах. Кроме того, Лондон хотел хоть как-то уязвить Петербург за его среднеазиатские успехи. Именно поэтому английская делегация на Берлинском конгрессе была самой многочисленной, насчитывая четыре десятка дипломатов, военных советников, секретарей и разведчиков. Уполномоченными представителями Англии на заседаниях были глава делегации премьер-министр Бенджамин Дизраэли, новый министр иностранных дел лорд Солсбери и английский посол в Берлине Одо Рассел.

Дизраэли был настроен решительно. Перед началом конгресса он объявил своим коллегам:

– Наша цель – цель максимальное укрепление престижа Англии не только в Европе, но и в Азии. От Атлантики до Тихого океана все обязаны признать нашу главенствующую роль в регулировании миропорядка.

– Не слишком ли замахиваемся? – поднял бровь лорд Солсбери. – Нельзя сбрасывать с весов Францию с Пруссией и Австрию с Россией!

– Ах, о чем вы говорите! – отмахнулся своей артритной рукой премьер-министр. – Франция еще зализывает прусские раны, а пруссаки заняты аннексией германских княжеств. Австрию вообще можно не брать в расчет. Главный антагонист на сегодня – Россия. Поэтому успех нашей миссии я связываю именно с серьезном ограничением параграфов Сан-Стефанского мира.

– Каковы наши шансы в этом нелегком деле, если взять в союзники Бисмарка? – с тревогой спросил посол Рассел.

– Если тактическая ставка на сближение с Бисмарком удастся, мы внесем разлад в союз трех императоров, а также воздействуем на русских через прусского канцлера.

Уже через час после приезда в Берлин, поздним вечером 11 июня, английский премьер-министр отправился на частную беседу с канцлером Бисмарком, поджидавшим его с большим нетерпением.

Состоявшейся беседой оба остались довольны. При этом каждый остался уверен, что оставил в дураках собеседника.

Канцлер Бисмарк был впечатлен харизмой Дизраэли.

– Этот старый еврей – великий человек! – сказал он своим приближенным.

Надо признать, в ходе дальнейших переговоров Дизраэли добился максимального преимущества для Англии, Россия снова сражалась в одиночестве и вынуждена была пойти на уступки. В соответствии с новыми соглашениями Македонская республика и восточная область Румынии возвращались Турции, а Англия… получала Кипр, кроме того, часть земель Черногории досталась… Германии.

Основные споры шли по поводу границ Болгарии и объеме прав султана в южной части Болгарии, расположенной к югу от Балканских гор. Здесь было решено создать автономную провинцию Османской империи – Восточная Румелия. Выход к Эгейскому морю она не получила. Вскоре после открытия конгресса сведения об англо-русском соглашении попали в печать. Это вызвало скандал. Английское общество упрекало правительство в излишней «уступчивости». В результате Англия заняла еще более непримиримую позицию. Из-за разногласий по поводу судьбы Восточной Румелии, Варны и Софийского санджака Дизраэли даже угрожал покинуть конгресс.

В конце концов при посредничестве Бисмарка спорные вопросы были решены: британцы дали согласие на передачу Варны и Софийского санджака Болгарии; русские уступили, дав право султану держать войска в Восточной Румелии. Срок пребывания русских войск в Болгарии был установлен в девять месяцев. Россия получила право организовать государственную власть в Болгарском княжестве, но при участии консулов других держав.

Вопрос об оккупации Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины прошел сравнительно гладко.

Новый кризис едва не вызвал вопрос о русских приобретениях на Кавказе. Дизраэли заявил, что Англия не давала России санкции на присоединение Батума, а согласна лишь на его оккупацию. В обмен на уступку в этом вопросе англичане требовали права прохода через Проливы в Черное море для своего флота. Мы, разумеется, были категорически против. В итоге Батум отдали России, объявив его свободным портом, а англичан в Черное море не пустили. Россия также получила Карс и Ардаган. Но Баязет оставили за турками. Также конгресс оставил без изменений пункты Сан-Стефанского договора о Бессарабии, Добрудже, о независимости Сербии, Черногории и Румынии. Попытка Турции сохранить в какой-то форме зависимость Сербии и Румынии (право взимать дань) была поддержана Англией, но без успеха. Режим Проливов остался без изменений. Кроме того, мы добились разрешение на возрождение Черноморского флота. 13 июля 1878 года конгресс завершил работу подписанием Берлинского трактата, отменившего Сан-Стефанский договор.

Надо признать, что Англии все же удалось лишил Россию значительной части плодов победы. В самой России это хорошо понимали. Канцлер Горчаков писал императору Александру II: «Берлинский трактат – самая черная страница в моей служебной карьере». Александр II приписал на этом письме: «И в моей тоже…»

Увы, Петербург поддался на давление Лондона и Вены и не смог защитить свои национальные интересы, решить стратегическую задачу по захвату Константинополя и проливной зоны, что полностью переломило бы характер всей Большой Игры, так как захват Константинополя, Босфора и Дарданелл обеспечил бы устойчивость нашего южного направления и создал нам мощный стратегический плацдарм на Средиземном море и Ближнем Востоке. В Лондоне это также отлично понимали, поэтому приложили все усилия, чтобы, испугав Петербург новой войной, заставить Александра II пойти на берлинские договоренности.

Берлинский конгресс принес Англии серьезный политический успех. Осенью 1878 года в английском парламенте прошли слушания, посвященные Берлинскому конгрессу. Выступая, лидер либералов лорд Хартингтон неожиданно потряс кулаками:

– Я осуждаю правительства за принятие на себя чрезмерных обязательств по безопасности Турции от нападения России. Вы хотите второго Севастополя? Поверьте, на этот раз придется умыться кровью куда больше!

Впрочем, на волне несомненного политического успеха либералы были посрамлены.

Успех Берлинского конгресса окончательно убедил королеву и Дизраэли в несокрушимой мощи Англии, которая была вправе диктовать условия всей Европе.

– Рев британского льва должен быть слышен не только в Европе, но и на всех континентах! – повторяли тогда в столичных пабах ее слова.

Разумеется, Англия не была бы Англией, если бы на фоне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов не воспользовалась трудностями России. Несмотря на официальный нейтралитет, Лондон предпринял ряд демонстративных шагов в Азии, переместив целый армейский корпус в северные провинции Индии, открыто демонстрируя, против кого произведена эта передислокация. В ответ Россия в силу тяжелого финансового состояния страны была вынуждена признать невозможность «большого военного движения к Индии». Однако как средство давления «для предупреждения возможных замыслов английского правительства относительно нас в Средней Азии и для угрозы собственным его интересам в Ост-Индии» было решено начать продвижение войск Туркестанского военного округа в сторону вероятного противника.

В начале 1878 года Кауфман выдвинул часть войска на южные границы. Главные силы были сосредоточены у Джама – 48 пехотных рот, более двадцати казачьих сотен, 40 орудий и 8 ракетных станков. В Маргелане расположились шесть рот, три казачьи сотни и 6 орудий и в Петро-Александровске еще шесть рот и две казачьи сотни. В результате в районе Самарканда и Петро-Александровска были сосредоточены три колонны общей численностью двадцать тысяч человек. Цель действий выдвинутого корпуса была определена военным министром Милютиным как «прикрытие наших пределов и демонстрации», при этом было рекомендовано «не предпринимать дальних рискованных движений». После этого войска остановились в назначенных районах, за исключением отряда генерал-майора Абрамова, который двинулся в поход к таинственному Памиру, дабы обозначить наши дальнейшие интересы в Центральной Азии, а заодно лишний раз пощекотать нервы англичанам.

За полтора месяца до заключения Сан-Стефанского мира Скобелев вновь предложил осуществить военный поход на Индию, детализировав свой старый сценарий.

…Броненосцы Горнби еще дымили у Дарданелл, а в Петербурге собралось особое совещание, где был рассмотрен вопрос нанесения Англии ответного стратегического удара в Средней Азии.

Генералы высказывались за решительное движение в сторону Индии.

– Когда займете гиндукушские перевалы, тогда и начнем разговаривать с англичанами, а они понимают единственный язык – язык пушек!

Измученные сан-стефанскими и берлинскими переговорами дипломаты были против:

– Наше военное движение к Индии с целью поколебать там английское владычество в настоящее время неудобно и нежелательно, потому что большинство военных сил империи необходимо иметь в готовности для европейских потребностей. С другой стороны, это ведет к перенапряжению военных и финансовых средств государства, которых после только что оконченной войны и так не хватает!

Правда, полностью от плана вторжения не отказались. Было решено предпринять «некоторые военные меры, служащие как для военного обеспечения спокойствия в наших среднеазиатских областях и предохранения их от внешнего покушения, так и для того, чтобы военными приготовлениями нашими и высылкой отрядов к известным пунктам сделать такое впечатление на Англию, чтобы она могла опасаться за спокойствие своих владений в Индии и тем парализовать военные силы ее в этой стране». Иными словами, предполагалось не воевать, а создать видимость угрозы нападения. Своего рода средство давления для предупреждения возможных замыслов английского правительства в Средней Азии и для «угрозы собственным его интересам в Ост-Индии».

8 апреля 1878 года военный министр представил Александру II «Доклад по Главному штабу о мерах, принимаемых на среднеазиатских границах на случай разрыва с Англией». Через два дня решение было принято, и подготовка к операции началась.

За основу Константин Петрович взял проект Скобелева, который тот обрисовал в письме к туркестанскому генерал-губернатору, отправляясь на поля сражений на Балканах. План этот предусматривал высадку на юго-восточном берегу Каспия 30-тысячного десанта, затем совместно с 20-тысячным Туркестанским корпусом нанесение совместного удара по английским владениям в Индии.

Короче говоря, решено было англичан хорошо припугнуть.

И военная демонстрация началась – Средняя Азия ощетинилась русскими штыками. Из Петро-Александровска на Амударье под командованием генерала Гротенгельма выступил 20-тысячный корпус на Мерв и Герат. В 60 верстах от Самарканда, в урочище Джам, стоял готовый к броску на юг 14-тысячный корпус генерал-майора Троцкого. Из Ферганы отряд генерал-майора Абрамова, состоящий из шести стрелковых рот, трех сотен казаков, шести горных орудий и ракетной батареи, готовился пробиться в Индию через Памир на Читрал и Кашмир. В отряд Абрамова была определена большая научная группа во главе со знаменитым исследователем Северцовым. Это тоже был определенный вызов. Петербург демонстрировал начало нового этапа Большой Игры – Памирского, резко повышая свои ставки.

Еще одна ударная группировка была сосредоточена на восточном побережье Каспийского моря. И хотя она была дальше других от границ Индии, но благодаря Каспийской флотилии имела отличное снабжение.

Было еще одно любопытное обстоятельство. Дело в том, что в Самарканде же одиннадцать лет прятался свергнутый Шир Али-ханом его племянник Абдуррахман-хан. Беглец вел себя тихо, но на него положили глаз англичане, чтобы запугать Шир Али возможным возвращением на трон беглеца. Ситуация получилась крайне запутанная. Тяготеющего к России афганского эмира англичане пытались шантажировать соперником, который, в свою очередь, находился у нас в руках. Теперь же вспомнив о Абдуррахмане, Кауфман начал готовить его к борьбе за афганский престол. При этом в Ташкенте специально сделали утечку информации, после чего в Калькутте и в Лондоне призадумались…

Но и это еще не все! В Петербурге решили направить и дипломатическую миссию в Кабул. Главой ее определили генерал-майора Столетова. Впоследствии в Европе расценят эту миссию как «шахматный ход русских в Афганистане». Посылка делегации в Кабул, как и выдвижение армии к границам Афганистана, как посылка отряда Абрамова к Памиру, являлась деталями единого плана. А план этот предусматривал провоцирование Лондона на необдуманные военно-политические шаги в Центральной Азии, которые бы привели к потере английского влияния в Афганистане, а может, и в Северной Индии. И в этой многоходовой политической интриге центральная роль отводилась Столетову.

Итак, Россия впервые приставила пистолет к виску Англии и даже взвела курок. Если дернешься – получишь удар по Индии. Это была откровенная месть за Константинополь, и в Лондоне все прекрасно понимали.

Надо сказать, что в Лондоне мгновенно все правильно поняли и тут же начали отрабатывать назад. Английские броненосцы стремительно убрались из Мраморного моря, помимо этого, Дизраэли легко отказался от требований о присутствии английского флота в Черном море и уже ничего не имел против возрождения там российского военного флота. Да и по Батуму англичане больше уже не скандалили…

19 июля по высочайшему повелению наша военная демонстрация в Средней Азии была прекращена. Каспийский и Джамский отряды, как пишет А.Е. Снесарев, «застыли в своих исходных районах». Фактически они в полной боевой готовности остановились на подступах к Афганистану, готовые в любой момент двинуться вперед. Но остановились! Пока!

Надо сказать, что генерал-майора Столетова мы посылали в Афганистан не просто так. Еще в июле 1876 года генерал-губернатор Туркестана Кауфман получил письмо от эмира Афганистана Шир Али-хана, в котором тот выражал надежду на укрепление дружественных отношений между Афганистаном и Россией. Пару месяцев спустя эмир, видя военные приготовления Англии, вновь написал Кауфману о желательности установления непосредственных политических связей с Россией.

После этого Кауфман и решил послать в Кабул специальную миссию Столетова. В состав ее вошли полковник Генерального штаба Александр Разгонов, топограф Николай Бендерский, врач Иван Яворский с фельдшером, переводчики и казаки охраны.

Столетову Кауфман поручил разъяснить Шир Али, что российское правительство «всегда смотрело на Афганистан как на оплот против посягательств английской политики на независимость среднеазиатских владетелей и что оно расположено оказывать со своей стороны поддержку стремлениям эмира противодействовать таким посягательствам». Официально главной целью Столетова являлось «поддержание в эмире недоверия к действиям англичан и поощрение к дальнейшему сопротивлению попыткам их утвердиться в Афганистане».

В мае 1878 года Кауфман в последний раз принял своего чрезвычайного посла в ташкентской резиденции на углу улицы Романовского и Воронцовского проспекта.

– Главная задача – установить с Шир Али-ханом дружественные отношения, объяснив ему все выгоды этого, и, если возможно, заключить военный союз на случай нашей войны с Англией, – сказал он.

– Задача, прямо скажем, не из легких, – покачал головой Столетов. – До сей поры этого еще никому не удавалось.

– Все это так, – вздохнул, уставший от бесконечных дел и забот Кауфман. – Но политическая ситуация такова, что мы просто вынуждены играть на обострение. К тому же эмир сейчас возмущен поведением Англии, которая нагло захватила афганские провинции Кветта и Калат и отторгнула от Кабула весь Белуджистан. Следует воспользоваться этим моментом, переманив Шир Али на нашу сторону, поощрить его к дальнейшему сопротивлению и убедить, что с нашей помощью он сможет не только изгнать англичан из Кветты и Калата, но и вернуть себе такую жемчужину, как Белуджистан.

– А как мне объяснить ему сосредоточение наших войск на Амударье?

– Наши войска – это именно та дружественная сила, которая поможет ему более не пускать англичан в афганские дела.

Разумеется, что помимо чисто дипломатических задач Столетов, как профессиональный разведчик, должен был решить и задачи разведки. Генерал-губернатор Туркестана остро нуждался в информации о военных возможностях Афганистана, необходима была подробная карта с дорогами от Амударьи до Кабула, сведения о численности и боеспособности афганской армии, а также все возможные сведения о расположение и количестве английских войск в Северной Индии. Ну а кроме этого, как любой серьезный разведчик, Столетов должен был заняться вербовкой местной агентуры.

В Самарканде, где миссия остановилась на отдых, со Столетовым попытались выйти на связь люди претендента на афганский престол Абдуррахман-хана, но генерал их предусмотрительно выгнал.

Сохранить в тайне отправку нашей миссии в Кабул от англичан не удалось. В телеграмме английского агента майора Луи Каваньяри вице-королю Индии лорду Литтону от 5 июня 1878 года значилось: «Получено донесение, что русский агент в Кабуле проинформировал эмира, что русский посланник-европеец, равный по положению генерал-губернатору Ташкента, вскоре посетит Кабул. Генерал-губернатор также написал об этом эмиру, присовокупив, что он должен быть принят как посол императора». Телеграмма извещала, что в Кабул отправлен посол с чрезвычайными полномочиями, что делаются лишь в чрезвычайных ситуациях. Получив телеграмму, вице-король Индии схватился за голову. Еще бы! Русская армия в полной боеготовности стоит на пороге Афганистана, а русский генерал уже едет к изменнику-эмиру, чтобы заключить с ним военный союз против Англии. В том, что все обстоит именно так, в Калькутте не сомневались!

К сожалению, Столетову быстро ехать не получилось. Восток есть Восток, и как представитель российской власти он должен был отвечать вниманием на внимание местных властей. Так, едва въехав в границы Бухарского эмирата, Столетов был встречен местными чиновниками. Посольский караван возглавили бухарские есаул-баши с золочеными жезлами в руках – символами высокого положения. Теперь именно есаул-баши определяли маршрут каравана и места ночевок. Сделав большой крюк, караван прибыл в город Чиракчи, где Столетова встретил сын эмира. Угостив членов посольств богатым обедом, переходящим в ужин, бек одарил Столетов и его спутников арабскими скакунами под парчовыми и бархатными попонами, с бирюзовыми уздечками, огромным количеством халатов и возом сладостей.

Так, медленно двигаясь от одного гостеприимного бека к другому, члены миссии добрались наконец до Карши, где их ожидал сам эмир Бухары Сеид Музаффар. Уклониться от визита к хану невозможности не было. Облачившись в парадный мундир, Столетов, сопровождаемый министром-мирахуром, отправился в Каршинскую крепость.

Хан принял Столетова в парадной зале, сидя на возвышении. На Музаффаре был традиционный полосатый сине-зеленый халат, желтые сафьяновые сапоги и белая чалма на голове. Столетов и его спутники расселись на стоявших вдоль стен стульях. После этого последовали долгие расспросы о здоровье русского императора, всех его родственников и генерал-губернатора Туркестана.

Внимательно выслушав информацию о состоянии здоровья царской семьи, хан поинтересовался, хорошее ли у них настроение и не пропал ли аппетит. Получив исчерпывающую информацию и по этим вопросам, Музаффар пожелал всем поименно долгих лет жизни и благополучия, после чего путешественники откланялись. При выходе их снова ожидали подарки: роскошные халаты, шелк и бархат, каракулевые шкурки и неизменные скакуны под богатыми попонами.

Но вот и Карши остался далеко позади, а затем впереди показалась голубая лента Амударьи. На противоположной стороне начинался Афганистан.

Пока шла переправа, Столетов отправил вперед к Шир Али-хан гонца с личным письмом от Кауфмана. В письме генерал-губернатор Туркестана сообщал: «Да будет Вам известно, что в настоящее время отношения между британским правительством и нашим относительно Вашего государства требуют глубокого рассмотрения. Поскольку я не могу лично передать Вам свое мнение, я передал свои полномочия доверенному лицу – генерал-майору Столетову. Этот человек – мой близкий друг, прекрасно проявил себя во время последней русско-турецкой войны, за что заслужил милость государя императора. Он пользуется уважением государя императора. Он передаст Вам все, что я имею сообщить Вам. Надеюсь, что Вы с полным вниманием отнесетесь к его словам и будете верить ему так же, как мне; и после необходимого размышления дадите ему ответ. Между тем да будет Вам известно, что Ваш союз и дружба с русским правительством будет выгодна нам, но еще более – Вам. Преимущества тесного союза с русским правительством будут очевидны».

Не доезжая селения Кале-и-Казы, расположенного в полутора десятках верст от Кабула, миссия была встречена визирем Шах-Магомет-ханом. Визирь приехал на слоне с позолоченными клыками, золотой накидкой и золотым седлом. Предназначен слон был лично для Столетова.

– Никогда еще не ездил на золотом слоне, но что не сделаешь в интересах Отечества! – пошутил Столетов, взбираясь по лесенке в кабинку с балдахином.

Далее миссия уже двигалась в окружении почетного эскорта афганских всадников.

29 июля 1878 года Столетов на золотом слоне въехал в Кабул, где его приветствовали выстроенные войска. В тот же день английский агент майор Каваньяри отправил тревожное письмо секретарю вице-королю: «Человек, который выехал из Кабула 14 дней тому назад, доносит, что днями ожидалось прибытие в Кабул русского посланника высокого ранга, в сопровождении 100 казаков и 200 узбеков-конников и что эмир готовился принять его с большим почетом. Все это сообщил Бахтияр-хан».

Следующее письмо было еще более тревожным: «Только что прибыли из Кабула три специальных курьера, они выехали из Кабула девять дней тому назад. Три русских в европейском платье, в сопровождении казаков и узбекских всадников, достигли Кабула. Сирдар Ибрагим-хан был послан им навстречу. Глава миссии говорит по-персидски, но не бегло. Кауфмана называют «губернатор», этого офицера называют «гоберна», произнося последний слог кратко. Один из курьеров называет его заместителем генерал-губернатора; это может быть генерал Абрамов, губернатор Самарканда».

На тот момент англичане не смогли выяснить лишь одного – кто именно возглавляет секретную миссию.

Шир Али-хан должен был принять Столетова через два дня. На Востоке никто никуда никогда не торопится. В ожидании официального приема Столетов продумывал свою речь, в которой следовало сказать, что эмиру будет дана полная поддержка российским императором. Поэтому ему следует держать себя относительно англичан так же, как держал его гордый отец Дост Мохаммад, не побоявшийся вступить с Англией в войну, в которой одержал великую победу. Поэтому, если эмир приложит старание для союза с Россией, мы в свою очередь проявляем готовность оказать ему всемерную помощь, включая военную.

Увы, именно в эти два дня ожиданий произошло событие, заставившее Столетова полностью изменить тактику и стратегию своего поведения в Кабуле. Все дело в том, что генерал-майор получил срочную депешу от Кауфмана с приложенной к нему телеграммой из Петербурга. В телеграмме сообщалось, что созванный в Берлине международный конгресс завершил свою работу. России и Англии удалось договориться по основным политическим вопросам, и теперь активное противодействие Англии на Востоке следует немедленно сменить на политику миролюбия и добрососедства. В конце телеграммы значилась краткая приписка Кауфмана: «Если только телеграмма верна, то она очень печальна».

– Лучше бы я трижды переболел малярией! – в сердцах топнул ногой Столетов.

Рушились все его самые смелые замыслы и наработки. Теперь линию поведения надо было выстраивать заново, импровизируя на ходу. Если раньше Столетов должен был действовать решительно и агрессивно, сознательно обостряя отношения с Англией до полного разрыва отношений, то теперь ему следовало уклоняться от всех мер, не соответствующих решениям конгресса, не давая никаких конкретных обещаний и не делая ничего, что могло бы повлечь за собой разрыв с Англией.

– Какая гримаса судьбы! – сетовал генерал-майор. – Отныне я должен делать именно то, против чего приехал сюда бороться! Возникает вопрос: а зачем тогда я вообще приехал в Кабул? Что мне здесь делать?

Английский генерал Фредерик Робертс отметил в своих мемуарах: «Очевидно, эти инструкции существенно изменили характер переговоров, которые Столетов должен был вести с Шир Али, ибо хотя русские и отрицают, что с их стороны существовало намерение заключить с афганским эмиром наступательный и оборонительный союз, но по тону депеши Кауфмана можно заключить, что инструкции, данные посланнику, были настолько растяжимы, что он мог бы заключить подобный союз, если бы обстоятельства сделали его желательным, то есть если бы Берлинский конгресс не привел к заключению мира».

Как видим, англичане очень быстро сориентировались в стремительно изменившейся политической ситуации. Теперь миссия Столетова уже не представляла для них той опасности, какой они от нее ожидали. Но Столетов все же не сложил оружия! В Кабуле генерал-майор пробыл более месяца, все это время тесно общаясь с Шир Али-ханом.

«Почти каждый день я бывал у него, – вспоминал впоследствии Столетов, – официальные разговоры велись через присяжных переводчиков, но наши простые беседы, ставшие впоследствии дружескими, происходили на тюркском наречии, а то и просто на турецком языке. Мы беседовали обо всем; эмир оказался очень сведущим в самых разнообразных вопросах религии, философии; много он говорил о христианстве, ясно различал другие христианские религии от православной; много беседовал об Иисусе Христе, сопоставлял его и разных пророков с Магометом и Абубекром».

– Англичане действуют столь нагло, будто поставили караул у задней двери моего дома, и ждут, когда я засну, чтобы ворваться и перерезать мне горло! – откровенно говорил эмир Столетову.

– О, ваше величество, могу сказать вам, что они действуют так не только против вас, но против всех, ища всегда и во всем только собственную выгоду! – отвечал ему русский посол.

Пока Столетов вел столь откровенные беседы с властителем Афганистана, англичане начали разыгрывать новую политическую комбинацию по свержению эмира. Для начала они отравили наследника престола 19-летнего Абдуллах-Джана – главную надежду эмира. Несмотря на все старания доктора Ивана Яворского, тот скоропостижно скончался.

Английский историк М. Коулинг отмечал, что мать младшего и любимого сына Шир Али Абдуллах-Джана сделала Литтону «добровольное и приятное предложение» отравить своего мужа эмира, если вице-король гарантирует воцарение ее сына. Это воодушевило вице-короля, убедив его в наличии проанглийской группировки в Кабуле, и он «намеревался спровоцировать группировку на переворот, если эмир отклонит требования вице-короля». Одновременно это якобы спровоцировало смерть самого Абдуллах-Джана – отец устранил конкурента-сына. Другие историки считают, что Абдуллах-Джана отравили алмазными крошками, подсыпанными ему по наущению иностранцев. Под иностранцами, разумеется, деликатно подразумевались англичане. Что ж, Большая Игра знала и не такие жертвы… Во всяком случае, русский врач Яворский, который присутствовал при болезни и кончине Абдуллах-Джана, с ужасом описывал применявшиеся методы лечения, считая, что сына эмира вполне можно было спасти.

Несмотря на фактическое сворачивание миссии, Столетов продолжал активно занимался сбором разведывательной информации и вербовкой агентуры, работая, так сказать, на будущее.

А затем он получил новое послание от Кауфмана, в котором сообщалось, что «ввиду настояний нашего посла в Лондоне о необходимости не доводить дела до полного расстройства наших отношений к правительству королевы Виктории, государю императору благоугодно было повелеть отозвать из Кабула наше чрезвычайное посольство, о чем предписывалось в дружеских словах сообщить эмиру, а затем выбыть в Ташкент».

Это был самый настоящий выстрел в спину. И как ни больно было Столетову сознавать, что совершена большая государственная ошибка, что-либо поправить было невозможно. В очередной раз интересы европейской политики были поставлены выше политики азиатской.

Сказать правду о произошедших изменениях эмиру Столетов, разумеется, не мог. Пришлось сочинять что-то о срочных делах в России. Поверил в это Шир Али-хан или нет, осталось неизвестным.

Единственное, что смог сделать Столетов, – это уговорить эмира отправить обратно в составе своей миссии афганскую делегацию для переговоров с Кауфманом в Ташкент. Это было единственное, что он мог сделать в тех обстоятельствах. При этом афганцы отправились тайно, чтобы не узнали вездесущие англичане. На прощание эмир передал Столетову личное письмо для Кауфмана. Для связи в Кабуле был на некоторое время оставлен полковник Разгонов, не имевший, впрочем, никаких реальных полномочий.

Будучи опытным дипломатом и востоковедом, Столетов во время поездки в Кабул серьезных ошибок не совершил. Однако договор, в силу не зависящих от Столетова причин, так и не был реализован. Канцлер Горчаков по-прежнему придерживался лавирующей политики, стремясь избежать столкновения с Англией.

Впоследствии Столетова будут упрекать в неких мелких огрехах, признавая, впрочем, что в отношении к Афганистану и англичанам он впервые проявил настоящий имперский тон.

Современный историк Г.А. Хидоятов считает, что миссия Столетова стала формальным поводом для последовавшего вскоре английского вторжения: «Литтон торопился разгромить Афганистан, и русское посольство стало для него желанным предлогом, могущим оправдать и обосновать решительные действия против Шир Али-хана. Прием русского посольства Шир Али-ханом служил для него лишним доказательством правильности его утверждений о готовящемся якобы сговоре между эмиром и русским правительством о совместном походе на Индию. Теперь он мог предъявить британской публике веский аргумент для начала военных действий против Афганистана, которые можно было представить как превентивные для предотвращения угрозы Индии». Однако совершенно ясно и то, что, если бы миссии Столетова не было, англичане нашли бы другой повод для развязывания войны.

…В те дни, когда миссия Столетова добиралась из Кабула до Ташкента, удрученный министр Милютин записал в своем дневнике: «Новым поводом к раздражению Англии против России служат дела афганские. В Лондоне не могут переварить, что Шир Али, не допуская к себе британского посольства, принял чрезвычайно радушно русское посольство Столетова. Но какой еще поднимется крик, когда узнают, что сам афганский владетель прислал свое посольство в Ташкент с просьбой о принятии Афганистана под покровительство России и с заявлением, что он не примет англичан в Кабуле «без разрешения» ген. Кауфмана. Такой неожиданный для нас самих оборот дела, которому мы и не придавали особого значения, может привести к большим усложнениям как в наших отношениях к Англии, так и вообще в положении дел в Средней Азии. Ген. Кауфман не решился сам дать направление завязавшимся сношениям с афганским владетелем и просил разрешения прислать в Ливадию ген. Столетова для личного доклада и получения инструкций».

Вместе с письмом от эмира Столетов положил на рабочий стол Кауфмана проект договора между Россией и Афганистаном. В договоре Афганистан признавался независимым государством. Эмир мог посылать в Россию афганцев «для изучения различных специальностей, в том числе и военных». Кроме того, стороны обговаривали и торговые отношения, а Шир Али-хан получал от нас гарантии невмешательства во внутренние дела Афганистана и военной помощи «в случае возникновения каких-либо осложнений между Афганистаном и другим иностранным государством, если на то поступит его просьба». Фактически это был полноценный военно-политический договор, который, будучи подписанным, в одно мгновение рушил всю веками возводимую англичанами северную оборону Индии.

Из Ташкента Столетов поспешил в Ливадию для личного доклада Александру II.

И снова дневник военного министра Милютина: «Столетов привез весьма интересные сведения о существующем в том крае враждебном настроении против Англии и чрезвычайно дружественном приеме в Кабуле русского посольства. По этому предмету происходили у государя два раза совещания, результатом которых было решение вызвать сюда графа Шувалова (посол в Лондоне. – В.Ш.) и познакомить с вопросом афганским при содействии Столетова».

22 сентября 1878 года Милютин записал в своем дневнике: «В Лондоне не могут переварить то, что Шир Али очень сердечно принял российское посольство Столетова, но отказался принять британское посольство. Какой шумный протест будет поднят, когда станет известно, что правитель Афганистана отправил свое посольство в Ташкент с просьбой взять Афганистан под протекторат России и заявлением, что он не примет англичан в Кабуле без разрешения генерала Кауфмана».

Тем летом в результате деятельности Берлинского конгресса (июнь – июль 1878 года) европейская ситуация сильно изменилась. Напряженность в отношении с Англией спала и вместе с этим отпала необходимость в демонстрационных действиях против Британской Индии. Наряду с этим незавершенная задача завоевания Центральной Азии по-прежнему осложнялась опасностью столкновения с Англией за Афганистан. Для нас было очевидно, что независимый Афганистан предпочтительнее Афганистана под управлением Англии. Милютин решил не давать англичанам предлог для вторжения в Афганистан. 4 октября из Ливадии была отправлена телеграмма Кауфману: «Сообщить Эмиру, что он не может рассчитывать на нашу материальную помощь».

Кауфман был слишком долго поглощен неотложными делами Туркестана, чтобы понять верность решения Милютина. «Этот протекторат, – умолял он своего руководителя, – является очень заманчивым. С его помощью мы могли бы получить влияние на Англию и подчинить ее воле нашего императора». Более того, Кауфман предупреждал, что отказ от Шир Али может привести к потере влияния, приобретенного Россией в Азии.

Однако Милютин сдерживал Кауфмана инструкцией, которую получил из Санкт-Петербурга, объясняя, что особое совещание решило не начинать войну с Англией из-за ее столкновения с Афганистаном. Не было разрешено оказывать Шир Али даже тайную помощь; Кауфмана поставили в известность, что единственный возможный образ действий должен состоять в том, чтобы приложить все усилия для мирного решения англо-афганского конфликта, «а затем оставить англичан в их прежнем изолированном положении».

Было слишком трудно сохранить мир в Афганистане. Побуждаемый Разгоновым, преемником Столетова на посту главы российской миссии, Шир Али был также решительно настроен сопротивляться, как Литтон – сломить его сопротивление. 2 ноября правительство Индии опубликовало ультиматум, требуя извинения за оскорбления, а также признания постоянной британской миссии в Кабуле. Русские в Кабуле знали, что Шир Али не получит от них помощи, но Разгонов настаивал на продолжении сопротивления.

Из Ташкента Кауфман упрашивал Милютина поддержать Афганистан перед британской угрозой. Он признавал за собой ограниченное знание европейских дел, но полагал, что все существующие и возможные новые проблемы для нас в Европе исходят от Англии, а их решение находится в Средней Азии. Если Россия будет сильна здесь, она сможет достичь всего, что пожелает, на Балканах и в Малой Азии. Но если англичане устроят свои дела в Индии и обезопасят себя от внешних воздействий, то они России никогда ни в чем не уступят.

Шир Али ответил отказом на английский ультиматум, и англичане вторглись в Афганистан. Россия не предприняла никаких шагов. В доброжелательном, но жестком письме Милютин объяснял Кауфману причины бездействия. Он прочитал донесение Кауфмана царю. Ни его величество, ни канцлер, престарелый Горчаков, не отрицали правомочности взглядов Кауфмана, касающихся взаимосвязи между общим направлением британской политики и центральноазиатскими делами. Несомненно, успехи Англии в Азии сделают ее более несговорчивой в Европе. Но царь не изменил своего решения сохранить мир. Милютин подчеркивал в своем письме: «Наше столкновение с Англией привело бы к большой, упорной войне при обстоятельствах крайне неблагоприятных для нас. Поддержка Афганского Эмира была бы возможна при неизбежном разрыве с Англией. Именно так мы полагали в начале этого года, когда готовились к войне. Сейчас не может быть и речи о любых активных действиях с нашей стороны».

Тем временем, переведя дух от интриг Столетова, англичане начали действовать сами. При этом они понимали, что русская миссия в любой момент может вернуться в Кабул и завершить начатое Столетовым дело. Допустить этого было никак нельзя.

Так как Шир Али-хан ранее неоднократно отказывался принимать английские миссии, вице-король Индии решает в августе 1878 года направить в Кабул свое чрезвычайное посольство. Его возглавил главнокомандующий Мадрасской армией генерал Чемберлен, опытный вояка, участвовавший еще в Первой Афганской войне и лично знакомый с Шир Али-ханом. Посол должен был произвести показательную порку главы Афганистана за попытку политического своеволия, заставить эмира отказаться от всяких сношений с Россией, а также официально допустить английских агентов во все крупные города Афганистана с правом их свободного перемещения, что фактически ставило Афганистан под полный контроль англичан.

Вскоре встревоженный полковник Разгонов уже доносил из Кабула: «Шир Али получил письмо: английское посольство едет в Кабул, если ему откажут в приеме, то угрожают дружеские отношения изменить на враждебные. Эмир строго предписал пограничному начальству не пропускать посольство; если же двинется силою, то остановить оружием».

В результате английская миссия была остановлена у входа в Хайберское ущелье афганской стражей. Эмир Шир Али заявил старому знакомцу, что в Афганистане траур по случаю смерти наследного принца, во время которого принять английское посольство невозможно. А затем эмир демонстративно продолжил переговоры с полковником Разгоновым… Миссия Чемберлена с позором провалилась.

В ответ на это Лондон отправил Шир Али-хану протест, но ответа не получил. Шир Али вел себя весьма дерзко. Почему? Возможно, потому, что уверовал в силу русской армии, которая стояла совсем недалеко – за Амударьей. А может быть, не верил, что англичане после устроенной им четверть века назад резни попытаются все повторить. Однозначного ответа на этот вопрос не существует. А ситуация становилась критической. В Лондоне считали, что Шир Али уронил авторитет Англии на всю Азию и теперь его можно восстановить, лишь уничтожив самого эмира.

31 октября 1878 года Литтон предъявил Шир Али ультиматум: он требовал незамедлительно принять британскую миссию и отправить в Индию эмиссара с извинениями по поводу задержки миссии Чемберлена. Если 20 ноября эмир не ответит согласием, то с этого дня он будет считаться врагом.

По воспоминаниям участников событий, 20 ноября Литтон и его сподвижники сидели вокруг обеденного стола, ожидая телеграммы из Пешавара о том, как будет оправдываться афганский эмир. Ответ не пришел, Шир Али-хан от объяснений снова отказался. После этого там же, за обеденным столом, Литтон дал команду начать выдвижение корпусов к границам Афганистана.

Узнав о происшествии с Чемберленом, Кауфман с тревогой сообщал военному министру: «Афганцы, очевидно, заблуждаются насчет немедленной нашей помощи. Объяснения и советы Разгонова выиграть время пока не подействовали. Пишу Разгонову, чтобы уговорил эмира не доводить дело до крайности. Едва ли успеет остановить столкновение, которое для афганцев рискованно, а нам невыгодно».

Милютин, понимая, что сейчас дорог каждый час, срочно телеграфировал в ответ: «Государь император вполне одобряет указания, данные Вами Разгонову. Необходимо вывести эмира из заблуждения насчет немедленной нашей помощи и советовать крайнюю осторожность в сношениях с англичанами для избежания рискованного столкновения. Желательно сохранить установившиеся хорошие отношения наши с эмиром, не давая, однако же, предлога Англии утвердиться в Афганистане».

Но было уже слишком поздно! Решение на карательную экспедицию в Лондоне было принято.

Премьер-министр Англии Дизраэли в парламенте озвучил настоящие цели английского вторжения:

– Правительство ее величества удовлетворено сознанием того, что цели его вмешательства в дела Афганистана полностью осуществились. Мы теперь обладаем тремя основными путями, которые соединяют Афганистан с Индией, и надеемся, что наша страна навсегда останется хозяйкой этих дорог.

Для наступления на Кабул в Индии были сформированы две колонны – Пешаварская и Курамская. Для захвата Кандагара и наблюдения за Южным Афганистаном была сформирована третья – Кандагарская – колонна. В состав ее вошли Мультанская дивизия (сформированная в Мультане) и войска Кветтского гарнизона, присоединившиеся к колонне уже в пути. В каждой из колонн пехота на четверть состояла из туземных частей, а кавалерия была представлена отдельной бригадой.

Разработчиком плана войны был главнокомандующий британскими войсками в Индии Фредерик Пол Хейнс. За плечами генерала были две сикхских войны и Крымская, где, командуя полком королевских фузилеров в Инкерманском сражении, он шесть часов удерживал свои позиции, получив тяжелое ранение. Впоследствии, вернувшись в Индию, Хейнс командовал Майсурской дивизией, был генерал-квартирмейстером и главнокомандующим Мадрасской армией. В 1876 году он возглавил британские войска в Индии.

Англичане планировали быстрым маршем дойти до Кабула, взять его штурмом и на этом победно закончить войну. Генерал Хейнс был опытным военачальником, и составленный им план захвата Афганистана, наверное, был бы прекрасен, если бы в жизнь его воплощал сам Хейнс. Увы, с началом войны все пойдет совсем иначе…

Что касается политический перспектив, то англичане рассчитывали расчленить страну на четыре независимых княжества под контролем английских чиновников. Герат предполагалось передать Персии и таком образом оторвать ее от России.

Узнав о военных приготовлениях англичан, Шир Али немедленно обратился за помощью к России. Но, увы, еще в августе русские отряды, предназначенные для действий против Индии, приказом Петербурга были остановлены на Амударье. Через три дня после прибытия Столетова в Ташкент Кауфман отправил его в Петербург с посланием к военному министру. Кауфман просил «передвинуть в округ не менее двух пехотных дивизий и четыре казачьи полка, начать передвижение нынешней же зимой». Свою просьбу он обосновал тем, что «уклониться от этого проекта – значит отдать Афганистан не только английскому влиянию, но, может быть, и полному подчинению… Все это покажет Афганистану и Индии английскую силу и могущество и наше сравнительное бессилие. Мы сами себе закроем в этом случае среднеазиатский театр действий при разрыве с Англией, а этот театр действий, по моему убеждению, для нанесения решительного удара Англии возможен только при условии союза с Афганистаном. Едва ли мы можем быть опасны для Англии, иначе как при условии мирного пути от реки Амударьи до границ Индии. При этом условии среднеазиатский театр действий приобретает важность первостепенную. Обеспечить себе возможность действовать на этом театре нам необходимо ввиду будущего окончательного решения восточного вопроса». Под «решением восточного вопроса» Кауфман подразумевал установление русского контроля над Черноморскими проливами.

Увы, инициатива Кауфмана была отклонена особым совещанием в Петербурге, на котором присутствовал сам Александр II. Горчаков традиционно запаниковал, а военному министру Милютину нужен был мир, чтобы завершить военные реформы. В итоге Милютин отписал Кауфману: «Совещание пришло к заключению, что нам никак не следует прямо идти на войну с Англией из-за настоящего столкновения ее с Афганистаном… На основании всего вышеизложенного государем императором благоугодно было повелеть дать туркестанскому генерал-губернатору приказание, чтобы он посоветовал эмиру во избежание несвоевременной войны идти на примирение».

Однако Кауфман упорно защищал свою линию и в свою очередь написал Милютину: «У Шир Али-хана есть свои шансы на успех… Мы могли бы отсюда рискнуть поддержать его с меньшими средствами, чем те, которые исчислены были мною в записке, представленной по этому вопросу с генералом Столетовым… Позволю себе думать, что все существующие и могущие еще быть затруднения в делах наших в Европе идут от Англии, и все они разрешались здесь. Будь мы вовремя сильны в Средней Азии, мы могли бы достигнуть и на Балканском полуострове, и в Малой Азии всего, что нам нужно…»

В ответе Кауфману военный министр заявил, что император и его министры признают правоту суждений Кауфмана, «тем не менее государь император не изменил твердого своего намерения поддерживать европейский мир до последней крайности и не допустит, чтобы повод к решительному разрыву с Англией был поднят с нашей стороны. Столкновение с этой державой в Азии было бы сигналом общей и упорной войны при обстоятельствах и обстановке крайне для нас невыгодных».

Генерал Г.П. Федоров в своих воспоминаниях писал: «Я находился в составе полевого штаба в качестве начальника полевого почтового управления и часто виделся с Кауфманом, а потому могу засвидетельствовать, как невыносимо страдал этот благороднейший рыцарь чести, когда ему пришлось посылать Разгонову приказание о прекращении переговоров с Шир Али-ханом. Стыд, притом совершенно незаслуженный, при мысли, что он оказался в глазах верившего ему Шир Али изменником своему слову, оказал губительное влияние и на нравственное, и на физическое состояния Константина Петровича».

Впоследствии ходила легенда, что Шир Али-хан якобы решился на демарш против англичан именно потому, что ждал тридцать тысяч солдат, обещанных ему Столетовым. Увы, но такого просто не могло быть, так как Столетов не имел таких полномочий и ничего обещать не мог. Кроме этого, во время переговоров Столетов уже знал, что Россия сменила политический курс и никакой реальной военной помощи эмиру не будет. Впрочем, Кауфман на свой страх и риск все же помог Шир Али, тайно отправив в Кабул снятую с вооружения партию старых игольчатых ружей и патроны к ним. Самого же эмира генерал-губернатор просил заключить с англичанами мир. Отправляя в Кабул посланцев Шир Али-хана, он наставлял их:

– Передайте эмиру, что я знаю из достоверных источников – англичане хотят прийти с ним к некоему оглашению. Поэтому, как его друг, советую заключить с англичанами мир, если они предложат.

Понимая, что ситуация в Афганистане критическая, и опасаясь захвата Кабула англичанами, Кауфман приказал Разгонову вернуться в Ташкент. Неожиданно вместе с ним в Ташкент отправился и… Шир Али-хан. Для властителя страны, которая подверглась агрессии, поступок, прямо говоря, более чем странный.

Накануне отъезда из Кабула он снял домашний арест с Якуб-хана и временно передал ему власть над страной, полагая, что к нему англичане отнесутся с большими симпатиями.

Перед отъездом эмир освободил одного из пойманных английских агентов, сказав ему на прощание:

– Передай своим хозяевам, так как они вторглись в мою землю, я, по совету сановников и военачальников, оставив войско и государство, отправляюсь в Петербург к русскому царю, чтобы там составить конгресс, на котором поведать всему миру о подлости и вероломстве англичан.

О своем намерении отправиться в Петербург Шир Али сообщил в письме и Кауфману. Узнав о намерении эмира, тот был огорошен. Извещенные им Александр II и Горчаков тоже. Император и канцлер не желали видеть эмира в Петербурге с его наивным планом. В Ташкент была немедленно послана телеграмма, подписанная Горчаковым: «Государю угодно, чтобы Вы пригласили эмира временно остановиться в Ташкенте».

– Даже не знаю, как я буду смотреть в глаза этому бедняге Шир Али! – хмыкнул в сердцах Кауфман, скомкав прочитанную телеграмму.

Но смотреть в глаза эмиру ему не пришлось.

Кортеж эмира добрался до Мазари-Шарифа, расположенного перед границей с владениями России – рекой Амударьей. Там Шир Али остановился, чтобы договориться с генерал-губернатором Туркестана Кауфманом о своих дальнейших действиях. К тому же с южных границ страны приходили неутешительные вести, и правитель все не решался покинуть страну. 21 февраля 1879 года в городе Мазари-Шариф эмир Шир Али внезапно умер. По одной из версий, он скончался от некоей гангрены, по другой – его просто отравили английские агенты, как ранее они отравили его сына Абдуллах-Джана. Вторая версия считается историками более вероятной. Уж больно вовремя покинул бренный мир авторитетный афганский эмир.

Буквально через день после смерти, 29 октября 1878 года, вице-король Индии особой декларацией объявил Афганистану войну, которая войдет в историю как Вторая Англо-афганская…

9 ноября 1878 года английская армия численностью около 40 тысяч человек тремя корпусами вступила в пределы Афганистана. Три главных ударных корпуса сразу же двинулись на Кабул через Кветту, Курамскую долину и Хайберский перевал.

Южную часть этой горной страны занимали преимущественно афганцы, но в долинах жили и представители других племен. Среди них выделялись воинственные дуррани, гильзаи и моманды. Дуррани в свою очередь делившиеся на ветви зирак и панджпао, жили в обширной области вокруг Кандагара, первой столицы Афганского государства. К северу и северо-востоку от них, от Калати-Гильзаи до Кабула и Джелалабада, обитало племя гильзаев. Моманды обосновались в районе Сулеймановых гор, которые считались исторической родиной афганцев. На периферии этих объединений жили мелкие племена – тараки, сари, шинвари, вардаки, дзадзи, дзадран, мангал, какари, хугиани и другие. Крайний юг Афганистана населяли белуджи, центр и северо-запад – монголоиды-хазарейцы и тюркоиды: таймани, джемшиды и фирюзкухи. На севере преобладали таджики, узбеки и туркмены. При этом каждое из вышеперечисленных племен, хоть и подчинялось эмиру, было достаточно независимым и воинственными. Не чужды были афганцы и разбойничьих набегов. Так что воевать афганские горцы умели.

Между тем английские корпуса продирались по узким ущельям и заснеженным перевалам. Орудия везли на слонах, а местами тащили на руках. Пешаварский корпус под командованием опытного генерал-лейтенанта Самуэла Брауна двигался через Хайберский проход к Дакке и Джелалабаду.

Браун уже тогда считался символом британской колониальной армии. Свою карьеру он начал в Бенгальской армии в 1840 году, принимал участие в многочисленных военных кампаниях. В 1849 году он сформировал полк пенджабской иррегулярной кавалерии, которым в дальнейшем успешно командовал. Во время восстания сипаев Браун отличился в бою с мятежниками при Сирпоре. Тогда в ходе атаки подполковник Браун бросился на пушку противника, чтобы не дать индийским артиллеристам ее перезарядить и расстрелять подходящую английскую пехоту. В рукопашной схватке какой-то индус поразил Брауна мечом в колено и отрубил левую руку. Несмотря на это, мужественный офицер все же захватил орудие противника. Наградой ему стал престижный Крест Виктории. При этом в историю Браун вошел прежде всего как создатель нового вида амуниции, т. н. «пояса Сэма Брауна» («Sam Browne belt»), а по-нашему, портупеи. Дело в том, что однорукому генералу было трудно вынимать висящую на поясе саблю и он придумал более удобное крепление, которое быстро стало популярным во всех европейских армиях. Сам Браун о своем изобретении говорил с иронией:

– Увы, прогресс толкают такие калеки, как я. Уверен, что и подзорную трубу придумал какой-то одноглазый!

Пешаварский корпус Брауна был сформирован последним, но начать боевые действия должен был первым, причем имея задачу сразу захватить афганскую приграничную крепость Али-Масджид, располагавшуюся в девяти милях от английского форта Джамруд.

Посланная к крепости разведка и рекогносцировка показали, что Али-Масджид хорошо укреплена и имеет большой гарнизон. Взвесив все за и против, Браун решил двумя бригадами имитировать атаку с фронта, а еще две бригады послать в обход для удара с тыла.

20 ноября 1878 года бригады генерал-майоров Макферсона и Титлера выступили из Джамруда по Лашорской долине. Если на карте все выглядело прекрасно, то действительность оказалась иной. Проблемы начались сразу – тропа оказалась узкой и извилистой, и в наступившей темноте идти по ней было почти невозможно. Что касается обоза с продовольствием, то тот вообще застрял, из-за чего солдаты остались без еды. Бригады смогли возобновить движение лишь следующим утром и к назначенному для атаки времени были еще далеко от Али-Масджида.

Между тем генерал Браун, не зная о задержке обходной колонны, выступил с двумя другими из Джамруда к Али-Масджиду. Англичане заняли высоты вокруг крепости, и вскоре их артиллерия открыла огонь. Афганские пушки палили в ответ ядрами, толку от которых было немного. Время шло, а обходных колонн все не было. Раздраженный Браун бросил обе бригады на приступ, но афганцы его отбили. В ожидании обходных колонн прошла ночь, но те не появились и утром. Когда же Браун снова в отчаянии послал солдат на штурм Али-Масджида, оказалось, что гарнизон бросил крепость и отступил к Дакке.

Штабные офицеры начали поздравлять Брауна с неожиданной победой, но тот недовольно отмахнулся единственной рукой:

– Если мы так будем воевать и дальше, то все закончится очень быстро, причем не в нашу пользу!

По плану компании, после взятия Али-Масджида Браун должен был оставить в Хайберском проходе заслон, а остальные войска отвести на британскую территорию на перегруппировку. Но он поступил по-своему.

24 ноября Браун продолжил движение в сторону Кабула через Хайберский проход, взяв с собой гусарский и пехотный полки с артиллерийской батареей.

Пройдя проход, он решил встать на ночевку в кишлаке Лунди-Хана, но узнал, что афганцы покинули ближайшую крепость Дакка. Испугавшись, что окрестные племена разграбят крепость и запасутся порохом, Браун отправил в крепость полковника Дженкинса и майора Каваньяри. Но отряд опоздал, и все военные припасы крепости оказались уже разграблены. 25 ноября Браун прибыл в Дакку с основными силами. Будучи деятельным военачальником, он сразу разослал кавалерию для поиска провизии и фуража, разместил пикеты вокруг крепости и укрепил прилегающий хребет. Несмотря на это, афганцы все равно начали нападать на английские обозы, убивать дозорных и угонять лошадей с водопоя.

Несмотря на наличие слонов, главной тягловой силой у англичан были верблюды. Но в заснеженных горах верблюдов кормить нечем, и в обозе приходилось тащить фураж, причем в огромных количествах. А когда этот корм вскоре иссяк, начался массовый падеж вьючного скота. Это в свою очередь резко замедлило темпы движения колонны и вызвало голод и эпидемии в войсках. Но и это не все. Повсеместно, прячась за камнями в узких ущельях, афганцы на выбор расстреливали бредущих солдат. Из-за этого Брауну пришлось большую часть отряда оставлять для прикрытия растянутых коммуникаций. Но это помогало мало. В результате ряд полков, укомплектованных индусами, полностью утратили боеспособность. В результате пришлось даже отправить назад в Индию полностью деморализованный 14-й сикхский полк.

Вскоре Брауну стало известно, что афганская армия покинула город Джелалабад. Надвигалась зима, и перевал Шутагардан, который вел к Кабулу, стал непроходимым. Теперь англичане уже не могли угрожать афганской столице со стороны Курамской долины. Поэтому, передав командование в Дакке бригадному генералу Джону Титлеру, Браун с тремя бригадами выступил на Джелалабад. Через несколько дней он без сопротивления занял этот маленький и грязный город, в котором не нашлось ни продовольствия, ни фуража. Чтобы хоть как-то обеспечить зимовку, Брауну пришлось заниматься госпиталями, укреплять лагерь и даже строить мост через речку Кабул.

– До весны отсидимся, а весной, как сойдут снега, начнем новую кампанию, которая должна стать для нас победоносной! – говорил он своим штабным.

Но кто может заглянуть в будущее? Этого не мог даже английский генерал!

Проведя голодную зиму в Джелалабаде, в марте Браун начал готовиться к наступлению на Кабул. А обстановка в Хайберском проходе и вокруг Джелалабада была уже неспокойная. Если племена, жившие к западу от Джелалабада, были еще относительно спокойны, то к востоку все бурлило. Там появились многочисленные отряды афганцев, которые готовились к серьезной драке. Чтобы прояснить ситуацию, Браун начал высылать рекогносцировочные отряды. Эти вылазки не всегда были удачны. В один из дней на переправе через реку Кабул потоком воды смыло целый эскадрон гусар, в другой раз на разведке в селении Фаттежхабад погиб известный участник Большой Игры майор Бетти. 22 апреля афганцы-моманды у кишлака Кам-Дакка окружили отряд капитана Крейга. Тогда англичанам удалось вырваться с очень большим трудом.

А в Лондоне и Калькутте уже нетерпеливо ожидали реакции афганских властей. Вот-вот они, лишенные авторитетного эмира, склонят свои колени!

Но все вышло иначе.

Да, отсутствие в Кабуле законного эмира в столь грозный час вызвало беспорядки и обычную для Афганистана междоусобицу. Однако разрозненные афганские отряды во главе со своими вождями начали наносить ощутимые удары по коммуникациям противника. При этом эти удары будут нарастать с каждым днем.

Корпус генерал-майора Фредерика Робертса наступал через Курамскую долину к перевалу Пейвар-Котал. Под началом Робертса было шесть индийских и один британский пехотный полк, два кавалерийских полка, батарея конной артиллерии и две батареи горных орудий. Всего около шести тысяч человек и 18 орудий. При этом четыре индийских полка имели большой процент пуштунов, поведение которых при столкновении с соплеменниками было трудно спрогнозировать. Что касается английского пехотного полка, то тот был ослаблен большим количеством заболевших солдат.

Сам Фредерик Робертс родился в Индии в семье майора колониальной армии. Службу начал адъютантом у отца, унаследовав от него и кличку Бобс. Боевое крещение Бобс-Робертс получил во время подавления восстания сипаев. А свою первую награду, Крест Виктории, – из рук самой королевы. Но по-настоящему о Бобсе заговорили в 1867 году, когда во время карательной экспедиции англичан в Абиссинию (Эфиопию) Робертс, как начальник штаба, организовал безукоризненную высадку, а затем и эвакуацию десанта. После этого Робертс стал известен как талантливый штабист и умелый администратор. В течение последующего десятилетия он совершил очередной подъем по карьерной лестнице, получив чин генерал-майора. Как и вице-король Индии, Робертс был ярым сторонником «наступательной политики», считая продвижение русских в Средней Азии смертельной опасностью для Англии. Должность командующего колонной была первой самостоятельной командной должностью штабиста Робертса за четверть века его служения британской короне. Поэтому, прощаясь с уезжавшим Робертсом, лорд Литтон фамильярно похлопал любимчика по плечу:

– Надеюсь, Бобс, мне не придется краснеть, получая твои реляции!

– Сэр! Можете не сомневаться, что все они будут победными! – заверил вице-короля самонадеянный генерал-майор.

И вот теперь Робертсу предстояло оправдать ожидания благодетеля.

Путь корпуса пролегал через города Талла и Кохат. Сама Курамская долина была населена пуштунами-тури. Так как тури были шиитами, Робертс рассчитывал, что сможет с ними договориться. Но тури со всех сторон были окружены враждебными суннитскими племенами займухт и африди, и толку от их поддержки было немного. К радости англичан, гарнизон крепости Курам, контролировавшей долину, разбежался при их появлении.

Первое столкновение произошло на перевале Пейвар-Котал. Попытка захватить перевал с ходу была афганцами легко отбита. После этого Робертс разделил свой корпус. Половина войск должна была имитировать фронтальную атаку. Другая часть, под командованием самого Робертса, обойдя левый фланг афганской позиции, должна была атаковать с тыла.

На рассвете 2 декабря началось решающее сражение за Пейвар-Котал. Колонне Робертса удалось атаковать фланг противника и захватить подряд три позиции, но афганцы отступили за глубокое ущелье. В это время вторая колонна бросилась в атаку с фронта и быстро захватила перевал. После этого афганцы отошли в горы.

Штабные офицеры предложили Робертсу преследовать противника до полного истребления, на что генерал-майор сказал:

– Едва мы начнем подниматься в горы, то превратимся из избивающего в избиваемого. Закончится эта прогулка по горам нашим полным разгромом. Поэтому продолжаем поход согласно намеченному плану!

На самом деле у Робертса были куда более серьезные проблемы, чем гоняться за горцами по незнакомым горам. Дело в том, что после захвата Курамской долины он оказался на большом удалении от тыловых баз, причем с ненадежными коммуникациями, а обстоятельства требовали укрепить захваченные позиции и только затем продолжать боевые действия. Но Бобсу нужны были только победы, и чем больше, тем лучше. Поэтому генерал не стал ждать, а с отрядом в две тысячи человек при восьми орудиях отправился покорять долину Хоста.

Карт у англичан не было, но разведка показала, что местность в долине открытая и доступная для кавалерии. При этом местный губернатор Хоста Мохаммед-Акрам-хан передал через посланника, что якобы готов передать долину англичанам без сопротивления. 2 января 1879 года сводный отряд Робертса выступил из кишлака Хазир-Пир. 5 января он достиг кишлака Хуби, где встретился с губернатором Хоста и тот формально передал Робертсу управление городом и всей долиной.

– Если так пойдет и дальше, то я за пару месяцев один покорю весь Афганистан! – хвастливо объявил ему Бобс.

Седобородый губернатор грустно посмотрел на Робертсона:

– Население Хоста настроено мирно и нападать на вас не собирается. Но соседние племена мангалов хотят крови и уже спускаются в долину с окрестных гор.

Уже на следующий день начались перестрелки с воинственными горцами. Вскоре мангалы подступили к английскому лагерю со всех сторон. Контратакуя, англичане выбили противника из окрестных кишлаков, заставив горцев отойти. Впоследствии Робертсу пришлось давать объяснения по поводу сожженных кишлаков. Ряд историков считает, что это говорило о некомпетентности англичанина, который начал экспедицию в Хост с недостаточными силами.

В последующие дни Робертс укреплял лагерь и картографировал долину Хоста. Между тем пришла информация, что крупные силы афганцев стали угрожать английским постам у перевала Пейвар-Котал и в Курамской долине. Одновременно в отряде Робертса начались эпидемии дизентерии и пневмонии. Через несколько дней Робертсу стало понятно, что останься он здесь, то положит в землю весь отряд. Надо было думать о том, как вывести солдат из Хоста. Как раз в это время в лагерь Робертса прибыл союзник англичан Султан-хан из рода Садазаев.

– Я удержу Хост, используя свое влияние и собственный отряд афганцев-тури, – пообещал он.

Для Робертса это был лучший выход из ситуации. Передавая долину союзнику, он сохранял лицо. Даже если потом Хост и будет потерян, то уже не им, а туземным союзным вождем!

25 января Робертс официально передал Султан-хану власть в Хосте и начал отход в Курамскую долину. Вскоре его отряд уже был в Хазир-Пире. Через пару недель убрался из Хоста восвояси и Султан-хан.

В результате поход на Хост оказался дорогостоящим и бесполезным предприятием, главным виновником которого являлся генерал-майор Робертс. В чем были его ошибки? Во-первых, он начал поход слишком рано, с недостаточными силами, не успев как следует укрепить свой тыл в Курамской долине. Во-вторых, отряд Робертса вообще могли уничтожить в долине Хоста. Его спасли сухой сезон и разобщенность вождей афганцев-мангалов. Если бы зимние дожди привели к наводнениям на реках и рисовых полях, а мангалы перерезали коммуникации, все закончилось бы куда более печально.

Впрочем, в своем донесении в Калькутту Робертс описал события в Хосте как мелкое недоразумение, в отличие от своей победы на перевале Пейвар-Котал.

– Ну, вот видите, Робертс, как я и думал, воюет лучше всех! – помахал перед носом главнокомандующего войсками в Индии Фредерика Хейнса донесением Бобса вице-король Индии.

Старый вояка только хмыкнул, так как прекрасно знал реальное положение дел в корпусе Робертса, но ведь с вице-королем не поспоришь!

После этого, войдя в раж, Литтон возомнил себя полководцем и фактически, отстранив Хейнса от власти, принялся лично руководить афганской войной. Плоды этого руководства дадут себя знать очень скоро.

Южный корпус под временным командованием генерал-майора Майкла Биддальфа выступил из лагеря у селения Кушлак 21 ноября 1878 года. Перешел афганскую границу и занял селение Харамзай на реке Какар. Перейдя горный хребет, корпус вступил в область Пишин. Разведка проверила перевал Ходжак и сочла его наиболее удобным проходом в Кандагарскую провинцию. Поэтому 12 декабря Биддальф, возобновив марш, встал лагерем у перевала, пока саперы расчищали дорогу через Ходжакское ущелье. 13 декабря полковник Кеннели с полком пехоты и полком кавалерии прошел перевал и занял селение Чаман. Через несколько дней в Кветту прибыл командующий корпусом генерал-лейтенант Дональд Стюарт и принял у Биддальфа командование войсками в Южном Афганистане.

Стюарт был шотландцем. В свое время окончил Абердинский университет. Службу начал в 1840 году прапорщиком Бенгальской армии. Участвовал в боевых столкновениях на границах Индии, во время восстания сипаев проявил себя храбрым офицером, исполняя трудные поручения и вызываясь добровольцем в самые рискованные предприятия. В 1863 году получил чин полковника. Успешно командовал бригадой во время карательной экспедиции в Абиссинии, после чего был назначен командующим войсками в Лахоре.

К началу 1879 года две дивизии Кандагарского корпуса Дональда Стюарта стояли около Чамана. Начав марш к Кандагару, они за три дня дошли по необитаемой пустыне до кишлака Мел-Манда, где столкнулись с афганским отрядом и после небольшой перестрелки отбросили афганцев к Кандагару. Это небольшое столкновение стало единственным боем на пути к Кандагару.

7 января войска Стюарта вышли к кишлаку Кушаб в восьми милях от Кандагара. В авангарде шли две кавалерийские бригады генерала Чарльза Пэлиссера.

На подходе к Кандагару к Стюарту прибыла делегация жителей Кандагара, сообщив, что губернатор Сирдар Мир-Афзул бежал в Герат, афганский гарнизон разбежался, а сами жители готовы подчиниться англичанам. Это обрадовало генерал-лейтенанта.

– Завтра мы войдем в Кандагар триумфальным маршем! – объявил он своим офицерам.

Утром 8 января колонна английских войск выступила в город через Шикапурские ворота. Английские и индийские полки дошли до центральной площади, затем по ошибке повернули к цитадели, что создало большую неразбериху, в которой все перемешались. Затем солдаты нестройной толпой вернулись к Кабульским воротам, через которые и вышли из города. Задумывая дурацкий марш через Кандагар, Стюарт рисковал, так как никто не знал, действительно ли весь гарнизон покинул город. Помимо этого, Стюарт не взял под охрану ворота и цитадель. На самом деле в Кандагаре было полно и бывших афганских солдат, и религиозных фанатиков, но в тот день англичанам откровенно повезло. Ну а на следующий день на улицах их начали убивать…

Из Кандагара полки Стюарта должны были наступать на города Калат и Гиришк. Вначале Стюарт планировал наступать и дальше, на Герат и Газни, но отсутствие снабжения заставило его пересмотреть план.

– Мы должны показать русским, что можем идти куда хотим, даже в зимнее время, потому захватим Калат! – хвастливо заявил он на военном совете.

– Это предприятия слишком рискованно! – засомневался генерал Хьюз.

– Ничего страшного, – рассмеялся Стюарт. – Я верю, что нам повезет!

– Разве можно командующему рассчитывать только на везение? – возмущался Хьюз уже после совета в кругу друзей.

Чтобы не допустить масштабного мятежа в Кандагаре, Стюарт назначил формальным губернатором пуштуна Гуляма Хусейн-хана, а майора Сент-Джона определил его советником. В городе был оставлен гарнизон в две тысячи человек с полутора десятками пушек.

15 января 1879 года 1-я дивизия Кандагарского корпуса, в составе трех бригад и артиллерии, выступила на Калат. Идти пришлось по равнинной местности. А зима уже вступила в свои права. Резко похолодало, задули сильные ветры. Только тогда выяснилось, что у солдат нет теплой одежды. К тому же из-за проблем с провиантом их перевели на половинные рационы. А вскоре начался столь массовый падеж верблюдов в обозе, что Стюарту пришлось весь госпиталь и больных оставить в кишлаке Джалдак. 20 января авангард без боя занял город Калат. Афганский гарнизон, забрав запасы продовольствия, заранее ушел в Газни. Вскоре в корпусе начался голод. Так как афганцы не желали продавать продукты, англичане занялись грабежом. Но грабежами всех не накормишь, и Стюарт отправил часть едоков назад в Кандагар, приказав по пути отобрать продукты у жителей ближайших кишлаков.

Еще через несколько дней Стюарт от безысходности решил и сам вернуться в Кандагар. Но и это сделать было уже невозможно! К этому времени пали почти все верблюды. Пришлось ехать на лошадях, а в голодном Калате оставить генерала Хьюза с частью полков, артиллерией и обозом.

Остальные полки налегке под ливнями и снеговыми бурями двинулись на Кандагар. Увы, дошли до него далеко не все…

Поход на Калат был авантюрным и бессмысленным, причем Стюарт в данном случае проявил идиотскую инициативу. Позднее английский историк с горечью напишет, имея в виду Стюарта: «Такое мышление свойственно скорее школьнику, чем генералу британской армии. Что он мог показать русским, кроме того факта, что в стране наподобие Афганистана армия цивилизованного государства действительно может идти куда хочет, но как долго она останется в захваченном месте зависит… от ее способности добывать продовольствие и от погодных условий».

Но помимо Калатской авантюры на совести непотопляемого Стюарта была еще и так называемая Гиришкская авантюра!

Когда колонны Стюарта уже прошли половину расстояния до Кандагара, взявший на себя командование всеми войсками вице-король Индии решил завершить оккупацию Афганистана. Он перенацелил колонну генерала Стюарта из Кандагара на Герат, усилив ее резервами из Индии. Увы, к этому времени Стюарт потерял более 20 тысяч верблюдов и не мог двигаться дальше. Чтобы продолжить движение, ему требовалось хотя бы 10 тысяч верблюдов, тогда как Литтону удалось прислать только полторы тысячи. В довершение всего в Кандагаре англичане не нашли провианта, на который рассчитывали. После этого боевые действия на юге Афганистана пришлось остановить. Надо было срочно спасать корпус Стюарта, пока тот не угробил солдат и верблюдов по дороге на Калат. 2-й дивизии Кандагарского корпуса генерал-майора Майкла Биддальфа он приказал занять город Гиришк на реке Гильменд, где якобы хранится много продовольствия. Биддальф двигался медленно, попутно собирая весь фураж, который был доступен, и 31 января он вышел к долине Гильменда. Наведя паромную переправу через реку, дивизия Биддальфа перешла на правый берег и заняла Гиришк. Но очень быстро выяснилось, что в местных селениях провианта нет и в случае наступления на Герат кормить солдат будет нечем. Биддальф попал в западню, из которой не знал, как выбраться. Наконец к нему прискакал офицер от Стюарта с приказом возвращаться в Кандагар. 23 февраля бедолага Биддальф начал отступление на Кандагар под прикрытием кавалерии. 26 февраля у кишлака Кушк-и-Нахуд афганцы атаковал конный арьергард, но тот отбился. 1 марта отряд Биддальфа вернулся в Кандагар. Экспедиция на Гильменд была столь же авантюрна и безрезультатна, как и поход на Калат.

Чтобы солдаты не умерли с голоду, Стюарт разделил свой корпус на три части, направив всех добывать пропитание. Теперь англичане занимались исключительно грабежом местного населения. Но и в этом не преуспели – афганцы прятали продовольствие и уходили в горы, оставляя пустые кишлаки. Ввиду чрезвычайных продовольственных трудностей, постигших колонну Стюарта, в конце концов было решено уменьшить ее численность. В результате свыше семи тысяч человек вернулись в Индию, а в корпусе осталось всего четыре тысячи измотанных и голодных солдат.

Тем временем дал о себе знать оставленный эмиром Шир Али-ханом на «царствовании» сын Якуб-хан. В отличие от ранее отравленного англичанами младшего сына Абдуллах-Джана, Якуб-хан был безволен и трусоват. На роль национального вождя в столь сложных обстоятельствах, в которых оказался Афганистан в 1878 году, он не годился.

Оказавшись при власти, Якуб-хан растерялся и не придумал ничего лучшего, чем попытаться вступить в переговоры с англичанами. 28 февраля предложение Якуб-хана дошло до генерала Брауна в Джелалабаде и оттуда переслано вице-королю Индии в Калькутту. Рассмотрев предложение Якуб-хана, лорд Литтон дал согласие на переговоры. Но сформулировал четыре условия: отказ эмира от власти над племенами Хайберского прохода, признание английского протектората над Курамской долиной, согласие следовать пожеланиям английского правительства во внешней политике и, наконец, согласие на допуск английских офицеров в любую часть Афганистана. В требованиях Литтона не было ничего нового. В свое время он уже выдвигал их Шир Али, причем тогда старый эмир с первыми тремя пунктами согласился, воспротивившись лишь четвертому. Что касается Якуб-хана, то он был согласен и на самый оскорбительный четвертый пункт.

Со своей стороны лорд Литтон намеревался в виде компенсации дать Якуб-хану гарантии его власти и нерушимости афганских территорий. Но здесь неожиданно вмешался российский фактор. Премьер-министр Дизраэли не пожелал брать на себя обязательства, которые могли привести к конфликту с Россией, поэтому Литтону разрешили лишь гарантировать эмиру власть над Афганистаном, не давая никаких территориальных гарантий. В итоге Якуб-хану было обещано, что Англия поможет ему в случае какой-либо иностранной агрессии деньгами, оружием и войсками.

Главным переговорщиком Литтон определил своего любимца – секретаря по внешним вопросам майора Пьера Луи Наполеона Каваньяри. Майор был выходцем из Пармы, из французской семьи, традиционно состоявшей на службе у Бонапартов. Но отец Пьера Луи женился на англичанке, вследствие чего на свет и появился Пьер Луи. Впоследствии он окончил привилегированную школу в Западном Суссексе – Госпиталь Христа – и отправился покорять Индию, где сделал хорошую карьеру, став секретарем по внешним вопросам при вице-короле Индии. К этому времени Каваньяри отличился в подавлении восстания сипаев, знал несколько восточных языков, считался толковым дипломатом, но при всем являлся, как и большинство англичан (он считал себя именно англичанином, а не французом!), большим снобом.

Обстановка в Кабуле не позволяла Якуб-хану провести переговоры с англичанами переговоры там, поэтому эмир согласился на встречу в Гандамаке – кишлаке, расположенном на полдороге между Кабулом и Джелалабадом.

24 апреля представитель эмира Бахтияр-хан доставил в Гандамак письмо Якуб-хана с согласием по всем английским требованиям, а 25 апреля он же доставил эмиру ответ майора Каваньяри с гарантиями безопасности.

2 мая Якуб-хан покинул Кабул, а 8 мая Каваньяри встретил его с кавалерийским эскортом в шести милях от Гандамака. Сами переговоры шли в течение всей последующей недели. При этом Литтон расценил визит эмира как знак фактической капитуляции Афганистана. В свою очередь, Якуб-хан наивно полагал, что личным участием в переговорах он сможет рассчитывать на смягчение условий. В итоге 20 мая был подписан Гандамакский договор, а 6 июня обе стороны его ратифицировали.

Гандамакский трактат лишал Афганистан внешнеполитической независимости и сужал его внутреннюю самостоятельность. Англия получала право разместить в его столице резидента, а на его границах – «агентов с достаточной охраной». Помимо этого, эмир отказывался от любых сношений с другими странами и обязывался содействовать торговле английских купцов. За это ему возвращались города Кандагар и Джелалабад, но британские власти отторгали округа Куррам, Пишин и Сиби, а также сохраняли контроль над Хайберским и Мичнийским проходами, которые вели к жизненно важным центрам страны. В виде снисхождения Якуб-хану разрешалось отправить своего представителя «для пребывания при его сиятельстве вице-короле и генерал-губернаторе Индии» и была обещана помощь деньгами, войсками и оружием «против всякого иностранного нападения» с ежегодной субсидией 600 тысяч рупий. В целом Гандамакский договор устанавливал английскую власть в пределах всего Афганистана, вплоть до правого берега Амударьи и до Герата включительно. О независимости эмирата уже не могло быть и речи.

Вдобавок ко всему Робертс потребовал от Якуб-хана передать англичанам и семейную казну клана Дуррани, на что эмир заявил, что готов снять с себя последнюю рубаху, но имущество своего отца не отдаст. Но англичане нажали, и эмир сдался, указав, где зарыто родовое золото династии Баракзаев, Робертс немедленно отправил в указанное место отряд солдат, которые нашли много золота и драгоценностей, ценностью более 2 миллионов фунтов. Все найденное было, разумеется, конфискованы в пользу английской казны, а эмиру оставили право горевать о излишней откровенности.

В Лондоне договор оценивали следующим образом: «Честь Великобритании была отомщена со смехотворно маленькими денежными затратами и почти без пролития крови».

Любопытно, но, в отличие от политиков, английские солдаты таким исходом были недовольны. Их начали выводить из Афганистана как раз в тот момент, когда улучшилась погода и стало возможным взять верх над противником. Кроме того, выросшие на историях о героизме англичан во время Первой Афганской войны солдаты и молодые офицеры считали, что так и не отомстили коварным афганцам за смерть своих старших товарищей.

Впрочем, на чиновников и генералов, участвовавших в установлении английского господства над Афганистаном, пролился дождь наград. Майор Луи Каваньяри стал сэром и командором ордена Бани. Что касается вице-короля Индии Литтона, то ему дали понять, что королева Виктория намеревается дать ему титул графа. Награды военных были намного скромнее. Из генералитета был отмечен лишь генерал-лейтенант Браун. Несмотря на критику со стороны вице-короля Литтона за медленные темпы продвижения, он был произведен в рыцари-командоры ордена Бани и получил благодарность от английского парламента.

Но далеко не все в Лондоне приветствовали новую войну. Так, лидер лейбористов Джон Лоуренс открыто выступил против вторжения в Афганистан и объединил сторонников «искусного бездействия» в так называемый «Афганский комитет», который открыто заявил: «Мы считаем эту войну несправедливой, а политику, приведшую к ней, – неумной и опасной для нашего владычества в Индии».

Что касается Афганистана, то там заключенный договор вызвал шквал негатива. Фактическая капитуляция Якуб-хана перед захватчиками спровоцировало массовое возмущение афганцев. Недовольство кабальным трактатом выразил и властвующий Гератом младший брат эмира Аюб-хан, вокруг которого начали собираться недовольные.

6 июля 1879 года майор Каваньяри покинул резиденцию индийского вице-короля в Симле и отправился в Кабул, чтобы завершить переговорный процесс.

Цель посольства была четко сформулирована Литтоном в письме в Лондон виконту Крэнбруку, отправленном 23 июня из Симлы. «Мой дорогой лорд Крэнбурк, – писал вице-король, – я бесконечно признателен за ваше письмо от 27 мая. Майор Каваньяри теперь у меня, и, судя по тому, что сообщают он и другие, я думаю, вам нечего беспокоиться об осуществлении и результатах договора с Кабулом или о возможных волнениях в Афганистане после вывода наших войск. Полагаю, что договор с Кабулом надо рассматривать не как итог, а как начало… Новый договор – скорее начало, чем результат, венчающий разумную и рациональную политику. Соблюдение этой политики должно среди прочих плодов снять с Индии проклятие постоянной русской угрозы и дать нам на всей нашей границе определенные покой и безопасность, доселе неведомые… Афганцы будут тем больше любить и уважать нас за победу, одержанную над Шир Али, и за урок, который мы преподали России. Во всей этой части света… великодушного врага предпочитают ненадежному и неверному другу».

Провожая Каваньяри, вице-король сказал ему на прощание:

– Милый Луи, мы отлично сделали свою работу, и я оптимистично смотрю в будущее нашего господства в Афганистане. Теперь тебе осталось поставить последнюю точку и получить заслуженную награду!

Сам Каваньяри этого мнения не разделял. Последними его словами, обращенными к секретарям канцелярии вице-короля, были такие:

– Прощайте друзья! Судя по всему, мне придется разделить печальную участь бедняги Бернса, растерзанного в Кабуле афганской чернью сорок лет назад. Впрочем, на все Божья воля!

Когда Каваньяри предложили большой конвой, он лишь усмехнулся:

– От судьбы не уйдешь!

И взял с собой лишь небольшой эскорт в тридцать кавалеристов и полсотни пехотинцев под началом лейтенанта Уолтера Гамильтона.

18 июля Каваньяри и сопровождавший его генерал Робертс встали лагерем на границе афганской территории, где миссию встретил представитель эмира. После этого Каваньяри отправился в Кабул под охраной афганского кавалерийского эскадрона. Через пять дней миссия прибыла в Кабул и разместилась в зданиях, приготовленных для нее в крепости Бала-Хиссар. С первых дней пребывания в Кабуле Каваньяри стал вести себя как хозяин страны. Он вмешивался в отношения Якуб-хана с подданными, разжигал внутренние распри, всячески стараясь укрепить положение проанглийски настроенных вельмож. При этом все делалось столь нагло и вызывающе, что отпугивало от зарвавшегося майора даже тех, кто симпатизировал англичанам. Долго так продолжаться просто не могло…

Несмотря на видимость мира, в Бала-Хиссаре англичане находились как в осажденной крепости. Дело в том, что волнение среди афганских войск и кабульского населения все усиливалось.

А вскоре обстановка в Кабуле стала и вовсе критической: город еще не пришел в себя от эпидемии холеры, население было раздражено присутствием иностранцев, а регулярные полки из Герата требовали жалованья за несколько месяцев. Нужен был малейший повод, чтобы искра зажгла пожар всеобщего восстания. И такой искрой стало недовольство трех афганских пехотных полков.

2 сентября солдаты явились к дворцу эмира с требованием выплаты жалованиья. Перепуганный Якуб-хан пообещал выплатить его на следующий день в крепости Бала-Хиссар. Но все золото у него уже забрали англичане. Поэтому, когда на следующий день солдаты, возглавляемые муллами, явились в крепость за деньгами, то получили жалованье только за один месяц.

– Остальные деньги у англичан! – объявили им казначеи.

После этого начался уже открытый бунт. Толпа бросилась к зданиям английской резиденции с криками:

– У англичан много денег! Каваньяри заплатит нам за все!

Возмущенные сарбазы выкрикивали патриотические лозунги и швыряли камни во двор английской миссии. Затем они начали грабить конюшни. Окруженная другими домами, с которых можно было вести огонь в упор, резиденция представляла собой просто несколько огражденных забором одноэтажных зданий.

В это время прозвучал первый выстрел и один из сарбазов был убит. По некоторым сведениям, стрелял лично майор Каваньяри. Обозленные солдаты побежали в свой лагерь за оружием и через некоторое время, вооружившись, вернулись, начав осаду резиденции уже серьезно. Вначале они совершили несколько удачных вылазок, отбрасывая нападающих. Но восставших становилось все больше и больше.

Около полудня был ранен Каваньяри. Эскорт под командой лейтенанта Гамильтона большую часть дня пытался сдерживать нападавших. Учитывая, что дворец эмира был совсем близко, к нему были посланы трое посыльных с просьбой о помощи. Первых двух убили, но третий добрался. Но Якуб-хан не сделал никакой попытки ни вмешаться, ни полностью расплатиться со своими солдатами. Поняв, что помощи ждать неоткуда, раненый Каваньяри возглавил прорыв, но был убит. Остальные отступили в резиденцию. Затем афганцы подвезли две пушки и открыли артиллерийский огонь. Гамильтон атаковал их и захватил обе. В этой вылазке был смертельно ранен врач миссии Кольба.

В течение нескольких последующих часов лейтенант Гамильтон и те, кто остался в живых из семидесяти человек конвоя, продолжали сопротивление, хотя к тому времени несколько домов миссии уже горели. Затем афганцы по приставным лестницам вскарабкались на крышу главного здания резиденции и проникли внутрь. В последовавшей затем рукопашной схватке были убиты лейтенант Гамильтон и секретарь миссии Дженкинс. Оставшимся в живых сипаям афганцы предложили сдаться, так как ничего против них не имели. Но те отказались и тоже были убиты. Мертвому Каваньяри мятежники отрубили голову и с радостными криками носили ее по улицам.

Любопытно, что Якуб-хан наблюдал за всем происходящим, но побоялся вмешаться, так как не имел верных войск. Он лишь посылал к мятежникам то наследника престола с Кораном в руках, то главнокомандующего войсками Дауд Шах-хана. Однако те успеха не добились.

Позднее историки будут много писать о том, что именно несносный характер и снобизм Каваньяри спровоцировал трагические события в Кабуле. Это в корне неверно. Четырьмя десятилетиями ранее в Кабуле, в схожих обстоятельствах, был растерзан один из выдающихся деятелей Большой Игры Александр Бернс, которого ни в снобизме, ни в презрении к афганцам упрекнуть нельзя. Поэтому, был снобом Каваньяри или не был, в тот момент уже ничего не решало. События развивались независимо от конкретных личностей.

Вице-король в Симле узнал о разгроме английской резиденции лишь 5 сентября. Разумеется, Литтон был в ярости. Еще бы! Все достигнутое им в Афганистане пошло насмарку и теперь надо было все начинать сначала!

Известие о разгроме посольства и убийстве всех членов миссии вызвало в Англии и Индии ярость. Газеты были переполнены призывами «стереть Кабул с лица земли» и раздробить Афганистан «на сотню небольших округов». При этом испуганные английские министры, оправдывая свою политику, старались изобразить события «случайной вспышкой волнения среди какой-то части мятежных полков». В ответ находящиеся в оппозиции либералы заявили, что в Афганистане началось национальное восстание. В сентябре 1879 года либеральная газета «Мэйфэир» писала: «Нам приходится сталкиваться с чем-то более серьезным, нежели взрыв бешенства диких солдат, выместивших свою злобу на нашем посланнике. Очевидно, мы имеем дело с восстанием народа, раздраженного присутствием англичан и воспламененного ненавистью к нам… Пройдет немало времени, пока покоренные примирятся с покорением».

Ни премьер-министр Дизраэли (ставший к этому времени лордом Биконсфилдом), ни вице-король Индии Литтон не знали, что им делать. Вице-король телеграфировал премьер-министру:

– Сэр! Вся наша тщательно и терпеливо сплетенная политическая паутина грубо порвана. Теперь нужно плести новую. К сожалению, наведение порядка в Афганистане потребует дополнительных финансовых расходов; но, с другой стороны, вскроются крупные преимущества нашей новой границы, и мы навсегда лишим русских возможности воздействовать на афганцев.

В ответ Дизраэли телеграфировал в Индию:

– Нам предстоит предпринять ныне новые усилия более широкого масштаба, которые не могут иметь иной результат, чем более прочное установление бесспорного господства Британской державы от Инда до Амударьи. Я поддерживаю ваши самые решительные меры.

Немного придя в себя, вице-король приказал генералу Мэсси занять ведущий к Кабулу перевал Шутагардан и быть готовым к броску на афганскую столицу. Вечером того же дня Литтону стало известно, что Каваньяри и все сотрудники и солдаты английской миссии погибли. После этого вице-король приказал генералу Робертсу возглавить войска в Курамской долине и готовиться к наступлению на Кабул.

Одновременно с маршем на Кабул было решено прикрыть жизненно важную коммуникацию через Гандамак и Хайберский проход. Для этого была сформирована дивизия под командованием генерал-майора Роберта Брайта из трех бригад, хотя боеспособность служивших в них солдат-индусов была весьма низкой.

12 сентября Фредерик Робертс прибыл в кишлак Али-Хель, где принял командование войсками. Для наступления на Кабул у него имелось шесть с половиной тысяч человек. Еще четыре тысячи, под командованием генерала Гордона, прикрывали коммуникации. Проблема была в том, что англичанам не удалось восполнить потери верблюдов в предыдущую кампанию.

Дошло до того, что Робертс был вынужден спешить два уланских полка, отдав лошадей под перевозку грузов. Тогда же Робертс издал прокламацию, где объявил, что целью похода является возмездие за убийство миссии Каваньяри.

28 сентября в кишлаке Куши Робертс встретился с перепуганным эмиром Якуб-ханом.

– Я прошу вас не спешить с наступлением на Кабул! – уговаривал трусливый эмир генерала, опасаясь прежде всего не за вверенную ему державу и народ, а за судьбу своего гарема в кабульской крепости. Поймите, генерал, – говорил он недовольному Робертсу, – мятежники непременно перебьют моих жен в случае приближения вашей армии.

– Я понимаю ваши опасения, – покачал головой Робертс, – но я обязан следовать приказам!

Присутствие эмира в лагере английской армии беспокоило Робертса, поскольку тот постоянно куда-то посылал гонцов, возможно информируя мятежников.

Тем временем, перейдя перевал Шутагардан, корпус Робертса сконцентрировался у кишлака Заган-Шахр. В распоряжении Робертса была конная бригада генерала Мэсси и две пехотные бригады генералов Бейкера и Макферсона. 5 октября корпус подошел к Кабулу. К этому времени все высоты на пути к афганской столице уже были заняты большими силами восставших.

– Мы не можем ни задерживаться, ни отступить, так как это будет воспринято как проявлением слабости, – высказался на военном совете Робертс. – Поэтому выход один – с ходу атаковать позиции противника!

После этого англичане пошли в атаку. Афганцы упорно обороняли первую линию, менее упорно вторую, ну а после ее захвата бросили третью и бежали к Кандагару. В историю этот бой на подступах к Кабулу вошел как сражение при Чарасиабе. Теперь путь на Кабул был свободен, и 7 октября передовая бригада генерал-майора Бейкера выступила в афганскую столицу. Вскоре лазутчики донесли, что афганская армия оставила город, отойдя на высоты за Кабулом.

Прибыв в город, Робертс первым делом осмотрел крепость Бала-Хиссар со следами недавней резни. Обследовав руины английской резиденции, Робертс написал в своем дневнике: «Стены резиденции, сплошь покрытые частыми пулевыми пробоинами, дали ясное представление о характере нападения и длительности сопротивления. Все этажи были залиты кровью, и среди тлеющих углей пожара мы нашли множество человеческих костей».

А на выходе из крепости Робертса ждала ошеломляющая новость. Приехавший в обозе англичан Якуб-хан застал свой гарем в целости и здравии, после чего решил более не испытывать судьбу, а объявил, что слагает с себя полномочия эмира.

Потрясенный Робертс срочно телеграфировал новость вице-королю. И хотя впоследствии сам Якуб-хан всем рассказывал, что отречься от престола его заставил хитрый английский генерал, в это слабо верится. Англичан устраивал именно трусливый Якуб-хан, а никто-то иной. Не менее удивленный вице-король Индии принял отставку эмира (а что он мог еще сделать?), о чем в свою очередь оттелеграфировал в Кабул.

Теперь ситуация в Афганистане стала вообще неуправляемой. Страна осталась без эмира, а это значило, что завтра местные властители не просто растащат ее на куски, но начнут выяснять отношения друг с другом.

Первое, что сделал Робертс, – это объявил военное положение в Кабуле и вокруг города, за хранение оружие отныне полагалась смерть.

Генерал немедленно объявил награду за любую информацию о нападении на английскую резиденцию. Уже через два дня пребывания была сформирована следственная комиссия полковника Макгрегора, которой было поручено собирать показания и арестовывать подозреваемых, и военный трибунал, возглавляемый генералом Мэсси. Вице-король не дал Робертсу никаких конкретных указаний насчет того, как надлежит отомстить мятежникам. Это открывало перед генералами широкие возможности для произвола.

Надо признать, что афганцы неохотно давали показания друг на друга, а если и давали, то достоверность их была сомнительна. Сначала комиссия арестовала несколько высших чиновников, но потом, когда в ее руки попали списки солдат мятежных афганских полков, этих людей начали арестовывать сотнями. Следствие и допросы сопровождались зверскими избиениями и пытками. Впоследствии английский историк Робсон будет это оправдывать жаждой мщения.

В крепости Бала-Хиссар, на руинах резиденции, были установлены виселицы, которые работали непрерывно. Первые дни приговоренных афганцев просто вешали. Но это англичанам быстро наскучило. Кто-то вспомнил, как двадцать лет назад индусов привязывали к жерлам английских пушек и разрывали в куски пороховыми газами. Но Чарльз Макгрегор предложил новинку, чтобы продлить удовольствие от созерцания мучений умирающего – сжигать афганцев живьем. Генералу Робертсу идея пришлась по душе. Кроме этого, помимо обычных виселиц, саперы соорудили огромную: по кругу было расставлено попарно сорок столбов, соединенных общей перекладиной. Вместо веревок на столбах закрепили цепи. Этого монстра прозвали «каруселью смерти». Много времени ушло на изготовление горючей смеси. Выручил смышленый интендант, прикативший несколько бочек колесной мази.

Советский историк Н.А. Халфин писал об этих казнях так: «Трещали барабаны. У чанов действовали ачхуты – индийцы из касты «неприкасаемых». Они обмазывали воспламеняющейся смесью одежду приговоренного. Затем палачи вешали его на цепь и разжигали под ним костер. Пламя быстро охватывало сухие дрова. Его языки, набирая силу, сливались, превращаясь в мощные огненные руки, которые рвались вверх, к жертве… Еще секунда – и человек превращался в пылающий факел… Зверская расправа, напоминавшая времена инквизиции и унесшая более двухсот жизней, растянулась на несколько дней. Над Бала-Хиссаром поднялось облако густого зловонного дыма. Оно разрасталось, превращаясь в мрачную тучу. И долго висела эта туча над Кабулом, напоминая жителям о страшной участи, постигшей их родных, близких, друзей, сограждан. По завершении казни, Робертс распорядился разобрать на топливо деревянные части строений Бала-Хиссара и перевезти их вместе с остатками пороха в Шерпур, а все остальное, и прежде всего цитадель, взорвать и сровнять с землей. Вскоре великолепные памятники афганской архитектуры, слава и гордость Кабула, взлетели на воздух».

Есть свидетельства, что за нападение на английскую миссию казнили несколько сотен человек, сколько казнили за ношение оружия и другие нарушения, никто не знает. Войдя в раж, Робертс решил разобраться и с отставным эмиром Якуб-ханом. Но доказать причастность его к нападению на английскую резиденцию не удалось, и Якуб-хан отделался испугом.

Вскоре его вместе с любимым гаремом отправили в ссылку в Индию, откуда он уже не вернется. Любопытно, что, проживая в Индии, Якуб-хан так боялся покушений и не мог есть и пить ничего, кроме… женского молока, для чего к нему приставили особых кормилиц.

Тем временем слухи о кабульских казнях вскоре достигли Индии. В газетах писали, что Робертс наносит урон национальной репутации и компрометирует Англию в глазах Европы. Даже лорда Литтона начали беспокоить события в Кабуле.

В Англии по поводу зверств Робертса разгорелась горячая полемика, и он сам стал объектом всеобщей критики. Так газета «Таймс оф Индия» писала: «Достойно сожаления, что повесили многих невинных людей, в то время как относительно степени их вины решение он принимал единолично». Того же мнения была и «Френд оф Индия»: «Мы боимся, что генерал Робертс нанес нации серьезный ущерб, уронив репутацию нашего правосудия в глазах Европы». Английские журналисты объявили Робертса «сеятелем семян ненависти». Но любовь прессы переменчива. Сегодня ты изгой, а завтра, наоборот, в одно мгновение можешь стать любимцем. Именно так вскоре случится и с Робертсом. Впрочем, жестокую расправу с мятежниками спровоцировал лорд Литтон, посоветовавший Робертсу перед отъездом:

– Есть некоторые вещи, которые вице-король может одобрить и защитить, когда они уже совершены, но которые генерал-губернатор в совете приказать не может.

Надо сказать, что Литтон в запале рассматривал даже возможность сжечь Кабул дотла, хотя позже от этой идеи благоразумно отказался.

Наведя порядок в афганской столице, генерал Робертс объявил:

– Отныне я сам буду управлять Афганистаном, собирать налоги и распределять расходы. Тем, кто не будет выполнять мои приказы, один путь – на виселицу!

Фактически английский генерал объявил себя правителем Афганистана. Большей ошибки сделать было просто невозможно…

В конце ноября генерал Бейкер отправился в Майданскую долину для сбора налогов во главе трех эскадронов кавалерии и 1300 пехотинцев. Майданские афганцы сопротивления не оказали, зато вождь соседней долины Хост Бахадур-хан английские требования выполнять отказался. А затем его воины расстреляли из-за камней отряд английской конницы.

На следующий день с большими силами явился в долину сам Робертс, но все жители к этому времени долину уже покинули. Разозленный Робертс приказал сжечь все кишлаки и с чувством исполненного долга вернулся в Кабул. Едва он убыл, Бейкер был снова обстрелян в кишлаке Бен-и-Бадам, который в отместку сжег. Впоследствии зимой многие оставшиеся без жилья женщины, старики и дети погибли от холода. Англичане рассчитывали запугать местное население, но добились обратного. Повсюду начались волнения. Муллы призывали паству взяться за оружие и отомстить иноземцам.

Испуганный Робертс был вынужден стягивать свои силы к Кабулу. При этом находиться в самом городе он уже боялся и расположил полки в так называемом Шерпурском кантонменте. Система кантонментов являлась изобретением английских колониальных генералов. Это были своеобразные гибриды укреплений и военных городков для пребывания английских войск в неспокойных колониях.

К этому времени у афганцев выдвинулись новые вожди. Самым авторитетным стал 90-летний мулла Мушк-и-Алам, который призывать к восстанию в землях Газни. А после того как губернатор Газни бежал и укрылся в английском лагере, седобородый мулла сделал Газни своей столицей. Затем послания Мушк-и-Алам стали появляться в долинах вокруг Кабула. Они призывали покончить с армией генерала Робертса, как в прошлую англо-афганскую войну покончили с армией генерала Эльфинстона. Назначенные Робертсом губернаторы погасить недовольство были бессильны. Им никто не подчинялся, их никто не слушал. Многих просто изгоняли. Вскоре по Кабулу поползли слухи, что Шерпурский кантонмент скоро будет атакован. Робертс почему-то решил, что целью нападения будет освобождение Якуб-хана, поэтому срочно отправил бедолагу в Индию. Удивительно, но Робертс был настолько уверен в своих силах, что даже не стал укреплять кантонмент. Между тем все обстояло очень плохо. 6 декабря Робертс узнал, что Мушк-и-Алам объявил джихад и двинулся на Кабул. Через день он был уже в десяти милях от Кабула.

Никакие угрозы и расправы не останавливали афганцев, особенно простолюдинов, которые провозгласили себя гази – мучениками за веру – и поклялись бороться с захватчиками. При этом они были настолько бедны, что не могли позволить себе никакого оружия и нападали на англичан с сапожным шилом или серпами. Но остановить их было невозможно. Англичане объясняли такой фанатизм не стремлением освободить родину от оккупантов, а желанием быстро попасть в рай с его обещанными гуриями и сопутствующими наслаждениями…

Озабоченный разрастающимся мятежом, Робертс собрал военный совет.

– Я предлагаю снова отправить в Майданскую долину бригады Бейкера и Макферсона. Наступая разными путями, они атакуют мятежников с двух направлений и разгромят!

Следующим утром командующий провел смотр войск, на котором вручил награды отличившимся в сражении за Пейвар-Котал. После этого бригадный генерал Макферсон выступил со своей бригадой на восток, а бригада Бейкера направилась туда же, но обходным путем, чтобы выйти в тыл мятежникам.

Вскоре генерал-майор Макферсон атаковал и рассеял афганцев у кишлака Мир-Карез в десяти милях от Афшара. Так как местность была гористой, он оставил в Афшаре свой единственный эскадрон и артиллерию под командой генерала Мэсси.

На следующий день кавалерия и артиллерия Мэсси начали марш на восток, рассчитывая, пройдя по более удобной дороге, присоединиться к бригаде Макферсона. Неожиданно у селения Килла-Кази Мэсси увидел несколько тысяч вооруженных афганцев, наступающих на Шерпурский кантонмент. Ситуация была критической, так как Мэсси оказался единственным препятствием на пути к кантонменту, где хранились все запасы боеприпасов и продовольствия и почти не было охраны. Поэтому Мэсси принял единственно верное решение – атаковать мятежников. Так началось сражение при Килла-Кази. Вначале Мэсси открыл по афганцам огонь из своих орудий, а уланский эскадрон несколько раз бросал в атаки на фланги противника. Однако афганцы выдержали артиллерийский обстрел, отбили все наскоки конницы и упорно продолжали движение вперед.

В это время на поле боя неожиданно появился генерал Робертс, который поехал посмотреть, как Бейкер и Макферсон разгромят мятежников. Понимая, какой угрозе подвергается кантонмент, Робертс немедленно бросил кавалерию и свой конвой в лобовую атаку, чтобы выиграть время. Но и эта отчаянная атака не дала никаких результатов. После этого английская артиллерия и кавалерия начали отступать через село Багвана. Вскоре отступление переросло в настоящее бегство. Англичане бросили все орудия, а кавалерия едва не погибла, оказавшись отрезанной водным каналом с высокими берегами. Все закончилось бы полным истреблением англичан, если бы генерал Макферсон, услышав звуки боя, не вышел со своей бригадой в тыл афганцам. Но и этот удар заставил повстанцев лишь изменить направление наступления. Развернувшись, они двинулись теперь прямо на Кабул.

Воспользовавшись этим, бригада Макферсона успела вернуться в кантонмент, где и заняла круговую оборону. В свою очередь следовавшие по пятам за Макферсоном афганцы заняли высоты к югу от кантонмента.

Утром 12 декабря Робертс послал отряд подполковника Мони, чтобы отбить высоту Тахт-и-Шах, но афганцы Мони отбросили. Вечером в кантонмент прорвалась бригада Бейкера, и утром следующего дня Робертс приказал тому произвести атаку. Эта атака была удачна, и афганцев отогнали. После этого Робертс решил, что вокруг кантонмента афганцы разбиты и рассеяны. Однако в ночь на 14 декабря число восставших резко возросло. Более десяти тысяч воинов человек заняли высоты Асмай к западу от укрепления. Затем Бейкер выбил афганцев с высот Асмай, но, к своему ужасу, обнаружил, что мятежники собрали огромные силы. Теперь к кантонменту со всех сторон приближалось еще сорок тысяч воинов.

Поняв, что нельзя разбрасывать войска по отдаленным позициям, он велел отступить за стены кантонмента. Последующие дни шли мелкие бои вокруг укрепления, в которых англичане потеряли до трех сотен солдат.

Затем повстанцы взяли английское укрепление в полное кольцо. Каждое утро они выходили из Кабула и начинали обстрел кантонмента из ружей. Укрепления кантонмента местами были слабы, хотя англичане их все время лихорадочно укрепляли.

При этом если у англичан продовольствия и фуража было достаточно, то с боеприпасами вскоре начались проблемы.

Понимая, что так долго не продержаться, Робертс запросил помощи у генерала Чарльза Гофа, бригада которого располагалась в Джагдалаке, чтобы тот прорвался к нему с припасами.

Но афганцы англичан опередили. На рассвете 23 декабря они неожиданно бросились на штурм кантонмента, который продолжался четыре часа. На этот раз афганцам удалось прорваться к стенам укрепления, но дальше они не прошли. Дело в том, что английские полки были отлично обучены и обстреляны, к тому же вооружены самыми новейшими винтовками, заряжаемыми с казенной части, и имели даже две новинки – пулеметы Гатлинга, которые могли вести убийственный огонь. Впоследствии Робертс хвастался, что в тот день его солдаты уничтожили более трех тысяч афганцев. Потери англичан были около полусотни человек.

Увы, генерал Гоф, которого так ждали в осажденном кантонменте, быстро прийти не смог. Его солдаты, прикрывавшие дорогу, были разбросаны по отдаленным постам, и потребовалось несколько дней, чтобы их собрать. Только 21 декабря Гоф выступил на Шерпур, имея полторы тысячи штыков. Подойдя к Латтабандскому перевалу, он получил донесение о неудачном штурме Шерпура. Через день Гоф прорвался в кантонмент, доставив обоз с боеприпасами. Однако капризный Робертс остался недоволен поздним прибытием Гофа.

Между тем Робертс все никак не мог определиться с кандидатом на трон эмира. Все претенденты казались ему обманщиками и изменниками. Наконец у него возник план. На совещании генералитета Робертс объявил:

– Я хочу разделить Афганистан на три части. Кандагар и весь Южный Афганистан передам губернатору Шер-Али, он хоть и жулик, но предан нам больше иных. Так как для Герата и Кабула правителя найти не получается, лучшим решением будет передача Герата Персии. Это отвратит ее от русских и повернет к нам. Что касается Кабула, то пока я буду властвовать здесь сам.

На самом деле ситуация для англичан была аховая. Как и в трагическом 1841 году, сейчас они контролировали лишь Кабул. Сил для завоевания всего Афганистана у них просто не было. В те дни английские офицеры невесело шутили:

– Джентльмены! Мы уже контролируем Афганистан в радиусе дальности действия наших пушек! Согласитесь – это все же лучше, чем контролировать столицу на дальность револьверной стрельбы!

При этом афганская авантюра уже привела к дефициту бюджета Британской Индии, а в случае продолжения войны могла вылиться в очередной мятеж, так как индийские полки быстро деморализовались.

Несмотря на все трудности, в начале января 1880 года Робертс разработал наступательный план на весеннюю кампанию. Он предложил отправить в Кандагар свежую Бомбейскую армию, а дивизию Стюарта перевести для усиления в Кабул. Сам же намеревался в феврале – марте навести порядок в провинциях Кохистан и Бамиан. В реальности Робертс мог лишь попугать местных жителей, изъяв у них некоторое количество фуража и провизии. Литтон утвердил планы Робертса, но оказалось, что для их выполнения нет верблюдов. Поэтому все планы пошли насмарку.

Когда в апреле улучшилась погода, Робертс отправил бригаду Дженкинса в три тысячи солдат к Чарасиабу, чтобы помочь идущей на Кабул дивизии Стюарта.

25 апреля произошло новое сражение при Чарасиабе. Дженкинс встретил большие силы афганской армии и запросил подкреплений. На помощь ему отправился генерал Макферсон. К этому времени афганцы окружили Дженкинса, но плотный огонь пехоты держал их на расстоянии. Когда подошла бригада Макферсона, англичане атаковали противника и обратили его в бегство.

В это время генерал Стюарт во главе нескольких бенгальских бригад начал движение из Кандагара на Кабул. При этом ему предстояло пройти через Калат и Газни, находившиеся в руках мятежников. По пути англичане грабили попадавшиеся на пути кишлаки, убивая без разбора всех афганцев.

19 апреля у горной гряды, пересекавшей кабульскую дорогу, дивизия Стюарта была атакована большой массой афганцев. Стюарт начал лихорадочно разворачивать колонну в боевые порядки, но в это время афганцы бросились в атаку. Так началось сражение при Ахмед-Хеле. Внезапная атака флангов и тыла застала англичан врасплох. Наступающие едва не опрокинули 59-й пехотный полк, солдаты которого даже не успели примкнуть штыки. Но затем англичане быстро построились в каре, подошла кавалерия, и Стюарту удалось переломить ход боя в свою пользу. В последующие дни афганцы еще несколько раз атаковали дивизию Стюарта, но уже небольшими силами.

2 мая Стюарт прибыл в Кабул, где принял командование над собранным там 36-тысячным оккупационным корпусом. Что касается Робертса, то он возглавил одну из дивизий.

Мятежники-гильзаи по-прежнему нападали на английские коммуникации – города Джигделик, Джадзаильх (возле Джелалабада), форт Мични и другие пункты не раз подвергались атакам афганских племен.

Дело в том, что афганцы воевали в привычной для себя среде. Они хорошо умели стрелять в горах, знали местность и толково организовали засады. Внезапная атака на английский караван, а затем отход по неизвестным для англичан тропинкам держали солдат в постоянном напряжении. Гибель вьючных животных от выстрелов и отсутствия фуража, необходимость транспортировки раненых, разрыв линий снабжения – все это ослабляло английскую армию. Очень многие афганцы были вооружены самодельными длинноствольными винтовками – «джезейл» с кремневыми замками. Главным отличием «джезейлов» служит очень длинный ствол и короткий инкрустированный приклад с характерным изгибом. При этом рисунок на прикладе демонстрировал социальный статус его владельца.

Несмотря на все свои внешние успехи, англичане владели лишь узкой полосой местности, по которой пролегала дорога, связывавшая Пешавар с Кабулом. Ни о каком реальном покорении Афганистана говорить не приходилось…

В те дни английские газеты наперебой публиковали разнообразные проекты расчленения Афганистана. Например, во влиятельном официальном издании английских военных властей в Индии «Сивил энд милитари газет» Герат и афганская часть Сеистана передавались Персии, Калатскому ханству – юго-восточные, а Кашмиру – северо-восточные районы Афганистана. Курамская и Хостская долины, как и долина реки Кабул до Джелалабада, должны были войти в состав английских владений в Индии. Кроме того, предусматривалось создание вассальных от Англии южноафганских ханств с центром в Кандагаре и восточноафганских с центром в Кабуле. Там планировалось расположить гарнизоны из неафганских народностей под начальством английских офицеров. При этом этот проект являлся лишь частью общей программы по захвату всех государств Южной Азии, начиная от Азиатской Турции до владений Англии в Индии, с устройством системы крепостей и фортов.

Крупнейший специалист по Центральной Азии Генри Роулинсон предостерегал английских министров от поспешных шагов:

– Если мы решим присоединить Афганистан – это нам обойдется слишком дорого, ибо годовой доход Кабула мал. Зато мы будем иметь бесконечные хлопоты по подавлению беспорядков и прольем реки английской крови!

– Что же вы предлагаете? – спрашивали его члены правительства.

– Я предлагаю обратиться к идее протектората и оставить туземному правителю столько свободы действий, сколько допускает зависимость Афганистана от Англии.

– Осталось только найти нужного нам правителя! – качали головой министры.

Вскоре английское правительство предпринимало и первые практические шаги по расчленению Афганистана. В начале 1879 года английский посол в Тегеране Томсон настойчиво предлагал персам прибрать к рукам Гератский оазис.

Между тем финансовый кризис в Индии требовал немедленного прекращения войны в Афганистане, но англичанам так и не удалось найти того, кому можно передать власть в стране. В Кандагаре власть губернатора Шер Али была шаткой, а в Герате и Кабуле не было и такого правителя.

При этом русские войска по-прежнему грозно стояли вблизи северных отрогов Гиндукуша у Амударьи, а Персия демонстративно отказалась (опять же по наущению русских!) забрать гератскую провинцию.

Что касается афганских вождей, то они были не прочь подчиниться законному Якуб-хану, но лорд Литтон на это категорически не соглашался.

– Эти хитрые пройдохи специально хотят заполучить безвольного труса Якуба, чтобы, прикрывшись им, делать все, что заблагорассудится! – говорил он, когда ему напоминали о ссыльном эмире.

Именно в это время Россия сделал неожиданный ход, который застал англичан врасплох. Внезапно для всех в афганскую провинцию Гор прибыл сардар Абдуррахман – племянник и соперник покойного эмира Шир Али. Сбежав в свое время от мести дяди-эмира, Абдуррахман нашел приют у генерал-губернатора Туркестана Кауфмана. Тот разрешил Абдуррахману поселиться в Самарканде. Там опальный сардар неплохо проводил время за счет русской казны.

На протяжении десятилетнего изгнания находившийся в Самарканде Абдуррахман-хан не раз порывался вернуться на родину. Но Петербург не желал лишних осложнений в отношениях с Афганистаном и, пока правил Шер Али-хан, не отпускал его соперника. Но теперь, после захвата англичанами Кабула и высылки Якуб-хана, ситуация изменилась.

Когда Кауфман получил весть о свержении англичанами Якуб-хана, Абдуррахман-хан был срочно вызван в резиденцию генерал-губернатора. Там Кауфман тактично напомнил Абдуррахману о его династических правах. Долго уговаривать ссыльного хана не пришлось. Он сразу же попросил денег, оружие и офицеров-инструкторов. Кауфман был не прочь дать ему все это, но опасался отрицательной реакции Горчакова. Более того, в целях конспирации операции «Претендент» ни один русский офицер и дипломат не должен был появиться в Афганистане. Свите Абдуррахман-хана передали лишь 25 винтовок Бердана. Тогда же из канцелярии генерал-губернатора Туркестана в Ливадию, где в это время находился царь с семьей, была отправлена телеграмма с запросом об отпуске 25 тысяч рублей для претендента. Через пять дней Кауфман запросил еще 12 тысяч для ближайших родственников Абдуррахман-хана – двоюродных братьев Мухаммеда Исхак-хана и Мухаммеда Сарвар-хана. Александр II дал согласие, и деньги были незамедлительно высланы.

После этого Кауфман дал понять Абдуррахман-хану, что закроет глаза на его «бегство». Такая форма отъезда также была вызвана нежеланием вызвать претензии Лондона.

Абдуррахман все понял правильно:

– Я никогда не забуду вашего гостеприимства! Завтра я вас покидаю!

– В добрый путь! – напутствовал Кауфман опального сардара.

Что ж, генерал-губернатор Туркестана умело вбросил в Большую Игру припрятанного до поры до времени джокера. Теперь оставалось только ждать результатов. И результаты не обманули…

В декабре 1879 года Абдуррахман «бежал» из Самарканда и в январе 1880 года обходными путями через Бухарский эмират с тремя сотнями всадников переправился через бурную реку Пяндж. Внуку Дост Мохаммад-хана удалось сравнительно быстро овладеть положением на севере Афганистана. Хитрый и расчетливый, он поселился в городке Рустаке, возобновляя старые связи и рассылая антианглийские воззвания с призывами к священной войне. Так жителям Файзабада он написал: «Бек Хасан, начальники и подданные Файзабада! Извещаю вас, что я прибыл в страну, чтобы освободить ее из рук инглизи. Если мне удастся сделать это мирным путем, хорошо. Если нет, нам придется сражаться. Все вы правоверные, и вам нельзя допускать, чтобы страна оказалась под властью инглизи».

Местные вожди встретили Абдуррахмана с восторгом, признавая его своим повелителем. Завоевывая авторитет, Абдуррахман, однако, не предпринимал реальных усилий, чтобы начать решительную борьбу с англичанами, давая понять, что еще можно договориться. Англичане намек быстро поняли.

Встревоженный генерал Стюарт передал новости о появлении новой политической фигуры лорду Литтону в Калькутту, и тот сразу ухватился за этот шанс, несмотря на сомнения членов индийского правительства, не без оснований видевших в Абдуррахмане русского ставленника. На это Литтон раздраженно отвечал:

– Разумеется, русские не зря именно сейчас подбросили этого Абдуррахмана. Но другого легитимного претендента на трон эмира у нас нет, а нашим генералам никто в Афганистане подчинять не будет. Ну а что касается русофильских взглядов Абдуррахмана, то рядом с ним мы поставим наших генералов, которые будут бить его по рукам, если он попробует куда-то дернуться! К тому же нет такого эмира, которого нельзя было бы купить за золото!

Литтон поручил своему секретарю Лепелю Гриффину немедленно отправиться в Афганистан и вступить в переговоры с Абдуррахманом. Гриффин прибыл в Кабул, откуда отправил гонца в Кундуз к Абдуррахману с кратким письменным вопросом о причинах его возвращения и устным сообщением о намерениях английского правительства в его отношении. Вскоре посыльный вернулся с письмом от Абдуррахмана, которое лорд Литтон позже назвал как «очень дружественное и очень умное».

Вернувшийся в Кабул гонец сообщил, что у Абдуррахмана уже имеется отряд в три тысячи человек и 12 орудий и что (самое главное!) русских агентов при нем не замечено. В тот же день Гриффин собрал на совет афганских сардаров, которые согласились с тем, что им следует признать Абдуррахмана эмиром.

Надо сказать, что хитрый Абдуррахман-хан не торопился в объятия англичан, не желая дискредитировать себя в глазах народа общением с ненавистными всем «инглизи». Вскоре влияние Абдуррахмана стало сказываться. В Кабуле на генерала Робертса было совершено покушение, вблизи столицы стали собираться афганские отряды, на дорогах между Кабулом и Джелалабадом участились нападения на обозы. При этом чувствовалась некая общая координация. Было очевидно, что это дело рук Абдуррахман-хана.

В апреле Гриффина уполномочили передать Адбуррахману, что английское правительство намерено передать ему Северный Афганистан и вывести свои войска в Индию не позже октября 1880 года.

Однако именно в тот день, когда Абдуррахману предали заверения премьер-министра Дизраэли, в Англии завершились парламентские выборы, в результате которых партия консерваторов потерпела сокрушительное поражение (во многом именно из-за непопулярности афганской войны). К власти пришли либералы, а новым премьер-министром стал убежденный противник афганской авантюры Уильям Гладстон. Сразу же вслед за этим был снят со своего поста вице-короля Индии ставленник Дизраэли лорд Литтон и его место занял либерал Джордж Робинсон (маркиз Рипон).

Узнав о смене правительства, находившийся в Кабуле генерал-лейтенант Стюарт, по отзывам современников, впал в прострацию, так как совершенно не знал, что ему теперь следует делать.

После того как Стюарт ушел из Кандагара в Кабул, с бригадами Бенгальской армии в Кандагаре осталась армия афганского губернатора и небольшой отряд англичан генерал-майора Джеймса Берроуза. И вскоре туда двинулась армия мятежного гератского правителя Аюб-хана.

23 июня из Кандагара навстречу Аюб-хану выступила бригада генерала Берроуза в три тысячи штыков и шесть орудий. В авангарде ее с пятитысячным отрядом двигался союзник англичан – кандагарский вали Шер Али (не путать с бывшим эмиром Афганистана Шир Али-ханом!). Но едва отряд Шер Али встретился с войском Аюб-хана в окрестностях Гиришка, его воины заявили, что тоже хотят драться с инглизами.

2 июля бригада Берроуза встала лагерем у реки Гильменда в двух верстах от Гиришка, а за рекой расположился отряд Шер Али. Увы, в течение дня весь отряд, за исключением конницы, которой командовал лично Шер Али, перешел на сторону Аюб-хана. При этом мятежные сарбазы захватили обозы, артиллерию и все припасы, предназначавшиеся англичанам. Кроме того, мятежные афганцы уничтожили запасы продовольствия в ближайшем городе Гиришке и пополнить запасы англичанам стало невозможно. Поэтому Берроуз созвал офицеров на совет, чтобы решить, как поступить дальше.

Генерал-майоры Наттал и Блэквуд были единодушны:

– Мы предлагаем отступить в Кандагар!

Берроуз помрачнел. Уйти в Кандагар значило признать свое поражение.

– Мы поступим иначе, – решил он. – И отступим лишь на половину пути к Кандагару до кишлака Кишк-и-Нахуда.

– Что это нам даст? – в голос спросили его оба полковника.

– Там в окрестностях Майванда я надеюсь найти запасы продовольствия!

Тем временем Аюб-хан вышел к Гильменду, где соединился с мятежной пехотой. Теперь у него было четыре тысячи кавалерии, столько же пехоты и более восьми тысяч местных ополченцев. На помощь гератским полкам со всех сторон спешили жители Кандагарского оазиса – крестьяне и ремесленники.

22 июля пришли известия, что Аюб-хан движется на Майванд. Берроуз снова созвал военный совет, на котором было решено выступить утром 27 июля к Майванду, чтобы успеть занять позицию между Кандагаром и мятежной афганской армией. Увы, самонадеянный Берроуз не провел разведку и не знал, что основные силы афганской армии стоят именно там, куда он направляется, готовые перехватить его на марше к Майванду.

Утром 27 июля бригада Берроуза двинулась на Майванд.

Когда авангард английской колонны вошел в кишлак Махмудабад, до укрепленного кишлака Майванд осталось каких-то три мили. Примерно в полумиле от Майванда находился кишлак Хиг, а слева, вдоль дороги, проходило сухое русло реки, за которой расстилалась широкая равнина с цепью холмов. На рекогносцировку в сторону Майванда с отрядом кавалерии отправились генерал-майор Наттал и майор Блэквуд. А лейтенант Маклейн с двумя орудиями перешел русло реки и, обнаружив на равнине отряд афганской конницы, открыл по нему огонь. В этот момент на равнине стали появляться отряды афганской пехоты, а со стороны Майванда показались большие массы конницы. Только тогда Берроуз понял, что столкнулся со всей афганской армией, причем противник имеет десятикратное преимущество!

Заметив, что афганцы пытаются окружить передовой отряд Наттала и Блэквуда, Берроуз выдвинул вперед на помощь всю бригаду, которая, соединившись с авангардом, заняла позицию полукругом. Бомбейский гренадерский полк Андерсона встал фронтом на север, слева от батареи Блэквуда. Справа от батареи, фронтом на восток, встал 30-й бомбейский полк, а пять рот 66-го Беркширского полка удлинили фронт вправо. Артиллерийскую батарею орудий Берроуз поставил позади гренадеров. Кавалерия генерал-майора Наттала встала на левом фланге. Бригадный обоз был оставлен около Махмудабада под командованием майора Реди. В его распоряжении Берроуз оставил три пехотные роты. В целом бригада была построена в одну двухшереножную линию, без резервов, что не давало возможности в случае необходимости усилить одну часть позиции за счет другой.

Тем временем армия Аюб-хана начала окружать британскую позицию со всех сторон. Около часа пополудни афганцы приблизились на дистанцию артиллерийского залпа и их шесть крупнокалиберных орудий начали обстрел англичан. К удивлению Берроуза, афганские орудия били весьма точно, и английским артиллеристам никак не удавалось их подавить. Увы, многие снаряды афганцев из-за плохого качества просто не разрывались… Англичане также вели точный огонь, а пехота не давала пехоте противника подойти близко к своей позиции.

Желая переломить ход сражения, Аюб-хан двинул в бой свою пехоту, стремясь сокрушить левый фланг англичан, где стояли бомбейские гренадеры. Афганцы делали несколько шагов, после чего останавливались, давали залп и снова делали несколько шагов вперед. Один из регулярных афганских полков приблизился к гренадерам на несколько сотен метров, но был почти весь уничтожен ружейным огнем обороняющихся. Майор Блэквуд видя, как огнем гренадеров выкашиваются целые шеренги наступающих, в восторге закричал:

– Клянусь Юпитером! Они все полегли!

К половине третьего пополудни английская бригада уверенно сдерживала противника, неся не слишком большие потери. У Берроуза появилась надежда на успешный исход сражения, когда все внезапно переменилось…

В это время раздраженный неудачей Аюб-хан отдал приказ о генеральной атаке, и афганцы бросились вперед со всех сторон. Сохранилось предание о девушке Малалай. Оказавшись на поле боя, она сорвала с себя чадру, размахивала ей, словно знаменем, воодушевляла соотечественников, пела традиционные афганские двустишия ландэй на тему о том, что лучше погибнуть в битве, чем прослыть трусом.

Под ударом афганцев оказалась расположенная на передовой позиции конная артиллерия. Четыре орудия удалось отвести назад, но два орудия Маклейна были захвачены. В тот критический момент дрогнули две роты 30-го бомбейского полка, укомплектованные индусами. А когда афганцы подошли на полсотни метров с явным намерением ударить в штыки, бомбейцы бросились бежать, внеся неразбериху в ряды стоявшего рядом гренадерского полка. Возможно, все бы и обошлось, но командир гренадеров полковник Андерсон был перед этим ранен, и командование полком принял куда менее опытный лейтенант Хинд. Он приказал полку примкнуть штыки и встать в каре, но из-за общего беспорядка его приказ не был выполнен, и весь полк стал отходить вместе с бегущими ротами 30-го бомбейского полка. Теперь беспорядочно отступающая масса солдат вышла в тыл 66-го пехотного полка, который в этот момент сам с трудом отстреливался от наступающих с фронта афганцев.

Понимая, что ситуация критическая, Берроуз приказал генералу Натталу атаковать противника силами его кавалерии, но и кавалерия к этому времени была деморализована потерями от артиллерийского огня. Наттал все же смог собрать небольшой отряд и ударил теснивших гренадерский полк афганцев во фланг. Эта атака спасла гренадеров, которые снова выстроились в боевые шеренги. Довольный эффектом кавалерийской атаки Берроуз кричал Натталу:

– Сэр! Повторите атаку, и мы восстановим наше положение!

На это Наттал отрицательно покачал головой:

– Мне надо отойти, чтобы навести порядок в эскадронах, только после этого я снова могу идти вперед

Тогда Берроуз решил отвести пехоту к кишлаку Махмудабад, чтобы, получив передышку, навести порядок в полках. Однако в сутолоке боя только часть пехотинцев услышала приказ командующего и начала отход. При этом основная масса 66-го, 30-го бомбейского полков и гренадеров, чьи ряды перемешались между собой, отходили вправо, отрываясь от основной бригады. 66-й полк хоть и отступал разрозненными группами, но сохранял относительный порядок, заставляя афганцев держаться на расстоянии. Неся потери, 66-й полк сумел перейти низину. Дойти до кишлака Хиг из всего полка удалось только одной роте. Остальные были уничтожены. В кишлаке эта рота отстреливалась от афганцев, пока от нее не осталось девять солдат и два офицера: лейтенанты Чут и Хинд. Эти одиннадцать человек отстреливались, пока не были перебиты. В живых остался лишь бывший до конца с этой группой полковой любимец – пес Бобби.

История гибели 11 офицеров и солдат 66-го Беркширского полка стала известна со слов афганского артиллерийского офицера: «Окруженные всей афганской армией, они сражались, пока не осталось всего одиннадцать человек, нанеся невероятные потери своему противнику. Эти люди бросились в атаку из сада и умерли лицом к врагу, сражаясь до смерти. И такова была эта атака и так страшен их вид, что, хотя все гази окружили их, никто не решался приблизиться. Так, стоя на открытой местности, стреляя уверенно и точно, в окружении тысяч, эти офицеры и рядовые погибли. И только когда был застрелен последний, гази решились подойти к ним. Их поведение вызвало восхищение у всех, кто видел это».

Какое-то время боеспособность сохраняла еще саперная рота, которая отступала, держась лицом к врагу даже тогда, когда потеряла своего командира лейтенанта Хенна и двух сержантов, которые были убиты на окраине кишлака Махмудабад. К этому времени генерал-майор Наттал наконец-то привел в чувство своих кавалеристов и начал атаковать афганцев, прикрывая отступление гренадеров, которые отходили за Махмудабад. Там, на окраине кишлака, капитан Слейд развернул несколько орудий. Под прикрытием их огня все, кто был в лагере и обозе, начали убегать в пустыню, бросая снаряжение и боеприпасы. Генерал Наттал и полковник Гриффит все же смогли навести порядок в рядах гренадеров, а лейтенант Монтейт был послан, чтобы вернуть дезертиров на позицию, но его уже никто не слушал. В это время афганская артиллерия уже пристрелялась к позиции Слейда, а массы афганской конницы начали выходить в тыл английской артиллерии. Видя это, оказавшийся рядом генерал-майор Наттал, приказал артиллерии отступать.

А генерал Берроуз с остатками 66-го пехотного и 30-го бомбейского полков все еще пробивался от кишлака Хиг к Махмудабаду, теряя солдат на каждом шагу. С огромным трудом ему удалось дойти до сада на окраине Махмудабада, где собралось примерно полторы сотни солдат. Но афганцы начали заходить с тыла, и Берроуз приказал отступать дальше. У него было мало шансов добраться до артиллерийской позиции Слейда, но лейтенант Линч смог рассмотреть вдалеке артиллерию и послал гонца к Натталу, а сам направил отступающих в этом направлении. Линчу удалось дойти до артиллерии, после чего кавалеристы отправилась подбирать раненых и отстающих. Кто-то из них подобрал выбившегося из сил генерала Берроуза, который ранее отдал своего коня раненому офицеру и шел пешком.

К счастью, афганцы, занявшись грабежом английского лагеря, отступавших не преследовали. Англичане же более суток шли по безводной пустыне в сторону Кандагара. Узнав о поражении бригады Берроуза, генерал Примроуз отправил на помощь из Кандагара небольшой отряд, который помог остаткам бригады перейти реку Аграндаб. Днем 28 июля оставшиеся в живых солдаты Берроуза вступили в крепость Кандагар. Всего в сражении под Майвандом и во время отступления англичане потеряли около двух тысяч человек, а также почти всех лошадей и верблюдов. Фактически афганцы полностью уничтожили английскую бригаду, захватив несколько полковых знамен и все пушки. После этого ставший национальным героем Аюб-хан решил закрепить успех и двинулся на Кандагар.

Майвандский разгром вызвал широкий отклик среди народов Востока и серьезно подорвал английский престиж. «Лишь только известие о нем стало двигаться на юг от Кандагара до Белуджистана, а оттуда до границ Индии, оно стало вызывать по всей этой дороге и в окрестностях враждебные движения против Англии в народах, которые считались вполне дружественными Англии: племенах у Чамана на плато Тоба, в долине Пишина, у горцев в Мури и Какара, сипаев Калатского хана и, наконец, у патанов южной белуджистанской границы, – информировал Петербург русский военный атташе в Лондоне. – Волнение дошло до города Суккура, где призвали милицию, и значительное беспокойство распространилось далее в самом Бомбее».

Английское общество старалось избежать психологической травмы поражения и в газетах уделяло внимание в основном мужеству отдельных солдат и офицеров. Особенно был героизирован последний бой 66-го Беркширского полка.

В распоряжении запершегося в кандагарской крепости генерала Примроуза имелась сотня офицеров и четыре с половиной тысячи солдат. Свой осадный лагерь Аюб-хан разместил на руинах Старого Кандагара. Когда стало очевидно, что афганцы готовятся атаковать Кандагар с востока, со стороны кишлака Дех-Квайя, англичане решили сделать вылазку. Утром 16 августа они внезапно атаковали и захватили кишлак, но в итоге были вынуждены отступить с большими потерями. При этом погиб командовавший вылазкой генерал-майор Брук. Однако этот бой произвел должное впечатление на афганцев, и они более не пытались приближаться к стенам города.

Когда генерал-лейтенант Стюарт узнал о сражении при Майванде и осаде Кандагара, он решил ускорить подготовку к выводу войск из Афганистана, а генерал-майору Робертсу приказал идти на выручку в Кандагар с корпусом, составленным из бригад генерал-майоров Герберта Макферсона, Томаса Бейкера, Чарльза Макгрегора и Хью Гофа.

16 августа Робертс прошел Газни, на сутки задержался в Калате, а 31 августа подошел к Шикапурским воротам Кандагара. Знавший о движении англичан Аюб-хан загодя отвел свою армию за высоты к западу от крепости. Подойдя к Кандагару, Робертс решил немедленно атаковать Аюб-хана, обойдя высоты с юга и тем самым выходя во фланг афганской армии. Утром 1 сентября бригады Макферсона и Бейкера начали атаку и быстро выбили афганцев с передовой позиции. Сам Робертс был сильно простужен, но продолжал руководить боем, периодически взбадривая себя шампанским.

Откатившись назад, афганские регулярные полки ушли, бросив всю артиллерию и ополченцев, которые еще некоторое время пытались удерживать укрепленный лагерь. В этом бою отличился будущий главнокомандующий армией в Индии и будущий английский фельдмаршал, а тогда майор 92-го пехотного полка горцев Джордж Уайт, получивший Крест Виктории за командование финальной атакой и захват позиции афганцев с двумя орудиями. Несмотря на несомненный успех, английская кавалерия не смогла своевременно выйти на позицию атаки и из-за этого вовремя начать преследование отступающего противника. По английским данным, они потеряли 43 человека убитыми и 239 ранеными, а афганцы – тысячу человек.

Как бы то ни было, но осада Кандагара была снята. Успех Робертса вызвал бурю восторга в Лондоне. В Англии стычку под Кандагаром раздули до грандиозного сражения. Причина понятна – надо было срочно успокоить общественность после разгрома под Майвандом. Робертса сравнивали с адмиралом Нельсоном и герцогом Веллингтоном. Он стал рыцарем Большого креста ордена Бани и баронетом, получив сразу две шпаги с надписью «За храбрость», 12,5 тысячи фунтов стерлингов и множество почетных званий. При этом королева Виктория присвоила Робертсу почетную приставку «Кандагарский». Вдобавок к уже имевшейся медали за афганские кампании 1879–1880 годов была учреждена особая медаль «От Кабула до Кандагара. 1880 г.», которую прозвали «Звездой Робертса». Королева Виктория наградила этими медалями даже лошадь Робертса, а одной из них – знаменитого дога Бобби…

Тем временем Абдуррахман прислал очередное письмо, в котором заявил, что согласен стать эмиром на английских условиях. Однако неглупый Абдуррахман попросил Стюарта дать ему ответы на несколько крайне неприятных для англичан вопросов: каковы будут границы его владений, будет ли английская миссия находиться в Афганистане, какие выгоды могут англичане предоставить Афганистану? И наконец, самый скользкий вопрос: какие отношения ожидаются с Россией?

Вместо конкретного ответа новый вице-король Индии Джордж Робинсон предложил Абдуррахману явиться в Кабул на переговоры. А представитель вице-короля Гриффин доходчиво объяснил будущему эмиру, что от него потребуется не вступать в переговоры с иными государствами (прежде всего, разумеется, с Россией!), а Англия поможет ему в случае русского вторжения и что Кандагарская провинция не будет передана под его управление.

На это Абдуррахман ответил:

– Я никогда не могу согласиться на отделение Кандагара, поскольку это родина моей династии Дуррани и такой раздел снова приведет к династическим войнам. Передайте вашему вице-королю, что Афганистан без Кандагара подобен лицу без носа или крепости без ворот! К тому же я буду сам решать, с кем из ближних стран мне дружить, а с кем враждовать!

В Кабуле, Калькутте и в Лондоне таким ответом были весьма раздосадованы.

Между тем обстановка требовала эвакуации английских войск из Северного Афганистана. Поэтому в июле вице-король Робинсон велел генералу Стюарту как можно быстрее решить вопрос о передаче власти. При этом хитрый Робинсон заявил, что Стюарт должен сам решить, подходит или нет Абдуррахман на роль эмира. Это значило, что вся ответственность за будущее поведение Абдуррахмана вице-король также перекладывает на генерала. Но Стюарт тоже был не лыком шит. Он пригласил к себе секретаря вице-короля Гриффина и перепоручил ему поручение вице-короля. Теперь решение должен был принимать Гриффин, а ответственность за принятое решение, таким образом, снова оставалась за канцелярией вице-короля Индии.

Вскоре в Кабуле узнали, что Абдуррахман двинулся на столицу с небольшим отрядом.

– Ведь это безумие идти с двумя тысячами туземцев против нашего 36-тысячого корпуса? – изумился секретарь калькуттской канцелярии Гриффин.

– Этот хитрый лис все просчитал, – невесело усмехнулся в ответ генерал Стюарт. – Когда он дойдет до Кабула, у него будет уже сто тысяч!

– Боже мой, – потряс кулаками Гриффин. – И откуда этот разбойник взялся на нашу голову!

– Думаю, что этот вопрос следует задавать русскому губернатору Туркестана! – мрачно ответил Стюарт.

14 июня англичане получили ответ Абдуррахмана, где претендент на афганский трон твердо заявлял, что должен владеть той же территорией, что и его дед Дост Мохаммад. Англичане были в панике. Вчерашний союзник в одно мгновение превратился в опаснейшего врага. Вскоре на сторону Абдуррахмана перешел старец мулла Мушк-и-Алим, а также союз афганских племен, выставивший в окрестностях Газни двадцатитысячное ополчение. Генерал Стюарт в своих подсчетах ошибся и вскоре под знаменами Абдуррахмана собралось более 300 тысяч воинов, готовых сражаться против Англии.

– Что будем делать, – спросил Стюарта Гриффин.

– Договариваться, а то всех нас просто перережут! – хмуро ответил генерал.

31 июля Гриффин впервые встретился с Абдуррахманом недалеко от Кабула. Претендент на престол произвел на англичанина благоприятное впечатление. Гриффин отметил его умное лицо, благожелательную улыбку, хорошие манеры и быстрое политическое мышление. На этой встрече Гриффин передал Абдуррахману письмо с его официальным признанием эмиром Афганистана. Как говорят английские историки, на решение Гриффина повлияли новости о разгроме бригады Берроуза под Майвандом около Кандагара, которые достигли Кабула именно в эти дни…

Пока Абдуррахман двигался к Кабулу, резко участились нападения афганских отрядов на английские коммуникации. Теперь переброска каждого обоза превращалась в настоящую войсковую операцию. Долго так продолжаться не могло. А со стороны Кандагара шли тревожные вести о наступлении Аюб-хана. И англичане решили примириться с создавшимся положением.

– Положение наше аховое! – снова объявил на совещании английского генералитета Стюарт. – Против всей Азии мы воевать не сможем. Надо договариваться.

10 июля в Кабуле было собрано народное собрание – джирга, где афганцам объявили, что королева Виктория милостиво признает Абдуррахмана эмиром Афганистана и что англичане скоро покинут страну.

Вскоре английские войска действительно начали покидать Афганистан. В августе 1880 года одна бригада из дивизии Робертса была направлена в Индию, с ней отправился и сам генерал-майор Робертс. 3 сентября туда же вышли еще несколько бригад, а 18 сентября в Индию ушли уже последние части Кабульского отряда. Помимо солдат Афганистан покинуло около сорока тысяч гражданских лиц. Идти им пришлось по безводной местности, под сильным солнцем, что приводило к большим потерям в тягловых животных.

В самом Кандагаре оставался еще десятитысячный английский отряд, но и он был выведен в начале 1881 года. После этого в Кандагар вступили войска эмира Абдуррахмана. Новому эмиру англичане передали большое количество вооружения и значительную сумму денег. Это позволило Абдуррахману в ряде последующих сражений разбить Аюб-хана и овладеть Гератом. Аюб-хан бежал в Персию, где и умер через тридцать лет. Что касается эмира Абдуррахмана, то он стал вполне достойным эмиром, правившим страной долгих двадцать лет.

Всего англичане потеряли в Афганистане более сорока тысяч человек, однако в большинстве это были солдаты-индусы, о которых в Лондоне не слишком печалились. Кроме того, вся военная кампания велась исключительно за счет бюджета Индии, не затронув финансов метрополии. Потери афганской стороны невозможно подсчитать даже приблизительно.

Вторая Англо-афганская война (как и Первая Англо-афганская) началась исключительно из-за страха Англии перед Россией, без понимания ее характера, длительности и стоимости. При этом если войну англичане начали против афганского эмира, то закончили ее, уже воюя со всем народом. К тому же они так и не достигли своей цели, так как пришлось привести к власти наименее подходящего для этого человека, склонного доверять более России, чем Англии. Война способствовала установлению мира с Афганистаном и появлению более выгодной границы, но она на десятилетия испортила отношения между Англией и пограничными афганскими племенами: момандами, афридиями, вазирами и какарами.

Военный министр России генерал Милютин, будучи убежденным англофобом, откровенно радовался британскому поражению в Афганистане:

– Кто бы мог подумать, что за нас англичанам отомстят дикие афганцы! Но таков, видимо, есть промысел Божий!

Отказавшись от планов захвата Афганистана, англичане сохранили контроль над Хайберским проходом, который открывал дорогу к Кабулу. Любопытно, что в 1881 году на дебатах в парламенте лорд Литтон, упорно защищая прежнюю политику, призывал не уходить из Кандагара, а провести к нему железную дорогу, превратив крепость в опорную базу для проникновения в соседние земли, дабы поставить там заслон России. Бывшего вице-короля поддержал и Дизраэли. Но от бывшего премьер-министра и бывшего вице-короля Индии уже немногое зависело. Вскоре Англия была вынуждена очистить и весь Южный Афганистан.

Что касается командующего английским оккупационным корпусом в Афганистане генерал-лейтенанта Дональда Стюарта, то после окончания афганской войны он продолжил служить в Индии. В 1893 году Стюарт вернулся в Лондон, где стал членом Совета при госсекретаре по индийским вопросам. В 1894 году Стюарт был произведен в фельдмаршалы, а позже стал членом королевской комиссии по индийским гражданским и военным расходом. В марте 1900 году Стюарт умер в Алжире.

Самую головокружительную карьеру из всех воевавших в Афганистане генералов сделал генерал-майор Робертс. В 1892 году за афганские заслуги он был удостоен титула барона Кандагарского. И хотя потом к его титулу прибавились другие громкие эпитеты, среди военнослужащих он до самой смерти оставался именно Робертсом Кандагарским. В 1885 году Робертс был назначен главнокомандующим Индией, в ноябре того же года начал боевые действия против Бирмы и в январе 1886 года объявил о ее присоединении к Англии. В 1892 году Робертс получил титул барона Уотерфордского и в следующем году вернулся в Англию. В 1895 года он был назначен главнокомандующим в Ирландии и стал фельдмаршалом. Когда началась 2-я Англо-бурская война и в декабре 1899 года события приняли неблагоприятный для англичан оборот, Робертс был назначен главнокомандующим действующей армией на юге Африки в чине генералиссимуса. Ему удалось добиться перелома в войне, и в июне 1900 года он занял Преторию, объявив о присоединении Трансвааля и Оранжевой республики к Англии, после чего сдал командование и вернулся в метрополию. В 1901 году Робертс получил титул графа Претории и в 1901–1904 годах являлся главнокомандующим всеми английскими войсками. С началом Первой мировой войны, в августе 1914 года, Робертс отправился во Францию на фронт, но в октябре умер от пневмонии.

Вот, наверное, и все, что можно сказать о Второй Англо-афганской войне, стоившей много крови, но совершенно ничего не изменившей в раскладе сил между Англией и Россией…

Надо сказать, что практически одновременно с войной в Афганистане Англия приступила к завоеванию Африки. Вначале она развязала колониальную войну в Западной Африке против народа ашанти. Англо-ашантийские войны велись на протяжении большей половины XIX века, но всякий раз местные племена давали отпор вооруженным до зубов британцам. Только тогда, когда в 1874 году англичане сожгли столицу Ашанти, король вынужден был уплатить Лондону контрибуцию золотом. Ашанти была превращена в английский протекторат, а несколькими годами позже – и в колонию.

Пока генерал Гарнет Вулзли истреблял народ ашанти на западе Африки, его коллега генерал Генри Фрер был направлен в Южную Африку, чтобы создать конфедерацию из африканских держав и бурских республик под английским контролем. Однако государство зулусов не желало расставаться с независимостью. Ультиматум, посланный королю зулусов Кечвайо, был с гневом отвергнут.

Отказ подчиняться Англии не был бравадой со стороны зулусского короля. Кечвайо возлагал надежды на свою армию, самую многочисленную и хорошо обученную во всей Южной Африке. Но в глазах заносчивых англичан это была лишь горстка дикарей. Джентльмены считали, что, как только зулусы услышат ружейные залпы, они тут же бросятся врассыпную, побросав железные копья и щиты из выдубленных шкур.

В 1879 году, не согласовав своих действий с Лондоном, генерал Челмсфорд, главнокомандующий британскими войсками в Южной Африке, двинул свою армию в Зулуленд. За самонадеянность ему пришлось заплатить высокую цену.

22 января в битве у холма Изандлвана армия зулусов разгромила передовой отряд полковника Генри Пуллейна. И это было лишь первое из нескольких сражений, в которых зулусы нанесли серьезный урон английской армии.

Обе стороны сражались предельно жестоко. Раненых англичан зулусы безжалостно добивали, мертвым вскрывали животы – по их верованиям, так душа высвобождалась из тела. Увы, англичане не оценили столь трогательную заботу о посмертной участи павших. Разгоралась полномасштабная война, и Челмсфорд требовал подкреплений.

Узнав о поражении от зулусов, премьер-министр Дизраэли пришел в бешенство. Он не рассчитывал, что Зулуленд превратится в еще одну «горячую точку». Зато королева Виктория хоть и жалела погибших на далекой сторонке, но в целом была очень довольна действиями Фрера и Челмсфорда. Подбадривая премьера, она писала: «Если мы хотим сохранить наше положение в качестве первостепенной мировой державы, мы должны быть готовы вместе с Индийской империей и некоторыми колониями ПОСТОЯНННО вести войны то здесь, то там».

Вместе с английскими войсками в Африку вызвался поехать принц Наполеон Эжен, сын покойного императора Наполеона III. Вместе со своей матушкой Евгенией принц проживал в Англии, но бредил французским троном. Принц был уверен, что обучение в военной академии Вулича не прошло для него даром и он обладает даром своего великого двоюродного деда. Такого же мнения придерживалась его мать и ее подруга – королева Виктория.

– Что прикажете делать, если вам противостоят две упрямые женщины? – сдался Дизраэли, давая разрешение на отъезд принца.

При этом он был уверен, что ничем хорошим эта авантюра не кончится.

Премьер-министр как в воду глядел! 1 июля 1879 года Наполеон Эжен был убит в стычке с зулусами. А чуть позже вскрылись неприятные подробности: оказалось, что сопровождавшие принца английские офицеры бежали с поля боя, оставив его сражаться в одиночку. Мальчишка храбро дрался, но зулусы нанесли ему более 30 ударов копьем. Смерть юноши, выросшего у нее на глазах, потрясла Викторию. Чтобы загладить свою вину, она потребовала торжественных похорон для принца-изгнанника.

Увы, Англия все больше пьянела от чужой крови, развязывая все новые войны и захватывая новые территории.

Но бесконечно так продолжаться не могло.

В один из дождливых лондонских вечеров в портовом пабе «Старый якорь» собралась веселая публика. Было много крепкого эля и не менее крепких шуток.

– Британский лев никогда не бывает сыт! – иронизировали собравшиеся, обгладывая свиные ребра.

– А есть ли в мире вообще какая-то сила, которая может его одолеть? – выкрикнул один из них, самый заводной.

Последние слова потонули в хохоте. Все искренне смеялись над удачной шуткой и в азарте стучали кружками по дубовой столешнице.

– К сожалению, такая сила есть! – раздался неожиданно простуженный голос, и из-за соседнего стола поднялся старый моряк с серьгой в ухе.

– И что же это за сила, которой боится наш лев? – вытерли слезы смеха собравшиеся.

– Русский медведь! – мрачно пробасил моряк и направился к выходу.

У моряка не было ноги, и он тяжело опирался на костыль. На груди ветерана одиноко блеснула медаль «За Севастополь» на затертой зеленой ленте.

Смех мгновенно стих, и, молча допив эль, веселившиеся разошлись…

Вскоре после ликвидации Кокандского ханства бывший по делам в Петербурге главнокомандующий армией на Кавказе великий князь Михаил Николаевич заехал к военному министру Милютину. Поговорив об общих армейских делах, великий князь неожиданно спросил:

– Дмитрий Алексеевич, а что вы думаете о занятии войсками туркменских земель, прежде всего оазисов Ахал-Теке и Мерв?

Милютин пожал плечами:

– Если честно, то пока вообще об этом не думал. Других проблем хватает!

– А зря! – с укором сказал великий князь. – Рано или поздно, но этим заниматься придется. При этом лучше поторопиться, так как английские друзья ждать не будут и враз объявят тамошние пустыни еще одним буфером между нами и Индией.

– Это мне понятно, – сухо кивнул Милютин. – Но это забота скорее Кауфмана, чем ваша.

– Не скажите, – с высоты своего почти двухметрового роста отозвался младший брат императора. – Мне через море до туркменских песков куда ближе, чем Кауфману через половину Азии! Поэтому давайте подумаем, как отправить экспедицию для занятия туркменского кишлака Ашхабад.

– Где это? – глянул снизу вверх на величавого собеседника Милютин.

– Приблизительно в четырехстах милях от Красноводска и двухстах милях от Мерва!

Военный министр вздохнул:

– Ну вот видите, ваше высочество, Ашхабад находится рядом с Мервом, этим больным местом английской политики. Наше движение в этом направлении сразу же создаст осложнения, которые, учитывая нынешнее состояние отношений с Англией, нужно избегать.

– И все же вы, Дмитрий Алексеевич, подумайте, – на прощание улыбнулся великий князь. – А я в свою очередь поговорю с братом!

…Туркменские степи и пустыни огромным клином вдавались в русские среднеазиатские владения, разделяя Закаспийский край и Туркестан и пересекая все русские караванные пути. Поэтому сообщение между Красноводском и Ташкентом приходилось поддерживать через Оренбург. Среди многочисленных туркменских племен самым воинственным были текинцы. Племя занимало оазисы Ахал-Теке и Мерв.

Ахал-Теке, располагавшийся на юге Арало-Каспийской низины, посреди безводной пустыни, представлял собой небольшую полосу плодородной земли длиной 240 верст и шириной не более 20 верст, простиравшуюся от подножия хребта Копетдаг, от кишлака Кизыл-Арват до селения Гяурс. Только с юга к нему подходил Копетдаг, реками которого оазис и орошался. Главное поселение оазиса – аул Денгиль-Тепе, расположенный на высоком холме в центре оазиса.

Число оседлых текинцев, населявших Ахал-Теке, определялось в 18 тысяч кибиток, а население, соответственно, более ста тысяч. Мерв был несколько меньше Ахал-Теке. Мервский оазис находился в дельте реки Мургаб в Каракумах. Сама река до Каспия так и не доходит, так как ее воды растворялись в песках пустыни.

Теке боялись все остальные туркмены – йомуды, и солоры, и атабаи, и джарарбаи. И как не бояться, когда чуть зазеваешься и уже с арканом на шее в плену, а потом и в рабстве! Текинцы дальних родственников не признавали и волокли на невольничьи рынки, как и всех остальных…

Жители обоих оазисов традиционно выращивали овощи и фрукты, разводили овец и лошадей. Но главный доход текинцев с незапамятных времен составлял разбой, с похищением и продажей людей в рабство. В набегах на соседей текинцы оттачивали владение холодным оружием, верховую езду и ночной бой. А лучшим калымом, то есть платою за жену, считались «один или два раба-перса». Еще больше всегда ценились русские рабы… При этом в оазисах разбойники чувствовали себя в полной безопасности. От Каспия их отделяли более пятисот верст безводной и пустынной степи. Ахал-Теке и Мерв – две жуткие язвы на теле Азии, которые надо было ликвидировать и чем раньше, тем лучше…

…Проводив великого князя, Милютин долго сидел за столом, постукивая пальцами по столешнице. На душе его было тоскливо. Великий князь Михаил Николаевич в армии был уважаем за благородство и учтивость, но звезд с неба не хватал и государственным умом не отличался. Милютину было понятно, что и визит великого князя, и затронутая им тема не случайны. Михаила Николаевича кто-то к этому подвиг. Инициаторов вычислить также было несложно – генералитет Кавказской армии, желавший новой военной кампании, которая принесет и чины, и ордена. Увы, даже будучи военным министром, перечить царскому брату Милютин не мог. Родовая иерархия в России всегда стояла выше служебной…

После покорения нами Хивы туркменские племена остались предоставленными сами себе. Ну а так как природа пустоты не терпит, встал вопрос, под чью руку идти. И если большинство пустынных племен сразу же решило, что с Россией им будет и выгодно, и безопасно, то племя текке было намерено перейти в подданство Персии, сухопутная граница с которой не была четко определена. Этим и хотели воспользоваться разбойники-работорговцы, чтобы еще более увеличить приток к себе рабов-персов.

Именно поэтому в Петербурге и Тифлисе (в чью юрисдикцию входил Закаспийский военный округ) и были вынуждены «озаботиться» действиями теке. Перспективы расширения границ Персии в нашем самом уязвимом регионе было тревожным сигналом. При этом было совершенно очевидно, что персы являются лишь ширмой и теке быстро приберут к рукам англичане, после чего проблем у нас в Закаспии прибавится. Надо было что-то делать.

Российское правительство хорошо представляло опасения Англии за Мерв, считавшийся, как и Герат, ключами к Индии. Сейчас, после падения Хивы, Мервский оазис оказался предоставлен сам себе. При этом было понятно, что вскоре новый хозяин обязательно найдется. Заполучить Мерв желала Персия. Не прочь был пристегнуть его к себе и Афганистан, за которым стояла Англия. Разумеется, думали о Мерве и в Петербурге. Но если Россия и Англия пока взяли паузу и поглядывали друг на друга, стараясь вызнать намерения соперника, то Персия действовала открыто. При этом в борьбе за бесхозные оазисы Тегеран решил взять к себе в союзники англичан, считая их меньшим из зол.

В начале 1874 года на светском рауте в Лондоне персидский посланник Малькам-хан подошел к министру иностранных дел Эдуарду Стенли (лорду Дерби) и, взяв за локоть, доверительно сказал:

– Знаете ли вы, что Россия желает установить свое правление в Мерве, не уведомляя Европу, а ведь оазис является важным пересечением дорог между Мешхедом, Бухарой, Хивой и Гератом.

Малькам-хан старался быть англоманом во всем. Традиционным персидским одеяниям он предпочитал черный фрак с белым жилетом и лакированные сапоги с белыми перчатками.

Зная приверженность хана европейским ценностям, лорд Дерби постарался вызвать перса на еще большую откровенность:

– Увы, у нас пока нет никаких сведений, что Петербург, проглотив Хиву и Коканд, решил полакомиться и дальними оазисами. Но я был бы благодарен за информацию об этом.

На это Малькам-хан, беря у лакея фужер джинна, с готовностью ответил:

– Нам доподлинно известно, что русские генералы уже не только спят и видят свои знамена над Мервом. Их лазутчики активно рыщут в поисках мервских дорог и колодцев, а солдаты чистят ружья. В тот день, когда Россия установит порядок в Мерве, она быстро превратит это захолустье в центр новых военных предприятий. Будьте уверены, когда Мерв окажется в русских руках, все барьеры будут разрушены, а соседние государства уничтожены. Но мой шах не намерен этого ждать! Готовы ли вы протянуть ему руку?

– Будьте уверены, мы всегда готовы силой отразить русские притязания на Мерв, – раскрыл наконец свои карты и лорд Дерби. – Что касается нашей помощи, я ее обещаю.

О разговоре двух политиков вскоре стало известно послу России в Лондоне графу Шувалову.

«Осторожный и скрытный лорд Дерби, – информировал Шувалов канцлера Горчакова, – сказал в разговоре… что наше продвижение к Мерву – это повод к войне».

Ознакомившись с шифровкой посла, обеспокоенный Горчаков поспешил в министерство к Милютину.

– Я прошу вас, Дмитрий Алексеевич, использовать свое влияние на государя, чтобы предотвратить возможную военную экспедицию в сердце туркменских земель, которую затевают горячие головы в Тифлисе и Ташкенте, – заявил он ему после взаимных приветствий.

– Обещаю вам, Александр Михайлович, что тщательно разберусь с этим вопросом и извещу государя! – провожая, обнадежил Горчакова министр.

Вернувшись в кабинет, Милютин снова долго сидел, тарабаня пальцами по столешнице письменного стола. Теперь ему надо было принять непростое решение, чью сторону принять – великого князя Михаила Николаевича или канцлера Горчакова. Оба варианта таили в себе определенные риски как для дела, так и для него лично.

Милютин не зря считался хорошим царедворцем, информацию Александру II о противостоянии его брата и канцлера за Мерв он облек в максимально мягкую форму. Подумав, Александр II взял сторону канцлера.

– К сожалению, Миша, не обладая стратегическим мышлением, слишком слушает своих генералов! – в сердцах сказал он о младшем брате.

8 апреля 1876 года Милютин написал наместнику Кавказа, что император «приказал мне объяснить вашему высочеству, что войска Каспийской области не должны получить разрешения на продвижение в направлении к верховьям Атрека и к землям Ахал-Теке в направлении Ашхабада».

Великий князь брату повиновался, но от своих планов не отказался. В этом его поддержал и выдвиженец министра генерал-губернатор Туркестана Кауфман. Так фактически образовались две противоборствующие партии – партия мира и партия войны.

В феврале 1876 года территория бывшего Кокандского ханства была реорганизована в Ферганскую область в составе Туркестанского генерал-губернаторства. Первым губернатором области и начальником войск, располагавшихся в его пределах, был назначен генерал-майор Скобелев. Правитель канцелярии Туркестана генерал Гомзин, в руках которого находились кадровые перемещения, с опасением говорил Кауфману:

– Не рискованно ли было… назначать на ответственный административный пост слишком ретивого кавалериста?

На что Кауфман ответил:

– А вот, Андрей Иванович, сделаем опыт, авось сей кавалерист нас не осрамит.

Вступив в должность, Скобелев заявил:

– Мы за твердое будущее границ наших и не позволим английскому штыку блестеть в долинах Ферганы и Коканда!

Его поддержали остальные туркестанские генералы во главе с Кауфманом:

– Дел у нас еще много. Следует решить вопрос с туркестанскими оазисами Ахал-Теке и Мервом, обозначив англичанам предел их вожделений.

Позицию Кауфмана поддержали его западносибирский и оренбургский коллеги.

– Просто фронда какая-то! – возмущался наметившемся противостоянием наместников с центром начальник Главного штаба армии генерал Гейден. – Наших генерал-губернаторов поразила всеобщая мервотность!

Старших начальников на местах поддержали и подчиненные. Тот же Михаил Скобелев открыто провозглашал за дружеским столом:

– Туркестан нужен нам исключительно как средство решения «восточного вопроса». Иначе овчинка не стоит выделки, и все деньги, потраченные на Туркестан, будут потеряны!

– Что ты понимаешь под «восточным вопросом»? – спрашивали сослуживцы.

– Индию! – прямо отвечал Скобелев. – Дайте мне сто тысяч верблюдов, и я дойду до Калькутты, а мои солдаты выстирают портянки в Индийском океане! При этом Индия нам не нужна. Мы вернем ее индусам, а сами вернемся домой.

– Англичане будут драться за Индию, как цепные псы, не нарваться бы! – сомневались некоторые.

– Согласен, ставки нынче запредельно высоки! – в азарте размахивал руками Скобелев. – Но игра стоит этого! Проиграв, мы практически ничего не теряем, но, выиграв, мы свергаем мирового гегемона и выпускаем на свободу большую часть человечества!

«Компетентные английские власти, – писал в те дни Скобелев, – признают, что нарушение границ Индии может даже вызвать социальную революцию в Англии, потому что за последние 20 лет Англия оказалась привязана к индийским владениям больше, чем когда-либо, в силу причин и явлений (включая неспособность к войне), схожих с французскими. Падение британского владычества в Индии было бы началом падения Англии».

Разумеется, наполеоновские планы Скобелева не были секретом ни для Петербурга, ни для Лондона.

– Русские выставили на поле Большой Игры новую серьезную фигуру, которая доставит нам в будущем еще очень большие огорчения! – провидчески заявил вице-король Индии Роберт Бульвер-Литтон.

В очередном письме из Лондона послу Уильяму Спенсеру было велено особо отслеживать все, что связано с амбициозным и агрессивным генералом Скобелевым.

Если генерал-губернаторы восточного приграничья были готовы хоть сейчас решать вопрос с афганским приграничьем, выйдя на линию туркестанских оазисов, то в Петербурге были более сдержанны. Решение российского правительства временно воздержаться от завоевания туркменских земель предоставляло Персии реальную возможность утвердить власть над номинальными подданными – туркменами племени теке. Задачу убедить жителей Ахалтекинского оазиса уйти под руку шаха в Тегеране поручили Абдол-Хасан-хану, наследственному правителю северо-восточной провинции Кучан.

Абдол-Хасан был известен своей хитростью и коварством. В течение долгих лет он поддерживал тесные отношения с текинцами, помогая им в набегах на персидские земли, похищении соотечественников и продаже их в рабство. Чтобы доказать туркменам свою приверженность, он взял в жены текинку.

Используя свое влияние на неискушенных текинцев, Абдол-Хасан убедил сорок тысяч семейств теке не дожидаться прихода русских, а подчиниться шаху и послать старейшин в Тегеран, чтобы просить милости у Насреддин-шаха.

Прибытие туркменских старейшин в Тегеран не осталось незамеченным для нашего посланника Ивана Зиновьева, который немедленно обратился за разъяснениями в Министерство иностранных дел к Мирзе Саид-хану Ансари.

Тот был уклончив:

– Туркмены прибыли, чтобы заверить нашего шаха в своем желании жить в мире.

Разумеется, Зиновьев не поверил и отписал срочную шифровку в Петербург, предупреждая о возможном сговоре персов с пустынными племенами.

Учитывая наметившуюся в последние годы тягу Тегерана к Лондону, этот сговор мог представлять для нас серьезную опасность. Чтобы удержать Персию от необдуманного шага, в октябре 1876 года военный министр Милютин приказал находившемуся в Красноводске генерал-майору Ломакину совершить поход от побережья Каспийского моря до туркменского кишлака Кизыл-Арват и занять его. Это должно было продемонстрировать и текинцам, и персам, что Россия не признает претензии Персии на пустынные оазисы и не позволит там установить персидскую власть.

В это время Ломакин едва успевал вылавливать персидских агентов. Из письма Н.П. Ломакина консулу в Астрабаде Ф.А. Бакулину: «Приезд Нияза (влиятельный туркменский бей, английский и персидский агент. – В.Ш.) хотя и был весьма неприятен для меня, но, во всяком случае, рад, что дело выяснилось и что они хотели схитрить, да не сумели. Ясно, что он подослан сюда, чтоб разузнать, что мы делаем, кто у нас бывает, что говорят. Нияз – давно уже известный мне бродяга, шпион и лазутчик. По-настоящему его следовало бы мне заарестовать, но, «чтоб гусей не раздразнить», передайте его сааб-ихтиару (губернатор Астрабада. – В.Ш.), если он действительно при нем служит, и просите наказать его. Если же он, как надо полагать, откажется от Нияза, то объясните последнему, что у нас шпионов и лазутчиков обыкновенно вешают и чтоб он в другой раз не попадался мне в руки».

Помимо Нияза, в рядах туркмен в это время находился кадровый английский разведчик капитан Напьер, которого, к сожалению, поймать так и не удалось…

Так как экспедиция Ломакина была исключительно демонстрационной, то ему приказали использовать вооруженную силу лишь при крайней необходимости, да и удерживать кишлак недолго. Пришли, обозначили присутствие и обратно…

19 мая 1877 года Ломакин без всякого сопротивления со стороны туркмен занял Кизыл-Арват.

После этого, получив сведения, что рядом с кишлаком находится туркменская конница, Ломакин отдал приказание полковнику Навроцкому во главе двухсот пятидесяти кубанских казаков провести разведку. Едва казаки отъехали от Кизыл-Арвата, как были атакованы большой массой конницы (более трех тысяч всадников). Полковник Михаил Арнольди в своем дневнике описывал, что на отряд Навроцкого первыми навалились киргизы. С каждой секундой они заполняли все вокруг. За киргизами неслись уже массы туркмен в цветных халатах и на прекрасных скакунах. Все произошло столь стремительно, что казаки не успели даже спешится, вынужденные отстреливаться, находясь верхом. Ко всему прочему, текинцы обладали двумя пушками, из которых открыли было стрельбу, но были тут же подавлены огнем четырех ракетных установок, предусмотрительно приданных Ломакиным казакам.

Выпущенные ракеты, разрываясь среди атакующих, пугали и людей, и лошадей. Вскоре среди киргизов и туркмен начался хаос. Кубанцы дали еще несколько залпов, выкосив передние ряды атакующих халатников, но затем были оттеснены засевшими в засаде в оврагах туркменскими стрелками. В это время кончился и запас ракет. Положение стало критическим. Казаки приготовились к последнему бою, а киргизы и туркмены уже разворачивали коней для решающей атаки…

В этот момент во фланг противнику внезапно ударила в штыки стрелковая рота Дагестанского полка. Это было так неожиданно, что противник попятился. Разгром кочевников довершил батальон Апшеронского полка под командой самого Ломакина, который переколол штыками засевших в оврагах стрелков противника и поддержал атаку дагестанцев. После этого нападавшие столь же стремительно бежали, как ранее и атаковали, оставив на поле боя более пятисот трупов и множество перебитых лошадей. У нас был убит один и ранено восемнадцать человек.

Нападение было отбито, и противник получил хороших урок, но продолжать дальше боевые действия Ломакин не мог. Его отряд был немногочислен, а приближение войны с турками исключало доставку подкрепления с Кавказа. Поэтому генерал-майор оставил Кизыл-Арват и вернулся на побережье Каспия. Впрочем, свою задачу Ломакин выполнил. Поняв намек, персы прекратили все попытки прибрать к рукам Ахалтекинский оазис.

Вернувшись в Красноводск, Ломакин призвал тифлисское и петербургское начальство начать серьезную борьбу за туркменские оазисы. В своих донесениях он писал, что обстановка в песках крайне тревожная. Никогда прежде так много туркмен еще не объединялись вместе. Никогда прежде фанатизм, подогретый английскими, турецкими и проперсидскими агентами, не проявлялся с такой силой. По мнению Ломакина, кочевники-работорговцы должны понести примерное наказание: «…Это необходимо, чтобы раз и навсегда отбить у них охоту беспокоить наши войска и наши военно-торговые пути и наших йомудов также». Ломакин просил разрешение на посылку серьезной экспедиции в Ахалтекинский оазис, чтобы опустошить и разрушить кишлаки враждебного племени теке, что прекратило бы захват ими рабов и навсегда ликвидировало работорговлю в Средней Азии.

Именно в это время в Петербурге произошло весьма неоднозначное событие. 2 июня 1877 года военный министр Милютин якобы представил в Государственному совет секретную записку, которая начиналась так: «Мир в Европе невозможно защитить, пока жадность и ненасытность деспота морей не будет ограничена. Необычайная жажда приобретения уничтожила в сердцах англичан все благородные чувства в отношении других народов…» Далее Милютин писал, что единственная цель Британии заключается в том, чтобы уничтожить торговлю мешающих ей народов. При этом Петербург не раз предлагал Лондону дружбу и сотрудничество, но тот отказался. Англия мечтает исключить Россию из мировой торговли и уничтожить ее влияние в Азии. Далее Милютин сделал главный вывод: «Англия смело действует против тех, кто отступает перед ней. Но сейчас России нужно отказаться от политики бездействия и вместо стояния на месте двинуться навстречу противнику: мы должны показать англичанам, что терпение России кончилось и она готова принять ответные меры и протянуть руку в сторону Индии». В конце записки Милютин пояснил, что, когда русская армия двинется к Индии, ее народы смогут восстать против поработителей-англичан. Возможность отомстить за все беды англичанам представится и афганцам. В результате всего этого англичане будут изгнаны из Индии, в английской экономике наступит паралич, и Англия навсегда перестанет быть угрозой для мира.

Вскоре копия этого стратегически важного и сверхсекретного документа неожиданно оказалась в руках резидента английской разведки в Персии Рональда Томсона. При этом старший брат Рональда Томсона – Тейлор – являлся в то время английским послом в Тегеране. Таким образом, оба брата определяли и контролировали всю тогдашнюю политическую ситуацию в Персии.

Как в руках английского разведчика в Персии мог оказаться столь важный документ, неизвестно, как и неизвестно, а был ли в реальности этот документ вообще. До сих пор «записка Милютина» известна только в варианте копии Томсона. Подлинник ее так и не был никогда опубликован. И хотя все сказанное в записке Милютина (или приписанное ему) совершенно правильно и четко отражает тогдашнее политическое противостояние России и Англии, в подлинности записки есть определенные сомнения.

Начнем с того, что сверхсекретный документ был зачем-то привезен в российское посольство в Тегеран (хотя документ предназначался исключительно для ознакомления членов Госсовета России!). Там его кто-то (имевший доступ к документу!) скопировал и копию передал (или продал) английским разведчикам, которые тут же сами (а не английское правительство, как было бы логично) предали документ гласности!

Вызывает сомнение и план захвата Индии, который Милютин провозгласил главной целью России в борьбе с Англией. Это никак не согласуется с реальными договорами, которые в тот момент Россия стремилась заключить с англичанами, чтобы создать буферную зону между двумя державами в Центральной Азии. Этой зоны (с выгодой для себя) добивались и англичане. К тому же все последующие действия русской армии в Средней Азии также не подтверждают стратегии, обозначенной в записке. Непонятно, почему «записка Милютина» не была согласована с императором и канцлером, а сразу направлена в ничего реально не решавший Государственный совет? Скорее всего, перед нами политическая фальшивка, созданная братьями Томсонами прямо в Тегеране. Сейчас это называется «вброс фейковой информации». Было ли это инициативой братьев-разведчиков, или же они выполняли задание Лондона, мы уже никогда не узнаем.

Интересно, что последующая публикация сенсационной записки в лондонских газетах не вызвала никакой реакции со стороны английского руководства. Никак не прореагировали на записку и в России. Однако сам факт политической провокации английских дипломатов в Тегеране заслуживает внимания.

Но зачем братьям Томсонам надо было сочинять фальшивку? Ответ лежит на поверхности. Дело в том, что у англичан было множество причин бояться нашего продвижения в направлении Ахалтекинского оазиса, а затем к Мервского. Одновременно с творением братьев Томсонов английский посол в Петербурге Лофтус в очередной раз известил Горчакова, что «сближение аванпостов двух империй» в Центральной Азии нежелательно, и выразил надежду, что российский император не разрешит своим генералам продвигаться к Мерву.

Тогда же об активном противодействии движению русских в туркменскую пустыню выступил и сменивший на посту вице-короля Индии лорда Нотбрука лорд Литтон. Доклады капитана Напьера и других агентов заставили Литтона сделать вывод, что захват Ломакиным Кизыл-Арвата не был случайным, а представлялся «важным шагом в долгом, продуманном и хорошо подготовленном движении». Когда же Напьер сообщил, что русские были уже в каких-то ста пятидесяти милях от Мерва и Герата и Россия устанавливает с туркменами самые тесные контакты, Литтон уже не сомневался: над его Индией нависла новая угроза.

Сын известного английского писателя-фантаста Эдвард Литтон и сам был не чужд поэзии, издав несколько сборников стихотворений. Как всякий поэт, Литтон был склонен к преувеличениям и метафорам, которыми изобиловали его выступления и по политическим вопросам.

– Джентльмены! Если сложившаяся в Афганистане ситуация не изменится благодаря вмешательству нашего правительства, то за захватом русскими Ахал-Теке и Мерва обязательно последует захват Герата, как захват Ташкента последовал за захватом Чимкента! – напыщенно заявил он на совещании губернаторов провинций. – Занятие Герата означало бы установление российского влияния во всем Афганистане и его распространение до границ Британской Индии.

– Будет ли России позволено правительством занять Ахал-Теке и Мерв без сопротивления? – заволновались губернаторы.

– Я уже внес предложение министру иностранных дел предупредить Россию, что ее дальнейшее продвижение в Азии будет расценено Англией как повод к войне, – с удовольствием ответил Литтон. – При этом нам надо достигнуть взаимопонимания с Персией. Тегеран должен получить нашу поддержку для прекращения российского вторжения. Для этого следует добиться разрешения на размещение наших агентов с военным эскортом в Мешхеде или Серахсе и предоставления свободного доступа Англии к Мерву, – продолжил Литтон,

– Было бы хорошо, если бы наша армия помогла туркменам отбить вторжение русских, защитив Мерв! – подал голос губернатор Бенгалии.

– Над этим я также работаю! – снисходительно кивнул вице-король. – А теперь, джентльмены, прошу в гостиную на чашку чаю!

Из открытых окон резиденции вице-короля доносился дурманящий аромат ослепительно-белых франжипанисов, орхидей и огненно-оранжевых тигровых лилий. На садовых дорожках противно кричали многочисленные павлины…

B Лондоне предупреждения Литтона и Томсона не произвели особого впечатления. Даже Министерство по делам Индии не разделило беспокойств вице-короля. Министр Солсбери, прочитав послание из Калькутты, написал ответ в оскорбительно-надменном тоне. Суть ответа была такова: не следует поднимать панику из-за какого-то Мерва, когда на носу у России война с Турцией. Солсбери назвал Литтону причины, по которым Россия не нуждалась в Мерве, и поэтому не станет выбрасывать деньги и силы на бесполезную экспедицию. Солсбери писал: «Мой анализ ситуации показал, что в настоящий момент нет причин для волнения. Что касается Мерва, должно пройти много времени, прежде чем российская граница сможет быть передвинута вперед осторожными, постепенными шагами. Когда станет ясно, что захват Мерва является реальным, тогда и придет время объявить о необходимости применения военных сил. В настоящее время любая помощь, оказанная туркменам, только приведет к карательным мерам со стороны России и будет противоречить политике, заявленной правительством ее величества», то есть нейтралитету в грядущей русско-турецкой войне.

Политика России в Центральной Азии, как и вся Большая Игра в целом, не была изолированным явлением, что достаточно ясно продемонстрировала начавшаяся в апреле 1877 года война с Турцией. На тот момент отношение Англии к России было столь враждебно, что не исключалась возможность ее вмешательство на стороне Оттоманской империи, как это уже было в Крымскую войну. Поэтому за несколько недель до начала войны с Турцией Александр II провел особое совещание для рассмотрения мер, которые будут приняты в случае разрыва с Англией. Милютин указал, что единственное место, где Россия сможет эффективно угрожать Англии, – это Центральная Азия. На совещании обсуждался вопрос о действиях, которые бы удержали англичан от вступления в войну на стороне турок.

Тайный советник барон Торнау предложил заключить союз с Персией, пообещав ей турецкие регионы Неджеф и Кербелу. В этом случае Персию можно было бы использовать для наступления через Хорасан на Герат.

Генерал-губернатор Оренбурга Крыжановский разделял точку зрения Торнау:

– Только угроза Герату, исходящая из Хорасана, заставит Англию изменить свою политику. Но для этого нам нужна армия в сто пятьдесят тысяч человек.

Генерал-губернатор Туркестана Кауфман был иного мнения:

– Связывать себя обещаниями с персами не стоит, да и ста пятидесяти тысяч у нас нет. Лучше послать имеющиеся войска к Ширабаду на Амударье и к Мервскому оазису, а также достигнуть соглашения с афганским эмиром, который не переносит англичан.

Товарищ министра иностранных дел Гирс тоже был против военного союза с Персией:

– Это вызовет быструю ответную реакцию англичан, которая лишь усложнит ситуацию и лишит нас преимуществ, которые принес бы нам нейтралитет Тегерана.

Особые совещания имели исключительно рекомендательный характер. Окончательные решения принимались императором вместе с одним или двумя самыми близкими чиновниками. Как часто случалось, одним из них был именно Милютин, к чьим рекомендациям царь прислушивался.

Что касается самого Милютина, то он призвал к осторожности:

– При сложившихся политических и военных обстоятельствах военная операция с целью поколебать английское господство над Индией нежелательна. Да, наша демонстрация в Центральной Азии вызовет страх в Англии, чтобы парализовать ее силы в Индии. Но поведение Лондона в Европе может стать еще более враждебным и непредсказуемым. Лучше оставить пока Индию, как наш козырь в рукаве. Англичане о нем знают, но не знают, когда мы его выбросим.

Персию не следовало подвергать давлению британской морской мощи в Персидском заливе. К Афганистану нужно обратиться через отдельных доверенных лиц или с официальной миссией и уверить, что «продвижение наших подразделений ни в коем случае не является враждебным Афганистану, а, напротив, может стать даже преимуществом для него в качестве поддержки его независимости против англичан и при определенных обстоятельствах помощью против них».

Другие предложения Милютина касались перевооружения.

А чтобы уведомить потенциального противника о наших козырях, было решено не скрывать начавшегося переворужения Туркестанского военного округа, отправку военных отрядов к берегам Амударьи и перемещения их от Закаспийского региона к туркестанским оазисам.

Император Александр II одобрил все предложения Милютина и приказал их исполнять.

Англичане наш намек поняли, но пакостить не прекратили. Так, в мае английское правительство предостерегло Россию от попытки блокировать Суэцкий канал или занять Египет. В июле оно обсуждало вопрос о вступлении в войну, если Россия займет Константинополь. Одновременно английские войска высадились на Мальте, а Средиземноморский флот был пополнен.

Когда же турки были разгромлены и российские войска достигли предместий Константинополя, английский флот, как мы уже писали, двинулся туда же, что поставило две великие державы на грань войны. Что случилось бы, решись наши войска войти в Константинополь до ввода английской эскадры в Мраморное море? С военной точки зрения такой шаг был не только оправдан, но и логичен… при условии готовности России идти до конца в противостоянии с Англией и Австрией. Занятие Константинополя означало эскалацию конфликта, и дальнейшее развитие ситуации определялось бы тем, пойдет ли Англия на открытое военное столкновение или будет искать компромисс. На этот вопрос ответа в Петербурге не знали, и опасения перед перспективой войны перевесили – память о прошлой Крымской войне была еще слишком свежа…

Победы русского оружия на Балканах стремительно подняли авторитет России на Востоке. Престиж России рос, а влияние англичан столь же стремительно уменьшалось. Лишь уверенное поведение Дизраэли и Солсбери на Берлинском конгрессе, лишившем Россию ряда ее завоеваний, помогли несколько вернуть утраченное было положение англичан в Тегеране. Английский резидент в Тегеране Рональд Томсон жаловался:

– Персидские чиновники не допускают возможность применения нами силы против Персии, ссылаясь на дружбу с Россией. Это грозит дальнейшим ухудшение отношения к нам, если Калькутта не выделит нескольких мешков с золотом на подкуп.

В своих донесениях в Лондон Томсон писал, что, по его информации, Персия дала якобы тайное обещание уступить территории в Закаспии России.

– Англии следует занять остров Харг, угрожая Персии оккупацией провинции Хорремшехр. Осуществив ее, мы получим множество стратегических преимуществ, а русские будут колебаться перед выбором: применить силу, спасая Персию, или бросить ее на произвол судьбы.

7 июля 1878 года Рональд Томсон телеграфировал вице-королю Индии сообщение о высадке русских войск в Чикишляре. Через две недели он доложил в Индии, что необходимо настоять на том, чтобы персы не допустили военных действий.

Томсон предпринял все усилия, чтобы убедить персидское правительство выступить против российских военных приготовлений.

В это время поверенный в делах России в Тегеране Иван Зиновьев предупредил персидского шаха, что Россия будет самым активным образом противодействовать присоединению туркменских оазисов.

– Неужели вы желаете новой войны с Россией? Неужели прошлые войны не убедили вас, что с нами гораздо лучше дружить? – откровенно заявил он шаху. – Наша армия сегодня сильна, как никогда. Недаром мы только что разбили турецкого султана, который униженно просил у нашего государя пощады!

Шах Насреддин такому повороту даже обрадовался. На самом деле пусть лучше англичане выясняют отношения из-за туркмен между собой, не втягивая в свои разборки Тегеран! Дело в том, что совсем недавно, в 1861 году, многотысячное персидское войско было разгромлено у Мерва объединенными силами туркменских племен. После этого персидских рабов на среднеазиатских невольничьих рынках продавали по цене барана. Поэтому, если те или другие приберут к рукам и наведут порядок у буйных соседей, будет только лучше.

– Честно сказать, я опасаюсь иметь дело с этими разбойниками. Если вы найдете на них управу, мы будем только рады! – столь же откровенно ответил он Зиновьеву.

Настырному же Томсону шах велел передать:

– Я предпочитаю в качестве соседей в Ахал-Теке и других туркменских оазисах русских, а не разбойных туркмен. Поэтому ссорится с русским царем из-за кучи песка не стану!

Это был резкий разворот во внешней политике Тегерана. Воистину говорят, что доброе слово с винтовкой действует куда более убедительно, чем просто доброе слово…

Вскоре английский резидент капитан Напьер, собиравший разведывательные данные среди туркменских племен и пытавшийся подвигнуть их на войну с нами, сообщил, что персидские власти полностью переменили свою позицию и уже готовы снабжать российские войска в Закаспии.

В конце июля, как мы уже писали, в Афганистан прибыл со своей миссией генерал-майор Столетов, готовый в случае чего возглавить афганские войска против англичан. Одновременно русские кавказские батальоны пересекали Каспий и готовились выступить в поход к Ахал-Теке, Мерву и Герату. Чем бы все это закончилось, неизвестно, но успешное заключение Берлинского конгресса и окончательное подписание русско-турецкого мира обстановку несколько разрядило. Но Россия отказываться от своих планов в Средней Азии не собиралась. Чтобы держать англичан в тонусе, Россия должна продолжить движение к Герату через Ахал-Теке и Мерв, тем более что ослабленной войной в Афганистане Англии было тогда не до этих далеких оазисов.

В 1880 году в Англии состоялись очередные выборы в парламент. Помимо всего прочего, от этого зависел и дальнейший ход Большой Игры. Королева Виктория и ее верный премьер Дизраэли рассчитывали на победу тори, но английское общество было настроено в пользу Гладстона. В результате он был избран в парламент от Мидлотианского округа и в 1880 году занял премьерское кресло.

– Пришел конец правлению безумного калифа, – радовался Гладстон, выпроваживая с поста своего предшественника.

Приличных слов по поводу выборов у Виктории не нашлось.

– Это не премьер, а наместник дьявола на земле! – закричала королева, узнав об избрании своего недруга.

…После того как Персия умыла руки от туркменских оазисов, пришла очередь действовать нам. Поэтому сразу же следом за высадкой войск в Красноводском заливе там началось строительство крепости.

Начальник Закаспийского военного отдела и командир Красноводского отряда генерал-майор Ломакин был настроен решительно:

– Племена теке нам враждебны, они нападали на русские транспортные средства и лагеря, стреляли в русских солдат. Остается только одно – истребить это бандитское гнездо, стыд и позор нашего времени!

Офицеры Красноводского отряда буквально рвались в бой. Своего командира они полностью поддерживали:

– Мы, кавказцы, лупили и турок, и персов, гоняли по горам неистовых черкесов! Нам ли не справиться с какими-то дикими кочевниками!

Кавказцев вразумляли немногие представители Туркестанского корпуса:

– Господа, поверьте, ваше шапкозакидательство здесь выйдет боком. Уж не знаем, насколько сильны в горах ваши черкесы, но пустынные туркмены – воины отменные, и сражаться с ними следует по всем законам военной науки, иначе быстро лишишься головы.

В 1877 году в Петербурге было решено утвердиться на краю оазиса в урочище Кизил-Арват, на краю Ахалтекинского оазиса, иными словами, не уничтожить осиное гнездо разбойников-работорговцев, а только его потревожить.

Такое решение в Красноводском отряде понимания не нашло.

– Если бить, то следует бить так, чтобы нос набок и зубы в горсть, а не шлепать ладошкой по щеке. Половинчатость решений приведет лишь к тому, что туркмены станут еще наглее! – вполне резонно заявляли офицеры Ломакину.

Тот лишь разводил руками:

– Господа! Я прекрасно вас понимаю и разделяю ваши мысли. Но мы люди государевы, а приказ есть приказ! Поэтому будем ворошить осиное гнездо, а там уж как получится!

…Неудачная идея была еще неудачнее выполнена. Двинувшийся в том же году на Кизыл-Арват генерал-майор Ломакин не рассчитал средств снабжения и, заняв указанный район, должен был затем спешно убраться обратно ввиду недостатка продовольствия. В 1878 году штаб Кавказского округа вновь предписал Ломакину предпринять «усиленную рекогносцировку» Ахалтекинского оазиса. В 1878 году Ломакин выступил из Чикишляра и занял кишлак Чат, расположенный при слиянии рек Атрека и Сумбара. Там он построил укрепление и оставил небольшой гарнизон. После этого основная часть отряда ушла обратно. Это был большой психологический промах. Поход серьезного русского отряда туда и назад был истолкован туркменами как еще одна неудача русских. После этого во всех окрестных землях только и было разговоров, что текинцев никто не может победить – даже русские. Разумеется, после этого текинцы не смирились, а, наоборот, участили свои нападения. Их отряды стали появляться не только под Красноводском и вокруг Чата, но и на полуострове Мангышлак, а затем даже напали на Чикишляр. В том же году текинцы приступили к строительству мощной крепости на холме Денгиль-Тепе, который русские стали называли Геок-Тепе. К большой войне с русскими теперь они готовились со всей серьезностью.

Весной 1879 года в Петербурге было все же принято решение о покорении Ахалтекинского оазиса. Возложена эта задача была на Кавказский корпус. Его командующий великий князь Михаил Николаевич усилил Красноводский отряд, а на должность его командира прислал кавказского генерал-лейтенанта Лазарева. Новый командующий был известным храбрецом, отличился при штурме Карса и умел воевать в горах, но в пустыне оказался первый раз в жизни, не имея о ней никакого представления.

В экспедиционный отряд было назначено 16 батальонов, 18 казачьих сотен, два эскадрона кавалерии и 34 орудия – по меркам Средней Азии огромные силы. В успехе экспедиции никто не сомневался. По занятии оазиса Ахал-Теке планировалось приступить к занятию Узбоя (старого русла Амударьи), устроив укрепления в селении Игды или в другом удобном пункте для обеспечения красноводско-хивинской караванной дороги.

Лазарев прибыл уже перед самым выступлением в поход. Поэтому отряд в поход готовил Ломакин, ставший теперь заместителем Лазарева.

Предварительные расчеты по сбору перевозочных средств не оправдались, поэтому отряд пришлось сокращать в соответствии с грузом, который могли поднять верблюды, – до восьми батальонов пехоты, десяти казачьих сотен и 16 орудий, то есть ровно наполовину. Это сразу перечеркивало все первоначальные планы. Но Лазарев решил выступать в таком сокращенном составе.

В середине июня, дабы воспрепятствовать текинцам отвести воду из реки Сумбара, наш авангард занял кишлак Дуз-омул, а затем Каракала. Туда затем двинулись и главные силы отряда.

Увы, герой штурма Карса полностью пренебрег организацией продовольственного обеспечения, а вскоре и сам скончался в пути от жары. При погребении Лазарева у пушки, производившей салют, вдруг рассыпались колеса, что было солдатами растолковано как дурное предзнаменование…

После смерти генерал-лейтенанта Лазарева отряд снова возглавил генерал-майор Ломакин. Ничего хорошего из этого не вышло. К стенам главной текинской крепости Геок-Тепе 28 августа дошло лишь три тысячи солдат с заморенными верблюдами, с весьма ограниченном количестве продовольствия и боезапаса. В таких условиях ни о какой осаде речь идти уже не могла. Вся надежда была на быстрый и успешный штурм.

Поэтому штурм начался в тот же день после короткой артподготовки из восьми полевых пушек. При этом точных рекогносцировок произведено не было, вследствие чего были атакованы самые сильные форты.

В результате текинцы не только отбили штурм, но и сами успешно контратаковали. Из трех тысяч человек в том бою мы потеряли около полутысячи. Текинцев было перебито до двух тысяч. Но победа осталась именно за ними.

Утром следующего дня наши войска начали отход. После поражения Ломакина престиж России в Средней Азии сильно пошатнулся. Английская пресса ликовала. Для Лондона это был отличный повод сгладить чувство горечи за разгром от афганцев под Майвандом.

Начальник штаба Красноводского отряда полковник Петрусевич с горечью писал в те дни: «Ахал проходит через российские линии связи от Каспийского моря в Туркестан. Россия нуждается в удобном маршруте к Герату. Отступление российской армии к Красноводску нанесло ущерб ее престижу, который необходимо восстановить».

Встал вопрос: а что делать дальше? Эмир Бухарский советовал идти на Геок-Тепе не менее как со стотысячной армией. Хивинский хан предлагал, что самое лучшее вообще отказаться от дальнейших предприятий против Геок-Тепе.

В сентябре военный министр Милютин записал в дневнике: «Неудача наша поднимет дух противника, уронит наш престиж в крае и будет радостью для наших европейских врагов».

Через несколько дней, находясь в том же меланхолическом расположении духа, военный министр сделал следующую запись: «Счастливее нас англичане: все невзгоды для них обращаются в выгоду. Есть известия уже о вступлении английских войск в Кабул».

Итак, этот раунд Большой Игры мы с треском проиграли. Теперь необходимо было отыграться, и чем быстрее, тем лучше.

В течение зимы 1879/80 года ахалтекинский вопрос обсуждался в Петербурге на особом совещании под руководством великого князя Михаила Николаевича с участием Милютина, Гирса, начальника Генштаба, министра финансов и других лиц, включая будущего губернатора Закаспия полковника Куропаткина. Как всегда, мнения участников совещания разделились.

Против нового похода в Ахал-Теке возражал восьмидесятилетний канцлер Горчаков. Но здоровье уже не позволило ему проявлять активность, а затем Горчаков вообще уехал в длительный отпуск, закончив на этом свою политическую карьеру. Оставшийся за него товарищ (заместитель) министра Гирс занял позицию осторожную и компромиссную. При этом он старался ни в чем не перечить военному министру Милютину, которого признавал умнее себя. Поэтому на протяжении следующих двух лет Милютин, как шептались злословы, фактически возглавлял не только русскую армию, но и внешнюю политику России.

Начальник Главного штаба граф Гейден и министр финансов Грейг предлагали оставить все попытки завоевать оазис Ахал-Теке и даже «совсем очистить Закаспийский край», а вместо дорогостоящих военных экспедиций заняться постройкой железной дороги Оренбург – Ташкент. В свою очередь Милютин, министр иностранных дел Гирс и генерал Обручев настаивали на продолжении наступательных действий в Закаспии.

– Всякий шаг назад в Азии будет для нас гибельным! – настаивал Милютин. – Или вы думаете, что англичане просто так усиленно строят сейчас железную дорогу от Инда до Кандагара? При этом нам следует торопиться решить ахалтекинский вопрос, пока они завязли в Афганистане. Потом будет уже поздно.

– Без занятия этой позиции Кавказ и Туркестан будут всегда разъединены, ибо остающийся между ними промежуток будет захвачен англичанами, – поддерживал его Гирс.

– Получив доступ к Каспию, англичане быстро распространят свое влияние на все прикаспийские области. И что мы тогда будем с ними делать? Коптить или вялить? – иронизировал генерал Обручев.

– Но это опять непредвиденные расходы! – воскликнул министр финансов Грейг.

– В данном случае речь идет о вещах куда более значимых, чем горсть империалов! – резко оборвал его Милютин. – Речь о судьбе России!

В результате, заслушав доклады генерал-майора Генштаба Глуховского и полковника Куропаткина, члены совещания большинством голосов решили следующей весной послать новую экспедицию в Ахал-Теке. Главной целью ее должен был стать захват крепость Геок-Тепе. Теперь решающее слово было за императором.

1 марта 1880 года, ровно за год до своей трагической гибели, Александр II принял окончательное решение – экспедиции на Ахал-Теке быть! При этом он запретил любое перемещение к следующему туркменскому оазису – Мерву и переход через персидские земли. Неофициальным политическим руководителем кампании был назначен наш посланник в Тегеране Иван Зиновьев.

Теперь в Петербурге уже лихорадочно думали, как решить нерешаемую задачу со взятием Геок-Тепе и навсегда покончить с текинским разбойничьим гнездом. Новый командующий Закаспийским отрядом генерал Тергукасов привел войска в порядок и заявил, что готов покорить Ахалтекинский оазис за пять лет при затратах в 40 миллионов рублей. Штаб Кавказского округа тоже представил свой план, настаивая на назначении во главе экспедиции кого-нибудь из кавказских генералов. О сроках похода в Тифлисе вообще промолчали.

Ознакомившись с кандидатами на должность командующего походом, Александр II забраковал все предложенные ему кандидатуры.

– Есть только один человек, кто сможет совершить невозможное! – сказал он, отодвигая от себя кипу бумаг и карт.

И вызвал из Минска в столицу героя Плевны и Шейнова 37-летнего командира 4-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Скобелева.

– Как бы ты действовал против туркменцев в Ахалтекинском оазисе? – спросил его император.

Опытный туркестанский вояка, Скобелев лишь прищурился:

– Прежде всего, я сосредоточил бы нужное количество припасов, от провианта до снарядов и верблюдов. Во-вторых, я бы двигал вперед войска только по мере накопления всего необходимого, а когда все было бы готово, решительным ударом покончил с текинцами.

– Прошу тебя не отступать от этого плана. И не делай крайне опасных шагов назад, ибо это в глазах Англии станет выражением нашей слабости и даст еще большую смелость нашим противникам!

– Можете в этом не сомневаться! – честно глянул в глаза императору Скобелев.

– И вот еще, – подумав, сказал Александр. – Не торопись. Грейг нашел деньги на строительство Закаспийской железной дороги, так что по ней прямо к туркменским разбойникам в гости и приедешь!

– Ну, это уже как получится, – усмехнулся генерал-лейтенант.

Из Зимнего дворца Скобелев вышел уже полномочным начальником экспедиции.

Начальнику Генерального штаба генералу Обручеву генерал-лейтенант поставил ультиматум:

– Я буду воевать, как воевали Суворов и Бонапарт, успехи коих были обусловлены полной независимостью от вмешательства начальников, политиканов и дипломатов!

Обручев был человеком умным.

– Согласен, что нельзя ставить начальника, выполняющего самостоятельную задачу на краю империи, в положение, затрудняющее развитие его способностей. Формально вы будете подчинены командующему Кавказским корпусом, но никаких указаний из Тифлиса к вам поступать не будет.

– Меня это устраивает! – кивнул Скобелев.

– Главное, чтобы был результат!

Покидая Петербург, Скобелев заставил морское ведомство назначить на Каспий начальником морской части героя минувшей русско-турецкой войны капитана 2-го ранга Степана Макарова.

– Отлаженные морские коммуникации – половина дела! – заявил он в морском министерстве.

Садясь в вагон, Скобелев послал по телеграфу в Закаспийский край свой первый лаконический приказ: «Подтянуться!»

Одновременно была начата подготовка к строительству Закаспийской железной дороги.

– Сразу за войсками должны были идти железнодорожные строители! – распорядился Скобелев.

1 мая 1880 года на Каспий прибыл Макаров. Он сразу привлек к военным перевозкам не только суда Каспийской флотилии, но и мобилизовал все пароходы общества «Кавказ и Меркурий». Кроме того, зафрахтовал свыше сотни частных парусных шхун.

Для участия в экспедиции было выделено по три батальона от полков 19-й пехотной дивизии и по одному батальону от Ширванского, Дагестанского и Апшеронского полков. Конница состояла из двух эскадронов Тверского драгунского полка и двух сотен Таманского конного полка. Общая численность пехоты и конницы составила семь тысяч человек. Артиллерия отряда насчитывала 40 орудия. Кроме того, из Закаспийских укреплений Скобелеву было выделено 16 мортир и 20 мелких пушек. А предусмотрительный капитан 2-го ранга Макаров взял из арсенала Каспийской флотилии пять скорострельных 10-ствольных картечниц с матросами.

– По туркестанскому опыту знаю пропорцию – рота наших солдат равна тысяче неприятелей. У нас 46 рот и 11 эскадронов и сотен – всего 8000 штыков и шашек. Значит, можем спокойно драться с 80 тысячами туркменцев! – рассчитывал свои силы Скобелев.

7 мая 1880 года генерал-лейтенант Скобелев высадился у Чикишляра. За четыре версты от берега он спустил в море своего знаменитого белого коня, благополучно доплывшего.

Увидев, как конь, отряхиваясь, выбрался на сушу, Скобелев улыбнулся:

– Ну, это добрый знак! Теперь я просто уверен в успехе нашей экспедиции!

Высадившись, он провел рекогносцировку побережья Михайловского залива с начальником штаба полковником Гродековым и капитаном 2-го ранга Макаровым, выбрав место закладки будущей Закаспийской железной дороги. После чего приказал немедленно приступить к работам. При этом, оценив реальную ситуацию, Скобелев решил не полагаться на железную дорогу, строительство которой было сопряжено с огромными трудностями. Шпалы, рельсы, телеграфные столбы и уголь предстояло доставлять морем.

– Паровозы – это, конечно, хорошо, – сказал, поразмыслив, Скобелев, – но ставку будем делать все же на верблюдов.

Именно тогда Скобелев сформулировал свою знаменитую формулу успеха боевых действий в Средней Азии:

– Верблюды, верблюды и еще раз верблюды!

По самым скромным подсчетам, верблюдов надо было не менее двадцати тысяч. Поэтому их сразу начали закупать по всей Средней Азии от Хивы до казахских степей.

Тем временем пароходы и шхуны непрерывно сновали поперек Каспия, завозя припасы. Всего были доставлены более двух миллионов пудов грузов. Чтобы уменьшить число едоков и ускорить накопление запасов, Скобелеву вскоре пришлось вернуть обратно на Кавказ три батальона.

Надо сказать, что Скобелев постарался максимально облегчить походную жизнь подчиненных. Из снаряжения каждому солдату полагались: поясной ремень, ранец, две поясные патронные сумки и штыковые ножны и ружье со штыком. Он окончательно отказался от неудобных и громоздких ранцев из телячьей кожи, заменив их удобными и простыми сухарными мешками, которые тут же прозвали «богомольными». В мешке каждый солдат нес с собой запас сухарей на три дня, патроны, пару запасных сапог, две рубахи, подштанники, две пары портянок, полотенце, принадлежности для чистки оружия и личную мелочь. Скатанную шинель надевали через левое плечо поверх снаряжения. У каждого на поясе жестяная, обшитая сукном водоносная фляга. Несли и положенный котелок для варки еды. Увидев, что некоторые солдаты щеголяют вместо сапог в самодельных лаптях, Скобелев не стал их запрещать, так как лапти были куда более удобны в пустыне, чем тяжелые сапоги.

Любопытно, что Скобелев думал о досуге подчиненных, о мячах для солдат и кеглях для офицеров, о прачках и даже о проститутках, которых в документах деликатно именовали «практикантками».

Тыловых чиновников Скобелев инструктировал так:

– Солдат кормить до отвала и не жалеть того, что испортится!

В Закаспийский край Скобелев вытребовал все новинки военной техники – картечницы, оптическую и электрическую сигнализацию, узкоколейки Дековилля, аэростаты, холодильники, опреснители, электрические фонари Яблочкова и даже солнечный телеграф-гелиограф. Гелиограф отличали простота устройства и применения, портативность и отсутствие проводов, которые так легко перерезать. Несколько гелиографов были выписаны из Петербурга и даже из Лондона. В добавление к гелиографу были заказаны особые сигнальные фонари с распылителями скипидара, дававшими огромное яркое пламя, что обеспечивало круглосуточную связь на сравнительно большом расстоянии в условиях степи и пустыни.

– Азию надо бить по загривку и по воображению! – говорил Скобелев.

Невесть откуда появившиеся с товарами персидские купцы заклинали наших солдат:

– Никогда не сходитесь с текинцами врукопашную, так как храбрее и сильнее их нет никого на свете!

– Ну, это мы еще поглядим, каковы они супротив нашего штыка будут! – отвечали наши.

По мере увеличения поставок с западного берега моря усилился накал войны с расхитителями казенного добра. Недобросовестные интенданты были отправлены Скобелевым под суд, а затем и дальше – на каторгу, что вселило страх в сердца остальных. Мошенников из числа армянских и азербайджанских купцов вразумлял домашними средствами полковник Арцишевский.

– Кулак и доброе слово всегда более убедительно, чем одно лишь доброе слово!

Действуя основательно, Скобелев в первую очередь решил овладеть находившимся по дороге на Геок-Тепе Кизыл-Арватским оазисом и создать там базу для последующих действий против Геок-Тепе.

23 мая отряд Скобелева выступил из Чикишляра и 31-го занял главный кишлак этого оазиса Бами на северной стороне Копетдага. В течение последующих пяти месяцев туда было постепенно перевезено 800 тысяч пудов разных припасов. Таким образом, оперативная база была вынесена сразу на четыреста верст вперед, и теперь только каких-то сто верст отделяло русских от Геок-Тепе. Как раз в это время в оазисе поспела и пшеница, которая обеспечила войска хлебом. Помимо этого, Скобелев приказал развести здесь огороды.

– Надо, как можно, упростить задачу снабжения, поэтому мы заставим пустыню кормить экспедицию!

Не забывал командующий со своим штабом и о разведке. С этой целью он предпринял разведывательный набег на Геок-Тепе, взяв с собой минимум людей.

1 июля рекогносцировочный отряд выступил и 8-го благополучно возвратился в Бами. Разведка удалась блестяще. Дойдя до Геок-Тепе, Скобелев обошел крепость с «музыкой» и, отразив с незначительным уроном натиск текинцев, через неделю вернулся в Бами. Дерзкая вылазка произвела сильное впечатление на текинцев и подняла дух наших войск.

Историк пишет: «На подступах к аулу (Геок-Тепе. – В.Ш.) произошла встреча с конными текинцами. В этой стычке Скобелев продемонстрировал не знавшим его солдатам и офицерам свои качества солдатского кумира. Русский отряд отражал атаку текинцев очень несовершенными в те годы ракетами. «Первая ракета, – по словам очевидца, – не пошла вовсе, засела в станке и шипит, станок упал, окружающие пригнулись. Скобелев был тут же и, дав шпоры лошади, храпевшей и бившейся от страха, заставил ее сделать прыжок и стать над станком. Грянул взрыв, окутавший Скобелева дымом. Когда дым рассеялся, он предстал перед глазами пораженных свидетелей целым и невредимым, с самым спокойным выражением лица. По бокам и брюху его белого коня струилась кровь из трех или четырех ран. В нескольких шагах по земле катался в предсмертных судорогах казак с пробитой грудью и животом. Загремело «ура!», полетели вверх фуражки. Первый номер второго станка, не медля ни минуты, приблизил левой рукой фитиль, сотворив правою крестное знамение. С шипением вылетела ракета и угодила как раз в толпу текинцев. Казак на месте же получил Георгиевский крест». Демонстрация была эффектной, хотя, строго говоря, в той ситуации генерал поступил единственно правильным способом – прикрылся конем. Конь получил поверхностные ранения. Как бы то ни было, Скобелев продемонстрировал не только отменное мужество, но и точный расчет».

Помимо всего прочего Скобелев решил оборудовать вспомогательную продовольственную базу на персидской территории.

Когда Макаров спросил, зачем это нужно, Скобелев хитро сощурился:

– Я не исключаю, что по занятии Геок-Тепе мы пойдем на Мервский оазис и покорим весь край до афганской границы. Тогда персидская база и пригодится.

Вскоре российский посланник в Персии Зиновьев получил на это разрешение шаха, о чем известил Скобелева. Тот, не доверяя вороватым подрядчикам, поручил это хозяйственное мероприятие своему начальнику штаба полковнику Гродекову, хорошо знакомому с Персией. Гродеков подобрал команду в составе нескольких офицеров и переводчиков. Миссия прибыла в Персию в военной форме, что вызвало возмущение персидских властей. Шах потребовал от Зиновьева объяснения, а британский посол Томпсон заявил:

– Если в Персии отныне хозяйничают русские офицеры, то я тоже пошлю по городам Персии своих офицеров!

Скандал, впрочем, удалось замять. Но Гродекову с подчиненными пришлось переодеться в штатском платье. Надо сказать, что Гродеков оказался превосходным подрядчиком. Он интриговал, подкупал местные власти, устраивал богатые обеды с обильной выпивкой для нужных людей, дерзко противодействовал английским агентам, которые пытались вызвать народное возмущение, направленное против русских, и полностью переиграл англичан. Наконец, Гродеков сумел богатыми подарками местным правителям нейтрализовать армянских купцов, решивших скупить весь хлеб в Хорасане и затем продавать его нашим же по высокой цене. В конце концов стараниями Гродекова местные власти изгнали армянских скупщиков из города. В целом за два месяца миссия Гродекова заготовила за два месяца немалые запасы ячменя, муки, соли, масла, риса и гороха в пяти складах. Всего в одном переходе от Геок-Тепе он сосредоточил 146 тысяч пудов провианта. В результате экспедиционный отряд получил огромный продовольственный резерв, который впоследствии нас очень выручил.

Наконец 24 ноября был объявлен генеральный поход на Геок-Тепе. Роты выходили в поход в течение четырех дней поэшелонно. За войсками тянулись кибитки вездесущих маркитантов-армян, у которых можно было купить все от портянок до шампанского. Цены, разумеется, были заоблачными. Но кто на войне думает о деньгах!

Переход по пескам был труден. Кто-то из литераторов прошлого так сказал о туркестанских песках: «Зловеще молчаливо тянутся бесконечные желтые пустыни Туркестана… Возьми песок в руки и гляди… Он красноват… Текинцы говорят: «От крови!» Все может быть… Ведь вся история Туркестана, от древних времен, написана кровью…»

Солдаты шли и шли по песчаной мертвой пустыне. Даже неприхотливый саксаул был здесь редкостью. Глядя на бесконечную серую равнину, делалось как-то жутко.

– Воистину погибельное место, – сказал Гродеков, подъехавшему к нему Скобелеву. – Прислушайтесь, Михаил Дмитриевич! Даже в стоне ветра чудится мольба: «Воды! Дайте воды!»

Скобелев прислушался, затем мотнул головой:

– Вечно вы, Николай Иванович, что-то придумаете!

И, дав коню шенкелей, помчался в голову эшелона.

1 января 1881 года Скобелев занял кишлак Янги-Калу в двух верстах к югу от форта, сделав его своей передовой базой. Селение это обороняло полторы тысячи текинцев, которые не оказали упорного сопротивления, так как не придавали особого значения удержанию этого пункта. Для нас же занятие Янги-Кала было важно в том отношении, что оно отдавало дорогу в оазис и ручей Секин-Яб, который снабжал водой Геок-Тепе. В кишлаке сразу же было заложено укрепление, названное Самурским.

Там же были устроены интендантские, провиантские и артиллерийские склады. Вскоре в укреплении сосредоточились главные силы отряда – более семи тысяч человек.

А через несколько дней туда подошел совершивший дерзкий марш через пески из Хивы отряд полковника Куропаткина – семисот солдат с 900 верблюдами. Прибытию своего старого боевого товарища Скобелев был очень рад. Обняв его при встрече, командующий сказал:

– Ах, Алеша! Судьба породнила нас боевым братством со второго штурма Андижана, в траншеях Плевны и на высотах Балканских! Теперь же испытает и туркменскими песками!

Посылка отряда Куропаткина имела большое моральное значение для племен Средней Азии, продемонстрировав им, что непобедимые доселе текинцы уже не в силах препятствовать сообщениям Туркестана с Закаспийским краем.

После этого войска начали готовиться к решающему броску на Геок-Тепе.

Крепость Геок-Тепе стояла на большом и довольно крутом холме, что серьезно затрудняло и осаду, и штурм. За Геок-Тепе начинался непосредственно сам Ахалтекинский оазис и кончалась песчаная пустыня. Сама крепость представляла собой неправильный четырехугольник, обнесенный стенами. Стены состояли из четырехметровой земляной насыпи и глины. Стены не боялись нашей артиллерии – снаряды просто вязли в глине.

Совсем недавно из Индии в Геок-Тепе приезжал английский инженер лейтенант Батлер, который серьезно модернизировал текинские укрепление.

Силы текинцев исчислялись до 50 тысяч. За оружие взялись от мала до велика. У половины воинов имелись английские и русские винтовки, а также старые самопалы огромного калибра, бившие с сошника на две тысячи шагов. Шашки и кинжалы были у всех. Однако на все войско имелось лишь несколько пушек, но это не беспокоило текинского предводителя Тыкма-сардара. Он решил полевых сражений русским не давать, а запереться и отсидеться в крепости Геок-Тепе. Ранее это ему уже удалось.

Ханы и ишаны на совете-маслахате решили сопротивляться до последней крайности. Все были убеждены, что русские не решатся на штурм, а если и решаться, то легко будут отбиты. Стены толщиной в три сажени не боялись нашей артиллерии – снаряды просто вязли в глине. Поэтому решили, что обойдется и на этот раз. Кроме того, текинцы были уверены, что русские, как и в предыдущие кампании, в конце концов должны отступить из-за недостатка продовольствия.

Опасаясь, что текинцы, не ожидая штурма, уйдут на север в пески, Скобелев решил перерезать им этот путь и занять сад напротив северо-восточного угла крепости. Занятие этой позиции было возложено на генерал-майора Петрусевича, который с дивизионом драгун и тремя казачьими сотнями выступил туда. Однако, воспользовавшись сильным туманом, текинцы вовремя заняли сад и встретили отряд Петрусевича выстрелами.

Спешив отряд, Петрусевич тотчас же повел его в атаку, но казаки и драгуны подверглись огню со всех сторон.

Приказав спешить людей, генерал Петрусевич вместе с Эристовым и несколькими драгунами подскакал к стенам калы (глинобитное укрепление) и въехал через узкий проход в ее внутренний двор, где сразу очутился против толпы текинцев. В момент появления Петрусевича текинцы дали залп, сваливший нескольких драгун… Не теряя хладнокровия, Петрусевич, обернувшись к подчиненным, крикнул:

– Драгуны, вперед! Ура!

И вместе с князем Эристовым бросился на текинцев в шашки. В упор им раздалось несколько выстрелов… Смертельно раненный, Петрусевич, падая с лошади, тихо проговорил:

– Не робейте! Спасите!

И упал на землю… Несколько текинцев, кинувшись вперед, успели схватить тело умирающего и оттащить его к себе, но в ту же минуту князь Эристов с прибывшим к нему сотником Исаковым и несколькими драгунами врубились в толпу и отняли телo.

В это время в проход и через заднюю стену быстро лезли спешившиеся казаки и драгуны, которые тут же бросались рубиться на шашках…

В тот момент, когда генерал Петрусевич с Эристовым и другими бросился к входу в калу, спешившиеся казаки также кинулись вслед за ними, но узкий проход в нее, дававший возможность пролезть только двум человекам, задержал их на некоторое времени. Текинцы, стрелявшие из-за гребней стен, отгоняли казаков, стоявших под ними, шашками, но те в свою очередь старались схватить дула их длинных ружей…

Услышав сильную перестрелку, князь Голицын, находившийся с полусотней в другой стороне, поспешил на помощь через сад. Но едва только он дал шпоры лошади, перескочил через ограду, как на него кинулось несколько текинцев. Не успев обнажить шашки, Голицын пустил в дело плеть и нанес ею несколько ударов по лицу опешивших врагов, которых добили подоспевшие казаки…

После упорной борьбы, израсходовав почти все патроны и атакуемые подходившими из крепости подкреплениями, отряд с потерями отступил.

Не более четверти часа тело Петрусевича находилось в руках текинцев. Но то, что они с ним сделали, поразило даже видавших виды. Руки и ноги у генерала были отрублены, губы и уши вырваны, глаза выколоты. Из спины вырезаны ремни…

Смерть Петрусевича потрясла Скобелева.

– Я потерял в нем правую руку, – говорил он. – Такие люди, как Петрусевич, незаменимы – это фанатики дела, им не нужны подмостки.

В могилу Петрусевича положили убитых вместе с ним драгуна и казака. Это вызвало одобрение солдат.

– Перед Богом все равны! – шептались они.

Участник Ахалтекинской экспедиции А.Н. Маслов рассказывал о тактике действий противника так: «Текинцы крадутся чрезвычайно быстро и тихо и затем сразу, как один, бросаются в шашки. Большинство из них идут на вылазку босыми, с засученными рукавами и подвернутыми халатами. При этом, несмотря на отсутствие строя, существует известная организация. Впереди идут собственно бойцы, отчаянный народ, которые с диким криком «Аллеман! Али! Магома!» бросаются в атаку. Большинство вооружены тяжелыми хорасанскими шашками; у кого их нет, тот идет с плохо выкованным копьем или штыком от отнятого у нас ружья; подле убитых находили простые овечьи ножницы, навязанные на кривую палку… Затем следуют санитары, которые быстро и с самоотвержением выносят из свалки убитых и раненых, так как у мусульман, а особенно у текинцев, считается стыдом оставить товарища на поле брани без погребения. Сзади всех идут аламанщики (грабители), на обязанности которых лежит забирать оружие и что попадается от убитого неприятеля и скорее тащить в крепость; это обыкновенно молодежь – мальчики 14–15 лет, которые, впрочем, иногда увлекаются и лезут вперед, где и гибнут такими же героями, как и старики. Исполняют они свое дело с необыкновенной быстротой и ловкостью и в несколько минут успевают собрать все оружие и патроны, оставленные в траншеях, и раздеть почти догола убитых. Текинцы сложены атлетами и рубят сильно и ловко. Раненные шашками имеют ужасный вид. У некоторых убитых от удара разлетались черепа, а у иных лица были до того исполосованы и изуродованы, что труп трудно было признать по лицу».

После неудачной попытки Петрусевича, ввиду слабости отряда, Скобелеву пришлось отказаться от идеи блокировать крепость с севера. Опасаясь внезапного нападения туркмен, он держал войска компактно, без плотного обложения крепости. А в Геок-Тепе чуть ли не ежедневно приходили подкрепления. Перепады погоды тоже оставляли желать лучшего. Ночью мог идти снег, а днем температура поднималась до +25 градусов.

Вечером 28 декабря четыре тысячи вооруженных холодным оружием текинцев внезапно сделали успешную вылазку.

Командир 4-го Апшеронского батальона князь Магалов со своими офицерами и частью солдат, находясь во второй параллели, спокойно поджидал очередной смены, как вдруг, неожиданно для всех, на траншею бросается масса полуобнаженных, с шашками в руках, текинцев… Натиск был так внезапен и стремителен, что солдаты едва успели сделать несколько выстрелов, как на головы их с насыпи посыпались шашечные удары… Одним из первых был убит и Магалов.

Нападавшим удалось ворваться в траншеи и после ожесточенной схватки овладеть двумя осадными батареями и редутом, причем большинство их защитников были изрублены, захвачено орудие, а оставшиеся в живых отступили к следующему редуту. Этим редутом и расположенной рядом с ним батареей текинцам уже овладеть не удалось благодаря стойкости стрелков 13-го туркестанского батальона и артиллеристов, державшихся до прибытия подкреплений. В азарте текинцы кинулись было дальше, но были встречены моряками лейтенанта Шемана, который несколькими залпами из морских картечниц сдержал натиск. В это время на текинцев кинулся в штыки и Красноводский батальон. После этого текинцы окончательно смешались и обратились в бегство.

Последствия вылазки из крепости видел своими глазами военный врач А.В. Щербак: «Траншеи полны солдат. Прижавшись к насыпи, судорожно сжимая ружья, все напряженно вглядываются в черную мглу. Другие быстро двигаются на площади, между параллелями. На перевязочном пункте Красного Креста, освещенном несколькими фонарями, лежат, покрытые серыми шинелями, не то убитые, не то раненые. Тут суетня. Приближаясь к батарее и редуту, спотыкаешься о трупы. Чем ближе, тем больше. Ноги шлепают в лужах крови. Узкая траншея местами запружена телами. Пахнет пороховым дымом. На банкете две сцепленные фигуры – у одной в груди штык, у другой разрублена голова: шашка и штык в тесном союзе с омертвелыми пальцами. Слабый свет фонаря едва освещает молчаливую батарею; тут тихо. Изрубленные тела, сдвинутые орудия и несколько санитаров…»

Тем временем Скобелев немедленно подтянул резерв под командованием Куропаткина, который окончательно выбил «халатников» из траншей. Однако текинцам удалось утащить в крепость орудие и… знамя Апшеронского полка. При этом наши потери составили убитыми пять офицеров и почти сотня солдат, ещё три десятка солдат были ранены.

30 декабря текинцы вновь сделали удачную вылазку, но уже на левый фланг. Виртуозно владея своими саблями-клычами, они буквально изрубили полторы сотни саперов с прикрытием и артиллеристов и увезли еще одну пушку. Кроме того, текинцы пленили бомбардира Агафона Никитина и потребовали, чтобы он научил их пользоваться дистанционной трубкой. Несмотря на пытки, он отказался и был убит.

Впрочем, наши быстро нашли противоядие их приему боя. Ночью 4 января при очередной атаке солдаты… вышли из траншей и встали за ними сомкнутым строем – так что текинцам приходилось под огнем перелезать через бруствер траншеи, а затем и внутренний ров.

Очевидец рассказывает: «Все траншеи горят перекатным ружейным огнем; оглушительная пальба орудий, визг картечи и громкая дробь скорострельных пушек. Сквозь тьму и пороховой дым доносятся нервные, громкие возгласы командиров: «Ро-та, пли! Ро-та, пли!»; остервенелый крик текинцев, напоминающий вой зверей, и торжественный марш Ширванского полка, играющий где-то и как-то оригинально звучащий среди всей этой дьявольской кутерьмы».

На этот раз нападавшие понесли огромный урон. Первые ряды туркмен, не выдержав залпового огня, побежали назад, но столкнулись с массой своих же, продолжавших напирать сзади, – те и другие, сбившись в плотную толпу, оказались идеальной мишенью. Практически ни один выстрел не пропал даром. На этот раз нападение было отбито с потерей со стороны текинцев до трех тысяч человек. Наши потери на этот раз составили офицера и десять солдат.

Захлебнувшаяся атака в ночь на 4 января оказала деморализующее влияние на защитников Теок-Тепе. Начались споры и раздоры. Поняв безнадежность дальнейшего сопротивления, обитатели Мервского оазиса и других мест, прибывшие к ахалтекинцам на подмогу, начали откочевывать в родные края. Предлог нашли благовидный – пора готовиться к севу. Вскоре текинцы предприняли еще две ночные вылазки, но без надежды на успех – они даже не подошли к нашим окопам. Покричали издали и побежали назад.

Не теряя времени, Скобелев велел в Янги-Кале соорудить временные укрепления, на которых офицеры и солдаты отрабатывали организацию штурма. На тренировках очередная рота «скрытно» располагалась в двухстах шагах от стены, имея позади себя горные орудия и картечницы. По команде она поднималась и шла быстрым шагом к месту предполагаемого прорыва. Штурмовые лестницы несли назначенные люди, причем в помощь им на случай убыли назначалось несколько запасных. Во время наступления солдаты несли винтовки «вольно», а барабанщики следовали за ротой и все время били атаку. Когда рота подходила к бреши, офицеры командовали:

– На руку!

После этого солдаты с криком «ура» стремительно кидалась в брешь. А заняв ее, открывали стрельбу залпами в сторону противника. Одновременно в брешь сразу бы втащили горные орудия и картечницы. Также во время штурма предполагалось назначать лучших стрелков, которые должны были прикрывать атакующих и не позволять текинцам показываться на валу.

Траншеи быстро продвигались к крепости и вскоре находились всего в трех десятках саженей от нее. Стрелки осаждавших и осажденные взаимно караулили друг друга, и мы все чаше теряли солдат из-за точных выстрелов в глаз. Ящики и мешки с землей давали круговую защиту позиций, но текинцы точно били даже в смотровые окошки, поражая солдат в голову. Даже раненые в госпитале могли попасть под их пули.

Между тем русская артиллерия постепенно разрушала крепость. Причем старые мортиры действовали куда эффективнее, чем новые нарезные пушки. Потери защитников росли с каждым часом. Вскоре убит сын Тыкма-сардара, а его кушбеги Хазрет-Кули-хану оторвало ногу.

Начиная с 4 января почти ежедневно конные текинцы стали оставлять крепость и большими группами уходить в пески. Все богатые люди, имевшие подъемные средства, еще раньше ушли из крепости якобы для отвоза семейств и имущества. Богатеи обещали вернуться, но никто этого обещания не сдержал. Бегство текинцев было направлено главным образом в пески к колодцам Илек-салеш.

6 января 1881 года саперы начали рыть в крепость «минную галерею». Подземным работам текинцы, по незнанию, не препятствовали. Более того, слыша шум работы, они даже радовались:

– Эти русские настолько глупы, что роют подземный ход, когда они станут оттуда вылезать один за другим, мы их поодиночке и изрубим!

Утром 7 января Скобелев приказал играть сигнал «отбой». С передового редута текинцам закричали:

– Не хотите ли убрать тела своих убитых!

Дело в том, что сотни и сотни убитых защитников крепости были разбросаны впереди наших траншей до рва и уже начали разлагаться, распространяя страшное зловоние. Текинцы изъявили согласие и приостановил стрельбу. Через несколько минут все пространство осадных работ вместе с неприятельской крепостью походило на гигантский муравейник со множеством солдат и текинцев. Траншейная и крепостная публика с любопытством оглядывали друг друга. Некоторые из солдат, знакомые с языком туркмен, пустились в разговоры, желая знать, хорошо ли текинцам живется от наших гранат и бомб. Последние уверяли, что снаряды приносят им ничтожный вред.

– Так мы вам, гололобые, и поверили! – смеялись наши.

Пока суд да дело, на переговоры с неприятелем отправился майор Йомудский, сам родом туркмен. На предложение сдаться текинцы ответили отказом, ссылаясь на то, что они подчинены хивинскому хану и переговоры нужно вести с ним. На наш совет отправить своих жен и детей в более безопасное место из крепости ответили с насмешкой:

– Наши жены и дети прекрасно укрыты, что ни один ваш снаряд не приносит им вреда, и вы можете добраться до них, лишь перейдя через наши трупы.

Тем временем наши наблюдательные посты в траншеях не дремали. Воспользовавшись кратковременным перемирием, майор Богаевский быстро составил набросок внутренности крепости с расположением в ней кибиток, которых насчитали более девяти тысяч. Это дало возможность вычислить и примерное количество людей в крепости – около 45 тысяч человек. Верблюдов и лошадей в крепости было немного. Неприятель, по всей вероятности, угонял их постоянно в пески.

Кроме земляных работ у холма, с которого неприятель давал сигнальные пушечные выстрелы, никаких других укреплений внутри крепости замечено не было. Когда тела убрали, перестрелка возобновилась.

Каждый вечер в Бами приходила почта, в том числе телеграммы с ближайшего, построенного нами в закаспийской степи телеграфного пункта в Кизыл-Арвате. Почту получал начальник штаба экспедиции полковник Генерального штаба Гродеков. Вечером 8 января курьер прискакал, как обычно. Гродеков принял почту и начал читать депеши. Полковник вскрыл один из пакетов, после чего упал лицом на походную койку и зарыдал. Деликатные офицеры вышли из штабного шатра.

Полученная весть ошеломила – в Болгарии неизвестные убили 60-летнюю мать Скобелева. Утром Скобелев все узнал. Гродеков сказал, что его мать убили турки. Увы, на самом деле все было куда страшнее – мать Скобелева убил его бывший адъютант в надежде овладеть семейными драгоценностями. Из Петербурга пришли многочисленные телеграммы соболезнования, включая Александра II. Отвечая на телеграмму императора, Скобелев проявил минутную слабость и попросил разрешения приехать в Москву похоронить мать. Александр II, естественно, ему отказал. Буквально через день Скобелев взял себя в руки и все пошло своим чередом…

Осада продолжалась, и осадный лагерь жил своей жизнью. Между палатками и юламейками ближе к обеду появлялись дымки из ротных котлов, у которых уже толклись кашевары. Позади лагеря среди изгородей расположились торговцы, прибывшие из Буджнура и других мест Персии. Торговали орехами, сыром, изюмом, мучными лепешками, сваренными в бараньем сале, сушеной рыбой и еще чем-то. «Персюки», как прозвали их солдаты и казаки, все же были доступнее маркитантов-армян, задиравших цены до заоблачных. Так бутылка шампанского стоила у маркитантов тридцать целковых – целое состояние! В середине лагеря, в группе лазаретных палаток, стояли и кибиток Красного Креста. За ранеными ухаживали санитары и графиня Милютина, прибывшая для участия в экспедиции из Петербурга.

Текинцы с презрением смотрели со стен на роющихся в траншее саперов, обзывая их то свиньями, то полевыми мышами. Саперы, не оставаясь в долгу, отвечали динамитными патронами. С наступлением вечера текинцы прекращали стрельбу по лагерю и подземные жители вылазили из своих ям, спеша расправить онемевшие руки и ноги. Осадный лагерь оживал. Появлялись маркитанты, начиналась бойкая торговля, слышался смех. Но ночной мрак вскоре снова загонял всех в норы и траншеи в ожидании возможного ночного нападения.

А непрерывная работа по подготовке штурма продолжалась. Наконец в двухстах саженях от угла цитадели была устроена брешь-батарея, вооруженная двенадцатью орудиями. Два дня спустя артиллерия пробила дыру в южной стене. Текинцы ее быстро залатали, но начало разрушению стен было положено.

Теперь необходимо было не промахнуться с минной галереей. «Минная галерея, – рассказывал участник кампании, – склоняясь, идет вперед с таким расчетом, чтобы пороховая камера пришлась под стеной на глубине двух саженей. Здесь очень тесно: из галереи постоянно передают мешки с землей; одни их подхватывают, другие относят назад, ссыпают на брустверы и опять идут за мешками. В галерее темно, и только в конце тускло светятся постоянно горящие свечи. Вдоль галереи сидят, с небольшими промежутками, рабочие, которые передают друг другу мешки с землей. Впереди раздаются глухие удары мотыги и поскребывание лопаты; здесь работают минеры. Жара и духота страшные; на лицо садится пар от дыхания и подземная сырость; свечи оплывают и горят тускло, и совсем бы потухли, если бы не приток свежего воздуха из вентиляционного рукава. С работающих пот льет градом, но отдыхать некогда…»

К полуночи 11 января минная галерея подошла под ров в двух саженях ниже горизонта, а в следующую ночь была произведена забивка минных камор порохом. Всего была заложен подрывной заряд в 2600 фунтов (1200 килограммов) пороха. Весь отряд был сосредоточен для штурма, который должен был произойти сразу после взрыв мины с целью обрушения части стены. Скобелев уже приготовился к штурму, но вследствие обвала в минной галерее и порчи вентилятора отложил его на 12 января, обещав минерам при успехе три тысячи рублей и по четыре Георгиевских креста на взвод.

Согласно диспозиции, для штурма назначались три колонны: первая – полковника Куропаткина. Она должна была овладеть обвалом от взрыва мины, прочно на нем утвердиться и затем укрепиться в юго-восточном углу цитадели. Вторая – героя обороны Севастополя полковника Козелкова, которая должна овладеть брешью и войти в связь с первой колонной. Третья – подполковника Гайдарова, производящий демонстративную атаку и содействующая двум первым.

В 6 часов утра Скобелев в парадном мундире при всех орденах и аксельбанте объехал изготовленные к штурму войска. Саперы на правом фланге торопились с забивкой порохового горна. Не дожидаясь их доклада о готовности к взрыву, Скобелев, уверенный в скором окончании этой работы, в 7 часов приказал колонне полковника Гайдарова начинать дело.

Одновременно с первым движением войск началась сильная стрельба со всех наших батарей по неприятельским укреплениям. Брешь-батарея продолжала разбивать и уширять пространство, ранее пробитое ею в стене.

В то же время часть выстрелов была направлена во внутренность укрепления, где около северного фаса предполагалось значительное скопление неприятеля. Несмотря, однако, на сильный артиллерийский и ружейный огонь, текинцы отважно держались на стенах укрепления и исправляли производимые повреждения.

Наконец в 10 часов 30 минут полковник Рутковский доложил командующему о завершении минных работ. Взрыв, а с ним и штурм были назначены на 11 часов 20 минут. Части были выведены на исходные позиции совсем близко от крепости. Напряжение нарастало. Скобелев сидел в походном кресле перед траншеей. Его просили уйти, не рисковать, но он лишь отмахивался.

Офицеры то и дело смотрели на часы. В отдалении от остальных поручик Черняк, бледный от волнения, держал в руках концы проводов. Наконец раздалась команда:

– Черняк, приготовьтесь! Осталось полминуты!

На стенах крепости никого не было – текинцы явно ничего не подозревали.

– Замыкайте цепь! Взрывайте! – раздался сорвавшийся от волнения крик.

Черняк соединил провода. Земля дрогнула. Раздался глухой подземный гул. Черная густая масса камней, земли и пыли высоко поднялась над стеной и с грохотом рухнула на землю. Чудовищный взрыв пробил 43-метровую брешь в стене. Восточная стена упала и образовала удобный для штурма обвал. В тот же миг дали последний артиллерийский залп осадные батареи. Пыль еще не улеглась, а штурмовые колонны уже бросились вперед.

Нескольких солдат штурмового отряда засыпало и контузило, но остальные с нарастающим «ура!» ринулись в огромный пролом. Одновременно в артиллерийскую брешь бросились солдаты Апшеронского батальона, того самого, который две недели назад лишился знамени. Текинцы довольно быстро оправились от первого потрясения. Слово участнику штурма А.Н. Маслову: «Кучка удальцов, текинцев, теснясь во внутреннем рву, бросились очертя голову отбивать обвал, и между обеими сторонами завязалась перестрелка в упор и рубка шашками… В это время охотники Воропанова уже взобрались за правый парапет и, то перестреливаясь, то схватываясь холодным оружием, наступали по стене. На позиции музыка играла марш и стройно, с барабанным боем подступали резервы… В толпе солдат и офицеров, теснившихся на вершине и по скату обвала, раздалось громкое, бешеное «ура!», сверкали штыки и сабли, в облаке дыма и пыли развевалось ширванское (Ширванского батальона. – В.Ш.) знамя.

Раздавались крики:

– Туры сюда подавай! Орудие, орудие сюда!

Саперы с лихорадочной быстротой расчищали лопатами въезд и площадку для орудия. Подтащили туры и мешки. Артиллеристы, перетащив на руках горные пушки через высокую плотину, тянули их к обвалу. Во рву располагался перевязочный пункт».

Поскольку все защитники Теок-Тепе бросились к двум брешам, колонна подполковника Гайдарова взобралась в крепость по штурмовым лестницам, не встретив особого сопротивления. Эти свежие силы атаковали текинцев с тыла. «Подавленные наступлением со всех сторон, – продолжал Маслов, – не зная, куда идти на помощь, текинцы наконец дрогнули, и массы их бросились бежать… Главное направление бегущего неприятеля было на север, но многие бросались и в другие стороны, через все выходы, куда попало… Видно было только, как эти могучие, широкоплечие фигуры повернулись почти разом, и по спинам в разноцветных халатах с самого близкого расстояния была открыта учащенная пальба на выбор, от которой они целыми кучами, как скошенные, падали между кибитками. Это была победная, торжествующая пальба, и что-то сухое, не допускающее пощады слышалось в этих перекатных залпах».

Первая колонна, устремившаяся на артиллерийский обвал, имела впереди охотников Апшеронского полка, за которым шел батальон, увлекаемый его командиром графом Орловым-Денисовым. Впереди второй колонны шли добровольцы-охотники капитана Воропанова и саперы, за которыми непосредственно следовали ширванцы под предводительством майора Сивиниса. Остальные части поддерживали их сзади.

В то же время полковник Козелков, отчаянно хромая от старого, еще севастопольского, ранения, повел восемь рот в южную брешь. Там текинцы были готовы к отражению атаки и наших остановили. Видя это, Скобелев немедленно послал к Козелкову резервы, и южную брешь взяли. Одновременно ближайшие стены штурмовали по приставным лестницам. Вскоре подполковнику Гайдарову удалось овладеть западной стеной.

Пораженные неожиданным взрывом текинцы, однако, быстро опомнились, залегли за необрушенные боковые стенки и встретили штурмующих убийственным залпом. Вся первая шеренга легла, как скошенная, и шедшие впереди три офицера пали мертвыми. На минуту в рядах штурмующих произошло замешательство, и Скобелев, следивший за происходившим, быстро послал для поддержания успеха из своего резерва две роты ширванцев, приход которых решил дело. Текинцы, не находя уже более защиты, отступили, и вскоре знамя ширванцев, поставленное на вершине обвала, свидетельствовало о нашем успехе. В это время вторая колонна с криком «ура!» и с музыкой ворвалась в образованную снарядами брешь. Здесь текинцы, ошеломленные взрывом, сопротивлялись не упорно, так что явилась полная возможность, даже вопреки диспозиции, сойти с вала и продолжать бой внутри укрепления.

Бой кипел по всей линии. Не все складывалось, как задумывалось. Когда 4-й батальон рванул вперед, был выбит, тяжело раненный в бедро, командир батальона граф Орлов-Денисов. Почти в то же время левее Орлова свалился тяжело раненный мичман Майер, которому пуля раздробила верхнюю челюсть. Обоих раненых подхватили санитары, а командование батальоном принял майор хан Нахичеванский, стремительно бросившийся со своими солдатами в пробитую артиллерией брешь. Сразу же потребовались штурмовые лестницы. Противник стрелял в упор, бросая громадные камни… Наступил момент, когда противников разделяла только толщина стены.

– Вперед, братцы! Надо умирать! – кричали поручик Чукмасов, хан Нахичеванский и капитан Мельницкий.

Через несколько минут они вместе со своими солдатами очутились на вершине стены. С ними вскочил и подпоручик Попов, который бросился сначала помочь своему раненому отцу, командиру 3-го батальона Апшеронского полка, пришедшего на помощь к 4-му батальону. Подполковник Попов успел дойти только до рва, где был тяжело ранен в голову. Увидев подбежавшего к нему сына, старик, обливаясь кровью, молча указал ему на брешь и упал без чувств. Молодой Попов повел солдат дальше. Цепляясь за стену и подсаживаемые задними рядами, апшеронцы вскоре очутились на ее вершине. В это время саперы под начальством капитана Васильева, находившегося в голове штурмовой колонны, расширяли брешь, делая ее более проходимой. Часть апшеронцев, выбивая неприятеля, двинулась по стенам, другие кинулись вниз – внутрь крепости, где смешались в рукопашной свалке с текинцами между кибитками. Скоро подошли и другие части колонны. Теперь сражение переместилось в крепость.

Скобелев внимательно следил за боем, и был момент, когда он собрался сам вести резерв на помощь колонне полковника Козелкова, встретившей отчаянное сопротивление возле артиллерийской бреши – в этом месте текинцы ожидали штурмующих. Скобелева удержали чуть ли не силой адъютант Баранок и командир колонны Козелков.

Наши все больше теснили неприятеля, который, однако, оказывал отчаянное сопротивление. Видя, что дело проиграно и не желая сдаваться, текинцы надвигали на глаза папахи и с двумя саблями в руках бросались в самую гущу наших солдат, рубя во все стороны. Их, разумеется, тут же поднимали на штыки, но на место павших тут же появлялись другие…

Поскольку ручных гранат не было, саперы кидали в противника фунтовые динамитные патроны с привязанными к ним камнями и бикфордовым шнуром… Когда успех наметился уже на двух направлениях, Скобелев объявил общее наступление внутрь крепости.

К этому же моменту, самурцы из колонны Гайдарова с помощью лестниц завладели валом и установили контакт с колоннами, штурмовавшими обвалы. Текинцы побежали, хотя некоторые еще продолжали отстреливаться, спрятавшись в кибитках, но уже это было бестолковое сопротивление. Еще несколько выстрелов, натиск ширванцев Сивиниса – и цитадель крепости, священный холм Теок-Тепе, пал. В час пополудни на нем уже развевалось знамя Ширванского батальона, замененное вскоре императорским штандартом.

Из воспоминаний участника событий: «Повсюду наши солдаты преследуют неприятеля. Стоны раненых, визг и крик женщин, плач детей, рев животных, крики: «Ура! Алла!», гром орудий – все это слилось в один неопределенный, страшный гул. Мне казалось, что я вижу картину Страшного суда. Только императорский штандарт, развевавшийся на высоком кургане, напоминал мне о действительности».

После этого текинцы побежали в пустыню через северную стену.

Пропуская мимо себя скачущих казаков и драгун, Скобелев весело кричал им:

– Спасибо, молодцы! Надеюсь, что вы хорошо порубите текинцев!

Дивизион драгун и казачью сотню возглавил князь Эристов. Наша кавалерия с шашками наголо во весь карьер помчалась за бежавшими. Черной длинной полосой текинцы растянулись по желтой песчаной равнине. Они бежали в пески. Но повезло не всем. Позади преследовавших беглецов драгун и казаков оставалась черная узкая полоса людей, но уже мертвых. Щадили только женщин и детей. Первые, желая спасти своих мужей, пытались прикрыть их своими юбками. Но и это не помогало. Казаки срывали юбки, после чего их шашки мгновенно отделяли головы от туловищ. В результате преследования часть женщин и детей были пойманы и возвращены. Погоня за беглецами продолжалась пятнадцать верст. При этом драгуны и казаки безостановочно рубили направо и налево, не давая пощады никому, мстя за погибших товарищей. Наконец конница устала, и Эристов приказал трубить отбой.

– Сегодня счастливейший день моей жизни, – сказал полковнику Куропаткину Скобелев, наблюдая за возвращавшимися драгунами и казаками. – Ведь я на пороге своей заветной мечты – сойтись в бою с англичанами на границе Индии. Сегодня эта мечта стала значительно ближе!

Внезапно под ноги лошади Скобелева упала маленькая девочка. Скобелев поднял ребенка на руки и велел отвезти его к себе в кибитку. Маленькую пленницу он затем отдал на попечение графине Милютиной.

Победа была полная, хотя солдатам до самой темноты пришлось еще заниматься зачисткой крепости. Не все защитники убежали, часть спряталась в ямах и кибитках, откуда то и дело раздавались выстрелы. Найденных в тайниках уничтожали. В одной из кибиток было обнаружено и знамя Апшеронского батальона.

Вся боевая операция заняла два часа. Наш урон на приступе составил 398 человек. Всего же за 23 дня осады было потеряно 1100 человек из семитысячного отряда. Текинцев погибло при взрыве, заколото на штурме и побито в преследовании до восьми тысяч – третья часть защитников Геок-Тепе. По словам сдавшихся, наибольший ущерб им причиняли бомбы мортир. Внутри цитадели были взяты до пяти тысяч женщин и детей (их передали Красному Кресту), пятьсот персов-рабов и добыча, оцененная в 6 миллионов рублей.

Из воспоминаний врача А.В. Щербака: «Площадь крепости усеяна текинскими трупами. Всюду лужи крови. На обвале торчат головы и другие части туловища, задавленных взрывом. Из землянок, которых тысячи, раздаются протяжные стоны. Там укрывались от снарядов семьи текинцев, но осколки гранат и бомб проникали всюду. Между кибитками, местами тлеющими, снуют казаки и солдаты, нагруженные коврами, шелковой материей, серебряной сбруей и т. д…На перевязочном пункте Красного Креста, во рву крепости, масса израненных текинских женщин и детей. Их не успевают перевязать, как снова набирается толпа. Ранения почти исключительно осколками снарядов. Пулевых ран мало. Плачут, стонут и шлют проклятия на голову Тыкма-сардара, которого они считают виновником всех бедствий. Среди пожилых женщин виднеются молодые, красивые; большая часть последних вымазались глиной, чтобы не привлекать внимания…»

Скобелев разрешил солдатам три дня брать в кибитках все, что им понравится, за исключением продовольствия и фуража. Женщинам и детям были загодя отведены особые охраняемые кибитки, отпускался провиант, возвращены многие вещи. По распоряжению коменданта Александра Верещагина (брата художника) переводчик ротмистр Байтоков с несколькими казаками ездил по крепости и приказывал женщинам вместе с детьми собираться в одно место около холма. Весь женский лагерь был оцеплен часовыми. К вечеру они были все собраны и расположены на ночлег, частью в углу крепости, частью в кале, находящейся около холма. Впрочем, из них в ту ночь мало кто спал. Женщины плакали, кричали и рвали на себе волосы в ожидании, что, по восточному обычаю, их всех перебьют. Весь женский лагерь был оцеплен часовыми.

Вообще обращение как офицеров, так и солдат с пленными текинцами было самое гуманное. «С ними обходились как со своими, – вспоминал В. Шаховский в своих воспоминаниях, – как с новыми соотечественниками».

Из воспоминаний А.В. Верещагина: «Странный вид представляла крепость после штурма. Извилистые проходы между кибитками, входы в землянки, валы и внутренний ров усеяны были трупами, умирающими ранеными. Небольшая кала, расположенная саженях во ста от холма, была битком набита женщинами и детьми, и из их утомленной груди уже временами только вырывались сиплые вопли и стоны. Во мраке ночи, сменившей день штурма, изредка вспыхивали огоньки и раздавались сухие ружейные выстрелы, то на аванпостах, то на стене, то между кибитками, в которых успели скрыться во время дневного боя текинцы. Некоторые, пользуясь наступившею темнотою, старались пробраться в пески через выходы. А не евшие целый день победители, не обращая внимания на эту стрельбу, массами тащили муку, курдючье сало, масло и крупу; другие гнали и тянули на веревке телят и баранов, несли кур и все, что можно было есть. Несмотря на утомление, солдаты толпились вокруг костров, натащив из кибиток сковород, железных листов, «кунганов» и прочей утвари, и все это пекло, жарило и варило… Тут приготовлялись и лепешки, и галушки, и плоские хлебы, жаркое в разном виде и из разного мяса; при этом вырезались отборнейшие куски, а остальное бросалось в сторону. Над холмом и лагерем, где еще так недавно раздавались выстрелы и носились облака порохового дыма, теперь стоял дым от костров, чад кипящего сала; ворчала на сковородах баранина, и слышался веселый говор, прерываемый взрывом веселого хохота. Особенно причудливый вид представлял холм, озаряемый колеблющимся пламенем костров. По стенам стояла редкая цепь часовых. У ворот караулы. По временам внутренность крепости пересекали по разным направлениям казачьи разъезды и пехотные патрули…»

Солдаты у костров делились впечатлениями:

– А много, братцы, сегодня накрошили текинца…

– Да уж, отучили собак по чужое мясо ходить…

– А командир-то наш и говорит: «Смотри, братцы, когда взрыв будет, тогда мы с третьей ротой бросимся!» А вскоре и взрыв громыхнул. Закричали все «ура!» и вперед бросились… Тут у нас одного убили. Ну, да Бог с ним! Вперед, братцы! На стенку, скорее на стенку! Ну а как заняли этот самый холм-шихан (холм), то текинцы густо в пески и побёгли.

В победную ночь никто не спал, все пели песни и вели нескончаемые разговоры. Особенно радостно было у костров Апшеронского полка, которые отбили свое знамя…

Для сбора оружия и провианта были посланы особые команды. Они стаскивали мешки в общие бунты, около которых ставились часовые. Все остальное с утра до вечера разбиралось нашими солдатами. Обширная внутренняя площадь крепости, уставленная тысячами кибиток. Солдаты и казаки бродили из кибитки в кибитку и брали все, что попадало под руки. Добыча состояла главным образом из ковров, серебряных украшений и денег. Самой большой популярностью у солдат пользовались ковры превосходной ручной работы. Серебряные и золотые украшения продавались мешками, по 10 рублей за пуд. В целом «аламан» прошел спокойно и добродушно, потому что добычи с избытком хватило на всех. При взятии крепости было освобождено много рабов-персов, которых солдаты в пылу боя узнавали по трусливому и униженному виду и оковам, которые те волокли на ногах. Удивительно, но, как только персов освободили, они бросились… не драться, а грабить. Пришлось приводить в чувство и недавних рабов.

В полдень следующего дня в крепости состоялись торжества. После благодарственного молебна генерал Скобелев еще раз поблагодарил войска. При прохождении уральских казаков, которые оделись на парад во все лучшее, командующий сказал Куропаткину:

– А уральцы успели уже нарядиться щеголями!

И еще раз выразил свою благодарность.

Вечером похоронили всех убитых. Тела их завернули в ковры. Отрядный иеромонах отец Афанасий справил чин погребения, и под звуки штурмовых маршей все были зарыты в нашей траншее. При опускании павших в траншею рота и полусотня казаков сделали три ружейных залпа, а артиллерийская батарея открыла беглый огонь.

15 января сформированный двухтысячный отряд полковника Куропаткина выступил для занятия Ашхабада. Отряд двинулся вдоль хребта Копетдаг в глубь текинского оазиса. Все встречавшиеся кишлаки были пусты. 18 января Куропаткин достиг Ашхабад, который также оказался покинут жителями.

Еще один отряд прошел более сотни верст на север, обезоруживая население, возвращая его в оазисы и распространяя воззвание о прекращении войны.

Приехавший в Ашхабад через несколько дней Скобелев провел там парад, на котором пожаловал наиболее отличившихся солдат Георгиевскими крестами.

В это время была объявлена и прокламация Скобелева к текинцам: «Объявляю всему ахалтекинскому населению, что силою войск великого моего государя крепость ваша Геок-Тепе взята и защитники ее перебиты, а семейства, как их, так и тех, которые бежали из крепости, находятся в плену у победоносных вверенных мне войск, поэтому приглашаю все оставшееся население Ахал-Теке повергнуть свою судьбу на безусловное милосердие государя императора, причем поставляю в известность, что жизнь, семейства и имущество изъявивших покорность будут в полной безопасности, как и всех прочих подданных его Величества Белого Царя. Напротив того, все сопротивляющиеся его победоносным войскам и отныне продолжающие упорствовать в безрассудном сопротивлении будут истреблены как разбойники и преступники».

– Текинцы такие молодцы, – говорил о своих недавних врагах в те дни Скобелев. – Имея такую конницу, да с нашей пехотой, мы бы вмиг дошли до Инда!

На этом боевые действия в Ахалтекинском оазисе закончились. Сардар Тыкым и старейшины присягнули на верность России и приняли ее подданство. Весть о мягкосердечии «урусов» вскоре облетела всю степь до Теджендарьи, и толпы бывших защитников Ахала потянулись назад к своим пепелищам, сдавая оружие и вверяя свою судьбу России. Российская империя увеличилась на 28 тысяч квадратных верст.

16 января из Тифлиса пришла депеша от великого князя Михаила Николаевича с текстом телеграммы Александра II: «Благодарю Бога за дарованную нам полную победу. Ты поймешь мою радость. Спасибо тебе за все твои распоряжения, увенчавшиеся столь важным для нас результатом. Передай мое сердечное спасибо всем нашим молодцам. Генерал-адъютанта Скобелева произвожу в полные генералы и даю Георгия 2-й степени. Прикажи поспешить предоставлением к наградам. Александр».

Не были забыты наградами и все остальные офицеры. Что касается солдат и казаков, то их награждали солдатскими Георгиевскими крестами, исходя из расчета пятнадцать человек на роту. За взятие Геок-Тепе учреждено и две медали: серебряная – для непосредственных участников штурма и светло-бронзовая – для всех, находившихся в войсках Закаспийского края в 1879–1880 годах. На медали значилась надпись: «За взятие штурмом Геок-Тепе 12 января 1881 года».

Вскоре после этого к Александру II отправилась депутация текинцев, милостиво принятая им.

А Скобелев, покончив с Геок-Тепе, уже направил свои планы в сторону Герата и Мерва, но 20 января получил предписание от военного министра Милютина: «Необходимо строго держаться двух условий: 1) не допускать ни под каким предлогом движения войск к востоку за пределы Текинского оазиса и 2) отнюдь не нарушать неприкосновенности персидской территории».

Для Скобелева это был неприятный сюрприз. Следующий сюрприз – приказ о расформировании скобелевского отряда. Это постарался не переносивший Скобелева великий князь Михаил Николаевич.

Если кавказцы были оставлены в Ахал-Теке для контроля над регионом, то Туркестанский отряд начал собираться в обратный поход и 7 февраля выступил из Геок-Тепе на Бами. 10 февраля у крепости Арчман отряд был встречен генералом Скобелевым. Поздравив с возвращением домой, генерал пропустил Туркестанский отряд церемониальным маршем повзводно и каждую часть поблагодарил за службу.

А вскоре пришла скорбная весть об убийстве 1 марта 1881 года в Петербурге императора Александра II. Скобелев известие это пережил тяжело, подолгу оставался один в палатке, осунулся. Если убитый император относился к нему почти по-отечески, то с сыном-наследником Александром III отношения у Скобелева не сложились еще в Балканскую кампанию, и теперь ничего хорошего Скобелев для себя не ждал. А вскоре пришел приказ об отзыве Скобелева в столицу.

– Ну вот, кажется, я и откомандовался! – с грустью сказал он провожавшим его офицерам.

28 марта генерал-лейтенант сдал командование войсками новому начальнику Закаспийской области генералу Рербергу.

6 мая 1881 года Закаспий был официально объявлен областью Российской империи под управлением наместника Кавказа.

Спустя год Скобелев скоропостижно умер в московской гостинице «Англия». Неизменно энергичный, выносливый, бодрый, он якобы скончался от паралича сердца и легких. Впрочем, не исключалась и вероятность убийства. Что ж, Большая Игра знавала и не такое! К сожалению, тайна смерти Скобелева до конца не раскрыта и сегодня.

Следует сказать, что в Средней Азии российская разведка имела свою специфику. Поскольку местные государства не рассматривались в качестве равноправных с Россией, а войны там носили колониальный характер, то и организация нашей армии была иной. Что касается агентурной разведки, то в Туркестане она полностью ложилась на плечи начальников штабов отрядов, а не специализированных разведывательных отделов. Считалось, что этого для Средней Азии вполне достаточно.

Способы вербовки агентами-информаторами тоже имели специфику. Первый способ был добровольно-принудительный – будущие агенты-информаторы сами предлагали сотрудничество или получали разведывательные задания, так сказать, «в нагрузку» к основным. Значительную часть таких агентов составляли купцы или ученые-путешественники. Второй способ – подкуп. На мусульманском Востоке этот способ вербовки агентуры был наиболее широко распространен. Брать деньги за информацию не брезговали ни бедные, ни богатые, ни простые крестьяне, ни чиновники, ни представители верховной ханской власти. Наконец, третий способ – принуждение к шпионажу путем шантажа (что вполне себя оправдывало в Европе) – в Средней Азии практически не использовался, так как в этом просто не было нужды.

Разумеется, доставляемая агентами-информаторами информация была неоднородна и разнилась по качеству. Требовать от неграмотных агентов серьезных материалов было бесполезно. Поэтому в основном мы получали отдельные отрывочные сведения по тем или иным вопросам. Далее все зависело от штабных офицеров-аналитиков. Как правило, это были специально подготовленные офицеры Генерального штаба. На основании полученных из разных источников отрывочных сведений они проводили аналитический анализ и уже после готовили обобщенные отчеты.

Приблизительно также действовали и наши соперники по Большой Игре. При этом в организации разведывательных экспедиций они уступали нашей более организованной и эффективной системе. Однако в конце 70-х годов XIX века ситуация несколько изменилась. Именно тогда генерал-майор Чарльз Макгрегор создал в Индии самостоятельный разведывательный отдел, замыкавшийся на штаб Индийской армии. Новая разведывательная служба, основанная в Симле (то есть намного ближе к сфере российской деятельности, чем Калькутта) вначале состояла всего из пяти офицеров и нескольких картографов-индусов. Основной работой разведывательного отдела были сбор и оценка информации о дислокации и численности российских войск в Центральной Азии и изучение их возможной угрозы для Индии. Эти же офицеры занимались переводом на английский язык необходимых русских книг и газетных статей. Разумеется, организация отдельного отдела стала шагом вперед в деле улучшения качества разведки. Но проблем у англичан меньше не стало. Дело в том, что на местах всю политическую информацию собирали не профессиональные офицеры-разведчики, а офицеры-пограничники, которые отправляли добытый материал своим начальникам в политический департамент индийского правительства. Поэтому до Макгрегора и его людей он доходил очень редко. Но и это не все. За сбор и анализ топографических данных отвечала расположенная в Дехра-Дане Служба Индии. Эта организация имела задачу откартографировать всю Центральную Азию, для чего широко использовала агентов-пандитов. По своему статусу Служба Индии была намного выше, чем созданный Макгрегором армейский разведывательный отдел. Поэтому, как и пограничная служба, делиться своими материалами с армейскими разведчиками там также не желали. В результате жесткая конкуренция (а порой и откровенная вражда) трех служб долгие годы сводила на нет все усилия рядовых разведчиков, пограничников и агентов-пандитов.

Кроме того, нам на руку была постоянная чехарда правительств консерваторов и либералов, которые зачастую начинали сразу же проводить внешнюю политику совершенно иную, а то и противоположную той, которую проводили предшественники. Помимо конкуренции разведывательных служб в Индии существовала еще стойкая вражда английского военного министерства и Министерства иностранных дел. При этом порой это противостояние достигало накала настоящей войны.

Именно так обстояло дело в 1880 году, когда военное министерство отправило в Персию некоего подполковника Стюарта с задачей поиска компромата на английских дипломатов в Тегеране. При этом вся эта внутренняя война происходила на фоне очередного обострения Большой игры и успехам англичан явно не способствовала.

25 ноября 1880 года Стюарт прибыл в отдаленный персидский пограничный город Махомадабад, который определил своей базой. Местному губернатору он представился армянином из Калькутты, прибывшим закупить знаменитых туркменских лошадей.

Обрадованный губернатор тут же потащил англичанина на свой конезавод и буквально заставил покупать своих скакунов. Щедро расплатившись с продавцом, Стюарт стал его другом. Дальше было уже легче. Подкупая и одаривая торговцев, Стюарт узнавал новости о деятельности английского посольства в Тегеране и о готовящемся походе отряда Скобелева к Ахалтекинскому оазису.

А через несколько недель в Махомадабад прибыл уже агент английского МИДа – специальный корреспондент «Дейли ньюс» Эдмунд О’Донован. Хитрый Донован, чтобы иметь информацию из первых рук, до этого попытался даже поучаствовать в походе Скобелева, но был изгнан генералом из лагеря. Теперь, чтобы получить информацию, Донован хотел добраться до туркменской цитадели Геок-Тепе прежде, чем туда придут русские. Удивительно, но когда два английских агента встретились, то Стюарту удалось обмануть своего коллегу из МИДа. Он так хорошо вошел в роль армянского купца, что журналист ему поверил и даже похвалил за хороший английский язык.

– Калькуттские армяне получают очень хорошее образование, – скромно ответил подполковник.

Впоследствии в своем отчете «Оазис Мерва: путешествия и приключения к востоку от Каспия» О’Донован признал совершенство маскировки Стюарта.

В январе 1881 года О’Донован наконец договорился с туркменскими вождями посетить Геок-Тепе. Наивные ханы полагали, что важный англичанин – это посланник своей королевы и он сможет им помочь. Но приглашение запоздало. К моменту приезда Донована Скобелев уже окружил крепость и начал ее обстрел. В результате агент-журналист смог с вершины близлежащего холма увидеть, как в панике выбегают из крепости толпы обезумевших туркмен и а за ними несутся неистовые казаки…

Впрочем, этого Доновану вполне хватило, чтобы сочинить историю об ужасающей резне, устроенной жестоким Скобелевым над мирными и добрыми кочевниками. «Книга ужасов» должна была вызвать негодование в Европе, а самому автору принести и деньги, и славу. Все это Доновану в определенной мере удалось.

Его коллега-противник Стюарт узнал о падении Геок-Тепе, находясь в Махомадабаде. Более выдавать себя за армянина смысла не было, так как вся собираемая информация о русских после взятия Геок-Тепе сразу устарела и была уже никому не нужна.

Поэтому Стюарт отправился в Тегеран, где проинформировал посла о своей деятельности против русских. О деятельности против самого посла он предусмотрительно промолчал. Вернувшись затем в Лондон, Стюарт опубликовал собственную книгу – «По Персии под чужой личиной».

Когда начальнику Главного штаба генерал-лейтенанту Обручеву доложили о весьма странной миссии английского подполковника на персидской границе, тот только рассмеялся:

– Ежели англичане начали воевать между собой – это первый признак бессилия и паники. Значит, мы делаем правильные ходы!

Завоевание Россией Туркестана привело к укреплению ее стратегических позиций у северных рубежей Персии. Русское влияние доминировало во всех северных провинциях страны: в Персидском Азербайджане, Гиляне и Мазендеране. Утверждение России в Туркмении значительно усилило русское влияние в Хорасане, прекратились набеги туркменских феодалов на эту провинцию, и была проведена четкая граница. В сентябре Персия подписала Ахалский договор, официально закрепивший границу по реке Атрек. 9 декабря 1881 года в Тегеране была подписана конвенция о разграничении русских и персидских владений к востоку от Каспийского моря. Персы, находившиеся в рабстве у туркменских ханов, вернулись на родину.

Русские власти завербовывали в свои агенты ханов и вождей племен Хорасана. Для этого все средства шли в ход: подкуп, запугивание, поддержка и протекция, скупка земли и феодальных прав. Центром такого рода деятельности в Хорасане стал Ашхабад – резиденция администрации вновь созданной Закаспийской области. Затем таким центром стал Мешхед, где в 1889 году было учреждено русское генеральное консульство.

Экспансия России в Хорасане способствовала получению концессий на строительство шоссейной дороги от Ашхабада до Кучана. Дорога была закончена в 1882 году и обеспечила связь русских владений с Мешхедом. Русская торговля пинками изгоняла из Хорасана английскую. После этого в северных провинциях, а затем и во всей Персии стали преобладать русские товары. Персия стала важным рынком для русской текстильной, сахарной и нефтяной промышленности. В 1883 году русское правительство отменило беспошлинный транзит иностранных товаров через Закавказье, что сразу ослабило конкуренцию английских товаров на рынках Северной и Центральной Персии.

В ответ на это англичане в 1888 году добилось от шаха разрешения на открытие судоходства по реке Каруну, впадающей в Шатт-эль-Араб (Тигр) недалеко от побережья Персидского залива. Кроме того, англичане получили концессию на постройку шоссе от города Шуштер, расположенного на Каруне, до Тегерана. Эта дорога сразу увеличила долю английских товаров на персидском рынке.

Добились англичане и концессии на основание Шахиншахского банка, которую шах выдал им в 1889 году на 60 лет. Таким образом, Большая Игра в Персии продолжалась полным ходом. Да, мы серьезно потеснили там своих противников, но до полной победы было еще далеко.

В это время на ристалище Большой Игры появилась новая фигура – генерал-лейтенант Александр Виссарионович Комаров. Он происходил из витебских дворян. Отец нашего героя служил гусаром в 1812 году. Три брата Александра – Виссарион, Дмитрий и Константин – также впоследствии вышли в генералы. Вместе с братьями Александр воспитывался в Павловском кадетском корпусе, из которого в 1849 году вышел офицером в лейб-гвардии Егерского полка.

В 1855 году, после окончания Академии Генштаба, был причислен к гвардейскому Генеральному штабу, но к этому времени столичная служба Комарову уже надоела, и он перевелся на Кавказ, где в течение нескольких лет сражался с Шамилем.

Затем Комаров занимал должность начальника штаба войск Дагестанской области, состоял дербентским градоначальником и военным начальником Южного Дагестана. В 1868 году он получил генерал-майорские эполеты, а в 1877 году назначен начальником Главного управления по заведыванию кавказскими горцами. Усердно занимаясь благоустройством края, Комаров стал ближайшим сотрудником наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича.

Скрупулезный и грамотный в делах, добродушный и хлебосольный Комаров был любим и начальниками, и подчиненными. Толстый и близорукий, он любил рессорную коляску и носил очки с толстыми стеклами. Как известно, у всех людей свои причуды. Комаров, например, был всецело увлечен коллекционированием насекомых. Где бы он ни был, с ним всегда были марлевый сачок и булавки. Смешно было видеть, как в обеденное время толстый дядька, как ребенок, гоняется по полям за бабочками и жуками, а затем пришпиливает отловленных жуков и кузнечиков к планшетам. Ну а так как генерал был человеком уже немолодым, зачастую с сачками за бабочками бегали по горам его денщики и адъютанты…

В 1878 году Комаров был произведен в генерал-лейтенанты. А вскоре судьба сделала новый поворот, и его, как опытного администратора, назначили руководить недавно образованной Закаспийской областью, включавшей фактически земли всего сегодняшнего Туркменистана.

Узнав о назначении, Комаров поправил свои вечно сползающие очки:

– Как управлять горцами, я знаю, а как степными да пустынными жителями, даже не представляю!

– Для вас, как для генерала Генштаба, Александр Виссарионович, все очень просто! – похлопал его по плечу великий князь Михаил Николаевич. – Возьмите лишь поправку на отдаленность от Петербурга!

На новом месте Комаров освоился быстро, сказались административный опыт и умение ладить с людьми.

После побед генерала Скобелева наши владения в Средней Азии включали земли до самого Афганистана и Персии. Но, как известно, приручивший в ответе за тех, кого он приручил. Поэтому Комаров отныне был обязан бдить интересы туркмен, защищать их от посягательств таких же разбойных афганских племен.

Именно поэтому Комарову была поставлена задача – установить четкие границы России и пресекать все посягательства нарушителей.

Учитывая огромные территории и расстояния, бесконечные пустыни и редкие колодцы, невыносимую жару и малые силы, поддерживать порядок среди разбойных туркмен и одновременно сторожить их границы было очень и очень нелегко. Но на то генерала сюда и поставили, и он трудился не покладая рук.

Толстому Комарову в раскаленной степи приходилось особо трудно, обливаясь потом, он постоянно пил воду с выжатым лимоном и обтирал платком мокрую лысину.

– Ваше высокопревосходительство! – подъезжал к нему адъютант штаб-ротмистр Алиханов. – Может, разобьем палатку. Вы до вечера отлежитесь, а там по холодку и путь продолжим?

– Нет, время не ждет! – качал головой Комаров и, забравшись в рессорную коляску, хлопал по плечу солдата-ездового: – Ну, давай, родимый, поехали!

В те дни на афганской границе казачий есаул перехватил со своим разъездом партию контрабандистов, среди которых якобы оказались два английских офицера-разведчика. Как обычно, англичане, вместо того чтобы стыдливо заткнуться, подали рапорта и жалобы, которые дошли вплоть до королевы Виктории, а та отправила Александру III ноту протеста, в которой в ультимативной форме потребовала наказать есаула с казаками и принести извинения британской короне. Российский император ответил на это так:

– Никаких извинений английскому престолу не приносить! Есаулу послать телеграмму: «Поздравляю Вас полковником! Если бы повесили, были бы генералом. Александр». Телеграмму же опубликовать во всех газетах.

И хотя отечественные либералы завизжали о новой Крымской войне, Александр остался тверд. И Лондон проглотил «дипломатическую пилюлю».

Освоившись в новой должности, Комаров решил подчинить России город Мерв, имеющий самую дурную репутацию среди городов Средней Азии как главное разбойничье гнездо.

Восток есть Восток. Поэтому, когда первый испуг от ахалтекинского погрома прошел, в соседнем Мерве снова уверили себя в недоступности окружавших степей и пустынь, после чего взялись за любимое дело – разбой. Вскоре после взятия Геок-Тепе в Мерве появился таинственный английский агент Сиа-Пуша, всегда появлявшийся в окружении трех свирепых телохранителей-индусов. Сиа-Пуш вел активную пропаганду против России. Он быстро нашел союзника в лице влиятельного вождя племени бахши Топаз-Каджар-хана. Выдавая себя за духовного миссионера, Сиа-Пуш внушал туркменам, что те не должны бояться русских, тем более подчиняться, обещал деньги, оружие и помощь друзей-англичан. И хотя в духовную миссию Сиа-Пуша в Мерве мало кто верил, уж очень не походил практичный английский разведчик на проповедника-дервиша, труды его не пропали даром. Недовольные принятыми обязательствами относительно России туркменские джигиты с каждым месяцем наглели все больше. Вскоре стало известно, что в Мервском оазисе нет единой власти, а царит полный произвол предводителей разбойничьих шаек, которые не только нещадно грабят приграничье персидского Хорасана, но и начинают проникать в наши владения.

– Разбойников надо вразумлять! – решил начальник Закаспийской области генерал-лейтенант Комаров и осенью направил в Атрек небольшой казачий отряд.

Едва казаки вошли в оазис, там все притихло. Но едва они его покинули, шайки мервцев вновь устремились грабить несчастный Хорасан. После этого шах Персии слезно обратился в Петербург за помощью, и та была ему обещана. В декабре 1883 года в мервский кишлак Кары-Бенду прибыл отряд полковника Муратова. Полковник потребовал от мервцев выдачи персидских пленных и наказания хищников, а также впредь ни под каким видом не переходить за реку Теджен в Хорасан. Прибытие отряда в Кары-Бенду впечатление на мервцев произвело.

В сентябре 1881 года начальнику Закаспийской области начали поступать заявления от старшин отдельных мервских родов об их готовности признать над собой верховную власть российского императора и желании обеспечить за собою покровительство России. Из Мерва были направлены две депутации: одна – в Ашхабад, а другая через Хиву в Петро-Александровск. На просьбы мервцев ответили, что покровительство будет предоставлено при условии, если жители оазиса никогда не поднимут оружия против русских, прекратят разбои и работорговлю, будут охранять русские торговые караваны, принимать с почетом представителей русских властей. Было и конкретное требование, направленное против англичан, – не допускать в свои земли агентов других правительств.

Требования, прямо скажем, были весьма умеренными и справедливыми. Но вся проблема была в том, что иначе, как грабежом, туркмены жить просто не умели.

В это время на арене Большой Игры появился прапорщик Алиханов-Аварский. Родился новый участник Игры в 1846 году в Дагестане в аварской семье генерал-майора Алихана Гусейнова. Отец некогда был любимым мюридом Шамиля, но затем перешел на сторону России. В детстве Алиханов находился в заложниках у Шамиля, а после выкупа был определен в Тифлисскую дворянскую гимназию. После Константиновского военного училища он был выпущен корнетом в Сумской гусарский полк. В чине ротмистра служил адъютантом начальника Дагестанской области князя Меликова. В 1873 году состоял для особых поручений при главнокомандующем Кавказской армией великом князе Михаиле Николаевиче. В том же году в составе Мангышлакского отряда добровольцем принял участие в Хивинском походе, был ранен. По излечении получил назначение на службу в Красноводск. Там у Алиханова произошла ссора с другим офицером, состоялась дуэль, на которой Алиханов ранил противника. Спустя год с формулировкой «За покушение в вспыльчивости и раздражении на убийство офицера» Алиханов был разжалован в солдаты с лишением всех орденов. Но, будучи человеком храбрым, он не пал духом и вскоре за отличие в сражениях Русско-турецкой войны 1877–1878 годов на Кавказе получил Георгиевский крест. Затем Алиханов участвовал в походе генерала Ломакина к Геок-Тепе, где за храбрость ему присвоили уже чин прапорщика.

Надо сказать, что Алиханов был не только храбрым офицером, но и толковым. Он знал литературу и сам прекрасно писал. Владел несколькими восточными языками, был наблюдателен и умел находить общий язык с местным населением. Короче говоря, это был готовый игрок для Большой Игры.

Надо ли говорить, что начальник Закаспийской области Комаров обратил на него внимание и сразу же дал поручение отправиться в Мерв под видом купца с торговым караваном и провести там тайные переговоры с туркменскими старейшинами. Это было рискованное предприятие в классической манере Большой Игры, требовавшее от исполнителя исключительной храбрости.

В начале 1882 года с туркменским караваном Алиханов отправился в Мерв. При себе он имел несколько рекомендательных писем местным старейшинам, симпатизирующим России. При этом Алиханов заявил, что он хоть и мусульманин, но русский купец, а прибыл, чтобы наладить поставки русских товаров на местные базары из Ашхабада. Вариант был рискованный, но единственно возможный.

Весть о прибытии в Мерв русского вызвала сенсацию. Была срочно организована встреча с ним туркменских старейшин и знати. Алиханову было приказано предстать перед ними в большой палатке совета. Узнав, что Алиханов не просто русский, а русский мусульманин, старейшины пришли в восторг. До этого они думали, что в России мусульман угнетают и убивают. Еще больший восторг вызвали богатые дары, которые привез Алиханов. Дары были приняты, хотя всем сразу стало понятно, что Алиханов никакой не купец, а лазутчик-переговорщик. После этого Алиханов обратился к собравшимся со страстной речью, объяснив цель своего прибытия и спрашивая разрешения предложить свои товары городским торговцам. Когда один из старейшин засомневался и заявил, что такое предложение нуждается в обдумывании, горячий горец вскипел.

– Вы хотите, чтобы мы вернулись домой? – презрительно спросил он. – Мы не так уж нуждаемся в деловых связях с вами и не можем тратить впустую время, мотаясь туда-сюда. Если я сейчас уйду, больше вы нас никогда не увидите!

По реакции старейшин Алиханов увидел, что они растерялись, поэтому продолжил свой натиск:

– Вы собираете совет каждый раз, когда прибывает караван, или поступаете так только ради русских?

После этого собравшиеся окончательно растерялись. Затем один из седобородых аксакалов сказал:

– Пустыня между Мервом и ближайшими российскими селениями во власти беспощадных разбойников. И мы не хотим, чтобы что-нибудь случилось с купцом Великого Белого Царя.

На это Алиханов ответил:

– У Белого Царя есть солдаты, которые защитят караваны от любых нападений. Все, что надо Белому Царю, – это гарантия безопасности в самом Мерве.

Заметив, что среди старейшин нет единства, Алиханов решил выжать ситуацию до конца.

– Если нашей торговле помешают, – сказал он, – мы немедленно упакуем товары и уедем. И кто может знать, как Белый Царь, который весьма расположен сейчас к туркменам, отнесется к такому известию? Я уверен, что он будет возмущен вашей неблагодарностью!

Прекрасно помнившие недавний разгром под Геок-Тепе старшины представили, что может последовать вслед за возмущением Белого Царя. Началось горячее обсуждение, после которого старшины заявили, что русскому купцу очень рады и отныне он может свободно продавать свои товары и, если пожелает, хоть навсегда остаться жить в Мерве.

– На все воля Аллаха, – дипломатично ответил Алиханов, – Двух-трех дней будет достаточно, чтобы понять, хорошо ли пойдет торговля.

Следует сказать, что Алиханов успешно интриговал против англичан. До высоких материй он не опускался.

– Знаете ли вы, что инглизы жарят мясо лишь для отвода глаз, а сами едят его сырым с кровью. Сие варварство называется у них ростбиф!

– Би юнджрени! – трясли осуждающе седыми бородами старшины. – Какая гадость!

– А известно ли вам, что они обожают есть всякую нечисть – лягушек, улиток и разных мокриц! – продолжал вошедший в азарт Алиханов.

Старшины начинали плеваться, показывая всем своим видом, как мерзко им такое даже слушать.

То, что в данном случае англичане были заменены французами, никакой роли не играло. Да и какая между теми и другими разница для туркмена?

Предметная агитация Алиханова имела полный успех. И вскоре при одном упоминании англичан туркменские старшины начинали махать руками, чтобы о столь мерзких людях при них даже не говорили.

В Мерве Алиханов провел две недели, произведя детальный осмотр оборонительных сооружений города. На обратном пути он избрал новую дорогу, чтобы и ее нанести на путевую карту.

Вернувшись, прапорщик подробно доложил Комарову о проделанной работе.

– Спасибо, – улыбнулся Комаров. – Сейчас отдыхай и готовься к новой поездке.

– Она будет опасной? – приподнял бровь сын аварского народа.

– Очень!

– Тогда я готов!

На этот раз задача Алиханову была поставлена куда сложнее – подготовка к мирному присоединению Мерва.

– Скажу честно, миссия моя не только опасна, что меня не пугает, но и сложна, что меня волнует, – сказал он Комарову.

– Все это так, – согласился тот. – Но у меня больше нет никого, кто мог бы с ней справиться. У тебя все же есть шанс решить дело миром, а у других и того нет.

И снова Алиханов отправился в Мерв, зная, что многие туркменские вожди остались враждебными к России. Умело используя агентуру и личные контакты, установленные во время первого пребывания в Мерве, Алиханов отчаянно интриговал против враждебных туркменских старшин и подорвал их влияние. В феврале 1884 года Алиханов прислал Комарову письмо, в котором утверждал, что Мерв готов к присоединению к России. Момент складывался удачный: правительство Гладстона столкнулось тогда с проблемами в Судане, где вспыхнула «священная война» против захватчиков-англичан.

Между тем мервские ханы собрались на совет и решили, что их народ не в состоянии управляться самостоятельно, почему ему остается повергнуть себя к стопам российского императора, принять русское подданство и ходатайствовать о присылке русского начальника для управления оазисом. После этого в Ашхабад к Комарову была отправлена депутация – четыре главных ханов и полтора десятка старшин.

Комаров принял посланцев предельно вежливо, составил докладную, которую немедленно переслал в Петербург.

– Ну вот, ваше величество, кажется, мервский вопрос и решился сам собой! – сообщил императору Александру III министр иностранных дел Гирс, передавая докладную Комарова.

Чтобы не допустить ошибки в решении, Александр III собрал особое совещание. После недолгого обсуждения его члены пришли к выводу, что отказ в ходатайстве мервцев был бы ложно истолкован ими и повлек бы за собой еще больший разброд и произвол, которые вынудили бы рано или поздно решать дело военной экспедицией. Сейчас же был шанс завершить все миром.

В тот же день император подписал решение совещания об удовлетворении ходатайства мервцев, а так как полностью доверять им было нельзя, разрешил генерал-лейтенанту Комарову в случае необходимости отправить в оазис военный отряд.

И Комаров себя ждать не заставил. Первым его нашим шагом стал захват оазиса Теджен в восьмидесяти милях к западу от Мерва. Все произошло быстро и бескровно. У городских ворот Теджена неожиданно появился Алиханов в офицерском мундире и сопровождении казачьей сотни. С ним прибыла и туркменская знать, которая уже принесла присягу России. Торжественно въехав в Теджен, Алиханов собрал старейшин города и посоветовал им последовать примеру туркменам из северных оазисов.

– Вы уже знаете силу русской армии и, надеюсь, не сделаете, чтобы ваш город разделил участь Геок-Тепе! – сказал он, грозно сдвинув свои кустистые брови. – Если же вы согласитесь принять российское подданство, то вопрос о размещении в Теджене и Мерве русского гарнизона ставиться не будет. Сюда назначат только губернатора, несколько его помощников и охрану.

После недолгих дебатов местные старшины согласились признать российскую власть.

Вскоре уже генерал Комаров телеграфировал Александру III: «Имею честь доложить вашему величеству, что ханы четырех племен мервских туркмен, каждое в две тысячи шатров, сегодня официально принесли присягу на верность вашему величеству. Они сделали это, сознавая неспособность управлять самим и в убеждении, что только мощная власть вашего величества может обеспечить Мерву порядок и процветание».

25 февраля начальник Закаспийской области Комаров выступил из Кары-Бенду в Мерв. В пути его встретили четыреста туркменских старейшин, заявившие, что население ожидает приближения русских. Позднее, уже в оазисе, несколько сотен туркмен, подстрекаемых агентом Сиа-Пушем, попытались было оказать нам сопротивление, но были быстро разогнаны. Сам Сиа-Пуш был пойман самими старейшинами и выдан нам.

Вскоре войсковая колонна вошла в Мерв, заняла главную крепость оазиса и привела к присяге тамошних старшин. Так, благодаря смелой дипломатии Алиханова Мервский оазис был присоединен к России без единого выстрела.

Наградой смелому и толковому офицеру стало возвращение майорского чина и всех ранее отобранных наград. А буквально через год Алиханов станет подполковником.

После этого в еще недавно разбойничьем Мерве воцарилось полное спокойствие, а вскоре было организовано и российское управление.

Примеру мервцев не замедлили последовать и живущие в дельте реки Мургаб, в небольшом Иолотанском оазисе, туркмены-сарыки. Они также прислали депутатов, после чего были приняты в подданство России. Вслед за тем поступили заявления и от других, самых отдаленных туркменских племен.

Разумеется, быстрое добровольное присоединение Мерва к России возмутило Лондон. А как же еще!

Английский посол в Петербурге Эдуард Торнтон заявил министру иностранных дел:

– Ввиду предшествовавших объяснений между нашими кабинетами по вопросу о Мерве включение его населения в пределы России несовместимо с принятыми вами перед Англией обязательствами, каковы бы ни были причины, вызвавшие перемену в образе мыслей.

– Мы ничего не меняли, – пожал плечами министр. – Мы вам соглашение предлагали?

– Да!

– Вы от него отказались?

– Да?

– Ну и что вы еще хотите?

– Вы должны были предложить нам более выгодные нам условия, и мы, быть может, согласились?

Гирс смерил посла презрительным взглядом:

– Россия никому ничего не предлагает, Россия только рассматривает интересующие ее предложения. Вам, как английскому послу, пора бы это уже уяснить.

Английский историк Большой Игры Питер Хопкирк пишет: «…Новость относительно падения Мерва английскому послу почти что мимоходом сообщил Николай Гирс, ставший к тому времени министром иностранных дел. Британцы прекрасно понимали, что Петербург, несмотря на его неоднократные заверения, обманул их по всем статьям. Еще раз русские поставили на либералов Гладстона, не идущих дальше общепринятых протестов даже перед лицом совершившегося факта. Нельзя сказать, что новость застала занятых грандиозным кризисом в Судане англичан совсем уж врасплох. Еще год назад министр иностранных дел лорд Грэнвилл извещал королеву Викторию, что русские «продвигаются и прощупывают пути к границе Афганистана». Всего за месяц до сдачи Мерва высокопоставленный чиновник Министерства иностранных дел предупредил, что восстание в Судане «идет на пользу русским, поскольку это на руку любому врагу нашей страны».

Главнокомандующим Индийской армией генерал Робертс, узнав о происшедшем, мрачно заявил:

– Русский флаг в Мерве – это самый важный шаг, когда-либо совершенный Россией на пути к Индии. Недолго осталось ждать того момента, когда казаки будут купать своих лошадей в водах Инда!

Даже премьер-министр Гладстон, выступая в парламенте, вынужден был признать:

– Джентльмены! Захват Россией Мерва представляет большую угрозу Индии, чем все прежние аннексии Бухары, Хивы и Коканда. Если между покоренными ханствами и границами Индии лежали обширные горные хребты и пустыни, то на пути марша к Инду из Мерва через Герат и Кандагар нет никаких препятствий.

Речь либерала Гладстона заглушили оппозиционеры-консерваторы, которые что есть силы колотили кулаками по спинкам кресел в знак протеста.

В длинном меморандуме Министерство иностранных дел обвиняло русских в «циничном игнорировании торжественных и многократных гарантий царя и его министров».

В ответ министр иностранных дел России Гирс пожал плечами:

– Присоединение Мерва не было задумано заранее, а произошло по требованию самих туркмен, которые пожелали покончить с состоянием анархии и наслаждаться благами цивилизации. Чтобы предотвратить возможность возникновения пограничных проблемы в будущем, я предлагаю обсудить ситуацию в дружеской обстановке и договориться о постоянной границе между Северным Афганистаном и центральноазиатскими владениями России.

– Русским доверять нельзя, – заявил Гладстон в ответ на предложение Гирса. – Пусть русские дважды хорошо подумают, прежде чем предпринять что-либо в отношении Герата!

После присоединения Мерва возникла логичная необходимость определения границ между новой русской провинцией и Афганистаном. Англия, защищая свои интересы, послала свою разграничительную комиссию с военным отрядом для ее охраны. Россия тоже послала свою комиссию и отряд прикрытия. Возглавил комиссию сам Комаров. В ходе первой же встречи представителей англо-российской пограничной комиссии Комаров сделал неожиданный ход.

– Мы надеемся, что наши английские партнеры и афганские друзья пойдут нам навстречу, – заявил он, – и уступят нам оазис Пяндже, так как он принадлежит России на том основании, что она владеет Мервом.

– Не слишком ли мы много загребаем, Александр Виссарионович? Не озлобим ли мы этим англичан? – шепнул ему на ухо начальник штаба.

– А если и озлобим, что с того? – искренне удивился Комаров. – Нам на их скрежетание зубовное плюнуть и растереть. Не они, а мы в Азии туркменской нынче хозяева, а потому только нам решать, какие оазисы себе брать, а от каких нос воротить!

Одновременно начальник Закаспийской области решал вопрос и определения границы с северо-восточными провинциями Персии – Астрабадом и Хорасаном.

Границы были определены. Персы были особенно довольны тем, что мы обещали прекратить набеги туркмен на их селения и угон людей в рабство.

В декабре 1881 года стороны подписали соответствующую конвенцию.

Казалось бы, сделано благое дело. Но то, что хорошо остальным, было не хорошо для англичан, и они не преминули сунуть свой длинный нос в чужие дела.

На встрече с нашим послом в Англии князем Лобановым-Ростовским 20 января 1882 года лорд Грэнвилл попытался прочесть нотацию:

– Пытаясь забрать себе Мервский оазис, вы испытываете наше терпение! Но поверьте, оно не безгранично!

– Мерв, насколько я знаю, не является афганской провинцией, а значит, находится в нашей зоне влияния! – едко ответил Лобанов-Ростовский.

– Существующие сегодня дружественные отношения между Англией и Россией могут служить основанием для соглашения относительно политики наших держав в Средней Азии, – продолжал гнуть свою линию Грэнвилл. – К числу вопросов, требующих разъяснения, я отношу и вопрос о северо-восточной границе Персии. Полагаю полезным, чтобы по этому предмету Англия, Россия и Персия вошли в переговоры.

– С Персией мы, понятное дело, граничим, а при чем здесь Англия? – искренне удивился русский посол.

– Англия всегда при чем! – назидательно ответил министр иностранных дел.

Во время следующей встречи князя Лобанова-Ростовского с лордом Грэнвиллом и статс-секретарем по делам Индии лордом Гартингтоном английские министры уже требовали своего участия в переговорах более настойчиво.

Суть требования сводилась к тому, что новые территориальные приобретения России якобы внушили афганскому эмиру и вице-королю Индии опасение, что теперь разбойники-туркмены будут прятаться после набегов в Афганистане и если русский карательные отряды начнут их оттуда выковыривать, то окажутся в зоне влияния Англии, а это недопустимо!

– И что же вы предлагаете? – спросил Лобанов-Ростовский Грэнвилла, уже понимая, что ничего хорошего не услышит.

Все именно так и вышло.

– Единственное выход – это отказ России от Мерва и создание там буферной зоны! – ответил Грэнвилл.

– Но ведь уже есть договоренность, что буферная зона – это Афганистан! Сколько вам еще надо этих буферов! – не выдержав, воскликнул русский посол. – И зачем нам снова допускать разбойничье гнездо в Мерве!

– Россия может обеспечить себя от набегов мервских туркмен, если Персия примет на себя роль защитника русских владений!

Это было уже слишком!

– Россия никогда не унизится. Ваша политическая комбинация несовместима с достоинством России, а поэтому лишена всякого практического значения.

Грэнвилл скривился. Он прекрасно понимал, что русский посол прав: возлагать прикрытие своих границ на персов – дело действительно бессмысленное. Увы, Персия не могла защитить от туркменских шаек границы своего Хорасана.

Вскоре российский МИД предложили англичанам вернуться к старому соглашению 1872–1873 годов. В нем с известною точностью была определена северо-восточная граница Афганистана.

Что же касательно туркменских племен, то Россия решает в этом вопросе ту же задачу, которую Англия решает с пограничными с Индией племенами Афганистана и Белуджистана, четко обозначая свои границы.

Но и это англичанам не понравилось. В результате едва начавшиеся переговоры закончились ничем.

Едва пала крепость Геок-Тепе, дотоле боявшиеся туркмен афганцы ободрились и кинулись захватывать чужие земли – из Гератской долины на северный склон гор, а далее вниз по Теджену и притокам Мургаба. Дурной пример заразителен. Смотря на предприимчивых афганцев, заволновались и другие племена. Выход из создавшегося положения был один – четкое разграничить границы и немедленное выдворить непрошеных гостей. Казалось бы, что проще: поставь пограничные столбы и вышвырни за них чужаков! Но в жизни все всегда гораздо сложнее…

Дело в том, что в 1872–1873 годах, в пору наших боевых успехов в Туркестане и Хиве, канцлер Горчаков, заверяя Англию в отсутствии каких-либо видов на Индию, торжественно пообещал не делать больше ни политических, ни стратегических шагов в сторону Афганистана без ведома Англии. Более того, Горчаков пообещал считать Афганистан вассалом Англии, каким стала у нас Бухара. Не имея понятия о землях между Амударьей и Тедженом, канцлер согласился считать северную границу Афганистана от окрестностей Ходжа-Салеха до окрестностей Серахса.

Однако со времени этого соглашения враждебная позиция англичан во время русско-турецкой войны заставила нас снова вспомнить о походе на Индию, собрать в Туркестане серьезные войска и провести рекогносцировку офицерами Генштаба пути из Бухары в Герат и к Гиндукушским перевалам. Последующее занятие Геок-Тепе и Мерва приблизило нас вплотную к Афганистану.

Изучение же новой территории показало, что границы покоренной нами Южной Туркмении лежат намного южнее старой разделительной линии Серахс – Салех. Надо сказать, что это открытие смутило наших дипломатов.

Впрочем, хладнокровный министр иностранных дел Гирс заявил:

– Мы не будем спешить предъявить лондонскому кабинету наши предложения, а подождем предложений с той стороны. Мы готовы даже пойти на некоторые уступки, но граница между нами должна быть определена четко и ясно!

Англичане и сегодня утверждают, что Александр II в личном письме английскому послу лорду Дафферину якобы дал гарантию окончательного прекращения русской экспансии в Центральной Азии. Но Александр, как мы уже знаем, вскоре погибнет от бомбы очередного террориста. Ну а личное письмо – это, увы, не официальный документ…

Наконец было решено создать комиссию по разграничению зон влияния.

Переговорщиками от Англии выступил генерал Питер Лемсден, от нас – генерал Зеленой. Англичане, как всегда, попытались нас обмануть и пригласили в комиссию делегата от Афганистана, который, понятное дело, держал бы их сторону. Но это было решительно отвергнуто, и англичане утерлись.

После этого Зеленой раскатал карту с проведенными границами:

– Вот желаемая для нас граница.

– На каком основании? – напрягся Лемсден.

– Мы считаем, что племена сарыков, солоров и эрсаринцев нельзя разделять по разным странам!

На это Лемсден сразу отрицательно замотал головой:

– Мы отказываемся принимать ваш вариант!

– Вы просто не знаете местной географии, а познакомившись на месте с положением дел, сами убедитесь в справедливости и законности наших требований! – пытался образумить коллегу Зеленой.

Лемсден опять замотал головой:

– Не будем взваливать на плечи эмира обязательств, которых он не сможет выполнить. Не будем прикасаться к землям, которые эмир считает своими.

– Какие же ваши конкретные предложения по границе?

– Так, как она шла при эмире Шир Али.

– Я передам ваши предложения в Петербург, – хмуро ответил Зеленой и скатал свою карту.

Поначалу в столице вроде бы даже согласились с предложением англичан.

– Пусть мы понесем какие-то убытки, но в Министерстве иностранных дел согласны с этим были далеко не все. Еще более категоричны были военные начальники на местах. В то время Закаспийский край подчинялся главнокомандующему войсками на Кавказе князю Дундукову-Корсакову, а начальником области и командующим расположенными в ней войсками – генерал-лейтенант Комаров.

Как и раньше, обоим пришлось столкнуться с непоследовательностью поведения Министерства иностранных дел.

– Колебания в нашей политике, страх перед каждым осложнением есть явление самое обыденное и в традициях нашего МИДа! – не стесняясь, высказывался новый наместник Кавказа. – На Певческом мосту слишком привыкли потакать англичанам. Добром это не кончится!

Генерал Дундуков к вопросу разграничения был настроен скептически:

– Сколько с англичанами не цацкайтесь, они все равно вас надуют!

Генерал Зеленый тоже не испытывал радости от назначения переговорщиком:

– Нечего мне там делать, если до посылки комиссии оба правительства не столкуются по основным пунктам. При всем при том я должен иметь право утверждать границу, которая была при эмире Шир Али вдоль окраин Туркмении и Афганистана.

Едва в 1884 году переговоры начались, сбылись худшие предположения наместника Кавказа.

Английские представители проявили подозрительную поспешность и суетливость, пытаясь использовать выгодные условия, на которые мы сначала почти опрометчиво согласились.

Одновременно, не дожидаясь конца переговоров, летом 1884 года афганцы двинули батальон с гребня Гератских гор в бассейн рек Теджен и Мургаб, которые вообще-то должны были отойти нам.

В те дни рупор британского официоза «Таймс» в передовице писала: «Афганистану не столько нужна четко определенная граница с Россией, нужно обладание некоторыми стратегическими пунктами по рекам Теджену и Мургабу, чтобы оградиться на случай российского нападения со стороны России». В том же номере была беззастенчиво опубликована переписка лорда Риппона с эмиром Абдуррахманом, где шла речь об увеличении английской субсидии на 10 тысяч фунтов стерлингов на содержание войск и усиление защиты границы с Россией.

А в парламенте уже требовали еще большего увеличения субсидий на вооружение против России…

Из хроники событий: «В то же время был обнаружен ряд новых английских интриг против нас в Персии, обнаружены происки англичан среди наших туркмен в Мерве и в Бухаре, куда явились из Герата два эмиссара Саид-Дост-Аким и Канариз. А начальник афганского отряда в Пенде Вали-Мухамед-хан оказался стоящим во главе хорошо организованного шпионства в Закаспийском крае, сносясь с английским агентом в Герате Мир-Таки-ханом».

Будучи проездом через Тифлис в сентябре 1884 года, генерал Лемсден при проезде через Тифлис поразил в беседе Дундукова и Зеленого безмерной наглостью английских притязаний.

Прибыв в Герат, Лемсден перебросил значительную часть английского отряда через Гератские горы и занял кишлак Гюрлен – узел путей из Туркмении, добился перевода из Герата туда целого полка и велел местных афганским ханам занять со своими отрядами горные проходы.

Разместившись со свитой в кишлаках Бала-Мургаб и Пенд, он приказал афганцам захватить долину реки Мургаб до кишлака Иолотани, выставить посты в долине Кушки и усилить пендинский отряд у кишлака Ак-Тепе. Не теряя времени, Лемсден организовал съемку и исследование территории между кишлаками Серахс, Пенд и Гератом.

Это было откровенным вторжением на наши земли. Поразительно, но афганцы, понукаемые англичанами, вышли своими отрядами в тыл нашим пограничным постам.

И это в то время, когда английское правительство проявляло необычайное упорство и несговорчивость с нашим, а английские газеты трубили о судьбоносном свидании эмира Афганистана с вице-королем Индии и о формировании экспедиционного корпуса в Равальпинди, в русской политике произошел крутой поворот.

Конечно, присоединение Мерва встряхнуло британский истеблишмент. Первым свою лепту внес и военный атташе в Петербурге, якобы узнавший огромный секрет – русские собираются двинуть армию на Герат. Зачем они хотели это сделать, атташе не уточнил.

Вскоре среди русофобов выделился молодой агент английской разведки Чарльз Марвин. автор нескольких книг о российской угрозе – «Российское наступление на Индию», «Русские в Мерве и Герате и их силы вторжения в Индию» и «Разведывая Среднюю Азию». Несколько лет он провел в Петербурге как корреспондент лондонской газеты «Глоб». Марвин неплохо знал русский и имел в русской столице обширный круг знакомств. Немудрено, что, вернувшись в Англию, он стал главным экспертом по англо-русским проблемам. Заметим, что свои книги Марвин пек, как пирожки, вскоре вслед за первыми тремя книжками ужасов он выпустил «Русские на пороге Герата», которую настрочил всего за неделю. Этот ужас был немедленно выпущен рекордным 65-тысячным тиражом и мгновенно разошелся. Одновременно стремительно выросла и популярность автора. Теперь Марвин мог позволить себе публично обсуждать правительство и премьера.

– Либеральный кабинет Гладстона известен склонностью к уступкам, – разъяснял он на встречах с читателями. – Поэтому Россия, прекрасно это знающая, мечтает, чтобы только он возглавил наше правительство. В чем здесь дело? В глупости Гладстона или в его измене?

После этого Марвин садился за столик и начинал подписывать свои книги. Продажа шла еще веселее.

Коммерческий успех Марвина вызвал зависть у других.

– Неужели мы глупее этого выскочки! – заявили полковники Деметриус Боулгер, Джон Мейлисон и Сазерленд Эдвардс.

Полковники заточили перья и выдали «на-гора» сразу три опуса: «Среднеазиатские вопросы», «Русско-афганский вопрос и вторжение в Индию» и «Русские проекты против Индии». В своих книгах они настолько ярко расписали будущие зверства русских в Индии, что читатели рыдали навзрыд.

Напомнил о себе и порядком подзабытый отставной английский агент Вамбери, тот самый венгерский еврей, ездивший двадцать лет назад под видом купца в Бухару. Изрядно обносившись за прошедшие годы, Вамбери выбросил на книжный рынок собственное сочинение «Будущая борьба за Индию», этакую смесь фантастики и ужасов. Но опус Вамбери успеха не имел.

Наконец, среди всей этой груды русофобской макулатуры появилась действительно серьезная книга «Оборона Индии» начальника разведывательного отдела (развернутого впоследствии в департамент) индийской армии генерал-майора Чарльза Макгрегора – толстый «кирпич» с обширными приложениями, таблицами и большой картой Средней Азии. Генерал на протяжении многих лет служил генерал-квартирмейстером индийской армии, а также возглавлял им же созданный разведывательный департамент, поэтому имел доступ ко всем разведывательным данным, как военным, так и политическим. На презентации своей книги Макгрегор огорошил слушателей, заявив:

– Джентльмены! Поверьте мне, старому разведчику, что если русские решат напасть на Индию, то сделают это сразу из пяти различных точек одновременно!

Выдержав паузу и насладившись произведенным смятением, генерал продолжил:

– Я уже вижу, как одна колонна русских идет на Герат, другая – на Бамиан, третья – на Кабул, четвертая – на Читрал, а пятая – на Гилгит! Вы можете себе представить?

Публика немела от ужаса, так как представить такого не могла. А Макгрегор жег дальше:

– Мои тщательные вычисления показывают, что русские могут расположить вдоль северных границ Индии до 95 тысяч солдат и оттуда в нужный момент хлынуть в Индию! Сможем ли мы тогда остановить этот поток?

Слушатели были близки к потере сознания…

– Наша индийская армия ни количественно, ни качественно не в состоянии противостоять такому нападению. Что же нам делать?

В зале слышались рыдания…

– Но я знаю, что делать! – театрально возвышал голос генерал-разведчик. – Заставить Россию понять безнадежность вторжения могут только определенные действия, предпринятые нашим правительством. Прежде всего нам надо срочно увеличить индийскую армию, чтобы она имела возможность отразить подобную угрозу. Надо немедленно захватить Герат, чтобы знать о любом российском передвижении в том направлении, а также вернуться в Кандагар. Задержка в этом может стоить слишком дорого. Если Герат попадет в руки русских, то армию Индии придется увеличивать вдвое. Если русские захватят раньше нас и Кандагар, то армию надо будет увеличивать уже втрое!

– А может, лучше попробовать договориться с русскими полюбовно? – раздался чей-то несмелый голос.

Макгрегор смерил просителя презрительным взглядом:

– Я отвергаю любые надежды, что с русскими можно будет договориться. Единственный способ ограничить их аппетиты заключался в оказании на них давления в союзе с Германией, Австрией и Турцией. Я торжественно заявляю о моем убеждении, что реальное урегулирование англо-российского вопроса невозможно до тех пор, пока Россию полностью не изгонят с Кавказа и из Туркестана.

Кабинет Гладстона расценил поступок Макгрегора как попытку посягательства на свою власть. Между Уайтхоллом и Калькуттой понеслись гневные телеграммы с обвинениями и оправданиями. В результате по распоряжению вице-короля распродажу книги Макгрегора поспешно приостановили. Изъяли ее и из магазинов. Самому Макгрегору официально влепили серьезный выговор. При этом большинство высокопоставленных чиновников в Индии соглашались с его заключениями, хотя не разделяли методов.

Выведенный из терпения бесконечными провокациями англичан, Александр III бухнул здоровенным кулаком по столу так, что подпрыгнул стоявший на нем чайный сервиз:

– Хватит! Повелеваю более ни в чем этим островным обезьянам не уступать, самим определить нужную нам границу, занять ее войсками и быть готовыми воевать с Афганистаном и Англией!

Увы, бравая речь императора в редакции его министров обросла оговорками, приказывающими пограничным начальникам всеми силами избегать столкновения, запретом употреблять оружие без особого приказания, даже если противник откроет огонь первым…

– У нас, как всегда, – тихо ругались генералы и офицеры в Главном штабе, – замах на рубль, а удар на копейку!

– Англичане традиционно играют предельно подло – выставили против нас афганские мишени, а сами отошли в сторону, поглядывая, как все выйдет!

– Наступление на Герат, потребует очень больших средств. При этом успех создаст не меньше затруднений, чем неудача, связав нам руки в Европе. Поэтому я предлагаю план активной обороны. Если выждать, чтобы англичане сами выдвинулись в наши новые владения, ослабив себя трудными и долгими маршами, а затем их атаковать, то успех был бы гарантирован гораздо больше.

А главное, план этой активной обороны нравился тем, что позволял постепенно к нему готовиться, развертывая в Средней Азии боевые силы и средства, глядя по действиям врага. Тем более что план войны с англо-афганцами не был у нас тогда еще разработан в деталях.

– Англичане добиваются нашего ослабления в Средней Азии не только защитой Афганистана, но и вторжением на нашу территорию для вытеснения нас на север. Наступление англо-афганцев ожидалось по двум направлениям – от Пешавара и Кабула через Бамиан к Бухаре и из Кветты через Герат к Мерву.

В Генштабе лихорадочно подсчитывали расклад сил. Из Индии англичане могли двинуть 50 тысяч солдат, из них более 15 тысяч англичан. Афганистан мог выставить около 30 тысяч регулярной армии, не считая ополчения.

Этой серьезной силе мы могли в Закаспийском крае сосредоточить более 50 тысяч человек, имея пока в наличие чуть более семи тысяч. Нарастить силы предполагалось за счет переброски войск с Кавказа и Туркестана.

Не теряя времени, началась постройка двух укреплений на реках Теджен и Мургаб, улучшение путей сообщения и установка телеграфа.

Железную дорогу в триста верст от Кизыл-Арвата до Ашхабада предполагалось протянуть через Мерв в Туркестан для связи двух половин Средней Азии.

В конце ноября топограф Клементьев, подходя от Мерва к Сары-Язам, был остановлен афганским разъездом, который не пропустил его дальше. Позже казачий разъезд, посланный в том же направлении, был также остановлен у Сары-Язов, но уже афганским пограничным постом. Причем его начальник Магомет-эмин объяснил, что земли вниз по Мургабу принадлежат афганцам и будут скоро ими заняты.

6 января 1885 года император Александр III приказал генералу Комарову занять отрядами намеченную нами границы.

Генерал Комаров телеграфировал: «Столкновений с афганцами постараюсь избежать, но за это не ручаюсь».

В письме в штаб области он характеризовал свое состояние более прямо: «Положение глупое, точно натравливание собак, причем сильнейшую держат за хвост».

Конным полком в Мургабском отряде командовал уже знакомый нам 46-летний подполковник Алиханов-Аварский. Он и возглавил авангард отряда Комарова.

Наш лазутчик Мир-Магомет-Саат-оглы сопровождал афганскую пехотную колонну, шедшую по долине реки Кушка, старательно подслушивал речи афганцев у вечерних костров, после чего доложил:

– Они были веселы, говорили, что идут на газават и не пустят Русь ворваться в Афганистан!

Вскоре афганские войска сосредоточились на западном берегу реки Кушка. Наши встали на восточном. Несмотря на обещания нашего Министерства иностранных дел, войска Комарова постепенно окружали Пяндже.

К 12 марта 1885 года наши батальоны находились на дистанции одной мили от защитников оазиса.

Солдаты в белых гимнастерках и традиционных красных штанах не торопясь готовились к возможному бою.

Комаров отправил к командующему афганских войск адъютанта с ультиматумом.

Тот доходчиво объяснил бородатому афганцу:

– Либо через пять дней вы отводите войска, либо мы выбьем вас из Кушки!

В ответ на это афганцы приступили к возведению укреплений на своем берегу.

В подчинении Комарова находился сформированный им Мургабский отряд. В состав отряда входил 3-й Туркестанский линейный батальон, сводный батальон, саперная команда, две казачьи сотни и отряд милиции из Мерва.

Силы афганцев под командованием джарнеля (генерала) Наиб-Салар-Тимур-шаха превосходили нас втрое. Всего у противника было 4700 человек (три батальона, 26 сотен) и восемь орудий. Кроме того, ожидался подход еще тысячи солдат-сарыков. При афганском войске присутствовали и английские офицеры – полковники Йет, Оуэн, Смайт и несколько других, младших чином.

План Комарова был прост: с фронта атаковать пехотой окопы, занятые афганцами. Еще пять сотен закаспийских пехотинцев должны были сдерживать афганскую конницу, расположившуюся на левом фланге. Одновременно для охвата левого фланга афганцев Кузнецов выделил 600 туркестанских стрелков с горными пушками.

И все же Комаров надеялся, что еще удастся решить дело миром.

На другой день начались переговоры. Инициатива принадлежала англичанам. Капитан Йет написал генералу Комарову, что, «по словам афганцев», кто-то из русских начальников желал его видеть.

Комаров тем временем рассматривал в лупу пойманную накануне рогокрылую эмпузу. Эмпуза была редкая и крупная. С сожалением убрав лупу, генерал вскрыл засургученный конверт. Прочитав письмо Йета, искренне удивился:

– Видеть этих ростбифов мне удовольствия никакого, но, коль напрашиваются на разговор, поговорим!

Вечером состоялось свидание близ Таш-Кепри полковника Закржевского и с капитаном Йетом. Мы угостили англичан завтраком, и те мило шутили, что обращение Йета, вызванное какой-то ошибкой, привело к приятному знакомству.

Тем временем афганцы начали усиленно рыть траншеи на левом берегу Кушки, одновременно усиливая свои аванпосты.

Закржевский заявил Йету прямо:

– Вызывающий характер афганских действий не отвечает нашему стремлению уладить дело мирным путем.

Йет делал круглые глаза и вздыхал: мол, что с афганцев взять – дикари, они и есть дикари.

Но Закржевский гнул свое:

– Мы, конечно, могли бы с первого появления своего перебить наглецов, но желаем обойтись без столкновения.

Йет только разводил руками:

– Мы не сомневаются в вашем боевом превосходстве и благоприятном исходе для нас столкновения, но бессильны унять афганцев.

На этом и расстались. На следующий день произошел обмен письмами. Англичане упрекали нас в сближении с Таш-Кепри, вопреки будто бы желаниям обоих правительств. Мы в свою очередь настаивали на удалении афганских аванпостов и разъездов за линию Кушки.

К вечеру Кузнецов выдвинул вперед сотню туркменской милиции подполковника Алиханова и роту стрелков капитаном Прасолова.

Афганский джарнель Гос-Эддин-хан с несколькими сотнями тотчас поехал нагонять Алиханова. Последний сумел эту встречу обратить в дружескую и даже проводил афганцев обратно, до моста Таш-Кепри. Причем джарнель просил Алиханова дальше не следовать, так как он будет вынужден остановить его силой оружия.

После этого афганцы стали вести себя еще наглее.

Второе свидание Закржевского с Йетом не продвинуло дело вперед; англичанин всячески оправдывал афганцев тем, что возбуждение вызвано приходом нашего отряда.

Выслушав вернувшегося Закржевского, Комаров покачал головой:

– Увещевания закончились, пора прибегнуть к угрозе!

Утром 17 марта он послал с разъездом сотника Кобцова письмо начальнику афганских войск Наиб Салару Тимур-шаху с категорическим требованием очистить левый берег Кушки. Капитану Йету Комаров предложил прибыть в условленный час на свидание с Закржевским и привести туда афганских начальников для обсуждения нашего требования.

В ответ Наиб Салар писал, титулуя Комарова, как принято старших начальников в Индии: «Его превосходительству генералу Бехадуру, храброму и отважному…» В письме Наиб Салар уверял, что не может исполнить требования Комарова, вопреки приказаниям эмира и англичанина Йета, обязательных для него.

Одновременно афганцы начали усиливать свои войска войск на передовой позиции, которую мы требовали очистить, и еще более лихорадочно замахали лопатами в окопах.

В тот же день поздно вечером, отдавая приказ о бое на 18 марта, генерал Комаров послал еще письмо Наиб Салару, уже более мягкое, именуя его «уважаемым, отважным и благодарным», еще раз говоря, что если афганцы не очистят до следующего утра левый берег Кушки, то за последствия он не ручается, а вся вина ляжет на «уважаемого и отважного», которого он в последний раз предупреждает. Не обошел вниманием в своем письме Комаров и англичан, прямо написав Салару, что те стараются разорвать дружественные отношений между Россией и Афганистаном. Несмотря на теплый тон письма, Комаров фактически предъявлял афганцам ультиматум. В конце письма он писал: «Да поможет вам Господь в разрешении этого дела и установлении вместо вражды – дружественных соседских отношений, дабы не пришлось раскаиваться в том, что вы слушались бесполезных советов посторонних лиц… Выбор между дружбой и враждой зависит от вас самих!»

После получения письма Наиб Салар собрал военный совет. Мнения разделились. Ряд старших афганский офицеров не советовали вступать в бой, указывая на превосходство русского огнестрельного оружия и обучения войск.

Те, кто помоложе, были воинственнее:

– Мы многочисленнее русских, особенно в коннице. Русская конница – муха против нашей! Мы растерзаем их всадников, а затем посеет смятение в рядах русской пехоты!

Англичане, участвовавшие в совете, убеждали Наиб Салара:

– Будьте тверды в своих решениях, тем более что русские только пугают. У генерала Комарова имеется инструкция из Петербурга, которая категорически запрещает ему нападать на вас.

18 марта 1885 года срок ультиматума Комарова истек, но афганцы, разумеется, и не подумали уйти с захваченных позиций.

– Что ж, каждый хозяин своей судьбы, – вздохнул Комаров и повернулся к стоявшим поодаль командирам батальонов и сотен. – Начинайте наступление согласно диспозиции, но первыми огня не открывать!

В самой диспозиции Комаров объявлял, что он исчерпал все доводы, уговаривая афганцев отойти за Кушку, почему и приказывает своему отряду сбить их с позиции впереди Кушки.

На бугре Кизыл-Тепе Комаров разместил перевязочный пункт, а сам со штабом расположился за атакующей колонной. К пехоте до выхода из песков туркестанцев пристроилась и артиллерия, несколько запоздавшая с появлением на поле боя.

Всего отряд Комарова насчитывал тысячу восемьсот человек и четыре горных пушки. Перед самым выступлением солдаты получили горячую мясную кашу и чай с хлебом.

Афганский отряд насчитывал четыре тысячи при 8 орудиях, командовал им опытный джарнель (генерал) Наиб Салар, имевший большой бунчук. Полторы тысячи всадников, два пехотных батальона и 7 пушек, под началом джарнеля Коусудин-хана, заняли позиции на левом берегу Кушки. Еще один батальон с орудием был оставлен в лагере за Кушкой.

Даже издалека было видно, что афганские солдаты были одеты очень бедно, имея вид форменных оборванцев. Единой формы не было, и каждый носил, что имел, – широкие штаны, рубахи до колен, короткие куртки типа одеяла через плечо. Кони были худы от плохого корма, которым служил полугнилой саман. Да и солдаты постоянно жаловались на плохой хлеб.

Большая часть афганской пехоты была вооружена пистонными ружьями, заряжаемыми с дула, с бумажными патронами, которые нужно было рвать зубами, или просто с порохом и пулями в рассыпку. Конница имела шашки, а пистолеты были лишь у людей зажиточных.

В 4 часа утра в густом тумане и легкой измороси наши тронулись из лагеря. Так как было прохладно, солдаты были одеты в фуфайки-куртки из шинельного сукна, под фуфайками – рубахи, и традиционные синие нанковые шаровары. На головах фуражки с белыми назатыльниками. Утренний туман мешал согласованному движению наших войск. Впрочем, те же неудобства испытывал и противник.

Труднее и дальше всех пришлось туркестанскому батальону – ему надо было одолеть семь верст, из них две по вспаханным полям с размокшей землей.

Туркестанцы были еще в версте, а закаспийские стрелки уже достигли подошвы холма Кизыл-Тепе. Около 6 часов, когда рассвело, батальон обошел с запада Кизыл-Тепе, а потом, развернувшись поротно в две линии, начал атаку.

Афганцы также развернулись к атаке. К передовой конной лаве прискакал Наиб Салар, прокричавший:

– Подвизайтесь во славу Божию!

Ему ответили троекратным «алла» и обещанием сражаться во имя Аллаха.

Алиханов, полагая, что афганская конница вот-вот ринется в атаку, быстро спешил казачьи сотни.

Так начался бой, вошедший в историю как инцидент на Кушке.

…Некоторое время афганцы атаковать не решались. Вместо этого они открыли огонь по всей позиции из ружей и пушек. Им отвечали все наши колонны. Афганская кавалерия заколебалась, отхлынула, но потом опять начала строиться для атаки, и скоро около пятисот всадников кинулись с бугра на равнину, охватывая нашу конную колонну с флангов и тыла. Но прочая конница их не только не поддержала, а дрогнула и бежала…

Но храбрецы атаковали в карьер. Когда дистанция сократилась, афганцы первыми открыли огонь, ранив лошадь одного из казаков.

Когда же неприятельская конница оказалась в пределах досягаемости ружейного выстрела, Комаров отдал приказ открыть огонь.

Грянул залп, за ним второй, третий… Не выдержав убийственного огня, конница противника развернулась и в беспорядке бежала. После этого афганская пехота была брошена одна, но сражалась храбро. Увы, несмотря на это сопротивление, противник был оттеснен за мост Пул-и-Кхишти, оставив на камнях у реки свыше шести сотен трупов.

Отходя, афганцы вели ружейный огонь по нашей коннице, стреляя часто, но неточно.

Вскоре у Алиханова был ранен конь, который придавил его, упав. Кое-как выбравшись из-под коня и вскочив на ноги, Алиханов в запале закричал вместо обычной команды на открытие огня:

– Жги! Жги!

После этого началась всеобщая перестрелка. Среди ружейной трескотни выделялись грохот афганских пушек, энергичные залпы Закаспийского батальона да беглый огонь казачьих сотен.

Минут через десять после начала перестрелки несколько афганских конных сотен с правого фланга ринулись на левый фланг Алиханова. Им навстречу немедленно понеслись стоявшие там джигиты, но после гибели их предводителя Сеид-Назар-Юзбаши пыл у них поубавился. Джигиты смешались, явно стремясь уклониться от атаки. Только прапорщик Баба-хан с несколькими храбрецами врубился в толпу афганцев. Но их геройства было мало. Положение спас Алиханов. Бросившись к оробевшим всадникам мервской милиции, он закричал по-туркменски:

– Или победите, или умрите!

После этого джигиты приободрились и кинулись в шашки. Тем временем часть афганской конницы попыталась контратаковать, но была остановлена огнем казаков и закаспийской пехоты.

Заметив движение конницы противника на нашу, Закаспийский стрелковый батальон открыл по ней огонь. Контратака была опрокинута, часть всадников полегла, прочие рассеялись. Другая часть конницы противника, подвергнувшись обстрелу казаков, полностью потеряла управление и ударилась в панику. Давя друг друга и неся огромные потери, всадники начали прыгать с обрывов Кушки в ее мутные воды и удирать врассыпную на противоположный берег, продолжая нести потери.

Что касается пехоты противника, то под нашим частым огнем она попряталась в траншеи с бойницами. Пушки же действовали через амбразуры, будучи хорошо прикрыты окопами.

Не давая противнику передышки, спешенные части Алиханова, к которым присоединились и мервские милиционеры, двинулись на афганские траншеи и батарею на бугре, а сводный Закаспийский батальон атаковал афганцев на берегу реки в штыки.

Афганцы, подпустив атакующих шагов на сто к своим траншеям, достаточно упорно отстреливались, однако натиска на «ура» не выдержали и снова побежали. Дольше всех оборонялась батарея противника, которую затем все же взяли в рукопашном бою. Все это время наша артиллерия помогала пехоте своим огнем. Выехав на позицию вначале боя, она била во фланг и тыл афганцам, потом перенесла огонь на переправы, где толпились бегущие, затем по его толпам, пытавшимся построиться на высотах противоположного берега.

С начала боя шесть афганских пушек вели огонь по Закаспийскому батальону и резервам. Обозленные закаспийские стрелки обратили свой огонь на надоедливую батарею. Вскоре взвод подпоручика Косьмина заставил замолчать два афганских орудия. Подойдя перебежками на близкое расстояние к траншеям, стрелки бросились в штыки. Противник не выдержал схватки и, бросив еще три орудия, бежал к мосту. Знамя оборонявшегося здесь батальона захватил взводный унтер-офицер Закаспийского батальона Кобылка.

Впрочем, афганцы предприняли последнюю попытку защитить правый берег Кушки, кое-как построившись под прикрытием последнего орудия. Но долго продержаться им не удалось. Конница Алиханова уже начала вброд переходить через Кушку. Пехота бросилась через мост. После этого афганцы кинулись в паническое бегство.

Наши же войска прошли лагерь и расположились к востоку от него, провожая афганцев огнем.

В это время наконец-то подоспели цепи заблудившихся туркестанских стрелков, которые открыли прицельный огонь и по коннице, и вдоль позиции еще державшейся афганской пехоты.

Последующим дружным натиском всех наших частей была сбита и пехота противника. Несчастные сарыки бросились в бегство через мост и вброд через реку, оставляя орудия и знамена, барабаны и трубы.

К этому времени наша артиллерия уже перенесла огонь по афганцам, оказавшимся за Кушкой и пытавшимся там построиться в боевые колонны.

За рекой началась очередная паника. Когда же через мост на противоположный берег двинулась наша пехота, а казаки – вброд, афганцы окончательно побежали, устилая поле сражения трупами лошадей. Комаров не допустил преследования, чтобы подчеркнуть, что он достиг того, чего желал, и даже перевел все войска за Кушку.

Английские офицеры вначале наблюдали бой с противоположного берега Кушки, с холма у могилы местного святого Ак-Джана.

Поняв, что дело худо, они поспешили в кишлак Эрден, где располагались квартиры и багаж. Ну а дальше произошло нечто из ряда вон выходящее! Увидев бегущие толпы разъяренных афганцев, англичане поняли, что могут получить на орехи за подзуживание к нападению на русских. Их жизнь висела на волоске. Крикни хоть кто-то: «Бей инглизов! Это они во всем виноваты!», от англичан не осталось бы живого места… Но убегающим было пока не до них. Однако рисковать своими жизнями англичане не хотели. Поэтому они срочно прислали Комарову даже не одно, а сразу два письма, формально предлагая услуги своего доктора и в то же время прося русский конвой для защиты от афганцев. Глава английской миссии генерал-майор Лемсден писал: «Позвольте просить назначить мне свидание и сказать, что при настоящих обстоятельствах положение наше небезопасно, и мы просим Вас о покровительстве и конвое…»

Случай в мировой военной истории поистине уникальный! Офицеры противника униженно умоляли врагов спасти их от собственных союзников! В этом частном случае, как в фокусе, проявился весь авантюризм, фальшь и надуманность английской колониальной политики.

– Фенита ля комедия! – сыронизировал Комаров, прочитав присланную слезницу, и обернулся к офицерам штаба: – Ну что, господа, будем спасать англичан или нет?

– Ни в коем случае! – высказались одни. – Сами нарвались! Пусть теперь афганцы их нашинкуют тесаками!

– Господа, о чем вы говорите! Мы ж не Тамерланы какие-то! – закричали остальные. – Пусть живут. Может, впредь умнее будут!

– Умнее уже не будут, – вздохнул Комаров и приказал выслать на помощь англичанам казаков.

Однако посланный конвой английских офицеров уже не застал: не искушая судьбу, они предпочли бежать…

Этот бой стоил нам девяти человек убитыми и двух десятков ранеными. Больше всего пострадала закаспийская пехота и казаки. У афганцев погибло более тысячи человек, сколько было раненых – неизвестно. Нашими трофеями стали восемь пушек, знамена, лагерь, обоз и припасы.

Но главным было даже не это. В то время афганцы считались в Средней Азии самыми серьезными противниками европейцев, которых они уже несколько раз разбивали в пух и прах. Поэтому сокрушительное поражение непобедимых сынов гор мгновенно возводило победителей на высшую ступень военного признания в Азии.

Видя, как разбегаются афганцы, Комаров погрустнел:

– Нет! Так не пойдет! Ежели все разбегутся, с кем переговоры вести станем!

Немедленно вслед беглецам вверх по Кушке были посланы подполковник Алиханов и капитан Прасолов с конвоем.

– Лупить их больше не надо! – велел Алиханову Комаров. – Найдите хоть каких-то переговорщиков!

Из доклада генерала Комарова императору Александру III: «Полная победа еще раз покрыла громкой славой войска Государя Императора в Средней Азии. Нахальство афганцев вынудило меня, для поддержания чести и достоинства России, атаковать 18 марта сильно укрепленные позиции на обоих берегах реки Кушки… Афганский отряд регулярных войск, силою в четыре тысяч человек при 8 орудиях разбит и рассеян, потерял более 500 человек убитыми, всю артиллерию, два знамени, весь лагерь, обоз, запасы… Английские офицеры, руководившие действиями афганцев, просили нашего покровительства; к сожалению, посланный мною конвой не догнал их. Они были, вероятно, увлечены бежавшей афганской конницей».

Паника была столь велика, что афганцы только в первый день пробежали более 40 верст, на другой день еще больше. Наконец они добежали до Герата, но там перед ними закрыли ворота…

За бегущими афганцами была послана немедленно разведка из одиночных лазутчиков. Комаров желал знать все!

Вернувшись спустя несколько суток, Алиханов и Прасолов доложили:

– Противник полностью деморализован! Никого толкового отловить не удалось, так как все начальники удрали первыми.

В это время в Герате англичане лихорадочно совещались, как быть дальше. Генерал Лемсден, капитан Бергет, капитан Мерс до последнего не хотели верить, что русские не двинулись дальше левого берега Кушки, а на ночь вообще ушли за реку, оставив в Ак-Тепе только караул.

В это время из Кушки прибыл русский гонец от Комарова с письмом к Наиб Салару. Но до афганского начальника он не добрался. Англичане, уверенные в своей безнаказанности, просто перехватили посланца и отобрали у него письмо.

Прочитав его, они еще больше загрустили. Победитель писал побежденному в самом вежливом тоне, будто старый задушевный друг. Комаров слал Наиб Салару Тимур-шаху самые добрые пожелания, сообщал, что все пленные уже отправлены домой, а раненые лечатся в русском госпитале и после выздоровления также будут отправлены за наш счет на родину. Убитые же похоронены мусульманами и по мусульманскому обряду. Кроме того, Комаров выражал сожаление произошедшим инцидентом. В конце письма он писал, что вполне удовлетворен отходом афганцев с левого берега Кушки и поэтому не преследует, да и вообще предлагает забыть о происшедшем недоразумении.

Письмо Комарова Лемсдену все же пришлось передать адресату. Тот переправил его в Кабул, где оно произвело огромное впечатление.

Что касается эмира Абдуррахмана, то он был в ярости от столь постыдного поражения. Наказание последовало немедленно – начальнику конницы и четырем старшим офицерам отрезали уши…

Как верный вассал Англии, эмир Абдуррахман немедленно поспешил в Равалпинди на встречу с лордом Дафферином, где попытался замять произошедшее как мелкое пограничное недоразумение.

Лорд Риппон, влиятельный член кабинета министров Гладстона, был настроен иначе:

– Я утверждаю, что любая уступка с нашей стороны станет поощрением открытой русской интервенции в Афганистан. А если так, то нам надо бить первыми!

– Один раз мы уже попробовали, не дай Бог, повторить! – покачал головой премьер-министр.

Пока эмир оправдывался перед хозяевами в Равалпинди, члены английской разграничительной комиссии, боясь прихода русских, принялись лихорадочно укреплять Герат. А уезжая, эмир Абдуррахман неожиданно заявил оторопевшим англичанам, что бой у Кушки – это незначительный эпизод в дружеских отношениях с великой державой:

– Да какая там война с русскими, так, мелкая стычка на границе, горячие парни немного пошумели, стоит ли делать из этого проблему?

Победа под Кушкой имела огромное политическое значение. Прежде всего она произвела сильное впечатление на всю Среднюю Азию и в особенности на англичан, закрепив за Россией принадлежавшие ей ранее земли, с присоединением, сверх того, спорного оазиса. Этот международный инцидент активно муссировался в европейской прессе и, как думали в то время, поставил Россию в очередной раз на грань войны с Англией.

Поначалу в Индии у города Равалпинди начал даже спешно сосредоточиваться экспедиционный корпус. Еще в 1849 году город был отобран у сикхов англичанами. Там расположился генеральный штаб колониальной армии. В 1880 году сюда была проложена железная дорога, поэтому войска перебросили быстро. В ответ с Кавказа в Закаспий нами также были переброшены серьезные воинские силы.

Военный министр Петр Ванновский, узнав о событиях на Кушке, высказался с горечью:

– В политике, как и в стратегии, нельзя идти наперекор вещам! Жизнь тотчас это обнаружит. Уверен, нам бы не пришлось прибегать к оружию, если бы при афганском разграничении мы заранее твердо объявили Англии, что это наше домашнее дело, не терпящее постороннего вмешательства.

А английский посол Роберт Мориер уже спешил к министру иностранных дел Гирсу с обвинением генерала Комарова в самовольстве. Брызгая слюной, посол требовал наказать Комарова, а также назначить третейский суд по инциденту.

– Я доложу его величеству, – пообещал спокойный, как удав, Гирс.

Гирса Александр III принял в Гатчине на пруду, где занимался любимым делом – удил в дворцовом пруду рыбу.

Выслушав доклад министра иностранных дел, император размахнулся удочкой и забросил наживку подальше:

– Экие наглецы! Ни в чем им не уступать, наметить самим нужную нам границу, занять ее войсками и подготовить все на случай разрыва отношений с Афганистаном и Англией! Что касается претензий, то отвергнуть все их на корню и пригрозить, что мы такого тона не потерпим! Англичане, по сути своей, трусы, поэтому до войны дело не дойдет! А Комаров достоин награды!

– Но англичане грозятся именно войной! – вздохнув, вставил Гирс.

– Обещать жениться еще не значит жениться! – пожал плечами император, не переставая смотреть на дергающийся поплавок. – Кажется, у меня клюет!

Эти слова российского императора сохранила история…

Как сказал Александр III, так все и вышло. Британский премьер Уильям Гладстон предсказуемо назвал Россию «агрессором» и пригрозил всеми немыслимыми карами, но этим все и закончилось.

В лондонских тавернах в те дни пели:

В начале 1882 года Англия решила отомстить за позор у Кушки и осуществила ряд провокаций, которые уже сами по себе могли стать поводом к войне. Без всяких на то оснований англичане попробовали заблокировать русскую эскадру во Владивостоке.

Именно тогда ветеран английской политики Джон Пальмерстон сказал свои знаменитые слова:

– И вот мы снова там, рыча друг на друга, ненавидя друг друга, но не желая войны!

2 апреля 1885 года английская Тихоокеанская эскадра высадила десант на островах Комундо в Корейском проливе в 30 милях к югу от Кореи. Острова эти исконно принадлежали Корее, но англичане Сеул даже не запрашивали. Мало того, на островах был поднят британский флаг и немедленно началось строительство военно-морской базы, названной Порт-Гамильтон. Вскоре англичане соединили Порт-Гамильтон подводным телеграфным кабелем с Гонконгом.

В ответ на это правительства России, Китая, Кореи и Японии заявили решительный протест. При этом Россия объявила, что если англичане не уберутся с островов Комундо, то наша эскадра займет другой корейский порт.

Забегая вперед, скажем, что это предупреждение подействовало. И в начале 1887 года они навсегда покинули Порт-Гамильтон, предварительно смотав свой кабель.

А весной 1885 года российские крейсера разом выдвинулись на океанские торговые коммуникации Англии. Так как официально война не была объявлена, наши крейсера пока беспрепятственно пропускали английские пароходы мимо. Но орудия на крейсерах были расчехлены…

Что касается англичан, то наши корабли в международных водах они старались сопроводить двумя-тремя своими кораблями. Это соседство приводило к опасным ситуациям. Так, следовавший за фрегатом «Владимир Мономах», под флагом контр-адмирала Кроуна, броненосец «Агамемнон» был вынужден даже следом за ним зайти в японский порт Йокосука. Не зная, объявлена война или нет, командир «Агамемнона» Лонг на всякий случай зарядил орудия и навел их на «Мономах». Наши в ответ проделали тоже самое. Мир между двумя великими державами висел в те минуты на волоске…

8 апреля 1885 года в американский порт Норфолк завернул наш клипер «Стрелок» под командой энергичного капитана 2-го ранга Николая Скрыдлова, дабы пополнить запасы угля и воды. Разумеется, местные английские агенты тут же телеграфировали об этом в метрополию. Вскоре к Норфолку подошел английский корвет «Гарнет», заняв позицию у входа в бухту, приготовив орудия к бою.

Разглядев в бинокль открытые артиллерийские порты «Гарнета», Скрыдлов принял неординарное решение. Вызвав старшего офицера, он приказал:

– Немедленно спустить большую часть команды в увольнение на берег, а для офицеров купить билеты в городской театр.

Узнав о том, что русские отправляются в театр, капитан «Гарнета» также решил последовать туда со своими офицерами, чтобы отдохнуть и присмотреть за русскими. Но посмотреть на русских особо не удалось. В самый разгар спектакля, когда главная героиня, заламывая руки, взывала к совести бросившего ее любовника, наши офицеры тихо покинули театр. К этому времени на «Стрелке» были и вернувшиеся с берега матросы, а сам клипер уже был под парами. После этого Скрыдлов дал полный ход и выскочил из бухты мимо обездвиженного и лишенного офицеров «Гарнета».

Напоследок с кормы «Стрелка» боцман показал ошеломленным англичанам размочаленный конец каната – традиционный жест морского презрения. Когда английские офицеры поняли, что их обманули, пока примчались на корабль, пока разводили пары и выбирали якорь, «Стрелок» давно затерялся в безбрежье океана.

Между тем в английском Адмиралтействе никак не могли прийти к выводу, как именно им действовать во время войны с русскими на морях и океанах. Вначале было решено направить флот через Босфор и Дарданеллы и высадить на черноморском побережье России экспедиционный корпус, чтобы отвлечь русских от возможного движения к Индии. Но этому неожиданно воспротивились турки, которым вовсе не улыбалось воевать с Россией за английские интересы – в Стамбуле ещё не очухались после поражения в 1878 году. В результате султан отказал англичанам в проходе через Черноморские проливы.

Теперь Адмиралтейству не оставалось ничего другого, как планировать боевые действия на Балтике. В конце марта Гранд-флит был переведен в полную боевую готовность. На сформированным английским экспедиционным флотом на Балтике принял команду вице-адмирал Джеффри Хорнби. Увы, на старых английских броненосцах стояли еще дульнозарядные пушки, которым не по силам было тягаться с новейшей береговой артиллерией Кронштадта и прилежащих фортов. Наши посмеивались, понимая, что ввязываться в серьезные разборки из-за приграничного конфликта англичане не будут. Впрочем, демонстрируя решимость, Александр III отдал приказ о приведении в боевую готовность Балтийского флота. Минуло еще две недели. Лондон примолк, а затем предложил образовать комиссию для рассмотрения инцидента. Экспедиционный флот, проведя несколько устрашающих учебных стрельб у Спитхеда, был расформирован.

Так окончательно был исчерпан инцидент на Кушке, ставший единственным сражением за все время царствования императора Александра III.

Что касается генерала Комарова, то император собственноручно написал ему письмо, в котором поблагодарил за проведенную операцию, но попросил объяснить причины происшедшего, указав на то, что был приказ воздерживаться от боевых столкновений. В ответном докладе Комаров подробно и доказательно изъяснил причины столкновения с афганцами. После этого из Петербурга пришел высочайший указ о награждении Комарова золотой шпагой с бриллиантами с надписью «За храбрость». Наиболее отличившиеся в «кушкинском деле» офицеры получили ордена, солдатам было роздано полсотни солдатских крестов.

В ходе последующих переговоров Англия, «проглотив» потерю Мерва, заявила, что готова возобновить прерванные в 1882 году переговоры относительно определения пограничной черты Афганистана. Но снова возникли разногласия. Англичане требовали отдать Афганистану, находящийся между реками Мургаб и Кушка оазис Пяндже.

– На каком основании? – поинтересовались наши.

– На том, что оазис примыкает к Афганистану?

– Позвольте, – заметили наши, – если Франция примыкает к Испании, то это вовсе не значит, что Испания принадлежит Франции!

– Пянджские сарыки пасут свои стада на территории Афганистана! – попытались парировать англичане.

– Это вызвано лишь тем, что до последнего времени местные сарыки боялись мервских разбойников, но теперь с этим покончено. Более этого уже не будет. Во всем остальном население оазиса полностью независимо, и никаких афганских властей в оазисе никогда не было.

Несмотря на это, вскоре после открытия переговоров о разграничении в Ашхабад стали доходить слухи о том, что эмир Абдуррахман готовит в Герате войска для занятия Пяндже. Вскоре эти слухи подтвердили английские газеты.

Статс-секретарь Гирс снова вызвал Торнтона и разъяснил:

– Мы считаем нужным обратить ваше внимание, что по смыслу соглашения 1872–1873 годов в предстоящем разграничении границы Афганистана должны совпадать с территориями, которыми ранее владел бывший эмир Шир Али. Оазис Пяндже туда никогда не входил. При данном очертании границ оазис Пяндже однозначно остается в зоне влияния России, так как расстояние между ним и Гератом равняется 120 верстам.

Поэтому попытки настоящего эмира нарушить данный принцип не могут быть оправданы.

А вскоре афганские войска под видом англо-афганского миротворческого конвоя демонстративно вошли в Пяндже. Налицо была откровенная демонстрация силы.

На наши протесты по поводу вероломного занятия афганцами Пяндже лорд Грэнвилл заявил, что, по мнению его правительства, оазис всегда принадлежал Афганистану и эту тему он отныне считает исчерпанной.

После этого стало очевидным – все дальнейшие переговоры были уже бесполезны. Впрочем, проявляя миролюбие, Петербург еще несколько раз попытался призвать Лондон к голосу разума в решении вопроса Пянджского оазиса. Но все было бесполезно.

– Кажется, первый урок не усвоен, – мрачно констатировал генерал Комаров. – Надобно повторить!

Требования англичан по присоединению к Афганистану оазиса Пяндже и ряда других туркменских территорий мы, разумеется, наотрез отвергли, ссылаясь на то, что земли эти населены туркменами и никогда не принадлежали Афганистану.

В конце концов 10 сентября 1885 года в Лондоне наш посол Георг фон Стааль и британский статс-секретарь по иностранным делам Робер Сесил подписали соглашение о разграничении северных афганских владений от Ходжа-Салеха до Герируда. По условиям этого соглашения Афганистан безоговорочно включался в зону интересов Англии. В состав Афганистана Россия соглашалась включить и ранее независимый Бадахшан, а также связанный с Бадахшаном округ Вахан. Граница русской и английской сфер интересов устанавливалась по реке Амударье так, что к северо-западу от Амударьи располагалась русская зона, а к востоку, юго-востоку и югу – английская зона.

Впрочем, мы снова пошли на некоторые уступки: отдали лабиринт Зюльфагарского прохода (один из хороших путей на Герат) и окончательно отнесли нашу границу между Амударьей и Мургабом на полсотни верст от Афганистана в пустыню. Был зафиксирован протекторат Англии над Афганистаном. Отныне Кушка окончательно стала самой южной точкой Российской империи.

Итак, раздел сфер влияния наконец-то состоялся. После этого соперники по Большой Игре перевели дух и дружно взялись за постройку железных дорог, которые могли обеспечить быструю доставку войск и военных припасов к границе раздела.

Англичане что есть силы тянули железные дороги на север Индии. Несколько раз они собирались их строить даже на территории Афганистана, но так и не собрались.

В свою очередь Россия также начала интенсивно строить железные дороги в Средней Азии. Так, мы уже знаем, что Скобелевым в Красноводске было начато строительство Закаспийской железной дороги. К октябрю 1880 года железнодорожный путь был уложен от Красноводска до кишлака Мулла-Кары, на протяжении 22 верст, а к началу января следующего года – уже до 115-й версты. В 1885 году Закаспийская железная дорога достигла Ашхабада, в 1886 году – Чарджоу и, наконец, в 1888 году – Самарканда. Затем российские железные дороги протянулись и к главным портам Каспийского моря. В 1883 году вошла в строй линия Поти – Баку, а в мае 1894 года Ростов-на-Дону был соединен железной дорогой с Петровском.

Что касается Кушки, то она была превращена в крепость. Помимо крепостных орудий там сосредоточили и серьезный осадный артиллерийский парк 6– и 8-дюймлвых орудий и мортир. Это была явная демонстрация готовности бомбардировать уже не афганские, а индийские крепости.

Четверть века после покорения Туркестана петербургская газета «Новое время» писала: «Прошло 25 лет со времени покорения Туркестана. Тревоги войны были забыты, край успокоился, русская власть утвердилась прочно на всем обширном пространстве. За это короткое время в столице Туркестана Ташкенте словно из-под земли вырос новый русский город – обширный, богатый нарядный. В нем более тысячи домов европейской постройки, утопающих в зелени густых садов, административные здания, культурные учреждения, гимназии, большие магазины, гостиницы. В праздничные и царские дни раздается торжественный звук колоколов, призывающий православных людей в храмы Божьи… Россия в Туркестане исполняла благородную миссию, внося в нее европейскую цивилизацию, расширяя человеческие знания, вводя новые племена в семью цивилизованных народов, и это была высшая польза, какую когда-либо извлекал мир от подобных войн, начиная с Александра Македонского. Россия вынуждена была войти в Туркестан, чтобы обезопасить свои границы и своих подданных (казахов, киргизов) от бесконечных набегов Хивы, Коканда и других, а также с целью остановить продвижение Британской Индии в Среднюю Азию со всеми вытекающими последствиями».

С этими словами и сегодня трудно не согласиться!

А лучшим поэтическим памятником всем покорителям Туркестана стало знаменитое стихотворение Николая Гумилева «Туркестанские генералы»:

Есть такая поговорка, что бывших разведчиков не бывает. Вот и уже известный нам участник Большой Игры в Средней Азии генерал-майор Николай Столетов еще раз напомнил о себе уже после своих ратных подвигов во время турецкой войны на Балканах.

После окончания русско-турецкой войны Столетов был прикомандирован к Главному штабу «для особых занятий по Азиатской части, ввиду основательного знакомства с Азиатскими делами и той пользы, которую он может принести своими сведениями». Судя по всему, император Александр II остался доволен деятельностью Столетова в Кабуле, так как по его приказу, «отдавая полную справедливость способностям и усердию по службе сего генерала», Столетову было сохранено содержание начальника дивизии. Теперь он должен был заниматься сбором, обработкой и анализом военной разведывательной информации. Но в Главном штабе Столетов просидел недолго и вскоре внезапно отправился не куда-нибудь, а в Индию!

Любопытен же сам маршрут Столетова в Индию. Вначале он из Петербурга с семьей приехал в Женеву. Затем, уже один, прибыл в Неаполь, а из него в Александрию. Из Египта на английском пароходе Столетов отплыл в Аден. При этом он, судя по всему, ехал под чужим именем. По крайней мере, в письме, посланном из Адена, Столетов пишет следующее: «До сей поры никто не подозревает, что я русский… Большинство пассажиров, конечно, англичане». Дальше генерал-разведчик морем добрался до Цейлона и уже оттуда в Индию.

В одном из первых писем из Индии Столетов писал: «Я здоров, объехал порядочно мест. Это предварительно негласное путешествие, считаю необходимым, чтобы осмотреться… Когда заявлю себя англичанам, то буду говорить, что только что приехал».

Еще одна выдержка из письма Столетова: «В Пенджабе и на Инде я пробыл 3 месяца, выдавая себя европейцам за путешествующего экс-профессора одного из шведских университетов, проживающего в Швейцарии. Несмотря на короткое время, мне удалось познакомиться со многими туземцами-мусульманами и чрез них принимать некоторое участие в афганских делах».

Затем Столетов объявляется на западе Индии, в городе Ахмедабаде, выдавая себя за профессора Стокгольмского университета, проживающего в Швейцарии. Отметим, что Ахмедабад являлся местом расквартирования английской дивизии. Собрав там необходимую разведывательную информацию, Столетов в январе 1880 года перебрался в Калькутту, где располагалась штаб-квартира вице-короля Индии.

Далее Столетов делает весьма смелый шаг – он объявил свое настоящее имя и уже под ним попытался встретиться с вице-королем Индии лордом Литтоном.

Известие о том, что по Индии давно путешествует никем не опознанный знаменитый русский разведчик, вызвало в штаб-квартире Литтона настоящий шок. Долго решали, как быть. Лучше всего было бы Столетова убить, ведь именно его англичане считали главным виновником своей войны с Афганистаном, но одно дело – убить путешественника «под легендой», и совсем другое – уже открывшего свое имя знаменитого русского генерала.

В конце концов было решено выведать у Столетова, для чего тот прибыл в Индию.

Встреча с Литтоном не состоялась, но Столетова принял секретарь вице-короля полковник Колин. Из письма Столетова: «…Полковник был, видимо, смущен моим появлением, просил меня оставить адрес, обещался доложить вице-королю и уверил меня, что ему будет очень приятно со мной познакомиться, но His Grace (его превосходительство) был, вероятно, другого мнения, в тот же день он уехал в Баракпур, откуда и не возвращался до моего отъезда. Кроме лорда Литтона я сделал также оставшиеся бесплодными визиты бенгальскому губернатору и командующему войсками. Во время двухнедельного пребывания в Калькутте я был в кругу весьма почтенных американцев, от них и от знакомых французов я узнал, что за мною учрежден строгий полицейский надзор. Американцы, полагая, что я действительно только что высадился в Калькутте, звали меня ехать с ними посмотреть некоторые места внутри страны, но так как я все это уже видел в качестве шведского профессора и полагая, что до начала ранней весны мне необходимо доложить Вам мои наблюдения, я решил оставить Индию».

Кстати, помимо секретаря вице-короля Столетов нанес визиты бенгальскому губернатору и командующему индийской армией. Всем им генерал-майор сообщил, что совершал кругосветное путешествие, провел осень и зиму в Италии и Египте и вот заехал в Калькутту отдохнуть… Но вряд ли кто в это поверил…

В целях конспирации свою переписку из Индии Столетов вел через жену. Все письма вначале отправлялись Зинаиде Николаевне, находившейся тогда в Швейцарии, и уже она затем всю полученную корреспонденцию рассылала адресатам. Делалось это для того, чтобы на конвертах не было российских марок и надписей на русском языке. Причина вполне понятна – уйти от перлюстрации писем.

Можно только предположить, почему Столетов, отказавшись от профессорской легенды, назвал англичанам свое настоящее имя. Скорее всего, он понимал, что его все равно опознают. Столетов был слишком известен во всем мире, а уж у англичан за миссию в Кабуле имелись к нему особые счеты. Поэтому Столетов просто сыграл на опережение. Назвав свое имя и пытаясь добиться встречи с вице-королем, а затем встретившись с его секретарем (тоже профессиональным разведчиком), он, во-первых, лишил англичан возможности своего физического устранения, а кроме этого, во время этой встречи с Колином, возможно, решил ту задачу, ради которой и прибыл в Индию.

Что делал Столетов после Калькутты, в точности неизвестно. Однако учитывая, что уже в феврале 1880 года, он был опять в Женеве, куда приехал после посещения Калькутты. В принципе, после того, как Столетов назвал свое настоящее имя, делать в Индии ему было больше нечего, так как англичане немедленно учредили за ним строжайший надзор.

Какую именно задачу решал в Индии Столетов, до сих пор в точности неизвестно. Сам он об этом никогда не писал. Никто никогда не видел отчетов Столетова по индийской командировке. Возможно, их вообще не было. Официальных наград за эту поездку Столетов тоже не получил.

В целом поездка Столетова в Индию и то, чем он там занимался, является одной из самых загадочных страниц Большой Игры. Помимо этого, именно поездка в Индию стала финальным аккордом его участия в Большой Игре.

По возвращении из Индии Столетов был назначен начальником стрелковой бригады с оставлением в Генеральном штабе. Еще через пять лет его произвели в генерал-лейтенанты и назначили начальником пехотной дивизии. В 1899 году Столетов стал членом Военного совета – высшего законодательного органа, решавшего военные вопросы. Там он числился до самой своей смерти в 1912 году.

Политическое противостояние России и Англии на Востоке порой принимало самые неожиданные формы, в том числе и в искусстве. Одним из главных героев такого противостояния стал уже знакомый нам художник Василий Верещагин.

Проехав большую часть Средней Азии, приняв участие в обороне Самарканда и получив за это Георгиевский крест 4-й степени, художник-разведчик навсегда проникся идеями Большой Игры, а также ненавистью к нашему стратегическому противнику и его колониальной политике. Ну а как может выразить свои чувства художник? Правильно, своими картинами!

Весной 1874 года Верещагин показал свой «Туркестанский цикл» на выставке в Петербурге. Публика была восхищена, шокирована, возмущена. Основной причиной недовольства была глубокая детализация изображенных сюжетов, а также то, что, по мнению ряда критиков, некоторые работы Верещагина не прославляли русскую армию, а, наоборот, оскорбляли и порочили ее. Речь прежде всего шла о картинах: «У крепостной стены: «Вошли!», «Окружили – преследуют», «Апофеоз войны» и в особенности картина «Забытый», на которой был изображен брошенный среди гор мертвый русский солдат, которому слетевшееся воронье уже выклевало глазницы…

«Едва ли найдется юноша, который, увидев эти дышащие правдой сюжеты, будет еще восторженно носиться с воинским героизмом!» – восклицала праворадикальная газета «Голос».

Великий князь Александр Александрович (будущий император Александр III) заявил во всеуслышание:

– Всегдашняя тенденциозность Верещагина противна нашему национальному самолюбию. Поэтому я могу заключить одно: либо Верещагин скотина, или совершенно помешанный человек!

Разозленный «Забытым» генерал Кауфман потребовал от Верещагина признания в том, что сюжет картины является художественным вымыслом, так как «ни один русский солдат не остался непохороненным». Император, посетив выставку, был шокирован не меньше Кауфмана и приказал Верещагину немедленно уничтожить свое творение. Верещагин вынул картину из рамы и публично ее сжег, но опровержения в газеты так и не дал. В те дни в петербургских салонах говорили даже о том, что Верещагин на самом деле английский шпион, а свои порочащие русскую армию картины пишет по наущению своих лондонских покровителей. Верещагин этими слухами был просто потрясен:

– Возможно, я плох как художник, но я пишу только то, что видел своими глазами. Если вам не нравится правда войны, это вовсе не значит, что этого не может быть. Ну а то, что я британский агент, то это вообще за гранью реальности. Да, я разведчик, но русский разведчик!

Следует сказать, что на сегодняшний день мы все еще очень мало знаем о Верещагине как о разведчике. Эту сторону его жизни заслонило творчество великого художника. А ведь в Большой Игре Верещагин был далеко не последним игроком!

Сразу же после скандала с картиной «Забытый» военный министр Милютин помог Верещагину надолго исчезнуть из столицы, причем исчезнуть с пользой для России. По предложению Милютина Верещагин совершил двухлетнюю «творческую поездку» в Индию. Финансировало эту поездку военное министерство

Как профессиональный разведчик, Верещагин тщательно готовился к поездке в Индию – изучал в Публичной библиотеке всю литературу о стране и ее народах, природе, обычаях и законах, штудировал географические атласы. В составлении маршрута ему помогали специалисты из Азиатского департамента Министерства иностранных дел и военного министерства. Во время самой поездки Верещагин останавливался в Бомбее, Агре, Дели, Джайпуре, затем предпринял трехмесячное путешествие в Восточные Гималаи и в горное княжество Сикким (которые тогда особо интересовали наше военное министерство), углубился в пограничные с Тибетом области – Кашмир и Ладак. С собой в поездку он взял супругу Элизабет Марию Фишер-Рид (в России – Елизавета Кондратьевна). Супруга-англичанка во многом помогла Верещагину в общении с английскими властями. Впрочем, разведывательная деятельность Верещагина не осталась для английских властей секретом, и за ним все время приглядывали, хотя обошлось без ареста. Поездка не была легкой. Во время нее Верещагин несколько раз подвергался нападению диких животных, тонул в реке, замерзал на одной из горных вершин, переболел тяжелой формой тропической малярии.

Итогом поездки в Индию стала не только серия картин, но и подробный дневник и секретный доклад в военное министерство. Там работой Верещагина остались довольны

Но главным результатом поездки в 1874 году стали полторы сотни этюдов с изображением заснеженных Гималаев, величественной индийской архитектуры, колоритных местных жителей. В 1880 году «Индийская серия» в количестве 139 картин и этюдов была впервые показана на персональной выставке художника в Петербурге. Выставка прошла с большим размахом и закончилась аукционом. Наибольшее количество – 78 этюдов – купил известный меценат Павел Третьяков.

Главным произведением по итогам поездки в Индию стало масштабное полотно «Шествие слонов. Въезд принца Уэльского в Джайпур в 1876 году», работу над которым закончил в 1879 году. Размеры картины Верещагина поистине грандиозные – 5 на 7 метров! «Шествие слонов» считается вторым в мире по размеру среди произведений, написанных на одном холсте. На картине изображен английский принц, упивающийся своим величием и торжественным подобострастием, оказанным ему индусскими раджами. Верещагин сумел филигранно обыграть момент мнимого торжества английской нации над туземцами. Удивительно, но англичане так и не поняли тонкого политического сарказма Верещагина и «Шествием слонов» остались очень довольны. Более того, картина получила всемирную известность!

Понятно, почему вскоре в Петербурге решили еще раз использовать популярность Верещагина. В 1882 году военное министерство профинансировало его новую поездку в Индию. В ходе ее художник-разведчик посетил Бомбей, Мадрас, Дели, Агру и Джайпур.

На этот раз в Индии Верещагина больше всего потрясли рассказы о массовых казнях индусов при подавлении восстания сипаев в 1857–1859 годах?

Тогда англичане применили так называемый «дьявольский ветер» (по-английски: Devil wind, или Blowing from guns – «дуновение из пушек») – расстрел из пушек приговоренных к смерти, предварительно привязанных к дулу пушек. От орудийных выстрелов в упор тела разлетались на куски, а головы, оторвавшись от туловищ, летели высоко вверх. Не редкостью было то, что разорванные части тел, внутренности, оторванные руки и ноги летели в наблюдавшую за казнью публику. Порой случались и серьезные травмы.

Поразительно, но приговоренные индусы не боялись смерти. Согласно индуистской религии, с отработкой карм и постоянным перевоплощением, смерть являлась для них лишь очередным этапом этих перевоплощений. Страшным для индусов была лишь перспектива предстать перед высшим судьей в истерзанном виде, без головы, рук и ног, что было неизбежно при данной казни. Кроме того, останки растерзанных тел просто сгребали в общие ямы, не разбирая где чья нога или рука. Это и было главным страхом индусов, ведь они принадлежали к разным сектам и кастам, где было категорически запрещено соприкасаться с чужими. После такого богохульства переродиться было уже невозможно!

Вернувшись в Петербург и отчитавшись о поездке, Верещагин принялся за одну из самых своих великих картин. Год спустя он написал сцену казни восставших сипаев. На картине были изображены седовласые старцы в белом одеянии, привязанные к дулам орудий. Вокруг безмолвные ряды английских солдат. Еще минута – и приговоренные будут разорваны в клочья. Но на лицах обреченных нет страха и покорности, они выгибаются в своих путах и шлют проклятия убийцам. Картина обличала английских захватчиков и вызывала сострадание к казнимым…

Удивительно, но эта картина Верещагина не имеет даже единого названия. Одни называют ее «Подавление индийского восстания англичанами», другие – «Казнь из пушек в Британской Индии», «Казнь англичанами пленных сипаев», «Подавление англичанами восстания сипаев» и т. д.

Сам Василий Верещагин относительно своей картины в воспоминаниях писал: «Современная цивилизация скандализировалась главным образом тем, что турецкая расправа производилась близко, в Европе, а затем и средства совершения зверств чересчур напоминали тамерлановские времена: рубили, перерезали горло, точно баранам. Иное дело – у англичан: во-первых, они творили дело правосудия, дело возмездия за попранные права победителей, далеко, в Индии; во-вторых, делали дело грандиозно: сотнями привязывали возмутившихся против их владычества сипаев и не сипаев к жерлам пушек и без снаряда, одним порохом, расстреливали их – это уже большой успех против перерезывания горла или распарывания живота. Повторяю, все делается методично, по-хорошему: пушки, сколько их случится числом, выстраиваются в ряд, к каждому дулу не торопясь подводят и привязывают за локти по одному более или менее преступному индийскому гражданину, разных возрастов, профессий и каст, и затем по команде все орудия стреляют разом».

Во время своего мирового выставочного турне 1888–1891 годов «Казнь сипаев» (будем называть картину так) вызвала шок у публики. При этом в США и странах Европы «Казнь» принимали с восторгом, перемешанным с ужасом и гневом. Картина лучше, чем самый гениальный пропагандист, агитировала против английского колониализма. Не побоявшись, Верещагин привез «Казнь сипаев» и в Англию. Эффект там был ожидаемый. Британский истеблишмент был не просто возмущен, он был взбешен.

На выставке в Лондоне английские джентльмены толпами окружали Верещагина, в голос доказывая, что они самая просвещенная нация и к такому зверству не способны. Всю обедню испортил старый хромой генерал. Ветеран пришел полюбоваться на виды Индии, где в свое время немало послужил. Увидев картину казни, генерал пришел в полнейший восторг. Потрясая палкой, он кричал:

– Как все правдиво нарисовано! Именно так я и расстреливал этих проклятых туземцев! Все именно так и было!

После этого джентльмены молча приподняли свои цилиндры и гордо удалились.

Картина стала, как бы сказали сейчас, настоящей «информационной бомбой» Большой Игры. Большего удару по имиджу Англии нанести тогда было просто невозможно. И самое главное, что в ответ англичане не могли ничем ответить. Художника, равного по гениальности Верещагину, у них просто не было…

В жизни Верещагина было немало творческих, гражданских и военных подвигов. Но самым оглушительным был подвиг на поле Большой Игры – картина «Казнь сипаев», перевернувшая европейский мир. Не случайно кто-то из тогдашних английских министров сказал тогда:

– Этой картиной русские рассчитались с нами за Севастополь!

Собственно, это и определило судьбу картины. Последующая история «Казни сипаев» неясна. По некоторым сведениям, картина была приобретена на аукционе неизвестными покупателями (возможно, подставными лицами, действовавшими в интересах британского правительства). Информации о дальнейшей судьбе картины обнаружить не удалось. Согласно одной версии, картина была надежно спрятана, согласно другой – уничтожена англичанами. До настоящего времени она дошла лишь в копиях. Причем в Англии долгое время запрещалось хранить даже копии «Казни сипаев».

Не столь давно прошел слух, что «Казнь сипаев» вроде бы появилось на одном закрытом аукционе в Нью-Йорке и потом снова исчезла в какой-то частной коллекции.

Картина «Казнь сипаев» является лучшим доказательством, что англичане, наряду с физическим уничтожением своих противников, вели с ними психологическую войну, играя на тонких струнах древнейшей религиозной традиции. Апологет английского колониализма и Большой Игры Редьярд Киплинг в своем известном стихотворении «Бремя белых» говорил честно:

Отметим, что психологический эффект картины Верещагина со временем не пропал. В годы Второй мировой войны гитлеровцы с успехом использовали картину Верещагина в своей антибританской пропаганде.

Не вышедшие из детства киплинговские «бесы» – вот кем являлись покоренные народы для расы британских «белых господ». А вскоре на смену им пришла германская «раса господ», потом американская… Что ж, мир не меняется, а движется по спирали.

Остается надеяться, что рано или поздно «Казнь сипаев» все же будет явлена миру и мы воочию сможем увидеть шедевр Василия Васильевича Верещагина, обличающий английских колонизаторов, ставший самым сильным художественным обвинением нашим противникам по Большой Игре.

Как известно, в каждом правиле есть свои исключения. Были исключения с нашей стороны и среди преданных России участников Большой Игры. Одним из самых самобытных и, как сегодня говорят, внесистемных ее участников был хорошо известный путешественник Николай Миклухо-Маклай. Тема участия Миклухо-Маклая в Большой Игре еще никогда не поднималась историками, хотя само оно в ней очевидно.

Вполне возможно, что знаменитый путешественник был двойным, а то и тройным агентом. Кроме того, его деятельность затрагивала весьма отдаленные регионы, представляющие для России сомнительный интерес. Однако само одновременное общение Миклухо-Маклая с несколькими ведущими разведками мира и стремление использовать их противоречия в свою пользу является уникальным случаем в истории Большой Игры. Но обо всем по порядку.

Николай Николаевич Миклухо-Маклай был потомком запорожских казаков. Родился в семье армейского инженера. В 1868 году Миклухо-Маклай окончил медицинский факультет Йенского университета, специализировался на морфологии губок и эволюции нервной системы животных. Отличался странностями характера. Так, во время клинической практики между Николаем и его больной пациенткой возник роман, умирая, девушка завещала возлюбленному… свой череп. Николай сделал из него настольную лампу, к которой приладил зеленый абажур. Эта жутковатая лампа сопровождала его во всех экспедициях. Столь странное поведение старшего сына привело к тому, что его мать Екатерина Семеновна прервала с ним всякие отношения.

В апреле 1868 года Миклухо-Маклай заинтересовался перспективными направлениями географических исследований в малоизвестных регионах мира, где возможны крупные открытия. В следующем году он совершил свое первое путешествие на Красное море, где собрал большую коллекцию роговых, кремневых и известковых губок и заразился малярией, которая будет его мучить до конца жизни. Путешествие Миклухо-Маклая на Красное море сыграло важную роль в судьбе ученого. Там проявились его склонность работать в одиночку, предпочтение стационарных методов исследования над полевыми. Там он начал превращаться в натуралиста широкого профиля.

Первые результаты научной работы Миклухо-Маклая были высоко оценены академиками и членами Русского географического общества Бэром и Миддендорфом, что способствовало принятию его в ряды Русского географического общества.

Вскоре Миклухо-Маклай представил в Русское географическое общество проект экспедиции в Тихий океан, который был одобрен президентом общества Семеновым-Тян-Шанским, но встретил противодействие вице-президента адмирала Литке. И все же совет РГО в октябре 1869 года постановил «принять план г-на Маклая, включающий не только исследования животных, но и антрополого-этнографические наблюдения» и выделил необходимые деньги. Было решено обратиться в морское министерство, чтобы доставить его в Тихий океан и обратно на военном судне.

В мае 1870 года морской министр адмирал Краббе сообщил, что получено разрешение Александра II принять Маклая на корвет «Витязь». Отправление экспедиции назначалось на сентябрь.

В октябре 1870 года Миклухо-Маклай выступил на общем собрании Русского географического общества, сообщив, что планирует экспедицию продолжительностью в 7–8 лет, с очень амбициозной программой. У части присутствующих возникло недоумение, поскольку исследования тропических островов казались ненужными России. Однако Семенов-Тян-Шанский сумел доказать, что разведка отдаленного океанского театра, находящегося под контролем Англии, может быть весьма полезна. Вскоре Миклухо-Маклай получил открытое рекомендательное письмо для русских консулов в портах и на островах Тихого океана.

29 октября, перед отплытием, «Витязь» навестил великий князь Константин Николаевич, который побеседовал с Миклухо-Маклаем. Было решено, что через год после высадки русское военное судно посетит Новую Гвинею; в случае, если исследователя не будет в живых, оно должно забрать его рукописи.

16 апреля, пройдя Магелланов пролив, «Витязь» вышел в Тихий океан и направился на север вдоль побережья Чили. Курс к Новой Гвинее был проложен по кратчайшей дистанции. 11 августа «Витязь» прибыл в Апиа. Это был последний пункт, где Миклухо-Маклай закупил припасы. 19 сентября 1871 года корабль достиг северо-восточного побережья Новой Гвинеи, войдя в залив Астролябия. Там Миклухо-Маклай высадился и посетил деревню, но все население сбежало в джунгли. Самым смелым оказался папуас по имени Туй. Именно он стал в дальнейшем главным посредником Миклухо-Маклая при общении с обитателями прибрежных деревень. 27 сентября 1871 года «Витязь» покинул залив.

Вскоре Миклухо-Маклай получил приглашение в деревню Бонгу. Произошел обмен подарками, и установились дружеские контакты. В последующие месяцы Миклухо-Маклай исследовал берега залива Астролябия и часть побережья к востоку от него до мыса Хуон, которую назвал своим именем – Берег Миклухо-Маклая, интенсивно занимался другими научными исследованиями.

19 декабря 1872 года в залив Астролябии вошел паровой клипер «Изумруд». К тому времени Маклая в Европе почему-то считали погибшим, о чем была даже напечатана заметка в газете «Санкт-Петербургские ведомости».

Ученый был жив, но состояние здоровья и невозможность нормально обработать научные материалы побудили Миклухо-Маклая покинуть Новую Гвинею.

В апреле «Изумруд» прибыл в Гонконг, где Маклай узнал из английских газет, что стал известной личностью.

Именно в Гонконге начались контакты Маклая с голландской разведкой. Миклухо-Маклай сам связался с генерал-губернатором Нидерландской Ост-Индии Джеймсом Лаудоном, ходатайствуя о своем участии в голландской экспедиции в Новую Гвинею. Лаудон сообщил, что ученый будет в экспедиции «самым желанным гостем». После этого Миклухо-Маклай поселится в летней губернаторской резиденции в Бейтензорге, расположенном к югу от Батавии, при этом у него сразу начался роман… с женой губернатора Луизой Стюрс-Лаудон. Однако вскоре Маклая свалила малярия.

В августе 1873 года Миклухо-Маклай был избран иностранным членом-корреспондентом Королевского общества естествоиспытателей Нидерландской Ост-Индии.

Когда Миклухо-Маклай поправился, генерал-губернатор Лаудон устроил его на пароход, идущий к Молуккским островам. Целью плавания являлось сопоставление антропологического состава населения юго-западного побережья в сравнении с северо-восточным в Новой Гвинее. В пути у Маклая участились приступы малярии и вновь проявилась лихорадка. Ученый, однако, продолжил работу. Во время плавания он уточнил официальную голландскую карту. В январе 1874 года Миклухо-Маклай высадился на Амбоне, написал письмо в Русское географическое общество, прося деньги. В целом это путешествие оказалось менее результативным, чем первое.

В апреле Миклухо-Маклай перебрался на остров Килвару, входящий в островную группу Серам-Лаут. Там он завел любовницу – малайско-папуасскую метиску по имени Бунгарая. В научном плане наиболее интересным его открытием стали результаты обследования малайско-папуасских метисов. Миклухо-Маклай впервые научно установил, что межрасовые браки дают здоровое потомство, а не приводят к неполноценности.

С лета 1874 года европейская и русская пресса начала регулярно отслеживать деятельность Миклухо-Маклая. Русское географическое общество постоянно отправляла ему просимые суммы.

В конце 1874 года Маклай прибыл в Сингапур, который решил сделать базой для исследований на Малаккском полуострове. Здесь он вошел в контакт с английским генерал-губернатором Эндрю Кларком, который ввел Миклухо-Маклая в свой дом и всячески подчеркивал свое благоволение. Здесь, судя по всему, начались контакты русского путешественника и с английской разведкой. Кларк рассчитывал использовать этнографа как разведчика, поскольку до этого времени во многих районах полуострова не бывал еще ни один европеец. В январе 1875 года Миклухо-Маклай совершил две небольшие экспедиции по Малакке.

В июне 1875 года Миклухо-Маклай отправился в большую разведывательную экспедицию по Малаккскому полуострову, поднявшись по реке Джохор до реки Эндау. Экспедиция продолжалось до октября. Ко времени возвращения Маклая в Сингапур там сменился генерал-губернатор, и теперь англичане стремились как можно быстрее получить информацию стратегического характера, в результате Миклухо-Маклай вскоре покинул город и вернулся в Батавию. Но, работая на Англию, Миклухо-Маклай не забывал и о России. Уезжая в Батавию, он написал письмо академику Семенову-Тян-Шанскому, в котором сообщал, что намерен «сплотить в одно целое» аборигенов Берега Маклая, и просил выяснить, поддержит ли правительство России его начинание. Не получив ответа, 28 октября он отправил второе письмо, содержащее в том числе и такие строки: «Вследствие настойчивой просьбы людей этого Берега я обещал им вернуться, когда они будут в беде; теперь, зная, что это время наступило и им угрожает большая опасность (так как я убеждён, что колонизация Англии кончится истреблением папуасов), я хочу и должен сдержать слово… Не как русский, а как Тамо-боро-боро (наивысший начальник) папуасов Берега Маклая я хочу обратиться к Его Императорскому Величеству с просьбой о покровительстве моей страны и моих людей и поддержать мой протест против Англии…»

Если мотивы написания письма понятны, то утверждение, что он (Маклай) является правителем целой страны и поэтому может на равных обращаться к российскому императору, явно говорит о завышенной самооценке путешественника. Кроме того, Миклухо-Маклай явно обманывал Семенова, когда писал, что выступил с протестом против Англии. В это самое время он, наоборот, выполнял очередное разведывательное задание Лондона. Поэтому нет ничего удивительного, что Семенов оставил его письмо без ответа. Обиженный Миклухо-Маклай пишет второе письмо, которое Семенов (не желая иметь дело с двойным агентом) пересылает в Министерство иностранных дел. Там его рассматривает канцлер Горчаков и направляет собственную записку «О русском путешественнике Миклухо-Маклае» императору. В ней канцлер вполне обоснованно рекомендовал просьбу о протекторате отклонить. У России тогда и так хватало проблем с Англией в Средней Азии, чтобы еще выяснять отношения из-за никому не нужной Новой Гвинеи. Александр II с мнением канцлера согласился. Решение правительства было отправлено Маклаю в феврале 1876 года и достигло адресата два года спустя. При этом Семенов, помимо изложения позиции высшей инстанции, попенял путешественнику, что тот «с почвы научной переходит на почву чисто практическую».

Тем временем неутомимый Миклухо-Маклай, не получив своевременного ответа, начал готовить экспедицию при помощи голландцев.

Уже отплывая на голландском судне, он отправляет в Россию открытое письмо в адрес Министерства иностранных дел, чтобы его опубликовали в газетах. В Россию письмо пришло летом 1876 года. В письме Маклай писал, что, не рассчитывая на чью-либо помощь, попытается отстоять независимость папуасов, а Россия его предала.

Разумеется, Горчаков запретил публиковать письмо в газетах. Начальнику управления внешних сношений Остен-Сакену он недовольно сказал:

– Экий наглец, этот ваш Маклай! Мы не давали ему никаких обещаний в этой его личной игре. К тому же до конца неясно, в чьих интересах он там старается. В любом случае не в наших.

– Тогда, может быть, прекратим с ним все о контакты? – спросил Остен-Сакен.

– Это мы всегда успеем, – разумно решил Горчаков. – Придержим этого «папуасского короля» в качестве «разменной карты» в нашей игре с англичанами. В случае ненадобности его всегда можно будет быстро сбросить.

Кто-то может сказать, что канцлер был циником. Что ж, большая политика всегда была делом предельно циничным.

До Берега своего имени Маклаю на этот раз пришлось добираться кружным путем через Западную Микронезию и Северо-Западную Меланезию. В дороге он опять сильно страдал из-за непрекращающейся лихорадки. Несмотря на болезнь, Миклухо-Маклай продолжал этнографические исследования. На острове Бабелтуап он нанял двух слуг и взял себе временную жену. 27 июня 1876 года исследователь высадился в заливе Астролябия.

Это второе пребывание на Новой Гвинее оказалось самым длительным – 17 месяцев. На сей раз Миклухо-Маклай разместил свою резиденцию на мысе Бугарлом близ деревни Бонгу. Возле дома он разбил огород, на котором выращивал кукурузу, тыкву, арбузы и огурцы. Уже через несколько месяцев местные жители начали заимствовать эти культуры. Папуасы тепло приняли исследователя, а он, совершенствуя знание языка, получил возможность расширить круг наблюдений. Из записей и статей ученого следует, что папуасы считали его не просто тамо боро-боро, но и сверхъестественным существом. Одновременно на Берегу Маклая начинал складываться культ путешественника и мифология вокруг него. 6 ноября 1877 года к Берегу Маклая подошло голландское судно, которое забрало путешественника.

Плавание в Сингапур продолжалось около двух месяцев и сильно ухудшило здоровье Миклухо-Маклая. Любопытно, что по возвращении из путешествия его ждал новый перевод из Русского географического общества – три с половиной тысячи долларов.

После этого Маклай решил перебраться в Австралию. В Сиднее его принял консул России Эдуард Поль, в доме которого он и остановился. В Сиднее о Миклухо-Маклае были уже наслышаны, и ведущие газеты опубликовали статьи о прибытии знаменитого «барона Маклая».

Вскоре местные ученые избрали его почетным членом местного Линнеевского общества. Переселившись в Австралийский музей, Маклай занялся сопоставлением мозга хрящевых рыб с мозгом ехидны, а также препарировал мозги умерших аборигенов. Увлекшись работой, он отклонил возможность вернуться в Россию. Для этого руководство морским министерством было даже готово специально направить в Сидней корабль.

Почему Маклай отказался от возвращения на Родину? Однозначного ответа на это нет. Возможно, отказаться от возвращения в Россию его заставили англичане, желавшие ускорить его исследования в Новой Гвинее.

Итак, отказавшись вернуться на родину, Маклай при первой же возможности на английском судне вновь отправился в Южные моря.

– Я посещу Новую Британию и Новую Каледонию, а потом вернусь на Новую Гвинею! – объявил путешественник своим почитателям перед убытием.

На самом деле в январе 1880 года Маклай высадился на архипелаге Луизиада, где его уже ждали английские офицеры, которые под видом миссионеров совершали инспекционную поездку по юго-восточному побережью Новой Гвинеи. После общения с англичанами Маклай внезапно поменял свои планы и отправился в Брисбен – столицу английской колонии Квинсленд. Там его ждал восторженный прием англичан и объятия главы правительства Квинсленда Артура Палмера.

Англичане были довольны результатами работы Маклая и исполняли все его желания. Сам Маклай с энтузиазмом препарировал тела казненных преступников-аборигенов, изучал и фотографировал их мозги, а труп одного из аборигенов заспиртовал и отправил в подарок в Берлин. Помимо этого, Маклая интересовали сексуальные обычаи папуасов, которые тогда вошли «в моду» в немецких антропологических журналах.

Находясь в Брисбене, Миклухо-Маклай сблизился с влиятельными местными политиками, резидентом британской разведки Дональдом Ганном и губернатором Джошуа Беллом. На раутах в свою честь он заявлял своим новым друзьям:

– Джентльмены, я пришел к выводу, что ни в коем случае нельзя допустить поглощения востока Новой Гвинеи Австралией. С моей точки зрения превращение Новой Гвинеи в британскую колонию было бы гораздо лучшим вариантом!

Новые друзья были довольны. В кармане путешественника в это время лежал очередной чек от Русского географического общества на 4500 рублей…

В конце января 1881 года Миклухо-Маклай вернулся в Сидней, где министр Нового Южного Уэльса Джон Робертсон назначил Маклая директором Морской биологической станции. Кроме того, Маклаю было поручено создать сеть новых научных станций в Австралии и Новой Зеландии, а также координировать исследования во всем регионе южного Тихого океана. Надо ли говорить, что наряду с научной работой сотрудники станций должны были собирать и разведывательную информацию.

В это время 35-летний Маклай познакомился с 25-летней вдовой Маргарет Робертсон-Кларк. Он была образованной дамой – несколько раз ездила в Европу и дружила с дочерью Герцена.

В ноябре 1881 года Миклухо-Маклай сделал еще один важный шаг в сотрудничестве с англичанами. Он представил командующему английским флотом в юго-западной части Тихого океана коммодору Джону Уилсону «Проект развития Берега Маклая». В «Проекте развития» помимо обычных для Маклая рассуждений о спасении папуасов он заявил, что в случае успешной реализации его проекта он был бы счастлив, если бы Англия сделала восточную часть Новой Гвинеи своим протекторатом.

В это время с Дальнего Востока в Россию совершал переход отряд кораблей контр-адмирала Асланбегова, и для Маклая снова появилась возможность посетить Россию, где он не был уже двенадцать лет.

В ответ на запрос Асланбегова морское министерство разрешило Маклаю следовать на борту клипера «Вестник», который зашел пополнить запасы в Мельбурн. Отплытие из Австралии было омрачено громким скандалом. В прессе появились сенсационные репортажи о том, что цель русской эскадры – захват Мельбурна, а «барон де Маклай» – главный русский секретный агент. Впрочем, английские друзья быстро погасили скандал без всяких последствий для Маклая.

На борту клипера «Вестник» наш путешественник добрался до Сингапура, где перебрался на более комфортабельный крейсер «Азия». В Генуе он еще раз поменял корабль, перебравшись на броненосец «Петр Великий», и в августе 1882 года прибыл в Кронштадт.

Российская публика с нетерпением ждала возвращения Миклухо-Маклая. Вокруг личности Николая Николаевича ходило тогда много не только легенд, но и сплетен и откровенных выдумок. Европейская «желтая пресса» в те годы постоянно писала о Маклае разную чушь, что он завзятый людоед, поедающий каждый день на завтрак кого-нибудь из своих туземцев, что он авантюрист, который вообще не был в Новой Гвинее, что он имел гарем из 147 туземных жен, а то и вообще что на острове он жил с самкой гориллы, которая после его отъезда с горя утопилась…

В реальности Миклухо-Маклай приехал без своих научных трудов и ему нечего было представить в Русское географическое общество. На все вопросы Семенова-Тян-Шанского, где научные разработки и дневники, ведь Русское географическое общество долгие годы оплачивала эту работу, Маклай только разводил руками:

– Мои черновые рукописи дневников нуждаются в длительной обработке!

Куда на самом деле делись дневники, непонятно. В России их так никогда не увидят. Скорее всего, они нашли свое место у наших соперников по Большой Игре – в Королевском географическом обществе…

Обескураженный Семенов все же разрешил Маклаю прочитать несколько публичных лекций в Русское географическое общество. Увы, эти чтения стали разочарованием для российской общественности. Дело в том, что за долгие годы отсутствия в России Маклай забыл родной язык и плохо говорил по-русски.

Общавшиеся с Маклаем характеризовали его как маленького, тщедушного и нервного человека с завышенной самооценкой и большими амбициями.

В октябре 1882 года Миклухо-Маклая принял в Гатчине император Александр III. Встречей с императором особенно интересовался английский посол Эдвард Торнтон, которого весьма нервировал интерес российского императора к Новой Гвинее. Факт сам по себе весьма примечательный.

На аудиенции у императора Маклай рассказал Александру III о проведенных экспедициях и… пожаловался на безденежье. В ответ Александр пообещал урегулировать финансовые дела путешественника. Поднял Маклай на аудиенции и вопрос статуса Новой Гвинеи.

– Я хочу создать там государство и сам его возглавить. Разумеется, мне будет нужна поддержка великой державы. Кстати, Англия весьма интересуется этими островами.

– Я поручу рассмотреть этот вопрос нашим адмиралам, – уклончиво ответил император.

– На острове можно было бы устроить отличную угольную базу для нашего флота! – продолжал соблазнять Александра Маклай.

– Это же интересней, – разгладил бороду император. – Вопрос следует обдумать.

Через пять дней Маклай получил приглашение от императрицы Марии Федоровны, которую также развлекал рассказами о жизни папуасов.

Так как экспедициями Маклая восхищались англичане и немцы, восторгались им и в России. Любимцев Европы у нас всегда ценили. Немудрено, что Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии приняло Миклухо-Маклая в свои члены и наградило золотой медалью. А совет Русского географического общества направил письмо министру финансов Бунге, чтобы тот в течение двух лет выплачивал Маклаю по 400 английских фунтов в год до завершения его научного труда, а кроме того, погасил все его долги (1350 фунтов). Что касается Александра III, то он велел выплатить эти суммы из его личных средств, но с условием, что труд будет первоначально напечатан на русском языке и издан в России.

Само же новогвинейское дело осторожный Александр III поручил специальной комиссии. Ознакомившись с предоставленными бумагами, комиссия отвергла проект Миклухо-Маклая из-за возможных внешнеполитических осложнений и чрезмерных финансовых затрат. После этого император вынес вердикт: «Считать это дело законченным. Миклухо-Маклаю отказать».

Министру иностранных дел Гирсу император сказал так:

– Разумеется, Миклуха действует из лучших побуждений, но Новая Гвинея слишком далека от России, чтобы мы могли ее эффективно осваивать. Нам прежде саму Россию обустроить следует, а уже потом на заморские острова зариться. Поэтому раздувать международный конфликт на пустом месте не будем, пусть уж Лондон с Берлином делят между собой папуасов. Миклухе же, Николай Карлович, откажите вежливо, так как он все же старался…

Когда Николаю Николаевичу передали об отказе в осуществлении его плана, он внешне не слишком расстроился, сказав:

– Что-то подобное я и предполагал. Впрочем, у меня есть запасной план. Мы создадим Русское Тихоокеанское товарищество под эгидой московских купцов. Это будет крупная привилегированная компания, наподобие английской Ост-Индийской, которая не просто займется меновой торговлей на островах Океании, но учредит на островах торговые фактории, а также плантации для выращивания тропических культур.

На встрече с управляющим морским министерством адмиралом Шестаковым у Миклухо-Маклая и вовсе не сложилось. Адмирала рассказы о жизни папуасов не заинтересовали. А нахрапистость визитера вызвала раздражение.

– Единственно, что я понял из всего сумбура, что Маклай мечтает стать царьком в Новой Гвинее и мы все должны ему в том помогать! – высказался он в сердцах своему сотоварищу вице-адмиралу Чихачеву.

На вопрос императора о перспективах Новой Гвинее как угольной базы для нашего флота прямолинейный Шестаков сказал честно:

– Ваше величество, если бы в состав Российской империи входила Австралийская губерния, то я первый умолял бы вас в такой базе, но так как таковой у нас нет, то и база в столь дальнем углу нам ни к чему.

В ответ Александр III вздохнул:

– Посмотрите, Иван Алексеевич, как можно переправить Маклая на нашем судне в Новую Гвинею, а заодно дайте задание командиру исследовать берег на предмет военно-морской и угольной базы.

После этого было решено отправить путешественника в Новую Гвинею из Австралии на корвете «Скобелев».

Между тем здоровье Миклухо-Маклая сильно ухудшилось, и он жаловался на мышечный ревматизм и многочисленные невралгии.

В ноябре 1882 года Маклай покинул Россию и отправился пожинать плоды славы в Берлин, Амстердам и Париж. В столице Франции он посетил больного Тургенева, который после встречи оставил в дневнике следующую запись: «Черт знает почему мне кажется, что весь этот господин – пуф и никакой такой работы после себя не оставит».

Разумеется, в финале своего турне Маклай посетил Лондон, где пообщался с сотрудниками Королевского географического общества и пытался реализовать «Проект развития Берега Маклая» – папуасского государства под своей властью. Под свой проект Миклухо-Маклай просил немалые деньги. Англичане за разведывательные данные были благодарны, но ставить Маклая правителем ненужного им государства совсем не собирались. Поэтому никаких конкретных договоренностей с потенциальными спонсорами в Лондоне Маклаю достигнуть не удалось.

Из Лондона Маклай попутным пароходом добрался до Батавии, где его уже ждал корвет «Скобелев» под флагом контр-адмирала Копытова. 24 февраля 1883 года корвет с Маклаем на борту взял курс на Новую Гвинею.

На борту корвета Маклай вел себя надменно и требовал от адмирал отдельную каюту.

– Увы, отдельные каюты на корвете только у меня и командира, – развел руками Копытов. – Могу поселить вас с доктором.

– Я люблю одиночество! – надменно ответил Маклай.

Наконец сошлись на том, что Маклаю прямо на палубе выгородят парусиновую каюту. Так он и сидел все плавание в парусиновой выгородке. Впрочем, постепенно отношения между Маклаем и офицерами корвета наладились. Из письма контр-адмирала Копытова жене: «Слушать рассказы о его (Маклая. – В.Ш.) приключениях доставляет мне много удовольствия, и часто не верится, чтобы такой маленький и слабенький человек мог бы делать такие дела…»

17 марта 1883 года «Скобелев» вошел в залив Астролябия и ошвартовался в бухте Константина. Это третье пребывание на Берегу Маклая оказалось для путешественника самым кратким – всего 8 дней.

К своему ужасу, Миклухо-Маклай обнаружил, что большинство его старых друзей уже умерли (в том числе Туй), деревня Бонгу почти обезлюдела, а соседская деревня Горенду и вовсе брошена. Папуасы объясняли убыль населения болезнями, насланными колдунами из горных деревень.

Копытов также зафиксировал, что Маклай явно не оставлял желания осесть на «своем» острове.

– Упадок Бонгу и война между деревнями привела меня в уныние. Увы, но я осознал тщетность своего проекта создания единого сообщества папуасов! – сообщил Копытову Маклай за вечерним чаем в адмиральском салоне.

– Что же вы намерены предпринять? – спросил тот.

– Теперь я мыслю Папуасский союз, управляемый лично мной. Этакий этнографический заповедник под протекторатом какой-либо европейской державы, причем не обязательно России.

– Но вы же русский человек? – поразился Копытов рассуждению своего пассажира. – Поэтому для вас в приоритете должны быть интересы именно России!

– Я прежде всего ученый, а значит, человек мира! – пафосно ответил Маклай.

Пройдя вдоль Берега Маклая, Копытов пришел к выводу, что ни одна из обследованных им в Новой Гвинее и Палау бухт не подходит для создания военно-морской станции и угольной базы. Кроме того, все пункты, предлагаемые Миклухо-Маклаем, были очень удалены от основных океанских коммуникаций и не имели практического значения для тогдашней нашей концепции крейсерской морской войны с Англией.

«Увы, но весь запас угля, полученный на Новой Гвинее крейсером, будет истрачен еще до выхода на неприятельские коммуникации», – писал Копытов морскому министру.

Получив письмо Копытова, Шестаков в раздражении ударил кулаком по столу:

– Господи, как надоели эти несносные прожектеры!

…В Гонконге Маклай узнал, что правительство Квинсленда объявило Восточную Новую Гвинею своим владением и обратилось в Лондон за утверждением аннексии. Явно преувеличив свое влияние на ход событий, Маклай считал, что данная акция была спровоцирована плаванием «Скобелева» и возможным российским протекторатом над Новой Гвинеей.

На самом деле австралийские власти интересовало обеспечение нормального судоходства в Торресовом проливе, а также предотвращение угрозы английским колониям в Австралии в случае захвата востока Новой Гвинеи какой-либо европейской державой – прежде всего Германией.

Из Сидней Маклай попытался еще раз столкнуть лбами Россию и Англию, написав письма императору и генерал-адмиралу великому князю Алексею Александровичу о российском протекторате над Берегом Маклая под своим управлением. Но на этот раз ответа уже не получил.

Вскоре Маклай женился на ждавшей его вдове Маргарите-Эмме Робертсон.

В ноября 1884 года юго-восточное побережье Новой Гвинеи было провозглашено английским, а в Порт-Морсби был поднят «Юнион Джек». Миклухо-Маклай снова безрезультатно написал Алексею Александровичу, английскому премьер-министру Гладстону и даже Бисмарку.

Комментируя противоречащие друг другу послания Маклая главам правительств России, Британии и Германии, морской министр Шестаков писал, что своим «привыкшим к дисциплине воображением не мог постичь такие совместные поступки г-на Миклухи».

Затем Маклай предложил свои услуги Германии. Немцы милостиво воспользовались его информацией и послали к Новой Гвинее крейсер, который установил над Северо-Восточной Новой Гвинеей германский протекторат. В ответ Маклай отправил в Берлин телеграмму: «Туземцы Берега Маклая отвергают германскую аннексию». Прочитав ее, Бисмарк скомкал бумагу и бросил в урну.

Все дальнейшие отчаянные попытки Маклая столкнуть по вопросу о Новой Гвинее в своих интересах Англию, Россию и Германию ни к чему не привели. В 1885 году раздел Новой Гвинеи между Англией и Германией был узаконен англо-германским договором.

1886 году разочарованный Маклай вернулся в Россию. Там к нему, как и раньше, хорошо отнеслись. Император принял Маклая в Ливадии. Когда путешественник вошел, Александр III его не узнал. К своим сорока годам Миклухо-Маклай сильно ослаб и одряхлел. Полный крах его честолюбивых колонизационных планов обострил старые болезни, к которым добавился и рак челюсти.

Уже смертельно больным, Маклай задумал создание на Берегу Маклая русской колонии по образцу города Солнца Компанеллы. Ряд газет опубликовали статьи на эту тему. Реакция властей была демонстративно отрицательной, так как это была уже явная авантюра с непредсказуемыми международными последствиями. Идеей колонии-коммуны заинтересовались только народовольцы и прочие революционеры. В Англии новая инициатива Маклая вызвала большое раздражение. Газета «Таймс» сразу же обвинила Россию в экспансии чужой территории. Высказали свою обеспокоенность и в Берлине. Затем разговоры о русском поселении в Новой Гвинее были прекращены.

После этого Миклухо-Маклай привез в Россию семью и занялся подготовкой к изданию книг о своих путешествиях. А болезнь все прогрессировала. Вскоре у Маклая отнялась правая рука, что свидетельствовало о появлении ракового метастаза в левом полушарии мозга. Теперь он лежал в затемненной комнате, испытывая сильнейшие боли. Единственным средством, облегчавшим страдания, стал морфий.

2 апреля 1888 года Миклухо-Маклай скончался и был похоронен на Волковском кладбище. В своем завещании он завещал сохранить свою голову и передать ее в Музей антропологии императорской Академии наук.

Имя Миклухо-Маклая и сегодня знают во всем мире, помнят его и в России. В истории Николай Миклухо-Маклай остался как защитник коренных народов Юго-Восточной Азии и Океании, противник расизма и работорговли. Как ученый, он придерживался принципа единства человеческого рода; отвергал популярные в то время теории о неполноценности черной расы. При этом, видимо, никто и никогда уже не узнает, агентом скольких разведок Маклай был, в чьих интересах он работал на самом деле, а кого просто водил за нос и использовал в личных целях…

70-е и 80-е годы XIX века в Большой Игре тесно связаны с разведывательными подвигами Николая Пржевальского. Его экспедиции составили целую эпоху, а предложенный и апробированный новый способ стратегической разведки потряс видавших виды профессионалов.

Николай Пржевальский родился в 1839 года в деревне Кимборово Смоленской губернии в семье отставного поручика. Пржевальские принадлежали к старому шляхетскому роду герба Лук, дарованного за подвиги в сражении с русскими Стефаном Баторием.

«Воспитание было самое спартанское, – вспоминал Пржевальский, – я мог выходить из дома во всякую погоду и рано пристрастился к охоте. Сначала стрелял я из игрушечного ружья желудями, потом из лука, а лет 12 я получил настоящее ружье».

По окончании Смоленской гимназии Пржевальский определился юнкером в Рязанский пехотный полк. Юноша мечтал попасть на бастионы Севастополя, но его полк в Крымской войне так и не участвовал.

«Моим единственным утешением, – рассказывал впоследствии Пржевальский, – было ружье, выписанное из деревни, с которым я постоянно ходил на охоту; кроме того, получив в гимназии сведения из зоологии и ботаники, я пристрастился к собиранию цветов».

Думаю, что собирающий цветы молодой юнкер вызывал определенное непонимание у сослуживцев.

Получив чин прапорщика, Пржевальский перешел в Полоцкий полк, а уже откуда поступил в Академию Генерального штаба. Там он усиленно изучал географию и геодезию, брал дополнительные уроки по зоологии и ботанике.

По окончании академии Пржевальский получил боевой опыт, участвуя в подавлении Польского мятежа в должности полкового адъютанта (нечто среднее между начальником штаба и начальником оперативного отдела полка).

В июле 1863 года Пржевальский был произведен в поручики. Занимая временно должность преподавателя истории и географии в Варшавском юнкерском училище, Пржевальский изучал историю африканских путешествий, зоологию и ботанику, составив даже учебник географии.

В конце 1866 года после неоднократных прошений, а также письма из Географического общества Пржевальский получил назначение в штаб Восточно-Сибирского военного округа.

Директор Горного института академик Гельмерсен, привечавший талантливого офицера, сказал ему при расставании:

– А каковы, Николя, ваши планы по службе?

– Хочу отправиться в экспедицию по Центральной Азии, для чего прошу содействия Географического общества! – четко ответил бравый поручик.

– Что ж, – кивнул седой головой академик. – Как один из учредителей общества я готов отдать свой голос за вас!

Однако организовать столь серьезную экспедицию под руководством никому не известного поручика Географическое общество не решилось. Но из этой затеи ничего не вышло. Экспедиция стоила дорого, а Пржевальский был новичком, и никто еще не знал, на что он способен.

Однако офицеров Генштаба в Восточно-Сибирском военном округе было раз-два и обчелся, поэтому инициативу Пржевальского об экспедиции вдоль границы с Китаем в штабе округа восприняли с радостью.

Независимый в суждениях, сильный, смелый, Пржевальский производил впечатление своим двухметровым ростом и восьмипудовым весом. При этом он всегда держался особняком и не любил шуток в свой адрес. Получив однажды приглашение давать уроки дочери некоего генерала, не отказался, но ограничился тем, что послал ей свой курс географии с надписью: «Долби, пока не выдолбишь».

Незадолго до похода Пржевальского произошло окончательное разграничение земель между Россией и Китаем, и теперь следовало как можно скорее обследовать отошедший нам Уссурийский край. Это и должен был сделать инициативный поручик. Ему выдали оружие, шесть пудов дроби, порох, термометр и компас. Барометра в штабе не оказалось…

По реке Уссури Пржевальский дошел до озера Ханка. Зимой исследовал Южно-Уссурийский край, пройдя за три месяца 1060 верст. Весной 1868 года он снова отправился на озеро Ханка, потом уничтожил в Маньчжурии шайку хунхузов, за что был назначен старшим адъютантом штаба войск Приамурской области. Уссурийское путешествие, по словам Пржевальского, явилось для него пробой сил как путешественника, как разведчика и, наконец, как кандидата в элитарный клуб участников Большой Игры. По возвращении в Николаевск-на-Амуре он получил чин капитана.

Любопытно, что Пржевальский не любил карточную игру, но изредка использовал ее как способ «выиграть себе независимость». Математический ум и исключительная память позволяли ему играть в карты практически без проигрыша. Обычно садясь за карточный стол, он брал с собой не более 500 рублей, выигрывал же тысячу, после чего всегда уходил. Таким образом, за зиму 1868 года он получил более 12 тысяч рублей.

– На этом я заканчиваю свое картежное прошлое! – заявил Пржевальский.

Одним движением он разорвал последнюю колоду карт и выбросил бумажные клочья в Амур. Больше Пржевальский никогда не играл.

А вскоре было получено долгожданное высочайшее повеление о командировании Пржевальского в Генеральный штаб в Петербург, где он должен был заняться обработкой материалов своей экспедиции.

Итогом Уссурийской экспедиции стал опубликованный в 1863 году «Опыт статистического описания и военного обозрения Приамурского края». В нем Пржевальский показал себя как прекрасного военно-политического аналитика, предложив в выводах как можно быстрее занять приток Амура Сунгари, верховья которой вплотную подходят к границам Китая. Это давало возможность в случае занятия нами Маньчжурии выйти на китайские границы, утвердив в регионе наше политическое влияние. Выводы Пржевальского не остались незамеченными. Год спустя за «Опыт статистического описания» он был избран действительным членом Русского географического общества, то есть официально был принят в узкий круг профессионалов Большой Игры.

– Ваша рукопись является лучшим пропуском в наш клуб! – дружески приветствовал нового члена Географического общества Семенов-Тян-Шанский.

А вскоре Русское географическое общество почтило труды Пржевальского по Уссурийской экспедиции серебряной медалью.

В мае 1870 года президент Петербургской академии наук и вице-президент Русского географического общества адмирал Фердинанд Литке обратился с письмом к военному министру Милютину с просьбой о содействии в организации экспедиции штабс-капитана Генерального штаба Пржевальского в Северный Китай.

– Понимаете ли, Дмитрий Михайлович, если Пржевальскому достигнуть северо-восточной окраины той области, которая в настоящее время охвачено мусульманским мятежом в Китае, есть основание надеяться, что он сумеет собрать данные об этом восстании.

– А насколько мы заинтересованы в том, чтобы знать, кто кого там сейчас режет? – спросил Милютин.

– Собственно очередная резня в Китае нас волнует мало, – распушил свои знаменитые бакенбарды Литке, – но мы должны понять, что за события вообще происходит сейчас в центре Китая, о которых до нас доходят только самые неопределенные слухи. Ну а поняв политику внутреннюю, мы сможем выстроить и политику внешнюю. К тому же, насколько мне известно, событиями во Внутреннем Китае уже заинтересовались, а это всегда чревато неприятностями.

Последняя фраза произвела на военного министра должное впечатление.

– Тут Фердинанд Фердинандович, я согласен. В данном случае интересы наших ведомств совпадают. Я дам все необходимые указания, чтобы предприятию штабс-капитана Пржевальского было оказано все возможное содействие.

Вскоре по запросу военного министра было получено высочайшее разрешение профинансировать трехлетнюю командировку штабс-капитана Пржевальского и подпоручика Пыльцова.

В 1870 году Пржевальский отправился в свою первую экспедицию в Центральную Азию. Перед отъездом он за серьезные деньги заказал в Лондоне у лучшего ствольщика того времени Чарльза Ланкастера штуцер 12-го калибра с ручной овальной уникальной сверловкой. Пригодились и ранее выигранные в карты 12 тысяч рублей, которые молодой разведчик употребил на закупку снаряжения.

Членов своей экспедиции Пржевальский подбирал по принципу «только бы человек сам по себе был хороший – это вещь первой важности». Люди у Пржевальского были и вправду отчаянные. Потом они писали ему: «С вами готовы в огонь и в воду».

В начале ноября Пржевальский вместе с подпоручиком Пыльцовым прибыл в Кяхту, оттуда было решено ехать в Пекин для получения соответствующих разрешений.

Из Пекина Пржевальский двинулся к северному берегу озера Далай-Нур, затем, отдохнув в Калгане, исследовал хребты Сума-Ходи и Инь-Шань, а также течение Желтой реки (Хуанхэ), показав, что она не имеет разветвления, как думали прежде, на основании китайских источников. Пройдя через пустыню Алашань и Алашанские горы, он вернулся в Калган, проделав за десять месяцев путь в 3500 верст.

Наши разведчиков испытали на себе зыбучие пески, миражи, бураны и крутящиеся столбы соленой пыли. От сильного ветра постоянно болела голова. Не раз приходилось переплывать студеные реки, спать на войлоке, постланном на мерзлую землю. Воду, из которой варили чай, черпали из редких мутных соленых озер. И все это для того, чтобы выполнить поставленную задачу. Ежедневно Пржевальский уточнял координаты топографических объектов, проводил барометрические определения высот, вычислял магнитное наклонение, вел метеорологические наблюдения. Все данные тщательно заносились в специальный журнал.

В 1872 году Пржевальский двинулся к озеру Куку-Нор, намереваясь проникнуть на Тибетское нагорье, затем через пустыню Цайдам он вышел к верховью Голубой реки (Мур-Усу).

Так как экспедиция Пржевальского имела ярко выраженный разведывательный характер, англичане по мере возможности пытались ему вредить. Когда экспедиция попыталась пробиться к Тибетскому нагорью, они мобилизовали всю свою агентуру и сделали все, чтобы не пустить Пржевальского дальше.

После неудачной попытки пройти Тибет в 1873 году Пржевальский направился через центральную часть Гоби на Ургу. На плато Алашань пришлось особенно тяжело – колодцы не встречались на протяжении сотен верст. Пржевальский вспоминал: «У меня до сих пор мутит на сердце, когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидели на дне гнилой труп человека».

Отряд двигался дальше, но воды по-прежнему не было. Очередной проводник долго водил отряд Пржевальского, обещая колодец, но колодца все не было. Воды оставалось по нескольку глотков на человека. Поняв, что проводник обманывает, Пржевальский приказал одному из казаков посадить проводника (чтобы не сбежал) к себе на лошадь и, если воды снова не найдут, пристрелить. После этого вода сразу нашлась…

Важным открытием похода по безжизненной Гоби стало то, что считавшаяся ранее непроходимой пустыня оказалась проходима. К тому же сама она оказалась не возвышенностью, как предполагали ранее, а впадиной с холмистым рельефом. Помимо всего прочего, Пржевальский определил и конкретный маршрут, по которому через Гоби можно было перебросить войска. Разумеется, это открытие было строго засекречено.

В ноябре 1872 года Пржевальский задержался в империи Цин, чтобы изучить земли Восточного Туркестана. На этот раз помешать ему решили китайцы. Только после долгих проволочек, по запросу российских дипломатов, Пекин все-таки выдал отряду Пржевальского специальное разрешение на проведение исследовательских работ и продвижение по стране. Разумеется, китайцы не были рады присутствию разведчиков на своей территории. Чтобы помешать русским двигаться в глубь страны, власти дали приказ местным чиновникам всячески препятствовать иностранцам. После этого местные жители отказывались наниматься в проводники и даже просто показывать дорогу. Более того, они не продавали чужеземцам еду, топливо и вьючных животных. Однажды местные устроили Пржевальскому ловушку. Они завели группу в опасное ущелье, а затем бросили, заявив, что дальше дороги не знают. Китайцы надеялись, что русские развернутся и не пойдут дальше в горы. Но Пржевальский оказался настойчив. Вместе с товарищем он выследил нерадивых проводников и с помощью ружья заставил их показать верную дорогу.

В то время Китай был охвачен очередной смутой и опасность подстерегала исследователей на каждом шагу. Однажды шайка хунхузов, числом более ста человек, перекрыла единственную тропу через перевал, намереваясь захватить русских и поживиться их добром, но не на тех напали.

Впоследствии он писал: «Мы, четверо русских, решились или пройти, или погибнуть. Но с оружием в руках, а не позорной смертью барана, которого разбойники потащили бы на виселицу…» И прошли. Сто разбойников испугались четырех наших разведчиков…

– В Азии я с берданкой в руке гораздо более гарантирован от всяких гадостей, оскорблений и обмана, чем в городах. По крайней мере, там знаешь, кто враг! – поделился Пржевальский мыслями со своими спутниками, когда опасность миновала.

В том же походе Пржевальский установил, что Наньшань не хребет, а горная система.

Измученные за два года, немытые, в изорванных фуражках и одежде, в сапогах с подшитыми шкурами вместо подошв, они пришли в Ургу. Оттуда уже добрались до Кяхты, затем в Иркутск, Москву и, наконец, в Петербург.

За три года Пржевальский прошел одиннадцать тысяч верст. В своем отчете он впервые дал подробные описания пустынь Гоби, Ордоса и Алашани, высокогорных районов Северного Тибета и котловины Цайдам (открытой им), впервые нанес на карту Центральной Азии более двадцати хребтов, семь крупных и ряд мелких озер. Помимо этого, Пржевальский подробно указал наиболее выгодные маршруты движения наших войск в этих диких районах.

Научные результаты экспедиции Пржевальского поразили видавших виды генштабистов и членов Географического сообщества. Столь успешной стратегической разведывательной операции в Центральной Азии не было еще никогда. Всем было понятно, что в лице Пржевальского Россия приобрела выдающегося участника Большой Игры.

Сразу по возвращении на родину на Пржевальского обрушились поздравления, встречи, награды. Первые дни его пребывания в Санкт-Петербурге стали сплошным торжеством. В январе 1874 года Географическое общество присудило ему высшую награду – Константиновскую медаль. В феврале 1874 года Пржевальский демонстрировал свою зоологическую коллекцию австрийскому императору Францу-Иосифу. Коллекция была перевезена в здание Главного штаба, и Пржевальский размещал ее по столам. «Я сам, – говорил Николай Михайлович, – в первый раз видал в таком блеске свою коллекцию. Одних птиц лежало 1110, кроме того, 35 шкур больших животных и проч.». Австрийский император долго и внимательно рассматривал эту коллекцию, а по окончании осмотра наградил Пржевальского Кавалерским крестом ордена Леопольда.

Чуть позднее коллекцию Пржевальского осмотрел и император Александр II. Он настолько заинтересовался, что признал необходимым купить ее для музея Академии наук. Позднее коллекция была приобретена на средства Государственного казначейства по установленной самим Пржевальским цене. Изданная Географическим обществом двухтомная книга «Монголия и страна тангутов», в которой Пржевальский дал описание своего путешествия, была немедленно переведена на английский, а затем и другие европейские языки.

После первой же Азиатской экспедиции Пржевальский был признан неформальным лидером нашей дальней разведки. Министры и ученые, генералы и литераторы единодушно выражали ему свое восхищение. Отношение европейских ученых было положительным – книги Пржевальского начали переводиться на иностранные языки, получая самые восторженные отзывы. Немцы сравнивали его с Гумбольдтом. Что касается англичан, то у них отношение к русскому разведчику было не столь восхищенным. Если английские географы ставили Пржевальского, рядом со Стэнли и Ливингстоном, то профессионалы Большой Игры сразу же увидели в Пржевальском опаснейшего противника, который доставит еще много неприятностей.

Когда в Генеральном штабе Пржевальского спросили о его дальнейших планах, он ответил кратко:

– Хочу разведать Тибет и добраться до таинственной Лхасы.

– Но столь далеко еще не забирался ни один европеец! – воскликнули обступившие путешественника офицеры.

– Тем лучше, – невозмутимо отвечал Пржевальский. – Я буду первым!

Надо сказать, что первая Центральноазиатская экспедиция Пржевальского ознаменовала наступление новой эпохи в разведке. До этого в рамках Большой Игры разведывательную информацию о сопредельных странах в основном собирали дипломаты, офицеры-разведчики, чиновники пограничных постов, купцы и миссионеры. При этом разрабатывался какой-то один конкретный маршрут. Это была так называемая пассивная разведка, которую вели «на себя». В данном случае информация накапливалась весьма медленно, носила фрагментарный характер, а перепроверка ее занимала годы, поэтому оперативность и достоверность такой разведки в целом была достаточно низкой.

Пржевальский же впервые спланировал и организовал свою экспедицию как глубокий рейд разведывательного отряда в тыл противника. В этом, собственно, и заключался главный вклад Пржевальского в развитие военной мысли в целом и стратегической разведки в частности.

Впервые осуществив оперативную разведку, то есть разведку на всю глубину вероятного театра военных действий, Николай Пржевальский впервые в истории предложил вести активную разведку «от себя» – не ждать поступления информации, а самому искать необходимые сведения. Поэтому благодаря первой же экспедиции Пржевальского Россия сразу же получила огромное преимущество на Центральноазиатском театре военных действий перед англичанами. Это поняли не только в Петербурге, но и в Лондоне…

Закончив дела в Петербурге, Пржевальский ненадолго заехал к матери. Разумеется, та, как всякая мать, завела с сыном разговор, что давно пора обзавестись семейством, дабы под старость не остаться одиноким. Пржевальский только отшучивался:

– Моя профессия путешественника не позволяет мне жениться. Вот уйду я в экспедицию, а жена будет плакать. Брать же ее с собою я не могу.

– Что же ты будешь делать на старости лет? – всплескивала руками огорченная мать.

– Когда окончу последнюю экспедицию, буду жить в деревне, – мечтательно отвечал непутевый сын. – Буду охотиться, ловить рыбу и разрабатывать свои коллекции.

– А кто ж будет о тебе заботиться?

– Со мною будут жить мои старые солдаты, которые мне преданы не менее, чем была бы законная жена.

– Наверное, я никогда не дождусь внуков! – всплакнула мать, слушая слова сына

Вскоре Пржевальский разработал план второй экспедиции в Тибет, который получил положительные отзывы военного министра и министра иностранных дел, а также совета Географического общества. Председатель Географического общества великий князь Константин Николаевич исходатайствовал на новую экспедицию Пржевальского всю просимую им сумму из средств Государственного казначейства, а самому офицеру-разведчику при встрече заявил:

– Уверен, ваша новая экспедиция принесет обильные плоды не только для военного ведомства, но и для науки. Поэтому честь тем учреждениям, которые примут на себя заботы к скорейшему осуществлению вашего предприятия!

Следует сказать, что Министерство финансов выделило на экспедицию Пржевальского огромную по тем временам сумму – 24 700 рублей.

Покинув пределы России в августе 1876 года, Пржевальский направился в этот раз из Кульджи на реку Или, затем через Тянь-Шань и реку Тарим через пустыню Такла-Макан к загадочному озеру Лобнор, который и нанес на карту. Кстати, Лобнор, которое другие путешественники упоминали как соленое, оказалось пресноводным. Кроме этого, находилось озеро совсем не там, где считали европейские географы. Впоследствии Пржевальского даже обвинили, что он якобы побывал на каком-то другом озере. Лишь позднее удалось доказать, что это Лобнор перемещается по обширной впадине между двумя хребтами, а то и полностью исчезает, поскольку полностью зависит от полноводности рек, снабжающих его водой. При этом изменяются не только его очертания, но и состав воды.

В той же экспедиции Пржевальский открыл на западе Китая горы Алтынтаг, «передвинул» границу Тибетского нагорья на 300 километров к северу.

В своем дневнике он писал: «Еще раз пускаюсь я в далекие пустыни Азии. Идем в Тибет и вернемся на родину года через два. Сколько нужно будет перенести новых трудов и лишений!»

Затем маленький отряд двинулся в глубь таинственной Джунгарии – пустыни на западе Китая, покрытой грядами песков и массивными барханами. В Джунгарии господствовали сухие горячие ветры и песчаные бури – самумы, смертельно опасные для людей и животных.

Весну 1877 года Пржевальский снова провел на Лобноре, наблюдая за перелетом птиц и занимаясь орнитологическими исследованиями.

Южнее Лобнора Пржевальский открыл хребет Алтынтаг, что позволило более точно установить северную границу Тибета. Сделав затем астрономическое определение главных пунктов данного региона и съемку озера, Пржевальский посчитал свою задачу исполненной и направился в обратный путь через Курлу и Юлдус в Кульджу. Там его ждали письма от матери, которая, поздравляя сына с производством в полковники, выражала надежду, что по возвращении из экспедиции он станет генералом. «А генералам всем надобно сидеть на месте, – писала мать. – Не мучь ты себя и вместе с собой меня. Чего тебе недостает? А то воспоминания о тебе, лишения твои всех удобств жизни измучили меня, и я, право, состарилась за это время на десять лет, а еще два года не увижу тебя…»

Первоначально Пржевальский намеревался отдохнуть в Кульдже, а затем направиться уже непосредственно на Тибет, чтобы прорваться к Лхасе. Но неожиданно заболел кожной болезнью, о которой сам он писал так: «По выходе из Кульджи я заболел вздорной, но нестерпимой болезнью: у меня сильный зуд. Несомненно, мы где-нибудь заразились от дурной воды, причиной могла также быть соленая пыль, постоянно стоявшая в воздухе Лобнора». Так как выздоровления не наступало, Пржевальский вынужден был прервать экспедицию и вернуться в Россию для лечения.

20 декабря 1877 года экспедиция вступила в Зайсан. Местные врачи взялись за лечение путешественника, но выздоровление шло медленно. Затем Пржевальский получил письмо от брата, в котором тот извещал о смерти матери. Чуть позднее пришло и предписание из столицы – отменить поход в Тибет и срочно возвращаться в Петербург. Оставив верблюдов и снаряжение экспедиции в Зайсанском посту, Пржевальский отправился в Петербург.

Там разведчика уже ждали награды за прошлую экспедицию – золотая медаль Парижского географического общества и Большая золотая медаль имени Гумбольдта Берлинского географического общества, а Российская академия наук и императорский Ботанический сад избрали его своим почетным членом.

Закончив с отчетами по экспедиции, Пржевальский уехал в родную деревню на долечивание. Болезнь заставила его пробыть в России дольше, чем планировалось. Впрочем, Пржевальский зря время не терял, написав и опубликовав труд «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лобнор».

В конце сентября 1878 года он вернулся в Петербург с готовым проектом новой экспедиции, желая заняться исследованием Восточного Тянь-Шаня и, главное, добраться до вожделенной Лхасы. Пржевальский торопился – из английских журналов он узнал, что англичане готовят свою экспедицию в Лхасу. Отдавать пальму первенства Англии было никак нельзя.

В Генеральном штабе докладная записка Пржевальского была воспринята положительно. Наших генералов беспокоила английская экспансия в Тибетском регионе. В армии правителя Джеты-Шаара Якуб-бека появились английские агенты и оружие английского производства. Это не могло не беспокоить Петербург.

Вскоре экспедиция была одобрена в правительстве, но окончательное утверждение зависело от императора. При этом председатель Географического общества великий князь Константин Николаевич лично ходатайствовал об ассигновании требуемой суммы. Министру финансов он писал так: «Нельзя не признать, что одним из главнейших деятелей нашего времени на поприще изучения Центральной Азии является полковник Пржевальский. Его научные заслуги высоко оценены всеми русскими учеными учреждениями, увенчаны рядом самых почетных наград на Западе и, без сомнения, заслуживают всякого поощрения и поддержки со стороны правительства».

В один из дней соратник Пржевальского по Лобнорской экспедиции Федор Эклон привел к нему молодого смущенного прапорщика.

– Мой гимназический товарищ Всеволод Роборовский! – представил Эклон юношу. – Мечтает участвовать в ваших походах!

Пржевальский критически оглядел подпоручика – взгляд восторженный, а сам почти ребенок.

– Где служите?

– В 145-й пехотном Новочеркасском полку!

– Почему хотите идти со мной в Азию?

– Хочу увидеть мир и совершить открытие! – честно признался Роборовский.

Пржевальский мотнул головой, ответ ему явно понравился.

– Что умеете? – спросил он, сдвинув густые брови. – У меня в отряде трусам и бездельникам не место!

– Готов выдержать любой экзамен! – вытянувшись по стойке «смирно», отрапортовал Роборовский.

– Что ж, приходите завтра. Этим и займемся.

На следующий день Роборовский с честью выдержал устроенное ему испытание. «Человек весьма толковый, порядочно рисует и знает съемку, характера хорошего, здоровья отличного» – такую характеристику дал ему Пржевальский в письме своему другу. Возможно, решающую роль сыграл тот факт, что Пржевальскому был нужен хороший «рисовальщик», ибо фотографию в своих походах он не использовал.

Так Пржевальский заполучил одного из самых верных и талантливых своих учеников.

Организацией экспедиции, помимо самого Пржевальского, занимался заведующий Азиатским отделом Генерального штаба полковник Алексей Куропаткин (будущий военный министр). Он же доложил Александру II, что помимо научных изысканий предполагается провести разведку политического строя Тибета, его отношений к соседям, а может, даже установить контакт с далай-ламой.

Александр II экспедицию утвердил и финансы на ее проведение выделил.

В конце февраля 1879 года отряд новой экспедиции Пржевальского собрался в Зайсане на российско-китайской границе. Как второму помощнику, Роборовскому было поручено собирать гербарий и делать зарисовки ландшафтов, животных и местных жителей. В задачи Эклона, первого помощника, входила более сложная работа – препарирование животных и составление зоологической коллекции.

В Зайсане отряд провел более трех недель, во время которых казаки ежедневно практиковались в стрельбе. Необходимость этого Пржевальский объяснил в своем отчете: «Умение хорошо стрелять стояло вопросом первостепенной важности – это была гарантия нашей безопасности в глубине азиатских пустынь, наилучший из всех китайских паспортов. Не будь мы отлично вооружены, мы никогда не проникли бы ни внутрь Тибета, ни на верховья Желтой реки. Мы не могли бы, как то нередко случалось во время настоящего путешествия, идти напролом, не спрашивая позволения, или, лучше сказать, не слушая китайских стращаний и запрещений».

Что ж, Пржевальский никогда не скрывал, что руководит не обычной научной экспедицией, а в первую очередь разведотрядом спецназа.

Именно поэтому экспедиция Пржевальского всегда была укомплектовано исключительно офицерами, солдатами и казаками, причем самыми лучшими. Предпочтение Пржевальский отдавал холостякам, которых ничего не отвлекало от службы. В отряде всегда царила строжайшая дисциплина, члены экспедиции были преданы своему руководителю и беспрекословно ему подчинялись.

Сам он свои экспедиции называл «научными рекогносцировками». Главными задачами «научных рекогносцировок» Пржевальского являлась маршрутная съемка и различного рода инструментальные наблюдения (астрономические, барометрические, метеорологические и др.), необходимые для создания более точных карт региона (этим занимался военно-топографический отдел Главного штаба военного министерства) и его общегеографической (ландшафтной) характеристики.

Пржевальский выступил из Зайсана, имея под началом отряд в тринадцать человек. По реке Урунгу через оазис Хами и пустыню он добрался до оазиса Са-Чжеу, а далее через хребты Наньшаня достиг Тибета, выйдя в долину Голубой реки (Мур-Усу).

Тибетские власти не хотели пускать Пржевальского в Лхасу, а местное население было возбуждено появлением европейцев, грозя их убить. По всему Тибету распространялись слухи о русских: мол, они трехглазые, поэтому могут насылать бури, снег, болезни. Лично за Пржевальским установилась слава великого «хубилгана», то есть волшебника. С этого времени, далеко опережая Пржевальского, неслась молва, что «один великий волшебник Запада идет в Лхасу, чтобы познакомиться с далай-ламою – великим святым Востока».

Кроме ореола волшебника, Пржевальскому присвоен был и титул могущественного целителя всех болезней. Поводом к такому мнению послужило собирание путешественниками образцов растений, а также несколько случаев удачного лечения лихорадки хинином. После чего к Пржевальскому потянулись толпы больных…

Проводники, а иногда и посторонние монголы всегда тщательно подбирали всякий кусочек бумажки, который бросал Пржевальский и его казаки, и прятали их, говоря, что при появлении разбойников они будут показывать эти листки и выдавать их за охранные грамоты, данные им русскими.

«Я уверен, – писал Пржевальский, – что пройдет немного лет, как предание о нашем путешествии в этих странах превратится в легенду, изукрашенную различными вымыслами фантазии».

– Завидная доля и трудная обязанность – исследовать местности, в большей части которых еще не ступала нога образованного европейца! – не раз говорил своим спутникам Пржевальский, когда те жаловались на трудности похода и усталость.

Но не все было так радужно. Пржевальский вспоминал, как на заключительном этапе экспедиции почти каждое утро слышался топот копыт. Выскакивая из палатки, члены экспедиции смотрели, как прямо на них неслась конная орда местных кочевников-ёграев: мелькали пики, развевались длинные черные волосы всадников. Но достаточно было нескольких выстрелов, и вся эта масса поворачивала вспять.

И все же в один из таких налетов какой-то ёграй напал с копьем на переводчика экспедиции, но, по словам Пржевальского, «по счастью, находившийся вблизи прапорщик Роборовский успел схватить это копье и сломать его, прежде чем нанесен был удар».

…А затем было восхождение на головокружительные высоты. От недостатка кислорода ломило виски и отчаянно билось сердце. Но Пржевальский был неумолим – вперед и только вперед!

Поднявшись на высокогорный хребет Тангла, члены экспедиции сделали залп из берданок и трижды прокричали «ура». «Действительно, нам можно было радоваться своему успеху, – написал Пржевальский в отчетном труде. – Семь с лишком месяцев минуло с тех пор, как мы вышли из Зайсана, и за все это время не имели несколько отрадных дней. Против нас постоянно были то безводная пустыня с ее невыносимыми жарами, то гигантские горы, то морозы и бури, то, наконец, вражда людская. Мы удачно побороли все это. Нам не давали проводников – мы шли без них, наугад, разъездами отыскивая путь, и почти не сделали шага лишнего благодаря своему удивительному счастью. Последнее было нашим постоянным спутником, как и в прежние мои путешествия».

Увы, тибетцы остановили отряд Пржевальского в 250 верстах от Лхасы под тем предлогом, что «священный» город закрыт для иноверцев и что «русские» якобы собираются похитить далай-лам, а также уничтожить буддийскую веру (для тибетцев того времени и русские, и англичане были подозрительными «пилинами» – чужестранцами).

Поэтому, уже перейдя через перевал Тангла, Пржевальский был вынужден вернуться в Ургу. Далай-лама и власти Китая воспрепятствовали русским посетить «священный» город, мотивируя свой отказ тем, что он закрыт для иноверцев.

«В четвертый раз, – писал он, – я не могу попасть в Тибет. Первый раз вернулся с Голубой реки, второй – с Лобнора, третий – из Гучена и, наконец, в четвертый раз экспедиция остановлена в самом начале… Хотя остановка экспедиции совершилась не по моей вине, и я сознаю, что это самое лучшее при настоящем состоянии моего здоровья, но все-таки мне крайне тяжело и грустно ворочаться назад. Целый день вчера я был сам не свой и много раз плакал».

Пришлось разведчику ограничиться изучением окрестностей истоков Желтой и Голубой рек, берущих свое начало в Тибетском нагорье.

«Трудно описать, – сообщал Пржевальский в письме к посланнику в Пекине, – с каким грустным чувством повернул я в обратный путь! Но, видно, такая моя судьба! Пусть другой, более счастливый путешественник докончит неоконченное мною в Азии…»

Во время этой экспедиции Пржевальский прошел около 8 тысяч километров и произвел съемку более 4 тысяч километров пути через совершенно не исследованные европейцами районы Центральной Азии. Помощник Пржевальского В.И. Роборовский собрал огромную ботаническую коллекцию: около 12 тысяч экземпляров растений 1500 видов. Итогом трех его экспедиций были принципиально новые карты Центральной Азии.

Возвращение Пржевальского в столицу из Тибета было воистину триумфальным. Чествование превзошло все возможные ожидания. По итогам экспедиции Пржевальский был удостоен ордена Святого Владимира 4-й степени. Родной город Пржевальского Смоленск преподнес ему грамоту с присвоением звания почетного гражданина. Московский университет избрал его почетным доктором зоологии. В том же году он был избран почетным членом Петербургского университета, Петербургского общества естествоиспытателей, Уральского общества любителей естествознания, Венского, Итальянского и Дрезденского географических обществ и Северо-Китайского отделения королевского Азиатского общества. Пржевальский благодарил все эти общества, в особенности Лондонское, присудившее ему золотую медаль.

Таким образом, английское разведсообщество фактически признало победу Пржевальского в заочном соревновании разведок, работающих в Центральной Азии.

«Принимая с благоговейным чувством, – с легкой иронией писал Пржевальский президенту Королевского географического общества, – столь лестную награду, тем более для меня ценную, что она исходит от ученого сообщества, плодотворная деятельность которого обнимает обширные страны того же азиатского материка, я прошу вас, милостивый государь, передать членам Королевского географического общества в Лондоне искреннюю мою признательность за столь высокую оценку моих посильных исследований в малоизвестных странах Центральной Азии».

Были отмечена заслуги и помощника Пржевальского прапорщика Роборовского. Русское географическое общество наградило его Малой золотой медалью, а военный министр присвоил чин подпоручика и пожаловал ежегодную пожизненную пенсию размером 200 рублей.

Свою третью экспедицию Пржевальский описал в книге «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки». Именно в ней были опубликованы первые сведения о новом виде лошади, ранее неизвестной науке, позднее названном в его честь (Equus przewalskii).

Вскоре Пржевальский приобрел личное имение Слобода в Поречском уезде. Приятели с улыбкой замечали, что с покупкой имения ему недостает только хорошей хозяйки и что ему теперь следует жениться. Николай Михайлович отвечал на это категорически: «Нет! Не изменю я до гроба тому идеалу, которому посвящена моя жизнь. Написав, что нужно, снова махну в пустыню, где при абсолютной свободе и у дела по душе, конечно, буду стократ счастливее, нежели в золоченых салонах, которые можно было бы приобрести женитьбой».

Весной 1881 года Пржевальский в очередной раз заехал в свое имение Слобода. Здесь произошла его встреча с юным Петром Козловым. Петр Козлов родился в Смоленской губернии в семье торговца скотом. В детстве часто сопровождал отца в его поездках по южным губерниям России. Окончил городское училище. После беседы Козлов получил предложение участвовать в очередной экспедиции. В январе 1883 года Козлов экстерном успешно сдал экзамен за полный курс в Александровском реальном училище в Смоленске и поступил вольноопределяющимся во 2-й Софийский пехотный полк, так как в свои разведывательные экспедиции Пржевальский брал только военнослужащих.

Весной 1883 года Пржевальский подал проект четвертой Центрально-Азиатской (второй Тибетской) экспедиции, главной целью которой являлось продолжение исследования Тибета и посещение Лхасы, давняя идея фикс Пржевальского. Его помощниками стали подпоручик Роборовский и двадцатилетний вольноопределяющийся Петр Козлов. В состав экспедиционного отряда входило еще двадцать человек, включая любителя-энтомолога Михаила Ротопопова. Конвой составили четыре гренадера и забайкальские казаки.

И на этот раз экспедицию курировал начальник Азиатского отдела Генштаба генерал-майор Алексей Куропаткин.

– Для успеха столь дальнего путешествия в Азию мне необходимы три спутника: деньги, винтовка и нагайка, – откровенничал перед отъездом Пржевальский. – Деньги, потому что местный люд корыстолюбив и не задумается продать отца родного; винтовка – как лучшая гарантия личной безопасности, наконец, нагайка необходима, потому что местное население, веками воспитанное в диком рабстве, и признает лишь грубую, осязательную силу!

Экспедиция началась в августе того же года в Кяхте, на русско-монгольской границе. Экспедиционный караван состоял из 7 верховых лошадей и 40 вьючных верблюдов. За верблюдами тянулось стадо баранов, закупленных в Урге в качестве живого провианта. Перед выступлением в поход Пржевальский обратился к отряду со словами: «Товарищи! Дело, которое мы теперь начинаем, – великое дело. Мы идем исследовать неведомый Тибет, делать его достоянием науки. Вся Россия с доверием и надеждою смотрит на нас. Не пощадим же ни сил, ни здоровья, ни самой жизни, если то потребуется, чтобы выполнить нашу громкую задачу и сослужить тем службу как для науки, так и для славы дорогого Отечества».

От Кяхты к маю 1884 года экспедиция добралась до тувинского городка Дзун. Оттуда разведчики направились в глубь азиатских пустынь. Снова им пришлось преодолевать сыпучие пескам Тарима и Алашаня, болота Цайдама, хребты и перевалы Тибета, через которые лежат на заоблачной высоте. Ко всему этому временами прибавлялось недружелюбие, а порой и открытая вражда местных жителей. В одной из стычек с горными племенами в верховьях Янцзы тангуты трижды стреляли в Пржевальского, но промахнулись.

Однажды на отряд неожиданно напали около трехсот всадников-тангутов. «Словно туча, неслась на нас эта орда, дикая, кровожадная, а впереди своего бивуака молча, с прицеленными винтовками, стояла наша маленькая кучка – 14 человек, для которых теперь не было иного исхода, как смерть или победа», – вспоминал позднее Пржевальский

За 500 шагов разведчики открыли залповый огонь, но тангуты скакали на отряд до тех пор, пока не был сбит с лошади их командир. Тогда они развернулись и скрылись за ближайшим холмом. Пржевальский, взяв с собой семь человек, начал преследование. Охранять лагерь остались Роборовский и пять казаков. Всего бой продолжался два часа.

Разведчиков повсюду подстерегали и другие опасности. Так, однажды переправляя через горную реку стадо баранов, едва не утонул Роборовский. Дважды он скрывался под водой, но его спас кинувшийся в реку казак.

После одной из стычек с местными разбойниками Пржевальский отказался от первоначального плана посещения Лхасы и решил сосредоточить силы на исследовании малоизученных географических регионов, таких как Цайдамская равнина.

Отряд вновь прошел через всю Внутреннюю Азию – от Кяхты до истоков рек Хуанхэ и Янцзы в северо-восточной части Тибетского нагорья, находящихся на высоте более 4000 метров. Затем Пржевальский вернулся в Цайдам (этот огромный солончак он посетил уже в четвертый раз), потом двинулся к озеру Лобнор, открытому в ходе его второй (лобнорской) экспедиции. Там путешественники собирали сведения о пребывании здесь русских староверов, искателей заповедной страны Беловодье. На заключительном этапе экспедиция прошла вдоль южной окраины пустыни Такла-Макан.

Несмотря на все трудности, экспедиция выполнила поставленные перед ней задачи. Разведчики прошли и исследовали те местности Центральной Азии, в которых еще не ступала нога европейца.

Особенно очаровала наших разведчиков горная долина Тэтунг-гола. Как вспоминал впоследствии П.К. Козлов, «никогда и нигде мы не были так высоко счастливы, так чисты сердцем, так восприимчивы ко всему прекрасному, святому, как только в таких очаровательных местах, среди лесов и гор, среди диких рек и речек, среди живой девственной природы».

Пройдя Тибетское плоскогорье, Пржевальский исследовал истоки Желтой реки и водораздел между Желтой и Голубой. Во время пребывания в Хотане у путешественников произошел конфликт с китайскими властями, пославшими в лагерь солдат для досмотра багажа. В отместку Пржевальский послал в Хотан Роборовского с Козловым и группой казаков, которые устроили там военную демонстрацию. Дабы устрашить китайцев, они прошли через весь город с ружьями с примкнутыми штыками, громко распевая русские песни.

За два года Пржевальским и его спутниками было исследовано около 8 тысяч километров. 7 ноября 1885 года экспедиция была завершена в Караколе.

«…Мила и дорога сердцу свободная странническая жизнь. Как в прежние разы, так и теперь жалко, больно с нею расставаться, быть может надолго, если только не навсегда», – записал, добравшись до Каракола, в дневнике Пржевальский.

Экспедиция завершилась 7 ноября 1885 года на берегу озера Иссык-Куль. Основной вклад Роборовского состоял из огромной (799 видов) коллекции растений, собранной в Монголии, Ганьсу и Северном Тибете, которая была подарена Ботаническому саду.

По возвращении в Петербург Пржевальский был встречен с восторгом. Его приглашали прочитать лекции: в Главном штабе, городской думе, Академии Генерального штаба. Свой отчет об экспедиции он озаглавил так: «От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима».

Тогда же Пржевальский был произведен в генерал-майоры Генерального штаба. Случай для разведчика Большой Игры, прямо скажем, уникальный, ведь Пржевальский реально не занимал никакой командной должности, не прошел цензовое командование полком и т. д. Фактически это означало присвоение ему неофициального звания главного разведчика военного министерства.

Несмотря на то что, помимо всего прочего, в этой экспедиции Пржевальский смог пересечь ранее открытый им хребет Алтынтаг и дать его детальное описание, эту экспедицию он считал самой неудачной. Однако именно после экспедиции на Лобнор Пржевальский был награжден Берлинским географическим обществом Большой золотой медалью имени Гумбольдта, а Российская академия наук избрала его своим почетным членом.

29 декабря 1886 года, в день торжественного годового собрания Императорской академии наук, Пржевальскому была преподнесена Золотая медаль, выбитая в его честь. На лицевой стороне медали изображен портрет путешественника с надписью вокруг: «Николаю Михайловичу Пржевальскому. Императорская Академия Наук», а на обороте слова: «Первому исследователю природы Центральной Азии 1886 г.», окруженные лавровым венком.

– Есть счастливые имена, – заявил, выступая на мероприятии, секретарь академии наук К.С. Веселовский, – которые довольно произнести, чтобы возбудить в слушателях представление о чем-то великом и общеизвестном. Таково имя Пржевальского. Имя Пржевальского будет отныне синонимом бесстрашия и энергии в борьбе с природой и людьми и беззаветной преданности науке!

– Вот прекрасный некролог для меня и готов, – ответил, выступая Пржевальский. – Теперь я знаю, что скажут после моей смерти!

В 1888 году вышла последняя книга Пржевальского «Четвертое путешествие в Центральной Азии. От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета, и путь через Лобнор по бассейну Тарима».

Окончив обработку материалов четвертого путешествия, Пржевальский без всякого перерыва начал готовился к пятому.

– Все дело в том, что я ставлю перед собой задачи не только разведывательные, но и политические! – разъяснял коллегам свой взгляд на организацию разведки Пржевальский. – Поэтому в будущей экспедиции я хочу, если не присоединить, то хотя бы добиться усиления влияния России в Центральной Азии. Именно поэтому своей главной задачей считаю достижение столицы Тибета Лхасы и установление отношений с далай-ламой.

Исходным пунктом экспедиции был избран город Каракол, расположенный в горах Тянь-Шаня, близ русско-китайской границы. Оттуда Пржевальский собирался выступить осенью 1888 года. На сей раз он намеревался пересечь Тянь-Шаньские горы и Таримский бассейн с севера на юг, исследовать северо-западную часть Тибета, а затем посетить «священный» город Лхасу. Пржевальский рассчитывал провести подробное картографирование местности, собрать информацию о водообеспечении территорий, характере местного населения, его отношении к Китаю и России, о климате. Отдельно планировалось изучить проходы в горах и маршруты в пустынях, удобные для прохождения войск.

Помимо научной программы экспедиции предстояло заняться политической разведкой – «собрать сведения относительно нынешних действий англичан через Сикким к Тибету».

Любопытная деталь: кроме обычного оружия экспедиция получила, по просьбе Пржевальского, недавно изобретенный пулемет Максима на случай, если путешественники вновь подвергнутся нападению тибетских кочевников. Путешествие предполагалось закончить через два года, осенью 1890 года. Проект экспедиции получил безоговорочную поддержку совета Русского географического общества и Главного штаба; на его осуществление было отпущено из казны 80 тысяч рублей, в 15 раз больше, чем на первую экспедицию.

В конце июля 1888 года в Слободе собралась «экспедиционная семья» Пржевальского – основная группа участников будущего путешествия. Среди них были верные Козлов и Роборовский. Из Слободы члены экспедиции отправились в Каракол на озеро Иссык-Куль, отправной пункт экспедиции.

Уезжая, Пржевальский был очень грустен; прощаясь со своей няней Макарьевной, горько плакал. Знавшие Пржевальского, вспоминали, что он совсем не походил на прежнего Пржевальского. Казалось, он идет в экспедицию нехотя, против воли, повинуясь непреодолимой силе, тянувшей его в азиатские пустыни…

В 1888 году он двинулся через Самарканд к русско-китайской границе, где во время охоты в долине реки Кара-Балта, выпив речной воды (вопреки собственным предписаниям), якобы заболел брюшным тифом. В ряде источников пишется, что речную воду он пил несколько раз. Есть упоминание, что он вообще пил воду из… придорожного арыка. По другой версии, по дороге в Каракол Пржевальский якобы выкупался в реке и случайно глотнул речной воды. Вскоре он почувствовал себя плохо, а по прибытии в Каракол совсем слег.

16 октября Пржевальский почувствовал себя так плохо, что согласился послать за врачом. Тот приехал. Пржевальский пожаловался на боль под ложечкой, тошноту, рвоту, отсутствие аппетита, боли в ногах и затылке, тяжесть в голове. Врач осмотрел его, выстукал, выслушал, прописал лекарство и уехал. Между тем болезнь продолжала развиваться, и Пржевальский чувствовал себя все хуже и хуже.

19 октября он осознал, что выздоровления уже не будет, отдал последние распоряжения, просил не успокаивать его ложными надеждами и, заметив слезы на глазах окружающих, обозвал их бабами.

– Похороните меня, – сказал он окружавшим соратникам, – на берегу моего любимого Иссык-Куля, в походной одежде. На могиле напишите просто: «Путешественник Пржевальский».

Затем он подарил два своих лучших охотничьих ружья своим верным помощникам и друзьям – Роборовскому и Козлову.

К 8 часам утра 20 октября началась агония. Пржевальский бредил, иногда приходил в себя и тогда лежал, закрыв лицо рукою. Было похоже, что он плакал и стеснялся этого. Затем неожиданно для всех он собрал последние силы и встал во весь свой огромный рост, оглядел присутствующих и сказал:

– Ну, теперь я лягу!

Ему помогли лечь. После этого Пржевальский сделал еще несколько глубоких вздохов и затих.

Доктор бросился растирать его грудь холодной водой, затем туда же положили полотенце со снегом. Но все было напрасно – лицо и руки стали желтеть. Все было кончено…

В смерти Пржевальского много неясного и непонятного. Версии о выпитой из реки (или арыка) зараженной воды разнятся и звучат неубедительно. Непонятно, почему врач так и не поставил точного диагноза, а лишь предположил, что у Пржевальского брюшной тиф. Странно, что, несмотря на инфекционность «брюшного тифа», из окружения генерал-майора никто больше не заразился. При этом, судя по всему, окружавшие его совершенно не предохранялись в период болезни и смерти своего начальника. Все это наводит на мысль, что Пржевальский был просто-напросто отравлен. Но кем? Учитывая его навязчивую идею – в предстоящем походе любой ценой прорваться в Тибет и добраться до Лхасы (чего как огня боялись англичане!), стоит предположить, что это была работа их агентуры. И пусть никого не смущают те дифирамбы, которые пели Пржевальскому члены Лондонского географического общества. Когда выдающийся русский разведчик стал опасен для Англии, его немедленно ликвидировали.

«Он охотился, жарко было, и он выпил воду из реки. Как-то немножко странно казалось, когда он всех приучал, что ни в коем случае нельзя пить, вдруг он выпил, и все…» – вспоминал впоследствии внучатый племянник Пржевальского.

«На мой взгляд, это было, безусловно, отравление медленно действующим ядом. Когда он умер, вскрытия не было и констатировали очень, так сказать, приблизительно, что это якобы был брюшной тиф. Но люди, которые документально засвидетельствовали, что в последний день-два он почернел и весь был черный, таких случаев не припоминают, чтобы это относилось к брюшному тифу», – отмечал, доктор исторических наук, профессор СПбГУ А. Колесников.

По словам ученого, Англия не могла допустить, чтобы Пржевальский устроил переговоры с далай-ламой, которые пошли бы на пользу Российской империи.

Увы, реальных доказательств убийства Пржевальского у нас нет, есть только предположения. Как бы то ни было, но смерть Пржевальского – это еще одна тайна Большой Игры.

Похоронили Пржевальского на берегу озера Иссык-Куль. Выполняя последнюю волю покойного, место для его праха выбрали ровное, на восточном обрывистом берегу озера, между устьями рек Каракол и Карасу, в 12 километрах от города Каракол. Похоронили Пржевальского в его походной одежде, а в гроб с ним положили его любимый штуцер.

После получения известия о смерти путешественника популярная газета «Новое время» поместила некролог без подписи, написанный А.П. Чеховым, где говорилось, что покойный «стоит десятка учебных заведений и сотни хороших книг».

За свою жизнь Николай Михайлович Пржевальский выдающимся географом, ботаником, зоологом и этнографом, но в первую очередь он был выдающимся разведчиком. Он прошел больше тридцати тысяч километров, исследовал Западный Китай, Джунгарию, Кашгарию, пустыню Гоби, Тянь-Шань; открыл высочайшие хребты Риттера, Гумбольдта, Бурхан-Будда, Колумба; описал течение и верховья рек Хуанхэ, Янцзы, Тарима, открыл множество видов животных и птиц (лошадь Пржевальского далеко не единственная), описал сотни растений, собрал крупнейшие коллекции. Пржевальский был талантливым литератором и оставил после себя несколько ярких книг.

Его считают одним из самых значительных в истории специалистов по климату, ботанике, географии, зоологии. Даже наши противники по Большой Игре англичане признавали, что со времен Марко Поло мир не знал такого великого путешественника.

Огромный вклад внес Пржевальский и в развитие и совершенствование стратегической разведки. Свои разведывательные отряды Пржевальский комплектовал исключительно добровольцами. Люди уходили фактически на долгие годы в никуда. Маршруты измерялись десятками тысяч километров. Связь с Россией была неустойчивой.

Обычно отряд Пржевальского имел трех-четырех офицеров, столько же солдат, переводчика и пять-шесть казаков сопровождения. На отдельных участках к отряду присоединялись проводники. Обычно численность отряда составляла около полутора десятков человек. Передвигались на лошадях. Грузы перевозили на лошадях и верблюдах, в высокогорье – на яках. У каждого разведчика было по винтовке и два револьвера. Продовольствие пополняли у местного населения и добывали охотой. На маршруте движения создавали промежуточные склады. Для ночлега использовали штатные палатки.

Все без исключения экспедиции Пржевальского проходили в очень суровых условиях. При переходе по пустыням температура поднималась до + 60 градусов. На многих участках воды не было вообще. Значительные участки маршрута проходили в условиях высокогорья, на высотах до 5000 метров.

Временами от основных сил отряда Пржевальский высылал дозоры на расстояние до ста километров.

При этом походы проходили в реальной боевой обстановке. Местное население по-разному относились к непрошеным гостям. Иногда приходили делегации с просьбой передать «белому царю» прошение о принятии в подданство, но регулярно случались и вооруженные стычки. Не случайно участники экспедиций наряду с научными наградами получали медали за участие в боевых действиях. Поэтому с оружием разведчики не расставались даже во время сна. На случай внезапного нападения выставляли часовых.

Один отчет о путешествии Пржевальский всегда отдавал в Русское географическое общество. Именно эти отчеты являлись основой его книг. Но мало кто знает, что Пржевальский всегда готовил и другой отчет (секретный!), который отдавал в Генеральный штаб. Секретные отчеты Пржевальского, несмотря на полтора пройденных века, так никогда не были опубликованы…

Недостатками характера Пржевальского, по воспоминаниям современников, являлась вспыльчивость, известная доза нетерпимости и даже деспотизма по отношению к подчиненным. Впрочем, в экстремально сложных и опасных разведывательных рейдах диктатура Пржевальского была оправданна.

Именем Пржевальского названы горный массив в Приморском крае, ледник на Алтае, улицы в Москве, Минске, Смоленске и других городах.

После смерти Пржевальского экспедицию возглавил полковник Михаил Певцов, основоположник Западно-Сибирского отдела Русского географического общества, имевший к тому времени большой опыт разведывательных походов по Монголии и окраинам Китая. В 1888 года Певцов занимал должность делопроизводителя Азиатской части Главного штаба.

Певцов был исследователем иного склада, чем Пржевальский. Придерживаясь в целом рекогносцировочного метода исследования Центральной Азии, он перешел от «линейных» рекогносцировок к «площадным», благодаря чему обследуемая территория значительно увеличилась. Делалось это с помощью дополнительных разведывательных «экскурсий», совершаемых самостоятельно его помощникам.

Первым делом он переформировал отряд экспедиции. Оставив в качестве своих ближайших помощников Роборовского и Козлова, он добавил к ним начинающего геолога Богдановича. Был вполовину уменьшен конвой, так как Певцов отказался от весьма рискованного путешествия по Тибетскому нагорью в направлении Лхасы, задуманного Пржевальским. Он поставил перед экспедицией задачи исследования Кашгарии и территории, примыкающей к Куньлуньскому хребту, где хотел исследовать существующие проходы в Тибет.

Возглавив экспедицию, Певцов прошел в 1889 и 1890 годах по Восточному Туркестану, Северному Тибету и Джунгарии. Экспедиция была удачной. Певцов добыл много новой информации о северо-западных районах Монголии. В частности, достоверно выяснил, что Хангайский хребет не имеет какой-либо связи с Монгольским Алтаем, а также установил его размеры. Он впервые обнаружил впадину между Алтаем и Хангаем, в которой располагалось огромное количество водоемов. Он открыл, что в Хангае берут начало многие монгольские речные системы. Кроме того, Певцов впервые описал окраинный хребет Гобийского Алтая Гурбан-Сайхан и установил правильное географическое положение крупнейшей реки Северо-Западной Монголии Дзабхан и т. д.

Особенно рискованной оказалась одна из разведывательных поездок Роборовского на Тибетское нагорье вместе с унтер-офицером Бессоновым в мае – июне 1890 года. Вспоминая об этом, он писал: «На ночлеге наши лошади страдали от сильного ветра со снегом, несмотря на войлочные попоны, и тряслись, как в лихорадке. Мне первый раз приходилось быть в такой дикой и ужасной пустыне, и желание познакомиться с ней завлекло меня, быть может, далее, чем следовало». При движении по нагорью обратно неожиданно пала лошадь Бессонова, а затем и единственная вьючная лошадь. Разведчикам пришлось бросить багаж, положить на лошадь Роборовского самое необходимое (теплую одежду и чайник) и идти пешком по каменистой местности более 40 верст, пока они не добрались до склада экспедиции у ключа Сют-Булак.

Результаты этой Тибетской экспедиции Певцова были впечатляющими: почти 10 тысяч верст маршрутной съемки, установление координат 50 пунктов, определение 350 горных вершин, метеорологические наблюдения вдоль всего маршрута (этим также занимался Роборовский), геологические исследования, зоологическая и ботаническая коллекции. И конечно, экспедиционные фотографии Роборовского.

Помимо всего прочего, Певцов разработал самый точный в то время метод астрономического определения широт, который он с успехом использовал во время путешествий по Внутренней Азии. Наградой Певцову за успешную экспедицию стал чин генерал-майора.

Так что в российской стратегической разведке достойная замена Пржевальскому нашлась достаточно быстро, хотя сегодня о Певцове помнят лишь специалисты, тогда как о Пржевальском знают даже школьники. Для нас же они оба – храбрые и верные солдаты Большой Игры…

Надо сказать, что англичане тоже не сидели без дела и их экспедиции тоже штурмовали Тибет. Поэтому весной того же 1893 года Русское географической общество приняло решение срочно отправить еще две новые экспедиции в Центральную Азию. Одну из них возглавил известный путешественник Г.Н. Потанин, другую, названную «экспедицией спутников Пржевальского», – В.И. Роборовский, к тому времени уже ставший авторитетным игроком Большой Игры. Обе экспедиции должны были объединиться в провинции Сычуань, пограничной с Восточным Тибетом.

В задачи экспедиции входило исследование территорий, еще не охваченных географическими рекогносцировками: Восточного (Китайского) Тянь-Шаня, Люкчунской котловины к югу от Турфана и Наньшаня. Экспедиция Роборовского была рассчитана на два с половиной года. В ее состав вошло 13 человек, включая двух помощников – П.К. Козлова и В. Ф. Ладыгина, владевшего китайским и тюркскими языками. Разведчиков сопровождал караван животных: 25 вьючных и 10 запасных верблюдов и 15 лошадей. Помимо обычных приборов для маршрутной съемки и различных измерительных наблюдений Роборовский получил набор инструментов из Главной физической обсерватории для создания метеостанции, включая барограф и солнечные часы.

Отряд вышел из Каракола-Пржевальска 15 июня 1893 года после панихиды, совершенной на могиле Пржевальского. Разведчики двинулись на восток, в направлении Большого Юлдуса – огромной равнины в Центральном Тянь-Шане.

На первой же остановке в Небесных Горах, на берегу речки Аксу, Роборовский был очарован открывшейся перед ним панорамой: «Да, мы покинули цивилизованную жизнь, полную всяких стеснительных, так называемых удобств, и начали новую свободную жизнь, полную наслаждений природой, в объятиях которой мы с любовью предавали себя на три года! Мы с увлечением лазали по скалам, цеплялись за кусты и деревья, разыскивая для себя подходящую добычу, в удобных местах мы приседали и, отдыхая, наслаждались окрестными видами, вдыхали полной грудью ароматы изумрудных лугов, пестревших чудесными цветами. Множество прелестных мелких пернатых певунов наперебой услаждали слух наш своими веселыми мелодичными песнями под аккомпанемент соседнего ручья, журчащего по камням и разбрасывающего на нависшую на него траву брызги брильянтов, отливавших на солнце всеми цветами радуги».

Исследования продолжились в Турфанской (Люкчунской) котловине – тектонической впадине длиной около 200 верст и шириной около 70 верст, располагающейся на 154 метров ниже уровня моря. В селении Люкчун Роборовский устроил метеостанцию в небольшой фанзе (домике), нанятой у местного жителя. Саму фанзу он превратил в склад, а на крыше построил будку для метеонаблюдений, которые поручил обученному казаку Николаю Шестакову. Эта метеостанция с успехом проработала два года. Шестакову также было поручено собирать этнографический материал, семена местных растений, шкуры и скелеты животных.

В мае 1894 года отряд направился в Западный Наньшань – огромную горную страну, состоявшую из ряда узких параллельных хребтов, тянущихся в северо-западном направлении. Двигаясь вверх по реке Шарагольджин (Верхняя Данхэ), путешественники каждую сотню верст останавливались на 20–30 дней в «лучших местах», где был корм для караванных животных и ключи. Из этих точек Роборовский и Козлов совершали «летучие» географические разведки в разные стороны. Ладыгин оставался на главном бивуаке для пополнения ботанической и энтомологической коллекций и систематических метеорологических наблюдений на временно созданной станции. Таким образом, удалось за четыре месяца выяснить сложную систему рельефа Западного Наньшаня, его границы и особенности горных хребтов.

Летние разъезды вдоль и поперек Наньшаня проходили на большой высоте, где, по словам Козлова, «и летом мороз доходил до 10°, а за ночь путники засыпаются снегом на несколько вершков». Зимой весь отряд переболел дифтеритом, многие постоянно испытывали недомогание.

Покинув Наньшань, экспедиция направилась в сторону теплого Сычуаня. Поднявшись на высокогорный хребет Амнэ-Мачин, почитаемый буддистами как «священные горы», отряд остановился вблизи перевала, за которым открывалась долина Хуанхэ, населенная воинственными тангутами.

Здесь произошло несчастье, расстроившее планы экспедиции, – Роборовского поразил инсульт; правая половина его тела была парализована. Как начальнику экспедиции, ему пришлось отдать приказ повернуть назад. Такое решение было мучительным: «Я не допускал мысли о том, что это задержит наше движение в Сычуань… Возможность невыполнения задачи, намеченной и взлелеянной еще в Петербурге, вызывала молчаливые слезы, сердце невыносимо больно сжималось. Помириться с этой мыслью мне казалось невозможным».

3 февраля экспедиция подверглась нападению отряда вооруженных тангутов. Завязалась перестрелка, переросшая в настоящее сражение, продолжавшееся более двух часов. К счастью, никто из путешественников не пострадал. С трудом экспедиция добралась до селения Курлык, где располагался временный склад. Через два месяца отряд двинулся в сторону Люкчуна. Там уже осенью несколько оправившийся после болезни Роборовский вместе с Козловым провел ряд новых исследований. Между Турфаном и Люкчуном исследователи обнаружили развалины древних уйгурских городов Асса-Шари и Идыгот-Шари и собрали целую коллекцию старинных предметов.

В Петербург Роборовский и Козлов вернулись в январе 1896 года. Результаты экспедиции превзошли все ожидания, хотя ей не удалось добиться главной цели – пройти в Сычуань. Была сделана топографическая съемка на протяжении 16 тысяч верст, метеорологические наблюдения и высотные определения; собрана огромная зоологическая коллекция, включая 250 шкур и 30 скелетов редких животных; ботанический гербарий из 1300 видов. К этому надо добавить ценнейшие ландшафтные описания, этнографические и археологические материалы.

Ученый секретарь Русского географического общества А.В. Григорьев назвал эту экспедицию «одной из замечательнейших и плодотворнейших экспедиций новейшего времени». 13 января 1896 года Роборовский и Козлов были представлены императору Николаю II. Год спустя Русское географическое общество наградило Роборовского своей высшей наградой – Большой Константиновской медалью.

Увы, здоровье Роборовского было к тому времени сильно подорвано. От инсульта он несколько отошел, но его последствия все равно сказывались. По совету врачей он отправился в немецкий курортный городок в Шварцвальде, а затем женится.

После женитьбы супруги Роборовские совершили поездку в Крым и на Северный Кавказ. Благодаря этой поездке, теплой семейной обстановке и лечению здоровье Роборовского заметно улучшилось, так что он принялся за описание своего путешествия. Но работа все равно двигалась очень медленно.

Из воспоминаний знакомого Роборовского Д.К. Иванова: «Роборовский, несмотря на свою болезнь, был тогда еще строен; его высокий рост и пропорциональное сложение говорили о природной силе и крепости организма. Лицо с русыми волосами и русой бородкой было болезненно, но мужественно и красиво. Простой, негордый, от природы веселый и остроумный характер Всеволода Ивановича сразу располагал к нему. Всегда вокруг него создавались кружки зачарованных его словами слушателей, которых он заражал своей энергией и страстью к путешествиям, большой любовью к природе. Его мысли и слова всегда были проникнуты чувством восхищения перед своим учителем Н.М. Пржевальским, заветам которого он был предан до бесконечности».

Вскоре был напечатан трехтомный отчет Роборовского. В 1901 году ему присвоили чин подполковника, но уже два года спустя он был уволен со службы «по болезни» с награждением чином полковника, мундиром и пенсией. Болезнь вернулась, превратив его в инвалида, который уже не мог самостоятельно передвигаться и с трудом говорил. 23 июля 1910 года любимый ученик и неутомимый продолжатель дела Пржевальского В.И. Роборовский умер от очередного инсульта в своем имении Тараки.

Что касается еще одного воспитанника Пржевальского, Петра Козлова, то он продолжил разведывательно-экспедиционную деятельность своего учителя. Зимой 1899–1900 годов П.К. Козлов возглавлял экспедицию из трех офицеров и 14 казаков по маршруту от российско-монгольской границы до Страны снегов, с целью достичь столицы Тибета. Английская разведка в Индии, внимательно наблюдавшая за всеми нашими экспедициями в Центральной и Восточной Азии, рапортовала своему руководству: «Не удовлетворившись планами захвата порта в Персидском заливе, Россия намерена опередить нас в Тибете. Цель поручика Козлова – Лхаса».

Несмотря на то что добраться до Лхасы Козлову в этот раз не удалось из-за отказа тибетских властей пропустить экспедицию далее Чамдо (в 450 верстах северо-восточнее Лхасы), он собрал немало сведений о политической ситуации, географических особенностях и этно-конфессиональных противоречиях в этой части Тибета. Добытые Козловым данные составили основу ряда аналитических записок офицеров Генерального штаба, которые в 1901–1903 годах выступали в защиту планов оказания нашей секретной военной помощи Тибету для отделения его от империи Цин и преобразования в российский протекторат.

Впоследствии российское правительство направило П.К. Козлова во главе еще одной секретной миссии, на этот раз в Ургу, чтобы прозондировать планы укрывавшегося там после английской оккупации Лхасы далай-ламы XIII относительно возвращения в Тибет. Военный министр Куропаткин поручил Козлову сопровождать далай-ламу и фиксировать в беседах с ним сведения, которые могут быть полезны для России, наряду со сбором информации об общем положении дел в Монголии и Западном Китае.

В апреле 1905 года Козлов прибыл в Ургу и после встречи с далай-ламой XIII сообщил в Главный штаб о готовности признания тибетским лидером независимости Тибета странами Европы при посредничестве России. Результатом миссии Козлова в Ургу стала организация тайного отъезда далай-ламы из Урги в декабре 1906 года сначала в монастырь Кумбум, а затем в Лхасу. План нашей разведки оказался выполненным лишь наполовину из-за решения нового министра иностранных дел Извольского отказаться от аккредитации российского политического представителя в Лхасе.

Впоследствии, во время Монголо-Сычуаньской экспедиции 1907–1909 годов, Козлов откроет в пустыне Гоби руины мертвого тангутского города Хара-Хото. В ходе раскопок, проведенных в Хара-Хото, будет обнаружена библиотека, состоявшая из самого крупного свода текстов на тангутском, китайском и других языках (число около 6000 свитков). Среди них – уникальные произведения буддийской литературы, неизвестные ранее и не имеющие параллелей на других языках. Экспедицией были собраны важные этнографические материалы о народах Монголии и Тибета. Ее результаты были изложены Козловым в книге «Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото».

В 1911 году Козлов будет избран почетным членом одновременно Русского географического общества и Венгерского географического обществ Впоследствии он много будет заниматься вопросами заповедника в Аскания-Нове, получит чин генерал-майора. После революции Козлов останется в Советской России.

Во время своей последней Монголо-Тибетской экспедиции в 1923–1926 годах Козлов снова мечтал исполнить завет своего учителя Пржевальского и попасть в Лхасу. Но из-за политических интриг Наркомата иностранных дел и ОГПУ ему пришлось изменить свои планы и начать маршрут с Урги. Вынужденный в конечном итоге сосредоточиться на изучении Монголии Петр Козлов принимает решение произвести раскопки хунских курганов в горах Ноин-Ула. Вскрытие могильников увенчалось новыми научными открытиями мирового значения – были найдены гробницы потомков Чингисхана.

Отойдя от научной работы, Козлов жил в Ленинграде. Всего с 1883 по 1926 год П.К. Козлов совершил шесть больших экспедиций в Монголию, Западный и Северный Китай и Восточный Тибет, три из которых, возглавлял лично.

Один из последних ярких участников Большой Игры, Петр Кузьмич Козлов умер в 1935 году от склероза сердца в Петергофе и был похоронен в Ленинграде на Смоленском лютеранском кладбище.

Среди богатой на таланты российской команды Большой Игры весьма примечательной личностью был географ Алексея Федченко. Его короткая жизнь, неожиданная смерть, да и само участие в знаменитом противостоянии до сих пор покрыты завесой тайны. При этом Федченко успел за свои неполных 29 лет сделать столько, что в ученом мире его помнят и сегодня.

Будущий разведчик и путешественник Федченко родился 19 февраля 1844 года в Иркутске. Там же учился в гимназии. Отец Федченко владел золотоносным прииском, однако разорился и умер, когда тот оканчивал гимназию. В дальнейшем его и его мать материально поддерживал старший брат, к тому времени завершивший обучение в Московском университете и преподававший в техническом училище. В 1860 году Федченко с матерью переезжает из Иркутска в Москву и поступает в Московский университет на естественное отделение физико-математического факультета.

Во время учебы он увлекся ботаникой. В 1863 году совершил первое путешествие – сопровождал старшего брата в научной экскурсии по соленым озерам Южной России. В экспедиции увлекся энтомологией. Будучи студентом университета, вместе с друзьями основал Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете и стал его ученым секретарем. Вместе со своим сокурсником и другом Василием Ошаниным они мечтали о путешествиях и открытиях.

В 1864 году, после окончания университета, Федченко начал преподавать естествознание в Николаевском институте, а затем перешел работать в университет, заняв пост инспектора студентов.

В июле 1867 года Федченко женился на выпускнице Николаевского института, дочери профессора Московского университета Ольге Армфельдт, ставшей его верным другом и соратником.

В 1868 году внимание членов Общества любителей естествознания привлек только что присоединенный к России Туркестан. В октябре 1868 года супруги Федченко выехали из Москвы в Туркестан, чтобы начать его изучить.

Перед поездкой Федченко познакомился с материалами экспедиций в низовья Сырдарьи и Зачуйский край Семенова-Тян-Шанского и Северцова. Однако и без этого было понятно, что неисследованных лакун в Центральной Азии оставалось много, а большая часть Туркестана вообще была сплошным белым пятном.

В январе 1869 году семья Федченко прибыла в Самарканд, являвшийся в то время центром Зеравшанского округа. Именно Зеравшанскую долину и окрестные предгорья и предстояло изучить экспедиции Федченко.

В данном случае не совсем ясно, действовал Федченко исключительно по собственной инициативе или же был привлечен к участию в экспедиции со стороны. Зная дельнейшее развитие событий, можно предположить, что его поездка была организованна генерал-губернатором Туркестана Кауфманом, который был крайне заинтересован в разведывательно-географических экспедициях на вверенной ему огромной территории. Скорее всего, Кауфман сделал запрос в Общество любителей естествознания на толкового географа и топографа, которое ему и рекомендовало Федченко.

Следует сказать, что изучение бабочек и кузнечиков интересовало генерал-губернатора Туркестана в последнюю очередь. Ему важны были точные карты приграничных районов: проходимые перевалы и дороги, речные броды и колодцы, укрепленные кишлаки и мобилизационные возможности местного населения. Все остальное было уже вторично.

Думается, это прекрасно понимал и Федченко, написавший в декабре 1869 года Кауфману следующее письмо: «В газетах я прочел, что англичанин Гейнард намерен пробраться в Блуртаг и Памир. Признаться сказать, это меня опечалило, значит, самое любопытное открытие географическое, какое осталось сделать в Средней Азии, будет сделано не русскими. Между тем от нас Памирское нагорье гораздо доступнее, чем со стороны Индии. В бытность мою в Ташкенте я имел честь излагать вашему высокопревосходительству план маленькой экспедиции единственно с целью научного исследования страны… Во всяком случае, время есть еще, чтобы даже предупредить Гейнарда, так как от нас эти местности ближе и доступнее, да и едва ли путешественник может там двигаться раньше мая. Если бы вашему высокопревосходительству угодно было устроить такую экспедицию, я употребил бы все усилия, чтобы своевременно приехать в Ташкент».

Что сделал Кауфман, прочитав такое письмо? Ответил весьма лаконичной телеграммой: «Приезжайте для участия в экспедиции. Жду. Всем необходимым обеспечу».

Поэтому супруги Федченко были привлечены Кауфманов именно для решения этих вопросов, ну а изучение флоры и фауны являлось уже их личной инициативой.

Места, которые должны были посетить разведчики, были неизведанными, поэтому начальник Зеравшанского округа генерал-майор Абрамов выделил для охраны супругов Федченко сотню казаков под командованием штаб-ротмистра Михаила Скобелева

В апреле 1869 года исследователи начали изучение района с предгорий Актау на северо-западе, прошли до Ургута у подножия Зеравшанского хребта и вышли к Пенджикенту и даже продвинулись чуть дальше к востоку.

Первый этап экспедиции Федченко в Туркестанском крае принес огромный материал. Вернувшись в Ташкент, супруги Федченко занялись анализом и систематизаций собранного материала. Было сделано почти 800 гербариев, собраны семена 120 растений, в том числе сумбула (второе название «мускусный корень»). Их впоследствии передали в ботанический сад Московского университета, где семена дали плодоносящие растения. Созданиями гербариев занималась супруга Федченко Ольга. Она же рисовала виды посещаемых местностей и делала для мужа рисунки для его работ.

Спустя год, в начале мая 1870 года, супруги снова отправились в Центральную Азию. Как раз в это время Кауфман запланировал большую военную экспедицию к истокам Зеравшана. Цель ее состояла в том, чтобы продолжить путь от Пенджикента на юго-восток, в горы.

О важности экспедиции говорил тот факт, что возглавил ее сам генерал-майор Абрамов. Научный состав экспедиции был достаточно силен. Так, топографическими съемками экспедиции руководил барон Иоганн Аминов, горный инженер Дмитрий Мышенков должен был изучить геологическое строение долины и окрестных гор, востоковед Александр Кун был определен провести этнографические исследования. Задачей супругов Федченко (которые присоединились к экспедиции немного позднее) являлся сбор местной флоры и фауны.

Экспедиция физически была очень тяжелой, так как надо было пройти через несколько хребтов. Что касается Федченко, то он посетил притоки Зеравшана и дошел до озера Искандер-Куль в районе Гиссарского хребта.

– Озеро интересует меня не только как объект изучения, но и как возможность регулировать воды Зеравшана и расширить площадь поливных земель в низовьях реки! – заявило он Абрамову, прося дать ему время на работу в этом районе.

– Что ж, – кивнул тот. – Практическая польза от наших изысканий – это как раз то, что нам более всего сейчас надобно!

Первым открытием стало, что озеро Искандер-Куль оказался не так велико, как ожидалось. Федченко провел на его берегу трое суток, собирая данные. Он поднялся по склону гор до кромки снегов, обнаружил там реликтовые березовые леса и пополнили гербарий альпийскими растениями.

19 июня отряд двинулся вверх по рекам Фандарье и Ягнобдарье, а 22 июня повернул назад. Поскольку реки разлились, возвращаться в Самарканд путешественники решили через перевалы. При этом в районе Кули-Калонских озер отряд угодил в западню – в узкой котловине на экспедицию напали жители горных кишлаков, стоящих на реке Кштут.

Из отчета А.П. Федченко: «Отряду пришлось силой пролагать себе путь из этой котловины (загроможденной огромными каменьями, между которыми рос довольно густой можжевеловый лес), так как кштутцы заняли теснину, по которой идет дорожка».

Короткая стычка закончилась отступлением нападавших, потерявших десяток человек. Но и наши потери были серьезными – пять убитых и более тридцати раненых. Из-за этой стычки Федченко не удалось задержаться в горах Пенджикента, чтобы разыскать места, где растет интересовавший мускусный корень сумбул – это было небезопасно.

Экспедиция Абрамова оказалась очень плодотворной с научной точки зрения. Результатом геоморфологических наблюдений стал вывод Федченко о грядовом характере горных поднятий Средней Азии и гидрографическая характеристика бассейна реки Зеравшан. Он прошел все горные растительные пояса до предела вечных снегов и собрал около 400 образцов различных видов местной флоры, среди которых были и неизвестные прежде науке растения. Коллекция насекомых включала в себя 500 экземпляров.

Уже в Самарканде знакомый мулла Карим подарил молодому ученому полсотни таких корней, но Федченко результатами экспедиции остался недоволен. Это заставило его обратиться к Кауфману с просьбой разрешить ему посетить горные районы Шахрисабза.

Из письма Федченко Кауфману от 26 августа 1870 года: «С изгнанием независимых беков из Шахрисабзских и Магианских владений и передачей Шахрисабзского бекства в ведение дружественного нам бухарского правительства страны эти сделались в настоящее время доступными для русских. Обстоятельство это обещает принести самые богатые результаты для среднеазиатской географии, так как местности, никогда не посещённые ни одним европейцем, открываются теперь для учёных исследований».

Кауфман пошел навстречу. В сентябре супруги Федченко совершили девятидневную поездку в Фарабское бекство и Шахрисабзскую долины, где изучали деятельность местного населения. Вернувшись в Ташкент, Федченко занялся обработкой собранных материалов, читал лекции о природе Туркестана, отбирал экспонаты для Туркестанского отдела Политехнической выставки в Москве.

Весной Федченко вместе с супругой предпринял поездку в Кызылкумы и Кокандское ханство. Для охраны экспедиции была выделена сотня казаков. Некоторое время отряд охраны экспедиции возглавлял штаб-ротмистр Михаил Скобелев.

На этот раз наши разведчики отправились вдоль берега Сырдарьи, а далее в пески Кызылкумов. Уже через несколько дней пути Федченко обнаружил, что между песчаной пустыней и пойменной долиной лежит широкая полоса степи. Это было полноценным географическим открытием.

В мае они возвращаются в Ташкент и начинают готовиться к своей главной, четвертой по счету, экспедиции – в Кокандское ханство, которая впоследствии и принесет ученому всемирную славу.

В преддверии экспедиции Федченко писал: «Всякая местность, помещённая в горах, составляющих южную окраину Кокандского ханства, обещала дать много интересного как для фаунистических обобщений, так и для выяснения строения той части Азии, которую ещё недавно, по её неизвестности, ставили в один ряд с полюсами».

Существенным отличием этой экспедиции было то, что теперь она проходила по территории, которую не контролировали российские власти. И отряд состоял лишь из военного переводчика и нескольких человек охраны. На тот момент отношения России с Кокандским ханством были достаточно дружескими, что в определенной мере гарантировало безопасность нашим разведчикам. Но Восток есть Восток. В Ходженте путешественники были шокированы казнью одного из главарей недавнего бунта. Сначала приговоренному отрезали нос, затем обе руки и лишь после отсекли голову.

Что касается русских гостей, то кокандский хан поселил их в хорошем доме с садом, снабжал продуктами и оказывал всяческие знаки внимания. Через кушбеги (первого министра) Федченко передал для хана рекомендательное письмо Кауфмана. Генерал-губернатор Туркестана писал хану Коканда: «Я вполне рассчитываю на Ваш ласковый прием г. Федченко и благосклонное сочувствие его труду, тем более что результаты его научных исследований, для которых он отправляется, проливая свет знания и увеличивая благоденствие человека, составляют драгоценное достояние всех народов…»

Теперь оставалось лишь ждать, какое решение примет властитель Коканда. Чтобы не терять время даром, Федченко собирал насекомых. Особый его интерес вызвали клоп-стенолемус и местный таракан.

«Клоп этот довольно большой, но тонкий и до крайности нежный, густо покрытый тончайшими волосками. Этот вид клопа родственен двум формам: одна из них была найдена в Мексике, другая – на острове Целебес», – писал в своих отчетах молодой ученый.

О тараканах он писал так: «Отсутствие наших тараканов в жилищах – факт чрезвычайно любопытный и совершенно опровергает рассуждения тех, кто силится доказать, что черный таракан распространился в Европе через Сибирь из Туркестана… Точно так же несостоятельно и мнение, что отечество постельного клопа – Туркестан. До прихода русских там не было вовсе постельного клопа».

Далее Федченко делает интересное заключение, характеризующее степень фантазийности представлений о Центральной Азии в России и на Западе: «Вообще указание на Туркестан как на родину домашних или сопутствующих человеку животных и растений было в большом ходу. При неизвестности страны удобно было указывать на Среднюю Азию как на их колыбель. Результатом нашего путешествия является совершенно обратный вывод – Туркестан почти все животное и растительное население получил из соседних стран».

…Читая письмо Кауфмана, Худояр удивился, что приехавший к нему молодой юноша «изучает жизнь и характер всех тварей и растений, созданных всемогущим Богом, и пользу, которую они приносят людям».

Отложив письмо, Худояр нахмурился:

– Виденное ли дело, чтобы кто-то изучал жизнь букашек и смотрел, как растет трава? Понятно, что Ярым-падишах прислал мне своего соглядатая. Но зачем он еще и обидел меня столь глупым обманом?

Затем Худояр пожелал лично увидеть русского путешественника. Жену Федченко, разумеется, вместе с мужем к хану не допустили.

На прием Федченко надел припасенный для такого случая фрак. К его удивлению, Худояр встретил его сидя не на троне, а на одеяле, расстеленном прямо на полу и в шубе…

Когда Федченко представился, Худояр поинтересовался:

– Ярым-падишах пишет мне, что ты познаешь жизнь бабочек и мух. Правда ли это?

– Это правда?

– Но зачем тебе это надо?

– Чтобы лучше понимать весь окружающий мир

– Но зачем? Неужели тебе больше нечем заняться? – еще больше удивился хан. – Занимайся лучше больше своей женой!

Затем подумав, хан спросил:

– А нашел ли ты что-нибудь интересного в моей земле?

– Да нашел! – с готовностью ответил Федченко. – У вас очень необычные клопы и почему-то нет русских тараканов!

После этого в приемной зале повисло молчание. Худояр переваривал услышанное.

– Куда хочешь поехать? – спросил он после долгой паузы.

– В горы Памира!

Худояр улыбнулся. По его мнению, настоящему лазутчику в горах делать было нечего. Лазутчики всегда стремятся пробраться в большие города, а еще лучше в ханский дворец. Поэтому пусть этот странный русский едет в горы: чем дальше от Коканда, тем лучше!

После этого на Федченко надели дорогой парчовый халат.

Но Худояр был не так прост, чтобы полностью доверять этому молодому русскому. После завершения аудиенции он приказал начальнику стражи:

– Утрой присмотр за этим московитом. И не верь, когда он будет говорить, что ищет наших клопов и своих тараканов. Это, видимо, самый хитрый из лазутчиков Ярым-падишаха!

Спустя некоторое время Федченко получил и ханскую охранную грамоту: «Правителям, аминам, серкерам и другим начальствующим лицам округов Маргелана, Андижана, Шариханы, Аравана и Булакбаши и городов Оша, Уч-Кургана, Чемиана, Соха, Исфары, Чарку и Воруха да будет известен сей высочайший приказ: шесть человек русских, и в числе их одна женщина, с семью служителями едут видеть гористые страны, почему повелевается, чтобы в каждом округе и в каждом месте их принимали как гостей, чтобы никто из кочевников-киргизов и оседлых узбеков не трогал их и чтобы упомянутые русские совершили свое путешествие весело и спокойно. Это должно быть исполнено беспрекословно».

Уже перед самым отъездом Федченко побывал в гостях у Султан Мурадхбека, родного брата Худояр-хана. Султан Мурад властвовал над Маргеланским бекством. Установить с ним хорошие отношения было чрезвычайно важно. Алексей слышал от кокандцев, что брат правителя очень умный и толковый человек, и при личной встрече он в этом полностью убедился. Маргеланский бек оказался приветливым хозяином и любезным собеседником.

Двигаться к Памиру из Коканда было рационально в восточном направлении. Однако маршрут, доложенный кокандскому хану, предполагал сначала путь к Исфаре, а потом еще южнее, к Зеравшанскому леднику, и уже оттуда – на восток. Трудно сказать, зачем это было нужно, если не думать об определенной конспирации от англичан. Зато, пройдя этим путем, Федченко сделал важное географическое открытие – обнаружил ледник, которому дал имя своего университетского профессора и президента Общества любителей естествознания Григория Щуровского.

И все же цель была иной – добраться до гребня Алайского хребта и увидеть то, что скрывается за снежной стеной.

Надо сказать, что во время всей экспедиции Федченко отчаянно мешали приставленные ханом сопровождающие. Они все время пытались увести Федченко с неудобных троп к сытым кишлакам.

Однажды, застав врасплох разведчика с компасом в руке, кокандцы спросили, что тот делает.

– Это прибор для настройки часов, – нашелся Федченко.

А чтобы окончательно успокоить соглядатаев, Алексей Павлович, зная восточную психологию, работу с приборами поручил жене.

Можно ли женщине поручать важное, секретное дело? В руках Ольги Федченко и компас, и буссоль не казались столь подозрительными.

Где хитростью, а где настойчивостью, но Федченко все равно добивался соблюдения разработанного им маршрута. Перейдя через Алайский хребет, путешественники спустились в Алайскую долину и стали первыми европейцами, кто увидел ее. Тогда же Федченко совершил главное открытие своей жизни – первым описал дотоле совершенно неизвестный Заалайский хребет и дал имя Кауфмана его главной вершине, взметнувшейся на 7134 метра…

Но уйти высоко в горы не удалось, так как к этому времени подошло к концу продовольствие. Федченко досадовал, что его мечта быть на Памире не осуществилась. Удалось исследовать лишь северную окраину «Крыши мира» – Заалайский хребет.

В маршрутных съемках Федченко применял карманную буссоль Шмалькальдера, малую (лядуночную) мензулу с диопрами и штативом в виде палки. Мензулой Федченко, однако, пользовался очень редко, и углы поворотов маршрутов определял главным образом с помощью буссоли; пройденное расстояние не измерялось, а приблизительно вычислялось по времени, затраченному на переход.

Помимо работы по составлению карт Федченко, как настоящий разведчик, занимался изучением политико-административным делением памирских земель. Так он определил, что северная граница Шугнанских владений подходит близко к Алаю, от которого их отделяла лишь долина реки Муксу. В своем разведывательном отчете А.П. Федченко писал: «К сожалению, незнакомство кокандских киргизов, по крайней мере тех, с которыми я встречался, с долиной Муксу полное; они не знают ничего ни о ее истоках, ни о ее населении; говорили только, что нижняя половина занята киргизами, подвластными Каратегину, а в верховьях летом кочуют киргизы Чуок, но, кому они подчиняются, сказать не могли. Один из киргизских биев мог только сообщить, что, пройдя перевал Тирс-Агар и Тахтакорум по ущелью Кудору, приходят в шугнанское селение Таш-Курган».

Возвращение было очень сложным. Из воспоминаний А.П. Федченко: «Как мы могли идти на несколько дней в пустынную местность, не имея запасов ни фуража, ни провианта! Того, что было с нами, не хватило и на обратный путь из Алая: мы два дня голодали». В Андижане Федченко заболел малярией и месяц лечился в Ташкенте, прежде чем смог вернуться в Москву.

Между тем собранный супругами Федченко материал о строении поверхности пространства к югу от Ферганской долины оказался чрезвычайно важным как в научном плане, так и в военно-политическом. Экспедиция Федченко окончательно опровергла гипотеза Александра фон Гумбольдта о существовании Болорской горной системы, которая присутствовала на европейских картах того времени. Кроме того, Федченко доказал, что Алайский и Заалайский горные гряды расположены не меридионально, как считалось в Европе, а широтно.

Федченко проник в труднодоступные и еще не посещенные учеными горные цепи Алая, занимающие промежуточное положение между Тянь-Шанем и Памиром. В истоках реки Джептык, в соединении трех хребтов (Туркестанского, Алайского и Зеравшанского), он открыл крупный ледник и назвал его именем русского ботаника, президента Московского общества любителей естествознания Г.Е. Щуровского. Федченко пересек Алайский хребет, воспользовавшись перевалом Тенгизбай, и спустился в Алайскую долину. Он выяснил орографию горной страны, лежащей к югу от Ферганской долины, впервые описал геологическое строение и геоморфологию горных цепей и массивных нагорий, гидрографию, распределение флоры и фауны на этой территории. Собранные Федченко материалы, основанные на данных глазомерной съемки и многочисленных расспросных сведениях, позволили ему составить карту Кокандского ханства и Памира, явившуюся значительным шагом вперед в деле картографического отображения северной части этой горной страны. Федченко определил основные черты орографии этих районов, открыл Заалайский хребет, правильно определил высоту отдельных его вершин, дал гидрографическую характеристику территории, представив общее начертание всего бассейна Амударьи. И современники, и сегодняшние ученые высоко оценивают его труды, считая, что именно Федченко принадлежит честь открытия Алая и его знаменитых хребтов. Именно составленная им карта послужила основой для всех будущих карт этого региона.

На встрече с Кауфманом Федченко высказал свое видении нашей новой границы:

– Удобная государственная граница не может проходить по реке с незаселенными берегами, как не может проходить и по степи с кочевым населением.

– Ах, Алексей Павлович, я с вами совершенно согласен, – покачал головой генерал-губернатор Туркестана. – Но то, что очевидно нам с вами здесь, совсем не очевидно в Петербурге!

Перед расставанием Кауфман спросил:

– Планируете ли вы еще к нам вернуться?

– Всенепременно! – твердо ответил Федченко. – Я только систематизирую собранные материалы и снова приеду, чтобы изучить горы Памира.

– Будем ждать! – пожал на прощание руку путешественнику генерал-губернатор.

Увы, больше они уже никогда не увидятся.

В ноябре 1871 года супруги Федченко вернулись в Москву, где занимались обработкой собранной коллекции, а также читали доклады о своих исследованиях в Туркестане. Итоги экспедиции были весьма значительны и привлекали внимание научных и общественных кругов. В мае 1872 года на Всероссийской политехнической выставке в Москве Федченко с большим успехом экспонировал свой раздел, посвященный Туркестану.

В сентябре 1872 года супруги Федченко выехали в Париж, а затем в Лейпциг, где путешественнику предложили поработать в лаборатории городского университета. Лето 1873 года супруги Федченко с новорожденным сыном провели в Гейдельберге и Люцерне.

Для того чтобы подготовиться к новой экспедиции на Памир, Федченко решил изучить опыт горных восхождений в Альпах, для чего 31 августа 1873 года приехал в деревню Шамони, расположенную у подножия Монблана. Местный натуралист Пайо посоветовал двух проводников – молодых людей, которые вызвались сопровождать его при восхождении. Во время восхождения, когда Федченко и проводники были на леднике Коль-дю-Жеань, резко ухудшилась погода. Что произошло дальше, можно судить лишь по рассказам проводников. По их словам, неожиданно Федченко стало плохо и путешественника пришлось тащить на себе. Когда проводники выбились из сил, они оставили Федченко на склоне горы, а сами спустились вниз за помощью. Когда пришла помощь, Федченко был уже мертв. По другой версии, он был еще жив и умер на руках спасателей, когда те оказывали медицинскую помощь. По третьей версии, медицинской помощи ему вообще никто не оказывал и пришедшие просто наблюдали за агонией русского путешественника.

Двадцатидевятилетний Алексей Федченко был похоронен в деревне Шамони недалеко от места своей гибели. Над его могилой был установлен гранитный камень со вставленной мраморной доской, на которой написано: «Ты спишь, но труды твои не будут забыты».

В 1875 году была опубликована ставшая известной книга А.П. Федченко «Путешествие в Туркестан члена-основателя общества А.П. Федченко, совершенное от императорского Общества любителей естествознания по поручению туркестанского генерал-губернатора К.П. Фон-Кауфмана».

Впоследствии вдова Федченко утверждала, что фактически произошло убийство ее мужа. Но о том, что было причиной убийства и кто его организовал, промолчала.

Кто мог стоять за смертью Федченко? Если это действительно было убийство, то заинтересованы в устранении ученого могли быть только англичане. Они были в курсе всех планов талантливого русского разведчика. Что касается англичан, то Федченко они взяли на контроль уже после его первой поездки в Туркестан.

Кроме того, и Федченко и его жена состояли в переписке с рядом членов Лондонского географического общества. Поэтому английская разведка прекрасно знала обо всех планах наивного Федченко.

Из письма А.П. Федченко: «Долго Памир и вообще страна в верховьях Оксуса (Амударьи) оставаться неисследованными не могут: либо русские, либо англичане, но раскроют ее тайны… Я, впрочем, больше верю (по крайней мере, желал бы), что русские сделают это и еще раз впишут свое имя в географическую летопись, которая, по общему признанию, обязана им уже так многим».

Крайне любопытно, что часть наработанных Федченко материалов были отправлены его вдовой начальнику Большой тригонометрической съемки Индии полковника Джеймсу Уолкеру. При этом Ольга Федченко сама нанесла на карту мужа его маршрут по Памиру, надписала географические названия в английской транскрипции и пояснения. В ответ Уолкер прислал карту Центральной Азии и заметки к ней. Насколько ценная была данная карта, нам неизвестно.

А планы у молодого ученого были грандиозные – проникновение во внутренние районы Памира. А это представляло уже непосредственную угрозу Англии, у которой были свои стратегические виды на Памир.

Сохранившаяся в архиве Королевского географического общества переписка 1867–1876 годов начальника Большой тригонометрической съемки Индии полковника Джеймса Уолкера с российскими географами, военными топографами, геодезистами и картографами свидетельствует о том, что, невзирая на соперничество двух империй в сфере геополитики, представители военно-топографических служб старались объединять усилия в исследовании неизвестных европейцам уголков Центральной Азии. Что касается англичан, то они данное сотрудничество всячески поощряли, стремясь выудить у наших ученых как можно больше ценной информации. При этом действия английской разведки прикрывались флером чистой науки, которая развивается в интересах всего человечества, и тому подобными баснями. Поэтому, было ли данное сотрудничество равно выгодным, большой вопрос. Справедливости ради следует сказать, что взаимодействовали с англичанами прежде всего гражданские ученые, что касается нашей военной разведки, военных топографов и офицеров Генерального штаба, то они с англичанами в плане обмена информацией, за редким исключением, не контактировали.

Разумеется, физическое устранение Федченко не могло остановить Россию в ее геополитических устремлениях, но задержать их на несколько лет, устранив наиболее активного игрока, вполне. До сих пор расследованием таинственной гибели Федченко, к сожалению, серьезно никто не занимался.

После смерти Федченко его путь на Памир продолжил друг и сокурсник Василий Ошанин, оставивший свой след в Большой Игре.

Ошанин родился 1844 году в селе Политовка Данковского уезда Рязанской губернии в мелкопоместной дворянской семье. Первоначальное образование получил дома, затем в Рязанской гимназии, а в 1861 году поступил в Московский университет на естественно-историческое отделение физико-математического факультета, где познакомился и подружился с однокурсником Алексеем Федченко.

Университетские годы Ошанина (с 1861 по 1865 год) прошли в занятиях преимущественно зоологией беспозвоночных. Вместе с Федченко Ошанин стал членом-основателем Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии и активным членом старейшего естественно-исторического общества нашей страны – Московского общества испытателей природы.

Ошанин создал обширные энтомологические коллекции для Зоологического музея Московского университета и напечатал ряд научных работ, в том числе и результаты обработки полужесткокрылых Зеравшанской долины на материалах, собранных первой экспедицией Федченко. В 1868 году для завершения образования Ошанин едет за границу и работает у профессора Лейкарта в Гисенском университете. Влияние экспедиций Федченко и Северцева в Среднюю Азию побудило Ошанина в 1872 году переселиться в Среднюю Азию, где он занял должность директора Туркестанской школы шелководства в Ташкенте.

Сразу же по прибытии в Ташкент Ошанин был привлечен прагматичным Кауфманов к участию в разведывательных экспедициях.

Первой по времени стало для Ошанина участие военной экспедиции на Памир генерала Скобелева 1876 году. В составе отряда Скобелева Ошанин пересек Алайский хребет через перевал Арчатдаван и вышел в восточную часть Алайской долины. Там он отделился от экспедиции и направился вниз по долине, пройдя ее с востока на запад до устья реки Коксу.

Затем Ошанин поднялся на перевал Караказык и на пути в Ферганскую долину вторично пересек Алайский хребет. Таким образом, он первым из европейцев полностью прошел Алайскую долину, составив ее карту. Наиболее важным результатом этой первой его крупной экспедиции было обстоятельное физико-географическое описание Алайской долины. Составил Ошанин и набросок морфологии Алайского хребта и добыл сведения о высоте его снеговой границы.

Более значительной разведывательной экспедицией Ошанина была его поездка в Каратегин (который был тогда одной из малоизвестных территорий) в 1878 году. В состав экспедиции вошли военные топографы Г.Е. Родионов и М.П. Невесский, принявшие на себя «описание пройденных стран и составление зоологических коллекций». Маршрут экспедиции намечался очень большой, но в силу сложившихся обстоятельств памирская часть маршрута не была выполнена и работы ограничились одним Каратегином.

Выступив в июле из Самарканда, экспедиция прошла через перевал Тахта-Карача в современную Кашкадарьинскую область, откуда перевалом Лян-гари-мардан в Яккабагском хребте (отроги Гиссарского хребта) вышла в долину Сурхандарьи и через Файзабад вступила 18 августа на Каратегинскую территорию у истоков Обигармской реки. Следуя дальше правым берегом реки Сурхаба, экспедиция обнаружила на левом берегу реки величественный хребет, «почти не замаскированный предгорьями», который «встает высокой стеною и тянется от устья Муксу вдоль всей южной границы Каратегина». Открытый хребет Ошанин назвал хребтом Петра I.

Этим открытием было положено начало систематическому исследованию большой горной области. Наряду с открытием хребта Петра I Ошанин описал еще один горный хребет, идущий вдоль правого берега Сурхаба, высокий и сильно расчлененный, который был назван Каратегинским.

Не имея возможности выйти к перевалу Алтын-Мазар прямым путем вверх по реке Муксу из-за непроходимости ущелья, Ошанин направился от устья Муксу кружным путем через перевал Терсагар в Заалайском хребте. Спустившись к Алтын-Мазару в долине Муксу, русские разведчики увидели грандиозную картину Алтын-Мазарских вершин.

Сам Ошанин писал об этом так: «Мне пришлось видеть достаточно горных местностей и в Альпах, и на Кавказе, и в Средней Азии, но ни одна еще не поражала меня так своим суровым величием».

Увы, попытка пройти на Памир не удалась. Из-за трудностей пути пришлось вернуться. Тем не менее на этом небольшом отрезке маршрута Ошанин сделал чрезвычайно важное открытие.

Двигаясь по долине реки Сель-су, Ошанин увидел перед собой огромный валун, преградивший речную долину. «Каким образом река не размыла этого, по-видимому, ничтожного препятствия?» – подумал Ошанин. Когда подъехали ближе, увидели на темной поверхности валуна белые блестящие пятна. Что это? Лед? Темный валун оказался оконечностью ледника. На следующий день Ошанин сделал попытку подняться туда. Путешественник определил на глаз, что «открытый им ледник не короче пятнадцати – двадцати верст, а по сведениям одного охотника-киргиза, тянется верст на тридцать – сорок».

Поняв, что сделал важное открытие, Ошанин не колеблясь назвал ледник именем своего друга Федченко. «Я посвятил его (ледник) памяти Алексея Павловича Федченко, – писал Василий Ошанин. – Я желал этим выразить, хотя в слабой степени мое глубокое уважение к замечательным трудам моего незабвенного товарища, которому мы обязаны разъяснением стольких темных вопросов в географии и естественной истории Средней Азии. Я желал, чтобы имя его навсегда осталось связано с одним из грандиознейших глетчеров среднеазиатского нагорья, – желал этого потому, что изучение ледниковых явлений особенно занимало Алексея Павловича. Пусть «Федченковский ледник» и в далеком будущем напоминает путешественникам имя одного из даровитейших и усерднейших исследователей Средней Азии!»

Впоследствии выяснилось, что ледник этот оказался одним из величайших горных ледников Земли. Ошанин дал и первое описание ледника.

За Каратегинскую экспедицию Ошанин получил золотую медаль Географического общества.

Впоследствии Василий Ошанин предпринимал многочисленные поездки и экспедиции. Так, в 1881 году он объехал Ташкентский, Джизакский и Ходжентский уезды. В 1887 году он был командирован для описания последствий землетрясения, разрушившего город Верный, причем посетил, кроме Верного, северный берег озера Иссык-Куль до Каракола. В промежутках между этими поездками Ошанин почти ежегодно предпринимал поездки по всей Средней Азии, деятельно собирая коллекции насекомых. В этот период Ошанин активно сотрудничал с такими известными участниками Большой Игры, как Н.А. Северцов, И.В. Мушкетов.

После выхода на пенсию Ошанин переселился в Петербург, где являлся корреспондентом Зоологического музея, а также консультантом экспедиций, направляющихся в Среднюю Азию. Умер В.Ф. Ошанин в январе 1917 года. В его честь еще в 1896 году ботаник В.И. Липский назвал один из ледников на открытом Ошаниным хребте Петра I.

Ошанин не был выдающимся игроком Большой Игры. Но он внес свой посильный вклад, приблизив Россию к покорению Памира.

Вскоре после покорения Хивы и Коканда в Средней Азии была организована целая серия комплексных военно-научных экспедиций, имевшей своей целью изучения новых российских территорий, топографическую съемку и нивелировку, а также уточнение границ с зоной английского влияния. Эта работа, дававшая точные сведения о местностях и путях сообщения, имела громадное значение для последующего развития региона.

К сожалению, сегодня об этих экспедициях знают только специалисты. Это в высшей степени несправедливо, потому что все эти экспедиции являлись элементами Большой Игры, закрепляя успехи в ней в Среднеазиатском регионе. Поэтому, говоря о Большой Игре в целом, мы должны вспомнить и об этих забытых ее мероприятиях.

Поход Кауфмана в Хивинское ханство пробудил внимание к Арало-Каспийской низменности. Было решено организовать Амударьинскую экспедицию для подробного изучения местности. На расходы экспедиции было высочайше назначено 20 тысяч рублей.

О важности намечаемой экспедиции говорит тот факт, что начальство было возложено на великого князя Николая Константиновича. Но из-за загулов великого князя руководство на себя был вынужден взять полковник Николай Столетов.

Амударьинская экспедиция была весьма масштабной, в нее входило пять отделов, каждый из которых получил большие, хорошо продуманные вопросы от Географического общества. Благодаря этому каждый отдел выполнил точно установленный круг заданий, иногда наблюдения приобретали характер стационарных. Например, метеорологический отдел имел возможность организовать метеорологическую обсерваторию в Нукусе и метеорологическую станцию в Петро-Александровске и на месте подготовить для них наблюдателей из солдат местных гарнизонов. Кроме того, членами экспедиции были собраны ботанические коллекции, основан город Туркуль. Что касается разведки, то были изучены караванные пути и колодцы, старые укрепления и места возможного размещения войск, снабженческие возможности местного населения, создана местная агентурная сеть.

Амударьинская экспедиция 1874–1875 годов была весьма успешной. Все ее отделы успешно разрешили поставленные перед ними задачи. Были составлены географические, топографические и геологические карты. Несмотря на большие трудности для нивелировки и в песках, и в дельте Амударьи, топографической съемкой было охвачено почти три тысячи квадратных миль. Нивелировкой между Амударьей и Сырдарьей был решен вопрос о возможности водного соединения обоих бассейнов через Джаныдарью. В гидрографическом отношении было сделано множество поперечных профилей, определений скорости течений, исследований свойств грунта. Весьма тщательно были изучены рукава дельты Амударьи, Улькундарьи, Куванджарма, группа Даукаринских озер и т. д. Кроме того, было собрано много полезных материалов об экономике края, о его населении, исторических памятниках и селениях. Помимо ценнейших коллекций естественно-исторических и этнографических и различных карт участниками экспедиции было написано много статей и отчетов, напечатанных в периодических изданиях РГО, а участвовавший в экспедиции художник Каразин составил большой альбом разнообразных рисунков, живо характеризующих природу и население края. В целом именно Амударьинская экспедиция 1874–1875 годов положила начало дальнейшему всестороннему и систематическому изучению Средней Азии.

Результаты Амударьинской экспедиции были высоко оценены Географическом конгрессом в Париже как одно из наиболее значительных мероприятий Русского географического общества. За успехи в экспедиции совет Географического общества наградил Столетова золотой медалью.

Организованная одновременно с Амударьинской Арало-Қаспийская экспедиция была посвящена изучению фауны Аральского и Каспийского морей и Арало-Каспийского края.

Начало систематического и планомерного изучения новых российских территорий было очень нервно воспринято в Англии. Разумеется, никаких официальных шагов Лондон предпринять против проводимых экспедиций уже не мог. Зато лондонские журналисты злословили так, как никогда ранее, стремясь убедить читателей, что русские слишком рано решили, что прочно утвердились в Средней Азии, что Большая Игра далеко не окончена и рано или поздно, но Англия снова возьмет верх и вышвырнет русских с этих земель…

В 1874 году в Туркестанском крае была организована геологическая экспедиции чиновника особых поручений по горной части при генерал-губернаторе Туркестана горного инженера Ивана Мушкетова. Смелую рекогносцировку по Узбою до Сарыкамышских озер провел в 1875 году начальник Закаспийского военного отдела генерал-майор Николай Ломакин. В 1876–1877 годах полковник Николай Петрусевич исследовал старые русла Амударьи и Сарыкамышской впадины, а также изучил туркменские земли между Узбоем, северными окраинами Персии и северо-восточную часть Хорасана. В 1877 году состоялась экспедиция полковника Петра Матвеева, прапорщика Троцкого, астронома Фердинанда Шварца и зоолога Валериана Руссова по Восточной Бухаре и Афганистану. В том же году состоялась, организованная Российским географическим обществом экспедиция академика Александра Миддендорфа в Ферганскую долину по изучению фауны и физической географии. Тогда же состоялась так называемая Самарская ученая экспедиция по исследованию бассейна реки Амударьи и возможного направления вдоль нее Среднеазиатской железной дороги. Экспедицией руководил великий князь Николай Константинович, в нее входили профессор ботаники Николай Сорокин, горный инженер Яковлев и инженер-путеец Ляпунов. Обследовав территорию от Оренбурга по приаральским Каракумам до кишлака Кара-Тугай на реке Сырдарье, участники экспедиции собрали доказательства о возможности постройки железную дорогу через приаральские Каракумы.

В 1877 году состоялась экспедиция горного инженера Ивана Мушкетова на Памир, Алай и к Чатыр-Кулю. Участники экспедиции изучили геологический состав Северного Памира, Алайского и Ферганского хребтов, дала характеристики Алайской долины как высохшего нагорного водоема и озера Каракуль как замкнутого усыхающего бассейна. Кроме того, было доказано отсутствия меридионального хребта Болор.

К числу последующих экспедиций принадлежат Туркестанская экспедиция топографа И.И. Стебницкий, две экспедиции А.И. Глуховского, Арало-Каспийская нивелировка А.А. Тилло. В ходе их было сделано несколько нивелировок сухих русел Амударьи как в Хивинском ханстве от Куня-Ургенча до Сарыкамышских озер, так от Каспийского моря до Сарыкамыша и самих Сарыкамышских озер. Таким образом, после экспедиции А.И. Глуховского в 1879 году оказался подробно описан весь путь старого русла Амударьи. Кроме того, была произведена маршрутная съемка и описан весь путь по южным районам Бухарского ханства (по Сурхану, Кафирнигану и Кобадиану). В результате всех этих съемок и нивелировок были составлены весьма подробные и точные карты Туркестанского края и отдельных его частей. Одновременно в регионе начинают организовываться экспедиции геологического характера. Это было логично, так как следовало выяснить, какими богатствами обладают недра новоприобретенных земель.

Для поиска полезных ископаемых были вызваны специалисты лучшие геологи России Мушкетов, Романовский и Барбот-де-Марни. И.В. Мушкетов, занимавший при генерал-губернаторе Туркестана пост чиновника особых поручений по горной части, совершил сначала ряд отдельных поездок в пределах западного Тянь-Шаня, а затем через Центральный Тянь-Шань проник в Кульджийский край. В дальнейшем Мушкетов участвовал в экспедициях по Памиру, Алаю и к Чатыр-Кулю. Геолог и палеонтолог Г.Д. Романовский проехал по Самаркандской, Сырдарьинской и Семиреченской областям, глубоко и систематически изучив их в геологическом и палеонтологическом отношениях. Н.П. Барбот де Марни проделал серьезную работу по геологическому изучению Амударьинского края. В результате этих экспедиций помимо открытия большого количества залежей различных полезных ископаемых были разрешены вопросы по геологическому строению региона.

Следом за ней состоялись организованные Министерством путей сообщения экспедиция штабс-капитана Быкова для изучения судоходства на Амударье, экспедиция генерал-майора Глуховского по исследованию старых русел реки Амударьи и экспедиция инженера Шульца по изучению береговой черты озера Челкан и Аральского моря. Тогда же экспедиции Каульбарса и Зубова провели обследование дельты Амударьи, а также прошли по всему ее течению от слияния Пянджа и Вахша до Петро-Александровска.

Часть всех этих экспедиций финансировались военным ведомством и генерал-губернатором Туркестана, другие Российским географическим обществом или другими обществами, например Московским обществом любителей естествознания, антропологии и этнографии. Тяжелый, но важный труд российских исследователей не остался без внимания ученой общественности. Ряд участников этих экспедиций были награждены золотыми и серебряными медалями Российского географического общества.

Что касается англичан, то они тоже делали свое дело. Кропотливая работа английских агентов-пандитов на Памире была достаточно эффективна и полезна, но «индийские муравьи» умели лишь решать самые простые задачи. Серьезные научные исследования были им не под силу.

Именно поэтому в 1878 году появление на Памире российской научно-разведывательной экспедиции, укомплектованной лучшими учеными, стало для англичан громом среди ясного неба. Руководителем экспедиции был сам Николай Алексеевич Северцов! Ничего подобного противопоставить ему у них просто не было. Разведчикам с таким научным уровнем у них тогда просто не было!

…Сын героя войны 1812 года Николай Северцов родом из Воронежской губернии. В 1847 году блестяще окончил физико-математическое отделение философского факультета Московского университета. Талантливому молодому ученому пророчили профессорскую кафедру в Московском университете, но он, питая интерес к полевой работе, предпочел отправиться в путешествие на Тянь-Шань. Экспедиция на грани жизни и смерти, выполнение научных задач, сопредельных с разведывательной деятельностью, пришлись по душе молодому романтику Северцову и навсегда определили вектор его интересов. Затем в 1857–1858 годах была организована ученая экспедиция на низовья Сырдарьи для исследования киргизских степей, во время которой Северцов едва не погиб.

Отправившись в очередной раз в степь понаблюдать орлов-бородачей, он был внезапно атакован вооруженным отрядом кокандцев. Двое киргизов ускакали в лагерь за помощью, двое казаков бежали в лес, и с ученым остались только ассистент-препаратор и один казак. Схватка была неравной. Раненый препаратор спрятался в колючем кустарнике, а казак сумел прорваться и ускакал.

Из воспоминаний Николая Северцова: «Кокандец ударил меня шашкой по носу и рассек только кожу; второй удар по виску, расколовший скуловую кость, сбил меня с ног – и он стал отсекать мне голову, нанес еще несколько ударов, глубоко разрубил шею, расколол череп… я чувствовал каждый удар, но странно без особой боли».

Спасло ученого возвращение других кокандцев, которые остановили убивавшего Северцова. Разбойникам было выгодно сохранить жизнь русскому пленнику, за которого можно было получить выкуп и избежать мести русских. Плененного Северцова повезли в неблизкую кокандскую крепость Яны-Курган. Удивительно, но, даже будучи тяжелораненным, Северцов замечал встреченных птиц, особенности растительности и почв. Позже, когда у него появилась возможность, он записал все эти наблюдения. За время поездки раны воспалились, надежда на избавление от плена была призрачной, и Северцов ждал избавления в скорой смерти. Ему трижды предлагали сменить христианскую веру на мусульманскую. Но каждый раз Северцов отвечал отказом. При этом ученый продолжал наблюдать и описывать все, что считал достойным внимания.

Тяжело раненный и больной, Северцов месяц провел в плену. Своим освобождением Николай Алексеевич был обязан командующему Сырдарьинской линией генерал-майору Александру Данзасу, который снарядил для спасения ученого отряд в три сотни солдат с двумя орудиями. Испугавшись возмездия, кокандцы отпустили Северцова даже без выкупа. Так как Северцов из-за ран не мог держаться в седле, ему предоставили единственную в Туркестане русскую телегу. По дороге ученый часто впадал в забытье от потери крови.

Однако, залечив раны, Северцов предпринял ряд новых экспедиций по Туркестанскому краю. Вначале он отправился вверх по Сырдарье и в Голодную степь, исследовал ряд озер и затем возвратился к берегам Аральского моря, где продолжил свои орнитологические и геологические исследования…

После возвращения в Петербург имя Северцова стало широко известно не только в России, но и в Англии, тогда же в Лондонском географическом обществе на русского ученого завели особую карточку как на потенциально опасного противника.

Сам Северцов был человеком весьма оригинальным. Его внешность и манеры с первого взгляда поражали окружающих. Многочисленные рубцы на лице от ран придавали брутальность. Голову Северцов держал всегда вниз, смотря на собеседников поверх очков. Славился своей необычайной рассеянностью. Ходил, приподняв плечи и боком. Говорил Северцов всегда громко и отрывисто, вставляя в речь азиатские словечки и присущие только ему выражения. Рассказывал при этом он очень увлекательно, память и эрудиция у Северцова были феноменальные. Очень много читал, причем самые разные книги. К людям Северцов был неизменно добр и благожелателен, стремясь всегда помочь и родным, и знакомым. А в трудную минуту умел найти нужные слова, чтобы утешить и ободрить. В молодости Николай Алексеевич был очень застенчив, но с годами стал более уверенным в себе, хотя на всю жизнь сохранил излишнюю впечатлительность и нервность. Он обожал строить всевозможные научные теории, легко увлекался, но в то же время был необыкновенно строг к себе в плане публикации материалов. Проходило немало времени, прежде чем он решал, что замысел его созрел настолько, что может сделаться предметом всеобщего достояния.

Северцов дружил с Тарасом Шевченко и знаменитым исследователем Карлом Бэром, с генерал-губернатором Кауфманом и великим Гумбольдтом, с поэтами Майковым и Полонским.

По складу ума и призванию Северцов, безусловно, был классическим ученым. Однако место и характер его научных изысканий заставили Северцова стать одной из знаковых фигур в Большой Игре.

В 1864 году Северцов вместе с генералом Черняевым направился на завоевание кокандских владений между Сырдарьей и Алатау. При Черняеве Северцов выполнял самые разнообразные поручения, в том числе текущую географическую съемку местности и составление ее планов. В этом походе Северцова сопровождала его молодая жена. Несколько раз Северцов участвовал в стычках с кокандцами. Однажды ему случилось выступить в качества парламентера в переговорах с грозным Якуб-ханом, который незадолго до того посадил на кол двух предшественников-парламентеров. В этих переговорах Северцов добился перемирия с Якуб-ханом, благодаря чему генералу Черняеву удалось без потерь отвести свои войска на более выгодные позиции. Особенно отличился Северцов при штурме Чимкента, за что впоследствии был награжден орденом Владимира 4-й степени с мечами и бантами.

В походе Черняева Северцову удалось сделать интереснейшие находки. Так, например, он отыскал следы древних ледников в северной части Тянь-Шаня. Кроме того, ему удалось обнаружить залежи каменного угля в горах Каратау. Это заставило его организовать следующую экспедицию на Тянь-Шань, которая состоялась весной 1866 года. Тогда в Каратау Северцов обнаружил не только богатейшие месторождения каменного угля, но и месторождения железной руды. А на реке Куркуреу открыл целую систему золотоносных россыпей.

В январе 1867 года Географическое общество присудило ему золотую медаль за открытия, сделанные на Северном и Западном Тянь-Шане.

Весной 1867 года Северцов отправился в следующую Туркестанскую экспедицию, организованную военным министерством. Она оказалась очень тяжелой, но весьма богатой результатами. В октябре отряд поднялся высоко в горы. Температура ночью опускалась до —20 градусов. Писать было практически невозможно, но Северцов продолжал вести метеорологические, астрономические, геологические и зоологические наблюдения, делал зарисовки. В ходе этой экспедиции были исследованы Тянь-Шань и окрестности озера Иссык-Куль.

Будучи в Ташкенте, Северцов совершал из него длительные поездки. В ходе их он обнаружил залежи бирюзы, выходы медных и железных руд. А во время поездки в Ходжент произвел большое количество географических и геологических наблюдений и составил подробные карты пройденных местностей.

С 1868 по 1874 год Северцов разбирал свои заметки, тщательно определял образцы, для чего проводит долгие месяцы в музеях России и Европы. Результатом его работы стали три большие книги: одна по геологии – «Путешествия по Туркестанскому краю и исследование горной страны Тянь-Шань» и две по зоогеографии.

Весной 1874 года Северцов отправился в Амударьинскую экспедицию, снаряженную Генеральным штабом под началом полковника Столетова. Там ему удалось непосредственно наблюдать понижение уровня Аральского моря и сравнить свои наблюдения с данными, полученными ранее в этих местах Карлом Бэром.

В 1875 году у Северцова состоялась поездка сначала в Париж на Международный географический конгресс, где он сделал доклад о найденных на Тянь-Шане следах ледникового периода. Затем Северцов отправился в Англию, где в Дауне посетил Чарльза Дарвина и у них состоялась интереснейшая и плодотворная беседа.

В Париже и Лондоне Николай Алексеевич много работал в музеях, сравнивая свои коллекции с коллекциями, собранными французами и англичанами в южных районах Центральной Азии. На основании этой работы он во многом исправил и дополнил свой труд «Вертикальное и горизонтальное распределение туркестанских животных» и издал его на немецком и английском языках.

Все время пребывания Северцова в Англии за ним, конечно же, приглядывали. Английская разведка желала знать как можно больше об одном из самых серьезных своих противников.

В 1877 году Северцов наконец-то добился финансирования экспедиции на Памир, которая должна была выяснить орографические и геогностические отношения Тянь-Шаня и Памира.

К главной экспедиции своей жизни выдающийся ученый и разведчик готовился давно. Еще в 1874 году состоялся его разговор с генерал-губернатором Туркестана Кауфманом.

– Я хотел бы представить вашему высокопревосходительству одобренный Русским географическим обществом проект ученой экспедиций для исследования неизвестных частей Тянь-Шаньской горной системы и ее связи с Памиром. Не воспользоваться этими благоприятными условиями исследования было бы грехом против науки, так как Памир есть горный узел всей Высокой Азии, связывающий две ее колоссальные горные системы – Тянь-Шаньскую и Тибето-Гималайскую, тем самым Памир – это ключ к научному пониманию и построению всей физической географии Внутренней Азии! – поделился Северцов своими мыслями.

Выслушав ученого, генерал-губернатор раскрыл ему свои объятия:

– Дорогой Николай Алексеевич! Исследование Памира составляют мою давнюю мечту. Но я откладывал исполнение сего предложения по необходимости. Теперь же, когда долина Ферганы в наших руках, идти на Памир уже можно и нужно! Составьте мне подробную смету расходов, чтобы я смог помочь вам финансированием.

В докладе военному министру туркестанский генерал-губернатор Кауфман так обозначил цели будущей экспедиции: «Рекогносцировка местности к югу от Ферганской области имеет громадное значение как для администрации, так и для науки. Для администрации весьма важно выяснить направление нашей пограничной черты, характер пограничного пространства, собрать сведения о племенах, обитающих на этом пространстве и пр.; для науки важно сомкнуть наши съемки и исследования со съемками английскими, которые доведены с юга до озера Сары-Куль (озеро Большого Памира, Вудовское озеро, озеро Виктория), точно определить существование Гумбольдтовского меридионального хребта Болора, исследовать истоки Амударьи, так как на основании рекогносцировок прошлого года есть повод предполагать, что истоком Амударьи должна служить не река Пяндж, вытекающая из Вудовского озера, а река Ак-Су, протекающая севернее Пянджа». Экспедиции поручалось также собрать, насколько возможно, сведения о памирских княжествах Шугнан и Дарваз.

К этому времени Алай был уже почти полностью закартографирован, поэтому в задачи экспедиции входили съемки и изучение местности по южную сторону Заалайского хребта.

Летом 1877 года экспедиция Северцова приступила к исследованию Ферганской долины и Памира. Постоянная ее база была размешена в Оше. Вокруг себя Северцов собрал лучших из лучших: астронома Шварца, топографов Руднева и Скасси, препаратора Скорнякова и ботаника Кушакевича.

В октябре 1877 года Северцов выехал из Оша и направился через Кизыл-Арт к озеру Кара-Куль. Но из-за рано начавшегося холода и снегопада он вынужден был вернуться обратно. Только летом 1878 года Северцов снова двинулся на покорение неведомой «Крыши мира». Перед отъездом он собрал коллег и показал им карту Памира:

– Друзья! Пока Памир – это сплошная географическая загадка, и именно нам выпало счастье ее разгадать!

Обжигающий зной на солнце, немедленно сменявшийся ледяным холодом, едва ступишь за пределы солнечного облучения. Дули сильные ветры, переходящие зачастую в песчаные бури и смерчи. Хотя вести исследования в таких условиях было очень трудно, но обычная работа по топографической съемке, климатическим наблюдениям и по сбору коллекций не прекращалась ни на один день.

– На Памире, как нигде в другом месте, рай находится совсем рядом с адом! – не раз говорил Северцов.

Вначале экспедиция произвела съемку верховьев Маркан-Су (приток Кашкардарьи). 30 июля добрались наконец до желанной цели – высокогорного бессточного озера Кара-Куль, о суровости и безжизненности которого существовало множество легенд. Иссиня-черные воды озера, высокие голые скалы, окружающие его, поразили путников своим мрачным величием.

Разведчики бродили по берегу, сплошь заваленному костями животных.

– Такое ощущение, что здесь веками только и делало, что убивало все живое! – хмуро констатировал Северцов.

Затем путешественники вступили в почти неисследованную часть Памира. Поднялись с озера Кара-Куль вверх по реке Северный Ак-Байтал и далее по долине Южного Ак-Байтала к озеру Ранг-Куль. В дальнейшем экспедиция прошла вверх по реке Ак-Су и его притоку Кара-Су, исследовав весь так называемый Памир-Аличур до озера Яшилькуль.

На правом берегу реки Гунт, вытекающей из проточного озера Яшилькуль, Северцов открыл колоссальный снеговой Рушанский хребет, правильно определил его окончание у впадения Гунта в Пяндж и обнаружил главную вершину хребта пик Патхур высотой 6083 метра. Также Северцов и его спутники произвели съемку местности к востоку от озера Яшилькуль до пункта, где четырьмя годами ранее проводил свои исследования уже известный нам английский разведчик Троттер. Восточнее Яшилькуля Северцов открыл группу бессточных мелких озер.

На обратном пути им была осмотрена не изученная ранее юго-западная часть Каракульского бассейна. Результатами экспедиции явились съемка ранее неизвестных регионов; астрономическое определение положения двенадцати пунктов, а также нивелировка, связавшая озеро Кара-Куль с долиной Ферганы. Более пятисот раз делались барометрические определения высот. Астрономические определения координат производил астроном экспедиции Шварц, а барометрическое определение высот и нивелировку – военные топографы Руднев и Скасси.

В ходе экспедиции были пройдены и изучены горные массивы Внутреннего Памира – Западно-Каракульский, Восточно-Каракульский, Северо-Ранг-Кульский, Ак-Байтыльский, Северо-Алигурский, Карауль-Дынский, Памир-Каянский, Памир-Хурдский, Южно-Рангкульский и Шигнанский, а также окраины Памирской системы, что охватывают все известные вокруг Памира системы гор.

Для более последовательного изучения гор автор придерживается схемы членения Внутреннего Памира на отдельные географические пункты соответственно главным долинам.

Безмолвная тишина Памира и ослепительное солнце на темно-синем небе вызывали чувство одиночества и оторванности от всего живого, чувство сопричастности с неким высшим откровением…

– На Памире сознание входит в соприкосновение с миром сакрального и растворяется в окружающей действительности, где нет различия между естественным и сверхъестественным! – говорил Северцов своим спутникам. – Законы материального мира здесь действуют иначе, и все наши знания, основанные на логике, становятся неуместными.

Нехватка провианта, и особенно соли, утонувшей при переправе в начале пути, заставила отряд вернуться в Ош. Работы экспедиции закончились к началу 1879 года.

После возвращения экспедиции стало ясно, что отныне география Памира разъяснена окончательно и теперь неизвестными остались лишь многочисленные мелочи. Лучшие европейские умы того времени Гумбольдт и Рихтгофен считали, что Памир является продолжением Тянь-Шаньской горной системы. Северцов доказал обратное…

Обследовав совершенно неизвестный до того район Северного Памира, Северцов пришел к принципиально новому в науке выводу: «Памир – самостоятельная горная система, «колоссальный горный узел, соединяющий Высокую Азию с Передней». По древним и новым поднятиям Северцов установил, что соединение Памира и Тянь-Шаня – результат недавнего, еще продолжающегося подъема. Геологические работы, огромные зоологические и ботанические наблюдения при общей комплексности работ сделали памирские исследования Северцова классическими. Сам он о результатах своей экспедиции говорил так:

– После нас не исследованная экспедиционными съемками часть Памира сокращена более чем в половину и представляет на карте лишь несколько частных топографических проблем.

Из доклада Н.А. Северцова: «Памирские исследования экспедиции обнимают следующие отрасли географии и естествознания: топографию, геодезию, гидрографию, историческую географию, геологию, ботанику и зоологию, между тем как прежние памирские поездки, наши и английские, ограничивались его окраинами, а на них только полуинструментальными съемками и приобретали громкую всемирную известность».

В Петербург Северцов вернулся совсем больным. По настоянию родных и друзей он принял решение покончить с экспедициями, занявшись разбором коллекций, заметок и дневниковых записей.

Результаты ее произвели подлинный переворот в существовавших представлениях о Памире. Ранее Памир считали прямым продолжением Тянь-Шаня. Северцов впервые доказал, что это независимая, самостоятельная горная система. В этой экспедиции впервые был использован фотоаппарат. Однако Северцов, по своему обыкновению, делал и зарисовки. Он написал с натуры архара, яка, горного козла и других животных. Даже сам Северцов, всегда скромный и требовательный к себе, вынужден был признать, что после этой экспедиции Памир из страны совершенно неизвестной сразу сделался одной из наиболее исследованных в Азии. Отзыв вице-президента Русского географического общества Семенова-Тян-Шанского, высоко ценившего Северцова, гласил: «Памирское путешествие достойным образом увенчало почтенные его труды…»

Историки признают: «Научные результаты экспедиции были так велики, что превзошли ожидания даже самого Северцова. Они произвели подлинный переворот в существовавших географических представлениях о Памире».

В своем интереснейшем сообщении в Географическом обществе он превзошел самого себя.

Фактически Северцов был первым из европейцев Нового времени, основательно исследовавшим центральные части Памира. Он дал точные научные сведения об орографии этих районов. До него данные о Памире ограничивались лишь материалами, собранными А.П. Федченко, да разрозненными сведениями англичан и пандитов. Хотя после работ экспедиции Северцова на Памире оставались еще места, не затронутые съемками, тем не менее прежние произвольные орографические схемы этого горного района были заменены новой достоверной схемой, основанной на его наблюдениях и картографических материалах.

Результаты Фергано-Памирской экспедиции были изложены Северцовым в ряде статей, а впоследствии в монументальном труде «Орографический очерк Памирской горной системы», имевшем не только большое научное, но и военно-политическое значение. Отныне именно у нас были самые точные карты Памира и наиболее полная научная информация об этом загадочной крае. В преддверии схватки между Россией и Англией за Памир это был чрезвычайно важно. Фактически перед решающим туром Большой Игры Северцов дал нам в руки козырного туза, и теперь только от генералов российского Генштаба зависело, как они этим тузом воспользуются…

О признании учеными мира подвига Северцова свидетельствовало его награждение в 1878 году высшей наградой Русского географического общества – медалью имени адмирала Федора Литке.

Казалось бы, Северцов познал природу Средней Азии досконально. Тем не менее требовательный к себе ученый не удовлетворился достигнутым, для обобщения ему не хватало каких-то штрихов, уточнений, и он в 1879 году совершает путешествие в Семиречье. Экспедиция дала возможность Северцову собрать недостающие сведения для задуманного большого труда о распространении животных Средней Азии. Однако опубликовать его при жизни Северцову не удалось. Изданы были лишь отдельные фрагменты.

В 1880 году наступила пора кабинетной работы. Семья уже постоянно жила в Москве. В 1883 году за исследования в Средней Азии Северцова награждают весьма престижной наградой – Константиновской медалью Русского географического общества.

Остальную часть своей жизни Северцов провел частью в Москве, частью в своем имении Петровском в Воронежской губернии, обрабатывая собранные им материалы.

Умер выдающийся ученый и разведчик внезапно. 26 января 1885 года Северцов выехал в коляске, запряженной тройкой лошадей, из Петровского. Переезжая по льду реку Икорец (левый приток Дона), он провалился в полынью. Когда ученого вытащили на лед, он прошептал:

– Ну что же, погибать так погибать…

Это были его последние слова. Сразу после этого Северцов потерял сознание. Через полтора часа приехавший врач установил смерть. Северцов был похоронен на старинном кладбище близ его усадьбы в родном Петровском. Могила ученого и разведчика, увы, до наших дней не сохранилась.

Главным трудом Северцова по Памиру стал уже упомянутый нами «Орографический очерк Памирской горной системы», который вышел после его смерти.

В книге были даны описание основного маршрута экспедиции и главные ее научные результаты. Подробно был описан Внутренний Памир с его горными массивами, а также западные и горные окраины Памира.

Самым интересным в открытии Памира для ученых и разведчиков было получение достоверной информации о расположении гор, их высоте и расположении по отношения к Тянь-Шанской горной системе, меридиональном или широтном расположение хребтов и перевалов и проходов между ними. Одна из интересных глав работы посвящена «Критической оценке новейших английских сведений о Бадахшане и соседних частях Внутреннего Памира». Любопытно, что буквально через несколько месяцев после издания посмертного труда Северцова в России он был переведен на английский и издан в Лондоне. Соперники по Большой Игре четко отслеживали все наши успехи на Памире…

Впоследствии именем Северцова был назван пик на Памиро-Алае, в хребте Петра I, а также ледники на Памире у истоков реки Кашкадарьи и в Заилийском Алатау.

Высокогорный Памир с его суровым климатом сам по себе никогда никого не интересовал. В долинах Памира проживало тогда около трех тысяч таджиков и около двадцати тысяч каракиргизов. И те и другие были бедны, и взять с них особо было нечего. Но к концу XIX века ситуация изменилась и неожиданно Памир стал стратегической точкой противостояния России и Англии, поскольку через его перевалы можно было попасть в Кашгарию, Афганистан и Индию. При этом, помимо старых соперников, в борьбу за высокогорье включились Афганистан и Цинская империя, также решившие отхватить куски от пока еще не поделенной территории.

Надо сказать, что к этому времени Памир, как и весь Тибет, оставался одним из самых малоизученных регионов на Земле. Отрезанный от всей Центральной Азии горными вершинами, а от Китая бескрайним пустыней Такла-Макан, Восточный Туркестан оставался неведом, так же как столетия назад. Поэтому изображался он на картах как белое пятно с пунктирными оазисами Кашгара и Яркенда.

Что касается Кашгарии, то она начиналась в трехстах верстах юго-восточнее озера Балхаш за нашей границей. Примерно в двухстах верстах от нее проходила граница Британской Индии. Уже само расположение этой горной области говорило о том, что она никак не могла остаться вне Большой Игры. Сама Кашгария представляла собой неправильный четырехугольник площадью более семисот пятидесяти тысяч квадратных верст, с наибольшим протяжением по длине – полторы тысячи верст и по ширине – семьсот верст, заселенный в основном мусульманами.

Когда-то Кашгарией правили китайцы, но по мере ослабления их власти Китайский Туркестан все больше тяготел к единоверным среднеазиатским ханствам. В начале 60-х годов XIX века восставшие мусульмане сожгли местные китайские города и вырезали всех маньчжуров. Власть в регионе захватил Якуб-бек. В 1864 году он пришел на помощь повстанцам из Кокандского ханства с отрядом андижанцев. Нанеся ряд поражений китайцам, Якуб-бек изгнал их из Кашгарии, после чего объявил себя потомком Тамерлана и правителем страны. Новый правитель существенно расширил свои владения, овладел городами Кучи, Курли, Карашаром и Куня-Турфан. Ветеран множества сражений с русскими, Якуб-бек охотно показывал многочисленные шрамы от пуль. Из всего внешнего мира Якуб-бек поддерживал связи лишь с Кокандом. Правил новый правитель «затерянного мира» жестоко, выжимая из своих подданных последние соки. Поначалу Якуб-бек ограничился титулом бадаулета, что означало «счастливый», но потом велел звать себя аталик-гази, что значило «отец-завоеватель».

Планы у Якуб-бека были соответствующие его титулам.

– Вначале я создам грозную армию, затем проучу маньчжуров и афганцев, ну а потом вернусь в Коканд и сделаю его своей столицей!

– Но в Афганистане англичане, а в Коканде русские? – делано пугались вельможи.

– Ну и что! – смеялся довольный произведенным эффектом Якуб-бек. – Я ведь не только аталик-гази, но и бадаулет!

Между тем Якуб-беком начали интересоваться в сопредельных державах.

Что касается англичан, то они, вполне ожидаемо, решили заполучить от бадаулета новые рынки сбыта и использовать аталика-гази в качестве противовеса России в Восточном Туркестане. Якуб-бек в свою очередь надеялся, что англичане помогут ему добиться официального признания Китая, а также обучат его войска европейским приемам ведения боевых действий и снабдят современным вооружением.

Поэтому вскоре Якуб-бек был признан Англией и Турцией эмиром Джиты-шаара (Семиградья, как стала именоваться при новом правителе Кашгария).

Осенью 1868 года северную горную гряду Памира пересек английский разведчик Роберт Шоу, первым из англичан достигнув Кашгара и Яркенда.

Когда-то Шоу окончил офицерскую школу в Сандхерсте, но вскоре, страдая ревматическими болями, отказался от военной карьеры. Свою болезненность англичанин с лихвой компенсировал предприимчивостью и упорством.

Перебравшись из Англии в Индию. Шоу занялся там выращиванием чая в предгорьях Гималаев. Но это было слишком скучно. Надо сказать, что русские купцы до прихода к власти Якуб-бека активно торговали с Кашгаром. Теперь же торговля с русскими была запрещена. Но торговля, как известно, не терпит пустоты. Если с рынка уходит один продавец, на его место должен прийти другой. Вот этим «другим» и решил стать Роберт Шоу. Расспросив купцов о ситуации в Китайском Туркестане, Шоу понял, что может найти там свою нишу для сбыта чая.

Надо сказать, что администрация в Калькутте крайне неодобрительно отнеслась к затее Шоу. Трагическая судьба казненных в Бухаре капитана Конолли и полковника Стоддарта еще была слишком свежа. Поэтому офицерам и бизнесменам покидать самостоятельно Индию категорически запрещалось. Как заявил вице-король Джон Лоуренс:

– Если погибнут англичане, а мы не сможем отомстить за них, мы потеряем доверие к себе. К тому же от таких предприятий больше вреда, чем пользы!

При этом одновременно агенты-индусы посылались во все окрестные регионы весьма интенсивно. В этом был резон – в случае провала индусов никто никогда не спасал. Сгинул, да и ладно!

Что касается Шоу, то он не являлся ни офицером, ни чиновником, а поэтому счел, что сам может распоряжаться своей судьбой. В сентябре 1868 года бизнесмен отправил вперед слугу-индуса, чтобы сообщить чиновникам Якуб-бека о своем прибытии с дружественными намерениями. После этого сам Роберт Шоу отправился из Леха с караваном чая и других товаров.

Практически одновременно с ним в Кашгар двинулся и любимый ученик ветерана английской разведки Роулинсона лейтенант Джордж Хейуорд. Так как задачи лейтенант имел политические, его экспедицию финансировал тогдашний английский штаб Большой Игры – Лондонское географическое общество.

Официально Хейуорд должен был исследовать перевалы между Ладаком и Кашгаром, но, учитывая руководство им со стороны русофоба Роулинсона, лейтенант должен был провести прежде всего политическую разведку. Действовать Хейуорду предстояло в лучших традициях английской разведки на Востоке, выдавая себя за странствующего туземца, в данном случае за афганца.

При этом и кадровый разведчик, и путешественник-предприниматель оказались втянуты в перипетии Большой Игры.

О некоем англичанине, который идет налегке за его караваном, Шоу рассказали уже в пути. Известие английского бизнесмена встревожило. Дела Большой Игры его волновали пока меньше всего, просто в идущем по пятам соотечественнике он заподозрил конкурента, а конкуренты были ему не нужны. Для начала Шоу передал неизвестному с попутным караваном записку, в которой предлагал повернуть обратно по-хорошему и не мешать ему делать деньги. В обратной записке Хейуорд послал своего оппонента куда подальше. Спустя несколько дней Хейуорд нагнал караван Шоу, и ночью они встретились у костра.

– Я слишком много средств вложил в свои товары, чтобы сейчас заполучить конкурента! – сразу перешел в атаку Шоу.

На это Хейуорд заявил:

– Торговые вопросы меня не интересуют. Я направляюсь в Кашгар и Яркенд, чтобы положить окружающую их местность на карты и не более того!

– А почему я должен верить вам на слово? – не слишком поверил Шоу.

Более того, он заявил:

– Чтобы вы не заподозрили меня в неискренности, я готов дать вам две недели гандикапа, пока буду обследовать ближайшие перевалы в Каракоруме! Надеюсь, это вас успокоит?

– Вполне!

Так и не поверив до конца Хейуорду, Шоу пытался его обогнать, утешая себя, что он был предусмотрителен и заранее направил щедрые подарки местным чиновникам. Хейуорд же, как он выяснил у него самого, ничего подобного не сделал. Мало того, он вообще не известил Якуб-бека о своем скором прибытии, а потому конкурента вполне могут вообще арестовать.

В середине декабря Шоу прибыл в Яркенд, где встретил теплый прием. Присланные ранее подарки сработали. Через пару недель до Яркенда благополучно добрался и Хейуорд, при этом ловко обманул пограничную стражу Якуб-бека, что ведет часть каравана Шоу, после чего был пропущен без всяких вопросов. При этом неприязнь двух конкурентов сохранилась, и они между собой практически не общались, внимательно, однако, наблюдая друг за другом. В свою очередь за обоими следили люди Якуб-бека.

В январе 1869 года Шоу был наконец-то вызван в столицу Якуб-бека Кашгар, спустя восемь дней прибыл в город, став первым англичанином, посетившим Кашгар. На следующий день его принял Якуб-бек.

В назначенное время, сопровождаемый тремя десятками слуг, с подарками, среди которых были новейшие английские винтовки, Роберт Шоу прибыл во дворец Якуб-бека. В зале приемов Шоу уже ждал сидевший на ковре грозный потомок Тамерлана и повелитель Кашгара. Встав навстречу англичанину, Якуб-бек, здороваясь, подал ему обе руки. По восточным обычаям, это было проявлением самого большого уважения.

Английские винтовки Якуб-беку очень понравились. Он долго вертел их в руках и цокал языком.

– Прошу прощения, если мои подарки слишком скромны! – деликатно заметил хитрый Шоу.

– Якши! Якши! – продолжал цокать языком правитель Кашгара, одновременно щелкая затвором.

Затем Якуб-бек подробно расспросил Шоу о его поездке, рассказал, как сам недавно воевал с китайцами После этого Шоу начал рассказывать, что хочет открыть торговлю между Индией и Кашгаром, прежде всего чаем.

– А оружие? – спросил Якуб-бек.

– Конечно! Конечно! Если мы будем торговать. У вас будет самое лучшее оружие!

– Хорошо! – кивнул Якуб-бек. – О самой торговле поговорим в следующий раз! А пока отдыхайте и развлекайтесь.

Англичанина одарили великолепным атласным халатом и отпустили.

Вернувшись домой, Шоу отметил в дневнике: «Король принял меня очень любезно». Английский бизнесмен был доволен. Он добился расположения Якуб-бека, обыграл русских. В своем дневнике он мечтательно пишет об огромных караванах, которые будет посылать в этот затерянный между горами и пустыней край, богатея и богатея…

На самом деле особых причин для разрыва отношений у Якуб-бека не было, Стары обиды за Ак-Мечеть и Ташкент в данном случае не в счет. Просто, изгоняя со своего внутреннего рынка вездесущих китайцев, Якуб-бек заодно прикрыл и торговые концессии, полученные Игнатьевым для российских купцов в Кашгарии, согласно Пекинскому договору. К тому же в Кашгаре пошли слухи, что русские скоро придут к ним войной, чтобы посадить на местный трон своего хана.

В этой ситуации Якуб-бек поступил вполне прагматично – решил заручиться дружбой с Англией, которая, как он знал, недавно победила не только Китай, но и Россию. Впрочем, Якуб-бек имел об Англии весьма смутное представление, полагая, что англичане являются вассалами махараджи соседнего Кашмира.

А приглашения во дворец все не было и не было. Впрочем, Шоу не тратил времени впустую. От всех, с кем он общался, англичанин старался получить как можно больше политических сведений.

Прозябая в ожидании новой встречи с Якуб-беком, Шоу неожиданно узнал, что в Кашгар прибыл все тот же Хейуорд. Но помимо него здесь же появился и еще один англичанин!

Вскоре от неизвестного к нему пришел человек с просьбой передать ему на время часы, так как его собственные сломались, а ему надо провести астрономические наблюдения. Этого вполне достаточно, чтобы Шоу понял: в Кашгар прибыл еще один профессиональный разведчик, который занимается картографической съемкой (а иначе зачем ему астрономические наблюдения?). Но Шоу повел себя неадекватно и часы дать отказался.

Вскоре выяснилось, что неизвестный «англичанин» – уже известный нам индус-пандит Мирза Шуджа, занимающейся глубинной разведкой в Кашгарии.

Что касается России, то она вела тогда в отношении Якуб-бека двойственную политику. С одной стороны, с ним надо было устанавливать контакты, чтобы опередить англичан. С другой стороны, официальное признание режима Якуб-бека могло надолго испортить отношения с Пекином. Прибывший несколько ранее англичан в Кашгарию российский посланник уехал домой, взяв с собой племянника Якуб-бека в качестве посла в Санкт-Петербург. Но Александр II отказался его принимать, опасаясь, что это будет замечено Пекином и приведет к ненужному осложнению в отношениях.

Более того, Александр II приказал генерал-губернатору Туркестана Кауфману закрыть Якуб-беку и англичанам путь на север. Эту задачу, как мы уже писали выше, выполнил генерал Герасим Колпаковский, занявший в 1870 году Музартский перевал на Тянь-Шане, а летом 1871 года город Кульджу и весь Илийский край (гористую местность, изрезанную долинами реки Или, впадающей в озеро Балхаш).

По окончании операции канцлер Горчаков уведомил китайское правительство, что эта область будет возвращена Китаю, как только китайцы окажется в силах поддерживать в ней свою власть.

Что касается Якуб-бека, то он не рискнул начать войну с Россией и год спустя вступил в переговоры с Кауфманом, заключив с ним взаимовыгодный торговый договор. Несмотря на это, генерал-губернатор Туркестана не доверял Якуб-беку, называя его не иначе как «излюбленное детище англичан».

Поняв, что обмануть Кауфмана не удастся, Якуб-бек решил наладить отношения с англичанами. Именно поэтому он весьма благосклонно отнесся к появлению Роберта Шоу и терпимо к откровенному лазутчику Хейуорду. Во время второй встречи с Шоу (которой бизнесмен все же дождался) Якуб-бек изображал из себя лучшего друга англичан.

– Я рассматриваю вас как брата! – огорошил он беднягу Шоу.

На прощание Якуб-бек просил Шоу передать в Лондон такие слова:

– Королева Англии подобна солнцу, которое согревает все своим сиянием. Я же пребываю в холоде, но желаю, чтобы несколько лучей ее сияния упали на меня! Я хочу направить к вашей королеве своего посла. Передайте мое желание вашему лорду-сахибу.

Под лордом-сахибом Якуб-бек понимал вице-короля Индии.

Вслед за Шоу Якуб-бек отпустил домой Хейуорда и Мирзу Шуджа.

В ходе экспедиции Хейуорду удалось сделать очень много. Во-первых, он установил общее направление течения рек Каракаш и Яркенддарья и добраться до Кашгара, а составленная им точная и подробная карта имела существенное значение для дальнейшего изучения географии Туркестана.

Из отчета Хейуорда: «Горная часть работы может рассматриваться как наиболее надежная, так как там я имел возможность использовать инструменты по своему усмотрению. Однако после выхода на равнинные пространства, я не мог проводить съемки, как прежде, так как едва ли я должен доказывать, что среди таких подозрительных народов, каковыми являются обитатели Восточного Туркестана, открытое использование научных инструментов было бы крайне опасным, если не губительным в отношении успеха всего предприятия. Здесь я в значительной степени опирался на определение координат широты и приблизительных расстояний между различными точками и местностями».

Надо признать, что Хейуорд первым правильно описал основные крупные орогидрографические черты Восточного Памира. В противоположность обычному предположению, что Памир склоняется к востоку, англичанин установил, что тот постепенно наклоняется к «столовой стране Центральной Азии». При этом восточная оконечность плато вздымается в виде высокого хребта, известного как Кизыл-Арт (Кашгарский хребет). Этот хребет простирается на восток-юго-восток от перевала Терех, приближаясь к Кашгару, затем более склоняется к юго-востоку. От одного из памирских киргизов Хейуорд получил сведения и о памирском озере Большой Каракуль. Но до самого озера не дошел. Разумеется, что во время своей экспедиции Хейуорд помимо географических исследований выполнял и разведывательную работу. В частности, он произвел детальную топографическую съемку и составил крупномасштабные планы Кашгара и Яркенда, уделив особое внимание вооружению крепостей Восточного Туркестана, снабдив карты примечаниями с советами по возможному направлению штурма.

Что и говорить, в лице Хейуорда Англия получила выдающегося разведчика, от которого в будущем можно было ждать новых подвигов и открытий.

Не случайно Хейуорда и Шоу в Индии встретили как героев. Собранная ими политическая, военная и коммерческая информация была очень ценной. За это Шоу с Хейуордом получили по золотой медали Лондонского географического общества – высшие награды английским участникам Большой Игры.

О том, как был отмечен пандит Мирза Шуджа, составивший первую карту Северного Афганистана и Памира, неизвестно. Скорее всего, очень скромно. Вскоре Мирза Шуджа был снова отправлен в разведку, на этот раз в Бухару. Там для него все сложилось трагически. Разведчика быстро вычислили, после чего просто зарезали спящим.

В калькуттской резиденции вице-короля Индии Радж Бхаван лейтенант Хейуорд и Шоу отвечали на вопросы относительно итогов их поездки. Лорда Мэйо интересовало главное – смогут или не смогут русские добраться до Индии со стороны Кашгарии.

– Я утверждаю, что русские уже готовятся вторгнуться в Кашгарию, чтобы свергнуть Якуб Бека и присоединить его ханство к России! После этого они через перевалы двинут свою армию на Северную Индию! – докладывал Хейуорд.

Старший политический советник вице-короля Дуглас Форсайт развернул свои записи:

– Горные системы на севере Индии расцениваются нашими специалистами как непроходимые для современной армии, обремененной артиллерией и другим тяжелым снаряжением!

На это Хейуорд отрицательно покачал головой:

– Мы с Шоу прошли горы по двум разным маршрутам и утверждаем, что они проходимы! Особенно удобен перевал Чанг-Ланг, находящийся северо-восточнее Леха, который позволит русским легко выйти в Ладах, а оттуда и в Северную Индию.

– Но там перепад высот составляет более 18 тысяч футов! – воскликнул один из советников.

– Я все видел своими глазами и утверждаю, что горные пушки там вполне пройдут! – подтвердил слова разведчика Роберт Шоу. – Но главным является то, что сегодня до шестидесяти миллионов потенциальных клиентов, потребителей чая и тканей из хлопка, с нетерпением ждут английские караваны!

– Я верю, что русские действительно могут пройти через горы Кашгарии, потому что знаю русских! – подвел итог разговора вице-король лорд Мэйо. – Но мы можем этого не допустить, имея на границе союзников.

Вице-король считал себя большим специалистом по России, так как в свое время не только там побывал, но и даже написал двухтомное исследование страны.

Затем слово взял главнокомандующий армией в Индии генерал Уильям Менсфилд. Генерал в свое время командовал полком в Пенджабе, участвовал в операциях в Пешаваре на северо-западной границе и считал себя знатоком горной войны. Вернувшихся разведчиков он считал дилетантами и был полон презрения к ним.

– Мой огромный военный опыт говорит, что десять тысяч кочевников-казаков могут кое-как преодолеть перевалы, но… имея с собой только то, что можно перевезти в седельных вьюках. Что же касается русской армии с ее артиллерийскими повозками, грузом боеприпасов и амуниции, медицинским оборудованием и оснащением, со всеми неисчислимыми потребностями, то преодолеть кашгарские перевалы она не сможет. Ведь все, вплоть до последнего гвоздя, русским придется тащить с собой! Кашгарская дорога проходит через край, который не в состоянии удовлетворить чьи-то потребности, кроме минимальных потребностей живущих там людей!

Итоги разговора подвел лорд Мэйо:

– Я убежден, что наилучшую оборону Индии обеспечит не наступательная политика или военные авантюры, а создание цепи дружественных нам буферных государств вокруг наших протяженных и слабо охраняемых границ. Самым важным из них, разумеется, является Афганистан. Мы помогаем ему оружием, деньгами и военными советниками. Почему же не сделать то же для Якуб-бека?

Лорд Мэйо действительно делал все, чтобы заручиться дружбой с сыном Дост Мохаммада эмиром Шир Али. Теперь же у него появлялся шанс установить дружественные отношения и с Якуб-беком. Если эти сильные правители станут его союзниками, Индии нечего будет бояться русских.

После ухода разведчиков разговор вице-короля и главнокомандующего армией продолжился.

Генерал Уильям Менсфилд пытался убедить своего собеседника:

– С горсткой английских офицеров и существенными денежными вливаниями я легко превращу Центральную Азию в раскаленную плиту, на которой попляшет наш друг российский медведь!

Лорд Мэйо покрутил в руках трость. Вице-король мог быть ироничным.

– С ужасом представляю, как английские офицеры, командуя местными нерегулярными формированиями, будут останавливать русскую армию на перевалах, скатывая с вершин огромные валуны! Я предпочитаю победить русских с помощью торговли! Это куда более выгодно и безопасно!

Буквально на следующий день лорд Мэйо распорядился отправить в Кашгар дипломатическую миссию, замаскировав ее под коммерческую. Ее возглавил Дуглас Форсайт. Он должен был ближе познакомиться с Якуб-беком, выявить его сильные и слабые стороны, окончательно отвратить от всех контактов с русскими и исследовать возможность организации регулярного караванного сообщения через Каракорум. Мэйо предложил присоединиться к миссии Форсайта Роберту Шоу. Тот, разумеется, согласился, так как запахло хорошими деньгами. Вместе с миссией должен был отправиться и возвращавшийся домой посланник Якуб-бека.

А у лейтенанта Джорджа Хейуорда были другие планы. На этот раз его целью был Памир, горы которого еще никто толком не исследовал. Где-то там уже появились первые русские разведчики, и Хейуорд хотел их опередить. Экспедицию Хейуорда на Памир, как и предыдущую, финансировало Лондонское королевское географическое общество, президентом которого к этому времени стал наш «старый знакомый» сэр Генри Роулинсон – талантливый разведчик, толковый организатор и конченый русофоб. В Памире Роулинсон видел регион, который вот-вот должен стать новым ристалищем Большой Игры, и торопился там освоиться. Именно Роулинсон и убедил своего подопечного в острой необходимости именно сейчас добраться до памирских перевалов и разузнать там все о русских кознях.

Надо сказать, что в администрации вице-президента Индии Хейуорда отговаривали от рискованной затеи. Напрямую связываться с влиятельным Роулинсоном там не хотели, но по-дружески советовали:

– Зачем тебе, Джордж, идти в Памир, ведь там сейчас успешно работают сразу несколько индусов-пандитов?

Дело в том, что был нюанс, который делал поездку разведчика запредельно опасной. Дело в том, что дорога на Памир шла через Кашмир, махараджа которого имел основание лично ненавидеть Хейуорда. В свое время тот написал в английской газете о зверствах кашмирской армии при подавлении одного из восстаний. Газету доставили махарадже, и тот поклялся отомстить вездесущему англичанину.

– Я не боюсь опасностей! – гордо отвечал Хейуорд. – У меня нет ни близких родственников, ни семьи, терять мне особо нечего, зато в случае успеха я принесу большую пользу Англии!

– Дело вовсе не в опасностях, с которыми неизбежно сталкиваются европейцы в регионах, не ведающих законов, – вздыхая, отвечали чиновники, – а в чрезвычайной чувствительности этого региона в политическом плане.

– Должен признаться, дикий мир Центральной Азии вызывает у меня ощущения, сходные с ощущением холодного клинка, приставленного к горлу! – заявил храбрый лейтенант. – И если вопрос стоит так: жизнь или Памир, то я выбираю Памир!

После этого чиновники с вопросами уже к Хейуорду не приставали – каждый, в конце концов, сам выбирает свою судьбу. К тому же разведчиком и исследователем лейтенант действительно был высококлассным, поэтому если его профинансируют и сам он желает идти в дикие горы, то пусть и идет!

Уже перед самым отъездом Хейуорда из Калькутты его принял вице-король лорд Мэйо, который предупредил:

– Если вы все же решаетесь на экспедицию, должно быть ясно, что вы делаете это, беря на себя всю ответственность!

– Я не боюсь никакой ответственности! – ответил лейтенант.

– Тогда желаю счастливого пути, – сухо закончил разговор вице-король.

Летом 1870 года Хейуорд в сопровождении пяти туземных слуг отправился на север через территории махараджи Кашмира. При этом Хейуорд рассчитывал за двадцать два дня достигнуть провинции Дардистан, а затем подняться на Памирское высокогорье через перевал Даркот. Провинции Дардистан Хейуорд достиг без всяких происшествий. 13 июля они благополучно прибыли в столицу Даристана город Ясин, где был тепло принят вождь дардов Мир Вали, которого Хейуорд знал по своей предыдущей поездке. Однако затем ситуация изменилась. Сюзерен Мир Вали – правитель Читрала – запретил англичанину ехать дальше. Это вызвало ссору Хейуорда с Мир Вали, причем англичанин «публично изрыгал ругательства в адрес Мир Вали». Удивительно, но прекрасно зная восточный менталитет и обычаи, Хейуорд сделал то, что никогда не должен был делать! Затем, наплевав на все предостережения, он продолжил путешествие и добрался до кишлака Даркот, за которым начинался перевал, ведущий к памирским предгорьям. Там он остановился на дневку. А вслед за ним уже выехали люди оскорбленного Мир Вали. Ночью на Хейуорда и его людей напали, схватив сонными. Лейтенант якобы попытался спасти жизни слуг и свою. Сначала он предложил напавшим отдать все, что есть в багаже, включая ценные подарки, но ему сказали, что все заберут и так. Тогда он предложил большое вознаграждение, которое друзья заплатят за его освобождение. Однако у нападавших была другая задача. Что на самом деле произошло дальше, в точности неизвестно. Существует несколько версий. Согласно одной, с пальца Хейуорда сорвали золотой перстень, после чего вожак людей Мир Вали вытащил саблю. Поняв, что пришел смертный час, Хейуорд заявил:

– Я прошу вас принять мой перстень в качестве подарка!

После этого был убит ударом сабли.

По другой версии, Хейуорд попросил одного из убийц дать немного времени и выполнить последнюю просьбу – позволить увидеть, как из-за гор восходит солнце. Ему якобы разрешили. Встретив восход, он развернулся к своим палачам и гордо сказал:

– Я готов!

Скорее всего, вторая версия все же является красивой легендой, точно соответствовавшей викторианским идеалам смерти английского героя. На самом деле все, вероятно, было проще и жестче, как оно и бывает в реальной жизни.

Вслед за Хейуордом были убиты все пять его слуг. Затем убийцы вернулись в Ясин, отчитались перед Мир Вали и вручили ему личные вещи англичанина. Особый интерес у Митр Вали вызвал секстан. Повертев его в руках, он назидательно объявил приближенным:

– Я же говорил, что англичанин посланник сатаны! Вот вам и доказательство – магическая штучка для вызова злых духов!

Надо сказать, что смерть Хейуорда стала серьезным ударом по разведывательным планам англичан на Памире. Разведчики такого уровня всегда товар штучный, и заменить их непросто. В Калькутте и Лондоне лихорадочно искали достойную замену погибшему, но быстро это сделать не получалось.

Немудрено, что тему смерти лейтенанта Хейуорда еще долго муссировали английские газеты. В Англии был объявлен сбор пожертвований на поиск тела героя и установку ему памятника. Впоследствии тело Хэйуорда было обнаружено под грудой камней. Оно было доставлено в кишлак Гилгит и там захоронено. На месте захоронения был поставлен небольшой памятник. Несколько лет спустя известный английский поэт Генри Ньюболт посвятил Хейуорду стихотворение «Он пал среди злодеев».

Трагедия Хейуорда еще раз показала, что время отважных добровольцев-энтузиастов Большой Игры уже прошло, а настало время хорошо подготовленных военно-научных экспедиций. Увы, в Англии это поняли гораздо позже, чем в России.

Разумеется, поездка в Кашгарию Шоу и Хейуорда, а также резкая активизация пандитов в предгорьях Памира не остались без внимания генерал-губернатора Туркестана. Кауфман приказал срочно разработать комплексный план противодействия англичанам в этом регионе.

Одновременно в Петербурге Горчаков заверил английского посла Бьюкенена:

– Можете передать Якуб-беку, что ему нет оснований опасаться России. Что касается вас, то вы знаете – российское правительство не имеет отношений с Якуб-беком, тогда как правительство Индии, судя по всему, ведет с ним какие-то дела. Хотелось бы узнать, какие именно?

Ответа Горчаков так и не дождался. Бьюкенен лишь вздыхал, вытирая платком обильный пот. Выдержав паузу, канцлер продолжил:

– От моего имени вы можете официально уверить Якуб-беку, что Россия не имеет враждебных намерений к нему и желания завоевать его территории.

После этих слов англичанин приободрился, но ненадолго, так как Горчаков продолжил:

– При этом мы советуем Якуб-беку воздерживаться от вмешательства в политические дела и ссоры соседних государств! Надеюсь, хоть в этом наши позиции совпадают?

– Да-да, конечно! – закивал Бьюкенен и снова вспотел.

На возобновившихся переговорах дискутировался вопрос: включает ли Афганистан ханства Бадахшан и Вахан, или его северную границу составляет соединение Кокчи с Амударьей?

Министр иностранных дел Англии граф Джордж Грэнвилл ратовал за Бадахшан и Вахан, Горчаков был против.

Англичане свою позицию аргументировали тем, что эмир Кабула имеет «значительное влияние» в Бадахшане, так как афганцы помогли тамошнему владетелю Махмуд-шаху сместить предыдущего эмира.

В ответ на это из Петербурга вполне обоснованно ответили, что влияние влиянием, но Бадахшан и Вахан – независимые ханства и в состав Афганистана не входят. К тому же Вахан исторически всегда зависел от Бухары, которая в свою очередь теперь находится в зоне российского влияния. Кроме того, кончина Дост Мохаммад-хана побудила и правителей Бадахшана искать защиты у Бухары. Поэтому в этой ситуации для англичан было лучше просто оставить в покое оба приграничных ханства.

Масла в огонь подлил и Кауфман, предупредив, что в отношениях с Бадахшаном и Ваханом следует учитывать в переговорах тот факт, что в случае признания зависимости этих ханств от Афганистана его границы непосредственно приблизятся к Восточному Туркестану и в конечном итоге его северо-восточная граница соприкоснется с владениями Якуб-бека. А это путь, который очень быстро приведет его к столкновению с Россией.

Обеим сторонам было ясно, что зависимость Бадахшана и Вахана от Афганистана была эфемерна. Бесспорное преимущество англичан в переговорах заключалось в том, что они стараниями Хейуорда и других к этому времени знали о Памире и окружающих его странах больше, чем русские. Но переговорная позиция была лучше у нас. После этого переговоры зашли в тупик.

Пригласив к себе в замок Говарден министра Грэнвилла, премьер-министр Гладстон высказывал в неформальной обстановке другу свои опасения:

– Милый Джордж, по-моему, все намного хуже, чем мы себе представляем. На мой взгляд, и Бадахшан, и Вахан лишь подступы к Кашгарии. Если же русские присоединят к себе Кашгарию, то, несомненно, сразу же используют ее как плацдарм для вторжения в Индию через легкодоступные перевалы Памира. Афганистан им для этого уже не потребуется.

– Что вы конкретно предлагаете, сэр? – тревожно наморщил лоб Грэнвилл.

– Думаю, что в данной ситуации преимущество нам может обеспечить только лично Якуб-бек как правитель дружественного буферного государства.

– Кстати, учитывая приверженность Якуб-бека исламу, в перспективе мы могли бы присоединить его к турецкому противостоянию с Россией! – развил мысль шефа министр иностранных дел.

– Поэтому срочно снаряжайте в Кашгар нашу миссию во главе с толковым разведчиком. Главная задача – союз с Якуб-беком.

Вдоль стен домашнего кабинета премьер-министра теснились коллекции китайского фарфора и индийских изделий из слоновой кости, которые тот неустанно собирал. Так как время приближалось к обеду, Грэнвилл предполагал, что соратник и друг по либеральной стезе пригласит его отобедать. Но не тут-то было, закончив беседу, Гладстон неожиданно снял сюртук, спустил подтяжки и вооружился топором.

– Джордж, не хотите ли вы вместе со мной отправиться в парк рубить деревья и подчищать ветки?

– Я бы с удовольствием, сэр, – сделал озабоченное лицо министр иностранных дел, – но, к сожалению, должен откланяться, так как меня ждут в министерстве!

– Очень жаль, – вздохнул премьер-министр, проверяя пальцем остроту топора. – Поверьте, Джордж, нет ничего приятней, чем очищать парк от зарослей!

Что ж, у каждого свои причуды. Премьер-министр Гладстон больше всего на свете любил валить старые деревья.

– Если я бы не стал политиком, – говорил Гладстон в минуты откровения, – из меня получился бы отличный лесоруб!

Зная о странном увлечении английского премьера, Горчаков не раз иронизировал:

– Нам следует пригласить Гладстона в Архангельск. Там столько леса, что он сможет получать удовольствие до конца жизни, не причиняя иных хлопот!

При этом и Горчакову, и Гладстону с Грэнвиллом было очевидно, что скорое обострение в Большой Игре неизбежно. При этом сама Игра явно смещала эпицентр с пустынных равнин Средней Азии и отрогов афганского Гиндукуша к снежным памирским вершинам.

Любопытно, что, несмотря на все успехи англичан в картографировании Памира, их карты все равно были весьма неточны. Именно эти многочисленные недочеты в топографических работах заставили начальника Большой тригонометрической съемки Индии Уолкера самым внимательным образом отнестись к предоставленным ему русскими материалами. Например, наши разведчики отметили, что река Аксу впадает в реку Мургаб. А английские съемки показывали, что это две самостоятельных реки. В результате Уолкер принял точку зрения своих российских коллег.

Вскоре Уолкер за заслуги в разведывательной деятельности на Памире получил генерал-майорские эполеты, а на Венецианском международным географическим конгрессе за вклад в исследования географии Бадахшана был награжден золотой медалью.

Надо отдать должное Уолкеру. На банкете в свою честь он, подняв медаль над головой, заявил:

– Эта награда не лично моя! Это оценка заслуг моих коллег, тех, кто, рискуя жизнью, добывал в диких горах Азии новые научные знания! А потому мой тост за героев Большой тригонометрической съемки Индии! Гип-гип, ура!

– Гип-гип, ура! Гип-гип, ура! Гип-гип, ура! – троекратно прокричали в ответ офицеры-топографы и разведчики.

Заметим, что Джеймс Уолкер вообще активно переписывался с российскими географами, военными топографами, геодезистами и картографами. Удивительно, но, невзирая на соперничество двух империй в сфере геополитики, представители их государственных военно-топографических служб старались объединять усилия в исследовании неизвестных уголков Центральной Азии, исходя из принципов необходимости обеспечения прогресса научных географических знаний.

Эту идея высказал в одном из писем Уолкеру начальник Картографического отдела Военно-топографического депо Генерального штаба полковник Отто фон Штубендорф. Благодаря Уолкера за полученную от него карту Туркестана и направляя в Индию подборку новейших русских карт и публикаций, посвященных тем же районам, Штубендорф написал, что только таким мудрым путем географическая съемка Центральной Азии может быть значительно продвинута, а именно России и Англии следует действовать рука об руку на этой нейтральной территории географической науки.

В своем желании прогресса географических знаний наша сторона была искренней. Насколько были искренне англичане, большой вопрос.

Однако прогресс прогрессом, но там, где речь шла об информации, имевшей геополитическое значение, материалы исследований и картографические документы являлись секретными и их обмен, разумеется, не допускался обеими сторонами.

В целом английские исследования 60–70-х годов XIX века способствовали значительному расширению географических представлений о южной и восточной частях Памира, а также уточнению картографического отображения этих районов. При этом российские разведчики почти всегда шли хоть немного, но впереди англичан.

Неожиданная гибель Хейуорда заставила англичан срочно ввести в Большую Игру новую фигуру – Дугласа Форсайта.

Выходец из семьи ливерпульского торговца средней руки, Форсайт окончил колледж Ост-Индской компании в Хейлибери, выучив там персидский, хиндустани и хинди. После этого отправился за богатством и славой в Индию. Там Форсайт попадает под начало известного разведчика Эдварда Торнтона и проходит соответствующую подготовку. После аннексии Пенджаба в 1849 году Форсайт был назначен в управление новой провинцией, затем занимал другие чиновничьи должности в Ост-Индской компании.

Рыжий и вечно всклокоченный, в постоянно мятом сюртуке, он первоначально оставлял у всех странное впечатление. Но уже с первых слов становилось понятно: Форсайт – человек толковый и умный.

Опыт, приобретенный Форсайтом в Индии, вдохновил его на идею улучшения отношений между правительством Индии и русскими в Центральной Азии. Вице-король лорд Мэйо одобрил идею Форсайта и уполномочил его отправиться в Англию и, если возможно, в Петербург с целью согласования с российским правительством границ территорий эмира Кабула. Поездка Форсайта в Петербург, вполне предсказуемо, была провальной. Не имея серьезных полномочий, он был не в состоянии изменить геополитические противоречия между Россией и Англией на границе Афганистана. Тем не менее сам факт участия в переговорах способствовал карьере Форсайта. В 1869 году он вернулся в Индию.

В начале 70-х годов XIX века маньчжурские (китайские) войска начали наступление на владения Якуб-бека. Однако продвигались они очень медленно и особых успехов не имели. Однако Якуб-бек решил подстраховаться и прислал к генерал-губернатору Индии посланца с просьбой направить к нему английского чиновника для переговоров о помощи. Выбор лорда Мэйо пал на Форсайта.

Чтобы не раздражать Петербург, поездка Форсайта официально не объявлялась дипломатической миссией и якобы не имела каких-либо политических целей. Самому Форсайту цель поездки вице-король объявил так:

– Вы должны добыть наиполнейшую и надежную информацию относительно перспектив торговли индийскими товарами, информацию о природе и ресурсах Яркенда, а также вообще любые сведения, которые могут представлять интерес для нас.

Любопытная деталь: настольной книгой Форсайта перед поездкой в Кашгар была книга нашего разведчика Чокана Валиханова о его поездке в Кашгар в 1858–1859 годах, переведенная на английский язык.

В состав экспедиции помимо самого Дугласа Форсайта вошел уже известный нам торговец Роберт Шоу, врач Хендерсон и несколько пандитов, которые должны были выполнить основной объем разведывательных работ. Заместитель начальника Большой тригонометрической съемки Индии майор Монтгомери снабдил экспедицию географическими картами и астрономо-геодезическими инструментами.

14 июня 1870 года Форсайт и Хендерсон отправились из Шринагара к Леху. По пути к ним присоединился племянник Якуб-бека Кази Саид Магомед Якуб, возвращавшийся из Стамбула, а также посол Якуб-бека Мирза Шади (также выходец из Коканда, побывавший как посланник Якуб-бека в Петербурге и Ташкенте). Форсайт потребовал от Мирзы Шади официального письменного заверения об обеспечении безопасности отряда на территории Восточного Туркестана. Кроме того, все время в совместной поездке он пытался выведать у посла детали его переговоров в России.

После Леха начался самый трудный этап экспедиции – пересечение Гималаев и поход по Памиру. Отряд шел по долине реки Каракаш. В Яркенде англичане в течение двух недель провели в ожидании появления Якуб-бека, воевавшего в Джунгарии с маньчжурами. Возможно, что Якуб-бек уехал из Яркенда преднамеренно, не желая лишний раз злить Петербург.

В конечном итоге племянник властителя Кази Магомед Якуб сообщил, что ожидать Якуб-бека бессмысленно, так как боевые действия в Джунгарии затянулись. После этого Форсайту не оставалось ничего другого, как отправиться в обратный путь.

Путешествие в Яркенд и обратно, расстояние в две тысячи миль, Форсайт совершил за шесть месяцев; но экспедиция не принесла всех ожидаемых от нее результатов.

К тому же англичане не смогли отомстить за убийство Хейуорда и его слуг. На востоке к вопросам мести относятся очень щепетильно. Поэтому этот прокол также стал серьезным ударом по престижу Англии. Теперь правители приграничных с Индией государств знали, что вполне можно безнаказанно убить английского офицера.

Анализируя в своем отчете состояние и перспективы торговли в Восточном Туркестане, Форсайт с тревогой констатировал, что на рынках Яркенда чувствуется присутствие русской торговли. Особенно много русского сахара и конфет. В то же время британский эмиссар отметил, что Восточный Туркестан нуждается практически во всех европейских товарах и, за редким исключением, не может предложить ничего взамен. Поэтому, делал вывод Форсайт, скорее им следует добиваться связей с нами, нежели нашим торговцам домогаться их расположения.

Астрономические определения координат во время экспедиции Форсайта проводил Роберт Шоу. Разведывательным результатом первой экспедиции Форсайта в Кашгар стало получение более или менее четкого представления о расположении нового исламского государства, о его границах и соседях. Ряд новых географических сведений во время экспедиции Форсайта были добыты разведчиками-индусами. Так, пандиты Ибрагим Хан и Файз Бахш самостоятельно прошли через Бадахшан и часть Памира, вернувшись в Яркенд.

В Калькутте не слишком огорчились тем, что Форсайту не удалось лично встретиться с Якуб-беком, так как выступать за Якуб-бека против Китая особым желанием не горели.

После возвращении в Индию Форсайт был послан с карательным отрядом в Марлекотл, где восстали приверженцы секты Рама Сингха. Там он неожиданно проявил запредельную жестокость. Это было слишком даже для несентиментального английского руководства. В результате Форсайт был отстранен от всех должностей, но занявший вскоре кресло вице-короля лорд Нортбрук дал ему шанс на реабилитацию – снова отправиться посланником в Кашгарию.

В это время в Калькутту пришло радостное известие – Россия смягчила свою позицию по Афганистану. Канцлер Горчаков принял английскую линию демаркации, которая отдавала Бадахшан и Вахан эмиру Кабула. Таким образом, в начале 1873 года между двумя державами была достигнута договоренность, согласно которой крайним восточным пунктом северной границы Афганистана было признано озеро Вуда (ныне – Зоркуль). Она предусматривала, что влияние России не должно распространяться на левый берег реки Пяндж (вытекающей из озера Зоркуль), а Англии – на правый берег Пянджа. Однако данное соглашение (вошедшее в историю как соглашение Горчакова – Грэнвилла) не касалось района Памира, лежащего к востоку от этого озера. Разумеется, сделано это было совсем не случайно, так как борьба за Памир была еще впереди.

Да, Россия и Англия поделили между собой большую часть Центральной Азии, но их раздел не восприняли эмиры Афганистана и Бухары, привыкшие грабить своих слабых соседей на Памире. Больше всего бесчинствовал эмир Афганистана, обложивший данью припамирское княжество Шигнан. Поощрял разбойные действия афганцев не кто иной, как глава индийской разведки генерал-майор Макгрегор. Когда его пытались образумить, он только смеялся:

– О чем вы говорите? Разбойничьи выходки афганцев напугают и остановят Россию.

В этом был огромный просчет начальника индийской разведки! Первое время Россией действительно терпела выходки английского вассала, но долго так продолжаться не могло.

В том же 1873 году Топографический департамент военного министерства Англии предпринял серьезную попытку разобраться в политико-административном делении Памира. Тогда военный топограф Джон Равенстейн составил карту части Центральной Азии, включавшей все страны, расположенные между российскими владениями и британской Индией. На карте были нанесены названия и границы памирских княжеств, названия отдельных частей Памира, названия родов памирских киргизов, границы Коканда и владения Якуб-бека.

Тем временем Дуглас Форсайт возглавил новую «торговую миссию». На этот раз все было обставлено солидно. Караван в шестьсот верблюдов сопровождали почти четыре сотни солдат. Официальной целью новой миссии являлось заключение торгового договора с Якуб-беком. На самом же деле она должна была собрать всю возможную информацию о Кашгарии, в первую очередь об удобных дорогах, состоянии крепостей и армии Якуб-бека. Поэтому «торговую миссию» укомплектовали разведчиками самого высокого уровня. Среди сопровождавших Форсайта были подполковник Томас Гордон, капитан Биддалф (адъютант вице-короля Индии), доктор Белью, капитан Чапман (секретарь и миссии), известный геолог Столичка и капитан Генри Троттер – лучший топограф службы Большой тригонометрической съемки Индии.

На юго-западе большая часть Памира и бассейна Амударьи к тому времени все еще оставалась белым пятном. Ликвидировать это пятно и должны были английские разведчики. Англия начинала решительную борьбу за Кашгарию и приглядывалась к загадочному Памиру.

Главным идеологом разведывательной миссии англичан являлся капитан Генри Троттер. По его планам пандиты должны были произвести съемки территорий, расположенных к западу и юго-западу от Кашгара. Им предписывалось исследовать перевал Терек между Заалайским хребтом и Тянь-Шанем, а также перевалы, контролируемые Кашгарским эмиром и ведущие к Кокандскому ханству.

Передовая партия экспедиции, во главе с Троттером, шла кружным путем, через долину Чангчемо. Главная партия, под руководством Форсайта, использовала более прямой маршрут через перевал Каракорум. Пандит Наин Сингх и его помощник проводили маршрутную съемку от Леха к Сазеру.

17 марта 1874 года миссия покинула Кашгар, а 21 марта Форсайт отправил Гордона, Троттера, Биддалфа, Столичку, Мунши и Кишен Сингха на Памир, окружным путем, через долину Чангчемо. В этом походе Троттеру суждено было сделать ряд ценных географических открытий. Маршрут группы Гордона пролегал через Ташкурган к Вахану, где к отряду должен был присоединиться сам Форсайт, надеявшийся получить разрешение афганского эмира на продолжение пути в Бадахшан. Гордон решил идти из Ташкургана через Вахан Малым Памиром, то есть обычным зимним путем, так как путь через Большой Памир и озеро Виктория был в снегу. Но остановившаяся в резиденции правителя Вахана на Амударье экспедиция так и не получила согласия Афганистана на проход по территории Бадахшана. Видя усиление влияния России, эмир не захотел осложнений с могущественным северным соседом. Тогда Гордон послал двух пандитов через Большой Памир, чтобы выяснить, не может ли миссия вернуться по этому маршруту в Ташкурган. Результаты рекогносцировки были положительными. Поэтому вскоре экспедиция отправилась именно этим путем в Ташкурган, а затем в Яркенд.

На этот раз миссия Форсайта была торжественно принята Якуб-беком. Англичане вручили Форсайту письмо от королевы Виктории и ценные подарки: несколько артиллерийских орудий, партию винтовок и крупную сумму денег. Формально оружие шло якобы от турецкого султана Абдул Азиза. Помимо этого, англичане пообещали построить для Якуб-бека несколько оружейных заводов, рассчитывая использовать властителя Семиградья и против России, и против Китая – смотря по ситуации. Тогда же Якуб-бек заключил с англичанами кабальный договор, предоставив им право экстерриториальности. Отныне английские посланники могли разъезжать по всей стране, разведывая и разнюхивая все, что их интересовало. А интересовали их в первую очередь дороги, ведущие к русской границе.

Из Яркенда капитан Троттер и геолог Столичка направились на северо-запад к русской границе на Тянь-Шане. Путь группы Гордона проходил по Большому Памиру мимо озера Виктория. Любопытно, что в процессе этого похода Троттер установил, что английские и российские топографические съемки пересеклись в своем соперничестве.

Группа капитана Биддалфа пошла на восток, к Маралбаши по дороге к Аксу. Биддалф шел маршрутом через Малый Памир, намереваясь исследовать некоторые перевалы, ведущие в княжество Читрал, где сливались дороги через Большой и Малый Памир.

Наибольших успехов добилась группа Троттера. Она достигла озера Чатыр-Куль. 1 мая Гордон, Троттер и Столичка вышли к озеру Виктория и Троттер уточнил его географические координаты. Соединившись с Биддалфом, 29 июня отряд прибыл в Лех, где с 17 июня уже находился Форсайт. К сожалению, экспедиция не обошлась без трагедии – заболел менингитом спинного мозга и на обратном пути скончался геолог Столичка.

Сразу же по возвращении миссии в Индию члены экспедиции занялись обработкой полученных материалов, причем особо важное значение придавалось новым картам. По итогам работ подполковник Гордон составил карту Памира и Вахана.

Отчет Троттера о проделанной разведывательной работе получил самую высокую оценку уровнем своей достоверности и точности.

Вполне закономерно, что в мае 1878 года Королевское географическое общество наградило Троттера за памирские исследования престижной медалью Покровителя.

Но самые важные материалы экспедиции Форсайта были сразу засекречены. Ими могло пользоваться только самое ограниченное число английских дипломатов и чиновников. Объяснялось это тем, что члены экспедиции помимо изучения географии и съемок территории Памира занимались вопросами определения государственной принадлежности горных территорий.

Так Гордон выяснил, что Якуб-бек распространял свою власть на киргизов Памира вплоть до Кизыл-Арта. А вернувшийся из экспедиции капитан Биддалф официально заявил:

– Для обеспечения стратегических интересов в Восточном Туркестане нам исключительно важно поддерживать Якуб-бека, так как возможности, предоставляемые перевалами, ведущими с Памира в Индию, делают независимость Кашгара для нас предметом большой важности. Никакой враг не сможет угрожать Индии через Читрал, пока на фланге будет нашим другом Кашгар. Но не дай бог, Кашгар станет нашим врагом, так как он представляет собой прекрасную базу для вооруженного вторжения через Памир в Индию.

Главный вывод, сделанный миссией Форсайта, был в том, что территории Афганистана и Кашгара в Памире не соприкасаются. Кроме этого, было установлено, что Россия после присоединения Коканда может предъявить определенные права, которыми ранее обладал тот на территорию, лежащую между Кашгаром и Афганистаном.

Узнав о «торговой миссии» Форсайта, вполне обоснованно забеспокоился генерал-губернатор Туркестана Кауфман. Свою озабоченность он сформулировал так:

– Одно дело – разведчик-одиночка, и совсем другое – серьезная экспедиция, укомплектованная лучшими из лучших! Просто так таких профессионалов не посылают!

Вызывал у Кауфмана тревогу и сам Якуб-бек, который, проявляя расположение к Англии, изгонял наших купцов. Кауфман все понимал правильно:

– Кажется, Англия отказалась от своей политики «умелого бездействия» и решила прибрать Кашгар себе. Посмотрим, насколько их хватит!

…Именно в это время трудами графа Николая Игнатьева Россия в одностороннем порядке отказывалась от унизительных пунктов Парижского договора 1856 года по Черному морю и объявила, что намеревается строить там новый военный флот. В Англии буквально бесились и кусали от бессилия локти. Еще бы, ведь Россия переходила в стратегическое наступление на всех фронтах!

На английские экспедиции в Памире мы ответили своими. Впервые наши генералы подняли вопрос о присоединении Памира в 1876 году после покорения Кокандского ханства, в число владений которого формально входил и Памир.

В 70-х годах XIX века в Центральной Азии начал свою деятельность русский географ и разведчик Иван Мушкетов. С 1874 по 1880 год он с геологом Романовским изучил приташкентские отроги Тянь-Шаня, Памиро-Алайскую горную страну, Ферганскую котловину и область стыка Алайского и Ферганского хребтов. Отдельная экспедиция Мушкетова исследовала Зеравшанские ледники.

В 1878 году Мушкетов совершил экспедицию в восточную часть Ферганской области. Из города Ош по долине реки Куршаба он направился через Шартский перевал на Алай. С Алая он пошел к верховьям реки Коксу, изучив местность до Иркештама и Елгина, пройдя перевалы Алайку, Тарку (Тарткуль), Наураз (Наурус) и Беляули (Бельаули). В этой экспедиции Мушкетов разрешил вопрос об основных орографических характеристиках Памира, который оказался не цепью долин с востока на запад между сравнительно низкими хребтами, как предполагали Федченко и англичане. А целой сетью долин и хребтов, пересекающихся под различными углами и образующими обширные горные массивы.

Одновременно с Мушкетовым работали на Памире и уже известный нам друг Федченко антрополог и разведчик Ошанин и топограф Родионов. Собранные ими сведения значительно дополнили сведения о перевалах, ведущих в область Шугнан и в бассейн озера Кара-Куль.

Ошанин и Родионов установили, что с хребта Баляндкиик можно пройти не только в Шугнан через Тахтакорумский перевал, но и на озеро Кара-Куль через Кокуйбельский перевал. Экспедиция описала хребты Петра I, Дарвазский, Каратегинский, посетила селения и области Памира Сарыджут и Регат, Каратаг и Гиссар, Кафирниган, Фейзабад и Каратегин. Наши разведчики определили орогидрографические особенности Северного Бадахшана – его расчлененность и наличие глубоких эрозионных прорывов через горы. Помимо этого, Ошанин изучил гидрографию верховьев реки Сурхаб и его притоков. На основе материалов экспедиции была составлена схема верхней части бассейна Амударьи. Открыл Ошанин и крупнейший ледник, который назвал именем Федченко. В течение всей экспедиции топограф Родионов производил маршрутные съемки, на основе которых впоследствии были изготовлены карты.

Экспедиции Мушкетова и Ошанина составили заметный след в изучении географии Центральной Азии, явившись достойным ответом на экспедиции Хейуорда и Форсайта.

В 1877 году произошло событие, которое сразу же свело на нет все предшествующие английские дипломатические миссии в Припамирье – внезапно умер Якуб-бек. Смерть диктатора вызвала вполне объяснимый разброд в кашгарском войске, и уже в следующем году маньчжуры окончательно захватили Кашгарию. В истории Семиградья начался один из самых трагических периодов. Маньчжуры действовали запредельно жестоко, не давая пощады никому. Во многих местностях они поголовно истребили жителей, превратив процветающую страну в пустыню, что вызвало протест туркестанского генерал-губернатора Кауфмана.

– Маньчжуры просто бесчеловечны! – возмущался он. – Кроме того, я опасаюсь, что в результате устроенной ими резни пострадает наша торговля в Западном Китае!

Надо сказать, что Кауфман в данном случае проявил человеколюбие, дав приют четырем тысячам дунган, бежавшим от истребления в жестокие январские морозы 1878 года через горные проходы в наши пределы со своим предводителем Биян-ху.

После того как маньчжуры (правившие тогда в Китае) установили свою власть над мятежной Кашгарией, Россия, согласно ранее данным обещаниям, должна была вернуть Китаю Илийский край. Для переговоров по этому вопросу в Петербург прибыл китайский посол – сановник Чун Хоу.

К этому времени в Петербурге уже пришли к мысли, что было бы лучше оставить Илийский край за Россией, тем более что тамошнее население, состоявшее из различных народностей, в том числе уйгуров, зная о судьбе Кашгарии, с ужасом ожидали возвращения маньчжуров. Опасаясь всеобщей резни и полного истребления, они умоляли генерал-губернатора Кауфмана не бросать их.

В сентябре 1879 года Чун Хоу отправился в Ливадию, где отдыхал Александр II с княгиней Юрьевской. Там 20 сентября Чун Хоу и управляющий Азиатским департаментом МИДа Николай Гирс подписали так называемый Ливадийский договор. Договор предусматривал передачу России небольшого западного участка Илийской долины, долины реки Текес и Музартского прохода через Тянь-Шань. Город Кульджа с окрестностями так же возвращался Китаю. За расходы по оккупации и управлению Илийским краем Китай должен был выплатить России пять миллионов рублей. Договор предоставлял русским подданным право беспошлинной торговли в Монголии и «застенном» Западном Китае, разрешал отправку караванов не только через Калган на Тяньцзинь, но, кроме того, через Цзяюй-Гуань (Сучжоу) на Ханькоу, а также давал право вести торговлю в нескольких городах Китая, указанных в договоре. В городах Западного Китая и в Монголии учреждалось семь новых русских консульств.

Увы, Ливадийский договор не получил одобрения в Пекине. Недовольство вдовствующей императрицы Цыси вызвал содержавшийся в договоре пункт об изменении границы в долине реки Текес. Цыси наотрез отказалась ратифицировать Ливадийский договор, а бедняге Чун Хоу велела отрубить голову.

Более того, любимец Цыси командующий войсками в Западном Китае Цзо Цзун-тан призывал к войне с Россией. Под его началом было 70 тысяч солдат, но он обещал собрать еще 200 тысяч, после чего начать вторжение в Россию.

В ответ Александр II приказал увеличить сухопутные силы у западных границ Китая, а в Печилийский залив послать эскадру адмирала Степана Лесовского. Принятые меры отрезвили горячие головы в Пекине. Несчастный Чун Хоу был прощен, а в Петербург был отправлен новый посланник маркиз Цзен Цзи-цзе. В это время в игру вокруг Кашгарии попыталась влезть Англия, но Россия с Китаем ее просто проигнорировали.

24 февраля 1881 года между Россией и Китаем в Петербурге был подписан новый договор. Согласно ему, Россия отказывалась от приобретений в долине Текеса и Сузартского перевала. За нами остался также западный клочок Илийской долины «для поселения в оной тех жителей этого края, которые примут российское подданство», иначе говоря, тех, кто бежит к нам от маньчжуров.

Кроме того, во изменение Ливадийского договора для русских караванов по Петербургскому договору был сохранен лишь один путь, а именно через Калган и Тун-Чжоу в Тяньцзинь, а не два пути, как это предусматривалось Ливадийским договором. Русским подданным предоставлялось право отправляться для торговых дел в Сучжоу, но далее этого пункта русские караваны не могли проходить. В этом состояло одно из отличий Петербургского договора от постановлений Ливадийского договора, согласно которому русским купцам разрешалось направлять караваны вплоть до Ханькоу. По новому договору сохранялась выговоренная Россией по Ливадийскому договору амнистия для участников восстания. Тем не менее большая часть дунган и уйгуров при передаче Кульджи Китаю, боясь расправы, переселились в русское Семиречье, где наши власти наделили их землей.

В отличие от Ливадийского договора, по новому Петербургскому договору китайцам пришлось «за издержки» выплатить уже не пять, а девять миллионов рублей. На том конфликт вокруг Кашгарии был исчерпан. В данном случае мы решили главную задачу – не отдали Восточный Туркестан Англии, которая в результате осталась с носом. Впрочем, Большая Игра на этом, разумеется, не кончилась.

Спустя три года после заключения соглашения Горчакова – Грэнвилла Россия снова расширила свои владения, присоединив к себе Кокандское ханство. В Лондоне это восприняли весьма болезненно, хотя формально присоединение Коканда не нарушало соглашения Горчакова – Грэнвилла. В качестве ответной меры англичан решили попробовать столкнуть между собой Россию и Китай на Памире. Для этого в Синьцзян (Восточный Туркестан) к местному китайскому губернатору был направлен лучший из тогдашних агентов – политический представитель в Лакакхе Ний Илеяс.

Вскоре после восстановления китайской власти в Синьцзяне Ний Илеяс отправился туда, чтобы встретиться в Яркенде с местным китайским губернатором и объяснить ему всю опасность, исходящую от русских.

Следует отметить, что Ний Илеяс был опытным игроком. Он знал китайский язык и в свое время изучал водораздел Хуанхэ. Еще в 1872 году Илеяс осуществил разведывательную экспедицию в Монголию до русской границы, пересек Сибирь и доехал до Петербурга. Вернувшись в Азию, он занялся уже Памиром. Перед поездкой в Яркенд Илеяса инструктировал майор Биддалф:

– Дружище Ний! Нам известно желание России закрепиться к югу от Амударьи в Бадахшане, где русские видят предел своих границ. В этой ситуации у нас нет иного выхода, как подтолкнуть Кабул к новому завоеванию Бадахшана или чтобы им правил наш ставленник.

– Я более, чем кто-либо, знаю русских и предприму все меры, чтобы остановить их в направлении Бадахшана.

Вместе с Илеясом в Яркенд ехал капитан Бриджес, которому было поручено исследовать возможный маршрут российского вторжения с севера.

В Яркенде англичанин встретился с местным начальником-амбанем.

Цель своего приезда Илеяс изложил предельно четко:

– В интересах Китая и Англии было бы прийти к какому-либо соглашению, по которому мог бы осуществляться обмен новостями в отношении любых движений в приграничных странах, но особенно в отношении действий русских.

Амбань покачал головой, но от конкретных высказываний воздержался и адресовал англичанина к главному амбаню в Кашгаре. Однако тот от встречи с англичанином уклонился. Китайцы откровенно не желали ввязываться в русско-английские разборки.

Неприятным открытием для Илеяса стало то, что местные мусульмане ненавидят китайцев и мятеж может вспыхнуть в любой момент. Вернувшись, Нийя доложил Биддалфу:

– Несколько хорошо информированных людей сообщили мне, что общие настроения народа сводятся к тому, что англичане не помогут им, поэтому все хотят попасть под русское управление.

– У этих русских удивительная способность обманывать невежественные народы! – скривился Биддалф. – Мы же, англичане, слишком горды для этого!

– На самом деле все намного проще, – хмуро ответил начальнику Илеяс. – Русские считают все народы равными себе и, в отличие от нас, относятся к ним соответственно.

Наиболее ценным результатом поездки Илеяса был его вывод о том, что перевал через Каракорум не мог быть использован для вторжения в Индию.

Год спустя Ний Илеяс был снова направлен вице-королем Индии в Восточный Туркестан. На этот раз он должен был выяснить влияние на индийскую торговлю русско-китайского Ливадийского договора 1879 года.

Наставляли разведчика в Калькутте:

– Россия и Китай начали опасно сближаться, что не в наших интересах. Союз Петербурга и Пекина грозит нам потерей гегемонии в Азии, а затем и потерей Индии.

– Но я не в силах помешать отношениям таких огромных держав? – изумился Илеяс.

– Этого от вас и не требуется. Вы всего лишь политический разведчик! – ответил ему присутствовавший при разговоре майор Биддалф. – К тому же в отношениях русских и китайцев возникла трещина, которую мы сейчас всеми силами расширяем.

Дело в том, что к тому времени между Россией и Китаем действительно возникли разногласия по поводу возвращения в состав Китайского Туркестана Илийского края, находившегося в течение десяти лет (во время правления Якуб-бека) в составе России. Раньше Петербург обещал, что это присоединение временно, но, как говорится, ничего не бывает более постоянным, чем временное…

Удивительно, но в Калькутте предполагали, что смогут договориться с китайцами о том, чтобы передать часть их армии под командование английских офицеров для войны против русских в Туркестане. И совсем уж наивно мечтали, что центральное правительство в Пекине даст им право… поставить под ружье китайскую армию в Синьцзяне.

С собой Илеяс вез письмо секретаря Иностранного департамента Индии Лайалла кашгарскому амбаню. Поездка прошла без неожиданностей. Разговор Илеяса с амбанем был долог. Англичанин рассказывал китайскому мандарину о русских кознях. Тот, как болванчик, кивал и в свою очередь спрашивал, могут ли англичане дешево продавать хорошее оружие.

Впрочем, Илеясу удалось выяснить, что договор 1879 года между Россией и Китаем так и не был ратифицирован в Пекине. Однако пронырливые российские купцы все равно ныне частые гости в Восточном Туркестане, так же как и китайские в Русском Туркестане. Поэтому особых перспектив для английской торговли в Кашгарии Илеяс не увидел.

– Ну, нет так и нет! – не особо расстроились в Калькутте. – Главное, что Пекин не идет на политическое сближение с Петербургом!

Увы, вскоре все радикально изменилось. В 1881 году Китай подписал договор с Россией, которая отныне получала исключительные права на торговлю в Синьцзяне. Вскоре туда прибыл российский консул Николай Петровский. Сразу после этого резко вырос объем торговли между двумя державами. Английские товары окончательно исчезли с рынков Кашгарии. Ничего подобного англичанам китайцы не предоставили. Это была уже не просто дипломатическая пощечина, это был нокаутирующий удар.

Миссия Илеяса отправилась из Индии в обстановке строжайшей секретности. Но, прибыв в Яркенд, Илеяс сразу понял, что китайцы ему не рады. Пекин запретил яркендскому амбаню заключать какие-либо сделки с англичанами.

– У нас уже есть здесь один европеец – русский консул! – заявили англичанину. – Зачем нам второй?

– Но мы же представители разных стран! – буквально закричал в ответ Илеяс.

– Вы, европейцы, все на одно лицо! – ответили ему.

Дело в том, что в Пекине хорошо помнили о дружбе англичан с мятежником Якуб-беком. Ну а кто дружит с мятежниками, тот враг Цинской империи!

Затем Илеяса в оборот взял наш консул Петровский. Задавая вопросы, он быстро разоблачил англичанина как кадрового разведчика.

– И что мне теперь с вами делать? – спросил он разоблаченного разведчика. – Сдавать маньчжурам или нет?

– Не надо! – понуро ответствовал Илеяс. – Лучше я сам уеду!

– Ну, тогда, как говорится, скатертью дорога! – напутствовал его Петровский.

В результате раздосадованный Ний Илеяс поспешил на Памир, чтобы выяснить, кому именно принадлежат тамошние земли.

«От Джизака и далее, – писал впоследствии в своем отчете Ний Илеяс, – не было никаких признаков китайского присутствия в течение всего моего путешествия… И все-таки китайцы претендуют на эту территорию, местное население признает эти притязания, и до настоящего времени никто из соседей не оспаривал их…»

Памирские киргизы на Восточном Памире показались англичанину вполне довольными китайской властью, так как она была там номинальная и фактически они были предоставлены сами себе. Но англичанин не только все вынюхивал и расспрашивал. Главной его задачей было наметить будущий раздел горных территории, который исключал бы возможность проникновения на Памир русских.

Постоянным и эффективным информантом Ния Илеяса был шотландский торговец Эндрю Далглейш, курсировавший между Лехом и Кашгаром и собиравший сведения о положении в приграничных районах и русских кознях. Но затем российский консул Петровский сумел убедить китайцев изгнать Далглейша из Восточного Туркестана как опасного английского лазутчика. Когда же позднее шотландский разведчик в очередной раз попытался проникнуть в Яркенд, китайцы его просто убили…

Вернувшись с Памира в Индию, Илеяс докладывал:

– От Ферганы и далее на юг – пояс ничейной земли, который рано или поздно русские включат в свои владения и, таким образом, подойдут вплотную к хребту, формирующему водораздел Инда. Если в будущем русские водрузит свой флаг на Восточном Памире, афганцам будет трудно доказать, что эти районы когда-то принадлежали им. Осуществление этого может быть сорвано только смыканием афганской и китайской территорий, закрыв России эту возможность.

– Осталось лишь заставить китайцев и афганцев прибрать к рукам эти треклятые, никому не нужные горы! – мрачно констатировал глава разведки английской колониальной армии в Индии Чарльз Макгрегор.

В 1886 году по итогам миссии Ния Илеяса в Управлении главного топографа съемки Индии была составлена совершенно секретная карта, которая являлась первым картографическим отображением планов Англии по разделу Памира между Китаем и Афганистаном. Граница Китая на ней была показана по Мургабу и далее на север. О том, насколько тщательно скрывали англичане свои планы раздела Памира, свидетельствует конфиденциальное примечание на карте: «По приказу Министерства иностранных дел содержание этой карты должно рассматриваться как абсолютно строго конфиденциальное, и она должна оставаться в использовании того офицера (которому передана для работы), и по прошествии надобности он должен возвратить ее регистратору Управления главного топографа в Калькутте».

Помимо экспедиции Илеяса летом 1885 года в горы была отправлена партия полковника Локхарта, которая произвела съемку двенадцати тысяч квадратных миль ранее не исследованной территории за северными границами Индии. В результате полковник Локхарт установил, что опасения англичан по поводу использования этих районов и перевала Барогил для русского наступления оказались беспочвенны, так как памирские перевалы зимой заносило снегом, а в летнее время было невозможно перевезти артиллерию из-за многочисленных бурных рек. Несмотря на благоприятные выводы Локхарта, в Калькутте все равно не желали видеть Памир в руках русских.

Глава разведки английской колониальной армии Макгрегор призывал реагировать на происки России предельно жестко:

– Хватит нам бояться русских, которые лезут к нашим границам через все щели! Пусть эмир Афганистана забирает себе Кашгар и разгонит бородатых русских купцов. Афгано-китайская граница должна сомкнуться на Памире, и тогда у русских не останется ни одной щели!

Генерал Макгрегор был человеком дела и сразу же стал разрабатывать проект по изгнанию русских из Кашгара с помощью Афганистана.

Являясь сторонником прямолинейной и жесткой политики в Центральной Азии, он настаивал на смыкании на Памире границ Афганистана и Китая. Именно они должны были стать барьером на пути дальнейшего продвижения России. В плане Макгрегора значительную роль играла идея «исторических прав» на памирские земли Китая и Афганистана. Ну а для восстановления «исторической справедливости» необходимо было провести географические и военно-стратегические исследования горных районов. Большие усилия прилагал Макгрегор и для того, чтобы вызвать нестабильность в русском Туркестане, организуя и проплачивая мятежи. Если бы удалось поднять казахов и киргизов, то русским было бы уже не до Памира…

Но наша разведка тоже не дремала. Едва Макгрегор сформулировал свой проект, как его текст уже лежал на столе у Кауфмана в Ташкенте. Ознакомившись с бумагой, генерал-губернатор дал команду срочно разработать ответный план, где роль тарана против Афганистана должна была сыграть формально независимая Бухара.

– Как говорится, угол падения равен углу отражения! – назидательно заметил Кауфман штабным офицерам, когда те принесли ему на утверждение наши замыслы. – Посмотрим, как теперь завоют в Калькутте!

12 февраля 1881 году в Петербурге был подписан договор России и Китаем по разграничения между принадлежащей России Ферганской областью и западной частью принадлежащей Китаю Кашгарской области.

За основу разграничения была принята граница, которая сложилась между Ферганой и Кашгаром еще в период правления Якуб-бека. Петербургский договор был встречен в Лондоне с большим неудовольствием. Еще бы, в очередной раз англичанам так и не удалось рассорить Россию с Китаем!

В июне 1883 года назначенный нашим комиссаром по разграничению генерал-майор Мединский прибыл в ущелье Чигар на южном склоне Тянь-Шаньского хребта, где встретился с китайским уполномоченным амбанем. После этого русские и китайские уполномоченные начали определять границу на местности и составлять карты пограничной полосы. По предложению военного губернатора Ферганы генерала Абрамова дальнейшее продвижение границы к югу от горы Мальтабар было намечено только до перевала Уз-бель. Работа по разграничению все время наталкивалась на сопротивление цинских уполномоченных.

К осени 1883 года постановка знаков на границе была доведена до горного плато Иркештам. Остальной же участок до Уз-беля из-за трудностей рельефа высокогорья и сурового климата разграничили условно. 22 мая 1884 года в городе Новый Маргелан состоялся обмен протоколами и картами пограничной полосы между русскими и китайскими уполномоченными.

Итак, Россия с Китаем на Памире свои вопросы решили. Но Англия с Россией нет…

В 1884 году Восточный Памир (Мургаб) был занят войсками китайской династии Цин, а Западный Памир, включавший княжества Шигнан, Рушан и Ишкашим, оказался под властью афганского эмира, который начал проводить политику геноцида в отношении местного населения. Афганцы-сунниты считали исмаилитов-памирцев еретиками, которых следует уничтожать. Для памирцев наступила эпоха, которая осталась в памяти как страшные годы «афганского сапога». Если афганец ставил свои сапоги (кафш) перед входом в селение или дом, то дом или селение объявлялись его вотчиной. Подобный знак запрещал мужчинам-памирцам появляться в кишлаке до тех пор, пока сам афганец не уходил.

Эта ситуация заставила правящие местную элиту искать пути к спасению.

В январе 1884 года от имени влиятельных исмаилитов с письмом к военному губернатору Ферганы были отправлены аксакалы Шугнана Мухаммаднасир и Мухаммадназарбек. В письме они умоляли генерал-губернатора Туркестана, чтобы Россия взяла их под свое покровительство и освободила жителей региона от гнета афганцев. К счастью, намерение памирцев совпадало с интересами Российской империи.

В мае 1885 года к разведывательному департаменту Макгрегора был прикомандирован лейтенант Янгхазбенд.

Лейтенант имел самую заурядную задачу – обновить военный справочник по Кашмиру. Так на небосклоне Большой Игры появилась будущая звезда английской разведки.

Фрэнсис Янгхазбенд родился 1863 году в городке Марри в Северо-Западной пограничной провинции Британской Индии в семье офицера Ост-Индской компании. Ребенком Янгхазбенд был отправлен в Англию, где воспитывался двумя суровыми религиозными тетушками, которые заставляли ребенка учить наизусть Библию, что наложило на него неизгладимый отпечаток. Затем учился в Клифтон-колледже, по окончании которого был принят в престижный Королевский военный колледж в Сандхерсте. В 1882 году Фрэнсис Янгхазбенд был произведен в младшие лейтенанты и получил назначение в гвардейский драгунский полк в Дели.

Однако гарнизонная жизнь с муштрой и офицерскими попойками молодого амбициозного Янгхазбенда не прельщала, и он буквально напросился в командировку в департамент разведки.

Сообразительный и инициативный Янгхазбенд вскоре обратил на себя внимание Макгрегора.

Когда же он наизусть выучил объемистый том книги Макгрегора по геополитике в Центральной Азии, то тот пришел в полный восторг.

– Фрэнсис, почему ты потратил столько сил и времени на заучивание моих текстов? – спросил Макгрегор подчиненного.

– Сэр, я сделал это только потому, что являюсь самым верным и последовательным проводником вашей политики в отношении России! – браво ответил находчивый лейтенант.

Надо ли говорить, что после этого Янгхазбенд стал любимцем Макгрегора.

В 1886 году назначенный начальником английской Тибетской экспедиции Янгхазбенд вместе со своим другом, чиновником в Индии Генри Джеймсом совершил переход из Пекина через Алтай, Хами, вдоль подножия Тянь-Шаня к Кашгару, а от него к Яркенду. По пути Янгхазбенд открыл перевал Мустаг в Индию.

В декабре 1883 года Петербург наконец-то отреагировал на разбойничьи нападения афганцев на сопредельные памирские княжества. Послу Эдварду Торнтону был передан официальный меморандум с протестом по поводу вторжения афганцев в Шугнан и требованием повлиять на эмира Абдуррахмана, чтобы тот вывел свои войска. Торнтон без лишних разговоров переправил меморандум в Лондоне. Там, понимая, что требования русских законны, так как эмир полностью нарушил русско-английское соглашение 1873 года, телеграфировали меморандум в Калькутту: мол, разбирайтесь сами.

Вице-король Индии Джордж Робинсон, разумеется, знал о разбойничьих делах эмира Абдуррахмана, но, пока в Петербурге и Лондоне было тихо, он тоже помалкивал. Теперь же надо было принимать меры, и Робинсон отписал Абдуррахману гневное письмо, требуя его вывести войска с левого берега Амударьи.

Получив это письмо, Абдуррахман искренне удивился:

– Хорошо известно, что княжества Рушан и Шугнан я трясу по совету инглизов! А теперь они же обвиняют меня в вероломстве и требуют не делать того, что сами мне ранее советовали. Есть ли еще предел человеческой подлости?

В ответ Абдуррахман прислал Робинсону корявую карту, начертанную кабульскими рисовальщиками. На карте княжества Рушан и Шугнан были расположены по обоим берегам Амударьи, и, следовательно, получалось, что часть этих княжеств была забрана эмиром вполне законно.

Разъяренный Робинсон вызвал к себе генерала Макгрегора

Тряся перед его глазами афганской картой, вице-король исходил слюной:

– И эту галиматью я должен отослать в Лондон для оправдания перед русскими! Да о нас вытрут ноги не только они, но и собственное Географическое общество! Кстати, все это безобразие произошло исключительно по вашей вине! Что прикажете мне теперь делать?

Сохраняя чисто британское хладнокровие, Макгрегор холодно ответил:

– Сэр, я полагаю, что для начала нам надо потянуть время. Возможно, проблема сама рассосется. К тому же мы получим время для ответного хода!

Генерала раздражала слабохарактерность, Робинсона. Ведь захват Абдуррахманом памирских княжеств прекрасно вписывался в масштабный план Макгрегора, целью которого являлось продвижение в районе Памира афганских границ до границ Китая.

К удивлению вице-короля, в Лондоне вняли совету из Индии и начали тянуть с ответом на меморандум. Но в Петербурге ничего не забыли и вторично напомнили англичанам о срыве ими международных договоренностей.

Теперь послу Торнтону пришлось оправдываться перед нашим министром иностранных дел бароном Гирсом.

– Правительство ее величества стремится пойти навстречу вашим пожеланиям в установлении спокойствия на Шигнан-Дарвазской границе, но эмир Афганистана рассматривает Шигнан и Рушан в качестве части Бадахшана, который был формально объявлен в 1873 году принадлежащим ему.

– Если вы не контролируете Кабул, то эту нелегкую ношу мы можем взять на себя! – бесстрастно ответил Гирс.

Торнтон теребил от волнения свои знаменитые бакенбарды и крутился, как уж на сковороде:

– Дело в том, что информация, которой обладает индийское правительство, пока недостаточна для того, чтобы позволить нам заявить определенное мнение по данному вопросу.

– И сколько времени вам понадобиться для выработки определенного времени?

Министр иностранных дел был безжалостен.

– Мы были бы счастливы рассмотреть эту проблему вместе с вами и направить своего комиссионера для проведения совместного исследования.

Гирс лишь усмехнулся. Было очевидно, что англичане пытаются искусственно связать проблему памирских княжеств с проводившимися в то время работами по делимитации северо-западной границы Афганистана за пределами Памира.

– Вы уклоняетесь от ответа на главный вопрос. Поэтому мы твердо настаиваем на строгом соблюдении границы по Амударье в соответствии с соглашением 1873 года.

В результате англичане согласились с российскими доводами и предложениями, но признали необходимым для окончательного решения пограничного вопроса создать трехстороннюю комиссию. Но комиссию так и не создали, а Россия и Англия, оставив вопрос о Шигнане и Вахане открытым, занялись более актуальной проблемой делимитации и демаркации северо-западной границы Афганистана.

Между тем на Памире Макгрегор продолжал претворять в жизнь свой русофобский план, активизировав географические и военно-стратегические исследования приграничных с Памиром районов.

Летом 1885 года была проведена военная съемка территории, протягивающейся от Читраля до Хунзы и далее на восток, исследованы перевалы, ведущие на север по направлению к верховьям Амударьи, чтобы окончательно установить, дают ли они возможность противнику проникнуть в Индию. Экспедицией руководил полковник разведывательного департамента Уильям Локхарт (впоследствии главнокомандующий британскими вооруженными силами в Индии). Его сопровождали еще три офицера, пять пандитов и почти батальон солдат.

Одновременно в Туркестан был отправлен уже известный нам Ний Илеяс. На его миссию возлагалась задача исследования районов Верхней Амударьи и установления отношений с правительством Синьцзяна. Этого выполнить не удалось, и Илеяс отправился на Памир, чтобы разобраться с тамошней государственностью.

Довольно быстро он выяснил, что китайцы западную часть Памира не контролируют. Илеяс был разочарован. Это значило, что у русских есть все шансы поднять здесь свой флаг. Итогом экспедиции Илеяса стала сверхсекретная карта, отображавшая английский план раздела Памира между Китаем и Афганистаном. На ней граница Китая указана не по Пянджу, а по Мургабу и далее – на север.

После этого Королевское географическое общество произвело самый настоящий информационный вброс. Воспользовавшись недостатком географических знаний о Памире, они попытались обмануть своих российских коллег. «Козырем» должно было стать утверждение, что Амударья наполняется не Пянджем, а Мургабом. Это значило, что границу влияние двух держав следует вести не по Пянджу, а по Мургабу, что позволило бы англичанам откусить немалый кусок территории. Узнав об «открытии» соперников, глава Российского географического общества Семенов-Тян-Шанский лишь почесал свою окладистую бороду:

– Эко, хватили, хороняки!

И тут же поспешил в Генеральный штаб, чтобы срочно решить вопрос о нашей экспедиции на Памир.

Занявший в 1880 году кабульский трон Абдуррахман-хан, несмотря на то что многим был обязан России, вскоре переметнулся к англичанам. Ну а те уж постарались убедить его расширить в противовес России свою территорию на Западном Памире. Для осуществления этого у эмира Афганистана был уже окончательно покоренный к этому времени Бадахшан. Непосредственно захват Западного Памира был поручен бадахшанскому эмиру Абдулле-хану.

Насильственно захватив памирские княжества Шугнан и Рушан, Абдуррахман-хан отдал местное население на растерзание своих войск.

Единственную надежду на спасение памирцы видели в появлении в регионе русских.

В 1885 году в Шугнане и Рушане вспыхнуло крупное восстание против афганских захватчиков. Подавив его, афганцы начали настоящий террор населения. В ответ началось массовое бегство людей на Восточный Памир, в Ферганскую область и Дарваз.

Активность англичан в стратегически важном районе Памира не явилась секретом для российской разведки. В Петербурге и Ташкенте все понимали правильно и Памиром занимались предметно.

В 1883 году серьезный вклад в изучение географии Памира и его картографирование был сделан Памирской экспедицией, возглавляемой капитаном Дмитрием Путятой. В своем рапорте капитан Путята написал начальнику штаба Туркестанского военного округа, что «ваханцы готовы принести всевозможные жертвы, чтобы отдаться под покровительство нашей державы». В 1884 году после проведения исследовательских работ в Тянь-Шане Памир посетил топограф Сорокин.

В 1886 году районы Южного Памира исследовал географ Николай Покотило с опытным топографом Глагольевым. На начальном этапе экспедиция обследовала центральную часть Бухарского ханства. Любопытно, что, изучая северный берег Амударьи, Покотило установил, что все острова реки принадлежат Бухаре, несмотря на то что река являлась границей между Бухарским ханством и Афганистаном.

После этого экспедиция обследовала южную часть Дарваза на правом берегу Пянджа. Покотило положил на карту весь правый берег Пянджа в Дарвазе, составил карту бухарских владений на левом берегу Пянджа, произвел полуинструментальную съемку тысячи верст, а также составил очерк Центральной Бухары с маршрутным описанием и определил высоты почти полусотни пунктов.

Еще один наш разведчик на Памире, Григорий Грумм-Гржимайло, являлся сыном крупного чиновника Министерства финансов. В свое время обучался в училище правоведения и военной гимназии, окончил физико-математический факультет Петербургского университета. Начав сотрудничество с Российским географическим обществом, Грумм-Гржимайло был привлечен к разведывательным экспедициям на Памире. В 1884 году он исследовал северные склоны Памира, в последующие годы горные районы Бухары. В 1886 году состоялась экспедиция в Западный Тянь-Шань, а в следующее лето – на Памир. В ходе ее российские разведчики прошли юго-западную часть Центральной Азии и Кашгар, а оттуда по реке Кызыл-Су через Иркештам вышли в пределы Памира. В следующем году состоялась экспедиция Грумм-Гржимайло на Памир и в пограничные с ним области. По реке Хунджераб разведчики поднялись на хребет Музтаг, а затем пересек хребет, находящийся на водоразделе рек Оке и Ташкурган.

Эти маршруты дали нашим разведчикам возможность установить направление хребтов западной части Каракорума. Особенно ценными стали съемки системы реки Ташкурган. разведчикам удалось также пройти по ранее не исследованной реке Карачукур (Ваджир-Джилга) и ее притоку Мынтек. Это был серьезный успех.

Заслугой Грумм-Гржимайло стало и то, что он связал в единое целое территорию, исследованную Федченко на Алае, с районами, лежащими к юго-западу от Иссык-Куля и исследованными Северцовым и Памирской экспедицией 1883 года.

Удивительно, но Индия все же нанесла неожиданный удар по Англии, причем такой, от которого зашатался британский трон! И хотя удар этот был своеобразный, шороха в английском истеблишменте он навел столько, что его в Лондоне помнят и поныне.

Все началось в 1887 году с празднования пятидесятилетнего пребывания на троне королевы Виктории. К этому времени восторг от новоприобретенного титула императрицы Индии еще не поблек, и Виктория стремилась этим блеснуть. Именно поэтому во время празднования ее окружала индийская экзотика. Так во время парада маршировали свирепые сипаи в красочных тюрбанах, в Букингемский дворец были приглашены индийские принцы, а через несколько дней после юбилея в свите королевы неожиданно появились два слуги-индуса – Магомет Бакш и Абдул Карим. Увидев королеву, они первым делом бросились на колени, подползли к Виктории и покрыли поцелуями ее ноги. Королева была в восторге. Так ее еще никто не приветствовал! Отныне индусы должны были прислуживать за королевским столом, но Виктория была настолько очарована их смуглой кожей и необычным акцентом, что пожелала видеть обоих подле себя как можно чаще.

Особенно понравился Виктории хафиз (человек, знающий наизусть Коран) Абдул Карим, сын тюремного лекаря. По распоряжению королевы Карим прошел дополнительное обучение английскому языку, после чего получил должность секретаря королевы по индийским делам, с уникальным титулом Мунши (нечто среднее между секретарем, писарем, учителем и помощником). Титул был дарован ему в августе 1888 года, после жалобы Абдул Карима на якобы «не подобающую» его благородному происхождению работу простого слуги. Новоиспеченному фавориту был подарен и большой земельный участок в Индии. После этого Мунши становится постоянным собеседником и компаньоном Виктории буквально во всех ее делах.

А в 1889 году двор был в ужасе, что королева провела ночь в обществе Мунши в своем укромном особняке Глассалт-Шил на озере Лох-Мьюк… Вскоре Мунши сделался не только учителем, но и главным консультантом королевы по всем вопросам, связанным с индийской культурой. Виктория позволяла ему просматривать переписку, так или иначе связанную с Индией, советовалась с ним по ключевым вопросам, испрашивала его мнение, когда требовалось составить ответ. Малейшую просьбу Мунши, пусть и совершенно необоснованную, она воспринимала как руководство к действию. Очевидцы говорили, что слышали, как Абдул Керим кричит на королеву и та безропотно сносит его оскорбления. Сама Виктория утверждала, что ее секретарь никогда не читает политических бумаг даже в ее присутствии. Она подписывала свои записки к нему на урду словами «твоя любящая мать» и обычно не отказывала в просьбах, хотя отчасти под давлением окружения так и не дала фавориту титул наваба, который сделал бы его сэром Абдул Каримом.

Писательница Екатерина Каути в книге «Королева Виктория» пишет: «Родственники Мунши заполонили королевские резиденции. Перед отъездом Карим успел обзавестись женой, и чтобы ее любимец не затосковал вдали от второй половины, Виктория пригласила ее в Англию. Супруга Мунши прибыла в сопровождении свекрови. Обе женщины строго соблюдали мусульманские обычаи, ходили закутанными с головы до ног, а во дворцах для них были отведены отдельные покои. Только перед Викторией и ее придворными дамами женщины могли открыть лицо. Мэри Маллет оставила следующие воспоминания о миссис Карим: «Это полная и довольно миловидная особа, с шоколадного оттенка кожей и разодетая в пух и прах. Кольца украшают ее пальцы и нос, на большом пальце – карманное зеркальце, отдаленное бирюзой, и повсюду, где только можно, цепочки, браслеты и сережки. На голове у нее розовое покрывало с золотым кантом, тело обмотано роскошными шелками и атласами. По-английски она говорит плохо, но утверждает, что холод ей по нраву».

Благочестие семейства Мунши весьма импонировало Виктории. Во время путешествий ей приходилось учитывать интересы слуг-мусульман, ведь, среди всего прочего, для их стола требовалось мясо животных, убитых в соответствии с требованиями шариата. Не голоден ли ее фаворит? Не замерз ли? Что бы ни происходило, в первую очередь она думала о Мунши».

Подстрекаемая Каримом, королева буквально изводила вице-короля Индии требованиями оказать всевозможные почести семейству Карима:

– У такого благородного человека, настоящего джентльмена, непременно должен быть достойный земельный надел, дворец и много прислуги!

Любые попытки окружения королевы поставить зарвавшегося слугу на место сразу же жестко пресекались Викторией. Когда на одном из приемов принц Артур увидел в ряду высших вельмож ненавистного Мунши, он потребовал у секретаря королевы Понсорби выгнать его прочь, но тот лишь развел руками и посоветовал обратиться напрямую к королеве. Этим все и закончилось.

Что касается английских участников Большой Игры, то Абдул Карим внушал им большие опасения из-за его связей с антибританской террористической «Мусульманской патриотической лигой» Индии.

Поэтому они всеми силами старались перекрыть ему доступ к документам государственной важности. Насколько это удалось, мы не знаем.

Писательница Екатерина Каути в книге «Королева Виктория» пишет: «По совету секретаря Виктория попыталась пристроить его в британское посольство в Константинополе. Кто, как не мусульманин, поможет наладить отношения с турками? Но старания Виктории были напрасны. Он так и не получил желанную должность. Зато рвение, с которым королева ходатайствовала за приятелей Мунши, вызвало немало опасений в кабинете министров. Не получает ли Мунши доступ к секретным документам? И не передает ли их заговорщикам в Индии? В глазах всей Англии Мунши представал разжиревшим и вконец обнаглевшим детиной, и только Виктория считала его «милым и славным юношей».

Вдобавок к своему высокомерию и хвастовству Абдул Карим оказался нечист на руку. Свои финансовые махинации он, без зазрения совести, списывал на особенности индийских традиций. Так, получая денежные пособия и земли, никогда не считал нужным давать расписки, так как в Индии это якобы не принято. Иногда он просто воровал драгоценности у Виктории, но и это ему прощалось. Когда однажды Карима поймали с поличным, королева лишь улыбнулась:

– Какой он вор! Простодушный индиец всего лишь нашел брошь и, по индийскому обычаю, присвоил себе найденное! Он же просто дитя природы!

Истории о проделках хитрого индуса множились, их передавали из уст в уста. Высший свет пребывал в ужасе от происходящего. Но престарелая Виктория ничего не замечала. Так продолжалось до самой смерти королевы. Только после ее похорон Абдул Карим, к радости всей английской аристократии, был немедленно отправлен обратно в Индию, без права появляться в Англии.

Разумеется, история со скандальным фаворитом Каримом не может идти ни в какое сравнение со всеми теми бедами, которые англичане причинили Индии, но все же удар по престижу как лично Виктории, так и всего английского королевского дома был нанесен серьезный. Что касается России, то там с едва скрываемым ехидством наблюдали за коллизиями любовных отношений английской королевы и индийского слуги. И хотя на официальном уровне данная тема в общении российских и английских политиков никогда не затрагивалась, в частных разговорах англичанам пришлось выслушать немало обидных шуток на данную тему.

В 1885 году в предгорьях Памира появилась новая фигура, которой было суждено стать знаковой на заключительном этапе классической Большой Игры. Этим человеком был штабс-капитан Громбчевский.

Бронислав Громбчевский родился в 1855 году в Ковенской губернии в семье мелкопоместных польских дворян. Вскоре семья переехала в Варшаву. Там Бронислав окончил русскую гимназию, после чего поступил вольноопределяющимся в Кексгольмский полк. Из полка он был отправлен на учебу в Варшавское юнкерское училище, по окончании которого был произведен в прапорщики.

В 1875 году в связи с формированием новых пехотных частей в Туркестане Громбчевский был переведен на службу в 14-й Туркестанский линейный батальон. В 1876 году он принял участие в Алайском походе Скобелева, а в 1878 году в демонстрационных действиях Самаркандского отряда на границе.

В 1881 году Громбчевский перешел на службу в систему управлению Туркестанского края, помощником начальника Исфаринского, а затем Маргеланского уездов. В 1882–1885 годах трудился секретарем при пограничном комиссаре по разграничению Ферганской области с Кашгарией, затем старшим помощником начальника Ошского уезда и старшим чиновником особых поручений при военном губернаторе Ферганской области.

По воспоминаниям современников, Громбчевский был высок и обладал большой силой, за что получил прозвище Грозный. Среди офицеров он имел репутацию знатока Средней Азии, в совершенстве овладев узбекским, таджикским и персидским языками.

В 1885 году Громбчевский посетил пограничные районы Тянь-Шаня с проверкой границы с Китаем и произвел рекогносцировку Южной Кашгарии, за что был отмечен серебряной медалью Русского географического общества. После этого прошел стажировку на физическом факультете Петербургского университета, где изучал основы геодезии.

Только после этого начальство сочло, что Громбчевский готов для серьезной разведывательной работы в горах Памира.

В это время (в июле 1887 года) Петербург и Лондон произвели демаркацию западного участка северной границы Афганистана, зафиксировав фактический раздел зон влияния в этом районе. Но восточный участок северной границы Афганистана был по-прежнему не определен. Там Афганистан граничил с Памиром. При этом сама граница была очень условной, так как ее никто никогда не охранял и уж тем более не занимался ее демаркацией.

В этих условиях нам, как воздух, была нужна экспедиция в этот регион, чтобы составить карты местности. И не дать обмануть себя англичанам при неизбежном будущем разделе территорий.

В 1888 году штабс-капитан Громбчевский обратился в Русское географическое общество с проектом экспедиции на Памир. Он предлагал исследовать памирский Канджут (Хунзу), небольшое княжество в верховьях Инда. Такая экспедиция грозила осложнением с Англией. Но Генеральный штаб был крайне заинтересован в получении информации о том, что происходит на Памире. В конце концов экспедицию Громбчевского одобрили, но при этом сам штабс-капитан не получил официальных полномочий и, следовательно, должен был ехать как частное лицо. При этом Громбчевский получил приказ «держать себя как можно осмотрительнее и осторожнее».

В том же году Громбчевский направился в Хунзу на восточную оконечность Гиндукуша. В ходе поездки ему удалось побывать в неизвестных ранее районах и преодолеть труднодоступные перевалы и ледники Алая, Памира, Гиндукуша и Тянь-Шаня.

В урочище Карасу состоялась неожиданная встреча Громбчевского с супругами Литтлдейлами. Удивительно было встретить среди диких азиатских гор английского джентльмена с супругой.

– Сент-Джордж Литтлдейл! – приподнял шерстяную кепку англичанин.

– Капитан русской армии Бронислав Громбчевский! – ответствовал наш разведчик.

– Миссис Софи! – представилась миловидная жена путешественника.

– Мое почтение, мадам! – галантно расшаркался Громбчевский.

Сент-Джордж Литтлдейл происходил из семьи крупнейших хлопковых брокеров Англии. С детства увлекался охотой и путешествиями, совершил кругосветную поездку. Посетив Северную Америку и Японию, он решил пересечь Памир с севера на юг, достигнув Индии. Чтобы повысить свои шансы на получение разрешения, он предложил Министерству иностранных дел и военной разведке собрать интересующие их разведданные. Хотя Министерство иностранных дел предложение одобрило, правительство Индии отклонило его. В 1888 году дозволение на пересечение Памира было наконец получено. С разрешения властей Ферганы Литтлдейл с женой проник с севера в район Большого Каракуля под предлогом охоты на архаров. Затем он пересек Памир с севера на юг, пройдя вблизи Кара-Куля, Виктории, Чакмака в Сархад, Барогил, Даркот и Кашмир.

– Что привело вас в столь дальние края? – поинтересовался Громбчевский после взаимных приветствий.

– Я лучший в мире охотник на крупную дичь! – гордо заявил Литтлдейл. – Поэтому охочусь там, где хочу!

– Не сомневаюсь, что здесь вы охотитесь именно на крупную дичь, – усмехнулся Громбчевский.

Разумеется, Громбчевский не без оснований заподозрил супругов Литтлдейл, что помимо охоты на архаров их интересует политическая ситуация на Памире и вопросы государственной принадлежности памирских земель.

Ранее на озере Кара-Куль Литтлдейл уже встретил разведчиков О’Коннора и X. Риджуэ и француза Дайвера, совершавших разведывательную экспедицию по Центральному Памиру. После этого супруги Литтлдейлы в том же районе встретили английского майора Камберленда, который отделился от капитана Боуэра и X. Данвера на Тагдумбаш-Памире.

Эти встречи с кадровыми английскими разведчиками были не случайны. Из дальнейшего разговора стало понятно, что подозрения Громбчевского полностью оправдались. Литтлдейл оказался разведчиком, работавшим под прикрытием охотничьей легенды. Впрочем, и встреча, и общение, и прощание российского разведчика с английским внешне выглядело вполне доброжелательно.

Российский капитан подарил мадам Софи букет желто-голубых эдельвейсов.

– Как это мило! – улыбнулась супруга лучшего охотника.

Пожелав друг другу удачи в делах, Громбчевский и чета Литтлдейл последовали каждый своим путем.

Экспедиция Громбчевского 1888 года значительно дополнила наши сведения по Памиру. Маршрут Громбчевского прошел по ранее не исследованной области, находящейся на стыке хребтов Кунь-Лунь, Гиндукуш и Каракорум. В результате экспедиции Громбчевского были выяснены очертания Кашгарского хребта и расположенного к юго-западу от него массива Музтагата.

Разведчикам было пройдено две тысячи верст, на протяжении которых он проводил маршрутно-глазомерную съемку, определил географическую широту наиболее важных пунктов и производил барометрическое измерение высот. Параллельно были открыты залежей свинцовой и медной руд, а также соли. Помимо того, экспедицией были собраны самые разные коллекции и многочисленные этнографические и географические сведения, существенно изменившие картографию высокогорных районов Памира.

Главным видом топографических работ по-прежнему являлась инструментальная маршрутная съемка, при этом, как правило, призменным компасом измерялись магнитные азимуты, а расстояния определялись шагами. Регулярно производились измерения географической широты места по солнцу или звездам. Долгота определялась вычислением. Кроме того, велись и астрономические наблюдения.

Историк Большой Игры А.В. Постников пишет: «Громбчевский сделал важное географическое открытие, обнаружив, что хребет Музтагата не представляет собой единого массива, как думали прежде. К северо-востоку от него был найден стоящий особняком снеговой хребет Чаркум. Громбчевский пересек центральную часть Каракорума и произвел съемку верховьев системы рек Яркенд, Вахджир-Джилга (Ташкурган), многих левых притоков реки Раскемдарья, а также съемку реки Гез, стекающей с Чаркума. Громбчевский был первым российским путешественником, выполнившим съемку долины реки Нагара, входящей в бассейн реки Инд. Съемку Нагара он завершил в городе Балтита, проникнув, таким образом, довольно глубоко на территорию, находившуюся по соглашению 1873 года в сфере влияния Великобритании, что… весьма встревожило английские колониальные власти в Индии».

Новые сведения Громбчевского по орографии и гидрографии горной области, находящейся между реками Раскемдарья на востоке и Ташкурган на западе, были немедленно внесены в наши секретные карты. Профессионалы Большой Игры по достоинству оценили работу молодого офицера. В том же году Громбчевский был награжден золотой медалью Императорского Русского географического общества – высшей наградой российского разведывательного сообщества.

Летом 1889 года Громбчевский предпринял новую экспедицию для исследования долин Гиндукуша, восточных склонов Гималаев и окраин Северо-Западного Тибета. Отряд Громбчевского состоял из шести казаков во главе с урядником Козякаевым.

Историк Большой Игры А.В. Постников пишет: «Из Алайской долины его путь пролегал в бассейн реки Мук-су, затем к зимовью Муйнак в пределах Каратегина и далее по левому берегу реки Кызыл-Су до зимовья Джилянды, а потом к озеру Яшилькуль и оттуда через перевал Гардани-Кафтар в Вахию. Из Вахии Громбчевский пошел на Кала-и-Хум и, переправившись на левый берег Оби-Хингау выше селения Леджурк (Ляжур), спустился вниз по этой реке до селения Гун-Дара. Далее он преодолел не пройденный до того никем из исследователей Памира перевал Гутон, пришел в селение с тем же названием и оттуда вниз по реке Хум-об 5 июля 1889 г. прибыл в город Кала-и-Хум, находящийся на правом берегу реки Пяндж несколько выше впадения в нее реки Хум-об. Из Кала-и-Хума Б.Л. Громбчевский отправился вверх по реке Пяндж до Ванча. Как раз в это время происходил вторичный захват Шугнана и Рушана афганцами. Афганский офицер не пропустил Громбчевского вверх по Пянджу, и ему пришлось уйти в глубь Ванчской долины, а оттуда снова вернуться в Вахию через трудный перевал Сытарги. Обратный путь Громбчевского пролегал через Каратегин и Алтын-Мазар и оттуда через целый ряд перевалов и кочевья Сахиб-Назара (известного тогда памирского разбойника) и дальше по Мургабу до Сареза и через перевал Марджанай на Памир-Аличур, а затем в Дангдын-баш-Памир и далее в долину Раскемдарьи».

Разумеется, перечень памирских названий большинству читателей ничего не говорят. Однако они дают нам возможность понять масштаб экспедиции.

Громбчевский изучил Кашгарский хребет и массив Музтаг, хребет Раскем и водораздельные пространства между реками Юрункаша и Каракаша, произвел топографическую съемку труднодоступных районов долин верховьев рек Яркенд, Ташкурган, Раскемдарья, притока Инда Нагара, определял астрономическим методом координаты важных пунктов, делал барометрические измерения абсолютных высот различных точек, выполнил многочисленные метеорологические наблюдения и собирал разнообразные коллекции.

Не раз Громбчевский являлся свидетелем свирепых расправ афганцев с шугнанцами.

К удивлению наших, на Памире за продукты местные рассчитывались… медными пятаками времен Елизаветы Петровны и Екатерины II.

К слову сказать, во время этой экспедиции Громбчевский совершил очень странный поступок. Выясняя с китайцами вопрос об «исторических правах» соседних с Памиром государств, он провел с ними никем не санкционированные переговоры. В ходе их он пытался убедить китайцев в том, что именно Поднебесная имеет все основания быть хозяйкой Памира. Мотивы Громбчевского в данном случае также совершенно неясны. Возможно, ему, так же как и Янгхазбенду, создание пояса иностранных земель между владениями двух империй казалось наиболее желательным. И здесь самое меньшее, в чем можно обвинить Громбчевского, – это превышение своих полномочий.

Но наши в тот год были на Памире не одни. Российскому капитану Громбчевскому там апеллировал английский капитан Янгхазбенд.

Перед убытием в экспедицию 1889 года в Симле с капитаном Янгхазбендом прошел собеседование начальник политической службы Индии полковник Дюран. Разговор начался с того, что Дюран огорошил Янгхазбенда заявлением:

– Мы хотим, чтобы вы посетили Лхасу в качестве замаскированного торговца из Яркенда.

– Сэр, может быть, мне лучше сразу застрелиться? – дерзко ответил разведчик. – По крайней мере, это будет смерть без мучений!

– А чем вы недовольны, Фрэнсис? – удивился Дюран.

– Все ваши переодевания уже никого не спасают. И русские, и местные ханы прекрасно отличают европейца от казаха и уйгура. Не спасет и легенда купца. Лучший пример – шотландец Далглейш, который недавно вырядился купцом и в первом же кишлаке был разоблачен и посажен на кол! Вы и мне этого желаете?

– Что вы, что вы! – замахал руками Дюран. – А в каком качестве вы хотели бы отправиться в горы?

– В качестве английского офицера с отрядом гуркхов.

– А это не опасно?

– Не более, чем брить голову и рядиться в грязный халат. Кстати, русские всегда ездят в свои экспедиции при погонах и с казаками. В результате и задачи выполняют, и живы остаются. Пора и нам делать так же.

– Что ж, вам ехать, вам и решать, – кивнул Дюран, заканчивая беседу. – И помните главное, вы должны сделать все, чтобы не пустить русских на Памир!

– Я всегда помню о своем долге, сэр! – вскинул голову Янгхазбенд.

В начале августа Янгхазбенд направился по караванному пути из Леха к горному перевалу Шимшал в направлении Хунзы, его целью было восстановить торговлю индийским чаем в Синьцзяне и предотвратить дальнейшие набеги горцев на Кашмир.

Через несколько дней с конвоем гуркхов, Янгхазбенд отправился на разведку в ранее не обследованный регион к северу от Ладакха. Этот регион имел дурную славу – там отсиживались после набегов на караваны разбойники-хунхузы, нарушая торговлю между Яркендом и Индией.

Когда в октябре Янгхазбенд по пути в Канджут встал лагерем в одном из урочищ Памира – Каинды (в бассейне реки Раскемдарьи), к нему прибыл посланец капитана Громбчевского, чья экспедиция расположилась неподалеку, чтобы засвидетельствовать его почтение.

Возникла уникальная ситуация, когда два ведущих разведчика противоборствующих сторон встретились на самом дальнем рубеже Большой Игры.

Встреча не стала для обеих неожиданностью, поскольку и тот и другой знали, что поблизости работают конкуренты, к тому же они неоднократно слышали друг о друге и были не прочь познакомиться. Кроме того, в длительных высокогорных экспедициях людям всегда не хватает простого человеческого общения. По крайней мере, Громбчевский был искренне рад встрече. Соблюдая старые традиции Большой Игры, Янгхазбенд пригласил Громбчевского на обед.

Разумеется, приглашение было принято. Встреча двух разведчиков состоялась и прошла в самой теплой обстановке.

Громбчевский и Янгхазбенд провели по три астрономических определения координат урочища, связав, таким образом, английские и русские съемки.

Два ровесника-капитана продолжили общение под бренди, ну а затем, как полагается, перешли на водку.

Два разведывательных отряда противоборствующих сторон впервые встретились у границ Индии, поэтому тем хватало. Разговоры офицеры вели откровенные, обсуждая возможность нашего вторжения в Британскую Индию и его последствия для Лондона. В конце концов сошлись на том, что наши прорваться в Индию могут и англичанам тогда придется кисло, но наши в обозримом будущем идти в Индию не собираются. Затем гуркхи демонстрировали гостю свою меткость. Разумеется, Громбчевский похвалил индусов за отличную стрельбу.

На следующий день гостя принимал уже Громбчевский. На этот раз сразу начали с водки, а шлифовали уже бренди. Во время проводов Громбчевский впечатлил Янгхазбенда навыками верховой езды казаков, которые показали изумленному англичанину, что такое настоящая джигитовка. Общение офицеров становилось все более непринужденным и вскоре приобрело вполне дружеский характер.

Громбчевский подтвердил самые мрачные предположения Янгхазбенда по поводу планов России относительно британских колоний в Индии.

– Скажу честно, что в нашей армии все, от рядового до генерала, мечтают о походе на Индию!

Янгхазбенд с сомнением покачал головой.

– Тогда смотрите, – сказал Громбчевский и вышел из палатки.

Позвав общавшихся с гуркхами казаков, он спросил:

– Скажите, братцы, хотели бы вы участвовать в походе на Индию!

– А как же, ваше благородие, еще как бы желали, – загалдели казаки. – Уж мы бы тогда парчой и самоцветами все избы изукрасили!

– Вот видите, Фрэнсис, мои казаки хоть сейчас готовы идти поить своих коней из Ганга и Брахмапутры!

Даже будучи прилично пьяным, Янгхазбенд очень серьезно отнесся к информации Громбчевского. А наблюдая за казаками, англичанин с изумлением отметил, что русские чувствуют себя на Памире так, словно жили здесь всегда.

– О таких подчиненных любой офицер может только мечтать. Армия таких воинов вполне может достичь Индии, – нахваливал казаков Янгхазбенд.

Громбчевского в тот момент волновали другие вопросы. Надвигалась зима, которую он хотел бы переждать в Ладакхе, но на это требовалось разрешение английских властей. Выслушав просьбу, Янгхазбенд закивал:

– Я обещаю доставить ваше письмо английскому резиденту в Кашмире и всяческую поддержку.

Этим же вечером Громбчевский сделал ответный жест и показал «новому другу»… новейшую карту верховьев Амударьи с собственноручными полевыми пометками и исправлениями. По другим данным, он даже позволил снять с нее копию!

Это была непростительная ошибка, граничащая с предательством! Поступок Громбчевского свидетельствует о его недостаточном понимании миссии Янгхазбенда и значения новейших картографических документов, которые он так неосмотрительно показал (или дал скопировать) английскому офицеру.

Следует отметить, что именно в это время китайцы, всячески поощряемые англичанами, предпринимали попытки установить свою власть на части памирской территории. Роль Англии в этих событиях была тогда не слишком понятна Громбчевскому

Впоследствии полученные Янгхазсбенда сведения были использованы в качестве основы раздела Памира между Китаем и Афганистаном, разумеется, в ущерб интересам России.

Отметим, что о передаче карты Янгхазбенду Громбчевский не написал даже в своем дневнике, так что истинные причины поступка поляка Громбчевского нам неизвестны…

В свою очередь, Янгхазбенд, будучи опытным разведчиком, мгновенно оценил всю серьезность проделанной работы. А являясь истинным джентльменом, тут же решил, что будет лучше всего, если русский офицер исчезнет где-нибудь в горах. Но сделать это нужно было чужими руками, чтобы на самого Янгхазбенд не пала тень подозрения. Поэтому перед отъездом он посоветовал киргизским проводникам показать Громбчевскому прямой путь из Шахидуллы в селение Полу, а к просьбе присовокупил несколько золотых монет (по местным понятиям, целое состояние).

Начальнику разведки в Кашмире полковнику Ричарду Нисбету о своей подлости Янгхазбенд доложил так: «Это был путь, не имеющий никакой важности, ведущий из никуда в никуда и проходящий через очень высокие плато и горы без травы и топлива, для прохода которых в зимнее время ему (Громбчевскому. – В.Ш.) придется испытать крайние трудности и потери в его экспедиции».

Уже прощаясь, Громбчевский сказал Янгхасбенду многозначительно:

– Я надеюсь на новую встречу, либо мирную – в Петербурге, либо военную – на индийской границе; в любом случае вы можете рассчитывать на теплый прием.

В ответ Янгхазбенд промямлил что-то нечленораздельное…

После этого пути разведчиков разошлись. Громбчевский направился в направлении Тибета, а Янгхазбенд продолжил исследование Каракорума.

Увы, подлость Янгхазбенда почти удалась. Разумеется, Громбчевский получил от английских властей Кашмира вполне ожидаемый отказ на зимовку в Ладакхе. Ну а затем он двинулся в обратный путь, по дороге, указанной ему подкупленными Янгхазбендом проводниками.

Сказать, что переход бы труден, – значит не сказать ничего. Это был страшный зимний переход по высокогорью, в результате которого наш отряд потерял всех лошадей и провизию, а казаки получили множественные обморожения и к концу маршрута ослабели до последней крайности.

У самого Громбчевского отнялись ноги, и несколько последующих месяцев он передвигался на костылях. Самое удивительное, что Громбчевский так ни в чем и не заподозрил своего английского друга, обвинив во всем проводников.

И все же расчеты Янгхазбенда на гибель нашей экспедиции не оправдались. Русские оказались куда более живучи, чем представлял себе англичанин. А впереди двух разведчиков ждала еще одна встреча…

После возвращения из экспедиции Громбчевскому неожиданно запретили приезжать в столицу, а все материалы приказали отправить в Петербург почтой. Дело в том, что Громбчевский, узнав, что Янгхазбенд сознательно не помог ему с зимовкой в Ладакхе, в частном письме сообщил об этом вице-президенту Российского географического общества Семенову-Тян-Шанскому. Тот кому-то пересказал эту историю, и вскоре о ней узнал уже Александр III. На дипломатическом приеме выказал недовольство английскому послу Роберту Мориеру. В ответ он получил телеграмму от вице-короля Индии, где сообщалось, что Громбчевский к английским властям в Кашмире за помощью не обращался, то есть Янгхазбенд письмо Громбчевского никуда не передал. В итоге император разгневался уже на Громбчевского. Но вскоре все выяснилось. Громбчевский был прощен, получив за экспедицию чин подполковника, а также золотую медаль Географического общества и пожизненную пенсию в 400 рублей ежемесячно.

Что касается отчетов и карт Громбчевского, то они были обработаны лично руководителем Российского географического общества Семеновым. Уже одно это говорит об особой важности проделанной работы.

Пока Громбчевский отчитывался по итогам своей экспедиции, у англичан возникли серьезные проблемы с Памиром.

Наместник Северного Афганистана Исхак-хан, уже заявлявший раньше о самостоятельности подвластных территорий, неподчинении Кабулу и англичанам, обратился к Александру III с просьбой о защите и покровительстве. И хотя Россия решила воздержаться от вооруженной помощи, войска эмира Абдуррахмана покинули Северный Афганистан. После этого в памирские ханства и Бадахшан вернулись их законные правители.

Бегство Абдуррахмана из северных афганских провинций повергло в шок английские власти. Мало того что Афганистан, считавшийся главным козырем в английских планах раздела Памира, теперь фактически вышел из Большой Игры. Теперь на Памире у границ Индии вот-вот должны были появиться русские разведчики, ну а за ними и военные отряды.

Надо было что-то срочно предпринимать, и вице-король Индии принял решение укрепиться на южном склоне Гиндукуша, подчинив своему влиянию все, что удастся, к северу от него.

К середине 1889 года войскам афганского эмира было приказано начать повторное завоевание Северного Афганистана. В ходе его были захвачены все памирские княжества. Казни в Шугнане теперь производились ежедневно, деревни, заподозренные в сочувствии к восставшим, выжигались, а поля вытравливались лошадьми. Все девушки и более-менее красивые женщины были отобраны и частью отправлены к эмиру Абдуррахману, частью розданы солдатам-сарбазам в жены и наложницы.

Стремясь распространить свою власть в пределы Восточного Памира, он был вынужден содержать большие отряды на всех важных пунктах Западного Памира. Но и карательные рейды не всегда могли удержать памирцев в повиновении.

Территории Восточного Памира были лакомым куском не только для афганского эмира. Активность в этом районе проявляли и маньчжуро-китайские отряды. Разумеется, не могла оказаться в роли пассивного наблюдателя и Россия.

В своих отчетах Громбчевский указывал на законную принадлежность этого пространства России как правопреемницы Коканда.

Выступая в Географическом обществе и Генштабе, он утверждал:

– Заняв Кокандское ханство, мы имеем полное право занять и Памир, то есть стать твердой ногой на Гиндукуше!

Пылкому капитану возражали:

– Не все так просто! Занятие Памира и появление на Гиндукуше сильно встревожит англичан. Кроме того, заняв большое пространство с редким кочевым населением, мы будем вынуждены их охранять, что может привести к столкновению с правителями местных княжеств. Ко всему прочему, Памир с востока граничит с Кашгаром, который также не станет безучастно смотреть на действия России. Так что надо семь раз отмерить прежде, чем резать!

– Но мы не можем отдать Памир англичанам просто так! – возбужденно кричал Громбчевский.

– Разумеется, – отвечали ему. – А поэтому собирайтесь в новую экспедицию. Глаза и уши на Памире нам сегодня нужны, как никогда!

Надо признать, что Громбчевский не зря возмущался. Влияние англичан к этому времени уже распространилось далеко за северные границы Индии – на Канджут, Читрал, Кашмир, а далее к самым границам России.

Одновременно англичане лихорадочно наращивали темп собственных военно-стратегических исследований в Памирском регионе.

К экспедиции на Памир снова готовился уже знакомый нам 26-летний капитан Фрэнсис Янгхазбенд. Капитан имел инструкцию от вице-короля «тщательно изучить всю страну вплоть до афганской и русской границ, для того чтобы выяснить точные пределы распространения китайской власти».

Предполагалось, что китайские посты могут отсутствовать на границах территории, на которую распространялась юрисдикция Китая. В случае, если на границе не окажется китайских постов, Янгхазбенд должен был убедить китайские власти в такой необходимости из-за большой русской угрозы.

В 1890 году в Кашгар из Индии прибыла английская миссия, официально для учреждения в этом городе консульства, а неофициально – для переговоров с китайскими властями о разделе Памира без участия России.

Что касается Громбчевского, то в следующем, 1890 году он продолжил свою разведывательную деятельность на Памире.

Из Алая его экспедиция направилась в Каратегин, затем в Калай-Хумб и, наконец, добралась до Ванча. Как раз в это время происходил захват памирских княжеств Шугнан и Рушан афганцами. Афганский начальник не пропустил Громбчевского со спутниками вверх по Пянджу. Капитан вынужден был уйти в глубь Ванчской долины, а затем через Каратегин вернулся на Мургаб к Сарезу и Памир-Аличуру.

К сожалению, Громбчевский во время экспедиции стал свидетелем политики «афганского сапога» – свирепых расправ афганцев над памирцами – и написал об этом подробный отчет. Мы уже говорили, что сунниты-афганцы считали исмаилитов Памира злейшими еретиками и относились с небывалой жестокостью. Кишлаки сжигались, а поля вытаптывались лошадьми. На глазах матерей их детей афганские сарбазы бросали в пылающие костры. На глазах мужей, отцов и братьев цинично насиловали жен и сестер. Молодых девушек поголовно забирали в гаремы. Оставшимся в живых афганцы выкалывали глаза и отрубали руки. Женщинам выкалывали один глаз, чтобы могли ухаживать за другими калеками.

Наряду с этим Громбчевский описывает исключительно доброжелательное отношение жителей Шугнана к участникам экспедиции: «Узнав во мне русского, они бросились на колени, целовали одежду и молили защитить их от преследований. Бедствие этих несчастных не поддается описанию. Все в рубищах, с котомками за плечами несли на себе, кроме домашнего скарба, грудных и маленьких детей… За каждым табором тянулась длинная вереница больных и отсталых, преимущественно стариков и женщин с детьми. Столь ужасную картину народного бедствия воображение европейца вряд ли может себе представить».

В конце августа Громбчевский встретился с местным китайским губернатором-амбанем. Встреча эта имела очень большое военно-политическое значение. Из записок Громбчевского: «Он (амбань. – В.Ш.) очень подробно расспрашивал меня о том, до какого места следует считать владения китайскими, и я поспешил уверить его, что афганцы никогда, с самых давних времен не владели Памирами, а англичане или кашмирцы Шахидулла-Ходжею, а потому все эти земли, несомненно, собственность китайцев. Все это я подтвердил картами. Амбань горько жаловался, что англичане не дают ему покоя. Видимо, я попал на больное место, но амдань не проговорился о цели приезда Янгхазбенда. Перед отъездом амбань просил меня снять копию с нашей карты Памиров. Я отказался снять копию лично, не желая дать повод думать Янгхазбенду, что я вмешиваюсь в политику, но предложил ему прислать правителя канцелярии, которому обещал помочь снять карту. Перед вечером явился ко мне правитель канцелярии; я заставил его начертить в общих чертах Памиры, указал течение рек, перевалы и пр. Все это китаец украсил своими надписями, причем я твердо вбил ему в голову, что все земли по правую сторону Пянджа – неотъемлемая собственность Китая. Закончив работу, я угостил китайца на славу, а затем подарил ему массу письменных принадлежностей, портфель, дорожный письменный прибор и все то, что не составляло для меня настоятельной необходимости. Чернильная крыса растаяла от радости и в разговоре сообщила, что цель миссии Янгхазбенда – разграничение Памиров. Сведение это очень важно: Памиры составляли всегда собственность Коканда, и занятие их афганцами может серьезно нарушить интересы России»…

Последняя фраза говорит о том, что Громбчевский вел на Памире сложную политическую игру, стремясь заполучить на противоречиях между китайцами, афганцами и англичанами наибольшую выгоду России.

Главным было не допустить афганцев, а значит, и англичан на территорию, примыкающую к среднеазиатским владениям России. Англичане со своей стороны, руководствуясь теми же соображениями, и убеждали афганцев и китайцев поделить между собой Памир, создав этим барьер на пути продвижения России.

А затем судьба снова свела Громбчевского с Янгхазбендом. В 1890 году Янгхазбенд был отправлен с миссией в Китайский Туркестан. Зиму он провел в Кашгаре, после чего должен был тщательно исследовать возможный путь русских в Индию через памирские перевалы, а также убедить китайцев воздержаться от сотрудничества с русскими.

Встреча двух разведчиков произошла в сентябре в городе Яркенде. Впоследствии Громбчевский так описал эту встречу: «Мы встретились сердечно. Капитан Янгхазбенд через шесть дней направляется на Памиры, где пробудет два месяца, а на зиму приедет в Кашгар. Он очень интересовался Памирами и несколько сконфузился, когда я ему сказал, что в телеграмме северного агентства было, что он выехал из Симлы в Яркенд, с секретным поручением».

Итак, Громбчевский при встречемне припомнил подлости, которую год назад учинил Янгхазбенд. Впрочем, может, он о ней так и не узнал. Однако в дальнейшей беседе Громбчевский открыто назвал своего визави разведчиком и секретным агентом. И что самое интересное, Янгхазбенд это признал!

Мы уже знаем, что истинная цель миссии Янгхазбенда была к этому времени уже известна Громбчевскому из разговора с яркендским амбанем, и его собеседнику было сложно что-то отрицать.

– Тот, кто контролирует «Крышу мира», тот контролирует и весь мир! Так поднимем тост за властителей мира – Англию и Россию! – патетически воскликнув, поднял он свой стакан.

Громбчевский выпил молча.

На этот раз изменилась и тема беседы за обеденным столом. Теперь Громбчевский снова и снова возвращался к поездке Янгхазбенда на Памир. Тот, стремясь не взболтнуть лишнего, отвечал очень осторожно, а целью своей поездки называл некие пограничные столкновения афганцев с китайцами.

И все же во время этой встречи Громбчевский получил подтверждение своим догадкам. Если во время первой встречи Громбчевский явно дал маху, познакомив Янгхазбенда с секретной картой, то на этот раз прокололся англичанин.

В какой-то момент, когда речь зашла о недостатке информации, относящейся к дороге на Памир, Янгхазбенда случайно перепутал свои карты. Вместо обычной маршрутной он дал Громбчевскому подробную карту Памира и Индии, где красными чернилами был определен английский вариант границы между Афганистаном и Китаем по хребту вдоль реки Аксу. Ознакомившись с английскими секретами, Громбчевский вернул ошарашенному Янгхазбенду его секретную карту, сопроводив это словами:

– Дорогой Фрэнсис, спасибо за карту, она меня очень удивила. Теперь я знаю, что ваш проект разграничения Памира действительно существует!

После этого Янгхазбенд поспешил поскорее расстаться с русским разведчиком, проклиная свою неосмотрительность.

Что касается Громбчевского, то он снова о своих «дружеских беседах» с Янгхазбендом и китайским амбанем в своих официальных отчетах умолчал…

В том же 1890 году в Кашгар из Индии прибыла английская миссия, начавшая переговоры с китайцами о разделе Памира. Тогда же английские власти приступили к строительству дороги Шринагар – Гилгит, которая могла бы послужить для переброски войск к Памиру из Индии.

По возвращении из экспедиции Громбчевский написал подробную политическую справку о современном положении памирских ханств и пограничной линии с Кашмиром, об истории пребывания китайцев и афганцев на территории Памира. Лично убедившись в активности англичан на Памире, Громбчевский сделал однозначный вывод: «…Почти одновременное появление англичан по всей пограничной линии с Индией, постройка укреплений, занятие их английскими или кашмирскими гарнизонами и внезапная война афганцев с кафирами – все это не случайные проявления, а план, строго обдуманный правительством Ост-Индии и энергично проводимый в исполнение».

Информация Громбчевского о планах англичан осуществить раздел Памира между Китаем и Афганистаном без учетов интересов России вынудили Петербург предпринять решительные шаги по обеспечению своих геополитических интересов на Памире. В воздухе в очередной раз запахло порохом…

Во многом благодаря отчету Громбчевского штабу Туркестанского округа удалось подтолкнуть правительство встать на защиту памирцев от афганских зверств. Петербург отправил ноту в Лондон и Кабул. Насколько это реально помогло и помогло ли вообще, неизвестно…

14 марта 1891 года в Николаевской академии Генерального штаба состоялся доклад капитана Громбчевского. В нем он подробно рассмотрел физико-географические условия Памира и Гиндукуша, возможности передвижения там крупных войсковых соединений и артиллерии, а также проанализировал возможные направления ударов наших войск в случае столкновения с английской армией в Индии. Относительно важности памирских земель для России Громбчевский заметил:

– Если дороги через Памиры теперь удобны для нашего движения в Индию, то нет сомнения, что они будут еще более удобны, оказавшись в руках англичан, для движения в наши владения. И помогут осложнить наше положение в самую критическую минуту, когда нам понадобится напряжение всех наших сил в Азии.

– Что вы конкретно предлагаете? – вопросили его сидевшие в первых рядах бородатые генералы.

– Ради спокойствия и поддержания престижа России необходимо дать англичан соответствующий отпор, для чего лучшим средством было бы приступить к немедленному дальнейшему разграничению с Китаем, а если обстоятельства будут благоприятны, то и с Афганистаном.

– Браво! – захлопали в ладоши генералы, которым смелая позиция молодого офицера пришлась по душе.

В 1889 году генерал-губернатором Туркестана был назначен барон Вревский. Администратор он был не самый сильный, да и военачальник такой же. Вид у четвертого генерал-губернатора был такой, будто он отчаянно хочет спать, но ему мешают. Впрочем, по характеру Вревский был человеком покладистым и незлобивым. Говорили, что Лев Толстой списал портрет Вронского с молодого Вревского. В Ташкенте жил замкнуто в великолепном дворце со своей племянницей и ее гувернанткой, жилистой и не очень красивой англичанкой мисс Хор, управлявшей домом и, кажется, самим Вревским. Генерал-губернатор любил файф-о-клоки, а вечером перекинуться с домашними в картишки. На Новый год и в день тезоименитства императора к нему приезжал эмир Бухарский с подарками и наградами в виде звезд и шелковых халатов. Халаты раздавались от одного до дюжины, в зависимости от ранга чиновникам. Вревский не был представителем храброй и дерзкой плеяды туркестанских генералов, а всего лишь барином при власти. Так уж распорядилась судьба, что именно Вревскому было суждено закончить классическую Большую Игру в Центральной Азии. При этом если он и был ее игроком, то отнюдь не по призванию, а лишь по долгу службы. Поэтому ожидать каких-то подвигов на этом поприще от него не приходилось…

К этому времени стало окончательно ясно, что Лондон стремится всеми силами изгнать нас с Памира, поделив его с Китаем. Наконец в начале 1890 года император Александр III принял окончательное решение – ввести на Памир русские войска!

Исполняя волю императора, Вревский приказал командиру 2-го туркестанского батальона полковнику Ионову отправиться на Памир во главе отряда военно-рекогносцировочной экспедиции.

– Поручаю вам прекратить хозяйничанье китайцев и афганцев на Памире, указать им на принадлежность сей горной страны России.

– А если воспротивятся? – поинтересовался Ионов.

– На то у вас есть ружья! – исчерпывающе ответил Вревский, затем, подумав, добавил: – И все же по возможности избегайте столкновений и производите геодезические съемки.

Сформированный в Маргелане отряд состоял из 8 офицеров, 80 рядовых пехотинцев, 33 казаков, врача и топографа. Отряд был необычен, так как и офицеры, и солдаты являлись охотниками-добровольцами, имевшими за плечами серьезный опыт горных походов. По сути, это был наш горный спецназ.

Ионов – один из будущих последних героев Большой Игры, и поэтому познакомимся с ним поближе. Михаил Ионов начинал офицерскую службу в Туркестанском стрелковом батальоне, участвовал в покорении Бухары. Воевал храбро, о чем свидетельствуют ордена Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Анны 3-й степени с мечами и бантом, Станислава 2-й степени с мечами. Позднее участвовал в походе в Хиву, за что был произведен в капитаны и награжден Владимиром 4-й степени с мечами и бантом. В 1875 году, командуя ротой, участвовал усмирении Коканда, за храбрость получил чин майора, ордена Георгия 4-й степени, Анны 2-й степени с мечами и золотое оружие «За храбрость». В 1883 году подполковник Ионов был назначен командиром 2-го Туркестанского линейного батальона и три года спустя стал полковником.

В июле 1890 года Ионов достиг Памира, перешел через Гиндукуш и на сто верст углубился в английские владения. В результате этого он вышел на Памир с юга, по мере следования выдворяя за пределы российских владений английских разведчиков и китайские пикеты. Вместе с Ионовым в качестве консультанта был и подполковник Громбчевский.

Преодолев с большим трудом перевал Тенгиз-Бай (на Алайском хребте), далее отряд двинулся по правому берегу реки Кызыл-Су до урочища Бордаба. Отсюда 10 июля 1890 года отряд выступил через перевал Кизыл-Арт к реке Музкол. Там отряд разделился: казаки с полковником Ионовым пошли штурмовать следующий перевал Уз-Бель, чтобы выйти к озеру Ранг-Куль, а пехота с вьюками пошла на более легкий перевал Акбайтал. Затем пехота по долинам рек Акбайтал и Муграб (верхнее течение Амударьи), вышла в долину реки Аличур, где расположилась на отдых. В ожидании Ионова офицеры занимались рекогносцировками, а солдаты охотой.

Тем временем Ионов с казаками обследовал районы, принадлежавшие Гиндукушу.

От озера Ранг-Куль он отправился по Мургабу к кишлаку Ак-Ташу, затем через перевал Беик вышел в долину реки Карачукура, поднялся по ней на перевал Вахджир и к 25 июля достиг Базаи-Гумбеза.

Между тем в том же году в очередную экспедицию на Памир отправился уже хорошо нам известный Янгхазбенд. На этот раз ему не повезло. У кишлака Бозай-Гумбез Ионов обнаружил лагерь отдыхавшего от долгих путей Янгхазбенда.

«Когда я выглянул из палатки, – вспоминал впоследствии Фрэнсис Янгхазбенд, – то увидел примерно двадцать казаков с шестью офицерами, которые везли с собой российский флаг».

Во время первой же встрече с Янгхазбендом Ионов открыто заявил:

– Я послан на Памир с целью прекратить бесцеремонное хозяйничанье китайцев и афганцев и восстановить русские права на эту территорию! При этом передайте своему начальству, что никому никаких уступок не будет!

Питер Хопкирк так описывает эту знаковую встречу: «Встреча была дружественная, даже праздничная. У англичанина не было водки, чтобы угостить гостей, только привезенное из Кашгара российское вино. После завтрака Янгхазбенд сказал полковнику Ионову, что слышал о намерениях русских аннексировать весь Памирский регион. Объяснив, что не хочет вызвать беспочвенной тревоги в Калькутте и Лондоне, пересказывая обычные местные слухи, он спросил Ионова, соответствует ли это действительности. Ответ русского был предельно ясен. «Он взял карту, – рассказывал Янгхазбенд, – и показал мне отмеченную зеленым обширную область, которая протянулась вплоть до нашего индийского водораздела». Она захватывала многие территории, бесспорно принадлежащие Китаю или Афганистану. Теперь же все это считалось достоянием царя. Старательно избегая дискуссии, Янгхазбенд просто заметил Ионову, что русские «слишком широко раскрыли рот». На что полковник рассмеялся и добавил, что это лишь «только начало». Русские пробыли в лагере Янгхазбенда не больше часа и уехали, извинившись, что им следует заняться обустройством своего лагеря. Однако перед отъездом полковник Ионов пригласил Янгхазбенда пожаловать к ним на обед. Состоялся радушный прием, во время которого семь офицеров расселись на корточках вокруг скатерти, постеленной в центре одной из невысоких русских палаток. Янгхазбенд с удовлетворением отметил, что его собственная палатка, с кроватью, столом и стулом, была гораздо больше и удобнее, чем у соперников, но признал, что русские не скупились, когда дело касалось еды. «Последовал обед, – писал он, – который своим великолепием удивил меня не меньше, чем устройство моего лагеря удивило русских». Были супы и тушеное мясо, «приготовленные так, как это никогда не удается местным индийским слугам», с приправами, соусами и свежими овощами. Последнее было для Янгхазбенда невероятной роскошью – ведь они находились на самом севере Пакистана. Помимо неизбежной водки, были различные вина, сопровождаемые бренди.

Янгхазбенд вскоре понял, почему его хозяева были в таком хорошем настроении. Вдобавок к притязаниям царя на весь Памирский регион как раз сейчас они «вернулись из рейда на территорию Читрала, по ту сторону индийского водораздела», легко туда проникли и, оставив там часть людей для картографии, сами благополучно вернулись назад. Этот регион руководители обороны Индии расценивали как расположенный непосредственно в сфере их влияния. Ионов даже удивился, что у англичан, учитывая стратегическую важность для них Индии, нет ни единого представителя в Читрале и, похоже, они вполне удовлетворены соглашением с его правителем. Русский показал гостю на карте, что они прошли через важнейший перевал Даркот и осмотрели с высоты долину Ясин, которая вела прямо к Гилгиту. Янгхазбенд знал, что уже этого будет достаточно, чтобы у британских генералов кровь застыла в жилах. Но это было еще не все, что Янгхазбенду вскоре предстояло обнаружить».

Ночью Янгхазбенд услышал вдалеке цокот копыт. Выглянув из палатки, он увидел отряд казаков во главе с Ионовым. Встревоженный англичанин пригласил полковника с адъютантом в свою палатку.

– У меня для вас неприятное известие, – сказал Ионов, – получен приказ выпроводить вас из района, который отныне стал российской территорией.

– Но я не на российской территории, – пытался возражать Янгхазбенд, – Бозай-и-Гумбез принадлежит Афганистану!

– Вы можете сколько угодно считать, что это афганская территория, – усмехнулся Ионов – но мы считаем ее русской!

– А если я откажусь подчиниться? – вопросил Янгхазбенд.

– Тогда я буду вынужден удалить вас силой! – ответил явно огорченный Ионов.

– Что ж, в таком случае я вынужден подчиниться! – сразу сник англичанин. – Но выражаю самый категорический протест и пообещаю, что немедленно сообщу о произволе своему правительству.

– Спасибо, что облегчили мне выполнение столь неприятной задачи, и выражаю сожаление по поводу данной необходимости! – закончил разговор Ионов.

После этого они с Янгхазбенд выпили, закусив медвежатиной. После этого Янгхазбенд убрался подобру-поздорову.

Незадолго до этого Ионов столь же твердо выдворил с Памира и находившийся у Яшилькуля китайский отряд чиновника Чена. Китайцы ретировались без каких-либо возражений. Там же у озера был отловлен и еще один английский разведчик – лейтенант Дэвисон. Так как, в отличие от китайцев, Дэвисон пытался качать права, Ионов его арестовал и под конвоем отправил в Ташкент.

Узнав о цели поездки Ионова, местное население встречало его радушно, жалуясь на притеснения афганцев и китайцев.

В ноябре того же 1891 года в Лондоне состоялось заседание Королевского географического общества. С докладом о своей экспедиции на Памир там выступил уже известный нам разведчик-охотник Джон Литтлдейл. В докладе он пропагандировал права Китая на памирские земли и необходимость изгнания оттуда России.

– Сегодня для нас важен лишь один вопрос: кому должен принадлежать Памир? – приподнялся после доклада сидевший в президиуме секретарь Географического общества Дуглас Фретфилд. – Увы, Россия на основании бывших владений Бухары может претендовать на районы Памира до Мургаба.

– Что вы! Что вы! – замахал руками разобиженный Литтлдейл. – Я сам видел китайский свой флаг на Сарыколе и установил, что их граница с Афганистаном проходит теперь на Аличуре около Бурзула-Джай. Поэтому все, что располагается к югу от Мургаба, – это если не афганские, то уж точно китайские земли! Окончательный мой вывод таков – русским на Памире делать там нечего.

Финал речи Литтлдейл был встречен аплодисментами. Лишь Фретфилд ехидно поинтересовался:

– Хотелось бы узнать, а знают ли сами китайцы о таковых своих границах?

Появление отряда Ионова на Памире в нескольких переходах от княжеств Читрал и Гилгит вызвало в Калькутте большой переполох.

– В настоящее время именно Памир является наиболее вероятным путем вторжения в Индию. Поэтому присутствие русских – это далекоидущий вред в случае войны с Россией! – заявил вице-король Индии Генри Лансдаун.

Журналисты «Таймс» в своих передовицах, как один, требовали «блокировать памирскую дверь с нашей стороны».

Блокировать памирскую дверь было решено со стороны высокогорного княжества Хунзы, где правил свободолюбивый Сафдар Али.

Именно Хунза была признана самой уязвимой из маленьких памирских государств.

А затем Англия перешла в решительное наступление…

Вице-король Лансдаун был уверен, что правитель Хунзы Сафдар Али ведет тайные переговоры с Ташкентом о переходе в русское подданство.

Лазутчики доносили, что наивный Сафдар Али не раз говорил во всеуслышание:

– Мои главные враги – англичане! Мои друзья – русские и китайцы!

Предположения вице-короля об изменнических настроениях в Хунзы считал и вернувшийся из экспедиции Янгхазбенд.

Теперь осталось найти только повод. И он был легко найден.

Стражники Сафдар Али захватили на границе некоего контрабандиста из Кашмира, который, по местным обычаям, был продан в рабство. В другое время на это заурядное событие никто бы не обратил внимания, но сейчас оно оказалась как раз кстати!

А тут еще и английский резидент в соседнем с Хунзой княжестве Гилгит полковник Даренд сообщил, что Сафдар Али образовал союз с княжеством Нагар и якобы хочет осуществить захват кашмирской крепости в Чалте.

После этого Даренду было приказано наказать Сафдара Али. Первым делом полковник приказал обрубить веревочные мосты над ущельями со стороны Хунзы и укрепил кашмирский гарнизон в Чалте.

В ноябре 1891 года в Гилгите Даренд собрал для похода на север, против Хунзы и Нагара, около тысячи гуркхских стрелков, солдат кашмирского Корпуса имперской службы, батарею горной артиллерии и даже последнюю новинку военной техники – пулемет.

В это время кашмирцы захватили лазутчика Сафдар Али, который пытался определить численность английских войск в Кашмире. Допрошенный с пристрастием лазутчик выдал секретный план неожиданного нападения на гарнизон в Чалте. Отряд воинов Сафдар Али, выдавая себя за купцов, со спрятанным на верблюдах оружием, должны были попросить переночевать к крепости, а ночью вырезать спящий гарнизон. Этакий «троянский конь» в памирском исполнении.

– Какое низкое коварство! – возмутился Даренд. – Настоящие джентльмены так не воюют!

Путь англичан через горы был труден. За неделю они прошли лишь двадцать миль до пограничной крепостицы Чалт.

Там Даренд получил послание от Сафдара Али, который, объявив, что Чалт «драгоценнее для нас, чем завязка халата нашей жены», потребовал, чтобы крепость отдали ему.

– А кроме того, – предупредил он Даренда, – если вы пойдете на Хунзу, то за меня заступятся и Россия, и Китай. Мужественные русские помогут мне перебить женственных британцев! – утверждал правитель Хунзы. – А голову Даренда я положу на самое красивое блюдо, чтобы любоваться!

Разумеется, Сафдар-Али блефовал, но вскоре стало известно, что он действительно направил посланников к российскому консулу в Кашгарии Петровскому, напоминая о ранее обещанной Громбчевским помощи. Такую же просьбу он направил и китайскому губернатору.

1 декабря англичане пересекли реку Хунза по построенному саперами мосту и двинулись к столице Сафдара Али Хунзе (ныне Балтит). Продвижение было медленным, так как приходилось непрерывно подниматься и спускаться по крутым склонам. Вскоре дорога уперлась в каменную крепость Нилте, принадлежащую правителю Нагара. Стоящая на скале с массивными стенами и крошечными бойницами, она была неприступной. Огонь семифунтовых английских пушек был бесполезен. Снаряды отскакивали от стен, как горох. Бесполезна была и стрельба по бойницам гуркхов. Ко всему прочему, сломался и единственный пулемет. Сам Даренд был ранен и вынужден передать командование.

Отправляясь в санитарную палатку, полковник приказал:

– Любой ценой взорвите ворота крепости! Если взорвем, то победим! Если нет – проиграем!

Вначале весь отряд открыл беглый огонь по крепостным амбразурам, чтобы не дать высунуться защитникам. Под прикрытием огня капитан Фентон Ольмер с двумя лейтенантами и несколькими носильщиками-пуштунами без потерь добежали стены крепости. Позади них за камнями укрылась сотня гуркхов, готовых ворваться в крепость через взорванные ворота. У ворот Ольмер с помощниками заложили пироксилиновые шашки, тщательно завалив их камнями, чтобы сконцентрировать направление взрыва на воротах, и бросились обратно, чтобы спрятаться за камнями. Пока бежали, Ольмера ранило пулей в ногу. Сидя за камнями, англичане ждали взрыва, но его не последовало – запал потух.

Надо отдать должное капитану Ольмеру: будучи раненным, он снова пополз к воротам и после нескольких попыток снова зажег запал. Поняв, в чем дело, тибетцы обрушили на него сверху груду камней, один из которых раздробил руку храброго англичанина. Истекая кровью, Ольмер пополз назад вдоль стены, ожидая взрыва. На этот раз все сработало.

«Мы услышали мощный взрыв, перекрывающий выстрелы пушек и мушкетов, и увидели клубы дыма, поднимавшиеся высоко в воздух», – записал участник этой экспедиции.

Еще не улеглось облако пыли и щебня, а гуркхи во главе с раненым Ольмером и двумя лейтенантами ворвались через пролом в крепость, где завязалась рукопашная схватка. При этом атаковавшие оказались в меньшинстве, так как из-за суматохи взрыва остальная часть отряда не сразу поняло, что к чему.

Понимая, что передовой отряд обречен на истребление, если не будет поддержки, вперед бросился со своими солдатами лейтенант Бойсридж. Он вовремя ворвался в крепость и успел поддержать гуркхов.

Вскоре бой переместился внутрь крепости. Тем временем через ворота в крепость уже ворвался весь английский отряд. Вскоре защитники уже начали выпрыгивать через бойницы и уходить в горы тайными проходами. Через какие-то полчаса Нилт пал.

При штурме крепости погибли шесть англичан, тибетцы потеряли более восьмидесяти человек. Сколько погибло гуркхов – неизвестно. Позднее капитан Ольмер и лейтенант Бойсридж были представлены к Кресту Виктории.

Несмотря на неожиданную потерю Нилта, тибетцы продолжили сопротивление англичанам на всем их дальнейшем пути к столице Хунзы.

В середине декабря путь наступающего отряда преградило еще одно укрепление. На сей раз цитаделью стал склон горы над долиной, по которой проходила единственная дорога. Он возвышался тысячу футов метров, и в многочисленных каменных укрытиях-сангарах засело четыреста стрелков. Прорыв по дороге под обстрелом невидимыми врагами была равен самоубийству. Посланные вперед разведчики не смогли обнаружить подходов, позволяющих скрытно приблизиться к позициям противника.

После этого англичане взгрустнули. Успех похода висел на волоске.

Решение пришло совершенно неожиданно. В одну из ночей кашмирский сипай-альпинист скрытно взобрался по отвесной скальной стене к позициям горцев. Вернувшись, он рассказал:

– Некоторое количество гуркхов и других опытных скалолазов сможет по стене добраться до врага. Так как скала почти вертикальна, тибетцы ее не охраняют и не увидят взбирающихся.

– Слишком дерзко и слишком опасно, но другого выхода у нас нет, – решил Даренд, выслушав лазутчика. – Поэтому план утверждаю!

Чтобы о предстоящем предприятии не узнали местные носильщики, которых подозревали в шпионаже, Даренд распустил слух, что принято решение отступать. Пуштунам-носильщикам было велено паковать вещи.

Тем временем особо доверенные готовились к опасному штурму. Возглавлять группу скалолазов поручили лейтенанту Джону Меннерсу Смиту, ранее увлекавшемуся альпинизмом.

В подчинение ему отобрали пятьдесят гуркхов и пятьдесят верных кашмирцев.

Штурм Даренд назначил на время одного из местных праздников, чтобы часовые были менее бдительными

В ночь штурма две горные пушки и лучшие стрелки были скрытно выдвинуты как можно ближе к вражеским позициям.

Храбрые скалолазы во главе с лейтенантом Меннерсом скрытно пересекли долину и собрались у подножия скалы, на которую предстояло подняться в «мертвой зоне», которая не просматривалась сверху.

Шум праздника наверху надежно заглушал звуки действий отряда.

Перед самым рассветом стрелки и пушки открыли через долину яростный огонь по горским убежищам-сангарам. Не подозревая о концентрации англичан у подножия скалы, защитники укрепления и попрятались за камни.

Через полчаса после начала обстрела, отряд Меннерса начал свой длинный и опасный подъем. Но маршрут был выбран неудачно. На полпути стало ясно, что взобраться просто невозможно. Пришлось спускаться вниз и снова карабкаться вверх, но уже другим путем. Просто удивительно, что за потраченные впустую два часа скалолазов никто не обнаружил.

Штурмующие уже почти достигли вершины, когда их наконец обнаружили.

Выскочив из ближайших сангаров, памирцы обрушили на восходителей град тяжелых камней. Прячась в расщелины, карабкающиеся гуркхи и пуштуны уворачивались от смертоносных глыб, но повезло не всем…

Наконец Меннерс сделал стремительный бросок к ближайшему сангару, достигает площадки рядом с ним и кинулся в рукопашную. За ним со своими знаменитыми кривыми ножами устремились безжалостные гуркхи, следом кашмирцы. Защитники пытались было отбиваться, но, поняв, что не смогут противостоять этому английскому спецназу, пробежали. В это время крепость продолжали обстреливать из пушек и ружей. Вскоре с клон горы усыпали убитые и раненые… Неприступная горная твердыня пала.

Потеря второй крепости и понимание, что ни русские, ни китайцы на помощь не придут, оказало на воинов Хунзы гнетущее впечатление. Организованное сопротивление прекратилось, и воинство Сафдар Али разошлось по домам.

Когда отряд Даренда подошел к столице Хунзы, Сафдар Али оттуда бежал.

По словам присутствовавшего в отряде корреспондента газеты «Таймс» Р. Кнайта, при обыске дворца был обнаружен секретный арсенал русских винтовок, нашлось много русских товаров, включая самовары, книги. Совершенно же потряс англичан портрет императора Александра III, висевший на самом почетном месте в парадной зале.

Вдогонку бежавшему правителю Хунзы Даренд послал погоню, но, плохо зная горы, преследователи вскоре просто заблудились.

На трон Хунзы Даренд посадил более сговорчивого младшего брата Сафдара Али. В самой же столице был оставлен постоянный гарнизон. Таким образом, памирское княжество было оккупировано Англией. Чуть позднее было оккупировано и другое памирское княжество – Нагар.

– Эти бестии захлопнули дверь у нас перед носом! – кричал в гневе узнавший о захвате двух памирских княжеств российский министр иностранных дел Гирс.

Когда лондонские газеты, захлебываясь от восторга, восхваляли победителей Хунзы и Нагара, в Петербурге готовили ответный удар.

Было срочно созвано особое совещание по «Памирскому вопросу», на котором приняли решение о срочной отправке на Памир нового военного отряда с целью очистить край от китайцев и афганцев, которые опять начали хозяйничать в долинах рек Амударьи и Аличура, а также не допустить англичан в Северный и Восточный Памир, окончательно закрепив его за Россией.

В феврале 1892 года на Памир был послан с разведкой разъезд из двенадцати казаков под начальством поручика Бржезицкого. Прибыв в горы, Бржезицкий вскоре обнаружил, что большая часть Памира снова занята китайцами и афганцами. Памирцы шли к нему с жалобами на афганцев, которые забирали девушек, женщин и мальчиков, насильно вывозя их в Афганистан. Небольшой отряд Бржезицкого афганцы просто игнорировали.

Навести окончательный порядок на Памире был назначен уже знакомый нам полковник Михаил Ионов.

На этот раз в его распоряжении были уже серьезные силы – четыре пехотные роты охотников-добровольцев, три сотни оренбургских казаков, несколько орудий и саперная команда. Всего 53 офицера и 900 солдат и казаков.

В июне Ионов выступил из Маргелана к озеру Ранг-Куль, где находился китайский отряд. Так как дорог в горах не было, движение для отряда было крайне сложным, значительная часть боеприпасов и продовольствия из-за падежа вьючных животных пропала. В горных долинах офицеры и солдаты слышали лишь эхо орлиного клекота да грохот мчащихся по крутым ущельям водных потоков…

Наконец был обнаружен пограничный китайский пост. Сразу поняв, что к чему, китайцы сразу мирно убрались восвояси. После этого Ионов встал бивуаком на берегу Мургаба около его слияния с рекой Акбайтал у урочища Шаджан.

Переход через перевал Акбайтал на высоте 4593 метра над уровнем моря был очень труден. Даже сегодня далеко не каждый альпинист может похвастаться покорением таких высот, а тогда простые солдаты без всякого снаряжения тащили на себе и коней, и пушки.

В урочище Шанджан Ионов узнал, что у впадения реки Аличур в озеро Яшилькуль находится афганский пост, кроме того, вооруженные афганцы появились в Шигнане и Рушане, а китайская конница намеревается напасть на наш отряд во время его движения к озеру.

– Будем действовать быстро и дерзко по-суворовски! – решил Ионов.

Немедленно навстречу афганцам и китайца были направлены подполковник Юденич (будущий покоритель Эрзерума в годы Первой мировой войны) – по реке Гунт и капитана Скерского – по реке Шахдаре, до впадения обеих рек в Пяндж. В ту же сторону был выслан казачий разъезд капитана Александровича.

Сам Ионов с частью отряда двинулся в сторону афганского укрепления. 12 июля в рукопашной схватке он захватил афганский пост у Сума-Таша около озера Яшилькуль в долине реки Аличур.

Начальнику поста капитану Гулям-Хайдер-хану было предложено покинуть российскую территорию, однако последний уперся, утверждая, что эта территория принадлежит Афганистану, и в свою очередь потребовал русских покинуть ее. После нескольких часов переговоров соглашения не было достигнуто, Ионов приказал своим солдатам обезоружить афганцев, завязалась рукопашная схватка, в которой были убиты капитан Гулям-Хайдер-хан и семь афганских солдат, остальные бежали. С нашей стороны было ранено три казака.

Во время экспедиции Ионовым было организовано управление населением Памира. В качестве заведующего памирским населением был назначен хорошо известный нам подполковник Громбчевский. Помимо геодезической разведки топографы отряда впервые провели и фотосъемку ландшафтов Памира.

25 июля Ионов двинулся в обратный путь к верховьям Амударьи (Мургабу). Здесь, на месте прежнего бивуака, он заложил укрепление и выслал капитана Скерского с полусотней казаков для рекогносцировки отдаленных районов Памира, где снова появились китайцы.

По возвращении отряда в августе в Фергану на Шаджане было возведено пограничное укрепление – Шаджанский пост, где оставлено 250 человек под командованием капитана Генштаба Поликарпа Кузнецова. Вскоре Кузнецов успокоил китайцев относительно неприкосновенности их территории и наладил с ними мирные отношения.

Увы, несмотря на все старания, Ионову так и не удалось полностью закрепить права России на Памир. Вскоре после его ухода здесь снова начали появляться маньчжурско-китайские отряды. Афганцы, оставаясь в Шигнане, Вахане и Рушане, по-прежнему чинили грабеж и насилие над памирцами. Однако создание постоянного Шаджанского отряда и наделение капитана Кузнецова правами уездного начальника с определением границ его действия («На востоке Сарыкольским хребтом, на юге озером Зоркуль и хребтом Кухибаланд (Гиндукуш), на западе владениями Рушана и Шугнана») продемонстрировало Пекину, Кабулу и, самое главное, Лондону, что Россия пришла в Памир всерьез и надолго.

Зима 1892 года прошла на Памире спокойно. Но весной следующего афганцы начали стягивать войска к границам Бухары и производить рекогносцировки в Шигнане и Рушане, собирая с местного населения незаконную подать. Для прекращения произвола афганцев в этот район был послан штабс-капитан Ванновский с двумя офицерами и десятью солдатами.

30 августа произошла перестрелка между отрядом Ванновского с афганцами. Но затем к афганцам прибыло подкрепление, и Ванновский был вынужден отступить к селению Бачув. Получив его тревожное донесение, Ионов, организовав летучий отряд из 20 казаков и 20 пехотинцев, поспешил на помощь. Тем временем Ванновский, избегая вооруженного столкновения с афганцами, через перевал Баджур (Биджаф) отошел в долину Язгулем.

Хотя Ионов стремился очистить регион от афганцев мирным путем, но само его появление испугало афганцев, и они уже вели себя более сдержанно. Ионов создал наблюдательный пост для охраны населения княжества Рушан и поручил начальнику Рушанского разъезда ограждать рушанцев от притеснений афганцев.

После ухода летучего отряда на Алай положение вновь ухудшилось. Афганцы вернулись и начали притеснять памирцев за симпатии к русским.

Однако благодаря разъяснительной работе начальника отряда капитана Зайцева местное население было осведомлено о готовящемся проекте разграничения границ, по которому все жители правого берега Пянджа должны были перейти под власть России. Поэтому памирцы начали массово перебираться на правый берег.

После ухода отряда Ионова маньчжурские войска в свою очередь стали восстанавливать свои прежние разрушенные крепости и притеснять кочевников-киргизов.

В итоге, вняв настойчивым требованиям туркестанского генерал-губернатора Вревского, император Александр III дал указание направить летом 1894 года в западные районы Памира специальный отряд под командованием только что получившего генерал-майорские погоны Ионова. Одновременно в долины рек Шахдары и Гунта также были направлены рекогносцировочные отряды. Для обеспечения этих отрядов провиантом и связью с Мургабом были созданы промежуточные посты. Узнав о приближении наших отрядов, афганцы пытались насильно переправить население Шигнана и Рушана с имуществом на левый берег Пянджа, что вызвало противодействие.

В августе 1894 года отряд Ионова прибыл в княжество Шигнан. Узнав об этом, афганцы бежали на левый берег Пянджа.

Между тем английское правительство под разными дипломатическими предлогами затягивало решение «Памирского вопроса». Так и не дождавшись окончания переговоров, Ионов 15 сентября возвратился на Восточный Памир. После этого англичане спровоцировали очередной набег афганцев, после чего началось массовое бегство населения в пределы Восточного Памира.

Действия афганцев, подстрекаемых английскими агентами, вызвали опасения туркестанского генерал-губернатора, который слал тревожные телеграммы в столицу. В результате в начале мая 1895 года Александр III велел направить в Шигнан и Рушан для охраны местного населения казачьи разъезды. С прибытием казаков афганские войска, по своему обыкновению, спешно со всем награбленным добром бежали на левый берег.

Время диктовало необходимость решения вопроса границ Памира. Начавшиеся переговоры Англии с Россией продолжались около двух лет, причем российская сторона проявила неуступчивость в отношении самой южной части границы, настаивая на неукоснительном соблюдении соглашения 1873 года.

Наверное, неопределенность по Памиру могла продолжаться еще очень долго, но англичане заволновались из-за кризиса в княжестве Читрал, располагавшегося на границе Памира и Гиндукуша. Там после смерти престарелого Аман-аль-Мулюка вспыхнула нешуточная борьба за трон между его шестнадцатью сыновьями. За три года в Читрале последовательно сменилось пять правителей. При этом само княжество явно тяготело к России. Находившийся в Гилгите полковник Даренд слал тревожные письма: «Сейчас, когда на Памире существует пост русских, Читрал в анархии – сосед слишком опасный для нас, и слишком соблазнительное поле для российских интриг и вмешательств, которые нам придется терпеть».

В те дни петербургская политическая и экономическая газета «Свет», выражая позицию российского генералитета и офицерства, писала: «Говоря о военной магистрали, которая уже строится и пройдет на юг через Памир, и безопасности имперского российского флага, который будет поднят над Памиром и Гиндукушским хребтом, необходимо, чтобы Читрал был взят под защиту царя».

В это время наши министры и советники, встревоженные действиями Даренда и Янгхазбенда, аннексией Хунзы и Нагара, отчаянно спорили, какие действия следует предпринять России в памирском регионе. «Ястребы» во главе с военным министром Ванновским убеждали решить дело оружием, но «голуби» во главе с министром иностранных дел Гирсом убедили отдать приоритет дипломатическим решениям.

Впрочем, 1892 году к власти в Англии вернулись либералы и обстановка несколько разрядилась. Английское правительство уже в четвертый раз возглавил Уильям Гладстон.

К ужасу лондонского истеблишмента, престарелый премьер-министр полностью вскоре попал под влияние… русской писательницы Ольги Новиковой. Мало того что энергичная дама не скрывала своего участия в Союза русского народа и Русской монархической партии, Новикова печатала в ведущих английских газетах статьи об англо-русских отношениях, активно дискутировала по вопросам Большой Игры, при этом не скрывая, что «играет» за российскую сторону. Более того, Новикова содержала в Лондоне светский салон, куда собирались все сливки британского общества во главе с ее верным поклонником Гладстоном. Там Новикова выступала посредником в непростых отношениях между российскими и английскими политиками. Разумеется, деятельность Новиковой всемерно поддерживали наше Министерство иностранных дел и лично император Александр III. Вне всяких сомнений, писательница являлась нашим агентом влияния, тем более что разведкой всю жизнь занимался и ее старший брат – генерал от кавалерии Александр Киреев. Об агентурной деятельности Новиковой были прекрасно осведомлены и англичане. Но полная психологическая зависимость Гладстона от русской дамы связывала руки многочисленным недругам.

Именно Новикова настойчиво убеждала Гладстона решить дело на Памире миром между двумя державами. Гладстон был не против, но боялся, что его не поймут даже однопартийцы, не говоря об оппозиционерах консерваторах.

Пока Новикова нашептывала премьеру свое видение проблемы в одно ухо, в другое – его стращал министр иностранных дел Росбери:

– Вопросы Памира и в особенности Читрала достигли уже переломной точки, и правительство не может оставаться пассивным! Если промедлим, русские пошлют казаков в Читрал, и тогда нам останется только кусать локти! Что вы намереваетесь делать?

– Сейчас я намереваюсь поспать! – отозвался 83-летний Гладстон и захрапел.

Проснувшись, он недоуменно посмотрел на все еще сидящего напротив министра иностранных дел, а затем, вспомнив, о чем шла речь, вяло махнул рукой:

– Попробуйте договориться с Петербургом на совместную пограничную комиссию.

После чего снова сомкнул очи.

Покинув кабинета премьера, Росбери разразился столь изощрённой бранью, которой бы позавидовал последний кучер кеба, через слово поминая и ненавистную Новикову.

Тем временем в Читрале продолжалась кровавая борьба за трон. Возможно, все бы там рано или поздно закончилось, как всегда при династических разборках, – победил бы сильнейший, но княжество Читрал имело стратегическое значение и для России, и для Англии. Именно в Читрале сходились дороги на Большой и Малый Памир. А поэтому за происходящим в Читрале внимательно следили как в Лондоне, так и в Петербурге.

Сам Читрал, включавший крепость-дворец правителя и несколько десятков мелких селений, располагался на западном берегу реки Читрал (Кунар) у подножия самой величественной вершины Гиндукуша Тирич-Мир (7708 метров). Места здесь были настолько дикими, потому что на протяжении долгих веков сюда не совал нос ни один завоеватель. Но когда-то все меняется.

От Гилгита на восток вела в Читрал одна узкая двухсотмильная тропа с крутыми подъемами. Двигаться по тропе небезопасно, так как то там, то здесь она вдруг начинает сползать в пропасть или сверху на тропу внезапно обрушивается каменная осыпь. Если летом по тропе еще можно передвигаться, то зимой она становится абсолютно непроходимой из-за глубоких снегов.

Сама крепость Читрал возвышается над излучиной реки. Стены, сложенные из массивных каменных блоков, имели двадцать пять футов высоты и восемь футов толщины. По углам высились четыре квадратные башни на двадцать футов выше стен. Еще одна, предназначенная для защиты водозабора, была выдвинута к самой реке.

После смерти Аман-аль-Мулюка первым из наследников трон захватил его сын Афзул, который случайно оказался тогда в Читрале. Он немедленно принялся истреблять многочисленных сводных братьев. Но законным наследником трона был его старший брат Низам, который в то время находился далеко – охотился в Ясине. Афзул с большим отрядом отправился на охоту за Низамом. Но Низам оказался проворнее и сбежал в Гилгит, где попросил убежища у англичан. В этот момент в бой вступил третий соперник – дядюшка Шер, брат покойного правителя, который долго жил в изгнании в Кабуле. Шера поддерживали афганцы, весьма заинтересованные делами соседнего Читрала. Поощряемый афганским эмиром Шер с группой сторонников тайно пробрался в столицу. Там он хитростью выманил Афзула к воротам крепости и зарезал племянника. Жители Читрала присягнули на верность новому претенденту на трон, но правление Шера долго не продлилось.

Когда весть о смерти младшего брата достигла Гилгита, Низам немедленно выступил в поход, намереваясь вырвать у дяди неотъемлемое право на власть в Читрале. Теперь он пользовался поддержкой англичан, которые к тому времени решили предпочесть его Шеру или кому-либо еще. По мере продвижения на запад к нему присоединилось множество читральцев, включая отряд в 1200 штыков, высланный против него Шером. За время недолгого правления последнего они уже узнали цену его экстравагантным обещаниям домов, земли, богатства и красивых жен для всех. Видя безнадежность перспективы спасения трона, Шер сбежал назад в Афганистан. Войдя в столицу, торжествующий Низам немедленно объявил себя законным преемником отца. Его правление было сразу же признано англичанами, которые рады были видеть своего человека на троне и восстановленную в Читрале стабильность.

– Еще одна дверь, ведущая в Индию, захлопнулась у русских перед их носом! – пафосно провозгласил вице-король Индии маркиз Лансдаун.

Но радость маркиза была недолгой.

Не прошло и года, как в Читрале началась новая смута.

На этот раз началось с того, что во время совместной прогулки властвующего князя Низама зарезал его сводный брат Амир. Вообще-то Низам сам хотел прирезать подозрительного братца, но тот его опередил. Разумеется, что, вытерев кровь со своего кривого кинжала, Амир тут же провозгласил себя властителем Читрала. Первым делом он вызвал английского политического советника лейтенанта Гордона и заявил:

– Вы готовы признать мое правление?

У ног узурпатора валялась отрезанная голова Низама с закатившимися глазами.

Зная, что узурпатора Амира признавать правителем в Калькутте не станут, Гордон замялся:

– Столь важные решения вправе принимать лишь вице-король, и надо ждать ответа.

– Вам не удастся меня обмануть, – нахмурился Амир. – Вы англичане очень хитрые, но я вижу вас насквозь! Сейчас вы хотите затянуть время и собрать против меня армию! Но я этого не допущу!

Вскоре действительно стало известно, что Амир лихорадочно ищет союзников против англичан.

Гордон был перепуган: а вдруг непредсказуемый Амир обратиться за помощью к русским и те согласятся!

Но Амир допустил роковую ошибку и обратился не в Ташкент, а к правителю соседнего южного княжества Сват Умра-хану.

Вскоре в Гилгит пришла весть, что новый союзник Амира готовится выступить в Читрал с трехтысячной армией горцев-пуштунов. Но хитрый Умра-хан затевал поход не для помощи Амиру, он мечтал присоединить Читрал к своему княжеству.

Увы, дверь, которую якобы прикрыл маркиз Лансдаун, снова открылась навстречу русским. Поэтому проблему надо было срочно решать.

В ближайшем английском опорном пункте Гилгит старшим на тот момент оказался армейский врач майор Джордж Робертсон.

Получив тревожное письмо Гордона, он не стал терять время. Собрав все, что было под рукой – четыре сотни стрелков, он выступил с ними на Читрал. Все было сделано столь стремительно, что Амир был захвачен врасплох. Прибыв в Читрал, Робертсон согнал братоубийцу с трона, а вместо него посадил туда двенадцатилетнего Шуджи уль-Мулька – младшего сына старого князя, учредив за ним строгий контроль.

Умар-хану он направил строгое предупреждение, чтобы тот повернул домой.

Казалось, дело сделано, но неожиданно из Афганистана вернулся бежавший туда уже известный нам дядюшка Шер. Он быстро договорился о союзе с Умра-ханом, которому пообещал часть земель на юге.

Ситуация мгновенно переменилась. Поэтому Робертсон затворился в Читрале, надеясь отсидеться за его мощными каменными стенами.

Возможно, Робертс прекрасно разбирался в полевой хирургии, но никак не в особенностях обычаев. А населявшие Читрал калаши были народом маленьким, но гордым. Обладатели белокурых волос и синих глаз, они считали себя потомками воинов Александра Македонского

Калаши с презрением отвергли ислам, оставшись верными своим языческим богам, которым приносили в жертву коз, коров и овец, а на алтарях оставляли вино для самого любимого – бога винограда Индры. Калаши верили, что души предков вселяются в ворон, а потому всегда, в знак сердечной заботы, кормили их только с левой руки.

Робертс же повел себя недальновидно, он приказал выкинуть гниющие куски мяса с алтарей и главное – разогнал местных ворон. Размещение на постой в княжеском дворе англичан, сикхов и кашмирцев и неуважение к воронам калаши восприняли как попрание святынь.

В начале марта 1895 года в крепости узнали, что к Читралу приближается Шер с большим отрядом сторонников. Не будучи строевым офицером, Робертс не удосужился даже провести разведку.

– Я не воин, а политический советник, – сказал он вызванному капитану Колину Кемпбеллу, – а потому поручаю вам выйти из крепости и разбить толпу диких горцев!

Кемпбелл вышел навстречу Шеру с небольшим отрядом и попал в западню. Воины Шера атаковали отряд англичан со всех сторон. Понеся тяжелейшие потери (около тридцати убитых и еще больше раненых), Кемпбелл вернулся в крепость. Сам он был тяжело ранен и более командовать уже не мог.

Но и это еще не все! Практически в это же время еще один английский отряд, пытавшийся доставить в Читрал боеприпасы, был также перехвачен читральцами. Шер окружил англичан на развалинах заброшенного селения. Вскоре он прислал им парламентера, сообщив, что он заключил мир с Робертсоном в Читрале и война окончилась. В знак наступившего мира Шер предложил организовать праздник и конные игры. Англичане на это согласились. В самый разгар праздника, когда читральцы демонстрировали гостям свои танцы, они неожиданно схватили английских офицеров. Солдаты-кашмирцы открыли было беспорядочную стрельбу, но было уже поздно. Прикрывшись офицерами, воины Шера приблизились к растерявшимся кашмирцам и кинулись на них с саблями и пиками. Вскоре многие были убиты, а остальные пленены. Кроме того, были захвачены все боеприпасы.

Вскоре Робертсон был осажден воинственными потомками Александра Македонского. Ситуация складывалась скверная. Вооруженные современными винтовками, калаши не давали возможности англичанам даже высунуться из-за стен. Так как крепость окружали высокие деревья, засевшие там стрелки-калаши легко простреливали даже внутренний двор. К тому же у Робертсона было совсем немного продовольствия.

Любопытно, но у англичан не оказалось даже флага. Поэтому они сшили некое его подобие из разноцветных лоскутьев и подняли над башней.

Последней надеждой Робертсона были гонцы, которых он ночью успел отправить с вестью о своем критическом положении.

Однако читральцы крепость штурмовать все не решались, ограничиваясь ее обстрелом. Предложил Шер и переговоры. Он пообещал оставить всех в живых, но потребовал, чтобы англичане сдали все оружие и навсегда покинули Читрал. Зная о вероломстве горцев, Робертсон на это не согласился.

После этого осаждающие предприняли несколько атак на крепость, включая попытку поджога. Но все атаки были отбиты.

7 апреля калаши сумели поджечь деревянную башню. С огромным трудом пожар удалось потушить только через пять часов.

После этого осаждающие предприняли подкоп. Звуки ударов мотыг они заглушали какофонией труб и оскорбительными криками в адрес англичан. Но те все равно услышали характерные звуки. Так как подкоп был уже совсем рядом со стеной и уничтожить контрвзрывом его было опасно, Робертсон решился на вылазку.

Ночью во главе сотни сикхов и кашмирцев он вырвался через открытые ворота и атаковал ближайшее укрепление-беседку, где начинался подкоп. Противник был застигнут врасплох. Найдя вход в туннель, Робертсон приказал переколоть штыками всех выбиравшихся из подкопа калашей. Заготовленной для подрыва крепости взрывчаткой англичане взорвали туннель, после чего потеряв с десяток солдат, вернулись в крепость. Вернувшиеся сикхи наперебой рассказывали, сколько врагов перебили, демонстрируя свои запятнанные кровью штыки и обожженные лица.

В это время два английских отряда пытались прорваться в Читрал с юга и с востока. Когда весть об осаде гарнизона Робертса достигла Индии, там отнеслись к этому спокойно: мол, за такими стенами можно сидеть до скончания века. Но когда Робертсон начал слать панические письма, стало понятно, что дела действительно плохи.

– За читральским кризисом стоят русские, поэтому нынешняя карательная экспедиция должна рассматриваться как репетиция нашего противостояния возможным покушениям России на северные границы Индии! – заявил вице-король Генри Лансдаун.

Передовой карательный отряд возглавил опытный пограничник полковник Джеймс Келли. В него вошло более четырех сотен гуркхов и сорок кашмирских саперов с двумя горными пушками. Чуть позднее к ним присоединилась тысяча ополченцев из Хунзы и Нагара. Последние были вооружены кое-как, зато были прирожденными альпинистами. Чтобы не путать своих с чужими, всем на шапках велели повязать красные ленты. 23 марта отряд Келли выступил из Гелита.

Неделей позже из Пешавара на север двинулись главные силы – пятнадцатитысячный корпус генерал-майора Роберта Лоу (три пехотные бригады, два конных эскадрона, четыре батареи горных пушек и вспомогательные подразделения). В качестве специального корреспондента «Таймс» с корпусом Лоу отправился и капитан Янгхазбенд, некогда служивший в Читрале политическим советником и хорошо знавший местность.

Так началась легендарная «Гонка за Читрал», как ее назвали англичане.

Надо отдать должное, двигались англичане стремительно. 3 апреля корпус Лоу взял штурмом высокогорный перевал Малаканд, ведущий в Сват, который удерживали двенадцать тысяч пуштунов Умра-хана. Атака двух колонн вызвало смятение у противника. Они храбро сражались, но в наступление двинулись лучшие полки английской колониальной пехоты – королевские стрелки и гордонские горцы. В результате пуштуны бежали, оставив множество убитых. Английские потери составили семьдесят убитых.

Через два дня передовой эскадрон Лоу атаковал и обратил в бегство двухтысячный отряд противника.

13 апреля батальон авангарда столкнулся с еще большими силами Умра-хана. В этом бою было перебито более шестисот пуштунов.

После этого боевой дух воинов Умра-хана упал. Они еще попытались удержать цитадель и дворец своего правителя в Мунде, но приближение английских войск заставило их сбежать в горы. Над резиденцией Умра-хана был поднял английский флаг.

Для Лоу все складывалось хорошо. Волновало лишь одно.

– Самое печальное, джентльмены, что все еще нет никаких вестей об осажденном в Читрале гарнизоне, – рассуждал вечером в кругу своих офицеров за стаканом крепкого бренди Лоу. – Возможно, что ни Робертсона, ни его отряда уже может нет в живых и мы прорываемся просто в никуда!

Не было вестей и о продвижении отряда полковника Келли. Впрочем, после захвата цитадели Мунда преградой между корпусом Лоу и двигавшимся с востока отрядом Келли оставался лишь высокогорный заснеженный перевал Ловарай, считавшийся южными воротами в Читрал.

Призвав Янгхазбенда, Лоу вместе с ним исследовал предстоящий путь на карте.

– Как только мы преодолеем Ловарай, начнется наше состязание со временем, ну, быть может, еще немного с Келли! – намекнул командующему Янгхазбенд, понимая, что тот желает быть первым у цели.

Лоу внимательно посмотрел на разведчика:

– Поскольку взоры всей нации сейчас прикованы именно к моему корпусу, мы просто обязаны выполнить свою задачу быстрее и лучше, чем от нас ждут.

Что ж, Лоу даже не скрывал, что стремились оказаться в Читрале первыми.

Тем временем отряд Келли пробивался через горы. Когда колонна пересекла край снегов, движение резко замедлилось. Днем люди страдали от снежной слепоты, медленно карабкаясь вверх через снежные заносы. А ночью, не имея палаток, замерзали от холода и ветра. Не выдержав всего этого, сбежали носильщики-кули. Часть из них поймали, избили и вернули, но теперь за носильщиками приходилось присматривать.

А затем был засыпанный тяжелым снегом перевал Шандур высотой около четырех тысяч метров.

Перетащить через него пушки было просто невозможно – изможденные мулы сорвались в пропасть, едва не утащив за собой орудийные стволы.

На высоте начались обморожения, снег порой доходил до плеч, и проходилось просто пробивать туннели.

Если бы Шандур охраняла хотя бы сотня калашей, они бы с легкостью перебили весь отряд Келли. Но перевал был пуст.

Переведя дух, Келли предпринял новую попутку штурма. Вперед двинулись саперы-пионеры, пробивающие путь для пушек. Затем поволокли сами пушки на самодельных санях. С огромным трудом, но пушки через хребет перетащили. Затем двинулись уже гуркхи и пуштунские стрелки. К концу штурма Шандура почти сотня людей ослепла и обморозилась.

Теперь до Читрала оставалось всего шестьдесят миль. Вскоре читральцы наконец узнали о движении отряда Келли. Навстречу ему были отправлены серьезные силы, но на подходе к Читралу Келли легко разогнал их артиллерийским огнем. В двух суточных переходах от Читрала он все еще ничего не знал о судьбе осажденного Робертсона.

К этому времени осажденные в Читрале доживали свои последние дни. Более половины гарнизона была больна и ранена. Провиант уже закончился, и люди доедали лошадей. Небольшая территория крепости была завалена гниющими трупами животных и нечистотами, которые насыщали воздух невыносимыми миазмами.

В ночь на 18 апреля часовые доложили Робертсону, что кто-то подполз к стене и что-то кричит, но слов не разобрать.

Натянув сапоги, Робертсон поспешил на стену. Вскоре из темноты снова показалась фигура.

– Я комендант крепости! – прокричал Робертсон. – Что вы хотите нам передать?

– Осада крепости снята! – закричал в ответ человек. – Лагерь у крепости пуст!

– Благодарю! – ответствовал Робертсон, от волнения у него дергалась щека.

До утра майор приказал ничего не предпринимать, опасаясь обмана. А с рассветом выслал разведчиков, чтобы разобраться в ситуации. Вскоре те подтвердили, что противник действительно ушел. О причинах ухода никто ничего не знал. Осада, которая продолжалась полтора месяца, закончилась. А вскоре было поручено письмо от Келли, который уведомлял, что будет у крепости завтра.

– Неужели все худшее уже позади! – прочитав письмо, промолвил Робертсон, и в его глазах блеснула слеза.

Как выяснилось, находясь под стенами Читрала, Шер ждал подхода двух тысяч пуштунов, обещанных Умра-ханом. Но Умра-хан, будучи проинформирован о движении с юга корпуса Лоу, в подкреплении отказал. Когда же Шер узнал о переходе через перевал Шандур отряда Келли и потерпел от него поражение, то счел за лучшее убраться от стен Читрала.

Наконец 20 апреля Келли прибыл в Читрал, где его встретили как спасителя. В это время авангард генерала Лоу еще сражался за перевал Ловарай.

Только через неделю с юга в Читрал добрался капитан Янгхазбенд, уехавший вперед без разрешения командующего корпусом. Вечером, празднуя победу, Янгхазбенд с Робертсоном и Келли распили последнюю бутылку бренди. «Гонка на Читрал» была Лоу начисто проиграна, и ему оставалось лишь кусать локти…

Когда весть о спасении гарнизона достигла Лондона, журналисты воспели действия отряда Келли как «один из самых замечательных маршей в истории».

Вскоре в Читрала пришло известие, что Умра-хан также бежал. Загрузив одиннадцать мулов сокровищами своего дворца, он добрался до Афганистана.

Его союзнику Шеру повезло меньше. Вскоре он оказался в руках одного из своих конкурентов-племянников, который сразу посадил дядюшку на цепь и морил голодом, пока не передал англичанам. При передаче Шер плевался и ругался на предавшего его Умра-хана:

– Видеть этого мерзавца не желаю! Он нарушил наши договоренности и сбежал, как трусливая лиса!

Шера англичане отправили в ссылку в Индию.

Лондон торжествовал от неожиданной победы в Читрале.

– Наконец-то мы утерли нос русским! – радовались и консерваторы, и либералы.

Доктор Робертсон вернулся на родину признанным героем, и довольная королева Виктория тут же посвятила его в рыцари. Капитан Келли был назначен адъютантом королевы и получил орден Бани.

Тем временем премьер-министр… чесал свою лысую голову, думая, что делать с Читралом дальше.

Кто-то предлагал его немедленно аннексировать, подобно Хунзы (которую заняли, чтобы защитить от российского вторжения), другие – оставить независимым под властью дружественного правителя. Проблема стала предметом горячих дебатов в военных и политических кругах, и ветераны «наступательной школы» сошлись в бескомпромиссном поединке с ветеранами школы «умелого бездействия».

В конце концов Читрал было решено сохранить как английскую территорию. Там разместили несколько батальонов колониальных войск, артиллерию и саперов. В Петербурге на это даже не прореагировали, там были озабочены окончательным разграничением границ с Англией, и судьба княжества, уже де-факто захваченного англичанами, там никого теперь не интересовала.

В 1893 году из-за китайско-бирманского пограничного вопроса в очередной раз ухудшились отношения между Англией и Китаем. В результате Лондон вынужден был пойти на переговоры с Петербургом по установлению границы российских владений на Памире. Российская сторона проявила завидную принципиальность и неуступчивость, заставив англичан, согласиться с тем, что река Пяндж окончательно объявлялась границей между Афганистаном и Россией. После этого сторонам оставалось только делимитировать участок границы от озера Виктория до Китайской границы.

Для разграничения рубежей были созданы пограничные комиссии. Со стороны Англии комиссию возглавлял генерал-майор Джон Герард. С российской стороны – военный губернатор Ферганской области Туркестанского края генерал-лейтенант Павел Швейковский.

Взаимоотношения русских и англичан, несмотря на отдельные разногласия по вопросу разграничения, были хорошими, с частыми совместными застольями, купаниями в серных источниках и спортивными соревнованиями. Чемпионом Памира по стрельбе стал майор Вахаб, выигравший как винтовочные, так и револьверные стрельбы. Однако командный результат оказался выше у русских офицеров.

На предложения англичан посостязаться в беге русские отказались. В свою очередь, когда наши предложили провести соревнования в джигитовке, рубке лозы, борьбе и кулачному бою, тут уже уклонились англичане. Сошлись на перетягивании каната. В результате англичане были трижды повержены на землю нашими казаками.

Все необходимые работы, связанные с картографированием и демаркацией границы от озера Виктория до китайской границы, были завершены в рекордные сроки.

11 марта 1895 года в Лондоне посол России Георг фон Стааль и министр иностранных дел Англии лорд Кимберли обменялись нотами по вопросу ограничения подвластных им территорий в Средней Азии. В историю дипломатии этот обмен нотами вошел как «Третье русско-английское соглашение по Средней Азии».

Соглашение определяло восточный (бухарский) участок северной границы Афганистана. Сферы влияния России и Англии на восток от озера Зоркуль отныне разделялись пограничной чертой, которая шла от точки на восточной оконечности озера Зоркуль по гребню горной цепи до перевала Орта-Бель, а оттуда далее на восток, примерно чуть южнее параллели озера Зоркуль, затем пограничная черта поворачивала к пункту Кизыл-Рабат, лежащему на реке Оксу, а оттуда далее на восток до смыкания с китайской границей. Река Пяндж становилась отныне пограничной рекой между Афганистаном и Бухарой, между сферой английских и российских интересов. Афганистану отошли бухарские владения к югу от Амударьи, на левом берегу реки Пяндж (округ Дарваз), а к Бухаре присоединялись таджикские округа Рушан и Шигнан, а также часть Вахана, лежащая на правом берегу Пянджа. Остальная часть Вахана, лежавшая выше впадения реки Памир в реку Пяндж, так называемая Вахандарья, осталась за Афганистаном.

Тем самым Россия отделялась узкой полоской афганских владений от Гиндукуша, сохранявшегося в сфере владений Англии. Установленная соглашением пограничная черта должна быть в самое ближайшее время демаркирована русско-английской комиссией.

И наконец, обе стороны обязались не вмешиваться более в политические дела другой стороны: Россия – к югу от разграничительной линии, а Англия – к северу от разграничительной линии.

Демаркация границы на местности была проведена в июле 1895 года. Пограничный столб № 1 был торжественно установлен на восточном берегу озера Зоркуль.

Заключенный между Россией и Англией договор окончательно установил границу между российской Центральной Азией и Восточным Афганистаном. Памирское «окно», так долго волновавшее английских политиков, наконец закрылось. Узкий коридор, раньше никому не принадлежащей территории, простиравшийся в восточном направлении до китайской границы, стал теперь частью Афганистана.

Этот коридор, не превышая в некоторых местах и десяти миль в ширину (минимальное расстояние между Англией и Россией в Центральной Азии), гарантировал, что их границы теперь нигде не соприкоснутся. А значит, не будет повода для дальнейшей конфронтации.

В результате русско-английского соглашения часть Памира отошла к Афганистану, часть – к России, а часть – к Бухарскому эмирату, то есть фактически также к России. Забегая далеко вперед, скажем, что эта граница 1895 года, как южная граница России, просуществовала до 1991 года.

Весной 1896 года результаты делимитации и демаркации границы России с Афганистаном на Памире были ратифицированы правительствами Англии и России. В первом акте Большой Игры было поставлено многоточие… С этого момента на смену первопроходцам и разведчикам обоих держав на Памир пришли регулярные пограничные войска.

Что касается России, то она в данном случае все свои задачи выполнила, получив господство над большей частью Памирского региона. В свою очередь, англичане в определенной мере обезопасили северные границы Индии буферными территориями и были счастливы этим. Классическая Большая Игра в Центральной Азии подошла к своему логическому завершению.

Как сложились судьбы последних героев Большой Игры?

Герой победы при Кушке генерал-лейтенант Александр Виссарионович Комаров спустя пять лет после своего подвига будет зачислен в запас с производством в генералы от инфантерии. Однако в 1896 году вновь вернется на действительную службу с назначением членом Александровского комитета о раненых. В сентябре 1904 года он умрет в Санкт-Петербурге и будет похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

К этому можно добавить, что Комаров пользовался известностью и в ученом мире за свои исследования по этнографии, археологии, орнитологии и энтомологии Кавказа и Закаспийского края. Собранные им в этих областях знания богатые ученые коллекции Комаров незадолго до смерти безвозмездно передал в Тифлисский музей. Любопытно, что лечение Комаровым энтомологией не осталось неоцененным. Через несколько лет в его честь назвали двух обитающих в Туркменистане жуков – корнегрыза Комарова и дровосека Комарова.

Еще одного героя Кушки и Мерва – подполковника Алиханова-Аварского – ждала трагическая судьба. В 1890 году Алиханов-Аварский был возвращен на Кавказ, где командовал батальоном, а затем полком. В 1898 году был произведен в полковники. В 1900 году участвовал в Китайском походе, по окончании которого был произведен в генерал-майоры. Летом 1905 года Алиханов-Аварский был направлен для умиротворения Эриванской губернии, где происходили армяно-татарские столкновения, и, по утверждениям левой прессы, открыто покровительствовал татарам в резне армян. Насколько это было правдой, а не революционной пропагандой, сказать сложно. В декабре 1905 года Алиханов-Аварский был назначен Тифлисским губернатором, а в январе 1906 года – генерал-губернатором Кутаисской губернии. На этих должностях он снискал ненависть революционеров, подавив революционный мятеж в Грузии.

На Алиханова-Аварского было совершено восемь покушений. Во время одного из них он был ранен взрывом бомбы, но в отставку не подал, а после выздоровления заявил:

– Если б я знал, что через десять минут по приезде к месту моего служения я буду убит, и тогда все-таки я поехал бы, а не стал бы искать перевода, чтобы никто не мог сказать, что генерал Алиханова-Аварский испугался смерти!

В начале 1907 года он принял командование Кавказской казачьей дивизией и был производен в генерал-лейтенанты. 3 июля 1907 года в Александрополе дашнакские террористы организовали девятое покушение на Алиханова-Аварского. Генерал возвращался в экипаже из офицерского собрания Кабардинского полка, когда в экипаж были брошены две бомбы. От взрыва погибли Алиханов-Аварский, ехавшие с ним жена и дочь генерала Глебова, а также кучер.

Герой Памирской эпопеи Громбчевский в 1893 году был назначен начальником Ошского уезда Ферганской области и год спустя руководил секретным строительством стратегической колесной дороги на Памире, которая соединила Ферганскую и Алайскую долины, так называемый Старый Памирский тракт.

Построенная саперами под руководством Громбчевского горная дорога позволяла оперативно перебрасывать войска в случае вторжения англичан в регион. В 1895 году Громбчевский был назначен чиновником для особых поручений туркестанского генерал-губернатора и произведен в полковники. Тогда же жил гражданским браком с киргизской красавицей Фатимой-Биби Алиевой, от которой имел дочь Марию, в будущем ставшую скульптором. По свидетельству английского атташе майора Элиота, встречавшегося с Громбчевским в эти годы, тот в своих взглядах и в быту «во многом походил на полумусульманина». Впоследствии Громбчевский служил на Дальнем Востоке, занимая различные должности, и в 1903 году получил чин генерал-майора. Тогда же женился на дочери иркутского купца Вере Компанейцевой. С 1906 года являлся астраханским губернатором и наказным атаманом Астраханского казачьего войска. В 1906 году Громбчевский был произведен в генерал-лейтенанты с увольнением от службы за болезнью. Будучи человеком деятельным, в последующие годы он управлял гражданской частью КВЖД и в 1910 году вернулся в Варшаву. С началом Первой мировой войны Громбчевский снова поступил на службу, но участия в боевых действиях не принимал. Во время Гражданской войны был командирован генералом Деникиным на Дальний Восток с миссией к адмиралу Колчаку. После разгрома Колчака вернулся в Варшаву. Там бывший разведчик работал в Институте метеорологии, читал лекции по военной географии в польских военно-учебных заведениях и умер в 1926 году.

Герой Памира полковник Ионов в 1893 году был назначен начальником Алайского резерва и войск, расположенных за Алаем и на Памире. Год спустя произведен в генерал-майоры и назначен начальником пехотной бригады. Затем занимал разные должности, а перед отставкой в 1912 году был губернатором Семиреченской области, командующим местными войсками и наказным атаманом Семиреченского казачьего войска.

По одним данным, в годы Гражданской войны Ионов участвовал в Белом движении и в начале 20-х годов был убит под Кульджой в бою с отрядами Красной армии. По другим – принял советскую власть, в последние годы жизни преподавал в одном из пехотных училищ Красной армии и умер в 1924 году.

Что касается генерал-губернатора Туркестана барона Вревского, то в награду за туркестанскую службу и покорение Памира он был произведен в генералы от инфантерии и назначен членом Военного совета. В январе 1906 года, «согласно прошению», Вревский окончательно ушел с военной службы и уехал на отдых во Францию, где благополучно и умер в 1910 году.

Один из первых английских разведчиков на Памире Ний Илеяс в последующие годы занимался урегулированием пограничных вопросов на границах Тибета и Бирмы. В 1891 году был назначен генеральным консулом в Хорасан. Впоследствии перевел и подготовил к изданию средневековую историю моголов. Умер в 1896 году. Труды Ния Илеяса были долгое время неизвестны из-за того, что хранились в секретных архивах.

Что касается дальнейшей судьбы Янгхазбенда, то в 1903 году лорд Керзон назначил его главой Тибетской пограничной комиссии. В 1903–1904 годах Янгхазбенд возглавил Тибетскую военную экспедицию. Вторгнувшись в Тибет, он расстрелял из пулеметов более пяти тысяч мирно протестовавших монахов. За это преступление Янгхазбенд получил орден Индийской империи и титул рыцаря-командора.

Вскоре после устроенной резни Янгхазбенд испытал некий духовный катарсис, который наполнил его «любовь ко всему миру» и убедил, что «люди в душе божественны». Что и говорить, действительно великое прозрение после убийства тысяч и тысяч людей!

Тогда же Янгхазбенд женился на дочери члена парламента Хелен Августе Магниак, чем обеспечил себе дальнейшую политическую карьеру.

В 1906 году Янгхазбенд поселился в Кашмире в качестве британского представителя, а затем вернулся в Англию. В 1908 году получил чин подполковника. В 1919 году был избран президентом Королевского географического общества, а два года спустя стал председателем комитета по горе Эверест, приложив немалые усилия, чтобы первым восходителем на высшую точку мира стал англичанин Мэллори.

В своих воспоминаниях Янгхазбенд много рассуждал о высоких материях, кодексе чести джентльмена, которому в Большой Игре якобы неукоснительно следовали английские офицеры, и дикости нравов их русских коллег. При этом о своей подлости, едва не стоившей жизни капитану Громбчевскому и его казакам, он почему-то не написал…

С годами Янгхазбенд стал убежденным спиритуалистом, верил в силу неких космических лучей и утверждал, что по нашей планете бродят инопланетяне с полупрозрачной плотью. Старый маразматик писал книги о жизни на звездах, о воплощениях вечного духа. На старости лет Янгхазбенд неожиданно уверовал в свободную любовь, считая брак пережитком и дикостью. В июле 1942 года Янгхазбенд, окончательно свихнувшись на сексе и «зеленых человечках», умер от сердечного приступа.

Большая Игра – именно так называли политики минувших эпох стратегическое противостояние России и Англии в Средней Азии в XVIII–XIX веках. Во второй половине XIX века вектор противостояния значительно сместился на восток и юг в районы Алтая, Тянь-Шаня, Памира и Тибета.

Русский военный историк Антон Керсновский писал: «За какие-нибудь тридцать лет из скромных, как бы забытых степных гарнизонных войск создались войска, в которых служить стало завидной честью. Войска, закаленные в тридцатилетней боевой школе, где каждая рота, каждый взвод решали российскую великодержавную задачу. Их было немного – двадцать линейных батальонов, высоко державших свои знамена в покоренном ими для России краю, привыкших всегда встречать эти знамена громовым «ура!». И это их «ура!» неслось за горы и моря, за многие тысячи верст заставляло трепетать мировую державу – Британскую империю, заставляло ее все время держать в полной боевой готовности двухсоттысячную англо-индийскую армию из страха перед теми двадцатью батальонами, доказавшими, что для них нет ничего невозможного».

Именно в ходе Большой Игры заявили о себе такие исторические фигуры, как Котляревский и Паскевич, Муравьев-Карский и Грибоедов, Перовский и граф Игнатьев, Черняев и Столетов, Кауфман и Скобелев, Комаров, Верещагин и Семенов-Тян-Шанский, Пржевальский и Мушкетов, блестящая плеяды российских разведчиков, генералов и офицеров, картографов и геодезистов, геологов и ботаников, казаков и солдат. Именно в ходе Большой Игры стали доступными среднеазиатские степи и пустыни, были открыты и изучены Тянь-Шань и Гиндукуш, Памир и Тибет. Россия присоединила к себе слабозаселенный и отсталый Туркестан, народы которого жили в полном бесправии и нищете.

Как это не покажется странным, но главную пользу из Большой Игры извлекли присоединенные к России народы. Отныне люди забыли, что такое бесконечные феодальные войны, произвол ханов, жуткие казни и этнические чистки, нищета и произвол. Отныне они стали подданными великой империи, со всеми вытекающими из этого последствиями. Кстати, об этом в Азии не забыли и сегодня. Именно поэтому еще в 1995 году на Памире в Хороге (Горно-Бадахшанская область Таджикистана) был поставлен памятник императору Николаю II в честь 100-летней годовщины подписанного им соглашения с Англией по разделу Памира. Что ж, для памирцев это был переломный момент в их истории.

Пытливый читатель уже понял, что автора в данном проекте интересовало участие России в глобальном противостоянии с Англией лишь на начальном (начало XVIII – середина XIX века) и на классическом (60–90-е годы XIX века) этапах Большой Игры. В настоящем издании мы ограничились историей Большой Игры в 1895 года, когда Россия и Англия решили между собой практически все спорные вопросы и границы зон влияния в Центральной Азии были стабилизированы на долгое время.

Почему автор решил остановиться именно на этом периоде?

На взгляд автора, для нас должно быть особенно интересно участие в Большой Игре именно России, так как это часть нашей истории. Во-вторых, именно данное противостояние в XVIII–XIX веках общепризнанно является классическим, то есть вобравшим в себя все методы и формы Большой Игры. Поэтому, поняв основные механизмы событий того времени, мы без особого труда разберемся и в реалиях сегодняшних дней.

Автор нисколько не претендует на полное и исчерпывающее описание даже обозначенного отрезка Большой Игры. Она была слишком сложна и многомерна. Он лишь попытался рассказать, как началось имперское движение России на юго-восток, как оно происходило, кто и как этому противодействовал и как это противодействие влияло на всю российскую историю. Что касается остального, то пусть это исследуют и описывают другие историки и писатели.

Ну а что происходило на политических ристалищах после 1895 года? Неужели старые противники мгновенно забыли о своих вековых амбициях? Конечно нет! Большая Игра продолжилась, причем охватывая все большие и большие пространства.

Английские реваншисты уже на следующий день после заключения договора 1895 года потребовали пересмотра этих границ и уничтожения в перспективе самой России, считая, что заключенный договор – это всего лишь передышка перед неизбежным будущим раундом Большой Игрой. Недаром именно в это время Редьярд Киплинг написал строки, которые офицеры в английских колониальных полках традиционно произносили как тост:

Дело в том, что продвижение России в это же время к незамерзающим портам Тихого океана многие в Лондоне восприняли как очередную попытку подобраться к Индии, на сей раз с северо-востока. Это была уже настоящая политическая шизофрения, в которую нормальному человеку трудно поверить! Но так было! Исходя из своих умозаключений, в Англии готовили планы нападения на Уссурийский край и устье Амура, желательно в союзе с Китаем и Японией. В ответ во Владивостоке начала работу специальная комиссия по рассмотрению сценариев действий крейсеров-рейдеров на море против английского флота. Но опять вступили в бой дипломаты двух стран, и напряженность удалось снять.

Большая Игра в начале ХХ века несколько видоизменилась (как сегодня говорят, переформатировалась), но продолжилась, причем с еще большим ожесточением и в значительно большем масштабе.

Прежде всего, продолжали изучать Центрально-Азиатский регион как возможный театр военных действий военные разведчики. Одним из самых успешных на этом поприще офицеров стал А.Е. Снесарев, который исследовал Афганистан, Бухару, Кашгарию, Памир, Персию и Северную Индию, опубликовав ряд статей и книг, имевших не только военно-политическое, но и общенаучное значение.

В 1900 году были получены сведения о планах Англии создать на территории памирских княжеств Рушан, Шигнан, Вахан и Зебакан «независимое государство» под управлением английского агента Мардан Али Шаха. Операция должны были осуществить афганские и английские войска. Но в последний момент афганцы, не без усилий российской дипломатии и разведки, отказались от всех ранних договоренностей. В результате английские полки, выдвинутые вперед, оказались блокированы выпавшим снегом. В ответ были приведены в готовность войска Туркестанского военного округа, и англичане ушли ни с чем.

Не успокоились англичане и в отношении Тибета и Кашгарии. Узнав об экспедициях Пржевальского и Козлова и опасаясь влияния пророссийского министра далай-ламы XIII Агвана Доржиева, в 1904 году англичане вторглись в Тибет и захватили Лхасу. Далай-лама бежал в Монголию, где обсуждал с русскими разведчиками планы эмиграции в Бурятию. К сожалению, после поражения в Русско-японской войне Петербург отказал далай-ламе в предоставлении политического убежища. После этого в отношении Тибета обе империи договорились поддерживать его независимость и нейтральность, вступая в отношения с далай-ламой исключительно при посредничестве китайского правительства.

В начале ХХ века на востоке Азии серьезным игроком стала Япония, что привело к неудачной для нас Русско-японской войне. При этом Англия, разумеется, играла за японцев.

После нашего проигрыша в войне 1904–1905 годов и последовавшей вслед за этим революцией (также в значительной мере инспирированной из Лондона) англичанам удалось остановить дальнейшее расширение России на Дальнем Востоке.

Решив все свои задачи с Россией – обезопасив Индию и остановив наше продвижение на Восток, Англия решила заняться устранением набиравшей мощь Германской империи. В тот момент Германия активно пытались стать еще одним участником Большой Игры, о чем говорили захват немцами колоний в Африке и Китае и грандиозные планы по строительству Багдадской железной дороги и ее ответвления на Тегеран.

Для того чтобы остановить Германию, Англии нужны были союзники – Франция и Россия.

Немаловажную роль в позиции Англии сыграло и то, что еще в 1892 году Россия заключила военный союз с Францией. Это стало настоящим шоком для Лондона, ведь между Францией и Англией на тот момент имелись серьезные противоречия, вызванные столкновениями колониальных интересов. Одним из пунктов русско-французского договора значилось, что если Англия нападет на Францию, то Россия двинет свои войска на Афганистан и Индию. В свою очередь, если Англия нападет на Россию, Франция должна была сосредоточить войска на побережье пролива Ла-Манш и создать угрозу высадки десанта в Англии.

Надо признать, что, несмотря на то что по договоренности с Лондоном, Афганистан являлся якобы нейтральной «буферной» страной между владениями двух держав, и Англия и Россия не оставляли надежд склонить его в свою сторону. Поэтому российская дипломатия постоянно предприняла попытки наладить прямые отношения с Кабулом. Продолжалась борьба и за влияние в Персии, где мы одержали победу, когда шах назначил казачьего полковника Ляхова военным губернатором Тегерана с диктаторскими полномочиями, фактически передав ему всю военную власть в государстве. Сама же Персия была к началу ХХ века разделена на две сферы влияния: северную – российскую и южную – английскую.

Все вышеперечисленные факторы привели к тому, что в 1907 году была подписана англо-российская конвенция, которая окончательно определила сферы влияния обеих империй. Россия признавала протекторат Великобритании над Афганистаном и обязалась не входить в прямые дипломатические отношения с афганским эмиром. Тибет признавался китайским, а Персия делилась уже на три части: север – русский, юг – английский, центр – нейтральный. Центральная Азия оставалась за Петербургом.

Классическая Большая Игра полтора века держала в напряжении всю Европу и почти всю Азию. Надо признать, что многолетние усилия двух империй помогли, почти не прибегая к силе, решать неразрешимые вопросы о сферах влияния каждой из них, включая самые конфликтные направления, примирить непримиримые интересы. «Ястребов» с каждой стороны хватало, но верх взяли терпение, здравый смысл, желание находить компромиссы. Большая Игра обогатила дипломатическую практику такими понятиями, как «государство-буфер», «естественная граница», «разрядка», «согласие», «сфера влияния», до того отсутствовавшими в понятийном аппарате международных отношений.

Кроме того, англо-российская конференция 1907 года явилась началом формирования нового военно-политического союза – Антанты. При этом Россия с подачи тогдашнего министра иностранных дел Извольского пошла на ряд серьезных уступок. Большая часть российского генералитета выступала категорически против данного союза, в котором видели опасность для России. Англичанка, она же всегда гадит! Так генерал А.Е. Снесарев в 1907 году публично выступил с доказательствами нецелесообразности заключения Российской империей союзнического договора с Англией. По его мнению, дело шло к подготовке очередной европейской войны, в которую Англия совместно с Францией втягивала Россию. Увы, к мнению профессионалов Большой Игры тогда не прислушались.

Результатом стали втягивание нас в совершенно ненужную нам войну с Германией и Австрией в 1914 году, тяжелейшие потери, экономический кризис и уничтожение самой Российской империи в революциях 1917 года.

Кстати, Февральская революция 1917 года произошла при самом активном участии англичан. Английский агент Райнер организовал убийство Распутина, а посол Бьюкенен вообще считается главным дирижером всех революционных событий в России в 1917 году. В данном случае Англия устраняла Россию с геополитического ристалища уже не только из-за вечной боязни за Индию, но и за Дарданеллы, которые по секретному соглашению Антанты Россия должна была занять после окончания Первой мировой войны. Поэтому и революции 1917 года, и последующую братоубийственную Гражданскую войну следует считать несомненным успехом Англии в ее противостоянии с Россией.

Вполне предсказуемо, воспользовавшись уходом России с ринга Большой Игры, Англия сразу же перешла в наступление на Востоке. Уже в 1919 году началось очередное английское вторжение в Афганистан.

Но до конца сломить нас в начале ХХ века не удалось. Несмотря на все трудности, новое правительство Советской России сохранило Среднюю Азию в сфере своего влияния. После разгрома басмаческого движения Большая Игра в нашей части Центральной Азии начала понемногу оживать. При поддержке Советской России в Персии появилась Гилянская советская республика.

В годы Второй мировой войны СССР и Англия совершили совместный раздел Ирана. Тогда Южный Иран оккупировала Англия, а в Северном появились просоветские Мехабадская республика и Демократическая Республика Азербайджан.

Наиболее известным нашим шагом в ходе послевоенной Большой Игры были введение ограниченного контингента советских войск в Афганистан в 1979 году и пребывание их там до 1989 года. За выводом наших войск последовало вполне предсказуемое падение и просоветского правительства.

Получение в 1991 году независимости четырьмя бывшими советскими республиками Средней Азии (Киргизия, Таджикистан, Туркмения, Узбекистан) и Казахстаном привело к явному оживлению современной Большой Игры. После террористических актов в США 11 сентября 2001 года принято говорить о начале Новой Большой игры, поскольку идеологией нового противостояния становится борьба против террористической угрозы, которая цинично прикрывает борьбу за сферы влияния и сырьевые ресурсы в Центральной Азии. Активными участниками Новой Большой Игры являются помимо Англии США, Индия и Китай. В 2001 году Россия и Китай объединили свои усилия в рамках ШОС, а затем в 2009 году и в рамках БРИКС. Развитие событий показало, что Китай использует эти организации для распространения своего доминирования и определенного вытеснения конкурентов с постсоветского пространства в Центральной Азии. Кровавые события в Узбекистане в мае 2005 году и в январе 2022 года в Казахстане являются ответной попыткой США и Англии раскачать политическую ситуацию в Центральной Азии, чтобы подорвать авторитет Китая и России.

Ни для кого не секрет, что Центральная Азия располагает фантастическими запасами нефти и природного газа, золотом, серебром, медью, цинком, свинцом, железной рудой, углем и хлопком. Поэтому в Вашингтоне упорно не желают уступить кому-то другому такое богатство.

Кроме того, Средняя Азия рассматривается сегодня как регион противостояния исламских сил: шиитского Ирана против ваххабитской Саудовской Аравии, а также суннитской Турции, рассчитывающей на объединение с тюркоязычными странами – бывшими советскими республиками Средней Азии.

К сожалению, Новая Большая Игра сегодня набирает обороты, втягивая в свою орбиту все большее количество стран. Вследствие этого гибнут десятки тысяч людей, сметаются в лица земли города и целые государства.

Последний этап Большой Игры ознаменовался войной в Персидском заливе 1990–1991 годов между США и их союзниками против Ирака (также известная как «Война в заливе»), с невиданным ранее размахом применения авиации и высокоточного оружия, ознаменовавшего начало новой эпохи в военном искусстве

Следующим этапом стало вторжение США и их союзников в Ирак в ходе так называемой «Операция «Иракская свобода» в 2003 году с целью свержения режима Саддама Хусейна. Тогда в результате военных действий американские войска заняли столицу Ирака Багдад, схватили и казнили Саддама Хусейна. Одной из целей вторжения было получение контроля над иракской нефтью.

При этом военная операция США не была одобрена ООН и международным сообществом, но когда это волновало англосаксов в Большой Игре?

Откровенным возвращением к старым методам Большой Игры стало вторжение США в Афганистан и ведение там боевых действий с 2001 по 2021 год. Уроки истории не были усвоены ни в Вашингтоне, ни в Лондоне, и в конце концов американцы и их английские союзники, понеся огромные потери, были с позором вышвырнуты из Афганистана.

Но и сейчас американцы всеми силами цепляются за Центральную Азию: многолетняя конфронтация с Ираном и попытка захвата нефтеносных районов Сирии – яркие тому доказательства.

Однако Новая Большая Игра – это гораздо больше, чем просто безжалостная гонка за контрактами и концессиями. Для сегодняшних игроков она может иметь важные и далекоидущие последствия. Так, США рассматривают новую Центральную Азию как продолжение Среднего Востока, стратегически важный для себя район, контролируя который можно координировать политическую ситуацию во всей Центральной Евразии.

Вторым активным участником Новой Большой Игры является современная Россия, исторический соперник англосаксов в данном регионе. Москва решительно настроена на то, чтобы надежно прикрыть нашу страну от любых угроз с азиатского направления: от влияния исламских экстремистов до наркотрафиков.

Помимо Соединенных Штатов и России, не говоря уже о Европейском союзе, главными претендентами на определение будущего Центральной Азии являются ее ближайшие соседи: Китай, Индия, Турция, Иран и Пакистан. У каждого из новых игроков в Средней Азии свои конкретные стратегические цели. Иногда они совпадают, иногда нет. При этом очевидно одно – Большая Игра, которую вели в степях, горах и песках Средней Азии в XVIII–XIX веках Россия и Англия, все еще не окончена. Более того, сегодня к этой Игре подключились новые игроки, отчего сама Игра стала куда более сложной, а следовательно, непредсказуемой и более опасной.

К сожалению, мы все являемся свидетелями того, что напряженная борьба за главенство в мире все более обостряется. В бой вступаю все новые игроки, а сама борьба проходит уже не просто на грани горячей фазы, но и всеобщей ядерной войны.

Современные политики, аналитики и журналисты уже называют это Новейшей Большой Игре, где противостояние станет еще более жестким, а ставки – запредельно высоки.

Новейшая Большая Игра сегодня в самом разгаре, и все мы с вами являемся ее свидетелями и невольными участниками. Да, ныне изменился расклад сил, но не изменились геополитические интересы. Наряду с противостоящими в XIX веке Россией и Англией сегодня в Большой игре активно участвуют США и Китай, Иран и Индия. А сегодняшние события в Закавказье и в Центральной Азии, вокруг Тайваня и на Украине – это очередные этапы все той же, никогда не прекращающейся Большой Игры.

Именно поэтому автор и решил обратить свой взор на далекое прошлое, чтобы, вооружившись знаниями о старой Большой Игре, мы вместе смогли понять то, что происходит в Большой Игре ХХI века.