Свой первый роман ужасов я начал писать в сентябре 1997 года, а рассказы сочинял с начала того же десятилетия. Сейчас у меня за спиной уже восемь романов в жанре «хоррор», и, хотя я написал рассказов на три полноценных сборника, этот — мой запоздалый первенец. Я выбрал истории, сочиненные с 1995 по 2011 год (хотя впервые они были опубликованы в середине этого периода и после него). Выбрал потому, что в 2016 году они мне по-прежнему нравятся и через этот сборник я решил дать им вторую жизнь. Все они являются ключевыми с точки зрения их заказчиков и издателей. А также с учетом того, что я пытался достичь посредством голоса, стиля или эффектов. Более подробную информацию на данную тему можно найти в конце книги, в разделе «Об этих ужасах».

В современной издательской среде, которая продолжает существенно меняться, для писателей открывается много новых возможностей. А новые технологии и новая эра независимого издательского дела, наконец, открыли ворота, выпустили моих гончих и вызвали у меня желание опубликовать этот первый сборник самостоятельно, через собственную компанию Ritual Limited. Не последнюю роль сыграл мой одиннадцатилетний опыт работы редактором в традиционных издательствах. Все волнения и муки, радости и разочарования, а также долгие дни моей трудовой жизни в качестве редактора подготовили меня к тому, чтобы попробовать издавать книги по-своему. По сути, сформировали видение того, как мои рассказы должны быть оформлены и представлены читателю.

Работая в столь обширной области, буквально кишащей старыми и новыми авторами, я особенно хотел, чтобы этот сборник олицетворял то, чем я занимаюсь как писатель ужасов. Я чувствовал, что сумею сделать это лишь в одиночку. Если допущу какие-то ошибки, то смогу тут же их исправить. Также я смогу печатать книгу бесконечно. И как автор и издатель никогда не позволю ей «впасть в спячку».

Благодаря ежегодному — начиная с 2010-го — выпуску романов и удачному стечению обстоятельств, лишь в 2016-м году я наконец получил возможность развить мою компанию в нечто большее, расширив ее изначальную административную функцию, и издать дебютную книгу. Предстоит много тяжелой работы. Для создания разных форматов потребуется немало времени. В стремительно меняющейся издательской сфере, возможно, придется чему-то учиться. И издание «Уснут не все» не обошлось без всего этого.

Наконец, название сборника навеяно Первым посланием к Коринфянам (15:5), написанным апостолом Павлом: «Не все мы уснем, но все изменимся». Как и в случае с большей частью Библии, это утверждение имеет несколько интерпретаций. Но есть и несколько интерпретаций названия данной книги. Не спит кто-то из ее героев. Возможно, не спит кто-то из читателей. И тот, кто написал ее, тоже зачастую не спит.

Половина тела у меня ноет, как гнилой зуб. Боль проникает до самых костей. Левую руку и ногу колет ледяными иголками. В них уже никогда не вернется тепло. Вот поэтому бабушка Элис и здесь. Сидит на кресле у изножья кровати, ее морщинистое лицо скрыто тенью. И все же молочный свет, проникающий сквозь тюлевые занавески, отражается искорками в юрких глазах, блестит на желтоватых зубах, открытых в улыбке, которая не сходила с ее лица с тех пор, как мать впустила Элис в дом, приготовила ей чашку чая и провела в мою комнату. От бабушки пахнет, как от сливных труб за муниципальными домами.

— По крайней мере, одна половина у тебя здорова, — говорит она. На ее тощую ногу надет металлический ортез, ступня под шарниром обута в детскую туфельку. Я знаю, это невежливо, но не могу оторвать взгляд. Здоровая нога заплыла жиром.

— Они отняли у меня руку и ногу. — Здоровой рукой она вынимает мертвую конечность из кармана своего кардигана, и та падает ей на колени. Маленькая и серая, она напоминает мне кукольную. Я отвожу взгляд.

Она наклоняется ко мне со своего кресла; ее дыхание пахнет чаем.

— Покажи, где они до тебя дотронулись, малыш.

Я расстегиваю ворот пижамы и переворачиваюсь на здоровый бок. Увидев мой шрам, бабушка Элис не теряет зря времени, и ее короткие толстые пальцы начинают ощупывать сморщенную кожу плеча, но не касаются тех полупрозрачных мест, где меня хватала рука. Глаза у бабушки Элис округляются, губы растягиваются в стороны, обнажая десны, скорее черные, чем розовые. Кукольная рука на бедре подрагивает. Бережно прижимая ее к груди и гладя заботливыми пальцами, бабушка Элис кашляет и садится обратно в кресло. Когда я прячу плечо под пижамой, она продолжает смотреть на него немигающими глазами и, похоже, разочарована тем, что я не дал ей насмотреться вдоволь. Она облизывает губы.

— Расскажи, что случилось, малыш.

Я откидываюсь на подушки, смотрю в окно и сглатываю подступивший к горлу ком. Меня слегка мутит, и я не хочу вспоминать, что случилось. Ни за что.

В парке через улицу, за металлическим забором, я вижу обычный круг мамаш. Закутанные в пальто, они сидят на скамейках возле детских колясок либо прогуливаются, удерживая на поводке рвущихся бегать собак, и следят за игрой детей. Те карабкаются по «лазалкам», носятся по сырой траве, визжат, смеются, падают и плачут. Замотанные в шарфы, одетые в теплые куртки, они снуют среди голодных голубей и чаек. Тысячи белых и серых птичьих фигурок что-то выискивают в земле у них под ногами. Наконец птицы испуганно взлетают дугой, поднимают свои пухлые тельца в воздух, громко хлопая крыльями. И дети на мгновенье слепнут от страха и возбуждения, вызванных секундным ураганом из пыльных крыльев, красных лапок, острых клювов и испуганных глаз. Но они — дети и птицы — здесь, за частоколом железной ограды, в безопасности. За ними пристально следят внимательные мамаши. Только здесь детям позволено играть после того, как я вернулся домой. Один. В нашем городе много кто пропадает: кошки, собаки, дети. И никто не возвращается. Кроме меня и бабушки Элис. Мы вернулись, хотя и наполовину живые.

Сейчас я целыми днями лежу в кровати, с бледным лицом и слабым сердцем, пью лекарства, читаю книжки и слежу из окна спальни за игрой детей. Иногда сплю, но лишь когда это необходимо. Когда бодрствую, то могу хотя бы читать, смотреть телевизор, слушать разговоры матери с сестрами. Но во снах я возвращаюсь в большой белый дом на холме, где старые юркие существа окружают меня, а затем кидаются ко мне, и я вижу их лица.

Что касается бабушки Элис, то она считает тот день, когда она маленькой девочкой вошла в большой белый дом, торжественной датой. И по-прежнему благодарна, что ее пустили внутрь. Наш папа называет ее старой дурой и не любит, когда она появляется у нас. Он не знает, что она сегодня здесь. Но когда исчезает ребенок или кто-то умирает, родственники зовут бабушку Элис к себе домой. «Она видит и чувствует то, чего никто из нас не видит и не чувствует», — говорит мама. Она просто хочет знать, что со мной случилось. Как и те две женщины-полицейские, как и матери двух пропавших прошлой зимой девочек, как и родители Пикеринга.

— Расскажи нам, малыш. Расскажи нам про дом, — просит бабушка Элис, улыбаясь. Никто из взрослых не любит говорить о красивом, высоком доме на холме. Даже наши папы, которые возвращаются с фабрики домой, пахнущие пластмассой и пивом, смущаются, когда их дети говорят, что снова слышали женский плач. Плач, который раздавался откуда-то сверху и у нас в голове одновременно. Шел издали, с того холма, и в то же время у нас из груди. Наши родители уже больше не слышат этот плач, но помнят его с детства. Плач людей, запертых в том доме на холме и молящих о спасении. А когда никто не приходит на помощь, в их голосах начинает слышаться злость. «Чушь», — говорят родители, стараясь при этом не смотреть нам в глаза.

После «моего случая» я долго лежал в больнице без сознания. А когда очнулся, был настолько слаб, что оставался там еще три месяца. Постепенно правая сторона моего тела пришла в норму, и меня отпустили домой. Тогда и начались расспросы насчет моего приятеля, Пикеринга, которого так и не нашли. А теперь еще бабушка Элис хочет знать все, что я помню, и все о моих снах. Только я не знаю, что случилось по-настоящему, а что привиделось мне, когда я находился в коме.

Мы давно обсуждали наш поход. Мы с Пикерингом и Ричи, как и все мальчишки, хотели быть самыми смелыми в школе. Хотели забраться туда и утащить какое-нибудь сокровище, в доказательство тому, что побывали внутри, а не просто посмотрели сквозь ворота, как другие. Некоторые говорят, что белый дом на холме когда-то был тем местом, куда уходили на покой старые богатые люди, владевшие фабрикой, землей, нашими домами, нашим городом и нами. Другие говорят, что здание построили на месте старой нефтяной скважины и что почва там загрязнена. Учитель в школе рассказывал, что в особняке раньше располагался госпиталь и там все еще полно микробов. Наш папа говорил, что более ста лет назад в доме был приют для умалишенных и с тех пор он пустует, потому что разрушается, а на ремонт нет средств. Вот почему детям нельзя туда ходить: может завалить кирпичами или пол провалится под ногами. Бабушка Элис говорит, что это место, «куда приходят ангелы». Но все мы знаем, что это место, где можно пропасть без следа. На каждой улице города есть семьи, у которых пропали дети или домашние животные. И каждый раз полиция, обыскивавшая дом, ничего не находила. Никто не помнит, чтобы большие ворота перед домом были открыты.

Поэтому в пятницу утром, когда все дети пошли в школу, мы с Ричи и Пикерингом отправились в совсем другую сторону. Сначала пробирались огородами, где однажды нас с Пикерингом поймали за то, что мы сломали лежаки и опоры для вьющейся фасоли. Потом через лесок, где было полно битого стекла и собачьего дерьма. Переправились по мосту через канал, пересекли картофельное поле, пригнувшись, чтобы фермер не заметил. Перебрались через железнодорожные пути и шли, пока город совсем не скрылся из виду. Болтая про спрятанные сокровища, мы остановились возле старого фургона мороженщика со спущенными шинами. Побросали в него камни, почитали выцветшее меню на маленьком прилавке. И, истекая слюной, принялись делать воображаемые заказы. Из-за деревьев окружавшего поместье леса выглядывали трубы большого белого особняка.

Хотя Пикеринг все время шел впереди и хвастался, что не боится ни охранников, ни сторожевых собак, ни даже призраков — «Потому что их можно просто проткнуть рукой», — когда мы подошли к подножию лесистого холма, никто не произнес ни слова и все прятали друг от друга глаза. В глубине души я не переставал верить, что у черных ворот мы повернем назад, поскольку травить байки про дом, планировать экспедицию и представлять себе всякие ужасы — это одно. А забраться внутрь — совершенно другое, потому что многие из пропавших детей говорили про этот дом накануне своего исчезновения. И некоторые взрослые парни, которые забирались туда смеха ради, возвращались немного не в себе. Наш папа говорил, что это из-за наркотиков.

Даже деревья там были какими-то другими — неподвижными и молчаливыми, а воздух — очень холодным. Мы поднялись по склону к высокой кирпичной стене, огораживавшей поместье. Ее верх был усыпан битым стеклом и затянут колючей проволокой. Мы шли вдоль стены, пока не оказались у черных железных ворот. Высотой они превосходили дом, а их изогнутый верх заканчивался железными шипами. Две удерживающие их колонны венчали большие каменные шары. При виде таблички с надписью «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» по спине у меня пробежал холодок.

— Я слышал, эти шары падают на головы тех, кто пытается проникнуть в поместье, — сказал Ричи. Я слышал то же самое. Но когда Ричи произнес это, я понял, что он не пойдет с нами в дом.

Схватившись за холодные черные прутья ворот, мы разглядывали мощенную плитами дорожку, поднимающуюся по холму между деревьев, и старые статуи, полускрытые ветвями и сорняками. Некошеная трава на лужайках была мне по пояс, а цветочные клумбы разрослись буйным цветом. На вершине холма стоял высокий белый дом с большими окнами, в стеклах которых отражался солнечный свет. Небо над трубами было ярко-голубым.

— Там жили принцессы, — прошептал Пикеринг.

— Ты видишь кого-нибудь? — спросил Ричи. Он весь дрожал от возбуждения, и ему захотелось по-маленькому. Он попытался пописать на кусты крапивы — тем летом мы объявили осам и крапиве войну, — но в результате обмочил себе штаны.

— Нет там ничего, — прошептал Пикеринг, — кроме спрятанных сокровищ. Брат Даррена приволок оттуда сову в стеклянном футляре. Я сам видел. Как живая. По ночам крутит головой.

Мы с Ричи переглянулись. Каждый из нас слышал о животных и птицах в стеклянных футлярах, которых находили в этом доме. Рассказывали, что дядя кого-то из детей, когда был маленьким, нашел там ягненка без шерсти, заключенного в контейнер с зеленой водой. Он все еще мигает своими маленькими черными глазами. А кто-то будто бы нашел детские скелеты в старомодной одежде, и они держались за руки.

Ерунда все это; я знаю, что там на самом деле внутри. Пикеринг ничего не видел, но если бы мы возразили ему, он бы стал орать: «Нет, видел! Нет, видел!», а мы с Ричи не обрадовались бы крикам у ворот.

— Давайте просто постоим и посмотрим. А в дом можем пойти и в другой день, — предложил Ричи.

— Да ты просто сдрейфил! — Пикеринг пнул его по ноге. — Всем расскажу, что Ричи обмочил штаны.

Ричи побледнел, его нижняя губа задрожала. Как и я, он представил себе толпы налетевших детей, кричащих «Зассыха! Зассыха!». Тру́сов отовсюду гонят, трусов не зовут играть, и им приходится наблюдать со стороны, как последним неудачникам. Каждый ребенок в городе знает, что дом забирает братьев, сестер, кошек и собак. Но когда с холма доносится плач, мы считаем своим долгом заставить друг друга пойти туда. Так уж повелось. Пикеринг принадлежал к числу самых отчаянных ребят и не мог не пойти.

Отступив назад и смерив взглядом ворота, он произнес:

— Я полезу первым. А вы смотрите, где я хватаюсь руками и куда ставлю ноги.

Перебрался он через ворота довольно быстро. Немного замешкался наверху, когда нога попала между двух шипов, но вскоре уже стоял на другой стороне, ухмыляясь нам. Теперь я видел, что в ворота как будто была встроена маленькая лесенка. Металлические стебли обвивали длинные стержни, образуя ступени для маленьких рук и ног. Я слышал, что маленькие девочки всегда находили в кирпичной стене тайную деревянную дверцу, которую потом никто не мог отыскать. Но это могли быть просто очередные байки.

Если б я не полез, а поход увенчался успехом, я до конца жизни был бы «зассыхой» и жалел, что не пошел с Пикерингом. Мы могли бы стать героями. Меня переполняло то же самое сумасшедшее чувство, которое заставляло забираться на самую вершину дуба, смотреть на звезды и на несколько секунд разжимать руки, зная, что если упаду, то разобьюсь насмерть.

Когда я карабкался вверх, оставив позади что-то шепчущего Ричи, ворота подо мной скрипели и стонали так громко, что наверняка слышно было и на холме, и в самом доме. Когда я добрался до верха и приготовился перекинуть ногу на другую сторону, Пикеринг пошутил:

— Смотри не оторви себе яйца этими шипами.

Я не то что не улыбнулся, я не мог даже дышать. Ворота были выше, чем казалось с земли. Ноги и руки у меня дрожали. Я перенес одну ногу через шипы, и к горлу вдруг подступила паника. Я представил, что, если сейчас сорвусь, шип проткнет мне бедро и я буду висеть на воротах, истекая кровью. Я посмотрел на дом и почувствовал, что за каждым окном скрывается наблюдающее за мной лицо.

Мне сразу вспомнились все те истории про белый дом на холме: что видишь только красные глаза твари, которая высасывает из тебя кровь, что там прячутся педофилы и мучают пленников по нескольку дней, прежде чем закопать заживо, и поэтому детей никогда не находят; и что существо, плач которого мы слышим, только сначала выглядит как прекрасная женщина, но как только оно обнимет тебя, тут же меняет свой облик.

— Давай быстрее. Это легко, — поторопил меня Пикеринг.

Я медленно перенес вторую ногу через шипы и спустился вниз. Пикеринг был прав. Перелезть через ворота оказалось совсем не сложно. Даже маленьким детям под силу.

Я стоял под палящими лучами с другой стороны ворот и улыбался. Здесь солнечный свет был ярче, поскольку отражался от белой кладки и окон дома. А воздух — каким-то странным, очень густым и теплым. Когда я посмотрел сквозь ворота на Ричи, мир вокруг него казался серым и мрачным, словно с той стороны наступила осень. Ричи стоял и покусывал нижнюю губу. Трава под моими ногами так блестела на солнце, что на нее было больно смотреть. Алые, желтые, лиловые, оранжевые и лимонные вспышки цветов плыли перед глазами, и лето ощущалось на языке. Вокруг деревьев, статуй и подъездной дорожки висело марево. Было так тепло, что по телу у меня прошла легкая дрожь. Закрыв глаза, я произнес:

— Как красиво.

Это слово я обычно не произносил при Пикеринге.

— Хотел бы я здесь жить, — сказал он и широко улыбнулся.

Мы оба рассмеялись и обнялись, чего никогда раньше не делали. Все мои прежние тревоги казались ничтожными. Я почувствовал, будто стал выше и могу идти куда угодно и делать все, что захочу. Знаю, Пикеринг почувствовал то же самое. Ричи что-то сказал, но что бы это ни было, его слова показались нам глупыми, и сейчас я их даже не помню.

Защищенные нависающими ветвями деревьев и высокой травой, мы стали подниматься к дому, держась края дорожки. Но спустя какое-то время я начал немного нервничать. Дом оказался больше, чем мне представлялось раньше. И хотя мы никого не видели и ничего не слышали, я чувствовал, будто мы попали в тихое, но многолюдное место, и на нас смотрит множество глаз. Следит за нами.

Мы остановились возле первой статуи, не полностью скрытой зеленым мхом и мертвыми листьями. Сквозь ветви дерева сумели разглядеть двух каменных детей, стоящих обнаженными на мраморном постаменте. Мальчика и девочку. Они улыбались, но как-то не по-доброму; их улыбки больше напоминали оскал.

— У них вскрыта грудь, — сказал Пикеринг. И оказался прав. Каменная кожа на груди у каждой статуи была оттянута в стороны, а в вытянутых, сложенных лодочкой руках лежали комочки с прорезанными в мраморе кровеносными сосудами — их маленькие сердца. Хорошее настроение, посетившее меня у ворот, куда-то улетучилось.

Солнечный свет, проникавший сквозь деревья, ронял на нас полоски света и тени. С выпученными глазами и пересохшими ртами мы двинулись дальше, осматривая некоторые статуи, встречавшиеся на пути. Мы не могли удержаться. Статуи будто притягивали взгляды, заставляли догадываться, что за фигуры выглядывают из-за листвы, веток и плюща. Там было какое-то жуткое, закутанное в ткань существо, выглядевшее слишком реалистично для каменного изваяния. Его лицо было настолько отвратительным, что я не смог долго на него смотреть. Когда я стоял под этим существом, мне почудилось, что оно раскачивается из стороны в сторону, готовясь прыгнуть на нас с постамента.

Пикеринг, идущий впереди, остановился и посмотрел на следующую статую. Помню, он съежился в тени фигуры и уставился себе под ноги, будто боялся поднять глаза. Я встал рядом с ним, но тоже не смог долго смотреть на статую. Рядом с уродливым типом в накидке и большой шляпе стояла маленькая фигурка в рясе с капюшоном, из рукавов у которой торчали какие-то похожие на змей отростки.

Идти дальше мне уже не хотелось; я знал, что эти статуи еще долго будут мне сниться в кошмарах. Оглянувшись на ворота, я удивился тому, насколько сильно мы от них отдалились.

— Я, наверное, пойду назад, — сказал я Пикерингу.

Тот даже не стал называть меня трусом. Не хотел ссориться и оставаться один.

— Давай просто заглянем в дом по-быстрому, — предложил он. — Стащим оттуда что-нибудь. Иначе никто не поверит.

Одна мысль о приближении к белому особняку с его зрячими окнами заставила меня занервничать. Дом был четырехэтажным, и в нем, похоже, были сотни комнат. Окна верхних этажей были темными, поэтому за ними ничего не было видно. Нижние кто-то заколотил досками от посторонних.

— Нет там никого, зуб даю, — сказал Пикеринг, пытаясь подбодрить нас. Но на меня это не подействовало. Он уже не казался таким смышленым и крутым, как раньше. Просто глупый мальчишка, который не понимает, что творит.

— Не-а, — сказал я.

Он отошел от меня.

— Ладно, я пойду один. А потом расскажу всем, как ты остался ждать снаружи.

Его голос звучал слишком мягко для обычной угрозы. И все же я представил его ликующую рожу, когда нас с Ричи назовут зассыхами. Несмотря на то что я перелез через ворота и зашел так далеко, моя роль будет ничтожной, если Пикеринг дальше пойдет один.

На статуи мы больше не смотрели. В противном случае вряд ли дошли бы до ступеней, ведущих к огромным железным дверям особняка. Впрочем, дорога не заняла много времени. Мы шли медленно и неохотно, но все равно преодолели весь путь очень быстро. На ватных ногах я проследовал за Пикерингом.

— Зачем двери сделаны из металла? — спросил он.

Ответа у меня не было.

Пикеринг надавил обеими руками на ручки. Одна из них скрипнула, но не открылась.

— Заперто, — констатировал Пикеринг.

Но когда он снова толкнул дверь, на этот раз навалившись всем телом, я заметил, что в окне второго этажа что-то мелькнуло. Какая-то бледная фигура. Как будто она появилась из темноты и нырнула обратно, быстро, но грациозно. Словно всплывающий на поверхность темного пруда карп, который тут же исчезает, едва блеснув белой спиной.

— Пик! — прошептал я.

Тут в двери, на которую навалился Пикеринг, что-то лязгнуло.

— Открыто, — воскликнул он, уставившись в узкую щель между железных створок.

Я не мог отделаться от мысли, что дверь открыли изнутри.

— Я бы не ходил, — сказал я. Он улыбнулся и махнул мне, чтобы я подошел и помог ему. Я остался стоять на месте, глядя на окна верхних этажей. Открывающаяся дверь издала скрежещущий звук. Не говоря ни слова, Пикеринг вошел в дом.

Тишина была такая, что в ушах у меня гудело. По лицу стекали струйки пота. Хотелось убежать к воротам.

Лицо Пикеринга вновь появилось в дверном проеме.

— Давай быстрее. Посмотри, сколько тут птиц, — произнес он, задыхаясь от возбуждения, и снова исчез.

Я заглянул в дом и увидел огромный пустой холл с лестницей, ведущей на второй этаж. Пикеринг стоял посреди помещения и смотрел на пол. Деревянные половицы были устланы высохшими трупиками птиц. Сотнями мертвых голубей. Я зашел внутрь.

В холле не было ни ковров, ни штор, ни ламп — лишь белые стены и две закрытые двери напротив друг друга. Птицы были очень тощими, у большинства сохранились перья, от других остались только кости. Некоторые уже превратились в прах.

— Залетают сюда и не могут найти еду, — объяснил Пикеринг. — Нужно будет собрать черепа.

Он по очереди подошел к каждой двери и подергал ручки.

— Заперто, — сказал он. — Обе заперты. Давай поднимемся по лестнице. Посмотрим, нет ли чего в комнатах.

Я вздрагивал при каждом скрипе ступеней, поэтому попросил Пикеринга идти с краю, как я. Но он меня не послушал и побежал вверх, топая как слон. Когда я догнал его на первом повороте, меня снова посетило странное чувство. Стало душно и жарко, словно мы оказались в каком-то тесном пространстве. Преодолев всего один пролет, мы оба буквально взмокли от пота. Мне пришлось прислониться к стене.

Пикеринг посветил фонариком на второй этаж. Мы увидели лишь голые стены пыльного коридора. Откуда-то сверху проникал слабый солнечный свет, но его было недостаточно.

— Идем, — сказал Пикеринг, не оборачиваясь.

— Я на улицу, — сказал я. — Мне нечем дышать. — Но, начав спускаться, я услышал, как где-то внизу что-то со скрипом открылось и закрылось. Я замер и услышал, как в ушах стучит кровь. Меня прошиб ледяной пот. Что-то очень быстро наискось пересекло столб света, падающий сквозь открытую входную дверь.

В глазах у меня закололо, голова закружилась. Боковым зрением я видел лицо Пикеринга, глядящего на меня сверху, со следующего лестничного пролета. Он с громким щелчком выключил фонарик.

Существо в холле двинулось снова, в обратном направлении, но задержалось у края полосы света. И принялось нюхать грязный пол. От одной его манеры двигаться мне стало дурно, и я готов был упасть в обморок. Мне показалось, что это женщина, хотя у людей в таком преклонном возрасте сложно определить пол. Голова была почти лысой, а кожа — желтого цвета. Существо больше походило на куклу, сделанную из костей и облаченную в грязную ночную рубашку, чем на пожилую даму. Да и как пожилые дамы могут двигаться так быстро? Оно перемещалось боком, как краб, все время глядя на дверь, поэтому лица я разглядеть не мог. Что, впрочем, к лучшему.

Я был уверен, что если побегу, существо непременно посмотрит наверх и увидит меня. Поэтому я сделал два осторожных шага и зашел за угол следующего лестничного пролета, где уже прятался Пикеринг. У него был вид, будто он изо всех сил пытается не расплакаться. Я вспомнил о каменных статуях детей на улице и о том, что́ они сжимали в своих маленьких ручках, и тоже едва сдержал слезы.

Потом мы услышали, как внизу открылась другая дверь. Прижавшись друг к другу и дрожа от страха, мы заглянули за угол пролета, хотели убедиться, что существо не идет за нами. Но внизу была уже другая тварь. Я увидел, как она суетится возле двери, словно курица-наседка, и закричал бы, если б у меня не перехватило дыхание.

Эта тварь двигалась быстрее, чем первая, с помощью двух черных палок. Скрюченная и горбатая, облаченная в пыльное черное платье, подол которого волочился по полу. Проглядывающее сквозь вуаль лицо было худым и болезненно бледным, как личинки жуков, которых мы находили под отсыревшей корой деревьев. А когда она издала свистящий звук, мои уши пронзила боль и кровь застыла в жилах.

Лицо у Пикеринга перекосило от страха, оно так побледнело, что было видно одни глаза.

— Это же старушки? — спросил он надломленным голосом.

Я схватил его за руку.

— Нужно выбираться отсюда. Может, с другой стороны есть окно или еще одна дверь?

Если это так, мы должны подняться по лестнице, пробежать через все здание и найти другой путь на первый этаж, и только тогда сможем выбраться.

Я снова посмотрел вниз, чтобы проверить, что они делают, и тут же пожалел об этом. Теперь там было еще двое. Высокий человек с похожими на ходули ногами поднял на нас неподвижное лицо. У него не было ни губ, ни носа, ни век. Он был одет в мятый костюм, на поясе висела золотая цепочка для часов. Перед ним стояло плетеное кресло на колесах, в котором лежал сверток, завернутый в клетчатые одеяла. Из-под одеял выглядывала маленькая голова в кепке с лицом желтым, как консервированная кукуруза. Первые двое стояли возле открытой двери, так что путь к отступлению был отрезан.

Мы бросились вверх по лестнице в еще более жаркую тьму. Тело у меня стало каким-то тяжелым и неловким, ноги подгибались. Пикеринг с фонариком бежал впереди и локтями не давал мне обогнать его. Я натыкался на его спину, запинался об его лодыжки и сквозь его учащенное дыхание слышал, как он давится слезами.

— Они гонятся за нами? — спрашивал он не переставая. У меня не хватало воздуха в легких, чтобы ответить ему. Мы бежали по длинному коридору мимо десятков закрытых дверей. Я старался смотреть только вперед и знал, что окаменею от ужаса, если одна из дверей откроется. Мы с Пикерингом топали так громко, что я совсем не удивился, когда услышал за спиной щелчок открывшегося замка. Мы обернулись на звук — и это было нашей ошибкой.

Сперва нам показалось, что существо нам машет. Но потом поняли, что костлявая дама в грязной ночной рубашке двигает своими длинными руками, чтобы привлечь внимание других тварей, поднимающихся по лестнице вслед за нами. Мы услышали доносящееся из темноты суетливое шарканье ног. Я удивился, как эта тварь сумела разглядеть нас сквозь грязные бинты, которыми была замотана ее голова. Снова раздался жуткий свист, и тут же стали открываться другие двери, будто выпуская спешащих из комнат тварей.

В конце коридора виднелась еще одна лестница, освещенная чуть больше благодаря свету, проникавшему сквозь окно тремя этажами выше. Но стекло, похоже, было грязным, потому что на лестнице меня посетило чувство, будто мы оказались под водой. Когда Пикеринг повернулся, перед тем как броситься вниз по лестнице, я увидел, что лицо у него блестит от слез, а по одной штанине расползается темное пятно.

Спускаться вниз оказалось невероятно тяжело. Будто у нас совсем не осталось сил, будто страх высосал их подчистую. Но не только он мешал бежать. Воздух казался настолько сухим и спертым, что было тяжело дышать. Рубашка у меня прилипла к спине, подмышки взмокли. Волосы у Пикеринга были влажными, он сильно сбавил скорость, и я обогнал его.

Спустившись с лестницы, я вбежал в другой длинный пустой коридор с закрытыми дверями, из конца которого шел сероватый свет. Решив немного передохнуть, я согнулся пополам и уперся руками в колени. Но бежавший сзади Пикеринг врезался в меня и сбил с ног. Он перепрыгнул через меня, при этом наступив мне на руку.

— Они идут, — в слезах проскулил он и поковылял дальше по коридору.

Поднявшись на ноги, я последовал за ним. Хотя эта идея мне не нравилась, поскольку, если некоторые из них остались ждать нас в холле у входных дверей, а другие зайдут к нам с тыла, мы окажемся в ловушке. Я даже подумал о том, чтобы открыть дверь в одну из комнат и выбить доски на окне. Когда мы бежали по коридору, из них выходили словно разбуженные шумом твари. Из некоторых, но не из всех. Так что, возможно, стоило попытать счастья за одной из дверей.

Я окликнул Пикеринга. Вместо оклика у меня получился какой-то сип, как у школьного астматика Билли Скида. Поэтому, видимо, Пикеринг меня не услышал, поскольку продолжал бежать. Когда я гадал, какую дверь выбрать, раздался тоненький голосок:

— Можешь спрятаться здесь, если хочешь.

От неожиданности я подпрыгнул с криком, словно наступил на змею, и уставился туда, откуда донесся голос. Из щели между дверью и рамой выглядывало лицо маленькой девочки. Она улыбнулась и открыла дверь шире.

— Они тебя здесь не найдут. Мы можем поиграть с моими куклами.

У нее было очень бледное лицо, на голове — черный чепчик, украшенный бантиками. Глаза казались покрасневшими, словно она долго плакала.

Грудь у меня ныла, глаза жгло от пота. Пикеринга все равно уже было не догнать. Из темноты доносился топот его ног. Я понял, что больше бежать не могу, поэтому кивнул девочке. Она отошла в сторону, пропуская меня. Подол ее платья скользнул по пыльному полу.

— Быстрее, — с возбужденной улыбкой произнесла она, затем выглянула в коридор, проверить, не идет ли кто. — Большинство тут слепые, но слух у них хороший.

Я вошел в дверь. Оказавшись рядом с девочкой, я почувствовал странный запах. Так же пах раздавленный труп кошки, который я нашел в лесу однажды летом. И еще этот смрад чем-то напоминал старый бабушкин комод со сломанной дверцей и маленькими железными ключиками в неработавших замках.

Девочка тихо закрыла за нами дверь и двинулась в комнату, высоко подняв голову, словно «маленькая леди», как сказал бы мой папа. Свет пробивался в комнату из красно-зеленых окон, расположенных под самым потолком. Сверху свисали две большие цепи со светильниками без лампочек. В конце помещения находилась сцена с натянутым зеленым занавесом, по переднему краю которой располагались софиты. Наверное, здесь когда-то был танцевальный зал.

Высматривая выход, я проследовал за маленькой девочкой в черном чепчике к сцене, и мы поднялись по одной из боковых лестниц. Она бесшумно скрылась за занавесом. Я пошел за ней, поскольку больше идти мне было некуда и я нуждался в друге. От занавеса пахло так плохо, что, пробираясь за него, мне пришлось зажать рот руками.

Девочка расспросила, как мое имя и где я живу. И я рассказал ей все, словно отчитывался перед учителем, который застукал меня за чем-то нехорошим. Даже назвал номер дома.

— Мы не хотели влезать сюда, — сказал я. — Мы ничего не украли.

Девочка склонила голову набок и нахмурилась, словно пыталась вспомнить что-то. Затем улыбнулась и сказала:

— Все эти игрушки — мои. Я их нашла.

Она указала на кукол, лежащих на полу, — маленькие фигурки людей, которые было плохо видно из-за темноты. Усевшись среди них, девочка принялась поднимать их по очереди и показывать. Но я слишком нервничал и не обращал внимания на игрушки. К тому же мне не нравился вид какого-то матерчатого существа с вытертым, свалявшимся мехом. У него были стежки вместо глаз, уши отсутствовали. Руки и ноги казались непропорционально длинными. Вдобавок существо все время держало голову прямо, словно смотрело на меня.

Остальная часть сцены у нас за спиной была погружена в темноту. Виднелся лишь слабый отблеск белой стены вдалеке. Посмотрев со сцены на заколоченные окна, расположенные по правую сторону от танцпола, я увидел по краям двух листов фанеры, закрывающих застекленные двери в сад, полоски яркого солнечного света. А еще оттуда веяло свежим воздухом. Похоже, через эти двери кто-то уже проникал сюда.

— Мне нужно идти, — сказал я девочке, шепчущейся со своими игрушками у меня за спиной. Но только я собрался выбраться из-за занавеса, как из коридора, по которому мы с Пикерингом только что пробежали, донесся страшный шум: шарканье ног, стук палок, скрип колес и улюлюканье. И этому параду, казалось, не было конца. Параду, который я не хотел смотреть.

Когда толпа пронеслась мимо, главная дверь со щелчком открылась, и внутрь скользнуло какое-то существо. Я отпрянул от занавеса вглубь сцены и затаил дыхание. Девочка продолжала бормотать что-то своим отвратительным игрушкам. Мне захотелось зажать себе уши. В голову пришла безумная мысль положить всему этому конец; мне даже захотелось выйти из-за занавеса и сдаться высокой фигуре на танцполе. Держа над головой потрепанный зонтик, та быстро вращалась, словно на крошечных бесшумных колесиках, скрытых под длинными грязными юбками, принюхиваясь, разыскивая меня. Под белой вуалью, прикрепленной к краю полуистлевшей шляпы и заправленной под воротник платья, я увидел фрагмент лица, напоминавшего корку рисового пудинга. Если б в легких у меня был воздух, я бы закричал.

Я оглянулся на девочку. Но она пропала. На полу, на том месте, где она сидела, извивалось какое-то существо. Я быстро заморгал глазами. И на мгновение мне показалось, будто все игрушки задрожали. Но когда я посмотрел на Голли — куклу с пучками белых вьющихся волос на голове, та лежала неподвижно на том самом месте, где ее оставила хозяйка. Девочка спрятала меня, но я был рад, что она исчезла.

Вдруг из душной глубины огромного дома донесся крик. Крик, полный паники, ужаса и вселенской скорби. Фигура с зонтиком еще немного покружила по танцполу, а затем бросилась из комнаты на звук.

Я выскользнул из-за занавеса. Теперь издали доносилась какая-то оживленная болтовня. Она постепенно нарастала, эхом отдаваясь в коридоре, комнате, и почти заглушала крики рыдающего мальчика. Его вопли кружили, отскакивая от стен и закрытых дверей, будто он бегал где-то в глубине дома по кругу, из которого не мог вырваться.

Я осторожно спустился по лестнице сбоку сцены и подбежал к длинной полоске жгучего солнечного света с одной стороны от застекленных дверей. Потянул на себя лист фанеры. Тот треснул, явив мне дверную раму с разбитым стеклом, а за ней — густые заросли травы.

Впервые с того момента, как я увидел скребущуюся у парадного входа старуху, я по-настоящему поверил, что смогу спастись. Представил, как выбираюсь в проделанную дыру и бегу вниз по склону к воротам, пока все твари заняты в доме плачущим мальчиком. Но как только дыхание у меня участилось от радости скорого спасения, я услышал у себя за спиной глухой удар, будто что-то упало на танцпол со сцены. По подошве ног пробежала мелкая, щекочущая дрожь. Затем я услышал, как что-то быстро приближается ко мне, словно волочась по полу.

Я был не в силах оглянуться и увидеть перед собой еще одну тварь, поэтому ухватился за не прибитый край фанерного листа и потянул изо всех сил. Образовалась щель, в которую я начал протискиваться боком. Сперва нога, потом бедро, рука и плечо. Внезапно на меня хлынули теплый солнечный свет и свежий воздух.

Я уже почти выбрался, когда тварь вцепилась мне в левую подмышку. Пальцы были такими холодными, что кожу обожгло. И хотя лицо у меня было обращено к свету, в глазах потемнело. Лишь мерцали белые точки, которые появляются, когда встаешь слишком быстро.

Меня затошнило. Я попытался вырваться, но половина тела будто отяжелела, а кожу кололо иголками. Я отпустил фанерный лист, и тот захлопнулся, как мышеловка. Я услышал у себя за спиной какой-то хруст, и тварь заверещала мне прямо в ухо. От этого визга я оглох на целую неделю.

Я сел на траву, и меня вырвало прямо на джемпер. Кусочками спагетти и какой-то белой, ужасно пахнущей слизью. Оглянувшись, я увидел торчащую между листом фанеры и дверной рамой костлявую руку. Я заставил себя откатиться в сторону, затем поднялся на колени.

Направившись в сторону парадного входа и ведущей к воротам дорожки, я обратил внимание на ноющую боль в левом боку. Плечо и бедро уже не кололо, но они будто онемели. Идти было тяжело, и я испугался, что у меня могут быть сломаны кости. Я весь вспотел, меня знобило. Хотелось лечь в высокую траву. Меня стошнило еще два раза. Теперь выходила одна желчь.

Возле парадного входа я лег на здоровый бок и пополз вниз по холму. Трава была очень высокой, поэтому полз я очень медленно. Старался держаться дорожки, чтобы не заблудиться. На дом оглянулся лишь раз — и тут же пожалел об этом.

Одна створка парадных дверей была все еще открыта. Я увидел в проеме беснующуюся толпу; солнечный свет падал на их грязные лохмотья. С улюлюканьем они над чем-то дрались. Над какой-то маленькой темной фигуркой. Она выглядела безжизненно обмякшей, и тощие хваткие руки рвали ее на куски.

Бабушка Элис, сидящая в изножье моей кровати, закрыла глаза. Но она не спит. Просто тихо сидит и гладит свою кукольную ручку, словно это самое дорогое, что у нее есть.

Перевод: Андрей Локтионов

Причины кризиса среднего возраста у мужчин хорошо задокументированы, поэтому мне нет нужды досаждать читателю чересчур подробным толкованием этого недуга. Но последствия, связанные с конвульсиями юности и попытками человека получить более четкое осознание собственной смертности, в случае с Уильямом Аттертоном оказались катастрофическими. Известие о его дилемме дошло до меня через Генри Берринджера.

Уильям Аттертон, Генри Берринджер и я были стипендиатами колледжа в Сент-Леонард и состояли в одних и тех же объединениях выпускников, включая клуб в Сент-Джеймс, где мы с Генри обычно обедали первую пятницу каждого месяца, после чего прогуливались с сигарами вдоль улицы Мэлл. В нашем обеденном ритуале было много предсказуемых аспектов, главным из которых являлось обсуждение Аттертона и его нестабильного образа жизни.

В конце июня Генри поделился со мной последними новостями насчет Аттертона. Всего пару недель назад Генри наткнулся в Ковент-Гарден на нашего общего знакомого, несущего огромную стопку туристических книг и руководств по автономному образу жизни. За импровизированным ланчем Аттертон рассказал Генри о своем намерении порвать с городской жизнью и начать вести «более простое существование в субарктических лесах Северной Швеции. Как минимум четыре сезона. Я проживу там целый год. И впервые за все это время буду осознавать, что происходит вокруг меня, Генри. Изменения природы, небо, пение птиц, сам воздух…»

«Снег и лед», — вынужден был вставить Генри.

«Да, черт побери! Снег и лед. А между делом я буду с любовью разглядывать каждый кристаллик и снежинку».

«Чего там будет предостаточно, — сказал Генри, — а не разумнее было бы поехать туда на пару недель или хотя бы на месяц?»

«Нет же! Я еду не для того, чтобы обо мне говорили: „Глядите, какой молодец, прожил в хижине один целых две недели!“ Ты не понимаешь, Генри, но я все больше осознаю, что вся моя жизнь состояла из компромиссов и полумер. Честно говоря, я не уверен, была ли у меня когда-нибудь собственная настоящая мечта. Не могу даже вспомнить, как я стал таким или что я хотел сделать в жизни. Но я знаю одно: за тридцать лет в Сити я ничего не сделал».

Услышав эти новости, я тут же сделал такие же выводы, как и Генри. Мы оба не знали, от чего именно убегает Аттертон на этот раз, поскольку его план определенно имел все признаки побега, и тому было множество причин. Не хочу опускаться до сплетен, но Аттертон постоянно влипал в какие-то проблемы. Особенно касающиеся чужих карманов. Несколько лет назад из-за его афер с недвижимостью кое-кто из его близких друзей лишился значительных сумм денег. Утверждалось, что он был причастен к быстрому закрытию одного ресторана. А его махинации с несколькими счетами привели к разорению как минимум одного пенсионного фонда. Кроме финансовых проблем, в начале его так называемого кризиса имелись свидетельства его романа с женой одного друга и любовной связи с дочерью коллеги, работавшей в его фирме стажером, и это с промежутком от силы в пару дней. Что касается его ухода из компании, то в Сити поговаривали, что оно было не совсем добровольным.

Но в ходе обсуждения этого скандинавского мероприятия Генри никогда не видел у друга столь воодушевленного лица. Он описывал глаза Аттертона как светящиеся чем-то сродни эйфории. Аттертон был тверд в своем решении.

«И что, осмелюсь спросить, ты будешь делать в лесу целый год?» — спросил его Генри, вскоре после того, как оплатил счет за их ланч. Это был единственный вопрос, который Аттертон хотел услышать на эту тему. Наряду с его любовью к книге Генри Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» и пешим турпоходом по Скандинавии, который он восхвалял еще со студенчества, Аттертон отметил следующее: «Буду гулять. Плавать в Альваре. Спать на улице. Исследовать. Вернусь к рисованию. Я не касался карандаша уже двадцать лет. Мне часов в сутках не хватит. И видел бы ты жилище, которое я приобрел для своего изгнания, Генри. Его называют фритидсюз, или стуга, что означает „летний дом“. Он находится в тридцати километрах от ближайшего города, в доисторическом лесу, пестрящем рунными камнями. Там есть даже деревянная церковь, относящаяся к четырнадцатому веку. К концу лета сотру себе локоть, делая графитом мемориальные отпечатки».

Генри начинал уже разделять воодушевление Аттертона и почувствовал первые уколы зависти, пока не спросил, как они смогут оставаться на связи.

«А вот тут загвоздка, Генри. Там, куда я направляюсь, нет мачт сотовой связи. Я даже не подключен к электросети. Воду для ванны буду брать из колодца, генератор заправлять мазутом и готовить свежепойманную рыбу на дровяной печи. Все очень просто. Я планирую проводить вечера возле костра за чтением книг, Генри. Для начала беру полное собрание сочинений Диккенса и Толстого. Так что полагаю, общаться будем посредством переписки».

Генри — не тот человек, который станет губить оптимизм друга, но когда Аттертон озвучил свои планы по изоляции себя в глуши чужой страны, он был полон достойного школьного учителя подозрения, что продумано далеко не все.

«Я хочу снова пройти испытание, Генри. Настоящее испытание». Испытание ему и выпало — но совсем не такое, какого он ожидал.

Итак, в начале августа отважившийся жить в дикой глуши Аттертон в сопровождении большой коллекции книг и нескольких ящиков с теплой одеждой оставил Генри, возложив на него задачу проверять его холостяцкую квартиру в Челси, время от времени спуская воду в унитазе, и вести в его отсутствие кое-какие дела. А ближе к концу августа началась их переписка. Но общение быстро свернуло с намеченного курса.

Остаток лета и большую часть осени я провел за границей, но по возвращении мы с Генри возобновили нашу традицию встречаться в первую пятницу месяца. Однако мой дорогой друг сильно изменился. По его просьбе мы заняли столик рядом с кухнями клубной столовой, а не наши обычные места с видом на Грин-парк. За обедом Генри также проявлял все признаки высокой степени возбуждения, которое лишь частично унялось, когда сотрудники клуба задвинули шторы.

«Говорю тебе, я устал от чертовых деревьев на сильном ветру», — сказал он, отметая мое предложение прогуляться вдоль Мэлла. Вместо этого мы удалились в библиотеку с графином бренди, где он пообещал объяснить свое настроение и посвятить меня в летние события, послужившие причиной его дискомфорта. Сразу же стало очевидно, что, по уже заведенной традиции, единственной темой разговора должен был быть Аттертон, или «бедный Аттертон», как Генри сейчас его называл. Только на этот раз история, рассказанная Генри, отличалась от любой другой, слышанной мной. И определенно повлияла на мое решение взять такси до дома в Найтсбридж, забыв об обычной прогулке домой вдоль зеленого периметра Гайд-парка.

«Я хорошо понимаю желание утонченного человека уединиться в природной среде. И даже его стремление к историческому образу жизни. Но я боялся, что дефицит или, в случае с Аттертоном, полное отсутствие общества приведет к избытку внутреннего диалога, что закончится лишь полным уходом в себя. И за время нашей короткой переписки выяснилось, что именно это и постигло беднягу.

От него было три письма, и лишь первое содержало какой-то след первоначального энтузиазма по поводу его шведского предприятия. Возможно, я склонен недооценивать моего товарища, но вовсе не выбор припасов, добыча топлива, работа генератора или способность ориентироваться на местности доставили ему неприятности. Наоборот, за вторую неделю его нахождения там он снял с фасада жуткое украшение из лошадиных подков, перекрасил дом в традиционный для той местности темно-красный свет и заменил шифер на крыше с энтузиазмом, достойным скаута, отправившегося в поход. В светлые ночи он путешествовал, начал ловить рыбу в местных водах и дочитал „Холодный дом“ и „Крошку Доррит“ Диккенса.

Но прочитав второе письмо, я не мог избавиться от подозрения, что Аттертон начал испытывать беспокойство в окружающей его среде. Долина — находящаяся в северо-восточной части провинции Емтланд и достигавшая не более двадцати километров в поперечнике — была полностью отрезана от внешнего мира. То есть в этом-то и был весь смысл уехать подальше. Но немногочисленное, в основном пожилое население местности, казалось, проявляло сознательное упрямство, оставаясь оторванным от современной Швеции.

Несмотря на невероятную красоту земли и обилие диких животных, Аттертон верил, что местные категорически настроены держать туристов на порядочном расстоянии. Шведский у Аттертона был почти на нуле, а местный английский был нетипично беден для Скандинавии. Поэтому тот маленький контакт, который у него получалось наладить с ближайшими соседями — исключительно во время своих прогулок до границы долины, — он нашел категорически неудовлетворительным. Люди там либо посещали какую-то протестантскую секту с фанатичным уклоном, либо до абсурдной степени почитали какие-то фольклорные традиции. Они проводили слишком много времени в церкви. И любое здание, ограда или ворота, на которые он натыкался в своих странствиях, были украшены железными подковами.

И более того, они будто испытывали по поводу него беспокойство. Опасались не его, а за него. И он чувствовал это. Пару раз, в универмаге и на почте, до которых ему приходилось ходить по десять километров, он слышал что-то про „плохую землю“ и „дурной знак“. Один старик, немного научившийся английскому в торговом флоте, посоветовал ему уехать до конца сентября, вместе с немногочисленными туристами, бывающими в тех местах летом, пока не наступила длинная ночь. В равной степени его тревожило то, что другие шведы, казалось, только были рады избегать этого места. Что странно, учитывая множество рунных камней и несколько древних деревянных церквей, рассыпанных по лесам. Даже отмеченные на всех картах тропы для туристов, казалось, огибали этот край.

Однако Аттертон признавал, что его интерес к региону значительно превышал его опасения. Это замечание прозвучало для меня как сигнал тревоги, учитывая то, как наш общий друг может быть невосприимчив к разуму и логике в своих мимолетных увлечениях.

Так или иначе, прошло еще четыре недели, прежде чем я получил очередное письмо. И едва прочитав его наспех нацарапанное послание, я помчался просматривать расписание самолетов и изучать вопрос автопроката в Северной Швеции.

Вот. Смотри сам». — Генри протянул мне третье письмо от Аттертона.

Я молча вернул письмо Генри, и он продолжил рассказ.

«Я с нетерпением прождал до конца недели и даже сделал опрометчивый звонок в шведское консульство, только чтобы выяснить, что ближайший местный орган власти находится в Радалене, в почти восьмидесяти километрах от дома Аттертона. Так как я не заявлял о каком-либо преступлении или несчастном случае и, откровенно говоря, постеснялся пересказывать содержание письма по телефону, я решил, что лучше сам отправлюсь в Швецию в следующий понедельник. Пусть даже мы разминемся; хотелось бы думать, что кто-то из моих друзей поступит так же, если получит от меня письмо подобного содержания, пока я нахожусь за границей. По крайней мере, я мог хотя бы сопроводить бедного Аттертона домой и помочь ему получить профессиональную психологическую помощь.

Когда в понедельник рано утром я летел на первом самолете в Стокгольм, пожилой швед, сидевший рядом, увидел разложенную у меня на коленях карту и спросил, не требуется ли мне помощь. Еще он обратил внимание, как я борюсь с четырьмя авторитетными путеводителями в поисках дополнительной информации по Радалену. Там было упоминание о провинциях Норрланда, но очень мало говорилось про Емтланд и совсем ничего про Радален. Поэтому я воспользовался любезным предложением своего попутчика и расспросил, как можно добраться до Радалена. На что джентльмен сразу же задал мне вопрос, такой же прямой, как и его взгляд. „А почему вы хотите повидать Радален?“ Как и большинство его соотечественников, мужчина говорил на прекрасном английском и выражался четко и ясно.

Какое-то время я не мог дать внятного объяснения, но джентльмен сообщил мне, что сам он родом из южной части Емтланда, но не живет там с юных лет и редко бывает в тех местах. Однако, несмотря на то, что большинству шведов не знакома репутация Радалена, представители его поколения, выросшие в той местности, вряд ли забудут истории, слышанные в детстве. Многие части Швеции более предпочтительны для гостей, чем Радален. В молодости ему было запрещено уходить так далеко на север.

Конечно, я сделал вид, что поверил словам мужчины, и старался никак не проявлять свой скептицизм. Попросил его более подробно рассказать об этой репутации и упомянул о недавнем переезде туда моего друга.

Он начал рассказывать мне о вещах, которые сохранились в устной традиции (в отличие от тех, которые были задокументированы историками), которая подробно описывает выживший… скажем так, фольклор или вероучение, наблюдавшееся задолго до агрессивной колонизации Швеции христианской церковью. Оказывается, даже в начале двадцатого века были еще распространены жертвоприношения животных. Они проводились в конце лета, чтобы умилостивить исконных обитателей лесов до наступления зимних лишений.

Утверждалось, что эти исконные обитатели лесов — или Ра — являлись страшными тварями и легли в основу местных легенд о монстрах. И всегда считалось, что леса опасны, если не принять определенные меры предосторожности. Лесники и егеря больше не могли бы бродить по ним, женщины не могли бы собирать дрова, а дети — играть там. Затем, в семнадцатом веке, в период пуританского рвения, имевшего целью смести остатки пантеизма в Северной Швеции, обычай подносить дары был жестоко подавлен. Но сразу после введения цензуры, как утверждал этот парень, в северном Емтланде случился всплеск исчезновений. Сперва начал пропадать домашний скот, затем наиболее уязвимые представители местных общин. И именно в тот период возникло конкретное предупреждение — Det som en gang givits ar forsvunnet, det kommer att atertas, которое джентльмен перевел для меня на английский. То, что некогда воздавалось, исчезло. И некто придет получить это назад.

Эта надпись была нанесена на столбы и вывески как предупреждение для гостей, и, как правило, рядом с ней вывешивалась лошадиная подкова, символ, вызывавший у Ра дискомфорт из-за его неприязни к конникам.

Несмотря на временный запрет, подношения вскоре возобновились в надлежащих для этого местах. А началось это в то время, когда скандинавы-поселенцы и исконные обитатели заключили те нелегкие соглашения. На этот раз церковь закрыла на это глаза, молча признав, что местная проблема вне ее компетенции и власти.

Но все изменилось. Говорят, вкусы исконных обитателей были уже не такими, как прежде. Стали более низменными, как в древности. Во времена вмешательства церкви Ра заново открыли в себе вкус к иной плоти. По слухам, безбожные представители местного населения вскоре пришли на помощь в возрождении столь безудержного аппетита. Здесь берет начало давнее предание о пропадающих в Радалене путешественниках.

Постепенно местные общины ушли с территории обитания Ра, чтобы быть вне их досягаемости. Оставили свои дома и церкви, мигрируя на юг и восток. С наступлением века науки и здравого смысла древние обряды начали уходить в пошлое. Местные предания считались вздором, и лишь немногие люди, жившие ближе всего к долине, думали иначе. Сейчас эта местность является давно запущенной частью национального парка. Хотя джентльмен слышал что-то о том, что один застройщик перестраивает и ремонтирует старые виллы для продажи в качестве летних домиков. Но эта идея не пользовалась успехом. При таком немногочисленном населении в этой местности очень слабая инфраструктура и почти нет местных служб.

„Должно быть, один из тех домов и купил ваш друг“», — сказал он в заключение, когда стюардесса подала нам копченого лосося и икру.

Я слушал с интересом и некоторым беспокойством, но вскоре моя тревога сменилась раздражением. Я готов был осмелиться на комментарий, что такие разговоры и туманные догадки равносильны сказкам, сочиненным для детей, чтобы те не терялись в лесу. Каким-то образом все это укоренилось в замкнутом воображении Аттертона, а затем глупость расцвела буйным цветом; несомненно, под воздействием умирающего света и приближающейся зимы. Поэтому чем быстрее я доберусь до него и верну его в наблюдаемый мир, тем лучше. Я говорю «наблюдаемый», потому что всегда отстаивал лозунг среди людей, склонных к вере в экстрасенсорику, привидений и пришельцев из других галактик. И лозунг этот был: я доверяю своим собственным глазам. Если это существует, то пусть проявится.

На данном этапе повествования я был удивлен тем, с какой жадностью Генри отхлебнул свой бренди.

Описание путешествия неискушенными писателями может быть таким же скучным, как слайд-шоу фотографий с отпуска. Поэтому я не буду притуплять сосредоточенность читателя подробностями перемещения Генри по Швеции в район Емтланд, а оттуда до границы Радалена. Достаточно сказать, что он арендовал автомобиль и нашел более подробную карту. Но чем ближе он подъезжал к местоположению Аттертона, тем сложнее становилось путешествие.

«В тот момент, когда я съехал с основных автомагистралей и двинулся вглубь по второстепенным дорогам, меня буквально ошеломила непроходимость местных лесов. Я никогда раньше не видел в Европе ничего подобного. По-настоящему девственная природа, какой она остается в большей части северной Скандинавии. Неухоженный бореальный лес, сохранившийся с доисторических времен. И, наверное, до сих пор существуют многие мили зеленого массива, где еще никогда не ступала нога человека.

Примерно в шестидесяти километрах от Радалена стали появляться летние домики, разбросанные среди деревьев. Маленькие деревянные строения в старинном деревенском стиле, выкрашенные в темно-красный цвет. Должно быть, это были остатки поселений, отпочковавшихся от Радалена в восемнадцатом веке. И теперь здания использовались для летнего отдыха, но под конец сезона пустовали.

Когда я оказался не более чем в двадцати километрах от долины, дома поредели, а затем и вовсе исчезли. Асфальтированная дорога сменилась гравийной, и местами ее ширины едва хватало для одного автомобиля. И даже при дневном свете я не мог избавиться от мысли, что последние из зданий, которые я видел среди деревьев или на возвышенностях, сквозили одиночеством сильнее, чем остальные. Сами строения, казалось, намекали на то, что они не так уж далеки от темных, безвременных глубин долины. Я даже воображал, будто некоторые из домиков оглядываются за свои остроконечные плечи, в страхе ожидая того, что может выйти к ним из-за деревьев.

Упрекнув себя за предательство разума, я прервал этот ход мысли. Но даже у людей, лишенных воображения, к числу которых я причислил бы себя, хватает первобытного инстинкта, чтобы опасаться тенистых просторов неосвоенных лесов. Особенно когда сквозь тучи опускаются сумерки, окрашивая сам воздух у вас перед глазами и обещая непроницаемую темноту. Для меня уже не было сюрпризом, что в этих долинах укоренились легенды о Ра и человеческих жертвоприношениях. Это было идеальное место для таких небылиц. Но байки байками, а мне нужно было найти моего незадачливого друга.

Когда я был не более чем в десяти километрах от фритидсюза Аттертона, то поймал себя на том, что делаю частые остановки, чтобы изучить карту. Свет мерк, а дорога извивалась настолько сильно, что я уже не понимал, где север, а где юг. Я заблудился. К тому времени я еще устал, проголодался и уже давно утратил сосредоточенность. Внутри разгоралось раздражение, а благоговейный трепет перед лесом быстро превращался в страх. Я уже задумывался, не придется ли мне коротать ночь на заднем сиденье машины.

Но, к моему облегчению, спустя еще пять минут граничащий с дорогой лес на мгновенье расступился, и я увидел в пассажирском окне церковный купол. В надежде найти кого-то, кто указал бы мне путь к дому Аттертона, я направил машину в сторону купола — по дороге, которая была не шире тропинки.

Церковь была длинным одноэтажным деревянным зданием, с куполом, служащим еще и колокольней, и примыкающим ухоженным кладбищем. Но мой краткосрочный оптимизм начал иссякать, когда я заметил, что все окна закрыты ставнями. А на деревянной арке, венчавшей маленькую сторожку и обеспечивавшей доступ на территорию через стену из сухой каменной кладки, между двух лошадиных подков, была вырезана надпись: Det som en gang givits ar forsvunnet, det kommer att atertas — То, что некогда воздавалось, исчезло. И некто придет получить это назад.

Один, заблудившийся в национальном парке, в нескольких часах езды до ближайшего города, перед кладбищем, со сгущающимися вокруг холодными сумерками, меньше всего я хотел наткнуться на это предупреждение. И не успел я пройти через ворота и приблизиться к дверям церкви, как заметил, что к козырьку крыльца прибита еще одна комбинация подков, защищающих вход в дом Божий. Если эти примитивные железные символы действительно использовались, чтобы отгонять злых духов, то почему для таких целей не подошло распятие? Возможно, — закричал раздражающий внутренний голос, — потому, что крест не распознается глазами, которые древнее этого символа. Я перебил непроизвольную дрожь энергичной встряской, которая была необходима моим сведенным судорогой конечностям, усталым мышцам и измотанным чувствам, и принялся изучать здание.

Мой стук в дверь, как и окрики, остались без ответа. А на застекленной витрине возле двери не было ни одного объявления.

В дальнем конце участка я обнаружил собрание больших рунных камней и сделал предположение, что это более старое кладбище. И пока я смотрел на них, между ветвями и стволами окружавших меня деревьев сгущались тени, с меркнущим светом листья становились все темнее, и я поднял воротник, чтобы защититься от порывов холодного ветра. Я не мог не вспомнить последнее письмо Аттертона; не желая больше задерживаться, я вернулся к машине.

Глаза жгло, в голове стучало. Включив верхний свет, я предпринял очередную отчаянную попытку разобраться с картой. Довольно скоро придется включить и фары. Только я собрался разразиться очередным потоком брани, как заметил на карте крошечный символ креста, который, видимо, указывал на церковь, возле которой я как раз припарковался. Если это так, то мне лишь нужно сделать разворот на 180 градусов, поехать к перекрестку, который я миновал два километра назад, и повернуть направо. Та дорога, или тропа, и приведет меня к домику Аттертона.

Восстановив чувство направления, около семи часов вечера я сумел без каких-либо происшествий найти дом. Симпатичное красное строение с белыми козырьками и крыльцом стояло на участке с белой оградой; участок был не столько окружен, сколько поглощен хищно тянущимся со всех сторон лесом. В паре футов уже ничего не было видно. Усыпанная листвой тропа бежала между деревьев и исчезала в бескрайней тьме.

Я не получил ответа ни на стук в дверь, ни на окрики, пока с нарастающим чувством тревоги кружил вокруг дома. Я вспомнил, что Аттертон упоминал, что избавился от обилия подков на стенах. Но оказалось, что они снова были прибиты, в спешке и без особой заботы о симметрии. Окна были заколочены всеми подручными материалами. Куски сломанной мебели, дрова для костра, доски, вырванные из флигеля. Он же не это имел в виду, когда говорил, что нужно закрыть дом на зиму? Неужели он начал верить, что осажден неким сказочным существом?

При более внимательном осмотре окон, даже в меркнущем свете дня, у задней части здания, в цветочных клумбах под окнами, я случайно заметил следы вмешательства. Почва была вытоптана, а растения вырваны. Какой-то любопытный лось подходил полакомиться цветами или заглянуть в окна? А может, медведя выманил из леса запах рыбы, которую Аттертон готовил себе на ужин? И шум, вызванный этим переполохом, трансформировался в нестабильном мозгу Аттертона в то, что он воспринял как угрозу от некого чудовищного незваного гостя.

Проведя пальцами по деревянным подоконникам, я обнаружил в дереве ряд глубоких царапин, которые могли появиться вследствие поспешных и неловких попыток запечатать окна. И все же, несмотря на мое упорное обращение к здравому смыслу, меня внезапно поразила мысль, что эти метки говорили о попытках какого-то сильного животного проникнуть в дом.

Но одна вещь казалась неопровержимой. Оказавшийся в изоляции и перевозбужденный гнетущим лесом, Аттертон, должно быть, подвергся панике и сбежал. Ибо я был уверен, что он больше не является жителем Радалена.

К этому времени на землю стремительно опустилась ночь и ледяной ветер шумел в кронах деревьев. Спустя более четырнадцати часов непрерывного путешествия — включая два перелета и поездку на автомобиле — я нуждался в крыше над головой, еде и отдыхе. Возвращаться в темноте туда, откуда я прибыл, было бы идиотской затеей. Поэтому я быстро принял решение: я заберусь в дом и разведу огонь. Сперва попробую вскрыть дверь монтировкой или каким-нибудь инструментом из сарая.

Но признаюсь, к тому времени меня подстегивало не только утомление. Я счел тяжелую, напряженную атмосферу долины особенно неприятной. Из темноты доносились запахи гнилых листьев и сырой земли. И, если не ошибаюсь, в ночном воздухе присутствовал запах животного. Не такой жгучий, как от свиньи, но и менее землистый, чем от коровы. Что-то резкое, будто бы пахнувшее псиной. Может, Аттертон использовал для обработки сада местный навоз? В любом случае, я хотел избавиться от этого зловония.

С помощью лопаты из сарая я отжал замок и пробрался в темный дом. Прежде чем проверить оставшуюся часть первого этажа, нашел на кухне масляную лампу и зажег. Потолки были намного ниже, чем я ожидал, и все место пахло древесиной, дымом и парафином. Я зажигал лампы везде, где находил.

Как Аттертон и говорил, дом был очень простой. Скудно, без излишеств обставленный и выкрашенный изнутри в белый цвет. Интерьер напомнил мне лыжное шале и игровой домик ребенка одновременно. Все казалось каким-то маленьким и тесным, особенно кровати в двух спальнях на втором этаже: небольшие деревянные ящики, встроенные под скат крыши.

Осматриваясь, я понял, что Аттертон так и не завершил сборы. Как мне показалось, он начал паковать одежду в коробки в главной спальне и книги в гостиной, но не закончил, будто ему что-то помешало.

Все поверхности на кухне были усеяны мусором, произведенным за последние несколько дней его проживания, металлическое ведро у задней двери доверху заполнено. Сама дверь была заколочена оторванными с пола досками. Аттертон ел из консервных банок и нормированно использовал воду, набранную в несколько эмалированных кувшинов. Возле плиты лежала гора дров, поднятых из погреба с сухими продуктами, в котором я нашел остатки его припасов.

Поэтому я пришел к мысли, что Аттертон забаррикадировался в доме, оставался там пару дней, а затем сбежал. Как еще я мог расценивать увиденное?

Обдумывая произошедшее с Аттертоном, я угостился крекерами, маринованной сельдью и довольно интересным местным пивом. Я решил подождать до утра, а затем провести беглый осмотр окружающей местности на тот случай, если Аттертон получил травму либо полностью сбрендил и бродит там, как король Лир по проклятой пустоши. Потом я доберусь до ближайшего населенного пункта и уведомлю власти о состоянии дома и рассудка Аттертона, на тот случай, если потребуется организовать более тщательный осмотр местности или отследить его местонахождение по записям авиакомпаний и т. д. А пока я расположусь в гостиной, где разведу огонь. Спать буду в кресле, завернувшись в одеяла.

С помощью расставленных по комнате масляных ламп и ревущего в камине огня я изо всех сил старался ослабить гнетущую мрачность этого места. Признаюсь, этот дом и его атмосфера сильно меня беспокоили. Все окна были заколочены и укреплены кусками древесины, к каждой двери внутри дома прибиты подковы. Ветер бесновался снаружи, в ветвях деревьев, сотрясал стены и завывал под балками комнаты. А когда наступила ночь, вся структура дома была охвачена всевозможными стонами, скрипами, стуками и сквозняками. Как Аттертон собирался жить здесь один целый год, было вне моего понимания. Само по себе такое решение уже предполагало наличие психического расстройства. Казалось, его святилище быстро стало тюрьмой. И эту теорию подтвердило то, что я нашел среди его бумаг.

Кроме его записей, подробно описывавших домашние хлопоты, ремонт и намерение разбить огород, я обнаружил несколько сильно исчирканных карт — на них были отмечены тропы, которыми он ходил, водоемы, где он ловил рыбу, круг камней на возвышенности к востоку от участка — и неряшливую пачку набросков углем. Среди рисунков были изображения дома с разных углов, пойманной им форели и церкви, которую я уже видел. Я счел, что все эти работы были сделаны еще до того, как одержимость камнями взяла верх. Дело в том, что там было множество притирочных копий, снятых с рунных камней на холме, и десятки набросков этого круга изнутри и снаружи. И пролистывая бумаги, я заметил, что он начал сопровождать рисунки подписями. Одна страница особенно привлекла мое внимание. Она была озаглавлена „Снято с Длинного камня“, и представляла собой притирочную копию с истертого гранитного дольмена. Ниже он добавил к грубому оттиску подробное пояснение в виде рисунков в разрезе и дополнительных набросков. К этим убедительным орнаментам я сразу же испытал отвращение. „И как же это понимать?“ — написал он внизу страницы.

Действительно, как? Если верить наброску Аттертона, на камне был вырезан силуэт кого-то существа, слишком высокого и тощего, чтобы быть человеком. Его длинные обезьяньи конечности заканчивались копытами. По-видимому, оно шагало через всю поверхность камня и тащило за собой за волосы более мелкую фигуру. Этим вторым персонажем на рисунке, похоже, был ребенок. И существо увлекало его к какой-то вырезанной в другом конце камня груде, напоминающей хранилище костей. То есть если эта гора палок была черепами, ребрами, бедренными костями и тому подобным.

Уверяю тебя, мои глаза не стали задерживаться на этом наброске. И я начал проявлять более пристальный интерес к дикому завыванию ветра в маленьком доме. Балки выслушивали эту пламенную речь налетающих со всех сторон порывов. И я сразу же вспомнил, что шум сильного ветра может создавать звуки присутствия в пустых комнатах, особенно в тех, которые над головой. Еще у меня было подозрение, что силы природы готовятся к чему-то или предвещают чье-то прибытие. Я мог бы поклясться, что в ветре было какие-то предвестие.

Ознакомившись с последним эскизом Аттертона, признаюсь, я вылез из кресла, чтобы выбросить его из окна за головой.

Дело в том, что последний рисунок представлял собой грубый, сделанный нетвердой рукой отпечаток следов, которые, как утверждал Аттертон, он обнаружил за воротами, в задней части сада и под окнами гостиной. Это были отпечатки определенно двуного существа, близкие по форме с человеческой ступней, за исключением размера и длины когтистых пальцев, включая шестой на пятке. Как кошачий, которым они потрошат свою жертву. В качестве примечания Аттертон также добавил дату произведения. Это было за четыре дня до моего прибытия. Рисунок он снабдил комментарием: „Ни подковы, ни огонь его больше не сдерживают, и оно собирается проникнуть в дом“.

Я пытался убедить себя, что это скорее вымышленное свидетельство зародилось в глубоко потрясенном рассудке. Доведенном до крайности фантазиями и гипотезами, заблуждениями и подозрениями, ветреной суровостью климата и призрачной атмосферой ландшафта.

Я отложил наброски и, крепче сжав кочергу, постарался найти более походящее отвлечение от тьмы и неутихающего ветра, чем иллюстрации Аттертона. Попытался читать „Большие надежды“ Диккенса, но моя концентрация неоднократно нарушалась внезапными порывами ветра за стенами гостиной, отчего фундамент сотрясался и свечи начинали мерцать. Но вскоре после полуночи, к счастью, я поддался усталости, вызванной путешествием, свежим воздухом и новой обстановкой, и задремал в кресле. Ни сердитый рев ветра, ни глухой стук по крыше не мешали больше моим векам сомкнуться.

Но довольно скоро громкий грохот, наполненный треском дерева, разбудил меня и заставил вскочить на ноги.

От огня в камине остались лишь красные угольки, и две лампы потухли.

Страшный шум исходил из передней части дома, и самого уязвимого места, как кричал мне внутренний голос. Ранее я сломал основной замок, хотя при этом две металлические задвижки остались на месте. И это была единственная точка доступа, не укрепленная шестидюймовыми гвоздями и балками. Я предполагал, что Аттертон не стал блокировать этот выход на случай побега. Неспособный провести еще одну ночь в этой ловушке, как кролик в норе, он, должно быть, рванул отсюда в свое последнее утро.

Держа в руках лампу и небольшой топорик, которым я рубил щепки для растопки, спотыкаясь, я двинулся через гостиную и темную кухню в маленькую прихожую возле входной двери. И тогда мне в голову пришла мысль: Может, это Аттертон пытается проникнуть в дом? Кто знает, сколько часов он пробыл в лесу? К тому времени он мог быть уже полусумасшедшим. Но когда я увидел состояние двери, тут же стряхнул с себя остатки сна. И сразу отказался от теории о пытающемся вломиться Аттертоне. Кроме того, у меня не хватило даже духу позвать его по имени.

Петли и задвижки были вырваны из стены и свисали с выбитой двери. Она была подвергнута мощному удару снаружи. Разве мог человек обладать такой силой? Даже сумасшедший?

Налетевший на меня шквал ледяного ночного воздуха не сумел развеять значительно усилившееся зловоние, исходившее от деревьев вокруг сада и которое я уловил ранее. Запах сырой лесной почвы с примесью едкого звериного смрада, такого, какой сшибает с ног возле грязного вольера в зоопарке. И это зловоние заполнило дом.

Я не мог заставить себя даже выйти на крыльцо и осмотреться. Я стоял в прихожей, охваченный смятением. И внезапно понял, почему Аттертон был так уверен в необходимости баррикад. Некто или нечто терроризировало это место под покровом безлунных ночей. И нападавший обладал значительной силой и размерами.

Я поднял лампу и попытался посветить немного в дверной проем и за его пределы. Прищурившись, я смог различить лишь край крыльца и темнеющую за ступенями траву.

Лампа замерцала и едва не потухла от очередного порыва ветра, налетевшего через лужайку из-за деревьев.

„Кто там?“ — крикнул я надломленным, как у подростка, голосом.

Я поставил лампу себе под ноги и стал поднимать дверь, когда услышал звук шагов. У себя за спиной. На кухне. Темной кухне, через которую я только что прошел, с широко раскрытыми глазами, хоть и сонный.

Затем скрипнула еще одна половица. Вслед за этим раздалось фырканье. Вроде того, какое издает бык.

То, что выбило дверь, находилось в доме вместе со мной. Я перестал дышать, настолько дезориентированный острым ужасом, что лишился дара речи. Я захныкал, как ребенок, и съежился, словно ожидая удара сзади. Еще один звук из тьмы, и я был уверен, что у меня остановится сердце. Я был не в силах повернуть голову и посмотреть, что стоит у меня за спиной.

Затем я услышал его снова. Скрип половицы под очередным шагом, еще ближе. И было в этом звуке что-то еще, какое-то царапанье, что вызвало в памяти картинку из набросков Аттертона. Длинная когтистая лапа, только сейчас она двигалась по деревянному полу ко мне.

Я резко развернулся, уронив лампу на бок. И ее стук заставил меня втянуть в себя воздух и закричать:

„О боже!“

В тот момент я увидел на кухне незваного гостя, склонившегося и напрягшего длинные конечности.

Скажем так, я увидел нечто. В основном я увидел силуэт, и то мельком, прежде чем лампа потухла. Но я уверен, что разглядел в этой притаившейся фигуре влажный нос, желтые клыки и кроваво-красные глаза на черной морде. Голова находилась под самым потолком. Именно из-за него оно стояло сгорбившись, неспособное выпрямиться, даже согнув в коленях тонкие ноги.

Я выбежал из дома во тьму, в направлении машины. И ударился в нее коленями в тот самый момент, когда под чьим-то тяжелым весом хрустнула лежащая на полу дверь. Я предположил, что по ней прошли или пробежали. А это значило, что нарушитель теперь был на улице, где-то рядом со мной.

По привычке я запер автомобиль и поставил на сигнализацию, которая сработала, когда я со всех ног налетел на него. Оглядываясь назад, я считаю, что именно вой „сигналки“ и спас мне жизнь. Похоже, он на мгновенье ошеломил моего преследователя, и мне хватило времени достать ключи из кармана курки, открыть машину и проскочить на водительское сиденье. Если б не те несколько бесценных секунд, я вряд ли когда-либо покинул бы Радален. И я убежден, что Аттертону это сделать не удалось.

Машина глохла три раза. Один раз потому, что я оставил ее заведенной. Второй раз потому, что двигатель был холодным. А в третий раз, когда я включил фары, я заметил в зеркале заднего вида нечто, залитое красным светом, что заставило меня в шоке оторвать ноги от педалей.

Когда я сумел привести машину в движение и рванул через лужайку на узкую подъездную дорожку, забыв про осторожность, оно не отставало от меня. Иногда неслось вприпрыжку вдоль дороги, в паре футов от заднего бампера. А иногда бежало между деревьев на обочине, вровень со мной. По крайней мере, я думаю, что это преследовавшее меня существо так поцарапало машину. А когда я замедлялся на поворотах, пыталось удержать автомобиль на месте. В ту ночь оно намеревалось поймать меня, и думаю, преследовало меня более десяти километров.

Я ехал сквозь ночь в столь желанный рассвет, до самой Кируны, где поднял тревогу по поводу исчезновения Аттертона. После чего мне пришлось заплатить более двух тысяч фунтов за ущерб, нанесенный лакокрасочному покрытию машины и дверным панелям».

Закончив свой рассказ в библиотеке клуба, Генри выглядел еще более бледным и напряженным. Эпилог он сумел выдать лишь после очередного стаканчика бренди.

«Аттертона так и не нашли. Компания по переездам прислала фургон в пятницу перед моим прибытием, но они обнаружили дом в том же состоянии, что и я. Пустым и грубо заколоченным. В самолет Аттертон так и не сел. И долину он не покинул.

Перед тем как выпал первый снег, лесохозяйственная комиссия и военные обыскали местность и не нашли никаких существенных следов Аттертона. Они так и не смогли пролить свет на его исчезновение. Даже осматривали долину с вертолета, но не обнаружили ничего необычного, кроме велосипеда, брошенного примерно в трех километрах от «фритидсюза». Хотя владелец велосипеда так и не был установлен, я думаю, что он принадлежал нашему другу.

В Швеции бедняга Аттертон до сих пор числится пропавшим без вести».

Перевод: Андрей Локтионов

Словно деградировавший король-изгнанник, Сол спит здесь на своем картонном троне каждый день, в одно и то же время. Все семь футов его туши отдыхают. Толстые конечности распластаны среди коробок и акров пузырчатой пленки. Огромная голова запрокинута назад и издает звуки удушья. Физиономия с жировыми складками под подбородком светится в полумраке склада, словно лунный лик.

Здесь, на окраине города, среди пустующих фабрик, в этом металлическом лабиринте из простирающихся в бесконечность стеллажей цвета боевых кораблей, нас работает всего двое. Жужжащие на гофрированном потолке флуоресцентные лампы выбеливают нашу кожу. Менеджеры из далекого офисного здания никогда не удостаивают нас своим вниманием. Водители, приезжающие сюда за грузом, избегают нас. Квадратные горы коробок, которые мы упаковываем, запечатываем и складываем в штабеля, в конце дня загружаются в грузовик, припаркованный у гигантских подъемных ворот.

Когда я смотрю, как Сол спит до второй половины дня, когда обычно начинается работа, мне кажется, что я мог бы убежать. Но всякий раз, когда я отхожу слишком далеко, он начинает издавать звуки, напоминающие утечку газа. Думаю, он видит меня сквозь свои липкие веки.

— Сол, — шепчу я. — Сол, Сол, пора.

Я говорю тихо и держусь на расстоянии от этой гипсовой массы, когда пытаюсь разбудить его. Он всегда пугает меня, когда беззвучно пробуждается ото сна или когда появляется из темных рядов.

Передо мной открывается один глаз. Пустой глаз серой акулы. Вскоре к нему присоединяется второй, и они начинают двигаться в рыхлых изгибах глазниц. Влажные губы издают какой-то звук, будто бильярдный шар перекатывается от одной щеки к другой. Затем Сол начинает говорить, еле ворочая чрезмерно большим языком. Но его речь я научился понимать. Молоко. Он хочет молока. Затем мы работаем еще какое-то время до вывоза груза.

Подняв с маленького белого столика металлическую фляжку, я качаю в руках эту булькающую торпеду и передаю в его влажные лапы. Огромные ручищи, напоминающие на ощупь холодный сыр, осторожно берут ее. Отворачиваясь, я слышу жадное хлюпанье, но не слежу за процессом кормления. Он напоминает мне о ней, о матери. Матери Сола. И моей матери, как она считает.

Закончив, он сигнализирует мне хрюканьем, и я забираю у него фляжку. Крепко завинчиваю крышку и вижу, как дрожат у меня руки. Когда я несу фляжку обратно к маленькому белому столику, внутри у меня будто все переворачивается. Голод с урчанием просыпается во мне, и я чувствую, как Сол улыбается у меня за спиной. В прошлом я только добавлял молоко в чай, но теперь не в силах устоять перед таким изысканным лакомством. По ночам мне снится молоко.

Закончив работу, мы снова идем в место, которое Сол называет домом. Дом на холме, защищенный забором и скрытый деревьями и тьмой. В автобусе кроме нас уже никого нет, и мы сходим возле больших дубов у подножия холма. Затем автобус разворачивается, словно сам по себе, потому что водитель не перестает таращиться на нас.

Основание холма опоясывает изгородь из старых заточенных железных прутов, но у Сола есть ключ от тяжелых ворот, которые мне не сдвинуть с места. Он отпирает замок, и мы проходим за ворота. Они с грохотом захлопываются у нас за спиной.

В полном молчании мы двигаемся сквозь черные зазоры между стволами деревьев. С земли поднимается тяжелый запах сосновых иголок и сорняков. Лиственный навес над нашими головами закрывает свет. Тьма давит на нас, и у меня появляется странное чувство. Лесные запахи наполняют мой мозг густой жирной сонливостью, которая обволакивает меня и забирается в глаза. Но деваться мне больше некуда, поэтому я следую за Солом, ковыляющим вверх по тропинке в беспокойный лес. Я представляю себе детей, разбегающихся от мокролицей твари, идущей впереди меня. Порхающих, словно маленькие призраки, как тогда, когда я сбежал и вслепую помчался в торговый центр, полный рождественских огней. Какой же переполох я устроил! Увидев свое отражение в одной витрине, я разрыдался, как ребенок. Большой, толстый, бледный ребенок. Это было очень давно, и с тех пор я больше не убегал.

Я несу молочную банку, которая теперь пуста и которую я должен приносить домой каждый день. Я иду, мотая головой из стороны в сторону. Где-то рядом порхают птицы размером с собак. Они шумят в подлеске, и их крылья хлопают, щелкая, как влажная кожа. Я не вижу их, но Сол говорил, что это остатки местной дичи. Не могу представить себе фазанов. Мой разум пытается увидеть зеленовато-голубых птиц, клюющих землю поблизости, но когда я слышу их, сердце у меня подпрыгивает к самому горлу. И так каждую ночь, хотя я не раз ходил через эти деревья.

Когда мы поднимаемся мимо огромных дубов и хвойных деревьев, Сол издает запах. Что-то бурлит в его дряблом теле и пахнет серой. Теперь я издаю такой же запах. Это от молока. От тех галлонов вспененной сладковатой жидкости, которые мы поглотили.

Пройдя несколько акров темного леса, мы подходим к домам, которыми семья Сола владеет дольше, чем они себя помнят. От подножия холма эти два белых здания не видно, поскольку они скрыты резко сгущающимся в этом месте лесом. Верхние ветви деревьев переплетаются над заостренными, крытыми красной черепицей крышами, заслоняя собой звезды. И лишь оказавшись в центре сада, через маленькую дыру в верхушках деревьев можно увидеть небо, будто ты находишься на дне огромной чаши с неровными краями.

Вернувшись из своего первого побега, я целую вечность пытался отыскать садовые ворота, ползая на четвереньках, — настолько я был напуган громким хлопаньем крыльев в окружающем меня лесу. В конце концов лишь мой желудок смог привести меня к воротам и домам, где хранилось молоко.

Пройдя через скрытые ворота и изгородь из деревьев, первое, что мы видим, это бледную лужайку. Здесь растет молочно-зеленая трава. Она короткая и мягкая, а почва под ней черного цвета, если ковырнуть пальцем. Лужайка идеально ровная и приятно пахнет. Удивительно, что среди всех этих деревьев находится такой круг травы. Будто вершина холма была подстрижена специально для домов и танцев, о которых я грезил.

Сегодня вечером, как только я оказываюсь в саду, эта трава привлекает мое внимание, и я задерживаю на ней взгляд. Она растет в моих снах. Иногда посреди ночи я представляю себе, что просыпаюсь лицом вниз, упираясь носом и ртом в мягкую перину лужайки и посасывая ее сахарные травинки. А еще эта сияющая под светом ярчайших лун лужайка часто напоминает большой пруд. Я люблю смотреть на нее из окна и вспоминать свои сны. Хорошие сны. Не те плохие, в которых по ее яркой поверхности двигаются всякие существа.

В домах сейчас тихо и темно. В окнах нет света, и своими квадратными белыми стенами они напоминают мне сараи, в которых живут фермерские животные. Вокруг большой прочной постройки нет ни цветов, ни кустарника. Она разделена на два дома тонкой внутренней стеной. Каждая задняя дверь обращена на молочное пастбище и ведет на кухню. Словно одинокие часовые, эти дома сторожат небо, скрытые для лежащего под ними мира.

На кухне нашего дома мы зажигаем лампы, наполненные розовым маслом, и начинаем ждать. Но ждать никогда не приходится очень долго. Они спешно входят через заднюю дверь: мать и брат, Итан. До того, как я начал пить молоко, мне было интересно, что они делают в соседнем доме без света. Но как только начал пить, перестал думать об этом.

Будь тише воды, ниже травы. В присутствии матери лучше не поднимать глаз. Она крупнее первого сына, Сола, но кожа такая же бледная. Опустив глаза в пол, я вижу нижнюю часть ее цветочного платья, местами прилипшего к тучному телу. В розоватом свете, среди мечущихся теней, я вижу торчащие из-под подола воробьиные ноги, будто ее рыхлое тело было насажено на два костных стержня, чтобы не каталось по полу. Но эти ноги очень быстрые. Обычно у меня едва хватает времени забежать наверх и спрятаться у себя в комнате, когда я слышу топот ее ног, спешащих из соседнего дома.

Она разговаривает со мной низким, гулким голосом. Говорит, что я поступил неправильно, и слова звучат гулким рокотом. Отводя взгляд, я смотрю на крошечную эмблему «Дэйнти Мэйд» на эмалированной плите, стоящей возле шаткого кухонного стола. Прочитывая буквы, чтобы отвлечься от ее голоса, я вижу, что они сделаны из хрома, как названия на радиаторных решетках старых машин.

— Посмотри на меня, маленький ублюдок, — говорит она.

Я качаю головой. Не хочу смотреть. Меня тошнит от нее; даже сильнее, чем от собственного грушеобразного отражения в зеркале. Наверное, поэтому в нашем доме нет зеркал, но в окне автобуса я всегда вижу, что молоко сделало с моим лицом.

Под ее тощими ногами мечутся тени, возможно, отбрасываемые ее быстро двигающимися короткими руками. Ее хриплый голос становится громче. Я медленно отворачиваю свое пылающее лицо от эмблемы «Дэйнти Мэйд» и смотрю на ее голые руки. Локтей у нее нет. Пупырчатые культи заканчиваются детскими ручками. Кукольные пальчики шевелятся, словно анемоны в заводи.

— Посмотри на меня, маленький ублюдок.

На этот раз я подчиняюсь.

Белые глаза с багровыми зрачками вдавлены в ее лицо, как шпильки в подушку. Голову венчает бесформенная копна тонких белых волос. Вокруг влажного рта тоже растут волосы.

Она говорит, что я поступил неправильно.

— Никогда не приноси домой молоко и хлеб с улицы. Сколько раз тебе повторять?

Она думает, что я уже готов. Готов к чему? Разве она не понимает, что я всегда буду цепляться за остатки своего прежнего «я»? За те нечеткие образы, которые жили в моей памяти до того, как во мне начала разгораться жажда молока?

Этот нагоняй означает, что она побывала в моей маленькой комнатке и рылась в моих вещах. Совершенно одна в неосвещенном доме, прибирается, пока я на работе, и шарит вокруг. Представляю ее лицо, когда она обнаружила каравай и коробку обычного молока, которые я принес вчера домой. Могу поспорить, что она кричала.

Разнос вскоре заканчивается. Она собирается оставить меня сегодня без молока. На лице у меня, должно быть, появляется выражение ужаса. Я чувствую, как растягиваются мои пухлые щеки и морщится лоб. Но потом она улыбается. Все же я получу свою долю.

— Где грязное белье? — спрашивает она. — Давай мне все.

Из-за подола ее желто-коричневого, похожего на цирковой шатер платья появляется Итан. Он рад меня видеть и хочет, чтобы разнос закончился. Резвится, как щенок. Что-то лепечет мне своим странным жужжащим голосом. Но я с трудом понимаю смысл его слов, даже спустя все это время. В мои обязанности входит развлекать Итана, поэтому, чтобы угодить бдительной матери, я все время стараюсь изображать глупую улыбку, пока не начинает болеть лицо. Его маленькое тельце носится по кухне, словно бочка на крошечных ножках, волосатых, как у старика. Лепечет, лепечет, лепечет. Он когда-нибудь вообще затыкается? Иногда я хочу шлепнуть по его маленькому поросячьему лицу. Но он лишь убежит в соседний дом и пожалуется матери.

Собрав белье в белые наволочки для подушек, мать уходит из кухни к себе домой. Сол, Итан и я сидим на кухне вокруг деревянного стола в мерцающем розовом свете и ждем. Своими локтями мы качаем стол, на котором стоят масляные лампы. Их свет отбрасывает рябь на коричневые шкафы, блестит на стеклянных окнах и отражается от фарфоровых тарелок, к которым нам запрещено прикасаться.

Мы начинаем тяжело вздыхать и зевать, когда слышим, что мать возвращается. Она идет вразвалочку через лужайку, заставляя нас ждать, похожая на огромную ощипанную гусыню без клюва.

Молоко! Вот молоко, пенящееся и плещущееся в больших, цвета слоновой кости кувшинах. Она несет его на широком жестяном подносе, раскрашенном в зеленые, синие и красные полосы. Ее крошечные пальчики держат поднос под подбородком — ей он всегда кажется очень тяжелым. По одному кувшину каждому. Сол, Итан и я начинаем немного поскуливать от волнения. Запах теплых сливок заполняет мои ноздри, и я почти вижу маленькие пузырьки на поверхности жидкости. Это все равно что голодать и умирать от жажды — когда находишься рядом со свежим лакомством. Нужно пить быстро. Делать большие глотки, давая молоку загустеть в тебе, и так, пока не наполнится живот. А еще хлеб. Жирный хлеб, смоченный в сливках.

— Спокойно, мальчики, — говорит она.

Но мы слышим лишь шипение, когда закрываем глаза и начинаем есть.

После трапезы я бегу к себе наверх, чтобы убедиться, что мать ничего не стащила. Я знаю, что она была у меня в комнате, чтобы забрать обычные хлеб и молоко, которое кажется мне теперь пресным, жидким, и меня от него тошнит. Оно выходит фонтаном, едва коснувшись моего желудка. Но может, говорю я себе, приносное молоко сможет ослабить силу материнского.

В спальне я начинаю рыться на дне пахнущего нафталином шкафа, проверяя свой маленький тайник. Там, в обувной коробке, должны быть расческа, бумажник и сломанные часы. Все остальное исчезло. Раньше там лежали письма, перевязанные резинкой, но мать забрала их. Этот дом не имеет номера, и семье все равно никто не пишет. Но раньше люди писали письма в контору, где работаем мы с Солом. Какое-то время одна девушка присылала письма и открытки, и мне нравилась одна, с надписью «С днем рождения». Большие розовые буквы спереди, и синее число «30» внутри.

И хотя больше из коробки ничего не пропало, я вижу, что содержимое было потревожено. Маленькие ручки матери побывали здесь. К счастью, у меня под матрасом сохранилось фото девушки. Я хочу помнить ее. Как и там, в конторе, пока голод не начинает расти и я не принимаюсь кружиться вокруг маленького белого столика с лежащей на нем металлической фляжкой. Но когда я не нахожу фото девушки с угольными глазами, худеньким телом и длинными каштановыми волосами, ярость выплескивается наружу. Мать забрала снимок вместе с хлебом и молоком.

Ярость закипает во мне, и на теле выступает пот. Я снова решаю сбежать. Появляются те же чувства, что и раньше, когда я пробежал сквозь лес и сумел добраться до ворот. Но тогда я не был еще таким толстым и сонным, и холодный снег все время бодрил меня. Я ненавижу себя за то, что стал пить молоко. Если б я не трогал его в самом начале аренды, я жил бы с той девушкой, а не с матерью. К ярости примешивается ненависть.

Я бегу вниз на кухню и разбиваю кувшин молока об пол. Наверху Сол закрывает свою тяжелую книгу с громким хлопком, который я слышу сквозь потолок. Из-под стола появляется Итан и начинает жужжать, лепетать и носиться по кухне, будто в доме начался пожар. С криком и грохотом я выбегаю через заднюю дверь из дома в сад. Пересекаю лужайку и бросаюсь в сторону ворот и лежащего за ними леса. Ярость движет моими пухлыми ногами, и я даже не обращаю внимания на боль между трущимися друг о друга ляжками. Сердце бешено колотится, а легкие горят огнем, но я продолжаю бежать.

Мне не стоило оборачиваться возле ворот. Я хотел лишь посмотреть, не следуют ли за мной Сол и Итан. Нет. Но я вижу движение в доме матери. К стеклу кухонного окна прижалось лицо. Как будто огромный белый заяц смотрит на меня своими розовыми глазами. Это отец.

Моя скользкая рука все равно ложится на кольцеобразную ручку ворот. Мне совсем не нравятся эти глаза. Он — тот, кого мать держит запертым в соседнем доме. Тот, с икающим голосом, который раньше послышался через стену, когда я только переехал сюда. Тогда он был зол, и он злится сейчас, глядя, как я пытаюсь убежать. От его икающих визгов звенит стекло, и он поднимает вверх свои козлиные ноги с твердой костью на конце. Начинает стучать и царапать стекло, будто хочет добраться до меня. У отца за спиной из темноты появляется лицо матери, красное и воющее, потому что она слышала, как разбился кувшин. Из материнской кухни доносится звук отпираемой двери, и я вижу, как отцовская гримаса превращается в ухмылку. Мать выпускает его поймать меня.

Я бегу от ворот, обратно к нашему дому, через молочно-зеленую лужайку, не поворачивая головы. Но он слишком быстр. Достигнув кухни, я уже слышу у себя за спиной приближающийся стук его костяных ног. Вскоре он уже сопит над моим плечом, и я чую его козлиное дыхание. И сейчас я думаю о его желтых зубах и о том, как они кусают с деревянным клацаньем. Я хочу, чтобы у меня остановилось сердце. Тогда все кончится очень быстро.

Тут на кухню вбегает лепечущий Итан и не дает ему поймать меня. За спиной у меня раздается грохот. Одна из розовых ламп разбивается об пол, стол скользит по кафелю и ударяется в эмалированную плиту «Дэйнти Мэйд». Итану больно, и я слышу, как он визжит, когда отец топчет его волосатую спину своими цокающими ногами.

Я бегу вверх по лестнице и слышу, как мать начинает орать на отца за то, что тот бьет Итана. Я проскальзываю к себе в комнату, слыша доносящийся из кухни грохот и вой, и придвигаю раскладушку к двери.

Теперь я болею, лежу с лихорадкой, а сны у меня стали еще хуже. Я на два дня оставлен без молока, и мне плохо от этого. Итан жужжит за дверью моей спальни. Он несет какой-то безумный бред. Говорит, что молоко сделает меня лучше и что мать сердится. Когда она сердится, страдаем мы все. Со слов Итана, мать сказала, что я больше никогда не пойду на работу. Говорит, что я поступил неправильно. Что я — маленький ублюдок, которому нельзя доверять.

И теперь мне больно внутри. В горле и легких сухость и першение. А в желудке будто битое стекло, режущее мягкие ткани, и тоненький голосок подсказывает мне попить молоко, потому что оно заполнит порезы и снимет боль. Все мои мысли заняты сливочной жидкостью в кувшинах цвета слоновой кости. Эта тяга заставляет меня рыдать горькими слезами, и я ненавижу себя еще больше. Я хочу лишь вернуться назад во времени и отказаться от той работы на складе, где я впервые познакомился с Солом. Тогда я мог бы отказаться и от этой комнатушки, и от сладкого-пресладкого молока.

В самом начале, когда я только начал снимать комнату, меня тошнило от одного вида молока. Я противился матери, таская домой через черный лес банки и пакеты с нормальной едой. И ни за что не хотел пить то густое пойло с привкусом потрохов. Но каждый вечер мать приносила его в огромных кувшинах, слегка дымящееся, и оставляла на кухонном столе, чтобы сыновья могли поесть. Звуки, издаваемые ими во время трапезы, заставляли меня задуматься о новом жилье. И я съехал бы, не коснись я молока.

Всякий раз, когда я оставлял коробку или бутылку в обычно пустующем холодильнике «Дэйнти Мэйд», она выливала мое обычное магазинное молоко, будто это какая-то отрава. Не имея другого выбора, я взял за привычку хранить у себя под раскладушкой маленький запасной контейнер. Но однажды, когда я вытряс из него последнюю каплю и мне захотелось горячего чая, чтобы отогнать ночную прохладу, я был вынужден попробовать ее продукт. Чтобы подбелить чай, я налил в него чайную ложку ее молока из кувшина, оставленного на кухонном столе. И это было потрясающе; лучший чай, который я когда-либо пробовал. Густой и сладкий, он согрел меня как стаканчик виски и наполнил живот не хуже плотного ужина. Затем, несколько дней спустя, я попробовал его с хлопьями. Добавил всего несколько ложек, отвернув нос от запаха. Когда я ел, каждая ложка оборачивала мое тело в теплые пуховые подушки и наполняла голову сонливостью и обещанием хороших снов. Втайне я ходил к тому кувшину снова и снова, словно сонный медведь, нашедший в бревне медовые соты. В конце концов Итан увидел меня и помчался в соседний дом. Когда он вернулся с матерью, та улыбалась и щеки у нее светились румянцем. Это было начало моих проблем.

Если б только я доверился своим инстинктам. Возможно, предыдущий квартирант доверился своим и сбежал. Понимаете, наверху, в той маленькой комнатке со шкафом, засаленными обоями и детской раскладушкой, с которой у меня свешивались ноги, до меня жил еще один человек. Я видел его метки и знаю, что ему снились эти сны. Возможно, он прятался под кроватью от этих грез о плясках на молочно-зеленой траве и выцарапывал остатки своего «я» на деревянных досках под крошечными пружинками. «Молоко, молоко, молоко», — царапал он снова и снова ногтем или пряжкой от ремня. Ему была знакома эта тяга, когда тысячи рыболовных крючков впиваются тебе в живот и пронзительный внутренний голос кричит так, что готовы лопнуть перепонки. Но где сейчас этот предыдущий квартирант? Если он убежал, то смогу и я. Скоро.

Запертый в комнате без молока, я пытался справиться с накатывавшими волнами желтой лихорадки. Иногда голова у меня немного прояснялась, но не в положительном смысле, как раньше на работе, перед тем как я ужинал с аппетитом. Когда позволяло самочувствие и я мог немного двигаться, я писал под кроватью крошечные заметки для следующего человека, который займет эту комнату, будет пить молоко и отдавать на стирку матери свою одежду.

Сейчас отец стоит за дверью. Он поднимается каждый день и что-то чирикает, как обезьяна, но я не впускаю его. До того, как я разбил молочный кувшин, мать раньше пугала меня отцом. «Мой муж укусит тебя, — говорила она, — если ночью ты не пойдешь к Итану». Итану одиноко в своей маленькой коробке, но солома в ней пахнет, как мясные стулья внизу, и терпеть не могу находиться в ней с ним. Мне придется подождать, когда Итан и отец уйдут от двери моей комнаты, тогда я предприму следующую попытку побега.

А еще по ночам раздаются шумы. Самые худшие исходят из комнаты Сола.

С тех пор, как я здесь, Сол придерживается одной и той же процедуры. После работы и трапезы он всегда идет к себе в комнату, соседнюю с моей, читать свои тяжелые книги, и не выходит до следующего утра. Ранним вечером, когда мать стуком по стенам объявляет о начале комендантского часа, остальные отправляются спать. Но сейчас большую часть ночи я не сплю. Ворочаюсь и слышу, как она поднимается по лестнице. Я знаю, что это она, потому что шаги у них звучат по-разному, как и их голоса. Итан карабкается, Сол шаркает, отец цокает, а мать семенит, как курица по соломе. Большинство ночей она поднимается по лестнице, скребя своими птичьими ножками, и идет в комнату Сола. Затем я зажимаю себе уши, чтобы не слышать те бухающие звуки.

Но сны — самая пугающая часть моего плена. Сейчас я никогда не знаю точно, сплю я или бодрствую, и все хорошие сны ушли. Я застрял в своей крошечной комнатке, то засыпая, то просыпаясь, иногда тревожимый звуками за окном, которые издает отец. Кажется, теперь он спит под дверью. А еще мне снятся танцы. Весь сад освещен желтой — цвета моей лихорадки — луной, которую то и дело закрывают тонкие облака. Звезды становятся будто ближе к земле, и семья образует круг. С кваканьем и воем Итан и отец скачут вокруг матери, которая медленно ползает на четвереньках, опустив голову в траву. А Сол читает что-то в стороне нараспев своим лающим голосом. В руках у него раскрытая книга, и он сидит у меня под окном, словно белый светящийся кит на каком-то странном пляже. Они взывают к чему-то в небе на языке, который я никогда не слышал и который не понимаю. Но эти имена и слова выдергивают меня из сна, и иногда я кричу.

Просыпаясь, я всегда стою у окна и гляжу вниз на молочно-зеленую траву, весь взмокший от пота. Сад пуст, но на лужайке все еще остается едва заметный вытоптанный круг. Затем мягкие стебли травы выпрямляются, и в центре медленно исчезающего круга лужайка серебрится от полуночной росы.

Я мог бы разбить окно и слизать эту влагу. Чтобы остановить желтую лихорадку и смочить пересохшее горло, оставившее меня без голоса. Три дня и три ночи во рту у меня не было ни росинки, и я почти полностью обессилел. Возможно, последний глоток молока поможет мне сбежать, но если отведать той сливочной сладости, себе уже нельзя доверять.

На четвертый или пятый день у меня в комнате появляется запах. Если я не попью в ближайшее время, то высохну и умру. Я щупаю свое лицо медленно шевелящимися пальцами, касаюсь обвисшей кожи. Все тело у меня пожелтело. Даже белые волоски на моем животе умирают. От лихорадки и тошноты меня охватывают судороги, но из-за слабости я их почти не замечаю.

Неважно, насколько остры зубы у отца и как быстро он умеет бегать или насколько велики лесные птицы, я должен убежать сегодня ночью. Понимаете, сегодня все они поднимались наверх и разговаривали через дверь.

— Нехорошо оставаться там. Приходи и выпей молока, — сказал Сол. — Сегодня — очень важная ночь. Все готово, и ты не захочешь это пропустить. Мы все очень усердно работали, чтобы принять тебя в нашу семью.

Итан просто жужжал и повизгивал, но мать сыпала угрозами.

— Это твой последний шанс, — сказала она. — Если выйдешь прямо сейчас, я не позволю моему мужу кусаться и мы забудем о том, каким плохим ты был. Но если не выйдешь, я усыплю тебя навсегда. Суну твою большую башку в миску с водой и утоплю, как предыдущего жильца. Ты же так славно рос, — продолжала она. — Почти уже готов. Тебе осталось совсем немного подрасти, чтобы присоединиться к нам.

Ярость не дает мне уснуть, и я, придвинув кровать к двери, сел на нее. Если присоединюсь к ним, значит, мне конец. Когда она упоминала это, в ее голосе было ликование. Пусть танцуют под этими испарениями и желтой луной. Когда они соберутся на лужайке, меня уже здесь не будет.

Теперь, когда снаружи тихо, мысли о побеге вызывают дрожь и под ложечкой начинает посасывать. Я встаю и принимаюсь осторожно отодвигать раскладушку от двери. Мало-помалу, одновременно слушая, не идет ли отец. Дом наполняет тишина. Возможно, они в соседней половине. Все, что мне нужно сделать, говорю я себе, это покинуть сад, пробежать через лес, а затем перелезть через ворота у автобусной остановки. И на этот раз, если дети закричат, я уже не вернусь назад.

Выглядывая сквозь узенькую щель между дверью и рамой, я не вижу никого на грязной лестничной площадке. Поэтому выхожу, тихо и чуть судорожно дыша, в темный дом.

На неосвещенной лестнице меня окружают сливочные запахи, словно мягкие руки, тянущиеся из пятен на стенах. Наверное, молоко здесь даже в кирпичах под грязными обоями, и я хватаюсь за свое обвисшее лицо, чтобы остановить головокружение.

Я иду в сторону кухни, с розовым светом и мерцающими тенями на столе и шкафах, которые видно от подножия лестницы. Прохожу мимо маленькой гостиной со стульями из конского волоса, которые пахнут испорченным мясом. Подумываю посидеть там какое-то время, чтобы перевести дух и унять дурноту. Но при мысли о сидении на тех мясистых штуках, в окружении шелковых обоев, потемневших от сырости и пахнущих серой, мне становится еще хуже.

Лампы на кухне горят, но кувшины пусты. Я заглядываю в них, и сухая отрыжка подступает к горлу. Глаза жжет от горячих спазмов, щиплющих мои внутренности раскаленными щипцами. В эмалированном холодильнике «Дэйнти Мэйд» тоже ничего нет. Ванильный свет заливает полки из матового стекла и заставляет отступить обратно к столу. Я не могу перестать шмыгать носом или облизывать губы. Язык у меня сухой, как ломоть хлеба. Он высовывается между толстых губ и касается холодных кувшинов цвета слоновой кости.

Тут я слышу песню. Голос Сола проникает сквозь кухонную стену, соединяющую нас с домом матери. На фоне его лая звучит странная музыка из семейного хора. Соскальзывая на холодный плиточный пол, тщательно подметенный матерью, я чувствую, как ритмы и вой цепляются за мое липкое от пота тело. Мой живот издает всасывающие звуки, пока я выползаю по полу через заднюю дверь на молочно-зеленую траву.

Теперь во мне борются два голоса. Один шепчет о воротах и побеге, направляет взгляд моих прищуренных глаз к арке в деревьях, где на темных досках висит металлическое кольцо. Но другой голос пронзительно кричит.

Я иду искать молоко.

Плача, я двигаюсь, словно что-то неживое, желтое и мягкое, выпавшее в траву из грубой руки рыбака. Медленно пробираюсь к задней двери материнского дома, не в силах остановить себя, и кричащий во мне голос смягчается. Вот так, только один глоточек, и тебе будет лучше, поет он.

В предвкушении молока скребущее ощущение внутри меня утихает. Моя голая плоть блестит под гигантской луной, низко висящей в ночном небе над молочно-зеленой травой, чьи ласковые стебли скользят подо мной, словно подталкивая меня в направлении кухни. Перелезая через маленькую ступень перед дверью, я морщусь, когда грубый камень впивается в мой бледный живот.

На кухне у матери зажжены четыре лампы с розовым маслом, и мне кажется, будто я все еще нахожусь на полу нашего дома. В основном здесь все такое же, только между настенными шкафами и рабочей поверхностью — окошко для раздачи. Вид маленьких закругленных вмятин на чисто подметенной плитке, оставленных отцовскими ногами, заставляет меня встать. Семейная песнь смолкает. По другую сторону окошка для раздачи раздается чмоканье губ.

Из пересохшего рта вырывается сипение, и я вижу, как мои руки тянутся к окошку. Толстые пальцы двигаются сами по себе, пытаясь нащупать отверстие, в которое можно просунуть большой палец. Дверцы окошка бесшумно скользят по полозьям, и в образовавшееся отверстие падает свет с кухни. Я гляжу в шевелящуюся тьму, мои глаза следуют за воронкой розового света, падающего, словно луч в церковное окно.

У меня на глазах по полу движутся бледные фигуры. Влажные и переплетенные, члены семьи извиваются перед матерью, которая, сидя на корточках, раскачивается взад-вперед. Кто-то с влажным лицом прерывает трапезу и что-то скулит кормилице. Затем следующий размыкает губы, показывая маленькие квадратные зубки, после чего отворачивается от меня. Все они хнычут, затем откатываются в сторону, и розовый свет падает на мать.

Крошечные пальчики сжимают подол цветочного платья, удерживая его под подбородком. Ее глаза полны воодушевления. Я вижу раздутый живот с плодородными грудями среди белых волос. Прозрачные слезы сладкого молока, такого густого и манящего, падают на членов семьи и что-то растапливают внутри меня.

Широко улыбаясь, мать приглашает меня присоединиться.

Перевод: Андрей Локтионов

Я совершил ужасную ошибку.

Сложно вспомнить, как он тут оказался. Точный порядок слов, который позволил Юэну войти, сейчас уже ускользает от меня. Неужели я действительно приглашал его переступить порог моего дома? Не помню, как делал это. Осталось лишь ощущение какого-то неловкого нежелания с моей стороны позволить любое вторжение в мое упорядоченное существование. Он смёл мое сопротивление одним взмахом грязной руки. И в мгновенье ока тишина, белые стены, отсутствие пыли, правильные углы, открытые пространства были потеряны для меня навсегда.

Его потребность в крове и поддержке обернулась льстивой настойчивостью. Я хорошо это помню. Просьба о помощи от старого друга — хотя в лучшем случае я мог назвать его знакомым. Но ему некуда было больше идти, поэтому он продолжал умолять меня о помощи. Снова и снова.

За лето частота его визитов в мою «двушку» в Бейсуотере — мой первый собственный дом — увеличилась, и он просто уже начал плакать в моем присутствии. Небритый и пьяный с утра, он рыдал, обхватив свое огромное блестящее лицо длинными пальцами, с черными от грязи ногтями. Парализованный от неловкости, я просто смотрел на него и нервно ёрзал на месте.

Но временами мне хотелось расхохотаться от вида его длинных сальных волос, которые веревками свисали из-под бейсболки, натянутой на макушку. Череп у него был необычной формы — затылок плоский, а дряблая шея плавно переходила в плечи. Приплюснутое лицо моментально вызвало бы ужас у постороннего человека. Низкий лоб над темными глазами, нос, похожий на свиной пятак, и жуткие зубы, придающие рту звериный и в то же время — как ни странно — женственный вид. Да, его рот был в чем-то сексуальным, притягательным и одновременно отталкивающим. Такое отвращение я испытал однажды, внезапно увидев в зоопарке гениталии самки бабуина. Возможно, это из-за бахромы черной бороды его губы казались такими красными и пухлыми. И возможно, это из-за контраста с яркими, влажными губами его квадратные зубы казались такими желтыми. «Доисторический рот», — помню, подумал я. В нем просто не было ничего современного.

Я не видел Юэна ни разу за десять лет, с тех пор, как он вылетел с первого курса университета. Той весной он только прибыл в Лондон, прямиком из десятилетия разочарований и неудач, подробности которых остаются для меня туманными. Но он утверждал, что неоднократно становился жертвой предательства, жестокого обращения и агрессии. Говорил о своем бедственном положении такими возвышенными фразами, словно в одиночку пережил длительное, воистину библейское страдание.

Держа в огромной ручище мусорный мешок, набитый бумагой, и мигая налитыми кровью глазами, Юэн глядел на сводчатый потолок станции «Кингс Кросс». Казалось, он начал искать меня, как только прибыл в город. Куда еще он мог пойти? Он был измотан одиночеством.

Вспоминая сейчас, я понимаю, как быстро стал его заложником в собственном доме. Еще до того, как он провел ночь под моей крышей, роли уже были распределены. Юэн развалился в моем любимом кресле, в котором я обычно сидел и читал возле подъемного окна с видом на каштановое дерево. Место, где я чувствовал себя наиболее комфортно. Место, которое защищало меня. Теперь мне пришлось съежиться в тени дивана и просто слушать.

Я обставил комнату, исходя из положения моего любимого кресла: оно было вершиной треугольника, обеспечивавшего лучший прием из стереодинамиков и наиболее оптимальный вид на телевизор, на репродукции и фотографии, висящие на стенах, на мое собрание книг, башни из компакт-дисков и коллекцию бутылок из-под абсента. Теперь всего этого не стало. Но оттолкнув меня в прихожей в сторону, как только я открыл входную дверь, Юэн направился прямиком к тому креслу, словно некий самозванец, претендующий на трон. Он даже не задержался, чтобы снять рваную куртку с капюшоном или чтобы скинуть изношенные школьные туфли с треснувшими носками и со стертой от бесконечных, бесцельных прогулок по городу подошвой.

Я дважды видел его в Западном Лондоне, прежде чем он позвонил в первый раз. Высокая, но сутулая фигура в старом дождевике, озабоченно бормочущая себе под нос, никогда не смотрящая другим в глаза. Он шагал, возбужденный, безработный и одинокий. Что-то шепчущий и подбиравшийся все ближе к единственной вещи, которую считал приветливой и безопасной. И дважды я ускользал от него. В первый раз нырнул в магазин «секонд-хенд», а заметив его во второй раз, ушел, пятясь, в станцию метро «Квинсуэй».

Так как же он нашел меня? Кто дал ему мой адрес? Мало кто из моей университетской компании, с кем я поддерживал контакт, помнил его. И никто не слышал о нем с тех пор, как он вылетел. Должно быть, он следовал за мной домой с улицы. Наткнулся на меня, когда я покупал органические продукты или антиквариат на Портобелло-роуд. Но тогда как он узнал, где меня искать? Как нашел конкретно то место в Западном Лондоне? Должен ли я верить, что это совпадение? Не знаю. Он никогда не говорил мне и улыбался всякий раз, когда я спрашивал его, как он меня нашел. Ему нравилось знать то, чего не знаю я.

Но потом он был уже со мной, все время. Он, я и ужасный запах, который он принес с собой.

Всякий раз, когда я открывал входную дверь, этот запах накатывал на меня из длинного коридора. Даже спустя неделю после того, как его статус сменился с гостя на жильца, запах продолжал пугать меня. Пот крупного рогатого скота, острый и удушающий. Запах ног был близок к смраду отрыжки. Запах свиных почек и морепродуктов, исходящий от давно немытой мужской промежности. И что-то еще, похожее на жженую кость, связывающее воедино все остальные ароматы.

Кашлять, чтобы прочистить дыхательные пути, было бессмысленно. Вся квартира была наполнена этим запахом. Он сочился из занятой им гостиной, заволакивал прихожую, заполнял кухню и ванную, тянулся в моей комнате до потолка. Запах был повсюду и на всех моих вещах. Впитывался в обивку и ткань, набивался в тесные пространства шкафов и ящиков, веял с каждой книжной обложки и украшения. Его споры были вездесущими.

И я хорошо помню нашу первую стычку. Это был вечер понедельника, когда я вернулся домой из студии, спустя неделю после начала его «пребывания». И когда я расшнуровывал в прихожей ботинки, меня внезапно бросило в пот. Несмотря на то, что день был жарким, все окна в квартире были закрыты, а шторы в каждой комнате задернуты. Из кухни я услышал свист котла центрального отопления. Свет горел во всех помещениях, кроме гостиной, где единственным источником освещения служил экран телевизора, и под закрытой дверью искрилось голубовато-белое сияние. Он никогда не выключал телевизор и сидел слишком близко к экрану, как ребенок, которого не научили, что этого делать нельзя. Он уже считал гостиную собственной территорией и превратил ее в раздражающую копию своей комнаты в университетском общежитии. Беспорядочное гнездо с запахом свалки, пришло мне в голову сравнение.

Я повесил пальто и бросил портфель на кухне. Мои ногти продавили полумесяцы в обеих ладонях. Стиснув зубы до боли в скулах, я стал осматривать устроенный им бардак. Лужицы молока, рассыпанный сахарный песок и использованная чайная заварка были на всех стальных поверхностях вокруг плиты. Что-то красное присохло к конфорке и стекало по стеклянной дверце духовки. На стуле перед кухонной стойкой я обнаружил прилипший томатный соус из банки с пастой «Скуби-Ду». Бурый комок из использованных чайных пакетиков испачкал сушилку. Сухая раковина была завалена грязной посудой и длинными черными волосами. На доске для резки хлеба стояли две кастрюли, покрытые изнутри слоем засохшего супа. Рядом стояла без крышки моя банка с маслом. Рядом с чайником, (с черными отпечатками Юэна на пластиковой ручке) в галактике из рассыпанной морской соли лежали рабочей поверхностью вниз четыре моих компакт-диска.

На меня навалилась какая-то тяжесть, и я прислонился к стене. Утром это место было безупречно чистым. Перед работой я уже приводил его в порядок после выходных. С тех пор, как я дал ему несколько дней, чтобы разобраться в себе, подобный бардак ждал меня каждый вечер. Я слишком устал для этого. Был слишком утомлен для пробежки в парке. Не мог смириться с тем, что, прежде чем готовить, мне придется разгребать все это. Он уже нарушал заведенные мной порядки, подтачивал мою волю и разрушал место, которое я считал святилищем. Довольно, снова сказал я себе.

Но хуже всего был запах возле гостиной. Он чуть ли не пульсировал из-под двери. Я собрался постучать, но потом остановился и возненавидел себя за это устойчивое, но жалкое проявление вежливости. Зачем поддерживать этот фарс, играя роль идеального хозяина? Он не питает никакого уважения ни ко мне, ни к моей личной жизни, ни к моему имуществу.

Задыхаясь от гнева, который я счел нездоровым, я отвернулся от двери гостиной. Не способный из-за ярости сформулировать свои претензии, связно поговорить с Юэном и выглядеть при этом разумным, я ушел прочь. Или дело было в чем-то другом? Если честно, теперь я признаю, что еще я боялся войти в гостиную и посмотреть ему в глаза. Это был страх, но не страх за собственную безопасность. Скорее эмоция, которую испытываешь, когда, бродя по лесу, улавливаешь запах распада и отказываешься искать его источник, чтобы какой-нибудь страшный образ в подлеске потом не впечатался тебе в память. Даже тогда, в самом начале, я боялся того, что могу увидеть в комнате, которую занял Юэн.

Раньше я уже огрызался на него. Я вышел из себя и повысил голос, но сумел лишь еще глубже загнать его в саможаление и всепоглощающее отчаяние — само по себе уже утомительное зрелище.

Я пошел в свою комнату переодеться. Территория, вглубь которой я отступал все дальше и дальше, словно гонимый в самую главную башню моего замка вторжением шума и чумной грязи, беспечно проломивших стены. Также я решил принять душ и попытаться успокоиться перед надвигающейся конфронтацией. Мне нужна была ясная голова и твердый голос, чтобы достучаться до его детских мозгов с удобной неспособностью понимать слова, сказанные не в его пользу.

Но моя попытка успокоиться рухнула в тот момент, когда я ступил в свою спальню. В тот день он побывал там. Снова. Либо у него не хватало мозгов скрыть свои следы, либо он показывал умышленное пренебрежение к моим просьбам. После последнего раза я попросил его не заходить в мою комнату. Но я отчетливо видел выдвинутые ящики в моем шкафу и вмятину от его зада на кровати, где он сидел и разглядывал мои вещи. Личные вещи.

Я бросился в гостиную.

И тут же растерялся. Из динамиков с треском несся жестяной смех. Пол вибрировал. Я закашлялся. Закрыл рот и нос. В голове у меня возникла картина длинных желтых ногтей на ногах и нижнего белья, бурого от грязи, как саван трупа. Я даже почувствовал на языке привкус его тела. Я снова закашлялся, хотя это больше было похоже на рвотные позывы.

В полумраке я увидел темную фигуру, развалившуюся в моем любимом кресле. Одна тапка была сброшена, и бледная ступня лежала у него на коленях. В «мультике», шедшем по телевизору, что-то взорвалось, и в момент вспышки я увидел весь ужас его ноги. Желтые зубы стиснуты, нос сморщен, глаза прищурены, лоб нахмурен; он сосредоточенно чесал своими грязными клешнями красный, чешуйчатый псориаз на стопе.

— Господи, — произнес я и задел ногой пустую пивную банку. Та покатилась под захламленный кофейный столик, где стояли чайные чашки. Я схватил со столика пульт от телевизора и убавил громкость. Юэн натянул носок на ногу.

— Чешется, — сказал он, улыбаясь.

— Я не удивлен.

В груди стало тесно. Мысли путались. Что я собирался сказать? Меня душила ярость. Неужели я забыл, что собирался сказать? Возможно, дело в его разоружающем пристальном взгляде, которым Юэн смотрел на меня. Он казался безучастным. Его глаза всегда оставались неподвижными. Он смотрел на меня, словно тот кот, который жил у нас в семье, когда я был ребенком. Кот, который сидел и смотрел. Под взглядом его черных глаз я чувствовал себя каким-то уязвимым и виноватым, будто его подозрения в моих неприемлемых мыслях были больше чем просто догадка. Но он, как кот, на самом деле ждал какого-то вызова или нападения. Это были глаза человека, не способного на доверие.

Я отвернулся. От его взгляда я испытывал отвращение, выворачивающее наизнанку. И ненавидел себя за это. Если я не мог выдержать его взгляд, то не удивительно, что он разрушает мой дом.

Я увидел разбросанные по всей комнате книги, которые он взял с полок. Они лежали раскрытые, корешком вверх. Он не мог сконцентрироваться на чем-то, кроме мультиков и картинок в журналах. Я увидел возле его кресла Уолтера Де Ла Мара, первое издание в твердом переплете. На суперобложку была поставлена кружка чая.

Я бросился через комнату и схватил книгу. На обложке красовалось круглое пятно.

— Господи Иисусе.

Он захихикал.

— Ты знаешь, насколько ценная эта книга?

Юэн пожал плечами.

— Это же просто книга.

— Моя книга!

— Извини, — ответил он автоматическим, спокойным тоном.

— Сколько раз я говорил тебе об этом? — я окинул взглядом комнату, указывая рукой на царящий в ней хаос.

Он снова захихикал.

— Вы только его послушайте.

Я резко закрыл глаза, задержал дыхание и сел на диван.

— Нам нужно поговорить.

— О чем?

— А ты как думаешь? Как я говорил тебе почти каждый вечер на этой неделе, ты не можешь здесь больше оставаться.

Он уставился на меня, его лицо не выражало никаких эмоций.

— Посмотри на это место. Посмотри, что ты с ним сделал.

Он равнодушно посмотрел по сторонам.

— Извини, на что мне смотреть?

Я хлопнул руками по кожаному дивану.

— Ты не видишь?

— Извини, что ты имеешь в виду?

Я посмотрел на потолок, словно взывая к кому-то о помощи. Нет, я не дам себя втянуть в очередное бесконечное, цикличное обсуждение, сбивающее с толку, бессмысленное и проходящее в атмосфере его немытого тела и нестираной одежды.

— Ты не можешь здесь оставаться. Я хочу, чтобы ты ушел. Сегодня.

Что-то визгливое было в тоне моего голоса, отчего тот звучал глупо и беспомощно.

— Прости, почему?

И тут меня прорвало.

— Бардак! Гребаный бардак! Мусор. Старые газеты. Грязные чашки и тарелки. Везде валяется еда. Отопление, включенное на полную. На улице двадцать четыре градуса тепла. Окна закрыты и зашторены. Здесь воняет! Ты портишь мои книги. Мои вещи. Всё.

Все это время его лицо не покидало выражение усталого недоумения.

— Но мне холодно.

Я попытался контролировать свой голос.

— Я знаю, что у тебя проблемы. Но твой самый худший враг — ты сам. Ты не предпринимаешь никаких усилий.

— Извини, в каком смысле?

Обхватив голову руками, я произнес:

— Господи, господи, господи.

Он захихикал.

— Это не смешно. Я не шучу. — Я услышал, что мой голос снова начал ломаться.

Он потянулся за подлокотник своего кресла, достал банку пива и сделал большой глоток. Я смотрел на него, парализованный отчаянием. Наблюдая за этим простым, бесцеремонным и, казалось бы, беспечным действием, я понял, что презираю его.

— Слышал, что я сказал? Ты должен уйти.

— Прости, но куда?

Я вскинул обе руки вверх.

— Не знаю. Куда угодно, только не сюда. Домой. У тебя есть родители.

— Нет, — решительно сказал он, качая головой. — Мне нельзя туда. Видеть их больше не хочу.

Я прервал его, не желая слушать очередную жалобную болтовню, в которой он стонал о тех, кто обижал его, не имея мозгов признать собственную роль в конфликте. По его мнению, он всегда был непорочен, как и сейчас.

— Ты должен куда-нибудь уйти. Найди место. Больше я так жить не могу.

— Прости, как?

— Если ты сам не видишь, я не стану тебе объяснять.

— Но ты сам не понимаешь, что говоришь. Хочешь, чтобы я ушел куда-нибудь. — Для усиления своей позиции он помахал рукой над головой. — Но не можешь сказать мне куда. Так откуда мне знать, куда идти? — закончил он с улыбкой. Довольный собой, он показал мне свои желтые зубы.

Огромным усилием воли я сохранил уверенность в голосе.

— «Лут». Есть такая газета. Купи «Лут». Найди там комнату и переезжай.

Раздумывая над моим советом, он сделал еще один неспешный глоток пива.

— Это совсем не для меня. И ты по-прежнему не понимаешь, что говоришь. Мне все это немного напоминает бред сумасшедшего. — Юэн рассмеялся. Он был пьян. — Чтобы снять комнату, нужен залог. У меня нет столько денег. И комнаты — это ужасное жилье. Я жил в одной и никогда туда не вернусь. Мне здесь нравится.

— Тебе ничего из твоих слов не кажется абсурдным?

— Прости, не понимаю?

— Ты только что появился здесь. В моей квартире. Спустя десять лет. Мы даже не были близки. И ты… ты приходишь сюда и просто…

— Что, прости?

— Устраиваешь этот ужасный бардак и отказываешься уйти, когда я тебя прошу.

Он снова окинул взглядом комнату.

— Не так уж и плохо. Видал и хуже.

— Не удивительно. Но для меня это ужасно. Чудовищно. У нас определенно разные стандарты. И так как это моя квартира, я решаю, кому здесь жить и чему здесь быть. Понятно?

— Думаю, ты заблуждаешься…

— Нет! Это ты заблуждаешься. Это частное жилище. А не хостел для алкашей. У тебя нет здесь никаких прав.

Он посмотрел на банку в своей руке, и угрюмое выражение вернулось на его лицо.

— Послушай, — сказал я, — я очень закрытый человек. И не хочу больше жить как студент. Мне необходимо собственное пространство.

— Мне тоже, — сказал он.

— Тогда выезжай. Этого место слишком тесное для двоих людей. Эта квартира рассчитана на одного человека. На меня.

— Я не согласен. Она достаточно просторная.

— То, что ты думаешь, никому не интересно. Ты просто не слушаешь меня, да?

— Слушаю.

— Тогда ты уйдешь.

— Нет.

— Что?

— Ты запутался. Ты просто упустил суть.

— Какую еще суть?

Я задумался, куда мне нужно звонить в первую очередь. В полицию или в социальные службы.

— В какой-то момент ты все неправильно понял, — сказал он, полностью уверенный в том, что говорит.

Я снова закрыл лицо руками. Вцепился в волосы. Я не мог смотреть на него.

— Я найду тебе где жить. Заплачу залог.

Последовало долгое молчание.

— Это хорошее предложение. Но я не совсем уверен, что это правильный поступок. Понимаешь, я больше не хочу жить самостоятельно. Слишком сложно все поддерживать. Лучше я останусь здесь.

Я встал, распахнул шторы и открыл окна.

Юэн замигал в мандариновом свете.

Я вцепился в груды старых газет, листовок, рекламных брошюр и бутербродных оберток, разбросанных на полу, собранных Юэном во время его вылазок за переделы квартиры. Отбросы каждого дня были выложены в маленькую мусорную пирамиду.

Он вскочил с кресла.

— Оставь их!

Испугавшись, я отступил от него и уставился на его дикие глаза, красные щеки и дрожащие губы.

— Не трогай их.

— Это же мусор.

— Но они мне нужны.

— Зачем?

— С ними еще не закончено.

— Но это же мусор. Этим бумажкам уже несколько дней, если не недель.

— Просто оставь их в покое.

Я впервые видел Юэна таким разгневанным, и у меня волосы встали дыбом. Он начал раскачиваться и тыкать грязным пальцем мне в лицо. Я вспомнил, что я читал о затворниках, живущих со своими стопками старых газет и грудами мусора. Каждый элемент имел огромную важность для их непостижимого внутреннего мира. Свалки, изолированные в квартирах и отдельных комнатах и со временем превращающиеся в перегной. Юэн был безумен, и это была его цель. Окружить себя в моем доме мусором и нечистотами. Запечататься от мира, в котором он не мог функционировать, со мной за компанию, чтобы ему не было одиноко. Я был поставщиком провизии и общения, опекуном. Мне захотелось рассмеяться.

Я бросил бумаги на пол.

— Это все мусор. Я хочу, чтобы ты убрал это все отсюда и вымыл всю посуду. Затем я хочу, чтобы ты ушел. — Но в моем голосе не было силы. Мои слова звучали как отрепетированная банальность, которую Юэн почти наверняка пропустил мимо ушей. Слова, которые просто растворились в пространстве вокруг его головы.

Я вышел из гостиной и двинулся на кухню. Выключил включенный на обогрев котел и открыл окна, выходящие на греческий ресторан.

— Что ты делаешь? — спросил он у меня из-за спины, снова спокойным голосом — видимо, от того, что его драгоценные газеты вернулись на место в устроенном им хаосе. Он стоял в дверном проеме, держа двухлитровую бутылку «Доктора Пеппера».

— А на что это похоже?

— Но я мерзну. — Долговязая фигура в куртке, застегнутой до подбородка, и натянутой на голову бейсболке изобразила дрожь.

— Обломись. Ты не задержишься здесь надолго, и я начинаю избавляться от этого запаха.

Теперь я был одним из них, — я прочел это по его лицу — одним из его мучителей.

— И приготовься к тяжелому физическому труду. Перед уходом ты уберешь весь этот чертов бардак, который устроил.

— Прости, но я не знаю, как именно.

— Начисто.

— Прости, что ты имеешь в виду?

— Эту одежду нужно выбросить. Я дам тебе, что надеть, иначе ты никогда не найдешь себе комнату.

— Для определенного положения вещей существуют определенные причины.

— Не в моей квартире. Ты не можешь просто так вторгнуться в чью-то жизнь, заполнять каждую комнату этим ужасным запахом и заваливать весь пол мусором. Вообще, о чем ты думал? Это же мой дом. Моя квартира. Личное пространство.

— Но насколько оно личное? Сюда же приходит Джули.

Он имел в виду мою тогдашнюю девушку, которая раньше как минимум три раза в неделю оставалась у меня на ночь. Но с момента появления Юэна я ночевал у нее — что, как я понял, было ошибкой. После первого же знакомства с Юэном она заявила, что не появится у меня до тех пор, пока он не уйдет. Сам факт, что он сослался на нее, как на некое препятствие для его проживания, разозлил меня больше всего.

— Какое твое собачье дело?

— А ты подумай, — сказал он, ухмыльнувшись в ответ.

— Подумать о чем?

— Мне некуда идти, когда она здесь. — У него был торжествующий вид. — Не очень хорошо так поступать с человеком.

Я вдруг понял, что эта сюрреалистичная, детская дискуссия может продолжаться бесконечно. Юэн пытался взять меня измором? Он был врожденным идиотом или это было какое-то тщательно отрепетированное запутывание? Не знаю, но я очень устал от этого пьяного имбецила. Я представил, что мне снова придется убираться на кухне. За неделю я успел войти в роль какого-то мерзкого раба его обманчивой воли. Мне казалось уже очень далеким то время, когда я готовил себе после работы еду, ужинал с вином, читал книгу, засыпал в кресле у окна. Или лежал с Джули на диване и смотрел фильм. Как это произошло? Как такое случилось? Такие ситуации не предусмотреть. От них нет защиты.

— Я буду приглашать сюда того, кого хочу. Особенно Джули. У тебя здесь нет права голоса.

— Но я прав. Ты сам знаешь.

— Нет, не знаю.

Он улыбнулся снисходительно, словно разговаривал с заблуждающимся ребенком.

— О да, думаю, что все-таки знаешь.

— Вот что я тебе скажу, уходи прямо сейчас. Прямо сейчас. Оставь ключи. И уходи.

Он усмехнулся и покачал сальной головой.

— Куда? Я уже спрашивал тебя раньше, и ты не смог дать мне ответа. Куда мне идти? Мне что, просто исчезнуть? В твоих словах нет смысла.

— Значит, ты собираешься остаться здесь навсегда, превратить мою квартиру в компостную яму, уничтожить все мои вещи и запретить мне приводить гостей. Так? Таков твой план? Разве ты не понимаешь, что я могу возразить? Почему я серьезно встревожен твоим поведением?

Он рассмеялся и покачал гигантской головой, словно сострадая моим заблуждениям.

— Ты все драматизируешь. Забегаешь вперед. Но мы пока еще до этого не дошли. Я хочу сказать лишь, что это несправедливо, нетактично, когда ты приводишь сюда людей. Потому что это не мои друзья и не мои подружки. И мне некуда уйти, когда они здесь. Это же очень просто. — Он повернулся и ушел с кухни. А я остался один в тишине, ошеломленный.

Из гостиной донесся скрежет и стук закрываемых окон. За ними последовал визг задергиваемых штор, закрывающих красоту и свет летнего вечера. С ревом ожил телевизор.

Я прошел в гостиную, словно одержимый. Губы у меня быстро шевелились. Я был готов применить силу и разрыдаться. Что будет первым, я не знал. Я встал в дверях, побелевший от ярости. Юэн посмотрел на меня, лицо у него было непроницаемым или, возможно, слегка озадаченным моей настойчивостью.

— Да ты совсем рехнулся, мать твою, — сказал я.

И в его выражении, в его позе, в самой энергетике, проецируемой развалившейся в кресле темной фигурой, произошла какая-то перемена. В свете телевизора я увидел, как его лицо побагровело от ярости, как потемнели слезящиеся глаза. Он вскочил с кресла и бросился на меня.

У меня перехватило дыхание.

Он вскинул вверх свою грубую ручищу, нейлоновая ткань куртки взвилась, словно парус на рее.

Он едва не ударил меня, но замешкался, когда мелькнувшая искра здравого смысла вернула самообладание в его неуклюжее тело, и опустил руку на деревянную сушилку возле радиатора. Деревянные распорки треснули и раскололись, безмолвно поглощенные висящими на ней полотенцами. Сушилка рухнула бесформенной кучей.

— Ты ничего не знаешь! — воскликнул он, размахивая над головой длинными тонкими руками и брызжа слюной. — Ты все понял неправильно! Ты упустил свой шанс! — Прокричав это, он захлопнул дверь с такой силой, что я отлетел в коридор.

С момента появления Юэна в моей квартире я начал плохо спать. Гложущая тревога мешала заснуть и в конечном счете приводила меня в состояние полного бодрствования либо беспокойного полусна, в котором было невозможно обрести физический комфорт. Оглядываясь назад, я понял, что после его зловонного вторжения в мою жизнь полностью утратил способность расслабляться. Но мой сон ночью после нашего скандала и разрушения Юэном сушилки был не только прерывистым, но и усугубленным кошмарами, которые утром я помнил лишь фрагментарно.

Стараясь думать рационально, я списал эти кошмары на обострение моих чувств виктимизации и бессилия, вызванного потерей контроля, от которой я страдал в пределах собственной среды. Но переживание этих тревожных снов лишь усиливало мое возмущение в отношении Юэна. Физическое загрязнение моего дома и сводящая с ума, аутистическая воля были лишь первым уровнем моих мучений. В то время мне казалось, что он забрался в мою жизнь гораздо глубже. И мало того, что он был сейчас единственной темой наших с Джули разговоров. Или единственной мыслью, постоянно отвлекающей меня от работы в студии. Нет, его вторжение было гораздо более серьезным. Я чувствовал, что Юэн желает быть со мной все время. Даже во сне.

Местом действия кошмара была моя квартира, хотя пейзаж был более широким — достаточно места, чтобы я жил там вечно, и в сильно измененном виде. Я был маленьким, скелетообразным, безволосым существом без гениталий. Между ног у меня была проведена какая-то грубая операция, и рана была зашита бурой бечевкой, которую я хранил под кухонной раковиной. Я спотыкался и постоянно падал, изнеможенный долгим походом по коридору, который во сне был гораздо длиннее. Мое тело было изранено устилающими пол ногтями с пальцев ног. Его желтыми ногтями. Я постоянно испытывал дискомфорт от быстро загнаивающихся порезов на коленях, ступнях и ладонях. Снова и снова падал на этот странный пляж из обрезков ногтей.

Передо мной шагало голое существо, светящееся, как бледный червь в серой глине. Мне было плохо его видно из-за жгучей пурги из перхоти и струпьев, постоянно дующей на нас оттуда, куда мы шли. Из гостиной. В ушах, во рту и в носу у меня образовывалось маслянистое вещество, которое приходилось то и дело извлекать. Сочащийся сверху грязный свет частично освещал в этой буре тлена его тело. С тонкими конечностями, большими ступнями и пузатый, он продвигался вперед и махал рукой в воздухе, читая вслух с пачки потрепанных, вырванных из блокнота листов. Нараспев произнося слова, смысла которых я не понимал, он шел ускоренным шагом, в то время как я бежал за ним на поводке, задыхаясь от смрада.

В квартире тоже было нестерпимо жарко, что лишь усиливало вездесущую вонь. Но Юэн был равнодушен к моему удушью и всхлипам. Мы должны были незамедлительно достичь далекого белесого света, мерцающего сквозь бурю. И в квартире с нами было кое-что еще, чего я никогда не видел. Никогда не смотрел на это, потому что слишком боялся. Скорчившись позади голого, поющего гиганта, чей венец черных волос прилип к черепу и шее, словно его макнули головой в бассейн с жиром, я чувствовал себя безопаснее. Мне приходилось держаться рядом с Юэном и оставаться скрытым от существа, которое ждало впереди, в ослепляющем статическом шуме гостиной. Я инстинктивно знал, что оно старо, полно веселья и с нетерпением ждало встречи со мной.

Во сне Юэн, голый бородатый пророк с брюшком, вскоре стал размахивать своим старым ботинком, словно епископ кадилом. Ботинок был наполнен экскрементами. И шествуя по моей квартире, Юэн пальцем рисовал на стенах фигурки. Детские фигурки. Но хуже всего были те скрюченные существа в похожих на палки деревьях. И я тащился позади него, держа над головой мою лучшую салатницу, сосуд, набитый дерьмом, чтобы он мог вновь наполнять свой потрепанный башмак. Так мы продвигались по коридору с рисующим граффити Юэном вплоть до того места, которого я вскоре буду неистово бояться. Мерцающая комната, где обитал некто третий. Или нечто, окруженное беловато-голубым потрескивающим свечением. Нечто на потолке, чему поклонялся Юэн.

Ему пришлось затянуть у меня на горле ремень, чтобы втащить в то белое мерцание, где звук был перевернут задом наперед. Место, в котором я начал задыхаться. И в то же время я был неспособен убежать, поскольку все мое тело одолевало какое-то парализующее ощущение покалывания. И когда я пытался уползти по смердящему, как обезьяний вольер, полу прочь, я вновь соскальзывал в то место, прямо под тем существом на потолке, которого так боялся.

Когда я проснулся, кожу лица стянуло от высохших слез.

За окном спальни было по-прежнему темно. Я сидел в сырых простынях, все еще хранящих остатки его запаха, в том месте, где он сидел на кровати, осматривая мою комнату за день до этого. И я сразу же обратил внимание на свет под дверью, идущий из коридора, а также на громкую музыку, грохочущую из гостиной и частично приглушенную стенами.

Музыка? Я посмотрел на будильник. Еще не было и трех часов, но грохот барабанов и какофония жужжащих гитар обрушились на меня в тот момент, когда я открыл дверь спальни. Я подумал о моих соседях сверху, Холли и Майкле, и решил, что стук в дверь неизбежен.

Завернувшись в купальный халат, я поспешил по коридору в гостиную. Морщась, закрыл себе рот и нос от свежего натиска специфического запаха. Казалось, он стал еще сильнее, но всего несколько часов назад я тщательно продезинфицировал коридор, ванную и пол на кухне. Как такое возможно? Даже хлорный раствор не мог противостоять ему.

Я толчком распахнул дверь в гостиную. И увидел Юэна пляшущим. Он пьяно скакал с ноги на ногу, размахивал руками и тряс своей огромной головой так, что пряди мокрых волос развевались и липли к блестящему лицу. Его грязные рваные ботинки мелькали среди валяющихся на полу газет и пустых пивных банок. При виде меня его потрескавшиеся губы растянулись в стороны, и он высунул язык, больше напоминающий бычий. Несмотря на то, что я стоял рядом, он не прекратил свои неуклюжие прыжки, а вместо этого издал низкий стон, совершенно неблагозвучный и дикий. Раскрыв рот еще шире, он стал омерзительно водить языком по своим желтым зубам, после чего хрипло заревел под суровый, несущийся из динамиков грохот.

Юэн гонял свой единственный компакт-диск. Альбом «Аутопсия некрофила», записанный какой-то скандинавской блэк-метал-группой, о которой я никогда до его появления не слышал. Коробка была давно потеряна, и мне казалось странным, что диск еще проигрывался. Вся рабочая поверхность была в царапинах и жирных отпечатках.

Я прошел в комнату и выключил музыку. Я был напуган. Я понятия не имел, кто этот человек. И чем этот неудачник, едва знакомый мне по университету, занимался последние десять лет. Но порицать его не было никакого смысла. Даже разговаривать с этим нетрезвым олухом, живущим исключительно на диете из еды для детских вечеринок и пива, было мало смысла. Он управлял ситуацией. А мне приходилось просто слушать.

Юэн плюхнулся всем весом на кресло так, что каркас хрустнул. Ножки прочертили борозды на половицах. На подлокотнике балансировали две банки экстракрепкого пива. Должно быть, он выходил в какой-то момент, чтобы купить картошку фри, большой батончик «Марс» и полдюжины пакетиков с чипсами, которые также были навалены на кофейном столике.

Пьяный и возбужденный, Юэн пытался соединить невнятные слова в предложения.

— Я гулял, гулял. Прошел несколько миль. Дошел до старого дома Уильяма Блейка. А затем до Пекхам Коммон. Там, где ангелы на деревьях. Они все еще там.

У меня словно резко понизилась температура тела, я задрожал и затянул халат под подбородком.

— Там же, наверное, темно. — Мой голос прозвучал как-то пискляво.

— Есть множество вещей, которые можно видеть без света. — Он вытянул ноги и отхлебнул из банки, затем удовлетворенно выдохнул.

— Не сомневаюсь.

Выражение его лица стало вызывающим, затем полным ненависти. Юэн всегда был уродливым, но в этот момент я подумал, что он выглядит особенно примитивно, как опасный преступник. Несмотря на его бред про то, что в университете он был поэтом, я внезапно понял, что недооценил его. Будучи пьяным, он превращался в хулигана и задиру.

— Даже не думай смеяться надо мной, — сказал он, и подтекст был очевиден. Довольный моей реакцией, он усмехнулся и показал мне свои желтые зубы. Да, Юэн хотел, чтобы его боялись и уважали.

— Я много думал о тебе, — невнятно пробормотал он. — О том, что ты сказал. Ты заблуждался. А я был прав.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Мне утром на работу. Над нами живут соседи. Больше никакой музыки.

— Нет, нет, нет, нет, нет. — Юэн рывком поднялся с кресла и метнулся через всю комнату ко мне. Я дернулся в сторону, и он захлопнул дверь. Запер меня с собой в этой мерзкой зале и начал раскачиваться у меня перед лицом.

— У меня есть что-то очень, очень, очень, очень, очень…

Я хотел было обойти его, но он преградил мне путь и оттолкнул назад указательным пальцем. Отшатнувшись скорее от самой мысли, чем от реального прикосновения, я отодвинулся от него подальше.

— Ты никуда не пойдешь. Понимаешь, это очень, очень, очень, очень важно. Я должен кое-что рассказать тебе. Нет… показать. Да, рассказать и показать тебе. Поэтому просто стой, где стоишь. Думаю, ты очень удивишься.

Теперь я считал его надоедливым и грубым. Проснуться посреди ночи, чтобы меня в моем собственном доме загнал в угол и запугивал какой-то пьяный незнакомец. Подвергался ли я когда-либо такому обращению?

— Сомневаюсь, — возразил я ему. — Поэтому давай быстрее. Кому-то из нас утром на работу.

— Ай-ай-ай. Это неправильный настрой.

Моя толерантность по отношению к пьяным с их заносчивой болтовней никогда не доводила до добра.

— Давай завязывай. Я хочу спать. Утром мне нужно на работу.

— Это неважно. Вот увидишь, это не имеет особого значения в порядке вещей.

— В порядке вещей? — У меня не было сил опровергать очередное его нелепое предположение. Я оплачивал из своей зарплаты ипотеку за квартиру, в которой он жил против моей воли. Неужели он не догадывался об этом? Одна мысль о том, чтобы объяснить это, вызвала очередную волну усталости.

— О да. Ты увидишь.

— Что я увижу? — Теперь нетерпение вытеснило страх, сопровождавший меня после сна. — Что ты можешь рассказать или показать мне такого, что имеет отношение к чему-то важному?

Он вскинул свою широкую ладонь вверх, требуя молчания. Затем расстегнул куртку и сунул руку внутрь. Последовала короткая борьба с внутренним карманом, после чего он вытащил грязный рулон бумаги.

— Я хочу, чтобы ты прочитал это.

Края бумаги были коричневыми и мятыми. Я вспомнил про сон, и мне стало не по себе. Вся эта ситуация, стечение обстоятельств, казались нереальными. Как если бы я больше не был частью обычного мира. В голове даже слегка помутнело.

— Сейчас три часа ночи.

— Там все хорошо изложено. — Он подошел к кофейному столику. Смахнул на пол пакеты с чипсами. Один из них был открыт, и содержимое с шумом рассыпалось по половицам. Юэн улыбнулся и воскликнул:

— О боже. — Это прозвучало наигранно и с издевкой. Затем он наклонился и положил рукопись на стол. Развернул ее и распрямил. Но стоило ему убрать руки, как лист снова свернулся в трубочку.

— Так что вот. Если сэр будет так любезен. — Он указал на диван, предлагая мне сесть.

Я сел. Прочитаю по-быстрому, чтобы этот сумасшедший успокоился.

Юэн постучал черными ногтями по рукописи, прочистил горло и произнес:

— Вручаю его сиятельству «Евангелие от Богини».

Затем он снова встал, его глаза расширились от возбуждения, в ожидании, что я разделю его благоговение перед этой грязной бумажкой. Я не хотел касаться ее. Этот человек был безумен. Ему требовался психиатр. Прижатая к немытому телу, запечатанная в любую погоду в жаркую куртку, пока он бесконечно бродил в поисках ангелов на деревьях, бумага была влажной. Я почувствовал это в трех футах от нее и содрогнулся от отвращения. — Она даже не напечатана на машинке.

— Ты все спрашиваешь меня, чем я занимался десять лет. Что ж, вот тебе ответ.

В рукописи было не больше сорока страниц.

— Ты потратил десять лет, чтобы написать это?

— Не просто написать. Потребовалась большая подготовка. И другие вещи. Понимаешь, поэзия просто так не возникает. Может, ты думаешь, что это, это, это…

Великий поэт не мог выразить свою мысль. Я уронил лицо на руки.

Юэн ходил по комнате взад-вперед.

— Ты должен прочитать это, — произнес он, стиснув зубы. И принялся играть на воображаемом инструменте. Затем снял бейсболку и почесал затылок. Я впервые увидел его без головного убора, его волосы все еще сохраняли форму кепки. Он был смешон. Пьян, немыт и смешон.

— Все встанет на свои места, и ты увидишь, почему я прав. — Он нахлобучил на голову кепку и вновь с довольным видом стал наигрывать на невидимой гитаре. Он был счастлив. Это то, чего он хотел. Чтобы кто-то уделил внимание ему и его безумным идеям.

Мне захотелось уничтожить его физически. Разбить ему башку об стальной радиатор, вцепившись руками в его мокрые волосы. Я встал.

— И не мечтай.

Юэн подбежал к двери гостиной и загородил ее.

— Ты должен прочитать это. Это важно.

— Для меня — нет. Отойди в сторону.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, — произнес он нараспев.

Перед глазами у меня все закачалось.

— Ты — эгоцентричный кретин. Я устал. Разве ты не видишь? Ты спишь до двух часов дня. Сидишь смотришь мультики и ешь детский фастфуд. Что ты знаешь об ответственности? Посмотри на себя. Ты же даже одеться не можешь. Когда последний раз ты стирал одежду и принимал душ?

Он поджал свои толстые губы.

— Ммм. Дай подумать. Два года назад? Где-то так.

Я буквально почувствовал, как бледнеет мое лицо.

А затем Юэн снова рассвирепел. Он едва не задыхался от ярости.

— Два года прошло с тех пор, как вода последний раз касалась моего тела. Плоть должна быть подготовлена. Как и разум. Эти вещи требуют времени. Так она говорит. Прочитай мою книгу и увидишь. Ты будешь видеть вещи чуть яснее. Ты упустил суть. Как и все остальные. Вы все упустили свой шанс. — Он постучал себя по голове, продолжая загораживать дверь. — Но я — нет.

На следующий день в студии одна из моих коллег заметила, что я как будто «на другой планете». Ее замечание было оправданно. Я делал ошибки. Мне слышалось не то, что мне говорили. Не мог сосредоточиться. Я был погружен в себя, вял и обессилен. Другие дизайнеры и знакомая обстановка в компании казались мне неестественно чистыми и абсурдно банальными.

Тем утром я проснулся поздно, проспав не больше двух часов. Гнев не давал мне спать. А еще отвращение от того, что я прочитал на тех липких страницах «Евангелия от Богини». Когда я, наконец, пробудился и выбрался из кровати, времени на душ или завтрак уже не было. Чашек для кофе в шкафу тоже не осталось. Они были все испачканы и заточены в гостиной, где спал Юэн. А спать он будет до обеда, чтобы подготовиться к новым ночным торжествам.

Рукопись была написана в возвышенной церковной манере, как мне показалось, в неуклюжей попытке имитировать архаичный стиль. Также каждая строка была пронумерована, как в Библии, а текст разделен на стихи. В них не было ни размера, ни ритма. Лишь беспрестанный, заносчивый шквал утверждений, якобы переданных Богиней и записанных Юэном, ее земным проводником и представителем.

Можно даже сказать, что пассажи напомнили мне «белую поэзию», написанную человеком, безнадежно застрявшим в развитии. Болезненно инфантильный, напыщенный, извращенный манифест безумца, страдающего манией преследования и обладающего странными духовными убеждениями. Это «Евангелие» напомнило мне о Чарльзе Мэнсоне и «Хелтер Скелтер». Завет жалкого неудачника с комплексом мессии. Только автором был обделенный божьим даром пророк без единого последователя.

Когда я читал, Юэн сидел, устроившись на подлокотнике дивана. Глаза у него светились какой-то эйфорией от того, что кто-то наконец уделил его рукописи внимание, которого, по его мнению, она заслуживала. Даже если потребовался заложник, захваченный посреди ночи и одетый в купальный халат.

Учитывая опьянение Юэна, разве я мог быть с ним честен? Мне было жутко читать его «Евангелие», работу человека, страдающего недиагностируемым расстройством личности. Думая лишь об отдыхе и сне, я солгал Юэну, назвав его работу «интересной». Пообещал ему днем выдать больше критики. Затем я, пятясь, выскользнул из гостиной в ванную, намереваясь вымыть руки, в то время как он путался у меня под ногами, выпрашивая комплименты. Юэн ждал за дверью ванной, а затем не отставал от меня в коридоре. Даже попробовал войти ко мне в спальню, отчаянно пытаясь выжать больше одобрения из своего невольного читателя. В конце концов мне пришлось вытолкнуть его из своей комнаты, уперев уже вымытые руки в его липкую грудь, после чего закрыть дверь у него перед носом.

Вскоре после этого он еще три раза заходил ко мне в комнату и включал свет, пока я не впал в кому усталости. Когда я проснулся в восемь утра, в комнате у меня горел свет, а дверь была настежь раскрыта.

Все двери должны быть отворены перед ним.

И никто не должен насмехаться над ним.

Ибо он есмь царь среди людей.

Богочеловек, которому дано было узреть Ее и вещи, пред святостью которых не способны устоять другие.

И женщина не должна увести его с пути истинного.

Так Я повелеваю, и Я есмь истинная любовь в центре всего сущего.

Я был зол на себя за то, что запомнил этот бред, за то, что позволил причудам Юэна проникнуть в мой мозг. И в студии они вновь заявили о себе. Даже там, в моей офисной кабинке, меня ждали неприятные последствия его вторжения. Перед ланчем я сидел у начальника отдела кадров, и мне было задано несколько вопросов в форме легкого допроса, принятого у руководства, желающего разобраться в личных проблемах сотрудника. Элис Фэирчайлд улыбнулась, когда спросила меня, все ли у меня дома в порядке. Она продолжала улыбаться, когда объясняла, «как трудно всегда обсуждать вопрос личной гигиены» с кем-то, кого она считает «другом и не просто ценным коллегой». Несколько человек в студии пожаловались на меня, и она тоже заметила странный запах, когда проходила мимо меня в коридоре.

Я начал агрессивно хвататься за рубашку и нюхать подмышки и быстро понял причину ее встревоженности. Я попытался объяснить насчет «гостя» у меня в квартире, Но Элис с трудом понимала мой невнятный лепет. Я быстро извинился и пообещал, что в будущем никого не «побеспокою».

— Все мы с головой уходим в работу, — сказала Элис доверительным тоном, — и в такие периоды забываем о простейших, но и важнейших вещах.

42. И станет плоть его крепче с Ее ладаном.

43. Истинно, царь в лохмотьях, ее слуга и самый дорогой возлюбленный, будет облачен в божественность, что ускользает от глаз людских, но сменит другие их чувства на трепет пред ним.

44. И он должен сохранять свою плоть нечистой на протяжении восьми сезонов, пить крепкие напитки и есть обильную пищу в подготовке к переходу в царствие Ее.

45. И он может выбрать спутников, чтоб те следовали за ним, и следовали за Ней, через него, пока им тоже не будет дарован переход.

46. Ибо узрите, все верующие, и Она явится вам во всем своем величии, славе и красоте, и вы тоже будете вскормлены и помазаны ладаном Ее.

Я ушел с работы пораньше и заехал в супермаркет купить дезодорант и дезинфектант для одежды, после чего поехал на метро к Джули.

— Ты тоже заметила это? — спросил я ее по прибытии.

Джули кивнула.

— В выходные. В кинотеатре.

— О боже!

— Ты должен избавиться от него.

— Думаешь, я не пытался?

— Не кричи на меня!

Соседи Джули по квартире притихли в гостиной.

— Извини. — Остаток ужина мы доедали в молчании. Джули расстроилась, когда я сказал ей, что не останусь на ночь и что мне нужно идти домой и найти чистую одежду, в которой завтра пойду на работу. Если такая вещь, как чистая одежда, вообще существует по моему адресу.

В общем, мы пробили в Гугле мой юридический статус и попытались выяснить, можно ли квалифицировать Юэна как самовольного поселенца. Я не мог даже запереть дверь и не впускать его, как предложила Джули, поскольку у Юэна был ключ. Кроме его монументальной прогулки до Пекхама, пока я спал, он не покидал при мне квартиру. И я уже не считал это случайностью. Если я был дома, сомневаюсь, что Юэн предпринял бы прогулки дальше, чем до круглосуточной лавки через дорогу. Даже если б он выскользнул на улицу, когда я находился в помещении, у меня не хватило бы времени вызвать слесаря и сменить замки. Я мог лишь запереться на задвижку, пока был в квартире. В какой-то момент мне пришлось бы уйти на работу, и это дало б ему достаточно времени, чтобы вернуться в квартиру, и удвоило бы его усилия остаться по этому адресу. Ситуация была абсурдной.

Я пообещал Джули, что утром позвоню в полицию. Она же пообещала переговорить с подругой, практикующей семейное право. Но что меня по-прежнему приводило в недоумение, так это то, как Юэн вообще сумел найти меня. Я был уверен, что «наткнулся» он на меня на улице несколько недель назад не случайно. Юэн разыскивал меня.

В университете он всегда находился на периферии студенческой тусовки. Был немногословным и болезненно застенчивым. Хотя самозваная богема из бара Студенческого союза относилась к нему терпимо. Длинные волосы и борода тоже не изменились. В прошлом я несколько раз из любопытства и сочувствия разговаривал с ним. В то время я обманчиво считал себя экспрессионистом, и помню, что мы разделили увлечение Фрэнсисом Бэконом и Иеронимом Босхом. На самом деле Юэн был единственным из моих сверстников, кто слышал о Гроссе[2].

Тогда Юэн тоже крепко пил, мнил себя поэтом и всегда таскал с собой книжку с рассказами Артура Мейчена. Люди относились с непониманием к моему общению с ним. Девушки были особенно с ним суровы. Считали его жутким, и все такое. Он вылетел с первого же курса и куда-то уехал. И это был максимум того, что я знал об Юэне. Так чем же он занимался последние десять лет? Где он жил? Отвергнутый родителями и нетрудоспособный, может, он содержался в каком-нибудь учреждении? И если «Евангелие» было в каком-то смысле автобиографией, он уже два года как не мылся и не стирал одежду.

— Это просто отвратительно, — сказала Джули, когда я рассказал ей.

— Он отвратителен, — сказал я. — Неприятен.

— Мне жаль его. Он болен. Может, мне нужно поговорить с ним. Посмотрим, смогу ли я от него избавиться.

— Ни в коем случае. Ко мне домой ни ногой, пока он не уйдет. Мне стыдно.

— Наверное, ты слишком мягкий. А он умеет ловко тобой манипулировать. Алкоголики, они такие. Он превращает тебя в потакателя.

— Мягкий? Физическое насилие — это единственное, что я не пробовал. И, поверь мне, я уже в шаге от этого.

— Пожалуйста, позволь мне попробовать.

— Зачем? Ты даже ему не нравишься.

— Что ты имеешь в виду?

Я упомянул насчет того, что Юэн жаловался, что я привожу гостей.

— Ублюдок. Какой же ублюдок.

— Теперь и ты это говоришь, но посмотри на нас. Мы только о нем и разговариваем. Я уже не могу спать. Он влияет на мою работу. Он захватывает мою жизнь.

— Вот нахал. — Джули на самом деле не слушала меня. Она продолжала негодовать, потому что Юэн был против ее визитов. Возможно, это подтолкнуло ее сделать именно это следующим вечером. Однако это был последний раз, когда нога Джули ступила в мой дом.

Но в тот вечер мне все же пришлось ехать домой.

Остановившись через дорогу перед кипрским гастрономом, я поднял глаза и посмотрел на окна своей квартиры — окна гостиной. И сразу же стал гадать, что такого Юэн смотрит по телевизору, что края штор мерцают и вспыхивают голубовато-белым светом так ярко, как магниевый факел. Шторы были тонкими, но я все равно был удивлен столь яркому свету. Разве так было всегда, когда я смотрел телевизор? Наверное, Юэн накрутил контраст.

Медленно, на ватных ногах, я пересек улицу и направился к входной двери. Стоило мне вставить ключ в замок, как она открылась изнутри. Я отступил назад, сердце у меня екнуло. Но это были всего лишь Холли и Майкл, мои соседи, выходившие с двумя кошачьими клетками в руках. В одной сидел Мармалэйд, в другой — Мистер Чиверз.

— О, привет, — сказала Холли. — Боюсь, нам придется отвезти мальчиков к моей сестре на ночевку.

— Здорово, дружище, — сказал Майкл, встав рядом с Холли.

Я вынужден был извиниться.

— Послушайте, мне очень, очень жаль насчет этого. У меня небольшие неприятности с гостем. Временным жильцом. Но он скоро уедет.

— Знаешь, я рад это слышать, — улыбаясь, сказал Майкл. — Тот парень в бейсболке?

Я кивнул, мое лицо было скрыто под маской стыда.

— Эта музыка, — сказал Майкл. — Мы поверить не могли, что такое есть в твоей коллекции. Что он делает, гоняет винил задом наперед? Но коты от этого просто с ума сходят. Извини, дружище. Мне пришлось спуститься и постучать, но мне никто не открыл.

— Мы включили телевизор погромче, — вставила Холли. — Но мальчики все равно слышали тот шум. Мы целый час пытались снять их со шкафа. И посмотри на эти царапины. Раньше они никогда не царапались. — Холли показала мне исполосованную руку. Я снова извинился и поднялся по ступеням к входной двери.

На общей лестнице здания на меня обрушилась музыка. Грохот барабанов и визжание гитар. Зачем Юэн включает одновременно стереопроигрыватель и телевизор? А потом я вспомнил о его инфантильном стремлении к визуальным вещам, сладостям и шуму, его неспособности сосредоточится на чем-либо, требующем усилий, и поэтому отклонил вопрос. Неудивительно, что за десять лет он написал всего сорок страниц.

Когда я подошел к входной двери, мне также вспомнился его стих, его выступление накануне вечером и тот любопытный, неприятный сон, который мне приснился. Я начал уже жалеть, что не остался у Джули. Я все сильнее боялся того, что Юэн может сделать в следующий раз. К тому же он убедил себя, что является богочеловеком на службе у всеведущего божества.

Стараясь не шуметь, я проскользнул в квартиру.

За двенадцать часов моего отсутствия запах стал более сильным. Более острым и едким. Каким-то почти живым. Но несмотря на смрад и поддерживаемую жару, я вскоре осознал, что ситуация изменилась. Свет везде был выключен, хотя коридор то и дело освещался жутким фосфоресцирующим светом, мигающим под дверью гостиной. С некоторым дискомфортом я снова вспомнил свой сон.

Я прокрался по коридору и заглянул на кухню. Как я и подозревал, там царил еще более страшный беспорядок. На мгновенье я даже изумился тому, как один человек может производить столько грязи и отходов.

Я двинулся по коридору в ванную. Закрыл дверь и заткнул уши мокрой туалетной бумагой. Залез в душ и под мощным напором воды принялся тереть и скоблить свое тело. У меня было чувство, что надо мной надругались.

Когда я закончил мыться, саундтрек в гостиной сменился, и я вспомнил, что Майкл сказал на улице. Помимо своей пьяной пляски с нестройным стуком ног по полу, Юэн теперь еще гонял новый компакт-диск. Это была не совсем музыка. Если только не одна из тех индастриэл-нойз-групп вроде «Койл». Я слышал какие-то протяжные звуки, будто записанные задом наперед под треск статичного шума и проигрываемые на медленной скорости. Электрическая какофония со скрежетом вертелась под потолком гостиной, только в обратную сторону. Да, будто пластинку крутили задом наперед.

От этого звука я почувствовал себя каким-то хрупким. Он проникал мне в мозг и вызывал мурашки под кожей, будто по оконному стеклу возле самого уха скоблили куском пенопласта.

Я подошел к двери гостиной и прислушался. Сквозь густой и зловонный воздух я слышал, как Юэн разговаривает с кем-то. Трудно было разобрать слова, но тон его голоса удивил меня. Казалось, он умолял кого-то, с кем был знаком.

Неспособный выдержать очередную конфронтацию или даже вид его красного лица и сальных дредов, я тихо прошел в спальню. Заблокировал дверь, придвинув к ней комод, и сменил постельное белье. Лежа в кровати, с этим безумным, страшным шумом, обрушивающимся на меня сквозь стены, я подумал позвонить в полицию. Но было уже поздно, и у меня не было ни сил, ни присутствия духа в полной мере изложить представителям власти свои ощущения. Я в очередной раз поклялся сделать это утром.

Около трех часов ночи, едва подремав, я проснулся от дурного сна. В моей памяти он сохранился скорее как ощущение чего-то неприятного, чем как четко выраженный сюжет. Я проснулся, почувствовав, будто я крепко связан в неком темном пространстве, где не работает закон гравитации. Ноги у меня были подняты над головой, и возле самых подошв находилось нечто. Отверстие, являвшееся, видимо, огромным раскрытым ртом, двигалось надо мной кругами, в то время как я отчаянно пытался удержать свое тело на матрасе.

Я снова слышал тот жуткий вихрь, водоворот живого тока и статики в гостиной. Но еще он был ужасным образом смешан с чем-то гораздо худшим, чем все, что я слышал ранее. Этот новый звук вырвал меня из сна и длился не более пары минут. Но то были минуты, в которых каждая секунда растягивались до тех пор, пока мои страх и дискомфорт не стали невыносимыми. Я слышал то, что можно было сравнить лишь с низким кваканьем лягушки. Будто этот усиленный звук проигрывался задом наперед и был каким-то до отвращения объемным. Он кружил по гостиной и поднимался к потолку. В этом лае земноводного присутствовал звук, похожий на кашель старухи, страдающей легочной эмфиземой последней стадии, который я однажды слышал в больнице.

Вскоре после того, как лай и кашель смолкли, в тот самый момент, когда невероятно яркая фосфоресцирующая вспышка осветила коридор за дверью моей комнаты и проникла под дверь, я услышал, как из залы вышел Юэн. Последовало торопливое шлепанье его босых ног по коридору в направлении моей комнаты. Каждый волосок у меня на теле стоял дыбом. Уставившись на дверь, я наблюдал, как дергается дверная ручка. Юэн пытался войти.

Я сел в кровати и подтянул колени к груди.

— Чего ты хочешь?

— Впусти меня, — потребовал Юэн. Язык у него заплетался от выпитого, а сам он задыхался от возбуждения.

— Нет!

Но тут дверь начала биться об комод, который сразу же начал раскачиваться. Появилась щель, и Юэн навалился плечом на дверь.

— Вали на хрен! — взревел я, но услышал в ответ лишь его тяжелое дыхание. Он снова и снова кидался на дверь, пока комод не начал отодвигаться все дальше от рамы.

Как только я раскрыл мобильник, чтобы вызвать полицию, комод отъехал от двери и Юэн оказался в комнате.

На нем не было ничего, кроме его зловонных трусов. Красное лицо покрывала пленка маслянистого пота, полные маниакального возбуждения глаза никак не могли сфокусироваться. Он стоял, пошатываясь, на одном месте.

— Она здесь, — объявил Юэн и помахал руками над головой. — Парит, парит повсюду. Она здесь. Она такая красивая, что даже больно на нее смотреть.

Я ничего не сказал. Я был совершенно измотан. Можно даже сказать, что я смирился, сдался перед лицом его безумия. Я больше десяти минут просто сидел и слушал его шумную проповедь, в которой он снова и снова, бахвалясь, повторял про «Пришествие Богини и ее красоту». В конце концов, когда опьянение и усталость взяли верх, Юэн вышел из моей комнаты и, шатаясь, направился обратно к себе в гостиную.

Я сидел неподвижно, пока в полпятого утра он не включил альбом «Аутопсия некрофила», после чего впал в кому изнеможения. Нос у меня был заполнен запахом грязной плоти, осквернившим мою комнату — запахом рыбьего брюха и рвоты.

Это был последний раз, когда я ночевал в квартире.

Джули встретила меня в восемь вечера, в баре возле Ноттинг-хилл Гейт. В пивном саду мы выпили пару стаканчиков для храбрости. Опускались сумерки, и в нависшем над нами небе цвета индиго появились абрикосовые прожилки. Затем мы направились ко мне домой. Мы полагали, что присутствие женщины внесет нотку цивилизованности и вынудит Юэна покинуть квартиру.

Поднявшись на Москоу-роуд, мы увидели алмазные белые вспышки, прорывающиеся сквозь шторы гостиной. Несколько других пешеходов, направлявшихся к станции «Квинсуэй» или к торговому центру «Уайтлиз», тоже остановились и смотрели на мерцающий фосфоресцирующий свет.

Джули нервно захихикала.

— Что он там делает, запускает фейерверки?

Я сжал ее руку.

Мы вошли в общий коридор, и Джули сказала:

— О боже, ну и запах. Меня сейчас, наверное, стошнит.

Я прижал указательный палец к губам, подавив в себе кашель. Даже на лестнице миазмы липли к нашим лицам и агрессивным, настойчивым образом проникали в рты и носы.

— Что может источать такой запах? — прошептала Джули.

— Тот, кто не мылся два года, — ответил я. Но этот смрад, несомненно, не мог быть вызван только бактериями, расплодившимися на немытом теле и в грязной одежде. Я вновь уловил запах, который мне представлялся зловонием горящих костей, жгучий, сернистый и приторный.

На площадке возле входной двери Джули покачала головой и заткнула от шума уши кончиками пальцев. Болезненно искаженный звук вновь достиг полной мощности. Он будто звучал и в гостиной, и у нас над головами одновременно. Пол, стены и сам воздух в неосвещенном коридоре подрагивали от вибраций. Должно быть, Юэн еще устроил короткое замыкание, потому что свет нигде не работал.

— Электричества нет, — сказал я, пощелкав выключателями в проходе.

— Но как… — Джули не нужно было заканчивать свой вопрос. Я тоже пришел к такому же выводу: ни телевизор, ни стереопроигрыватель, ни любой другой электроприбор не мог издавать звуки и ослепительные вспышки, которые вели нас по коридору вглубь сгущающегося звериного смрада.

Прищурившись и зажав рукой нос и рот, я шел первым к двери гостиной. За мной, зажав уши обеими руками, следовала Джули. Ее бледное, напряженное лицо то и дело освещалось вспышками болезненного света, который почти шипел на влажных оболочках наших глазных яблок. Мы встали у двери, дрожа и глядя друг на друга.

— Входи, — прошептала она. — Входи. Посмотри, какого черта он делает.

Стоя нетвердо на ногах, дезориентированный кружащим шумом, я сказал:

— Стой здесь. — И добавил: — Возможно, он не одет.

Не думаю, что Джули меня услышала. Она просто смотрела на дверь гостиной, на лице у нее была написана решимость, которую я узнал и которую должен был попытаться обуздать. Пропитанный отвращением до кончиков ногтей, я не сумел найти в себе смелости сделать что-либо, кроме как стоять и дрожать. Джули отпихнула меня и открыла дверь гостиной.

— Нет! — воскликнул я, но было слишком поздно. Она перешагнула через дверной проем в водоворот белого стробирующего света и мечущихся теней. Дверь захлопнулась у нее за спиной с такой силой, что я подпрыгнул на месте. Но крик, последовавший за ее проникновением в гостиную, вырвал меня из состояния паралича.

Прежде чем моя рука сумела ухватиться за дверную ручку, нестройный, вращающийся звук не просто прекратился, он схлопнулся, будто его засосало в маленькое отверстие в потолке, по другую сторону двери. Я дернул ручку вниз и ввалился в комнату.

Сперва сцена, представшая передо мной, показалась разочаровывающей. Было темно. Не было никакого освещения, кроме голубоватого остаточного света без определенного источника. Через несколько секунд он померк, оставив лишь желтоватое свечение от уличного фонаря, сочившееся сквозь шторы. Но увидев выражение на лицах двух присутствующих, я понял, что в комнате произошло что-то из ряда вон выходящее.

Стоя неподвижно и держа руки по швам, Джули пристально смотрела в дальний угол, где две стены соединялись с потолком. Выражение ее лица поразило меня. Рот у нее был как-то по-детски разинут, глаза широко раскрыты то ли от шока, то ли от удивления, то ли от смеси того и другого.

Второй фигурой в комнате был Юэн, и он стоял там, где когда-то был кофейный столик. Он был совершенно голый, его борода, волосы и тело сочились влагой, и это придавало его красному перекошенному лицу какой-то уродливый, доисторический вид. Пол тоже был мокрым. Юэн оставался неподвижным, но смотрел на Джули с такой неприязнью и отвращением, что кровь застыла у меня в жилах. Кулаки у него были сжаты, а мышцы на предплечьях вздулись тугими узелками.

Я схватил Джули за локоть, и хотя она повернулась ко мне, не сразу меня узнала либо даже не поняла, где находится. В состоянии полного шока она смотрела сквозь меня, или мимо меня, или даже внутрь себя.

Я вывел ее, словно послушного, сонного ребенка, которого вытащили с заднего сиденья машины после долгой поездки, из гостиной по коридору, к входной двери. И увел прочь от смердящей тьмы моего дома. Увел ее, скорее, ради ее же безопасности, чем для того, чтобы избавить от вида свирепого, мокрого лица Юэна.

Джули перестала всхлипывать лишь в такси, которое я остановил возле «Квинсуэй», чтобы доехать до ее дома. Она выглядела особенно хрупкой и слабой, молча прислонившись ко мне на заднем сиденье, пока я гладил ее волосы. Мысли у меня в голове лихорадочно метались. Что именно она увидела? Какого черта делал Юэн в комнате, голый? Что было источником того мигающего света? Не его ли видела Джули? Не поэтому ли таращилась на потолок, разинув рот?

К тому времени, как мы добрались до ее квартиры, Джули спала у меня на плече. Я разбудил ее, провел, сонную и спотыкающуюся, в квартиру и одетой положил в постель. Она свернулась возле меня калачиком. Я спросил, не заболела ли она и не нужно ли вызвать врача, но она лишь покачала головой.

— Расскажи мне, милая, — взмолился я. — Ради бога, расскажи. Что ты видела?

— Я правда не помню. Просто в той комнате меня затошнило и закружилась голова. Этот запах. Я едва не потеряла от него сознание. И молния. Это было похоже на молнию, она ослепила меня. И я поскользнулась. Весь пол был мокрым. Но когда я посмотрела на Юэна, то увидела, что что-то падает ему на лицо.

— Что? Ему на лицо?

— Что-то влажное. Струя чего-то серебристого, похожего на ртуть. Она лилась из угла потолка и плескала ему в лицо. Ему в рот… Я так устала, малыш. — Вскоре после этой короткой исповеди она уснула. В течение следующих нескольких дней мне удалось выудить из нее и того меньше.

Хотя полиция дважды за ту неделю наведывалась в мою квартиру, им никто так и не открыл. Холли и Майкл съехали через четыре дня после меня. Не столько из-за шума — хотя, как они утверждали, он оставался существенной помехой, — а сколько из-за неполадок в электросети. Они рассказали, что мощный скачок напряжения расплавил их блок предохранителей и прилегающую к щитку проводку. Пока домовладелец пытался устранить столь обширные повреждения и установить причину неполадок, они вместе со своими котами временно поселились на Уэстборн Гров.

На следующий день я обзавелся обещанием финансовой помощи со стороны моего отца и нанял адвоката, специализирующегося на гражданском праве. Он начал готовить дело для принудительного выселения Юэна с моей собственности. Поскольку Юэн технически не вламывался ко мне в дом и имел ключ от входной двери, мне пришлось выдвигать частное обвинение. А такие дела, как я выяснил, быстро не делались. Казалось, у полиции не было ни времени, ни инструкции, чтобы что-то предпринять. Поэтому следующие четыре недели я жил у Джули, не желая даже вновь ступать на порог собственного дома, пока Юэн, страшный запах, который он принес с собой, и те звуки не исчезнут.

Но каждый день в течение месяца изгнания я продолжал возвращаться к квартире, стоял через дорогу и наблюдал за мигающими огнями за шторами гостиной. Каждый вечер, прогуливаясь по тротуару, я думал про себя: вот так и заканчивается цивилизация. Уровень жизни снижается, ответственности наступает конец, правовые нормы теряют силу, власть захватывают отморозки, которые делают все, что им заблагорассудится. И те из нас, кто размяк от условностей, правил этикета и всех привилегий постисторической свободы, оказываются обездолены, обмануты и превращены в беженцев в своих собственных районах и домах. Впервые в жизни я почувствовал, что подвергся испытанию. Настоящему испытанию. И оказалось, что я не в состоянии ответить на вызов. Но в свою защиту скажу, что в жизни у меня не было подготовки к таким персонажам, как Юэн, или к таким странным вещам, которым они поклонялись.

В понедельник четвертой недели вспышек в окнах уже не было. Не было их ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу. Я едва мог сдерживать волнение и даже осмелился подумать, что Юэн ушел, прочитав подложенные под дверь повестки, требующие его появления в магистратском суде.

Джули заставила меня пообещать, что я не войду в квартиру без полиции. Мой адвокат посоветовал то же самое. Но любопытство и праведный гнев приняли решение за меня. В конце концов, это был мой дом.

В воскресенье утром, спустя месяц после того, как я оставил собственное святилище, я улизнул из дома Джули с оговоркой, что иду побегать в Кенсингтон Палас Гарденс. А сам отправился к себе на квартиру. Мое желание знать, находится ли Юэн в доме, было подкреплено мысленным образом моей разгромленной коллекции записей и компакт-дисков. Одна мысль о том, что он мог сделать с моими книгами, вызывала у меня дрожь.

Но я почти час бродил, колеблясь, под окнами. Покупал смузи и латте, выспрашивал насчет Юэна у владельцев кипрского магазина и курдской круглосуточной лавки, а также у персонала греческого ресторана. Все они утверждали, что не видели его больше недели.

— Хороший покупатель. Очень любит сладости, — сказал владелец курдской лавки. — А запах? — Он пожал плечами. — Может, поменьше батончиков «Марс» и побольше мыла?

Я выдавил смешок и понадеялся, что тот прозвучал искренне. Для меня Юэн не был поводом для шуток.

В конце концов, стоя в ярком солнечном свете, под синим небом, я позвонил в дверь своей квартиры. Никто не ответил, но я и не ожидал другого. Ободренный, я вошел в общий коридор здания.

Зловоние, вызванное проживанием Юэна, по-прежнему присутствовало. И весьма сильное. Но опять же что-то в нем изменилось. Страшный запах горелой кости был заглушен смрадом мяса, оставленного в мусорном баке в жару. Я поднял воротник рубашки вверх и закрыл себе нос. Я ожидал увидеть тело Юэна. Предвкушение наполнило меня каким-то жутким оптимизмом.

В квартире шторы были задернуты, свет выключен. Под дверью гостиной ничего не мигало. Три раза я позвал Юэна по имени, но не получил ответа.

Инстинктивное осознание пустоты — странное чувство, но очень недооцененное. Моя догадка, что квартира пуста, была усилена резким запахом застарелой мочи.

Этот всепроникающий смрад аммиака и фосфата всегда ассоциировался у меня с заброшенными местами. То, что когда-то было образцово-показательным жилищем молодого профессионала из Западного Лондона, теперь смердело, как пустующий дом, загаженный мочой пьяниц. Ванная походила на оставленный сохнуть туалет ночного клуба. В унитаз я даже боялся заглянуть, а весь пол был в чем-то клейком. Как и фанерные половицы в коридоре — подошва моих кроссовок буквально липла к ним. Гнев вспыхнул во мне от осознания того, что Юэн мочился на полы и стены. Возможно, все время, пока меня не было в квартире. Кремовые стены были в грязных разводах. Пыль и копоть въелись в сухую мочу. Потом меня охватила какая-то странная, тупая покорность, и ярость куда-то улетучилась.

Я осмотрел свою комнату, где на кровати, мягкой мебели и одежде следы его экскрементов были наиболее заметны. Я уже знал, что как только всё будет вычищено профессионалами, я выставлю квартиру на продажу. Я сомневался, что даже самые мощные моющие средства помогут избавиться от этого запаха.

Поднимая жалюзи, раздвигая шторы и открывая окна, я позволял солнечному свету освещать разрушения, грязь и скверну, царившие в месте, которое я когда-то называл домом. Самый худший бардак ждал меня на кухне. Там, где я когда-то обжаривал грибы, поливал оливковым маслом салаты и пек в духовке средиземноморские овощи с приправами, доминировал мясной запах человеческих экскрементов. А затем я увидел стены.

К горлу подступил ком отвращения, усилив тошноту. Это было предупреждение непрошеным гостям или какая-то отвратительная пародия на религиозную иконографию в молитвенном доме? Нарисованные человеческим дерьмом образы на стенах напоминали произведения одаренного, но психически больного ребенка в специализированном детском саду. На стенах цвета морской волны был изображен какой-то омерзительный лес. От выведенных пальцем стволов отходили комковатые мазки ветвей. Но предположение о том, что сидело на самых высоких ветвях этого фекального дендрария, заставило меня отвернуться скорее от страха, чем от отвращения. С особой детализацией была прорисована группа сбившихся в кучу фигур с лохматыми головами и большими ртами. Их пасти были наполнены торчащими во все стороны шипами.

Ударом ноги я распахнул дверь в гостиную, и та ударилась о стену. На мгновение мне захотелось, чтобы Юэн по-прежнему находился в комнате, чтобы я смог разобраться с ним в рукопашной схватке. Я шагнул в полумрак. И тут же отшатнулся, подавившись от запаха разлагающейся плоти. Здесь он был наиболее сильным, здесь находился его источник, здесь все и началось. И здесь, казалось, все и закончилось.

Зажав рукой рот, я заглянул через дверной проем в комнату. Но не смог разглядеть неподвижные очертания тела. В комнате его не было, если только труп не был втиснут за кушетку. Поэтому запах гниющего мяса, похоже, исходил из одной из многочисленных сумок, валявшихся на полу. Либо им веяло из какого-то другого места на этой мусорной поляне. Куриное крылышко в отапливаемой и непроветриваемой квартире смогло бы произвести через несколько дней запах покойницкой. И вполне вероятно, что на время моего отсутствия здесь была оставлена тухнуть коробка жареных цыплят — во славу Богини, поскольку это был уже не мой дом, а посвященный Ей храм грязи.

Пол был устлан пищевыми обертками и мятыми газетными листами, хрустящими и желтыми от мочи. Но причудливый порядок изначальных мусорных пирамид исчез либо был разрушен в прах парой пляшущих, грязных ног. Мои же видения разрушенной музыкальной коллекции оказались вполне обоснованными. Юэн разбил каждый компакт-диск и пластинку о стены либо сломал своими длинными пальцами.

Я быстро отметил, что мои книги странным образом остались нетронутыми. Возможно, Юэн проявил какое-то остаточное уважение к тому, что некогда было важным в его жизни. Но эта небольшая радость не принесла мне особого утешения. Отчетливое зловоние, шедшее от страниц, помешало бы их дальнейшему использованию.

Широко распахнув шторы и полностью открыв два больших подъемных окна, я взмолился, чтобы свежий воздух и солнечный свет проникли в комнату. Затем я развернулся, чтобы рассмотреть разрушения при нормальном освещении. Подобно жертве урагана, мне пришлось идти сквозь руины и смотреть, что осталось. Именно тогда я увидел Юэна.

Я не заметил его останки ни из дверного проема, ни когда шел через комнату, поскольку мой взгляд был прикован лишь к полу. Но теперь, стоя спиной к открытым окнам, я обнаружил то, что от него осталось. На потолке.

Ничего не соображая, я направился в противоположный угол комнаты. Неспособный моргнуть или сделать вдох сквозь ткань рубашки, я двигал потерявшими чувствительность ногами, глядя на то жуткое пятно.

В темном, коричневатом комке вывернутой наизнанку человеческой кожи я безошибочно узнал длинные, сальные пряди волос, свисавшие ранее из-под бейсболки Юэна. Где были кости, внутренности и глаза, я не знаю и по сей день. Но меня не оставляло впечатление, что он потерял свою кожу, покидая квартиру через потолок, в значительной спешке и самым неудобным способом, который только можно себе представить.

1. Ибо объявила Она, что, когда все закончится, богочеловеку будет дарован проход к свету скрытого солнца.

2. И он будет лишен всех земных вещей, чтобы войти в царствие Ее, где его, Ее избранника, будут ждать красота и богатства, о которых простолюдины не могли и мечтать.

3. Да, богочеловек возляжет с ней, как гордый жених со своей милой невестой, и они объединятся навеки.

4. И как дитя входит в нижний мир без одежды и волос, влажное от красной материнской благодати, ты придешь ко мне.

5. И, чистый и незапятнанный, будешь заключен в объятья.

На полу, прямо под большим круглым пятном на потолке, некогда выкрашенном в оттенок сатинового фарфора, я заметил зубы Юэна. Его желтые зубы, с темным веществом у корней. Они уже не скалились мне, а были рассыпаны среди мусора, словно морские ракушки, вытряхнутые из пляжных сандалий.

Перевод: Андрей Локтионов

Затухающий свет, казалось, уходил с земли в небо, а не опускался вниз вместе с садящимся солнцем. И дети будто кожей чувствовали тьму, проникающую в бунгало. Конец дня пришел со своим вкусом, пах торфом и мокрым от росы папоротником, просачивался, увлажняя воздух, словно черную землю в саду. Похожие на кости ветви могучих деревьев каури, окружавших бунгало, исчезали в пустоте безлунной ночи и вызывали у детей странное ощущение страха, который был гораздо старше, чем они сами.

Когда они жили в Англии, в такие вечера разжигали костры. И для троих детей эти ночи, несмотря на их пугающую природу, также несли в себе некоторое очарование и никогда не вызывали такую тревогу, когда родители были дома. Но сегодня ни мать, ни отец не вернулись из заднего сада, окруженного обширными зарослями леса, вечно стремящегося вернуть себе дом, или так, во всяком случае, казалось. Всякий раз, когда после сильных ливней выглядывало солнце, заставляя мир искриться, их отец часто говорил, что слышит, как растут растения.

В начале десятого папа отважился выйти первым, попробовать быстро завести машину. Двадцать минут спустя, с вытянувшимся от тревоги лицом, мама отправилась на его поиски, и больше они ее не видели.

До того, как мать с отцом вышли из дома, трое детей помнили то же самое выражение озабоченности на лицах родителей, когда у младшей маминой сестры обнаружили рак и когда папа потерял работу. Это было на следующий день после серебряного юбилея королевы, незадолго до того, как семья отправилась на большом корабле в Новую Зеландию, чтобы начать новую жизнь. Сегодня их родители изо всех сил старались скрыть тревогу, но два брата, девятилетний Джек и десятилетний Гектор, понимали, что их семья в беде.

Вместе с Лоззи, их четырехлетней сестрой, Джек и Гектор, заперев дверь, спрятались в прачечной, где наказала им оставаться мама, прежде чем пойти на поиски отца.

Джек и Лоззи сидели, прислонившись спинами к морозильнику. Гектор сидел ближе всех к двери, возле бутылок и ведер, с помощью которых папа делал вино. И они находились в прачечной так долго, что уже не чувствовали запах моющих средств и гвоздики. Лишь в глазах у Лоззи присутствовала уверенность, что ситуация может превратиться в приключение со счастливым концом. Глаза у нее были большие и карие, наполнявшиеся благоговением, когда ей рассказывали сказку. И теперь эти глаза разглядывали лицо Джека. Чувствуя себя зажатым между уязвимостью сестры, собственной невинностью и смелостью старшего брата, которым восхищался и которому пытался подражать, Джек осознавал, что его задача — успокоить Лоззи.

— Что думаешь, Гектор? — спросил Джек, косясь на брата и одновременно пытаясь унять дрожь в нижней губе.

Лицо у Гектора было белым как мел.

— Нам велели оставаться здесь. Они скоро вернутся.

От слов Гектора и Джеку, и Лоззи стало легче, хотя младший брат подозревал, что старший просто отказывался верить, что их мама и папа уже не вернутся. Как и папа, Гектор был склонен к отрицанию. Джек же больше походил на маму, и им, обладающим силой убеждения, удавалось заставлять папу и Гектора прислушиваться к их мнению.

Но как бы решительно ни звучали голоса у всех ранее тем же вечером, никто не убедил папу остаться дома. Он всегда подвергал сомнению их рассказы о том, что с лесом что-то не так. О том, что в нем живет нечто. О том, что они видели, как кто-то заглядывает в окна двух торцевых спален бунгало, выходящих на сад и пустой курятник. Когда их пес Шнаппс исчез, папа назвал всех «неженками» и сказал, что им нужно «акклиматизироваться» в новой стране. И даже когда однажды ночью пропали все курицы, оставив после себя лишь перья и одну желтую лапку, он по-прежнему не верил рассказам детей о том, что лес небезопасен. Но в этот вечер он воспринял их всерьез, потому что тоже увидел это. Сегодня вся семья увидела это.

Уже несколько месяцев дети называли непрошеного гостя свиньей. Это Лоззи придумала имя для той морды в окне. Впервые она увидела «свинью», когда играла со Шнаппсом в саду, среди теней, где заканчивались деревья и начиналась стена серебряного папоротника и льна. «Свинья» неожиданно возникла между двух исполинских деревьев каури. Мать никогда не слышала, чтобы Лоззи так кричала.

«О господи, Билл. Я подумала, что ее убивают», — сказала она папе, когда Лоззи привели в дом и успокоили. Даже мальчишки, которые обновляли крышу для своего «штаба» на холме, к востоку от бунгало, услышали крики сестры. Охваченные волнением и страхом, они прибежали домой, держа в руках по копью из бамбукового стебля. В тот день мысль о «свинье» прочно укоренилась в их сознании. Но «свинья» вернулась, и это была уже не детская сказка.

В тот вечер «свинья» нанесла им свой самый страшный визит. Поскольку чуть ранее, когда все они сидели в гостиной и смотрели телевизор, она забралась на веранду, встала возле жаровни для барбекю, наполненной дождевой водой, и принялась смотреть сквозь стеклянные раздвижные двери, будто больше не боялась их папу. «Свинья» появилась из темноты, поднялась на задние лапы, словно разъяренный медведь, затем снова опустилась на четвереньки и скрылась в тени деревьев понг у края их участка. Она показалась не больше, чем на десять секунд, но сила в ее худых конечностях и человеческий разум в глазах напугали Джека гораздо больше, чем крупный длинноплавниковый угорь, который однажды коснулся его ботинка, когда он переходил ручей.

«Не надо, Билл, не надо. Давай пойдем вместе, с фонариком», — уговаривала мама папу, когда тот сказал, что идет заводить машину.

Они находились довольно далеко от Окленда и от ближайшего полицейского участка. И чтобы добраться до их бунгало, копам потребовалось бы не меньше часа. Папа рассказал маме о разговоре с полицейским диспетчером после того, как позвонил в полицию и заявил, что к ним в дом пытался забраться «посторонний», «какое-то крупное животное». Он не смог заставить себя сообщить диспетчеру про «свинью», хотя это была именно она. Лоззи идеально описала ее. Возможно, сумела как следует ее рассмотреть. Это было не совсем животное, но и определенно не человек. Хотя «свинья» обладала наиболее опасными качествами и того, и другого. Это было видно, когда она появилась из темноты, ударилась о стекло и исчезла.

Два офицера полиции отправились по вызову на крупную стычку между соперничающими байкерскими кланами, на дальнюю окраину города. А раз «свинья» находилась так близко и, возможно, жаждала проникнуть в бунгало, ждать помощи было бессмысленно. Это было ясно даже отцу.

Их ближайшие соседи, Питчфорды, жили на ферме в двух милях от них и не ответили, когда папа позвонил им. Они были старыми. С детства жили в национальном заповеднике и почти семь десятилетий провели в огромных прохладных глубинах леса, прежде чем большую часть территории расчистили для новых переселенцев. Мистер Питчфорд по-прежнему владел охотничьими ружьями, которые относились к эпохе Первой мировой. Однажды он показал их Джеку и Гектору и дал им подержать тяжелые и громоздкие стволы, пахнущие маслом.

Закончив звонить по телефону, папа переглянулся с мамой. Его взгляд вселил Джеку подозрение, что «свинья», возможно, уже нанесла их соседям визит.

Джека бросило в холод и затрясло, ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок от страха. Перед глазами непрерывно проигрывалась картинка длинного торса твари, прижавшегося к окну, так что бурые соски, выглядывавшие из черной, собачьей шерсти брюха, прижались к поверхности стекла, словно детские пальцы. Копыта «свиньи» едва коснулись окна, но этого было достаточно, чтобы стекло задребезжало в раме.

В доме не было ничего, ни двери, ни предметов мебели, из которых можно было бы сделать баррикаду. Папа знал это, и Джек представлял себе треск дерева, звон бьющегося стекла, раздающиеся вслед за этим всхлипы сестры и крики родителей, когда «свинья» вломится в их дом, хрюкая от голода и визжа от возбуждения. Он тихо застонал и на какое-то время закрыл глаза, после того как фигура исчезла в тени окружавших веранду деревьев. Попытался прогнать от себя образ этого рыла и тонких девичьих волос, спадающих на кожистые плечи.

А затем мама сказала: «Билл, пожалуйста. Пожалуйста, не выходи на улицу».

Дети предположили, что мама взяла папу за локоть, говоря это. Хотя не видели, как она делает это, поскольку к тому времени были отправлены в прачечную, где с тех пор и оставались. Но по тону ее голоса они знали, что она взяла папу за руку.

«Ш-ш-ш, Джэн. Тише. Оставайся с детьми», — сказал папа маме. Он вышел из дома, но никто так и не услышал звука заводящегося двигателя. «Моррис Марина» стоял в конце подъездной дорожки, под австралийской акацией, где Гектор однажды нашел странную кость, предположительно коровью. В прачечной дети, прижавшись друг к другу, стали молиться про себя и, напрягая слух, пытались расслышать звук двигателя, но тщетно. И с тех пор, как папа ушел за машиной, больше они его не видели.

Гнетущая тишина, в тот вечер ворвавшаяся в их жизнь, усиливалась, отчего тиканье часов в коридоре казалось оглушающим. Тревога ожидания стала почти осязаемой.

В конце концов мать открыла дверь в прачечную, чтобы дать знать о своем возвращении. Она попыталась улыбнуться, но губы у нее были слишком напряжены. На щеках виднелись красные полосы, оставленные пальцами, когда она сжимала себе лицо. Иногда она делала так по вечерам, когда сидела одна за кухонным столом. И часто, когда папа уходил искать Шнаппса, день за днем. Маме никогда не нравился ни новый дом, ни окружающая его местность. Не нравились ни свисты и крики птиц, ни жалобное повизгивание в ночи, напоминавшее плач напуганных детей, ни следы животных под ее бельевой веревкой, болтавшейся на диком ветру, ни жирный, длинный угорь, которого они видели в ручье, с зажатым между челюстей ягненком, ни огромные липкие цветы, кивавшие тебе, когда ты проходил мимо, ни пропавший пес, ни украденные цыплята… Их матери не нравилось все это, и она говорила, что сомневается, что когда-нибудь станет «Киви»[3]. Она переехала в это место ради папы; Гектор с Джеком это знали. И теперь она тоже пропала.

Держа игрушечный фонарик Чудо-женщины, принадлежавший Лоззи (большой фонарь с резиновой ручкой из кухонного шкафа, где хранились спички, забрал папа), они услышали, как их мать кричит, пытаясь унять дрожь в голосе: «Билл! Билл! Билл!» Видимо, она прошла мимо дома в сторону машины. Затем ее голос стал тише и в конце концов смолк. Просто смолк.

И тот факт, что оба их родителя беззвучно исчезли — не было слышно ни криков, ни шума потасовки, — вызвал у мальчиков надежду, что их мама и папа скоро вернутся. Но когда тишина затянулась, в головы к ним полезли страшные мысли. В том числе о том, что напавший на их родителей был настолько быстрым и бесшумным, что у них не было ни единого шанса убежать. Ни малейшей надежды на спасение.

Наплакавшись и устало замолчав после появления «свиньи» на веранде, Лоззи после маминого ухода снова было захныкала. На какое-то время ее успокоили заверения, ложь и храбрые лица обоих братьев. Но ее молчание не продлилось долго.

Лоззи поднялась на ноги. На ней была пижама. Желтая, с рисунком Винни Пуха и Пятачка. Волосы были взъерошены, а ноги грязные от пыли. Ее тапочки остались в гостиной. Мама сняла их, когда вытаскивала у нее из ноги занозу щипчиками из швейной коробки. Хотя ступни ног у детей уже огрубели от беганья босиком на улице, они все равно подцепляли колючки на лужайке и занозы на веранде.

— Где мама, мальчики?

Джек тут же похлопал по полу рядом с ним.

— Тише, Лоззи. Иди сюда и сядь.

Нахмурившись, она выпятила живот.

— Нет.

— Я достану тебе мороженое из морозильника.

Лоззи села. Когда Джек поднял крышку, морозильник загудел, и его желтое свечение вызвало смутное чувство успокоения. Одобрив трюк с мороженым, Гектор глубоко вздохнул и снова уставился на дверь прачечной. Он сидел и слушал, уткнувшись подбородком в колени и вцепившись пальцами себе в лодыжки.

С серьезным лицом Лоззи вгрызлась в рожок с неаполитанским мороженым.

Джек подвинулся поближе к Гектору.

— Что думаешь? — спросил он тем же тоном, которым говорил, когда они с братом перебирались через водопад на ручье, или когда изучали темные смердящие пещеры в холмах, от которых мистер Питчфорд советовал держаться подальше, или когда перелазили через дерево, упавшее над глубоким ущельем в источавших испарения тропических зарослях, которые окружали их дом. Лес простирался до самых пляжей из черного вулканического песка, где сильное течение не позволяло им купаться.

Гектор был старшим и главным, но у него не было ответа для брата насчет того, что делать. Хотя он усиленно думал. Глаза у него тоже были немного дикими и слезящимися, поэтому Джек знал, что брат собирается что-то предпринять. И это пугало его. Он уже представлял, как обнимает Лоззи, когда они останутся в прачечной вдвоем.

— Сбегаю до Питчфордов, — сказал Гектор.

— Но уже темно.

— Я знаю дорогу.

— Но…

Они переглянулись, и каждый из них сглотнул. Несмотря на то, что Джек не упоминал «свинью», они подумали о ней одновременно.

Гектор поднялся на ноги, только он выглядел сейчас меньше, чем обычно.

Джек не поднимал лица, глядя себе между коленей, пока морщинки в уголках рта и вокруг глаз не исчезли. Он не мог допустить, чтобы Лоззи видела, как он плачет.

Джеку захотелось обнять брата, прежде чем тот выйдет из дома, но он не мог сделать это. И Гектору все равно это не понравилось бы, потому что уходить ему стало бы еще тяжелее. Поэтому Джек просто таращился на свои растопыренные пальцы ног.

— Куда пошел Гектор? — спросила Лоззи, на ее блестящих губах лопнул пузырь.

— К Питчфордам.

— У них есть кошка, — сказала она.

Джек кивнул.

— Верно.

Но Джек знал, где Гектор должен был пройти, прежде чем он доберется до Питчфордов. Гектор шел в лес с трескучими ветками и шумом океана, по тропинкам, через скользкие корни деревьев, торчащие из земли, словно кости. Они вместе бегали по тем местам и наносили их на карту. И Гектор перепрыгнет через тонкий ручей, пахнущий весельной лодкой, пробежит по полю с высокой травой, более темной, чем трава в Англии, и всегда влажной на ощупь, где они нашли два овечьих скелета и привезли их домой в ручной тележке, чтобы потом собрать на передней лужайке. Гектору придется преодолеть долгий путь в темной ночи, пока он не доберется до дома Питчфордов с высокой оградой и лошадиными подковами, прибитыми к воротам. «Для защиты», — однажды сказал им мистер Питчфорд тихим голосом, когда Гектор спросил, зачем те прибиты к темным доскам.

— Нет. Не надо. Нет, — прошептал Джек, не сдержавшись, когда Гектор повернул дверную ручку. В груди у Джека возник какой-то холодный ком. Поднялся к горлу и выплеснулся в рот со вкусом дождя. В голове звучали настойчивые, отчаянные звуки — молитвы, не облеченные еще в слова. И он крепко зажмурился, пытаясь подавить эти мысли, будто силился натянуть крышку на банку с краской. Он делал все, что мог, чтобы остановить рвущуюся из него истерику.

— Я должен, — сказал Гектор, с диким взглядом на каменном лице.

Лоззи встала и попыталась пойти за Гектором. Джек схватил ее за руку, но получилось слишком сильно. Она поморщилась, вырвалась и топнула ногой.

— Джек, не открывай дверь, когда я уйду.

Это были последние слова Гектора, и дверь прачечной со щелчком закрылась за ним.

Джек услышал, как ноги брата застучали по половицам коридора и как щелкнул открывшийся замок на входной двери. Когда дверь закрылась, «китайские колокольчики» на крыльце издали неуместный легкомысленный перезвон. Затем скрипнула нижняя ступенька лестницы, и в прачечной снова зазвучали всхлипы Лоззи.

Утешив ее вторым рожком мороженого, Джек выдернул морозильник из розетки. Быстро, но осторожно, так, чтобы не шуметь, вытащил шуршащие пакеты с замороженным горошком, стейками, тушеными яблоками и «рыбными палочками». Сложил еду в большую раковину для стирки, пахнущую, как бабушкин чулан в Англии. Затем поставил возле раковины белые корзины из морозильника. По краю морозильника, на некотором расстоянии друг от друга, закрепил пластиковые бельевые прищепки. Так чтобы между крышкой и шкафом была щель, иначе они задохнутся, когда закроются внутри.

— Давай, Лоззи, — сказал он, услышав в своем голосе мамины нотки и почувствовав себя чуточку лучше от того, что что-то делает, а не просто сидит и ждет сложа руки. Он поднял Лоззи и опустил ее в морозильник. Вместе они расстелили старое одеяло Шнаппса на влажном дне шкафа, чтобы было теплее ногам.

— Оно воняет. И на нем шерсть. Смотри.

Лоззи подняла пучок бурого меха, который обычно застревал у пса между когтей, когда он чесал лапой себе за ухом. Мама и папа не смогли выбросить одеяло пса, на тот случай, если Шнаппс вернется, поэтому оно оставалось в прачечной, где Шнаппс спал по ночам. Папина идея насчет того, что собаки должны спать на улице, не прижилась после того, как Шнаппс начал лаять, скулить и, наконец, царапать входную дверь каждую ночь. «Он слишком изнеженный», — сказал папа. Но сегодня причина страданий Шнаппса стала более понятной.

Протянув Лоззи банку с мороженым и коробку с рожками, Джек забрался в морозильник и сел рядом с сестрой. Она взяла его за руку своими липкими пальчиками.

Когда Джек опускал над ними крышку, он тайно надеялся, что холодный мокрый морозильник помешает «свинье» учуять их. А еще он гадал, если она встанет на те черные волосатые ноги, как делала на веранде, не сможет ли поднять крышку своими свиными копытцами. Хотя он взял с собой в темноту одно маленькое утешение: «Свинья» никогда не заходила к ним в дом. Пока, во всяком случае.

Миссис Питчфорд вошла в бунгало через пустую алюминиевую раму раздвижной двери. Разбитое стекло лежало грудой на сорванных в момент вторжения занавесках. Миссис Питчфорд предпочитала вешать на окна своего дома тюлевые занавески. Ей не нравилось ощущение «обнаженности», которое большие окна придавали новым домам. Правительство стало доставлять такие дома на платформах грузовиков переселенцам, облюбовавшим местность. Ей было тяжело смотреть на красную землю, обнажившуюся под вырубленными деревьями. Появление этих длинных прямоугольных бунгало с жестяной обшивкой стен неизменно душило ее гневом и тоской, что плохо сказывалось на сердце. И кто знает, чьи взгляды притягивали эти огромные стеклянные двери, если на них не было тюля. Нельзя было винить тех, кто жил здесь изначально.

Все светильники в бунгало по-прежнему горели. Она посмотрела на коричневые ковры и оранжевую ткань на мебели и снова поразилась тому, что сделали англичане со своими домами. Вся эта огнеупорная пластмасса, белый пластик, узорные ковры и большие аляповатые завитки на обоях цвета кофе. Блестящее, новое, хрупкое, и ничто из этого ей не нравилось. Еще там был телевизор и новый радиоприемник, серебристо-черного цвета, оба сделаны в Японии. Они заворожили ее, вещи, которые те бледнокожие англичане привезли издалека и которыми окружили себя. Но всем было понятно, что англичане и их вещи сразу пришлись не по вкусу старому лесу. Лес имел обычаи, которые не нравились даже маори, поскольку и до них здесь обитали другие существа.

Стекло хрустело под ее туфлями, когда миссис Питчфорд пробиралась вглубь дома.

Кухня и столовая не имели внутренних перегородок и были отделены от гостиной лишь диваном. Не в силах устоять перед соблазном кухни, она прошла на нее и коснулась вытяжки над плитой. Та походила на большой травосборник на бензиновой газонокосилке, и миссис Питчфорд снова удивилась тому, что молодые матери считали необходимым для ведения домашнего хозяйства. А еще здесь был миксер, который Джэн однажды показывала ей. Из бело-оранжевого пластика с надписью сбоку «Кенвуд Чеветт». Серебристый кофейник с деревянной ручкой, который Джэн называла перколятором, рядом с формами для запекания с оранжевым цветочным рисунком.

Миссис Питчфорд провела жесткими кончиками пальцев по гладким стенкам пластиковых контейнеров, которые Джэн выстроила в ряд на кухонной стойке. Они были наполнены хлопьями, рисом, чем-то под названием «спагетти», отрубями и сахаром. Сквозь стенки можно было видеть смутные очертания содержимого. В ее доме все было деревянным, керамическим, стальным или железным. И она помнила, что видела такую же утварь, когда была еще маленькой девочкой и помогала матери готовить еду. Твердая древесина и металл более долговечны. Сегодня от пластика, ковровых покрытий и «стереосистем» для этой семьи было мало пользы, не так ли?

Донесшийся с улицы звук работающего на холостом ходу двигателя вырвал ее из задумчивости. Гарольд сказал ей не отвлекаться. Она повернулась и поковыляла с кухни, хотя взгляд ее был прикован к буфету рядом с обеденным столом. Ко всем этим серебряным и керамическим безделушкам за раздвижными стеклянными дверцами. Крошечные лафитники. Маленькие кружки с румяными лицами спереди. Фарфоровые наперстки. Чайные ложки с узорами на ручках.

В небольшой прачечной возле обеденной зоны стояла стиральная машина, а еще морозильник. Джэн была в ужасе, когда узнала, что миссис Питчфорд по-прежнему стирает белье в жестяной ванне, использует кладовую для хранения продуктов и продолжает консервировать фрукты в банках. Какое оскорбительное высокомерие.

В прачечной пахло вином, стиральным порошком и мочой. Все продукты из морозильника растаяли и размякли в раковине. Крышка морозильника была поднята, и на дне белого металлического шкафа, издававшего тихое гудение, лежало старое одеяло. В морозильнике было все еще холодно, когда она наклонилась и заглянула внутрь, недоумевая, почему продукты сложены в раковину. Она не видела у них ни баранины, ни оленины, ни батата. Посмотрев себе под ноги, она заметила, что наступила на желтую бельевую прищепку.

В неосвещенном коридоре, ведущем к четырем спальням, она ненадолго остановилась, чтобы привыкнуть к темноте. Для нее было облегчением оказаться вне яркой жилой зоны, но нужно было больше света, чтобы обыскать спальни должным образом. Обычно она могла найти при тусклом лунном свете швейную иглу на полу, поскольку в этих местах многие видели по ночам лучше других. Но сегодня не было ни луны, ни звезд, и шторы в спальнях были задернуты. Будет очень плохо, если она упустит что-нибудь важное. Она нашла в коридоре выключатель.

У этой семьи не было ковриков. Пол в коридоре и даже в спальнях был застелен ковролином. И как же Джэн избавлялась от пыли и проветривала его по весне, как она свои коврики? Неодобрительно качая головой, она вошла в первую комнату. Спальня Джэн и Билла. На кровати лежали два открытых и заполненных одеждой чемодана. Изголовье было обшито мягким белым пластиком. Миссис Питчфорд протянула руку и потрогала.

Следующая комната принадлежала девочке с красивыми густыми волосами. Дорогая маленькая Шарлотта. Свет из коридора выхватил из темноты очертания ее кукол и игрушек, книги на полках, узор из медвежат на обоях.

— Детка, — тихо позвала она, обращаясь в темноту.

Никто не ответил.

Несколько плюшевых медвежат и тряпичных кроликов лежало на полу. Их вытащили с полок. Миссис Питчфорд догадывалась, что некоторые из игрушек отсутствовали.

Она двинулась дальше по коридору, к двум торцевым спальням, комнатам Джека и Гектора. Гектор находился в безопасности, у них дома. Как он сумел добежать в темноте до их фермы, осталось для них с мужем загадкой. Но маленький Гектор пришел и стал стучать в дверь, затем, задыхаясь, ввалился в дом, белый как мел. Не теряя ни минуты, они с Гарольдом подхватили его на руки и унесли через двор к Гарольду в мастерскую.

«Этот малец скользкий, как угорь, и быстрый, как лиса», — сказал Гарольд, улыбаясь глазами, когда вернулся из мастерской на кухню и снял рукавицы для стрижки овец и кожаный фартук. Затем сдернул с колышков их пальто. «Давай, мать, нам лучше поторопиться».

Когда Гектор прибежал к ним на ферму, он очень переживал за своих младших брата и сестру. Поэтому они с Гарольдом поспешили к бунгало на старом черном «Ровере», привезенном кем-то из Англии. Гарольд тоже научился водить машину, вскоре после того, как приобрел ее у пожилой пары, которая говорила с английским акцентом и пропускала букву «Эйч» в каждом слове.

Гарольд разделает Гектора, когда они вернутся с другими двумя детьми, если те все еще там, хотя миссис Питчфорд это казалось маловероятным.

Семейное бунгало выглядело совершенно пустым, как и все те бунгало на Рангейшера-роуд, которые ждали английские семьи, или тихоокеанских островитян, или даже тех чертовых голландцев. Поляки тоже должны были приехать. И что дальше?

Две торцевые спальни были пустыми, хотя она чувствовала, что жизнь еще теплилась в них, а затем обнаружила след на полу одной из комнат, с деревом акации за окном. Он был красного цвета и сильно пах. Свежий кал, кал очень жадной девочки, переевшей свежей крови.

Присев, миссис Питчфорд попыталась собрать кал в свой носовой платок, но его было слишком много. Она сорвала с кровати наволочку.

— Ты была здесь, моя маленькая проказница, — сказала миссис Питчфорд с печальной улыбкой. Ее заблудшая дочь, похоже, охотилась прямо в доме, пока не обнаружила двух других прячущихся детишек. Возможно, под кроватями, или в том шкафу с раздвижными дверцами.

— Ну и заварушку ты устроила, девочка моя.

В таком доме семья не могла чувствовать себя в безопасности. Он походил на картонную коробку, покрытую жестью. Но у ее дочери, наверное, хватило ума сперва вынести из дома Джека и маленькую Шарлотту, как Гарольд научил ее делать с другими англичанами. Иначе, чтобы скрыть объедки, им пришлось бы сжечь еще одно бунгало, а это всегда заканчивалось сильным пожаром.

— Еще одно — и это вызовет подозрения, — предупредил Гарольд до того, как они подожгли последнее бунгало.

Миссис Питчфорд вернулась в прачечную и нашла щетку, моющее средство и ведро. Наполнила ведро горячей водой из крана, затем вернулась в комнату мальчика и оттерла с ковра остатки кала. Пока она делала это, Гарольд потерял терпение и просигналил.

— Попридержи коней, — крикнула она, но Гарольд не слышал ее.

Наконец миссис Питчфорд вернулась в машину и села рядом с мужем. На коленях она держала наволочку с влажным и тяжелым содержимым, а в руке сжимала коричневый бумажный пакет с тремя пластиковыми контейнерами.

— Ручей не хочешь проверить? — спросила она Гарольда.

— Не, мать. С ней все будет в порядке. Она давно уже в пещерах.

— Дорогой, она снова увлеклась.

Улыбаясь с отцовской гордостью, Гарольд сказал:

— Она уже большая девочка. Нужно позволять им жить свою жизнь самим. Помогать время от времени, когда нужно, но все равно, мы уже сделали, что могли. Теперь у нее есть своя семья. Она просто обеспечивает ее, как умеет.

— Нам очень повезло с ней, Гарольд. Вспомни, сколько овец потеряли Лен и Одри в прошлом году из-за их девочки.

— Ты права, мать. Но когда позволяешь ребенку расти на свободе… — Гарольд закатил глаза за толстыми линзами очков в черепашьей оправе, которые взял у старика маори, которого они обнаружили рыбачившим слишком далеко вниз по течению прошлым летом.

— Главное, не частить. Мы показали нашей девочке, как распределять свои силы. Пара куриц. Собака. Кошка. А если чудаки, вроде этих англичан, после этого все еще не уехали, что ж, тогда за дело берутся те, кто был здесь раньше. А кто был здесь раньше, мать?

— Мы, дорогой. Мы.

Перевод: Андрей Локтионов

1848 год. Юта

И наткнулся солдат в темноте на старика. Еще за пять миль драгун увидел в пустыне красную точку костра, будто последний уголек в аду, еще не погасший и не оставивший вокруг себя одну лишь бездну. Черную пустоту, которая была до появления всего сущего и до появления самого ада.

И напал солдат на того старика столь же бесшумно, как воин команчи на своем пони нападает на вражеский лагерь, оставляя в мире больше вдов, чем тот готов вместить. Появился из ниоткуда, не выдав себя не звяканьем шпор, ни бряцаньем сабли о седло. Прямо как его учили лазутчики апачи в Рио-Гранде, когда он сражался на стороне «Старого сорвиголовы» генерала Закари Тейлора против мексиканской армии Севера.

Когда старик увидел драгуна, возникшего из ночного воздуха, тот, наверное, показался ему неким ангелом-мстителем с песочными часами и косой в руках. Он даже не успел схватить мушкет, лежавший на одеяле.

Возле костра солдат заметил мула, кирку, лопату и несколько чашек. Пахло кофе, в сковороде тушилась фасоль. Это был золотоискатель, направлявшийся на варварский берег Сан-Франциско. Еще один глупец.

С тех пор, как в Нью-Йорке появились новости о золотоносном Западе, солдат постоянно встречал на своем пути — в Айове, Небраске, Вайоминге — этих отчаянных мечтателей. Люди страдали от своей жадности больше, чем от чего-либо еще. Невзирая на снег, грабителей, индейцев, голод и болезни, от которых закатывались глаза, на все адские лишения, они продолжали страдать и заставляли страдать других ради одного лишь слуха о золоте.

— Спокойно, — сказал он старику, который так и сидел на заднице, выпучив глаза и разинув рот перед своей сковородой. А его мычащий пестрый мул, казалось, передавал безумный ужас своему владельцу. Правда, старик все еще мог бы схватиться за мушкет или за длинный охотничий нож, торчащий из песка, и закончить жизнь с пулей в груди.

Возвышаясь в своем драгунском седле, солдат сунул пистолет в кобуру. Его сорокачетырехдюймовая сабля сверкнула в красном свете костра, прежде чем изящно исчезнуть в ножнах.

— Ты не тот, кто мне нужен.

Он спешился.

— Что ж, очень рад слышать это, сэр, — сказал старик. — Ну и страху же я натерпелся.

— Не прочь поделиться костерком?

Следуя инстинкту самосохранения и от облегчения, что он проживет чуть дольше и, возможно, даже успеет увидеть то золото возле Сан-Франциско, старик ответил:

— Конечно. Могу еще поделиться тушеной фасолью и лепешкой.

Старик ни в чем не отказал бы ему, и солдат это знал. Были времена, когда ему стало бы стыдно за то, что он напугал ночью старика, но те времена он уже едва помнил.

— Я предпочел бы кофе. Еще пара слов, а потом я уеду.

Старик кивнул. Борода у него была выпачкана в табачном соке; лицо морщинистое, как сухофрукты в лавке, а кожа буроя, как патока. От него пахло мулом, застарелым потом, медвежьим жиром, трубочным табаком и дерьмом.

Солдат покормил свою лошадь, разговаривая с ней тихим голосом и трогая за уши. Та прижалась к нему головой, словно послушная дочь. Затем он поправил на шее накидку из темно-синей шерсти и присел на корточки напротив золотоискателя.

Огонь горящего между ними костра потрескивал, отвлекая от царящей вокруг бескрайней темноты.

— Куда направляешься, дружище? — спросил старик, дрожащими руками наливая гостю в жестяную банку черный, как нефть, кофе из гревшегося на углях кувшина.

Солдат не ответил и не отвел взгляда своих бледно-голубых глаз от красной золы костра.

— У тебя фасоль подгорает. Не стесняйся, ешь, — наконец сказал он.

Старик подчинился. Черпая длинной ложкой прямо с шипящей сковородки, он принялся засовывать фасоль в темную дыру в грязной бороде. Все это время он боялся оторвать свои большие, с прожилками, глаза от солдата, который, сняв кожаные перчатки, обеими руками держал металлическую кружку.

Какое-то время они сидели молча, пока солдат не отвел взгляд от костра и не посмотрел на скудную провизию старика. Несколько мешков, перевязанных веревкой, две большие фляги, вероятно, опустевшие уже в первый же день после спуска с гор. Он видел других, со стертыми ногами и полуобезумевших от жажды, но несущих вдвое больше запасов.

— Тебе предстоит проехать еще пятьсот миль по пустыне. Думаешь, ты справишься?

Старик отложил сковородку в сторону. Достал из кармана рубахи трубку, такую же темную и маслянистую, как и те комки, которыми он принялся набивать ее глиняную чашечку толстыми, как кукурузные початки, пальцами, с ногтями такими грязными, будто только что чистил ваксой башмаки.

— Собираюсь пополнить запасы у Праведников.

Лицо солдата напряглось. Он прищурился, взгляд у него посуровел настолько, что старик отвел в сторону глаза.

— Не называй их так. Праведниками. Они таковыми не являются.

Старик кивнул.

— Слышал, эти сукины сыны со своим Бригамом Янгом трясут всех, кто проезжает через эти места, — сказал он, снова настороженно, но намеренно заговорщицки. — Только больше негде получить пищу. И припасы. В такой-то глуши.

Солдат молчал. Потом он вспомнил про чашку у себя в руке, отхлебнул и поморщился.

— Встречал кого-нибудь из них сегодня?

Старик опустил глаза.

— Не совсем уверен.

— Либо ты встречал их, либо нет. Так как же?

— Успокойся, дружище. Я всякое видел. Не лезу в чужие дела. Ни с кем не ссорюсь. Со святыми мормонами тоже. — Он посмотрел на эмблему на кружке солдата и сглотнул. — Вы — один из ополченцев Грея, из Миссури? Если это так, то я не мормон. Господом клянусь, сэр. Просто хотел купить у них кое-какую провизию, чтобы добраться до океана. Я…

— Я не ополченец.

Золотоискатель снова расслабился и принялся посасывать свою незажженную трубку.

— Мормоны живут возле стоячей воды. У горы Тимпаногос. Слышал, они там с 47-го года. Новое поселение. Называют его «Царство Божье». Сион Праведников. Если вы имеете на них зуб, то ищите их там.

Драгун сплюнул.

— Не все они под предводительством Бригама Янга. Есть другие похожей веры. Держатся особняком. Неподалеку.

Старик присосался слишком сильно к черенку трубки; плечи у него содрогнулись. Солдат пристально посмотрел на него.

— Ты так и не спросил, как меня зовут.

Руки у золотоискателя снова затряслись. Он прочистил горло и еле слышно произнес:

— Я давно научился не лезть в чужие дела.

— Ты не спросил, потому что догадываешься, кто я. Верно?

— Я слышал кое-что про вас.

— И как меня сейчас называют?

Кожа золотоискателя будто покрылась песчаной коркой. Он опустил глаза и пробормотал:

— Послушайте, сэр. Я хочу поделиться с вами трубкой и лечь спать…

— Я не трону тебя. Пока будешь честен со мной.

— Да, сэр. — Старик осмелился снова поднять на драгуна глаза. — Поговаривают об одном человеке. О всаднике. Называют его правой рукой Дьявола. Слышал, он собирается загнать Бригама Янга и его грешников-многоженцев обратно в ад. Другие называют его Ангел-Разрушитель, будто он делает свою работу во имя Бога.

Золотоискатель замолчал и погладил грязной рукой свою мерзкую бороду.

Солдат улыбнулся.

— С ними должно быть покончено. А вот во имя Дьявола или Бога, кто знает? Но, похоже, для этой работы выбран я. И я здесь не ради Бригама Янга и его паствы. Дело в других, которые тоже пришли сюда, и в их проповеднике.

В этот момент костер словно сжался, втянув в себя обратно свет и тепло, словно одного упоминания о каком-то человеке было достаточно, чтобы потушить звезды. Казалось, будто из старика внезапно вытекла вся кровь, отчего загорелое лицо стало бледным, как у манекена.

— Ты видел черную лошадь? Видел черный экипаж? — спросил солдат.

Старика снова затрясло, будто температура воздуха упала на несколько градусов от одного упоминания черного экипажа с черной лошадью. Он натянул одеяло себе на плечи. Некогда серое, теперь оно было неопределенного грязного цвета. Старик кивнул.

— И стараюсь забыть об этом.

Солдат наклонился ближе к костру.

— Удивительно, что ты видел это и все еще дышишь.

— Близко я не подходил. Нет, сэр. Это его вы ищите?

Солдат ничего не ответил.

Старик протянул вперед руку и указал пальцем на драгуна.

— Говорят, ангел наложил на них проклятье, и только ангел может его снять. Вы — ангел, солдат?

— Тот, кем я был раньше, и тот, кто я есть сейчас, — уже совершенно разные люди. Когда-то я был сержантом Эфраимом Лайлом. Драгуном. Кавалерия Соединенных Штатов. А теперь, можно сказать, я истинно инструмент мести. Но я — не ангел.

— Он забрал вашу жену? — спросил старик. Голос у него звучал неуверенно, но любопытство взяло верх над страхом.

Солдат подумал, что историю их встречи будут рассказывать снова, уже другие старики у подножия гор, старше их, старше, чем само время, и с каждым разом история будет меняться, пока никто уже не будет помнить, кем был тот солдат. Не так важно, что он скажет. Единственная в мире правда — то, что ты видел собственными глазами, ее никогда не услышишь из уст другого глупца. Но, возможно, некоторые из его смертоносных намерений должны быть озвучены. Сегодня ночью. Здесь. Он был уже близко. И возможно, это последняя ночь в его жизни. Наверняка последняя, учитывая, что утром его шансы будут ничтожно малы. Возможно, сегодня требовалось сделать последнее завещание.

— Сестру. — И едва он произнес это слово, как в груди у него защемило, и ему пришлось опустить голову, чтобы старик не увидел блестящие от слез глаза. Глаза, которые были открыты двадцать пять лет, но видели такое, что ни один человек не должен видеть никогда за все десять тысяч лет.

Поэтому драгун начал рассказывать, не столько для старого бородатого дурня, сколько для себя, чтобы, когда будет выпущена вся черная кровь, у людей был шанс узнать, что она была пролита в целях чистых и праведных. И драгун, Эфраим Лайл, принялся рассказывать старому золотоискателю, что на черной лошади впереди черного экипажа скачет уже не человек.

— На человека он уж точно не был похож, — пробубнил старик себе под нос. Теперь он, казалось, растерял свою любовь к подобным историям в столь тоскливом краю. — Не уверен, что кто-то может причинить им больше страданий, чем они уже перенесли. Слышал, у них у всех черная чума и они пришли сюда умирать. Этим утром очень было на то похоже.

— А ты слышал о Втором Великом Пробуждении? — спросил солдат. — И о жулике, известном под именем Джозеф Смит[4]?

— О мученике?

— Он не был мучеником. Он был бродягой. Мошенником, который выдавал себя за провидца и пророка перед всякими глупцами в Миссури, а затем в Иллинойсе, когда в Миссури опомнились. Дилетантом, занимавшимся гаданием на камнях и магическом кристалле, а также колдовством. Когда появлялся Джозеф Смит, много глупцов вскоре рассталось со своими деньгами, старик. А также со своими женами, дочерьми и… сестрами.

Золотоискатель кивнул.

— Говорят, он получил золотые пластины от Господа через ангела Морония, и те были сокрыты в пещере под холмом Кумора.

— Чушь.

— Не сомневаюсь.

— Но в старой индейской пещере под холмом Кумора Смит и правда нашел то, чего не ожидал найти. Он и его друг в черном, которого ты видел на лошади. Парня, который зашел в ту пещеру с Джозефом, звали Лемуэль Хокинс. Такой же мошенник, как и Смит. Было время, когда старый Лемуэль Хокинс и Джозеф Смит утверждали, что могут отыскивать с помощью черной магии и камней сокровища. Но не с ангелом Господним связались они в пещере в Кумора.

— Откуда вы это знаете?

— Вернувшись с Мексиканской войны, я обнаружил, что моя сестра пропала из дома, а заодно и глупые тетушка и дядюшка, с которыми я ее оставил. А также в моем родном городе исчезли почти все женщины и девочки. Поскольку все они были выданы замуж за Пророка и начали великий Исход, искать Царство Божье в пустыне. Последовали за человеком, некогда известным как Лемуэль Хокинс. Тот утверждал, что в некой пещере ему, как Моисею, ангелом Моронием были переданы инструкции.

Но прежде чем броситься на поиски сестры, я отправился в ту пещеру, чтобы найти божественное послание. И увидел лишь рисунки на стенах. оставленные индейцами и теми, кто был до них. Предостережения. Любой глупец догадался бы. Не было в том месте ангела Господнего, ни до и не после. Думаю, эта пещера вела до самого ада. Пахло там именно так. Я видел много тюрем, на кораблях и на суше; именно тюрьмой и была эта пещера. Темницей без решеток, чтобы долгое время сдерживать внутри себя что-то, и с помощью чего-то более крепкого, чем решетки, старик. Думаю, те глупцы обнаружили в пещере вовсе не то, что ожидали найти. Но они выпустили это на волю.

Солдат помнил то место, поскольку никогда не сможет забыть тот жуткий черный страх, который заморозил ему разум, будто он ступал по следам самого Дьявола. Те знаки на бурой стене длинной, низкой пещеры в холме Кумора мог нарисовать ребенок. Но из-за своей грубой природы рисунки в сырой темноте выглядели еще страшнее. Увиденное при свете лампы то, что неопытная рука нацарапала на камне, пытливому разуму будет нелегко забыть.

Солдат догадался, что это была та тварь, которая действовала под именем ангела Морония. Очень высокая, худая, с взлохмаченной головой. Нацарапанная в огромном количестве на стенах и потолке. Шагающая по маленьким фигуркам индейских воинов, направивших копья остриями вверх. Она держала человеческие тела в своих когтях, а еще в шипастом рту, и те торчали из него, словно сплетенные из кукурузных листьев куколки — из собачьей пасти. На некоторых рисунках существо также умело летать, и все животные и люди на земле разбегались от него в разные стороны.

И чем дольше солдат стоял в той пещере и светил лампой тут и там, тем больше крепла в нем уверенность, что существо, которое индейцы рисовали с такой частотой и отчаянием, могло быть вовсе не единственным божеством. Его изображений было так много, поскольку оно было не одно.

В углу низкой, темной пещеры, все еще смердевшей серой и плотью оставленного на солнце мертвеца, он разглядел еще одно отчетливое послание, адресованное ему, будто те древние воины говорили другому воину, живущему в другом времени, что такие существа питаются плотью людей и должны быть заперты в пещерах и что их можно победить. Потому что маленькие фигурки индейцев на дальних стенах длинной, низкой пещеры отрубали головы ангелам, одному за другим, с помощью костяных и кремневых топоров.

Но почему индейцы оставили одного в живых и заключили его в темную пещеру, осталось тайной. Поскольку, судя по тому, как оно рыло этот пол, кидалось на стены, царапая длинными пальцами камни, и в итоге стало ждать, грезить и проникать в разум людям, оказывавшимся поблизости, солдат предположил, что оно находилось в этой пещере очень долгое время. И оставило там свои кости. Поскольку не один человек не обладал такими ногами. Но какому бы черному духу ни принадлежали эти кости, он наверняка все еще находился в глубине холма Кумора, когда Джозеф Смит и Лемуэль Хокинс обнаружили пещеру и вскрыли ее, как два жадных глупца, не нашедших идеи получше.

Драгун вздохнул.

— Думаю, что ангел Мороний пообещал старому Смиту и Хокинсу, что сделает их богами среди людей. Богочеловеками. И что те смогут взять себе столько жен, сколько скота в поле, и столько богатств, сколько есть во всем мире. Таким образом, эти двое жуликов, которым нечего было терять и которые возжелали очиститься во время Второго Великого Пробуждения, заключили своего рода сделку.

Солдат замолчал и плюнул в костер.

— Похоже, какое-то время у них все это было. Свыше двадцати жен у каждого и приход из шести тысяч глупцов, которые отдали им все свое имущество, продовольствие и ценности. Они были готовы умереть за своих пророков.

— Но, когда Смит был убит в Картидже ополченцами, Бригам Янг забрал себе сторонников Смита и бежал из Иллинойса. Думаю, увидел в этом какую-то возможность для себя. Но другой человек, который побывал в той пещере вместе со Смитом, Лемуэль Хокинс, носит сейчас имя брат Легий. И Легий успел сбежать от Смита заблаговременно. Стал говорить, что это он, а не Джозеф Смит — истинный предводитель пропавшего колена Израилева. Провозгласил себя истинным царем Светлокожих Нефийцев. Может, он и считал себя таковым, но как бы то ни было, прежним человеком он уже не был. Думаю, то, что обитало в той пещере, вселилось в старого Хокинса. И этот Хокинс забрал мою сестру и всех жителей города. Планировал привести свою паству сюда. Сто сорок человек — мужчин, женщин и детей — пошли за Хокинсом, все как один. Но лишь немногие дожили до сегодняшнего дня. Я находил их и разбирался с каждым… на протяжении всего пути сюда из Иллинойса.

— Что с вашей сестрой?

— Не видел ее с 46-го года. Полагаю, она по-прежнему следует за черным экипажем с черной лошадью.

— Надеюсь, это не так, — сказал старик, посмотрев на свои ладони, грубые, как башмачная кожа.

Солдат сделал еще один глоток горького кофе.

— Для меня было бы счастьем найти ее, вместе с остальными. Ей не было и четырнадцати, когда Легий взял ее в жены. Как она сейчас выглядит, одному лишь Господу известно.

— Говорят, вы стреляете в Праведников, едва их завидите. Загоняете их в норы. Сжигаете фермы.

Солдат кивнул.

— Некоторых. Конечно. Тех, что раньше были соседями. Семьи тоже. На прошлой неделе в Бир Крик убил своего старого школьного учителя. Но я разбирался только с теми, кого Легий обратил в Нефийцев. — Солдат пристально посмотрел на старика. — Я делаю им одолжение, и этому миру тоже. Если б ты увидел Легия с его коленом Светлокожих Нефийцев, ты тоже понял бы это. Дьявол в той пещере уже забрал их себе.

Старик вытер рот. Достал маленькую металлическую фляжку. Открыл крышку, предложил солдату.

— Они были на юге. На юге Мертвого моря.

В ответ на предложение солдат покачал головой.

— Оно правда есть, Великое Мертвое море? — спросил он.

Старый золотоискатель кивнул.

— Этим утром видел собственными глазами, когда искал поселение Бригама Янга. Я слышал, что оно к востоку от горы Тимпаногос. Но не верил. Однако оно прямо там, это точно, сэр. Белый соленый песок. Мертвый океан посреди этого края. Проклятое и забытое Богом место, где собираются нечестивцы.

— Где находится поселение Легия?

— Полдня верхом к югу отсюда. Они соорудили несколько строений. Еще поставили несколько палаток. Я думал, что это Сион Бригама Янга. Решил, что заблудился и ушел совсем в другую сторону от гор Уосатч. Но это было не так, и я нашел вовсе не новый город Бригама Янга. Тот — к северу отсюда. А это, наверное, было поселение Легия. Его нет ни на одной карте. И не должно быть. Но этим утром я видел толпу его людей, шедших через пустыню, от тех строений, которые они возвели, как я уже вам сказал. Видел их издали в подзорную трубу, а затем поспешил сюда.

— Что ты видел?

— Как я уже сказал. Черную лошадь. Черный экипаж.

— И как они тебе?

Старый золотоискатель посмотрел на угли. Затем уставился на трубку, будто удивленный ее внезапным появлением у себя в руках. Потом перевел взгляд на солдата и закутался еще сильнее в одеяло.

— Что самое худшее, что вы когда-либо видели?

В темноте над кружкой глаза драгуна прищурились.

— То же самое, что и ты, бьюсь об заклад.

Старик кивнул.

— Я видел, как в 35-м моих детей забрала холера. А год спустя — жену. Но как бы ни тяжело было это видеть, врачи сказали, что такова жизнь. Но в тех Нефийцах было что-то, чего я никогда раньше не встречал.

Солдат кивнул. Вытащил кисет и тонкий кусок бумаги. Плюнул в костер, затем свернул сигарету и закурил.

— В Пало-Алто артиллерист, служивший у Рингголда, выпустил снаряд, который уничтожил целый отряд мексиканцев, направленный против нашей артиллерии. Никто из них больше не поднялся на ноги. Даже Господь не смог бы собрать их по кусочкам. — Он покачал головой. — Никогда не думал, что увижу снова нечто столь же страшное, как это. Но я ошибался. Скольких ты видел этим утром?

— Не успел сосчитать. Но там был он, проповедник Легий, на своей лошади. И… и его жены в повозке. Еще несколько детей. Шесть, может, семь. Может, больше. И все выглядели как мертвецы, восставшие в Судный день, наступивший слишком рано.

Солдат кивнул.

— Это они.

— Если это люди Дьявола, как человек может убить их?

Махнув рукой в сторону своей лошади, солдат сказал:

— Казнозарядная винтовка 1843 года сделает на расстоянии часть работы. Так я начну отстрел. Затем подойду ближе, прежде чем они что-то поймут и начнут прятаться, как индейцы, поджидая меня. Для ближнего боя у меня есть еще гладкоствольный пистолет. Стреляет шариками, 230-й дробью. На расстоянии пятидесяти ярдов они образуют скопления двенадцать дюймов в диаметре. Очень поможет, если окажется вблизи их голов. — Он кивнул на саблю. — Время «Рукоруба» выскользнуть из ножен придет, когда мы будем с ними с глазу на глаз. Светлокожему Нефийцу необходимо снести голову с плеч, что «Старый Рукоруб» и сделал уже с большинством из них.

Старик был впечатлен и напуган. Его темный рот раскрылся, как у слабоумного.

— Вот дерьмо, — выпалил он. — Вы разделаетесь с ними со всеми, да?

— Со всеми до единого.

Старик сглотнул, глаза у него вновь расширились.

— А что насчет вашей сестры?

Солдат уставился на черное небо.

— Она больше не моя сестра. Она не такая, как ты и я. Нет. Всему свое время.

Он ущипнул себя за переносицу, и старик отвернулся, чтобы дать ему вытереть слезы.

— Черт побери, — сказал драгун, качая головой. — Вот так это распространяется. Люди хотели держаться за свое, притом что были укушены Легием. Затем их покусали еще и их близкие. И довольно скоро весь город отправился сюда. Все они были укушены. Обращены. Теперь все они — Светлокожие Нефийцы.

И когда солдат уезжал от старика прочь, оставив ему в подарок три сотни североамериканских долларов, медаль за участие в кампании и свою историю, он вспомнил тот день, когда оставил свою сестру. С бледным лицом и дрожащей нижней губой она смотрела, как уезжает последний любимый ею человек. Он помнил каждую секунду их расставания. Не только потому, что это был последний раз, когда он видел ее. Он помнил каждую секунду, потому что чувствовал, что неправильно было оставлять ее одну на грязной дядюшкиной ферме. Их отца забрала чахотка, а мать убила оспа. И теперь они с сестрой остались друг у друга одни на всем белом свете. Двое сирот с угрюмой теткой, которая знала много цитат из Библии и делала мало добра, и с дядей, который считал, что детей нужно сечь плеткой, как мулов. И он оставил с ними маленькую Мерси Лайл, поскольку та была слишком мала, чтобы могла убежать сама, как сделал он, вступив в армию и отправившись на техасскую войну. Оставил ее плачущей на крыльце. И лишь когда ферма скрылась из вида, он позволил себе почувствовать ту холодную, невыносимую боль, которую оставил в маленьком детском сердце. И она взорвалась внутри него, как разряд картечи, сохранившись там навсегда, словно шрамы от старых ран.

Но он оставался в живых при каждом штурме мексиканских позиций, уворачивался от всех ядер генерала Мариано Аристы, выпущенных из огромных медных пушек и летящих на драгунов, словно кулаки гигантов, молотя по земле вокруг их лошадей. Он сумел уцелеть в той войне, потому что память об оставленном на крыльце ребенке продолжала разъедать его чувством вины такой силы, что с ним не могло сравниться даже раскаяние за то, что его сабля сделала с непокрытыми головами разбитой мексиканской пехоты.

Когда он вернулся с войны на участок своего дяди в Иллинойсе, от Мерси не осталось ни следа. Ни ее безделушек, ни одного из трех ее серых платьев, которые она носила, ни куклы, которую их отец сделал для нее. Ничего не осталось от нее в голой комнате ветхого дома, стоявшего на холмике посреди нескольких жалких акров сухой земли. И на десять миль вокруг таким же был каждый фермерский дом. Везде поселилось уныние и запустение, из-за того что вся жизнь этого маленького поселения стала частью пропавшего колена Израилева, ведомого Пророком Легием.

Некоторые иноверцы, жившие за старым руслом реки, рассказали ему об исходе горожан, которому зимой предшествовала какая-то чума, от которой многие чудесным образом оправились, только стали другими. Изможденные болезнью, но почему-то отличавшиеся от других исцелившихся более ясным взглядом и противоестественной бодростью.

Всего за четыре месяца до его возвращения с войны Нефийцы организовались и отправились длинным обозом в Землю обетованную, будто Судный день был совсем рядом. Поскольку пастве Легия нужно было оказаться у Великого Мертвого моря, чтобы избежать преследования еретиками, иноверцами и прочими нечестивцами, число которых разрослось за счет всех, кто не являлся преданным и раболепным последователем пророка Легия.

И солдат выведал от первых попавшихся ему Светлокожих Нефийцев, наступив тем на горло, пока они пытались укусить его своими высохшими ртами, что его сестра была выдана замуж за его дядю вскоре после того, как он уехал на войну. Затем ее вместе с тетей забрали у дяди и выдали замуж за Легия, после соглашения пророка с ангелом Моронием на холме Кумора.

Легий заклеймил его дядю отступником, и тот разделил судьбу многих простых горожан: мужчин, искупавших недостаток веры, расставаясь со своими женами и детьми, со своим добром и имуществом и, наконец, с кровью в своих венах, если того желал пророк. Это было единственное одолжение, которое пророк Легий сделал солдату. Избавил его от необходимости пристрелить пса, каким был его дядюшка.

Но что касается этого акта массовой глупости и самообмана, совершенного целой общиной, солдат начал видеть в нем самое тяжкое преступление против своей сестры, маленькой девочки, которую он оставил под мнимой защитой, одинокую и уязвимую. Халатность, которая требовала возмездия. Быстрой и жестокой смерти для всех, кто стоял рядом и смотрел, как его сестру выдают замуж за тех двух сукиных сынов, настолько исполненных низкого животного коварства, что они вполне могли встать на четвереньки и бежать к Великому Мертвому морю, словно луговые собаки.

После того как солдат покинул старого золотоискателя, первая возможность уладить дела — или найти свой конец на этой земле — появилась у него в длинном, узком ущелье из красного камня, устланном тенями и пылью, к югу от Великого Мертвого моря.

Солдат медленно ехал по ущелью верхом, винтовка покоилась у него на седле, а взгляд перемещался от ушей лошади к крутым склонам ущелья. Все утро он двигался в направлении, указанном ему золотоискателем, и догадывался, что за этим каньоном скрывается поселение Нефийцев. И он видел, что это место имеет стратегическое расположение. Оно находилось довольно далеко от мормонских праведников Бригама, во избежание соперничества, но достаточно близко, чтобы можно было возложить на них вину за свои гнусные деяния в виде заманивания страдающих от пекла и жажды, стремившихся в Калифорнию золотоискателей, которых можно было подкарауливать в этих ущельях и собирать богатый улов.

Ближе к концу ущелья лошадь драгуна стала воротить голову от запаха, доносимого прохладным утренним ветерком. Солдат успокоил ее, прошептав что-то на ухо, как он всегда делал, и погладил одной рукой ее красивую каштановую шею. Легким галопом она приблизилась к склону ущелья, и они стали ждать, пока ее хозяин не услышал скрип осей и грохот колес экипажа по каменистой земле.

Драгун спешился и присел, не больше чем в двух футах от стремени седла, направив дуло винтовки прямо вперед. Когда из-за изгиба ущелья появился экипаж, солдат с разочарованием увидел, что Пророк Легий не едет на черной лошади впереди своего сборища. Когда солдат расправился со всеми убийцами Пророка, которых тот послал на восток, помешать ему отстреливать отставших, добывавших пропитание и охотившихся представителей Колена Светлокожих Нефийцев, похоже, что их предводителю стало слишком опасно отъезжать далеко от Сиона. К настоящему времени солдат зарезал, застрелил, забил до смерти тридцать три Нефийца. Еще тридцать он обнаружил мертвыми, павшими от рук других членов общины, в том числе от рук их предводителя. Свыше сорока высохших от голода тел он нашел вдоль пути, по которому следовал за ними в Юту. Он сомневался, что в общине, добравшейся до Великого Мертвого моря, осталось больше чем четыре десятка.

Мужчина, сидевший перед повозкой, был не Легий, которого он видел всего трижды, и то издали. Пророк был выше и отличался жуткой худобой. Всегда носил черный костюм, золотую цепочку для часов, короткую накидку проповедника и шляпу из высококачественного фетра, с высокой тульей, загнутым краем и опоясывающей тулью лентой.

За управляющей экипажем фигурой солдат разглядел несколько светловолосых голов, на некоторых из которых были старомодные дамские чепчики. Он стал ждать, когда появится проповедник, поскольку по предыдущим наблюдениям знал, что тот всегда находится где-то рядом с повозкой. Чертыхаясь себе под нос, он ждал, пока черный экипаж с большими узкими колесами не оказался в пятидесяти ярдах от него, и кучер не заметил его присутствие. Когда тот потянул за поводья, солдат выстрелом отправил его обратно на сиденье. С пробитой грудью кучер завалился на бок и стал хватать воздух своим тонким, как бумага, ртом.

За звуком выстрела, эхом разнесшимся по ущелью, последовали жуткие визги пассажиров, сопровождаемые воздеванием длинных рук к красному утреннему солнцу.

Когда драгун перезарядил винтовку, он услышал, как Легий откуда-то сзади отдал приказ. Пассажиры, три женщины и один мужчина, раздетый ниже пояса, поднялись на ноги и неуклюже засуетились, словно находились в стремительно тонущей гребной шлюпке. Они быстро высадились и поспешили к противоположным склонам ущелья.

Когда солдат перезарядил винтовку, помимо подстреленного кучера, который все еще хватал ртом воздух и держался за горло, он сумел рассмотреть темные быстрые фигуры, карабкавшиеся вверх по склонам. Возможности точно прицелиться не было. Солдат чертыхнулся и сунул винтовку в чехол. Затем встал и запрыгнул в седло. Вытащил саблю и пришпорил лошадь. Та перешла на легкий галоп, который, как она знала, всегда предшествовал атаке.

И солдат поскакал вдоль ущелья, с саблей наголо, пригнувшись, чтобы видеть выдолбленный в скале проход на одном уровне с удилами. Пронесся мимо экипажа в облаке пыли. Его сабля сверкнула лишь раз, прежде чем вернуться в прежнее положение. Когда солдат проскакал мимо, голова и предплечья кучера отлетели от хрупкого тела.

Солдат слышал у себя над головой, как четыре темные фигуры царапают камень, словно океанские крабы, удирающие от острого клюва морской птицы. Оружия у них не было, кроме миссисипского мушкета, который, как он видел, тащил за собой мужчина. Но оказавшись впервые в непосредственной близи от Легия, солдат продолжил атаку, будто перед ним были мексиканские артиллеристы во время сражения в Пало-Алто. Пророк спрыгнул со своей тощей лошади и побежал к правому склону ущелья, когда драгун-кавалерист бросился на него.

Черная лошадь Пророка попятилась и затрясла головой, при этом из ее страшного желтого рта не вылетело ни капли слюны. Драгун направил свою лошадь прямо на нее. Проносясь мимо ее содрогающейся от ярости фигуры, он разрубил ей череп своим «Старым Рукорубом» на две большие половины.

Драгун направил свою лошадь в погоню за карабкающимся в сторону скал Пророком, но та встала на дыбы, а затем ее повело в сторону, еще до того, как он услышал у себя где-то за правым ухом выстрел.

В отчаянном холоде рассвета багровый мир, сотканный из пыли и камня, превратился вокруг него в сплошное пятно, и он спрыгнул со своей лошади, прежде чем та рухнула и заскользила по дну ущелья.

Перекатившись и вскочив на ноги, солдат высоко вскинул саблю, как учил его на востоке один французский гусар. Попятился к своей лошади, тяжело раненной в шею двумя дробинами, выпущенными из одного ствола. Снял с седла винтовку и побежал к ближайшему склону ущелья, в противоположную от источника выстрела сторону.

Он пробежал футов двадцать, на тот случай, если стрелок уже перезарядится и сможет взять его на мушку вне укрытия. Упал за большой красный валун, из-за которого было видно вход и выход из ущелья. Где-то над ним находились трое Нефийцев. Еще двое, один из них — Легий, поджидали на другой стороне.

— Сукин сын, — сказал он.

— Это ты, кавалерист Эфраим Лайл? — крикнул Легий из укрытия, где прятался, словно черный паук среди камней.

— А то ты не узнал! — Солдат окинул взглядом ущелье на случай, не покажет ли Пророк свое бледное лицо.

— Я держу близко при себе крошку Мерси Лайл. Думаю, ты знаешь. А в холодные-холодные ночи особенно близко. Возможно, твой дядя и сделал ее женщиной, но я вспахиваю ее, словно плуг сухое поле. Слышишь меня?

Солдат стиснул зубы, и у двух из самых дальних откололись кончики.

— Но я — великодушный человек, Эфраим. Я мог бы поделиться с тобой крошкой Мерси. Ну, как тебе такое, солдат?

— Пытаешься меня спровоцировать, проповедник? Что ж, у тебя почти получилось, — сказал солдат, и ему пришлось сильно укусить свой рукав, набив рот шерстью, чтобы подавить рыдания, исполненные такой ярости, что глаза у него затянуло кровавой пеленой. Это все, что он мог сделать, чтобы удержать себя на земле, не вскочить с пистолетом и саблей в руках и не броситься на Нефийцев через высохшее русло реки.

— Господь всемогущий, — взмолился он. — Господь, который шел со мной долиной смертной тени, прошу тебя, сделай мне еще одно одолжение. Сделай так, чтобы у меня хватило сил отправить этих дьяволов обратно в пасть ада, из которой они выползли… После чего, Господь, я с радостью вернусь домой и буду заботиться о моей сестре так, как должен был.

И на последнем слове молитвы он увидел, как длинная тень первого Нефийца поползла сквозь рассвет в его сторону. С длинными, как у пугала на кукурузном поле в Миссури, руками, тот спускался по склону ущелья. Головой вперед. Прыжками и перебежками, словно летучая мышь.

Солдат использовал инстинкты, известные лишь человеку, часто бывавшему под обстрелом, и оставался неподвижным. Ни один мускул в его теле не дрогнул, даже когда рваная тень твари накрыла его полностью. Подкрадываясь, Нефийцы редко издавали какие-либо звуки. Стоит человеку увидеть их или их тень, считай, все кончено, и нет иного пути, кроме как обратиться, едва их грязные зубы покрестят его плоть. Но солдат кое-чему научился у индейских лазутчиков, как и у тех индейцев, чьи рисунки видел в той пещере под холмом Кумора. Научился идти по чужим следам на земле, не оставляя своих; оставаться неподвижным и ждать, как это делают убийцы в прерии или в пустыне. Перед тем, как нанести удар.

Он увидел тварь, когда повернулся и вытянул руку с саблей. Увидел, как та изготовилась прыгнуть, словно страдающий от голода человек — на лошадиный труп. И не успели черные глаза на сухом, как бумага, лице моргнуть, чтобы защититься от взвившейся пыли и сверкнувшей на солнце стали, как они уже смотрели вверх, на темно-синее небо. А в трех футах от жуткой, щелкающей зубами головы лежало длинное тело, настолько худое, что оно буквально затерялось в свободных складках одежды.

Взгляд солдата скользнул вверх по склону ущелья, и он увидел еще двоих, черными тенями нависших над красными скалами. Они остановились, а затем по-змеиному опустили вниз свои желтоватые лица. Вытянули головы, словно гуси без оперения, будто прислушиваясь к внезапному шуму, только что раздавшемуся внизу и причину которого они не до конца поняли.

Их замешательство дало солдату время, чтобы вскинуть пистолет и застрелить ближайшего к нему Нефийца. Тот с визгом полетел со скалы вниз и с такой силой упал на валун рядом с ним, что солдат услышал треск ломающегося позвоночника. А еще он увидел, что когда-то тварь была женщиной. Дробь из его пистолета сорвала с нее большую часть черного чепчика и половину черепа вместе с ним. Глаза закатились, так что было видно лишь белки. Тихий вздох, похожий на шипение, вырвался из бледного безгубого рта. И больше тот не открывался.

Встав на одно колено и уперев приклад винтовки в плечо, как кавалерист, спрыгнувший с лошади и изготовившийся к бою, он прицелился в другую тварь. Та повернулась и стала быстро карабкаться, словно длинная крыса, по красной каменистой стене. Из пучка на затылке выбились пряди белых волос, струясь по пыльной ткани платья. Он видел ее раньше, давным-давно, как она ела змею в долине Вайоминга. Возможно, прежде она была женой мельника, хотя он не был уверен.

Подниматься по песчаному камню во второй раз Нефийке было явно тяжело. Она издавала горлом какое-то жалобное блеяние, похожее на козлиное, поскольку, должно быть, поняла, что ситуация изменилась не в ее пользу. Солдат выстрелил ей в спину, подняв в воздух большое облако пыли.

Несколько секунд она висела, после чего рухнула вниз, едва не скользя лицом по склону. Ударилась о выступ и отлетела, кувыркнувшись, на дно ущелья.

Издалека донесся жуткий сдавленный крик ярости и боли, и солдат услышал топот тощих и твердых, как палки, ног по камням. Раздался еще один голос; он принадлежал Легию.

— Брат, остановись, — скомандовал Пророк, но последний член его общины был настолько охвачен горем и яростью, что ничего не могло удержать его от немедленного возмездия.

Солдат спокойно и твердой рукой перезарядил винтовку. Затем выглянул из укрытия и увидел Нефийку, которую только что подстрелил; она медленно ползла то ли к черному экипажу, то ли к другой стороне ущелья, откуда дразнил его Легий. Одна из ее тощих рук была вывернута назад и болталась над торчащим наружу позвоночником. Ноги у нее не действовали. Даже если она и доберется до Пророка, Легий не оставит ее в живых. Солдат нередко находил тела тех, которых Легий прикончил, избавив тем самым его от хлопот. Какой проступок приводил к отречению, солдат мог лишь предполагать, но безумный Легий часто убивал членов общины, разбивая им черепа чем-то тупым, возможно, каблуком ботинка.

Солдат догадался, что несущийся сейчас на него Нефиец был мужем сломавшей позвоночник твари. Он улыбнулся, увидев, что тот держит в руках мушкет, который был в повозке. Но вспомнив, как его лошадь резко упала на бок, сбросив его с себя, перестал улыбаться.

Наклонившись вперед, приподнявшись на носки и упершись одним коленом в камень, солдат прицелился из винтовки в страшилище, прыжками приближавшееся к нему. Вскинув над головой длинные бледные руки, Нефиец держал в них мушкет, как дубину. Рукава черной куртки и полотняной рубашки казались слишком короткими. Штанов, как и исподнего, на нем не было. Из таза, обтянутого пятнистой кожей, торчали две тощих, как весла, ноги с желтоватыми когтистыми ступнями.

С расстояния пятнадцати футов солдат выстрелил вдовцу в лицо, снеся тому верхнюю половину головы. Из оставшейся части подбородка брызнул фонтан черного сока, розоватые комочки и куски черепа застучали по сухим камням, словно капли нежданного дождя.

Не глядя перезарядив пистолет и винтовку, солдат выглянул из укрытия и посмотрел в другой конец ущелья. Сунул пистолет в кобуру, саблю — в ножны и выскочил из-за камня. Он пошел на скребущий звук, который издавала ползущая Нефийка.

Солдат наступил на затылок раненой твари, чтобы заставить ее замолчать, и почувствовал, как череп продавился, словно кочан капусты на фермерском поле. Затем отсек ей голову двумя взмахами сабли, насадил на кончик лезвия и поднял над собой.

— Легий! Посмотри, что бывает со Светлокожими Нефийцами! Никто из твоего стада не доживет до вечера. Клянусь Господом, ты будешь повержен. Но перед этим ты увидишь, что твоя паства будет скошена, как пшеница. Обещаю тебе это, ты, сын грязной шлюхи!

Ответа не последовало. Никакого движения, кроме струйки гальки и песка, просыпавшейся откуда-то сверху. Пророк был занят отступлением, пока солдат разделывался с его паствой, неосознанно собравшейся этим утром для очищения сталью и дробью. Легий уже исчез, догадался солдат, отступил пешком в свое ветхое Царство Божье.

Две кобылы, которые тянули за собой черный экипаж, представляли собой скелеты, обтянутые пыльной шкурой. Кожа на ребрах была настолько тонкой и засиженной мухами, что казалось, будто животные мертвы уже несколько месяцев. С незрячих глаз, превратившихся в молочного цвета шары, гроздьями свисали белые клещи. Пахло от них свежеразрытыми могилами на извечно черных полях Аида. Раздутые животы покрывали следы зубов, укусов, через которые правоверные обескровили их, превратив в жалкие остовы.

Солдат обезглавил их одним ударом сабли, и они тут же рухнули на землю, со стуком старых костей. Этот черный экипаж больше не будет колесить по Божьей земле.

В самой повозке мало что осталось. Несколько плюсневых костей. Три Библии, грязными зубами изжеванные до переплетов. Детский чепчик, втоптанный в пыль. И две длинные берцовые кости. Солдат не был уверен, принадлежали они человеку или волу, но они были тщательно обглоданы и стали тонкими, как флейты.

Драгун обратил взор к небу. Из темно-синего оно стало голубым с вкраплениями розовых полос. На западном горизонте проглядывал огромный желток жаркого солнца, словно костер сквозь щель в пологе палатки. Когда солнце раскалит эту пустыню добела, Нефийцы попрячутся по домам. Но биться с ними было лучше на открытом пространстве, поэтому солдату предстояла пешая погоня за Пророком до Земли обетованной.

Он вернулся к своей лошади, тихо и печально лежавшей в пыли. Та принялась лизать ему руки, глядя на него с такой любовью, с какой на него не смотрело ни одно живое существо, кроме его сестры, за всю его жизнь, столь жалкую и суровую жизнь, что он часто жалел, что родился. Он влил лошади в рот тонкой струйкой воду, поцеловал ее в теплый лоб, а затем застрелил из пистолета.

Солдат вытер глаза и повесил седельные сумки себе на плечи. Бутылки с керосином, завернутые в промасленную ткань, постукивали друг о друга. Остальная часть его припасов тоже находилась в сумках. Он взял две фляги и привязал их к поясу. Накинул на сумки свою драгунскую накидку. И направился в сторону Сиона.

Они держали рабов, захваченных во время пути через три штата, и с их помощью возвели на берегах Великого моря унылые деревянные здания Сиона Пророка Легия. Когда работа была закончена, Нефийцы съели их заживо прямо на месте, изможденных и закованных в цепи. Стоя среди десятков грязных скелетов, солдат пошевелил носком ботинка несколько серых голов. Эти рабы не были избранными и не были обращены. Он вышел из черного сарая на главную улицу.

Кроме сарая, где они держали черный экипаж и трех адских кобыл, там были еще три покосившиеся деревянные хижины, смотревшие окнами на мерцающий белый песок, протянувшийся до самых ущелий, которые он миновал этим утром. В конце ряда деревянных зданий стояла дюжина палаток, чьи полотняные бока трепетали на ветру.

Поселение казалось пустующим. Брошенным. Проклятым.

Солдат добрался сюда довольно быстро и был уверен, что догнал длинноногого Пророка. Нефийцы быстро уставали. И всегда были голодными. Казалось, эти «избранные» нашли свое спасение в простом ковырянии в пыли и поедании любых живых существ, в жилах которых текла кровь. Однажды он нашел одного, залезшего по пояс в освежеванную тушу медведя и всецело поглощенного трапезой.

Он предположил, что население Сиона отдыхает в этих покосившихся зданиях и обвисших палатках в ожидании, когда Пророк вернется с чем-нибудь теплым и визжащим в повозке черного экипажа. Солдат улыбнулся. Положил свои сумки на землю возле здания рядом с сараем.

— Я буду отомщен семикратно. О да.

Он побрызгал керосином вокруг деревянного фундамента здания и посыпал жидкость оружейным порохом. Ни звука не донеслось изнутри, ни шепота. Точно таким же способом он выжег нефийскую заразу из трех ферм, занятых ими в Вайоминге. Нефийцы не любили огонь. Должно быть, он напоминал им о доме.

Солдат закурил и бросил спичку в керосин, который вспыхнул дорожкой черного дыма. Огонь на солнечном свету был невидим. Древесина, которую Нефийцы использовали в строительстве зданий, в основном взятая из кузовов повозок, была настолько сухая и изъеденная червями, что огонь тут же накинулся на нее с бешеным аппетитом.

Возле входа, прикрытого грязной муслиновой тряпкой, солдат положил свою винтовку, вытащил саблю и стал ждать.

Но долго ждать не пришлось. В глубине здания, где-то в темноте, где было их лежбище, он услышал шорох тонких конечностей. Затем раздался топот костлявых ног и щелканье зубов. Эти звуки становились все ближе, их источники перемещались по дому из гнилого дерева, еще не согретые ярким солнечным светом, но разбуженные густым дымом.

Они вышли на свет, моргая, кашляя и хныча. Три женщины в лохмотьях. Одна — в платье из единого куска ткани в коричневую клетку, теперь заскорузлом от грязи и испачканном спереди черной запекшейся кровью — вышла первой, под потрепанным чепчиком поблескивали белки глаз. Она замешкалась на мгновение, и в спину ее толкнула другая тварь в покрытой пятнами ночной рубашке, дорогу которой загородила ее широкая юбка. Они принялись рычать и царапать длинными желтыми ногтями друг другу кожистые лица, пока не заметили присутствие драгуна.

Двумя быстрыми ударами сверху вниз он разнес им черепа, будто молотком глиняные горшки. Третью пригвоздил к стене, и та принялась отбиваться когтистыми ногами, мотая облезлым черепом взад-вперед и показывая ему черный язык, пока он не выстрелил ей в лицо из пистолета с расстояния двух футов.

Следующее здание он обработал керосином уже быстрее, поскольку опасался, что выстрел привлечет остальных. Разбил три бутылки в первой комнате, бросив их о стену. Сразу после того, как солдат поджег дом, он увидел в незастекленном окне второго этажа высохшее ухмыляющееся лицо. Похоже, что обитатели зашевелились. Но нижний этаж здания вспыхнул, отрезая им путь к спасению. И солдат молился, чтоб, если его сестра внутри, ее скрыл дым и ему не пришлось видеть ее при белом свете утра.

Сквозь пляшущие внутри здания языки пламени он наконец увидел зыбкие очертания покачивающихся в дыму фигур, после чего те бросились к выходу. Две женщины выбежали кашляя, и он тут же их прикончил, поскольку они сами практически подставили головы под удар. Еще одна с безволосым пятнистым черепом, в нижней юбке и грязной шали, выползла на четвереньках, и он снес ее мерзкую голову с узких плеч.

Двое детей, которым, как он предположил, когда их укусили, не было и двенадцати, вышли шатаясь, ослепленные жарой и черным дымом, от которого проснулись. Он умертвил каждого быстрым ударом крест-накрест, затем пошел за винтовкой.

Солдат оглянулся на огромную белую пустыню, которая, мерцая, простиралась до дальних холмов, и ему показалось, что он увидел быстро приближающуюся тонкую черную фигуру. Но когда, прикрыв глаза от солнца и прищурившись, он всмотрелся еще раз, то не увидел ничего, кроме равнины из твердой соли, на которой не смог бы спрятаться даже койот.

Из третьего здания полным ходом шла эвакуация, и солдат присмотрелся, нет ли у голодных дьяволов оружия. Долговязый мужчина в подтяжках и цилиндре держал в руках нечто, похожее на кремневое ружье, оставшееся от французов, воевавших с англичанами. Солдат снес ему голову из винтовки. Другая ослепшая от дыма растрепанная фигура наступила на его цилиндр когтистой ногой.

Воспользовавшись пожаром, охватившим два здания, и густым черным дымом, опустившимся на палаточный городок, солдат спокойно перезарядил и пистолет, и винтовку. Поднявшись с колена, принялся спокойно расстреливать тех, кто, завидев своего заклятого врага, вознамерился броситься на него. Две пыльных, костлявых старухи в чепчиках и сарафанах разлетелись на части, словно соломенные куклы. А затем он зарубил саблей двух девочек-подростков, разбегавшихся перед ним, словно курицы.

Третье здание он поджег изнутри, держа саблю наготове. Когда он вступил в забытую богом пыльную тьму, под ногами захрустели, перекатываясь, обглоданные кости и пустые черепа съеденных несчастных.

Солдат вышел, кашляя, и посмотрел в сторону палаток. Темные силуэты — он насчитал не больше пяти — ковыляли неровным строем под ярким солнцем. Двое из них рыдали, остальные трое тоже последовали их примеру, будто понимали, что время Великого Пробуждения подошло к концу. Одна лупила себя по лысой голове длинными руками, выдирая из черепа последние пучки бесцветных волос.

За спиной у солдата три храма Сиона, этого Нового Иерусалима для паствы Светлокожих Нефийцев, пылали красно-черным пламенем, уходящим высоко в темно-синее небо.

Солдат направился к палаткам, перезаряжаясь на ходу. У оставшихся уже не было сил для сопротивления, хотя они рычали, как сторожевые псы, будто не желая отходить далеко от того, что находилось под тентами.

Наконец одна тварь бросилась на него на четвереньках, взбивая костлявыми ногами пыль. Солдат отстрелил ей большую часть шеи и правой щеки. Тварь завыла и затихла лишь тогда, когда он раздавил каблуком ей череп. Из оставшихся четырех одну, вопящую во все горло, он застрелил на месте, попав с десяти ярдов в морщинистое, как кора дерева, лицо. Трое других разбежались по палаткам.

Солдат повернулся кругом, держа перед собой саблю. По спине у него пробежал холодок, вызванный предчувствием, которому он научился доверять. Нечто в высокой шляпе, низко жмущееся к земле, юркнуло за сарай, словно бродячая собака. Пророк Легий, должно быть, обошел Сион кругом и проник с запада через пустыню. Медленным, окольным путем, но тем самым не привлекая внимание драгуна.

Солдат опустился на колени и перезарядил винтовку и пистолет. Сунул пистолет в кобуру, встал и бросился к сараю на поиски Пророка.

— Легий! Ах ты, ублюдок…

Из охваченного огнем и дымом здания рядом с сараем вырвалась ярко-оранжевая вспышка света, и нечто словно кулаком сбило солдата с ног. Он почувствовал, как три ребра у него треснули, как спицы в колесе, и весь воздух вышел из легких. Он понял, что ему попали в правый бок и пуля прошла навылет. Когда он попытался сделать вдох, боль была такой силы, что он даже не смог закричать.

Солдат пошарил в пыли, пытаясь отыскать карабин, который отлетел в сторону при падении.

Из-за горящих у него за спиной зданий раздался полный триумфа и ярости крик Пророка, призывающий поредевшую паству провести долгожданную службу.

— И он искупит, мои братья и сестры. Искупит своей кровью, которую мы выпустим на этот священный берег!

Из-за палаток высунулось три жутко растрепанных головы. Нефийцы мотали ими из стороны в сторону, пытаясь разглядеть своими тусклыми глазами раненого солдата. Затем упали на четвереньки и поспешили к нему, ослепленному и побелевшему от боли.

Он дважды резко вскидывал голову, когда усыпляющая чернота накатывала на его горящие глаза. Посмотрел на мокрую руку, которой зажимал себе правый бок. Пуля разорвала кожу и мышцы под соском и раздробила несколько ребер. Солдат молился, чтобы осколок дробинки не проник в живот, потому что чувствовал, что желудок жжет сотней маленьких угольков, и боялся, что больше не сможет принимать пищу.

Увидев, что он повержен и тяжело ранен, Нефийцы бешеными скачками бросились к нему из палаток. Возможно, учуяли в пыли и на его белой коже горячую кровь, отчего стали выть и скакать, словно голодные кошки, и каркать, как черные вороны.

С другой стороны от себя он услышал топот ботинок проповедника.

Драгун стиснул зубы, вытащил пистолет и оглянулся на пожар рядом с сараем, но Легий использовал дым как прикрытие во время перезарядки. Солдат повернулся и выстрелил в лицо стоявшей на четвереньках твари, первой прибежавшей на пир. Две других разделились и стали кружить вокруг него, завизжав от звука выстрела.

Он поднялся на колени, затем на ноги. Левой рукой вытащил из ножен саблю. Земля под ним ходила ходуном.

Что-то прыгнуло ему на спину и прокусило шляпу. Солдат почувствовал, как кожа отрывается от головы, как грязные зубы жуют ее. Он перекинул Нефийца через плечо и раздавил ему череп. Вторая тварь, в грязном корсете, накинулась на него, целясь длинными пальцами в глаза, но он пронзил ее саблей и приподнял в воздух, удерживая на расстоянии от своего тела. Посмотрел, как та извивается как змея, затем опустил на землю, скинул с сабли быстрым ударом ботинка, и тварь рассыпалась, словно сухая труха.

И тут показался Легий. Были видны лишь его зубы под черной шляпой и длинная вытянутая рука с пистолетом. Это был старый кавалерийский пистолет, не отличавшийся точностью. Он мог поразить цель не больше чем с двадцати ярдов и с таким же успехом оторвать стрелявшему руку. Пророку просто повезло с тем первым выстрелом из-за сарая. Он прицелился, чтобы второй сделать уже наверняка, и подошел вплотную.

— Похоже, Эфраим, мне придется собирать здесь новую паству.

Редкие пряди волос слегка развевались, когда Легий приблизился к нему. От одного колена осталась лишь кость, торчавшая из штанины.

Солдат пошатывался, истекая потом и кровью. Он поднял саблю, хотя сомневался, что у него хватит сил снова воспользоваться ею. Или сил на то, чтобы обругать себя за то, что зашел так далеко, но не сумел перед смертью обезглавить этого лжепророка, этого нечестивого мессию. Но глубоко внутри, под жгучей болью и угасающей жизнью, солдат все же нашел уголь ненависти к этому дьяволу, такой жаркой, что сумел плюнуть в него.

Дьявол ухмыльнулся из-под козырька черной шляпы. Его голос был тихим, нежным, почти женственным.

— Солдат, я мог бы начать собирать новых последователей с тебя. Из тебя получился бы хороший воин-апостол. Что скажешь, кавалерист? Я укусил твою сестру в нашу брачную ночь, в кровати твоего дяди. Она была такой сладкой. Бьюсь об заклад, ее брат на вкус как мед с молоком. Она принесла мне двойню, солдат. Твои племянники лежат там сейчас и ждут сладкого красного молока жизни.

Солдат встряхнул головой, в глазах плыло от слез. Его сердце превратилось в пустую скорлупу из-за бесконечных ужасов, которые предстали перед его усталыми глазами и обожгли ему уши.

Пророк направил длинное, тяжелое дуло пистолета драгуну прямо между глаз.

— Или, может, мне нужно просто прикончить тебя здесь и проглотить, словно рыбу и хлеб, которыми наш Спаситель накормил пять тысяч человек. Да, я верю, что могу по праву…

Тут Пророк резко оторвался от земли.

Развернулся в воздухе.

И с громким стуком упал на песок.

А затем солдат услышал, как выпущенный из мушкета заряд продолжает рассекать воздух пустыни.

Лежа на песке, Пророк корчился, словно в припадке. Рука с пистолетом была неестественно вывернута и лежала в стороне от тела.

С полузакрытыми глазами солдат развернулся, волоча по земле саблю. И увидел маленького, старого золотоискателя с грязной бородой, медленно бредущего по белому песку, держа в руках мушкет, который был длиннее, чем он сам.

Солдат снова посмотрел на Пророка Легия. Тот уже развернулся, поднялся на тощие колени и пытался левой рукой забрать пистолет из правой. Мушкетная пуля попала ему в грудь и вышла из спины, пробив куртку и накидку. Из сухого отверстия шел белый дымок.

Солдат вскинул саблю обеими руками, но это движение заставило его вскрикнуть и едва не выронить ее. Боль в боку была слишком сильной, чтобы дать выход мести. И он закричал от отчаяния и осознания собственной убогости. От неспособности восполнить кровопотерю и вернуть сестру, которую у него отняли. Он согнулся пополам и, чтобы не упасть, оперся на саблю, как на клюку. Затем из последних усилий выпрямился и обрушил саблю на тощую шею Пророка.

Удар заставил Легия упасть плашмя, но не отсек голову.

Тут к нему подошел старик.

— Тише. Тише. Тише, — сказал он. Затем посмотрел на проповедника и плюнул длинной струей табачного сока и слюны тому в затылок. Наступил ему ногой в грязном мокасине на руку с пистолетом.

— Будь я проклят. Этот человек не жив и не мертв. Как такое может быть? Боже милостивый.

— Мой пистолет. Заряди его, — сказал солдат.

— Слушаюсь, сэр. — Старый золотоискатель взял пистолет и зарядил его порохом и пулей, затем протянул драгуну.

— Легий. Моя сестра. Где она?

Пророк сплюнул и тяжело выдохнул, рот у него был вымазан в черной крови. Лицо было перекошено, каждое сухожилие длинной шеи и острого подбородка напряжено. Он что-то лепетал высоким, пронзительным, как у ребенка, голосом, но ни старый золотоискатель, ни солдат не понимали ни слова. Поэтому солдат прервал допрос. Он был близок к обмороку и хотел убедиться, прежде чем покинет этот мир, что Пророк действительно умер. Поэтому он приставил драгунский пистолет к затылку бледного, холодного черепа и разнес его на куски, словно тыкву с забора.

— Те палатки, — сказал солдат.

Старик дал драгуну опереться на себя левой рукой и повел его к палаткам. Там он потащил ослабшего солдата от одного трепещущего полога к другому.

— Что за Бог сотворил это, солдат? Что за Бог? — спросил его старик в последней палатке. Но к тому времени навалившийся на него солдат уже закрыл усталые глаза и покинул этот мерзкий мир. Он был далеко от того серого, высохшего и хнычущего существа, что лежало у них под ногами на грязном матрасе. Драгун отправился в другие края искать свою сестру, которую так и не нашел среди Светлокожих Нефийцев на берегу Великого Мертвого моря. Последними его словами было: «Используй мою саблю».

Старик отнес молодого солдата подальше от смрада смерти, который скоро должен был усилиться под белым солнцем пустыни, и упокоил его с миром в песке. Закрыл драгуну глаза и прочитал три строчки из единственной молитвы, которую помнил. Или это был гимн? Он не знал, но сделал для этого человека то, что мог. Затем отпилил драгуну голову его же собственной саблей, такой тяжелой и длинной, что он подивился силе той руки, что размахивала ею, словно хлыстом над безбожниками.

Затем золотоискатель вернулся к двенадцати палаткам, чтобы закончить страшную работу кавалериста.

В последней он отсек крошечные сморщенные головы у тех, кто был уже мертв или почти мертв — у тех, кто выполз из мертвых утроб Нефийских матерей. Острое лезвие сабли снова и снова царапало камень, будто эти родильные палатки стояли на каменном полу посреди всего этого песка.

Любопытный золотоискатель отбросил ногой в сторону потрепанные свертки с обезглавленным потомством и пошарил ногой в пыли. То, что покоилось под песком, было гладким и волнистым, как обточенный водой валун в чистом горном ручье.

Привыкший добывать из-под земли чудеса, старик бросил саблю и, обернув левый мокасин какой-то грязной пеленкой, принялся тереть ногой твердый камень.

Через несколько минут он обнаружил огромный глаз, выпуклый, как миндаль, и прикрытый тяжелым веком. Десять минут спустя очистил от песка то, что оказалось целым лицом.

К концу дня останки Нефийского потомства и стариков сгорели дотла в пылающих зданиях Сиона на берегу Великого Мертвого моря, а их палатки были срезаны с земли, унесены в сторону от лагеря и оставлены в виде горы грязного тряпья. Вскоре они тоже были преданы огню, ибо золотоискатель чувствовал, что именно этого хотел солдат. А когда солнце село за мерцающий океан безжизненной воды и от зданий на его проклятом берегу остались лишь почерневшие дымящиеся остовы, старик посмотрел на то, что обнаружил под семью палатками. На то, что было сокрыто под невесомыми оболочками мертвых детей в этом чумном госпитале и под песком.

Он посмотрел на шесть гигантских базальтовых голов, восемь футов в высоту и девять в ширину каждая, весивших примерно сорок тонн, как он подсчитал. Пытливо вгляделся в их огромные раскрытые глаза, которые, в свою очередь, смотрели на темнеющее и заполнявшееся яркими звездами небо. А когда он, наконец, ушел прочь, унося свой мушкет, пистолет, винтовку и саблю драгуна, не желая задерживаться возле этих руин в темноте, он задался вопросом, были ли то лики Богов? Богов, сотворивших все это?

Перевод: Андрей Локтионов

У меня большая белая голова и кукольные ручонки. Я работаю за стойкой в западном блоке Груут-Хёйс. Когда не отношу доставленные лекарства жильцам, медленно умирающим в своих кроватях, то наблюдаю за зеленоватыми экранами мониторов. Камеры системы безопасности покрывают каждый дюйм красных кирпичных стен Груут-Хёйс и пустого переднего двора.

Я слежу за доставкой и смотрю, чтобы в здание не проникали посторонние. Доставка бывает каждый день, а посторонние уже не так часто. Почти все они поумирали в насквозь продуваемых зданиях мертвого города либо лежат неподвижно на темных камнях перед церковью Богоматери. В Брюгге умирающие бредут и ползут к церкви. Будто это единственный путь, который они помнят.

В прошлое Рождество меня послали с двумя портье найти маленького бабуина мистера Хуссейна, который живет в восточном крыле. Детеныш сбежал из клетки, ослепив свою сиделку. И пока я искал его на площади Гвидо Гезеллеплейн, я видел все мокрые, окоченевшие тела, лежащие в тумане под башней.

Один из дневных портье, Уксусный Ирландец, побил маленького бабуина, когда мы обнаружили его объедающим тела. Как и остальные жильцы, бабуин устал от дрожжей из подвальных баков. Ему хотелось мяса.

В десять утра на экранах мониторов появилось движение. Кто-то подъехал к хозяйственному входу Груут-Хёйс. Из тумана появляется белый грузовик с квадратным передом и останавливается у подъемных ворот. Это поставщики провизии. Я чувствую в желудке тошнотворное брожение.

Своими крошечными пальчиками я нажимаю кнопки на центральном пульте и открываю ворота номер восемь. Смотрю, как на экране поднимается металлическая решетка. Грузовик проезжает в центральный двор Груут-Хёйс и паркуется задом перед служебной дверью хозяйственной зоны. За дверью находятся складские клети со старыми вещами жильцов, спальня для портье, комната для персонала, шкафы с инвентарем, бойлерная, мастерская, душевая и баки с дрожжами, которые кормят нас своей желтоватой мякотью. Сегодня поставщикам провизии придется воспользоваться душевой для своей работы.

Вчера нам сообщили, что должны привезти продукты для ежегодного банкета управляющих резидентов. Госпожа Ван ден Брук, шеф-резидентка дома, также проинформировала нас, что завтрашний душ отменяется и что весь день нельзя будет пользоваться комнатой для персонала, поскольку эти помещения потребуются поставщикам для подготовки банкета. Но никто из служащих и так не хочет заходить в душевую, когда на территории находятся поставщики. Несмотря на сонливость белого павиана, который работает ночным сторожем, на пьянство Уксусного Ирландца, на заторможенные движения разнорабочего Леса-Паука и на веселое хихиканье двух девушек-уборщиц, мы все помним прошлые разы, когда перед банкетами в Груут-Хёйс приезжал белый грузовик. Никто из персонала не обсуждает дни общих собраний и ежегодных банкетов. Мы делаем вид, будто это обычные дни, но Ирландец начинает пить больше чистящей жидкости, чем обычно.

Я звоню со стойки дежурящему в восточном крыле Ирландцу. Отвечать он не торопится. Переключаюсь с пульта на камеру над его конторкой, чтобы посмотреть, чем он занят. Уксусный Ирландец медленно, будто наложил в штаны и не может ходить прямо, вплывает в зеленый подводный мир на экране монитора. Мне даже отсюда видны набухшие вены на его клубнично-красном лице. Он сидел в главной кладовой и хлестал свои жидкости, хотя должен постоянно находиться у мониторов. Если б он был за конторкой, то услышал бы сигнал тревоги, когда я открыл внешние ворота, и знал бы, что прибыла доставка. Лающий голос невнятно произносит:

— Чего тебе?

— Доставка, — отвечаю я. — Подмени меня. Я пошел вниз.

— Ага, ага. Грузовики приехали. И тебе нужно…

Я кладу трубку, не дослушав.

Ирландца в восточном крыле трясет от ярости. Он будет обзывать меня ублюдком и грозиться, плюясь кислой уксусной слюной, что разобьет мою большую голову своими дрожащими руками. Но к концу дневной смены уже забудет про ссору, а у меня сейчас нет времени выслушивать невнятные лекции о наших обязанностях, о которых я и так уже все знаю и с которыми сам он не справляется.

Когда я иду через вестибюль к двери для портье, сжимая в своих кукольных ручонках маску из мешковины, за стойкой звонит телефон. Я знаю, что это рвет и мечет Уксусный Ирландец. Все жильцы еще спят. Те, кто еще может ходить, не спускаются раньше полудня.

С улыбкой размышляя о своей маленькой мести Уксусному Ирландцу, я натягиваю на лицо коричневую маску. Затем открываю воздушный шлюз, через аварийный люк выныриваю на металлическую внешнюю лестницу и резво сбегаю по ступенькам. Мои маленькие блестящие ботиночки сразу поглощает туман. Даже в маске, натянутой на мою пухлую осьминожью голову, я чувствую ржаво-сернистый смрад отравленного химикатами воздуха.

Спустившись по лестнице, выхожу во двор. Он расположен в самой середине четырех квартирных блоков. На него выходят все кухонные окна. Готов поспорить, что жильцы истекают слюнями, когда видят у служебной двери белый фургон. То, что не съедают управляющие резиденты, мы, портье, разносим в белых пластиковых пакетах по их квартирам.

При виде белого грузовика у меня переворачивается желудок. У водительской двери болтают двое поставщиков, ожидая, когда я впущу их в хозяйственную зону. На обоих резиновые маски в форме свиных голов. Предполагалось, что они улыбаются, но если увидишь такие морды во сне, то проснешься от собственного крика.

Еще на поставщиках резиновые сапоги по колено и полосатые штаны, заправленные за голенища. Поверх штанов и белых рабочих халатов оба нацепили длинные черные фартуки, тоже из резины. На руках у них рукавицы из проволочной сетки.

— Господи. Ты только глянь на башку этого урода, — говорит тот, что постарше. Его сын хихикает под своей свиной маской.

Мои крошечные ручонки сжимаются в мраморные молоточки.

— Все нормально? — бросает мне отец. Я знаю, что под маской он смеется над моей большой белой головой и тощим телом. Отец протягивает мне планшет с металлическим зажимом, удерживающим пластмассовую ручку и розовую накладную на груз. Своими кукольными пальчиками беру ручку и вывожу печатными буквами свое имя, затем дату: 10/04/2152. Поставщики молча смотрят на мои руки. Весь мир затихает, когда эти руки берутся за работу, потому что никто не верит, что они на что-то способны.

В товарном чеке фирмы «Гроте и сыновья. Доставка деликатесов», который я подписал, значится: «2 головы скота. Пониженной жирности, первой свежести. 120 кг».

Поставщики лезут в кабину за багажом.

— Пойдем подготовим место. Поможешь нам, — говорит отец. Вблизи его одежда пахнет застарелой кровью.

Из-за сидений в грязной кабине, пахнущей металлом и хлоркой, они извлекают и подают мне два больших серых мешка. Тяжелые, с темными пятнами в нижней части, в верхней проделаны маленькие медные проушины, через которые продевают цепи. От прикосновения к мешкам у меня начинают дрожать ноги. Беру оба под мышку. В другую руку мне суют металлическую коробку. Под замком виднеются маленькие красные циферки. Коробка холодная на ощупь и раскрашена в черные и желтые полоски.

— Поосторожней с ней, — говорит толстый папаша, передавая ее мне. — Это для сердец и печени. Понимаешь, мы ими торгуем. Они стоят дороже, чем ты.

Сын перекидывает через руку моток тяжелых цепей и берет черный полотняный мешок. При ходьбе из мешка доносится глухой стук — это бьются друг о друга деревянные дубинки. Отец несет в одной руке два стальных кейса, в другой — два пластмассовых ведра, вымазанных внутри красноватой грязью.

— Место то же, что и раньше? — спрашивает он.

— Следуйте за мной, — отвечаю я и направляюсь к служебной двери цокольного этажа. Войдя в здание, мы проходим между железных складских клетей, и за нами наблюдает деревянная лошадка с большими голубыми глазами и девичьими ресницами. Минуем белую дверь с табличкой «ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН», и цементный пол под ногами сменяется плиточным. Я веду поставщиков по выложенному белой плиткой коридору к душевой, где они и будут работать. Там всегда пахнет хлоркой, которой пользуются уборщицы-шептуньи. Они спят в кладовой среди бутылей, швабр и тряпок, а пользоваться комнатой для персонала им запрещено. Когда ночной вахтер, белый павиан, застает их там лыбящимися на телевизор, то поднимает рев.

Я отвожу поставщиков в большую душевую, до самого потолка выложенную плиткой и разделенную надвое металлической перекладиной с занавеской. С одной стороны располагаются раковина и унитаз, с другой пол уходит вниз к сливной решетке, над которой висит большая круглая душевая лейка. Здесь же находится привинченная болтами к стене деревянная скамья. Отец бросает на нее кейсы и свою маску. Голова у него круглая и розовая, как ароматизированные дрожжи, которые жильцы едят из квадратных порционных жестянок.

Сын кладет цепи на скамью и тоже стягивает маску. У него лицо хорька и усеянный прыщами вперемешку с неряшливыми волосками подбородок. Крошечные черные глазки бегают туда-сюда, а тонкие губы растягиваются в стороны, обнажая широкие десны и два острых зуба, будто он вот-вот засмеется.

— Чудненько, — произносит отец, окидывая взглядом душевую. Я вдруг замечаю, что у него нет шеи.

— Отлично, — добавляет сын-хорек, скалясь и сопя.

— А ночной-то спит, что ли? — спрашивает отец. Его жирное тело исходит потом под халатом и фартуком. Пот пахнет говяжьим порошком. Как и у сына, у него только два зуба — маленьких, желтых и острых. Когда он щурится, его крошечные красные глазки так и проваливаются в физиономию.

Я киваю.

— Это ненадолго, — заверяет Хорек и, хихикая, начинает расхаживать взад-вперед.

Я направляюсь к двери.

— Погоди-ка, погоди-ка, — окликает меня отец. Ты еще должен открыть для нас ту чертову дверь, когда мы будем заносить мясо.

— Ага, — соглашается Хорек, продевая цепи через проушины в мешках.

Отец открывает кейсы на скамье. Нержавеющая сталь поблескивает под желтыми светильниками. Инструменты аккуратно разложены по маленьким отделениям. В мире грязных грузовиков, старых мешков, ржавых цепей и кривых зубов кажется удивительным, какими нежными становятся толстые пальцы поставщика, когда касаются стальных лезвий.

Сын-хорек с восторгом наблюдает, как отец извлекает из металлического кейса два самых больших ножа. Затем развязывает тесемку на последнем мешке, где гремели деревяшки, и достает две увесистых дубинки. Берет их в руки и распрямляется, уставившись на меня. Его радует ужас на моем маленьком личике. Снизу дубинки испачканы чем-то темным, в некоторых местах дерево откололось.

— Давай веди их сюда, — командует отец, выкладывая на промасленную тряпку два секача с черными рукоятками.

— Ага, — отзывается сын-хорек.

Мы возвращаемся по плиточному коридору. Я иду медленно, поскольку не горю желанием видеть скот. Когда госпожа Ван ден Брук, шеф-резидентка, объявила о проведении банкета, я решил, что с дружелюбным лицом покажусь животным, когда их поведут в душевую. Иначе толстяк и его сын-хорек станут последними людьми, которых животные увидят в этой жизни, прежде чем их запихнут в мешки и затянут цепи.

Направляясь во двор, я вспоминаю, что толстяк говорил мне в прошлый раз. Когда под кожей синяки, мясо вкуснее. Для того и нужны дубинки — чтобы отбить мясо и напитать его кровью. Когда он сказал мне это, я захотел выскочить из Груут-Хёйса и убежать в ядовитую мглу, чтобы никто из обитателей дома никогда меня не нашел. У жильцов нет необходимости в свежем мясе. Как и персонал, они могли бы питаться мягкими желтыми дрожжами из баков, но жильцы богаты и могут позволить себе разнообразие.

Мы возвращаемся во двор. Наверху в нескольких квартирах уже зажегся свет. Я вижу темные шишки голов, выглядывающие из кухонных окон. Внезапно из восточного крыла, разрывая туман, доносится вопль. Это кричит маленький бабуин господина Хуссейна. Хорек вздрагивает. К крикам сидящего в клетке бабуина привыкнуть невозможно.

В кольчужной рукавице Хорька звенят ключи.

— На прошлой неделе мы обслуживали свадьбу. На Сент-Ян в де Мерсе.

Я не могу ничего ответить, поскольку меня мутит.

— Привезли восемь голов скота для барбекю. Папаша невесты был при деньгах. Тент себе поставил и все такое. Ну этот, как его, шатер. В саду, под стеклянной крышей. Мы с папой встали в пять утра. У них было гостей пятьдесят. Мы набили филе четыре холодильника. А перед этим еще весь день делали сосиски. Типа, для малышни.

Отыскав нужный ключ, он отпирает задние двери грузовика. Я знаю, что под свиной маской сияет улыбка.

— Срубили чуток шиллингов. В той части города на свадьбах можно неплохо подзаработать.

Когда Хорек открывает задние двери, я чувствую, как из грузовика вырывается теплый воздух. С ним приходят запахи мочи и пота, смешиваясь с химическим смрадом вихрящегося воздуха. Две маленькие фигуры забились в дальний конец кузова, ближе к двигателю, где теплее.

Я отхожу от открытых дверей грузовика и смотрю на поднимающиеся испарения. Их относит в сторону, и в прорехах проглядывают клочки серого неба. Должно быть, то смазанное желтое пятно — это солнце. Хотя с такими низкими тучами точно не скажешь. Эх, мне бы на небеса.

— Топай сюда, дурья башка! — кричит из фургона Хорек. Он забрался внутрь, чтобы вытащить скот. Сами животные на выход не рвутся.

Я весь съеживаюсь, будто Хорек сейчас вытолкнет оттуда льва. За белым бортом грузовика раздается шлепанье босых ног по металлу, а затем звон цепей.

Хорек выпрыгивает из фургона, обеими руками ухватившись за веревку.

— Вроде тупые, как пробка, но, похоже, чуют, что час их настал. Вылезайте отсюда. Пшли! Пшли!

Из грузовика вываливаются две бледно-желтых фигурки и падают на затянутые туманом плиты двора. Хорек рывком цепи ставит их на ноги.

Оба тощие и наголо обриты. Локти связаны, руки упираются в подбородки. Молоденькие особи мужского пола с большими глазами. Они похожи друг на друга. Словно ангелы с миловидными лицами и стройными телами. От едкого воздуха у них начинается кашель.

Дрожа, они жмутся друг к другу. Маленький плачет и прячется за тем, что повыше. Тот от страха не может даже плакать, по внутренней стороне бедра у него стекает струя мочи. На холоде от нее поднимается пар.

— Грязные ублюдки. Везде нассут. Весь фургон нам уделали. Когда уедем, вашим придется мыть коридор. — Хорек туго натягивает веревку. На шее у каждого болтаются толстые железные ошейники. К ним приварены короткие цепочки, к которым крепится веревка, которую Хорек держит в своих металлических рукавицах.

Когда он тащит их через двор, те семенят за ним и жмутся друг к другу, чтобы согреться. Я бегу вперед, чтобы открыть служебную дверь, но почти не чувствую под собой ног, даже когда колени бьются друг о друга.

В коридоре я снимаю маску и иду позади всех. Хорек ведет нас обратно в душевую. Скот рассматривает складские клети. Маленький перестает плакать, отвлекшись на картины, мебель и коробки за решетками. Высокий оглядывается через плечо на меня. И улыбается. Глаза у него влажные. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но челюсть словно онемела. Поэтому просто смотрю на него. Лицо у него испуганное, но доверчивое — ему нужен друг, который улыбнется в этот страшный для него день. Я думаю о том же, о чем думаю всякий раз, когда в Груут-Хёйс приезжают поставщики: тут, наверное, какая-то ошибка. Скот должен быть тупым. Нам говорят, что у него нет чувств. Но в этих глазах я вижу напуганного мальчишку.

— Нет, — говорю я, не успев даже осознать, что заговорил.

Хорек оборачивается и смотрит на меня в упор.

— Ты чего это?

— Так нельзя.

Из-под его свиной маски раздается смех.

— Не верь им. Морды у них человеческие, но вместо мозгов одно дерьмо. С виду миленькие, только на голову тугие. С нами ничего общего.

Мне много чего хочется сказать, но слова испаряются с языка, а в голове у меня гуляет ветер. Поперек моего воробьиного горлышка встает большущий комок.

— Пшли! Пшли! — рявкает Хорек на животных, заставляя их сжаться от страха. На спине у обоих виднеются шрамы. Длинные розоватые шрамы с дырочками вдоль разрезов — на месте швов, там, где у них брали органы для больных.

— Лучшее мясо в городе! — ухмыляясь, говорит мне Хорек. — Стряпня из них что надо. Идут по штуке евро за кило. Типа, дороже фруктовых консервов. Прикинь, да? Дороже консервов.

Хорька радует, что от его слов мне становится дурно. И, как и почти всем людям в этом здании, ему нравится рассказывать мне вещи, которых я не хочу слышать.

— Этих двоих мы откармливали несколько месяцев. Заткнись! — Он стегает маленького, который снова начал плакать, концом веревки по ягодицам. Та влажно шлепает по его желтому заду, и малыш внезапно замолкает. Веревка оставляет белую отметину, которая тут же желтеет. От удара он спотыкается о ноги старшего, который по-прежнему смотрит на меня слезящимися глазами и ждет улыбки. У них длинные ногти.

— Откуда…

Хорек ослабляет веревку и смотрит на меня.

— А?

Я откашливаюсь.

— Откуда они?

— От монашек.

— Что?

— От монашек. В Брюсселе все старухи в монастыре померли от «молочной ноги». Поэтому все эти чурбаны и пошли с молотка. Когда мы с отцом покупали их, они были тощие, как струйка мочи. Кожа да кости. Монашки кормили их только дрожжами да водой. Типа, мясо не про них. Поэтому мы откармливали их несколько месяцев. А они, типа, для кого?

— Один — для управляющих резидентов, — отвечаю я шепотом.

— А?

— Для главных жильцов дома. К ежегодному банкету. Второй — для тех, кто живет в пентхаусах на верхнем этаже.

— Им понравится. — Хорек срывает с головы маску и тычет ее грязным рылом в скот, скорчив рожу, чтобы напугать их. Они пытаются спрятаться друг за другом, но лишь запутываются.

Щетина на голове у Хорька мокрая от пота. Интересно, ему прыщи от соли не щиплет? Сыпь покрывает всю его шею и уходит ниже, к спине.

— А вы… вы… вы уверены, что так можно? — Мне заранее известны ответы на все мои идиотские вопросы, задаваемые моим идиотским голосом, но я просто должен говорить, чтобы унять панику. Животные хихикают.

— Как я уже сказал, не дай себя одурачить. Толку от них ноль. Монашки держали их вместо домашних зверушек. Если б не мы с отцом, за них никто не дал бы ни гроша. А теперь подороже будут, чем наши с тобой органы, вместе взятые. — Он с такой силой дергает веревку, что они хрипят, шлепаясь голыми телами об его резиновый фартук. Глаза у них слезятся. Маленький смотрит в крысиные зенки Хорька и пытается его обнять.

Но когда открывается дверь душевой, животные притихают. Хорек вталкивает обоих в помещение. Сквозь дверную щель я вижу, как его толстый папаша раскрывает мешок.

— Залезай, — рычит он старшему. Животные начинают плакать.

— Мне надо обратно на пост, — проговариваю я, хотя не чувствую челюсти.

— Валяй, — ухмыляется Хорек. — Откроешь для нас двери, как закончим с первым. В три придет моя мамуля. Она у нас повариха. Отец за ней съездит. А второго обработаем утром.

Он закрывает дверь. Из душевой доносятся рыдания. Жирный папаша кричит, сынишка-хорек смеется. Выложенные белой плиткой стены ничего не заглушают. Затыкая пальцами уши, убегаю.

Пройдите со мной по темному дому. Посмотрите, как я убиваю старуху. Это не займет много времени.

Маленькие медные часики сообщают мне, что уже три утра, а значит, сейчас я пойду наверх, накрою птичий рот госпожи Ван ден Брук подушкой и не уберу, пока старуха не перестанет дышать. Все пройдет нормально, если я притворюсь, что занят самым обычным делом. Я знаю это, потому что проделывал такое и раньше.

На верхней койке храпит Уксусный Ирландец. Он не увидит, как я ухожу из спальни. Вечером, напившись чистящего средства с запахом свежей краски, которое я стащил для него со склада, он с невидящими глазами, на четвереньках забрался в кровать. По утрам у меня уходит не меньше двадцати минут на то, чтоб разбудить его перед работой. Весь день он пьет, ничего не помнит и не может без сна. Лицо у него багровое от вздувшихся венок, а от носа-картошки пахнет испортившимися дрожжами.

Покинув спальню с двухъярусными кроватями, я иду по цементной дорожке через большое складское помещение. Света нет, потому что по ночам нам запрещено сюда заходить, но я найду дорогу и в темноте. Иногда, вооружившись фонариком и ключами, я забираюсь в складские клети и роюсь в ящиках, сундуках и чемоданах, набитых вещами, которые некогда что-то значили в этом мире. Но там нет ни еды, ни того, что можно на нее обменять, так что это старье не представляет сейчас никакой ценности. Иногда во время этих ночных обходов мне кажется, будто из клетей за мной наблюдают.

Я неторопливо отпираю герметичную дверь, ведущую во двор. За время, что я работаю здесь, с шестого этажа выбросились и разбились об асфальт пятеро жильцов. Все они страдали чахоткой и захлебывались красным рассолом. Раньше по ночам я слышал их голоса, которые неслись из окон в холодный двор, эхом отдаваясь от кирпичных стен, пока их владельцы утопали в своих постелях. Уфф, уфф, уфф.

Я выхожу из склада в туман. За мной с присвистом закрывается дверь. Снаружи холодно, во мгле моросит дождь, обжигая тонкую кожу на черепе. Воздух забирается ко мне в ноздри и рот, и вкус у него такой, будто я пососал батарейку. Из-за отравы в атмосфере портье не разрешается выходить во двор без респираторов, но по сути это просто мешки, к которым на месте рта пришиты пластиковые стаканчики. В полотняной маске лицо у меня щиплет не меньше, к тому же в ней я сильно потею, поэтому, когда никто не смотрит, я выхожу за порог, ничем не прикрывая свою большую белую голову. Смерть меня не особо пугает. В приюте, где я вырос, воспитатели постоянно твердили: «Люди в твоем состоянии не доживают до подросткового возраста». Сейчас мне восемнадцать, так что скоро я должен умереть. Откажет в моей прозрачной грудке какой-нибудь черный насосик или комочек, и мне кранты. Может, сперва я весь посерею, как большинство жильцов, умирающих наверху в своих квартирах.

Я крадусь, скользя плечом в ночной рубашке по стенам из красного кирпича. Они гладкие из-за специального покрытия, которое защищает дом от разъедающего воздуха. Делая неглубокие обжигающие вдохи, я поднимаю глаза. Почти все окна темны, но некоторые сияют маленькими желтыми квадратиками — там, в вышине, среди испарений, заполнивших мир за пределами наших шлюзов и герметичных дверей.

По огромной черной пожарной лестнице я поднимаюсь к шлюзу, который выведет меня к дежурному посту западного крыла. Если б здесь начался пожар — от этой мысли лицо у меня расплывается в улыбке, — куда эвакуировались бы жильцы? Стояли бы во дворе и глядели на пылающее вокруг здание, пока в респираторах не кончится воздух. В городе это последнее место, где можно искать убежище. Больше негде спрятаться от мглы, окутавшей мир. По ночам, когда я стою на крыше возле огромных спутниковых тарелок, я вижу в городе все меньше и меньше огней. Как и люди, они гаснут один за другим.

Перед маленькой черной дверью западного крыла я останавливаюсь и жду, когда перестанет кружиться голова. Мне до того страшно, что мои кукольные ручонки и игрушечные ножки начинает бить дрожь. Закрывая глаза, я говорю себе, что это проще простого. Мне предстоит самое обыкновенное дело.

Я думаю о двух маленьких мальчиках, которые приехали сюда в белом фургоне. Никогда не забуду, какие у них были испуганные лица, когда поставщики тащили их на веревке. Их заказала госпожа Ван ден Брук. Это из-за нее они попали сюда. И теперь я иду за ней.

Когда головокружение проходит, я чувствую себя немного сильнее. Набираю на стальной клавиатуре возле маленькой черной двери код: 1, 2, 3, 4. Очень простой, чтобы Уксусный Ирландец всегда мог попасть внутрь. Дверь с щелчком и шипением отпирается. Я толкаю ее.

Желтый коридорный свет, запах вычищенных ковров и полированного дерева — все разом вырывается из проема, чтобы сгинуть в тумане. Пригнув голову, я спешу залезть внутрь. Если хоть одна дверь в здании останется открытой дольше, чем на пять секунд, на посту сработает сигнализация и разбудит ночного портье.

Я моргаю, чтобы стряхнуть со своих черных глаз-пуговок остатки принесенного снаружи тумана. Коридор обретает четкость. Он пуст. Слышно лишь, как гудят потолочные лампы в своих стеклянных колпаках. На красном ковре мои тощие ноги согреваются. Этот коридор выведет меня к дежурному посту.

С ухмылкой крадусь по коридору до конца, где находится пост. Закрыв глаза, прислушиваюсь — не скрипит ли стул под дежурным портье? Но за стойкой царит тишина. Замечательно.

Встав на четвереньки, выглядываю за угол и улыбаюсь. Белый павиан откинулся на спинку стула и спит, задрав красную морду к потолку. Изо рта торчит огромный фиолетовый язык и одинокий коричневый зуб. Он заглатывает чистый воздух, а выдыхает горячее зловоние. Ему сейчас положено глядеть в мониторы, а он даже очки и ботинки снял. Ноги он закинул на стол, из черных носков торчат белые волосы и желтые ногти.

Опираясь на свои кукольные ручонки и костлявые коленки, я ползу мимо поста к лестнице, которая выведет меня к ней. Даже если белый павиан и откроет сейчас глаза, он не увидит меня из-за высокой передней панели на стойке. Ему придется встать и надеть очки, чтобы разглядеть, как я пауком взбираюсь по ступеням, одни тощие косточки в ночной рубашке и раздутый череп.

Достигнув второго этажа, останавливаюсь у двери под номером пять. Здесь ее запах — духов и лекарств — чувствуется очень сильно. При мысли о госпоже Ван ден Брук и ее серой птичьей головке, лежащей на пухлой шелковой подушке где-то за этой деревянной дверью, мой похожий на щель ротик начинает дрожать.

Я весь день бегаю вверх-вниз по этим ступеням, исполняя поручения жильцов — тех, с кем никогда нельзя спорить. Но вот теперь стою здесь в мешковатой ночной рубашке, с украденным ключом в крохотной ручонке, потому что намерен утопить одну из их числа в пуховой мягкости подушки. Какая-то часть меня, и немалая, хочет сбежать вниз по лестнице, проскочить через все здание к выходу, потом через двор к спальне, к своей уютной теплой койке, над которой храпит и посапывает Уксусный Ирландец.

Сев на корточки, я зажимаю голову между коленями и зажмуриваю глаза. Все это — старое кирпичное здание, полированные деревянные двери, мраморные плинтусы, настенные зеркала и медные светильники, богачи и госпожа Ван ден Брук с ее белыми перчатками и клювом — настолько больше меня. Я — зернышко, которому не ускользнуть от ее желтых зубов. До боли сжимаю ключ в своей левой кукольной ручонке.

Сегодня двое бледных мальчишек с мокрыми от мочи безволосыми ногами топтались на холодном полу в белом грузовике. Цеплялись друг за друга маленькими руками, плача, улыбаясь и перекликаясь гортанными звуками. Поставщики отвели их в душевую с белым плиточным полом и большим сливным отверстием посередине. А потом младшему пришлось смотреть, как его брата сажают в мешок…

Квадратные молочные зубы в моем узеньком ротике скрипят друг о друга. Длинные ногти в сжатых кулачках оставляют на ладонях красные полумесяцы. Это из-за нее они оказались здесь. Это госпожа Ван ден Брук вызвала белый грузовик, из которого доносился стук мальчишечьих тел о стенки кузова. От ярости меня бьет дрожь, желудок издает странные звуки, и я весь делаюсь розовым, как те слепые твари, которых не могут убить никакие химикаты и которые обитают в горячих океанах на такой глубине, что их не поймать и не съесть.

С рычанием я встаю. Ключ входит в латунный дверной замок. Глухой стук открывающейся задвижки приятно отдается в фарфоровых косточках моей кукольной руки. Мои пальцы кажутся такими крохотными на фоне коричневой древесины. Толкаю тяжелую дверь. Из квартиры с шелестом вырывается воздух, обдувая мое лицо. Пахнет лекарствами, пыльным шелком и старушечьей кислятиной.

Внутри темно. Дверь с усталым звуком закрывается за мной.

Я жду, пока глаза привыкнут к темноте. Из мрака выступают очертания ваз, высохших цветов, картин в рамах, вешалки для шляп и зеркала. Затем замечаю тусклый голубоватый свет, сочащийся с кухни. Он исходит от электрической панели с огоньками, предупреждающими об утечках газа и пожарах. Такие есть во всех квартирах. Обычно я заношу жестянки с дрожжами именно на кухню и оставляю их на голубом столе, а вскрывает их уже служанка, Джемайма. Это миниатюрная женщина, которая ходит в резиновых сандалиях и никогда не разговаривает. Но после этой ночи Джемайма тоже освободится от госпожи Ван ден Брук, и мне не надо будет сновать туда-сюда с мокнущим мясом в пакетах. Не будет больше чувства, будто мое тело сделано из стекла и вот-вот разобьется от ее криков. В меня не будут больше тыкать птичьими когтями. Она не будет больше щурить свои крошечные розовые глазки, выходя днем из лифта и замечая за стойкой мою большую голову.

Присмотревшись, я различаю в конце коридора дверь в ее спальню. Прохожу мимо гостиной, где она сидит днем в длинном шелковом халате и отчитывает нас, портье, по внутреннему телефону. Потом на цыпочках прокрадываюсь мимо ванной, где Джемайма драит костлявую спину госпожи Ван ден Брук и моет ее сморщенную грудь.

Стою перед двумя спальнями. В левой спит Джемайма. У нее есть несколько часов на отдых, пока резкий окрик хозяйки не начнет для нее новый день. Но какая-то часть Джемаймы не спит никогда. Та, которой положено слушать, не застучат ли птичьи лапы госпожи Ван ден Брук по мраморной плитке, не раздастся ли, требуя к себе внимания, ее скрипучий голос из глубин комнаты, полной хрусталя, фарфоровых чашек и фотографий улыбающихся мужчин с крупными зубами и густыми волосами. Этой части Джемаймы мне надо остерегаться.

Госпожа Ван ден Брук спит в большой кровати за правой дверью. Я вхожу в главную спальню. Света тут нет, толстые портьеры ниспадают до самого пола. Ничего, кроме кромешной тьмы… и голоса. В моих ушах раздается треск.

— Кто здесь?

Я замираю, чувствуя, будто очутился под водой и пытаюсь вдохнуть, но не могу. Мне хочется убежать отсюда. Потом едва не называю свое имя, как привык делать, когда жильцы звонят мне вниз по внутреннему телефону. Алло, Бобби слушает. Чем могу помочь? Одергиваю себя, прежде чем с губ срывается первое слово.

— Джемайма, это ты?

Не остановилось ли мое сердце в своей клетке из тонких костей и прозрачной кожи?

— Который час? — произносит госпожа Ван ден Брук. — Где мои очки?

Прислушиваюсь и представляю, как Джемайма в соседней комнате встает с кровати, не раздумывая, поскольку у нее нет других вариантов. За стеной тихо, но если Ван ден Брук не замолкнет, то это ненадолго. Откуда-то спереди доносится шорох. Я знаю, что там, в темноте, птичья лапа тянется к выключателю настольной лампы. Если свет загорится, за этим может последовать крик.

Не могу пошевелиться.

— Кто там? — спрашивает она более низким голосом. Мне представляются косые глазки и выступающий ротик без губ. Снова слышу, как ее длинные когти скребут по деревянной поверхности прикроватного столика. Свет не должен загореться, иначе мне конец. Я кидаюсь на звук ее голоса.

Что-то твердое и холодное врезается мне в голени, и голову пронзают голубые иглы боли. Я налетел на металлический край ее кровати, а значит, попал не в ту часть комнаты, в какую хотел.

Сквозь стеклянный абажур настольной лампы вырывается зеленоватый свет, заставляя меня вздрогнуть. Госпожа Ван ден Брук восседает среди пухлых подушек с поблескивающими наволочками. Из-под соскользнувшего покрывала выглядывают ее острые плечики и шелковая ночная рубашка. Сквозь кожу проступают ключицы. Должно быть, она спит, не опуская головы, готовая цыкнуть на Джемайму, когда та утром принесет ей завтрак.

Красные маленькие глазки смотрят на меня. Лицо у нее удивленное, но не испуганное. Некоторое время она не может вымолвить ни слова, а я стою перед ней, ошеломленный, и по всей голове у меня выступают колючие капельки пота.

— Что ты делаешь в моей комнате? — В ее голосе нет и намека на сонливость; она давно уже бодрствует. Даже волосы у нее не спутались, не смялись на затылке. Ее голос звучит все резче, заполняет всю комнату: — Так и думала, что это ты. Всегда знала, что тебе нельзя доверять. Ты все время подворовываешь. Драгоценности. С самого начала тебя подозревала.

— Нет. Это был не я. — Я снова ощущаю себя пятилетним мальчиком, стоящим перед столом директора приюта.

— Утром я распоряжусь тебя казнить. Ты омерзителен. — Лицо у нее начинает трястись, и она подтягивает простыни к подбородку, словно пытаясь спрятать свое птичье тельце в блестящей ночнушке от моего взгляда. — Люди меня еще благодарить будут, что я тебя усыпила. Тебя надо было еще в колыбели придушить. Зачем вообще оставлять жить таких, как ты?

Все это я уже слышал раньше, когда она была не в духе. Но по-настоящему меня злит лишь ее подозрение, будто мне хочется пялиться на ее тощее тело в шелковой ночнушке.

В любой момент может войти Джемайма и поднять вой. Потом прибежит белый павиан, и жить мне останется несколько часов.

Я смотрю на птичье лицо с хохолком седых волос. Никогда никого еще я не ненавидел так сильно. Из горла у меня вырывается тихий булькающий звук, и не успевает она произнести еще одно слово, как я уже оказываюсь у ее изголовья.

Она глядит на меня удивленными глазами. Мы оба не можем поверить, что оказались так близко друг к другу в ее спальне. Ничего такого я себе не представлял: горит свет, я в ночной рубашке, а иссохшее тельце госпожи Ван ден Брук восседает между подушками.

Она открывает рот, но оттуда не вылетает колких слов, жалящих уши. Теперь моя очередь говорить.

— Вы, — произношу я. — Мальчики. Мальчики в грузовике. Вы приказали привезти их сюда.

— О чем это ты? С ума сошел?

Я вытаскиваю у нее из-за спины одну из подушек. Госпоже Ван ден Брук никогда не нравился вид моих кукольных ручонок, торчащих из рукавов форменной одежды. Поэтому будет справедливо, если они станут последним, что она увидит, прежде чем я положу подушку ей на лицо.

— Ой, — восклицает она голосом маленькой девочки. На ее хмуром лице все еще написан немой вопрос, когда я погружаю ее во тьму и перекрываю путь тонким струйкам воздуха, с присвистом проникающим в щелки ее клюва. Убивая ее, я улыбаюсь дикой безудержной улыбкой, от которой у меня содрогается все лицо. Этой злобной птице больше меня не клюнуть!

Ее голубиный череп ворочается под подушкой. Из-под простыней выбиваются ноги-веточки, усеянные коричневыми пятнами, но лишь тихонько шуршат, словно мыши за плинтусом. Когти разжимаются, сжимаются, разжимаются и замирают.

Я кладу свою большую голову-луковицу на подушку, чтобы усилить давление. Теперь наши лица близки как никогда, но мы друг друга не видим. Нас разделяет лишь чуточка пуха и немного шелка. От подушки пахнет духами и старушечьим телом. У меня в животе зарождается бурлящее ощущение торжества, отчего мне хочется по-большому.

Я шепчу слова сквозь разделяющую нас преграду. Провожаю ее в последний путь своим бормотанием.

— Мальчики из грузовика плакали, когда их тащили в душевую.

По матрасу чиркает длинный коготь.

— Им было страшно, но они не знали, что их будут мучить. Не понимали ничего.

Под простыней вытягивается костлявая нога.

— Как они выглядели на вашей тарелке?

Кривая ступня в последний раз дергается, и желтый ноготь цепляется за шелк.

— Вечером в зале заседаний звучал смех. Я вас слышал. Стоял за дверью и все слышал.

Тонкие косточки подо мной расслабляются и обмякают.

— А потом вы велели мне принести объедки сюда в белых пакетах. На лестнице они били меня по ногам. Очень тяжелые. И внутри все сырые.

Теперь она неподвижна. Подо мной лишь птичьи кости, окаменелости, завернутые в шелк, немножко волос и больше ничего.

Я остаюсь лежать на ней какое-то время.

Теперь, когда дело сделано, по телу разливается тепло. На коже под моей ночной рубашкой остывает белесый пот. Убираю подушку с лица госпожи Ван ден Брук и отступаю от кровати. Разглаживаю место, в которое утыкался ее клюв. Склонившись над ней, засовываю подушку за ее еще теплую спину.

Внезапно подо мной оживает одна из ее цыплячьих рук — и движется быстрей, чем ожидаешь от такого старого и тощего существа. Желтая когтистая лапа хватает меня за локоть.

Я опускаю взгляд. Лоб цвета яичной скорлупы прорезают морщины. Розовые глазки открываются. Ахнув, я пытаюсь вырваться.

Птичий клекот. Ее рот широко распахивается. В мое запястье вонзаются два ряда крошечных желтых зубов.

Теперь тону уже я. Моя похожая на воздушный пузырь голова, словно горячей водой, заполняется болью и паникой. Я пытаюсь вырвать свою кукольную ручонку из ее острого клюва. Она кряхтит и не отпускает. Как может такое старое создание, как госпожа Ван ден Брук, сделанное из одних мелких косточек и бумажной кожи, издавать столь низкие звуки?

Упершись пятками в коврик, изо всех сил отталкиваюсь, но ее тело устремляется за мной вместе со скомканными простынями, скользящими по матрасу. Рыча и шипя, она мотает головой, и мне кажется, что мое запястье ломается. Надо было догадаться, что сто семьдесят лет полной зла жизни не оборвать с помощью мягкой подушки посреди ночи.

Обезумев от боли, взмахиваю свободной рукой, и та ударяется о что-то твердое. Теперь у меня болят и костяшки — я задел ими тяжелую лампу. Силы уходят из моих ног прямо в коврик. Перед глазами пляшут черные точки. Я могу потерять сознание. Такое чувство, что ее зазубренный клюв пробил мне нерв.

Я валюсь на спину, стаскивая ее тощее тело с кровати. Оно беззвучно падает на пол. Встаю и стараюсь стряхнуть его с себя, словно футболку с узким воротом, которая вывернулась наизнанку и не слезает с головы. Слезы застилают мои глаза.

Тянусь к лампе на прикроватном столике. Моя рука сжимает горячее гладкое горлышко под самой лампочкой. Я стаскиваю лампу со стола и вижу, как толстое мраморное основание опускается на вцепившуюся в меня голову. Когда острый угол лампы ударяет ее возле уха, раздается глухой стук. Зубы разжимаются.

Высвобождаю руку из обмякшего клюва и, отступая назад, смотрю вниз. Трудно поверить, что из головы такой старой птицы могло вытечь столько жидкости. Жидкость черного цвета. Она курсировала по тонким шлангам и трубочкам сто семьдесят лет, и вот теперь впитывается в коврик.

Торопливо обматываю вокруг когтистой лапы белый провод от лампы и потуже затягиваю. Может, остальные подумают, что она сама свалилась с кровати и нечаянно сбросила лампу себе на голову. Затем подолом ночной рубашки вытираю все места, которых касались мои кукольные пальчики.

Выпархиваю из ее комнаты, словно привидение. Миновав длинный коридор, закрываю за собой входную дверь. Под светильником на лестничной площадке осматриваю кружок из кровоподтеков и порезов, оставленный ее клювом на моем одеревеневшем запястье. На вид все не так скверно, как казалось.

Не могу поверить, что Джемайма не голосит, двери не распахиваются, телефоны не звонят и жильцы в ночных рубашках не шаркают по лестнице. Но в западном крыле царит тишина.

Потом приходит дрожь.

По лестнице я спускаюсь на четвереньках, словно паук, у которого оторвали две пары ног. Возвращаюсь в свою койку.

Свернувшись калачиком в теплом гнездышке, которое устроил себе посреди кровати, натянув на голову тонкую простыню и колючее серое одеяло, я пытаюсь унять дрожь и прогнать образы, кружащиеся в моем огромном тыквообразном черепе. В нем столько свободного места, что в него, наверное, вмещается больше воспоминаний, чем в голову нормальных размеров. Снова и снова я вижу прожорливую птицу, когда-то бывшую госпожой Ван ден Брук, ее клюв, впившийся в мое запястье. Потом вижу, как увесистая лампа опускается с глухим звуком: тук… тук… тук… Я слышу лишь одно: как острый мраморный угол пробивает ее хрупкий, как вафля, пронизанный венками висок.

Что же я натворил в этом гигантском доме? Что со мной теперь будет? Все непременно узнают, что именно мои кукольные ручонки воспользовались подушкой и прикроватной лампой, чтобы уничтожить эту бескрылую стервятницу в ее же гнезде. Я спрашиваю себя, если перевести стрелки моих медных часиков назад, вернусь ли я в то время, когда я еще не прокрался к ней в комнату?

Внезапно лицо у меня сморщивается, и я плачу, сотрясаясь под одеялом всем телом. Потом встаю с койки и смотрю на верхний ярус, где храпит Уксусный Ирландец. Жалко, что я не он. У него в голове никаких кровавых картинок. Его неспокойные сны наполнены лишь мыслями о прозрачных жидкостях, которые он будет пить из пластиковых канистр.

Из-за царящего в спальне холода меня трясет еще сильнее. Запястье пульсирует. Мне хочется вернуться в кровать и свернуться в клубок. Как я когда-то лежал у мамы в животике. Пока меня не вырезали оттуда и мама не умерла.

Выйдя из спальни, я гляжу на дверь, ведущую в душевую.

Никто не кричит, не звучит сигнал тревоги, не загорается свет. Во всем здании тихо. Никто не знает, что госпожа Ван ден Брук мертва. И никто не знает, что это я убил ее… пока не знает.

На душе становится легче. Меня никто не видел. Никто не слышал. Джемайма все это время спала и видела сны о теплом зеленом крае за океаном, откуда она родом. Мне просто нужно сохранять спокойствие. Возможно, тогда никто не заподозрит меня — большеголового парня с кукольными ручонками. Да что он может сделать с такими игрушечными ножками и спичечными ручками? В этой голове-луковке, в которую втиснуто детское личико, не способны возникнуть такие мысли. Наверное, так они и подумают. Именно так думали и в приюте. Потому я и вышел тогда сухим из воды. Обо мне даже и не вспомнили, когда всех тех гадких воспитательниц, раздающих детям затрещины, нашли мертвыми в их постелях. Обо всех троих позаботились вот эти самые фарфоровые ручки.

Я радостно улыбаюсь. Мое серое сердечко успокаивается. Капельки пота на коже высыхают. По каждому крошечному пальчику ног, по тонким пальчикам рук, по всему моему прозрачному телу до самой круглой головы растекается тепло. И вот уже я весь сияю от радости — ведь я ускользнул от них, провел их. Одурачил всех, кто даже не представляет, какая сила прячется в моих крошечных ручонках.

И еще я представляю маленького мальчика, которого привезли в белом грузовике. Того, которого съели вчера. Сейчас он танцует на небесах. Там, в вышине, небо ясное и голубое. Ему нравится длинная трава, мягко щекочущая ему ноги, нравится, как желтое солнышко согревает его тело, нравится бегать и прыгать. Это ради него и его брата я уронил ту тяжелую лампу. Тук. Случившееся с ним нельзя забыть. Я снова все вижу. Вижу все своими черными глазами-пуговками, хотя они и крепко зажмурены.

Но что насчет второго?

И тогда я спускаюсь в душевую и отпираю дверь. За деревом двери, еще до того, как она успевает отвориться, я слышу, как быстро удаляются в угол шлепки босых ног. А потом раздается всхлип.

Ну уж нет, тебя они не получат.

Открыв дверь, я прохожу мимо темной мокрой скамейки у белой стены. Останавливаюсь перед мальчиком с желтой кожей, съежившимся в углу. Улыбаюсь. Он берет меня за мою протянутую руку, моргает заплаканными глазами.

Я думаю про церковь Богородицы и про туман. Нам понадобится одеяло.

— Твой брат ждет нас, — говорю я, и он поднимается с пола.

Перевод: Андрей Локтионов

Даже в самых густонаселенных городах на Земле множество людей пребывают в одиночестве. И все же, вытерпев достаточный период времени, испытывая при этом неловкость или отсутствие внимания в социальном или профессиональном плане, по собственному опыту знаю, что отдельные личности могут относительно комфортно чувствовать себя в роли «отстраненных» либо «частично допущенных».

По-настоящему отвергнутым я никогда не был, но оттеснялся толпой к краям дел человеческих. И лишь после значительного периода в роли отщепенца я, наконец, смирился со своей судьбой. Это было освобождающее чувство.

Я считал себя истинным аутсайдером, поскольку одиночество само по себе стало моей целью. Мое новое призвание заключалось в том, чтобы избегать всех тех вещей, которые сближают людей, и которые можно назвать обменом опытом. Ибо я развил желание создавать вокруг себя тишину, покой и личное пространство, где могу думать и читать. Поскольку наиболее редкое желание, которое преследует любой индивид в моем солипсистском возрасте, это быть обычным. Просто обычным. Заурядным и невидимым. И именно эту цель я счел для себя наиболее важной.

Я занимал последнее место в задней части трамвая и сидел тихо, чтобы не привлекать испытующих взоров. Стоял в тени у края толпы, если людных мест нельзя было избежать. Не следил за повальными увлечениями или модой. Подавлял любую особенность или атрибут, которые можно было назвать отличительными. Жил в ничем не примечательных квартирах без сожителей, в нефешенебельных районах. Не принимал участия в каком-либо сообществе или субкультуре. Никогда не поднимал руку и не говорил вслух. Уходил с вечеринки и вздыхал с облегчением. Я был вежлив и корректен, если контакт был неизбежен, но, если была возможность от него уйти, я ею пользовался. Всякий раз.

И я начал оживать так, как мало кто мог себе представить. Поскольку очень многое можно увидеть и понять, когда разум не требует внимания, одобрения или принятия окружающих.

Будь серостью. Это стало моим девизом, в котором я нашел освобождение и умиротворенность. И моя миссия привела меня к дому Дулле-Грит-Хёйс в Цуренборге, Антверпен.

Для людей самоустранившихся, не желающих иметь дел с «командными игроками» или профессиональным ростом, сама идея работы является неуместной. Хотя мне по-прежнему требовались средства на базовые нужды, жилье и еду. Была необходима толика безопасности, поскольку я не хотел, чтобы мое новое ментальное пространство страдало от финансовых забот. И я быстро осознал, что мне требовалось некое занятие, противоположное карьере, которым можно заниматься в одиночку. И такие виды деятельности, без коллег и надзора, существуют. На самом деле вакансий имеется множество, поскольку мало кто хочет занимать их.

Если представить то, чему я собирался посвятить себя, то даже самое бедное воображение могло бы нарисовать глубокую изоляцию, отсутствие возможности для прогресса, нечеловеческие часы работы и путь прямиком вниз по скользкой дорожке, которая уведет меня от общества настолько, что я никогда не смогу найти пути назад.

— Отлично. Когда я начинаю? — спросил я менеджера агентства, проводившего собеседование при моем приеме на должность ночного сторожа.

Моя новая работа была самой скоростной трассой в Антверпене, ведущей в никуда, и я с радостью ступил на нее.

Единственными требованиями были отсутствие судимости, пунктуальность и готовность бодрствовать в течение двенадцати часов. По меркам агентства, которое нанимало таких странных индивидуумов, как я, и распределяло по старым, по благоустроенным многоквартирным зданиям в моднейших районах Антверпена, мои обязанности считались легкими.

Я сменял консьержа в шесть вечера, а затем он сменял меня в шесть вечера следующего дня. Я работал четыре ночи подряд, затем следовал перерыв в четыре ночи. Будучи на дежурстве, я был обязан следить за мониторами, контролирующими девятиэтажный экстерьер Дулле-Грит-Хёйс, патрулировать каждые четыре часа помещения общего пользования и оказывать содействие жильцам, когда потребуется. Остаток двенадцатичасовой смены я был предоставлен сам себе.

Последний пункт в перечне моих обязанностей заставлял насторожиться, так как мне представилось постоянное взаимодействие с зажиточными жильцами и их гостями, которые, как все богачи, могли развлекаться, куражиться и шуметь ночи напролет. Но Питер, управлявший агентством по трудоустройству, меня успокоил. В Дулле-Грит-Хёйс было всего сорок квартир, и большинство из них пустовало. Все принадлежали иностранным компаниям либо частным лицам, жившим за границей и почти никогда не пользующимся своей собственностью. В здании существовало строгое правило, запрещающее нахождение детей в возрасте до четырнадцати лет, поэтому семьи там не жили. И единственными постоянными обитателями были люди очень пожилые, редко покидавшие свои квартиры. Ночью, со слов Питера, здание вымирало.

— Вы никогда их не увидите. Так что, боюсь, вам придется самому себя развлекать.

— Без проблем, — заверил я его, с трудом сдерживая ликование от этой должности, словно специально созданной для затворника вроде меня. — Читать можно? — спросил я. — Я люблю читать.

Питер быстро кивнул, словно был так же рад заполнить должность, как я ее принять.

— Конечно. По ночам у меня работает много студентов, поэтому они могут выполнять какие-то задания, ни на что не отвлекаясь.

— И разве можно их винить за это? Мне эта должность идеально подходит, Питер.

— Вполне может быть. Терри, ваш предшественник, проработал в этом здании тридцать пять лет.

— Тридцать пять лет?

Питер кивнул.

Признаюсь, эта деталь встревожила меня, словно, принимая эту работу, я подписывал некую гарантию того, что останусь здесь на неопределенный срок. Словно я принимал окончательное решение, которое изменит мою жизнь, и пути назад уже не будет.

Питер быстро закончил собеседование, передав мне форму для проверки анкетных данных.

И напомнил:

— Регулярно посматривайте на мониторы.

Я подавил в себе последние смутные сомнения и, насвистывая, покинул агентство. И я не помнил, чтобы, устраиваясь на работу, я был так возбужден. На самом деле я не помнил, чтобы вообще когда-либо радовался приему на работу, поскольку ранее этого и не случалось. Любая работа страшила меня. Но теперь-то, наконец, я буду свободен от манипуляторов. И буду настолько далеко от охотничьих угодий людей, испытывающих патологическое удовольствие от краха своего коллеги по службе, что они никогда больше не уловят мой запах. В Дулле-Грит-Хёйс у меня не будет сослуживцев, которые будут высмеивать, травить или дискредитировать меня. И никто никогда не будет использовать очередную мою идею как свою собственную, поскольку это не место для идей, конкуренции или амбиций. Это не место для кого-то, кроме меня. У меня даже не было ответственного руководителя. Моими работодателями были жильцы, которые передали полномочия оплачивать мой труд внешней управляющей компании. Наконец я смогу забыть и быть забытым.

Дулле-Грит-Хёйс отбрасывал длинную тень на закоулки Цуренборга и вызывал странную тишину на прилегающей площади. Глядя с улицы на десять этажей из надменно-красного кирпича, с балконами из белого камня, я поначалу испытал соблазн опустить глаза и даже склонить голову в знак уважения к ауре исключительности, которую источало здание. Беги прочь, любезный. Здесь нет ничего для тебя.

Интерьер здания был реконструирован в 20-е годы и с тех пор не обновлялся. Само оно обладало жутковатым величием роскошного пассажирского лайнера. Там были антикварные лифты, обшитые панелями из латуни и красного дерева, лестничные клетки и коридоры, оклеенные шелковыми обоями, и декоративные светильники из узорчатого стекла, создававшие в общих помещениях коричневатую мглу. Я даже представлял себя во фраке и цилиндре, бродящим между столов в каком-то гигантском плавучем банкетном зале. И весь интерьер обладал тем специфическим запахом исторической важности. Не совсем таким, как в храмах, но близким к тому. Запахом законсервированных старых вещей, плохой вентиляции, дерева и полированного металла.

На каждом этаже — квадратная лестничная площадка, с входом в лифт и двумя обшитыми шпоном и снабженными латунными кольцами дверями, ведущими в квартиры. Под гигантскими зеркалами в позолоченных рамах, повешенными на уровне глаз, напротив дверей лифта, стояли изысканные мраморные короба для батарей отопления, напоминавшие детские гробницы конца девятнадцатого века. Между этажами лестница делала один поворот.

Мануэль, дневной портье, прибывал сменить меня таким усталым и так жаждал выбраться из здания в конце каждой дневной смены, что контакт между нами был минимальным. И это нравилось нам обоим. Ни сплетен, ни интриг, ни козней в духе Макиавелли. Просто один кивок, и мы расходились в разные стороны. Наша маленькая пересменка проходила без излишней суеты.

Стол дежурного располагался напротив дверей лифта в приемной на первом этаже, что было необычно, но эффективно. Под столешницей находилось шесть крошечных мониторов, демонстрировавших виды экстерьера Дулле-Грит-Хёйс. На экранах они имели зеленоватый оттенок, словно площадь возле здания была дном некоего илистого океана.

Остальная часть приемной сверкала. Все очень тихо и цивилизованно. Неплохая среда, где можно коротать двенадцать часов за чтением отличных книг под хорошим верхним освещением в удобном кожаном кресле, спинка которого откидывалась назад. За ночь нужно было делать три обхода, по пятнадцать минут каждый. Только кто будет следить за выполнением этого правила? Но я всегда старался совершать обходы полностью. Было полезно размять ноги после неподвижного многочасового сидения. Также это было одной из моих обязанностей и тем немногим, за что мне платили. Я — отшельник, но это не ширма для лени.

И первые четыре недели я частенько откидывался в кресле и поздравлял себя с обнаружением успешного пути эвакуации из жизни с ее обязанностями. У меня получилось. Я был по-настоящему свободен, по крайней мере от них. И мог использовать эту свободу, чтобы исправить свое абсолютное невежество в большинстве тем, поскольку организовал возможность для самообразования в областях, которые считал важными. Начал читать труды историков, философов и популярных ученых. Составил списки всего, что хотел узнать. Проводил дни между сменами в книжных магазинах и публичных библиотеках, тщательно выбирая необходимые книги. Каждую ночь брал с собой широкоформатную газету и, чтобы подстраховаться, подписался еще на два литературных журнала. А зачастую, если хотел, просто сидел и смотрел на дождь. Высмеиваемое и недооцененное большинством времяпровождение, хотя предаваться ему необходимо дозированно, либо разум может обратиться против себя.

Моя новая должность была настолько многообещающей, что я даже начал предпочитать ночную смену тем дням, которые проводил в своей мрачной съемной квартире. Однако месяц спустя Дулле-Грит-Хёйс решил показать мне свое истинное лицо.

Сперва перемены внутри здания были едва заметными. Незначительные изменения температуры и освещения, на которые я не обратил внимания. Но эти атмосферные аномалии вскоре усилились, всецело захватили мое внимание и отбили всякую охоту проводить второй обход в два часа ночи, когда активность достигала своего пика.

Пользоваться лестницей становилось все дискомфортнее. И потребовалось время, чтобы точно определить, что вызывало у меня столь странное чувство. Хотя я списывал все на необъяснимое воздействие замкнутого пространства. После полуночи, когда на внешний мир опускалась тишина, грудь у меня стягивало от чрезмерного напряжения, воздух вокруг казался неестественно холодным. И я с трудом пытался отдышаться, пока нечто все время пыталось проникнуть в мои мысли. Вызывало у меня внезапные приступы воспоминаний, паранойи и страха, что казалось необъяснимым, когда я возвращался на первый этаж, к своему столу.

Ко внезапному чувству клаустрофобии присоединялись тени. Каждый раз я улавливал краем глаза мимолетное движение. Движение, предвещающее чье-то появление. Только никто никогда не появлялся. Тени, казалось, спускались по лестнице вслед за мной, словно их хозяева следовали за мной по пятам. Или время от времени, когда я спускался на нижний этаж, какая-то тень — не моя — юркала за угол впереди меня.

Несколько раз я даже окликнул: «Кто там?» Но никто не ответил и не показался. Когда я замирал и внимательно осматривался, никаких признаков движения в тенях больше не обнаруживалось. Но светильники на стенах и потолочные лампы на каждой лестничной площадке тускнели, отчего мне казалось, что либо у меня садится зрение, либо окружающее меня пространство постепенно растворяется в темноте.

Или это светильники теряли яркость? Может, все это — просто результат усталости моих глаз? То были лишь смутные и периферические галлюцинации, а я был непривычен к ночной работе. В конце концов, я не являлся ночным животным и лишь становился таковым намеренно. Кто знает, как это влияло на меня? Поэтому я принял этот феномен за первые последствия недосыпания, так как он всегда имел место около двух часов ночи, когда необходимость в отдыхе достигала своего пика.

Шумы были более тревожными из-за их неподконтрольности. Это началось вслед за появлением теней. На самом деле шумы присоединились к ним. И проверив график дежурств, я понял, что звуки исходят из пустых квартир.

Как будто мощный порыв ветра влетал в открытое окно, гулял по комнатам и коридорам квартир, после чего со страшной силой врезался во входные двери. От удара двери содрогались в рамах.

Я думал, что это, возможно, вызвано сильными воздушными потоками из вентиляционных стояков. Я ничего не знал о физике циркуляции воздуха в таких старых зданиях. И спросить, конечно, было некого. Но внезапный удар в дверь в тот момент, когда я пересекал лестничную площадку, начал творить странные вещи с моими нервами и воображением. Меня не покидала тревожная мысль, что кто-то бросается на дверь всей своей массой, словно потревоженный сторожевой пес при звуке почтальона. Усиливающаяся паранойя подсказывала мне, что нечто в пустующих квартирах требует моего внимания.

— Простите? — говорил я закрытым дверям. — Это я. Джек. Ночной вахтер. Все в порядке? — Но ответа никогда не было, и я понимал, что отвечать некому, поскольку, когда я проверял регистрационную книгу, неспокойные квартиры были отмечены, как «НЕЖИЛЫЕ». Но шумы случались, даже когда ночь была безветренной и тихой. И с обеих сторон здания.

Все же это была работа моей мечты, и к середине третьего месяца я убедил себя, что могу жить с неисправными светильниками, странными ветрами внутри здания и психическими побочными эффектами от бессонных ночей. Но не успел я возобновить свой обет остаться, как моя терпимость к Дулле-Грит-Хёйс вновь была подвергнута сомнению. И угроза на этот раз была более ощутимой.

Мое знакомство с обитателями заселенных квартир оказалось более тревожным, чем те игры, в которые свет или воздушные потоки играли с моими нервами. И я никогда не видел такого количества стариков, собравшихся под одной крышей. Сообщество, находящееся на пике дисфункции и эксцентричности и остававшееся полностью скрытым от меня первые десять недель моей работы. Я подозревал, что именно мое упорное присутствие в здании пробудило их.

Первыми жильцами, которых я увидел, были сестры Аль Фарез Хуссейн из 22-й квартиры. Обеим было по сто с лишним лет. По крайней мере, так сказал мне Мануэль, когда однажды сестры появились во время моей смены. И у меня не было причин не верить ему.

Входя в здание (хотя Мануэль не помнил, чтобы они выходили во время его дневной смены), сестры невероятно медленно пересекали приемную, словно исполняли странный регентский танец, замедленный до такой степени, что не было заметно движения куда-либо, лишь покачивание вверх-вниз, как при переступании с ноги на ногу.

Привычно улыбнувшись и помахав, я вернулся к чтению книги, после чего периферийным зрением уловил значительное ускорение движения. Казалось, они падали на четвереньки и поспешно удирали.

Это было невероятно. Несомненно, очередная игра разума из-за недосыпания. Поскольку эти две фигуры, закутанные в халаты, одна в белый, другая в черный, были настолько сморщенными и сгорбленными, что двигаться с какой-либо скоростью, не говоря уже о легкости, представлялось для них невозможным.

Они никогда не обращались ко мне на каком-либо языке, но, пока они шли к дверям лифта, их взгляды всегда были прикованы ко мне. Одна поворачивала ко мне свое маленькое лицо, коричневое, как патока, и сморщенное, как изюм, и два крошечных обсидиана в запавших глазницах изучающе смотрели на меня. Вторая носила маску. Золотая маска в виде клюва была закреплена на голове несколькими цепочками, терявшимися в недрах ее паранджи. Думаю, она символизировала лик ястреба.

Но были в этом здании и другие непривлекательные странности, гораздо более серьезные, чем сестры.

Первое, что привлекло мое внимание в миссис Гольдштейн, это ее необычная прическа. Идеальный шар из серебристых прядей, но полностью просвечивающий под любым углом. И сквозь иллюзорный блеск этого сферического творения просматривался жуткий птичий череп, белесый и покрытый пигментными пятнами. Ее нос напоминал нож для резки бумаги, а кожа лица в тех местах, где стерся грим, была полупрозрачной, как у вареной курицы. В возрасте 98 лет ее тело было высохшим до такой степени, что макушкой она едва достала бы до низа моей грудной клетки. Но двигалась она от парадного входа до дверей лифта в фойе довольно быстро, по-паучьи, с помощью двух черных тростей, напоминавших палочки для еды. Я никогда не видел, чтобы она носила что-то, кроме туфель на высоком каблуке и старых черных костюмов, в которые ее горничная, Олив, облачала ее скелетообразное тело. Она напоминала мне марионетку с дьявольским лицом из папье-маше. Зрелище не для слабонервных, особенно ночью.

Миссис Гольдштейн и Олив проживали в роскошном пентхаусе с тремя спальнями. И миссис Гольдштейн не было до меня совершенно никакого дела. Так сказала Олив. Сообщила мне шепотом, когда ее круглая филиппинская физиономия проплыла однажды вечером мимо моего стола.

— Она думает, что вы слишком молоды для вахтера. Ни жены. Ни детей. Говорит, что вы сомнительная личность.

Вскоре Олив полюбила сообщать мне все пренебрежительные замечания своей хозяйки касаемо меня.

Я начал видеть эту пару каждый вечер, в восемь часов. Олив выводила свою хозяйку на короткую прогулку по прилегающей к зданию площади. Так они говорили. Опять же, как и в случае с сестрами Хуссейн, меня посетила неприятная мысль, что они приходили в приемную лишь для того, чтобы поглазеть на меня.

Согласно регистрационной книге, остальные постоянные жители тоже были женщинами. Однако все они были прикованы к постелям, поэтому я никогда их не видел. Хотя иногда слышал, как их сиделки разговаривают на лестничных клетках.

Но в 18-й квартире на восьмом этаже проживала не только старейшая жительница этого дома, но и самые зловещие его обитатели. Миссис Ван ден Берг и ее круглосуточная сиделка Хельма.

Мое первое соприкосновение с Хельмой и миссис Ван ден Берг произвело на меня настолько мощное впечатление, что весь последующий день, пока я отсыпался дома, меня мучили кошмары. В длинном и хаотичном сне я сочетался узами брака с древней миссис Ван ден Берг посреди какого-то луга, в то время как моих родителей и двух сестер забивали халяльными ножами в загоне неподалеку, под аплодисменты детей и возбужденные возгласы молодых женщин. Толпу я видел лишь смутно, но она кружила вокруг загона в странном медленном танце.

После всего, что произошло потом, этому странному сну, возможно, нашлось бы свое объяснение.

Миссис Ван ден Берг была длинным, тощим существом, имевшим мало сходства с живым человеком. И перемещалась на кресле-каталке, таком же древнем, как и его хозяйка. В первый раз, когда мы представились друг другу, она напомнила мне мумию представительницы египетской династии, разбинтованную и выставленную в ящике Британского музея, где я однажды побывал во время школьной экскурсии по Лондону. Кожа миссис Ван ден Берг была настолько усеяна пигментными пятнами, что казалась коричневой при любом освещении. Пол у нее тоже был неразличимым. Под полупрозрачной кожей лысой головы виднелись черные капилляры, а ее руки напоминали мне птенцов, выпавших их гнезда, которых я иногда находил, будучи ребенком.

Всегда одетая в домашний костюм, выцветший, как постельное покрывало в ночлежке, и покрытый спереди пятнами, богатая наследница была привязана к креслу за руки и за ноги холщовыми ремнями, словно представляла опасность для общества. И все же глаза у нее были ясными и голубыми, как арктические воды, плещущиеся вокруг айсберга.

Несмотря на шокирующий внешний вид, миссис Ван ден Берг была когда-то потрясающей красавицей, обладающей блестящим умом. Она разорила трех мужей, и ее собственность оценивалась более чем в сто миллионов евро. А еще она была печально известной в высшем обществе нимфоманкой.

— Ужасная блудница! — заговорщицки шепнула мне Хельма во время нашей самой первой встречи. Затем миссис Ван ден Берг вступила в фазу клептомании, после чего, наконец, стала пироманкой. Короче говоря, она страдала маниями. — Она приводила сюда темного мужчину.

Комментарий Хельмы насчет «темного мужчины» смутил меня. Это что, было расистское замечание? И когда я попытался расспросить ее об этом, Хельма лишь загадочно улыбнулась. Хельма никогда не отвечала на прямые вопросы. Ей нравилось говорить самой; мне приходилось только слушать. Такую роль она мне отвела. Но она видела, что я интересуюсь ее подопечной, и иногда вдавалась в подробности, когда я хмурился на какое-то провокационное замечание или наводящую деталь.

Со слов Хельмы, травма, полученная в тридцатые годы, превратила миссис Ван ден Берг в крайне неуравновешенную молодую женщину. Расстройство было вызвало рождением у нее «ребенка-ненормаши». И она так и не оправилась от того несчастья. Я никогда раньше не слышал столь инфантильного выражения, как «ребенок-ненормаша». Но Хельма называла так детей, родившихся с психическими и физическими недостатками, чье появление в высшем обществе или в качестве наследников было неприемлемо. Таких детей отправляли за границу, и они содержались в частном санатории в Карловых Варах вместе с несколькими габсбургскими принцами, о которых, со слов Хельмы, мир по-прежнему ничего не знает.

Мне показалось странным, что такое откровение доверяется охраннику в форме, и, как следствие, я не поверил в эту историю.

По-видимому, следующие семьдесят лет две одинаково блистательных и талантливых сестры миссис Ван ден Берг содержали свою дефективную и заблудшую старшую сестру в Дулле-Грит-Хёйс. Потратив кучу денег на то, чтобы замять скандал, и на лечение в лучших швейцарских клиниках, они, наконец, остановились на дорогостоящей методике ухода в сочетании с успокаивающими лекарствами. И Хельма, видимо, преуспела в этой методике, хотя никак этого не проявляла.

Также я быстро усвоил, что в этой точке мира нет ничего необычного, если сиделка, живущая по месту работы, становится незаменимой для пожилого жильца, нанявшего ее. Или для того, кого ее наняли опекать доверенные лица. Это был гротеск в традициях готики, напоминающий истории о временах, когда истеричных жен держали запертыми на чердаках. Если б люди видели, как живет миссис Ван ден Берг под оккупацией Хельмы, то скорее попытали бы счастья в румынском доме престарелых.

Хельма была болтливой, параноидальной и крайне расчетливой женщиной за пятьдесят, и все же на полвека моложе своей пациентки. На третий месяц моей работы частота посещений Хельмой моего стола возросла как минимум до одного раза за ночь моего дежурства. Иногда, к моему огорчению, она могла болтать целый час.

Также Хельма взяла за привычку выкатывать миссис Ван ден Берг в приемную и оставлять ее возле моего стола, пока «выскакивала» за лакомствами в лавку, работающую допоздна на Кляйне Хондстраат. Почему она не делала этого в течение дня, оставалось загадкой, но я начал подозревать, что Хельма хочет, чтобы мы с наследницей познакомились. Хотя как бы мы наладили контакт, было загадкой вдвойне.

Миссис Ван ден Берг давно уже утратила разум. В те короткие, но неловкие моменты, когда она сидела у моего стола, на нее находило странное просветление, и из кресла доносился безупречный голос, желающий мне доброго утра. Хотя большую часть времени от нее лились лишь потоки тарабарщины про какую-то «Флорину». После чего Хельма возвращалась в здание и увозила подопечную от моего стола.

Я работал в Дулле-Грит-Хёйс уже пятнадцатую неделю, когда мне пришлось пересечь порог их квартиры и погрузиться в пучину безумия.

Однажды в полночь воскресенья, во время второго обхода, едва я преодолел последние ступени, ведущие на площадку восьмого этажа, как входная дверь 18-й квартиры открылась. И я увидел поджидавшую меня Хельму. На ней были туфли «Джимми Чу», шелковые ажурные колготки и розовый костюм «Шанель», а косметики больше, чем носят трансвеститы.

— О, Джек. Я хотела бы попросить вас об одном большом одолжении. Не могли бы вы один часик присмотреть за миссис Ван ден Берг? Мне нужно кое-куда выскочить. Кое-что произошло, и это очень важно. Чрезвычайная ситуация.

Чрезвычайная ситуация, ага, конечно.

— Боюсь, я не могу. Мне нужно следить за камерами внизу.

Глаза у Хельмы вспыхнули, взгляд стал жестким, заставив меня замереть на месте. Это была не та женщина, которой можно было перечить.

— Ничего страшного, если вы сделаете это чуть позже. Она уже поела и приняла лекарство, поэтому у вас не будет с ней никаких проблем. Это вам.

Лакированные коготки Хельмы сунули мне в одну руку две банкноты по двадцать евро и надавили на пальцы, чтобы я сжал деньги в кулаке.

Я снова попытался отказаться и вернуть деньги, но Хельма поспешно зашикала на меня, словно на домашнего кота, и улизнула в квартиру. Входя, я задумался, не совершаю ли я какую-то незаконную сделку и не становлюсь ли замешан в пленении и вымогательстве у местного аналога Говарда Хьюза.

Но не успел я сориентироваться в тускло освещенной прихожей пентхауса, как из гостиной заверещал знакомый голос:

— Флорина! Флорина! Флорина! Выпусти их! Ради бога, выпусти их! Флорина! — Это была миссис Ван ден Берг, несомненно, вырванная из медикаментозной дремы громким голосом Хельмы из прихожей, когда та пригласила меня вглубь темной и захламленной квартиры. Хельма повела меня на кухню, но остановилась и закричала в открытую дверь по правую сторону коридора.

— Прекратите! Вы просто выпендриваетесь, потому что здесь Джек! Хотите привлечь к себе внимание!

Для меня это не было похоже на «выпендривание», и я внутренне съежился от неловкости всей ситуации. Я устроился в Дулле-Грит-Хёйс, чтобы избегать взаимодействия с другими людьми и, как следствие, предсказуемых конфликтов.

— Флорина! Флорина! Флорина! Она бьет меня! — не унималась миссис Ван ден Берг.

— Хватит! Прекратите! — закричала Хельма.

Из коридора я заглянул в гостиную, пока Хельма и миссис Ван ден Берг верещали друг на друга, словно два стервятника в гнезде, дерущиеся за мышь-полевку.

Вся комната была заставлена запечатанными коробками с пометкой «ХРУПКОЕ» вперемешку с клонящимися грудами документов и квитанций. Вокруг фарфоровых фигурок и серебряной посуды громоздились стопки писем. Казалось, здесь кто-то занимался бизнесом или какими-то махинациями. Все остальные двери в коридоре были заперты на засов. Я так и не понял почему. Хотя после того, что Хельма и миссис Ван ден Берг явили мне, мое дальнейшее любопытство относительно их условий проживания быстро улетучилось.

В углу, среди завалов, отгороженная огромным телевизором, сидела в своем кресле миссис Ван ден Берг. Ее безволосая вопящая голова выглядела жутко в бледно-зеленом свете от мерцающего экрана.

— Ну, дорогая! Ну, сладенькая! Тише, тише, дорогая! — кричала Хельма на миссис Ван ден Берг, пытаясь ее успокоить.

Затем мои глаза переместились на огромную картину, висящую между балконными дверями и обеденным столом. Это был ростовой портрет молодой миссис Ван ден Берг. Невыносимо красивое, царственное лицо смотрело вниз, равнодушное к невзгодам и бесчестию, обрушившимся на нее в последние годы. Белые как лед волосы убраны назад под алмазную диадему. Гладкий, словно фарфор, лоб. Идеальной формы нос под тонкими изгибами высокомерных бровей. Пухлые красные губы застыли в легкой улыбке. Белые атласные перчатки натянуты до локтей. Сверкающее на шее ожерелье подчеркивало шею принцессы; длинное белое платье облегало соблазнительные линии и изгибы ее тела. Но именно поразительно холодные глаза по-настоящему очаровали меня и лишили сил. Было больно смотреть в них, но отвести взгляд было невозможно. Они обладали каким-то пронзительным любопытством и показывали пылкость и ранимость вдохновленной и страстной женщины.

Но от источаемого картиной чувства обреченности, трагедии того, что все это вскоре должно было погрязнуть в безумии, у меня перехватило дыхание. Будто портрет был заказан очень вовремя, чтобы запечатлеть остатки ее очарования, прежде чем она станет чем-то совершенно иным.

К горлу у меня подступил комок. Помню, в голову пришло сравнение с ангелом. Да, с ангелом. И это сравнение было здесь максимально уместно.

Миссис Ван ден Берг и Хельма тоже затихли и обратили взгляды в мою сторону. Миссис Ван ден Берг улыбнулась со своего кресла, узнав своего поклонника.

А затем чары рухнули. Этот момент отодвинул Хельму на задний план. Стуча каблуками, она пересекла комнату и вновь закрыла собой эту великую красоту.

— Она становится такая неспокойная! Это все новое лекарство! От врачей никакого проку! Четыре сотни евро за вызов, и никакого проку! — Теперь она говорила о деньгах, напоминая при этом уродливую пародию на свою красавицу-хозяйку, которую, возможно, давно уже презирала. Хельма вульгаризировала само пространство, в котором висела картина.

Меня затошнило, и я захотел вернуться вниз, к своему креслу. Тем более, что Хельма глядела на меня со смесью подозрения и недоумения. Я по моему опыту знал, что этот взгляд был характерен для тех, кому нравилось меня недооценивать. Затем Хельма направилась к выходу, по пути задев меня и провокационно проведя рукой по моей груди.

— До свидания, дорогая! — крикнула она миссис Ван ден Берг.

— Флорина! Флорина! Флорина! — позвала со своего кресла старуха.

— Но… но что мне делать? — умоляюще спросил я Хельму, последовав за ней.

— Просто присматривайте.

— Но что, если ей потребуется что-нибудь? Если ей захочется в туалет?

— Насчет этого вам не стоит беспокоиться. Она будет просто смотреть свои телепрограммы.

— Она может упасть.

— Как? Она не ходит уже двадцать лет. Вы взяли деньги достаточно легко, и я не прошу от вас многого. Вы же можете смотреть в оба, не так ли? Vaarwel (до свиданья — датс.), любовь моя! — Она исчезла, закрыв за собой дверь.

Оставшись наедине с миссис Ван ден Берг, я спрятался на кухне, которая была прямо через коридор от гостиной. Окруженный грязной посудой и столовыми приборами, старыми газетами и полиэтиленовыми пакетами, набитыми пожелтевшими каталогами и мусором, я решил ждать своего приговора. Если миссис Ван ден Берг подаст сигнал бедствия, я загляну к ней. В противном случае буду оставаться вне ее поля зрения. Поскольку стоило ей увидеть меня — а она всегда высматривала меня со своего кресла, — она начинала звать Флорину своим жутким верещащим голосом.

В этой темной, затянутой коричневатой пеленой квартире меня посетили самые болезненные мысли о возрасте и старении. Эти черные ощущения и мысли распространялись и на мою собственную жизнь, и на все человечество. Я чувствовал, что отчаяние и неподвижность были единственными естественными результатами жалкой борьбы, коей являлась жизнь. В какой-то момент я даже закрыл лицо руками. Мне отчаянно хотелось разрыдаться, но каким-то образом я сдержался. Хотя не думаю, что от этого мне стало легче.

Я слышал вдали болтовню телевизора, свист, похожий на фейерверк, и звон колоколов. Это была какая-то отвратительная телевикторина, которую миссис Ван ден Берг смотрела до этого. Гостиная то и дело освещалась вспышками, идущими от экрана.

Казалось, моя жизнь в уединении и созерцании, о которой я мечтал, подходила к концу. Даже здесь, ночью, пока мир спал, все же существовали те его части, те темные стороны, которые не давали мне покоя. Которые искали и мучили меня столь же коварно, как во времена моей прежней работы на корпорацию, где я был окружен властолюбивыми и льстивыми бабуинами.

Неужели я много просил? Просто оставить меня в покое?

Я думал, что мир сошел с ума. Безрассудный, жестокий и глупый, бесконечно повторяющий одни и те же ошибки с ужасными последствиями мир. Его отказ исключить меня из своей деятельности заставлял меня задуматься об его уничтожении. Вызови гигантскую волну. Астероид, пожалуйста. Что угодно. Просто уничтожь его.

Внезапно миссис Ван ден Берг поднялась на ноги. И выбежала из гостиной на длинных коричневатых костях, которые служили ей ногами.

Я увидел ее краем глаза, невероятно высокую и тощую, с маленьким высохшим черепом, ухмыляющимся над узкими плечами. Я повернулся, тут же вырвавшись из болезненного ступора. И увидел, как она убегает, кривоногая, с тонкими, как куриная кость, руками, вскинутыми к потолку. Кисти у нее почему-то напоминали мужские, а верхние части запястий были тонкими, как духовые инструменты. Длинные ноги шлепали по коридору к входной двери.

— Нет! — воскликнул я. Или прошептал. Возможно, это просто была мысль, которая так и не выбралась из моей головы. Но я на нетвердых ногах двинулся в коридор, где янтарные светильники были заключены в настолько грязные плафоны, что у меня возникло впечатление, что я застрял в старой фотографии. Но все же я мог различить фигуру миссис Ван ден Берг, царапающую дверную щеколду; из ее пестрой головы вырывалось причитание. Шум трансформировался в рычание, после чего сорвался на вой.

— Флорина! Флорина! Боже милостивый, выпусти их! Флорина! Я слышу их!

Я направился к ней, но едва подошел к потертому коврику в прихожей, как миссис Ван ден Берг открыла дверь и выскользнула. Наружу. Внезапно. Под яркие лампы, совершенно голая. Она бросилась через площадку на своих тощих конечностях с такой скоростью, что мне захотелось забиться в какой-нибудь темный угол и не шевелиться. А когда она подскочила к лестнице, прежде чем начать свой неуверенный спуск, мое внимание привлекло нечто куда более ужасное. Из выступающих лопаток свисало два плоских бурых отростка. Похожих на крылья, только безволосых и сморщенных, как сушеная рыба.

Что я мог сделать, кроме как последовать за ней? Я слышал, как подо мной миссис Ван ден Берг кричит, перебегая с этажа на этаж:

— Флорина! Я слышу их! Флорина! Флорина!

Хотя невозможно было понять, кричит это она от радости или от горя.

Я перепрыгивал по три ступени зараз. Галстук хлопал по лицу. Хватаясь за латунные перила, я следовал за производимыми ею звуками.

Где-то внизу быстро открылась дверь. Затем еще одна и еще.

Другие жильцы, похоже, были потревожены. Что они думали, когда подходили в ночном белье к своим дверям и видели изможденную фигуру миссис Ван ден Берг, проносящуюся мимо и зовущую какую-то Флорину? Не будь она такой жуткой, я, возможно, добавил бы к этому шуму собственный истерический смех. Весь эпизод был не только абсурдным, но и шокирующим. И мой здравый смысл отчаянно пытался заявить о себе, говоря мне, что этого не может быть. Этой женщине было более ста лет, двадцать из которых, как утверждалось, она не ходила. Но тогда, возможно, причина заключалась в Хельме. Она наверняка знала, что это случится. Намеренно оставила свою подопечную непривязанной к креслу и подставила меня. И теперь моей задачей было поймать немощную, полуспятившую жительницу. О, как они все будут смеяться. Миссис Гольдштейн, те немые сестры Хуссейн, маленький Мануэль и полуулыбающаяся Олив. На меня донесут. И меня уволят.

Ну и пусть. Мне недостаточно платят за это. За все это. И в мои обязанности не входит входить в 17, 15 или 14-ю квартиру. Я не должен входить в какие-либо апартаменты без сопровождения владельцев. Но теперь двери в эти квартиры были раскрыты. Настежь.

Я видел открытые двери, как только сходил с лестницы на соответствующих этажах. Так почему же они были открыты, будто жильцы только что вышли в общие помещения? Неужели меня дезинформировали? Неужели информация в регистрационной книге устарела? Затем я вспомнил об отчаянных ветрах и стуках, доносившихся из тех темных и пустых пространств, и на несколько секунд задумался, вдруг это мой последний шанс сбежать из здания и никогда не возвращаться.

Я звал миссис Ван ден Берг, мой голос исчезал во тьме каждой квартиры, которую я миновал. Но никто не отзывался.

12-я квартира на пятом этаже, где я остановился, тоже значилась нежилой собственностью и должна была быть опечатана. Другие квартиры с открытыми дверьми были неосвещены и источали запах пустоты, но не 12-я квартира. Эта была другой.

Я завис на пороге, до крови закусив нижнюю губу, грудь у меня вздымалась и опускалась слишком быстро. Я услышал их внутри. Их? Возможно, миссис Ван ден Берг. И других. Услышал приглушенный голос или голоса, сквозь чье-то рыдание, доносящееся из темной прихожей и откуда-то из глубин квартиры. Да, в конце прихожей из-под двери сочился жидкий свет. Главная спальня, если план этой квартиры соответствует схеме расположения апартаментов в этой части здания, которую я видел в регистрационной книге. Но почему тогда остальной свет в квартире был выключен?

Я трепетал. Я колебался. Я не хотел видеть или знать, куда меня привели. Будто мое участие в этом безумии было каким-то образом запланировано. Но из-за какого-то обманчивого чувства долга я пошел на тот неровный оранжевый свет, слабо сочившийся из-под двери в дальнем конце коридора. И пока шел, включал в прихожей древние светильники, щелкая тяжелые фарфоровые переключатели на держателях размером с масленки. Я будто шел по музею — телефонный столик, вешалка из рогов, пыльные картины с крестьянами и нищими, вовлеченными, по-видимому, в какие-то странные и неприятные сборища. Заглянув на кухню, я увидел эмалированные приборы и желтый линолеум, который, вероятно, не меняли со Второй мировой, деревянные шкафы, покрашенные в светло-желтый цвет, с маленькими стеклянными дверцами, защищавшими хрупкие фарфоровые сервизы. В столовой почти вся мебель была завернута в белые простыни, покрытые слоем пыли. Лишь люстра над столом, достойным зала заседаний, поблескивала в том тусклом свете, проникавшем из прихожей. В этой квартире не жили десятилетиями; я сразу это понял. Хотя часть ее была в ту ночь занята.

Я встал у дальней двери и прислушался. Снова услышал глухое бормотание голосов и что-то еще. Что-то ритмичное. Похожее на хлопки. Осторожные хлопки рук. В комнате находилось несколько людей. Люди также издавали воркующие звуки, такие, которые взрослые обычно издают над младенцами. Я прочистил горло и постучал.

Никто не ответил. Не совершаю ли я несанкционированное проникновение? Не собираюсь ли вторгнуться в какое-то странное, но частное собрание, никак не связанное с моими поисками миссис Ван ден Берг? Я боялся, что так оно и было. И испытывал гораздо больше беспокойства, чем любопытства по поводу того, что происходило по другую сторону двери.

Я развернулся и начал медленно отступать назад по коридору; каждый мой шаг напоминал абсурдную пантомиму человека, пытающегося бесшумно ретироваться.

— Флорина! Флорина! Флорина!

После этого у меня не осталось никаких сомнений относительно присутствия миссис Ван ден Берг в этой комнате с грязным светом, тихими хлопками и нелепым воркованием. И ее восклицания указывали на то, что она находится в состоянии возбуждения, доселе мне не знакомом. Внезапно у меня появилось желание поверить, что сама Флорина появилась в той комнате.

— Хватит! — сказал я. Это не могло больше продолжаться. Мне необходимо забрать миссис Ван ден Берг из этого места, вернуть ее на ее кресло и привязать. Не раздумывая, я приступил к действию. И открыл дверь.

Они ходили кругами по большой спальне. Приседая и выпрямляясь в медленном танце, одна нога за другой, жильцы ковыляли в своем нестройном хороводе.

Я не знал, куда смотреть в первую очередь, и видел все в дергающейся панораме, поскольку мои глаза не могли задерживаться подолгу на какой-либо одной детали. Ни на крохотных сестрах Хуссейн, голых, как трупы, и сморщенных, как инжир. Ни на бледной, как червь, миссис Гольдштейн, скачущей на своих палках. Ее волосы дико развевались, словно от штормового ветра, плоские груди с черными сосками болтались в разные стороны. Ни на длинной и высохшей миссис Ван ден Берг, чьи глаза закатились так, что было видно одни белки, из тощего горла вырывался клекот, а большие руки были вскинуты к потолку. На других я тоже долго не смотрел. Раньше я их не видел, но сразу же догадался, что это были прикованные к постелям жильцы, каким-то образом собравшиеся здесь по этому случаю. Некое существо с кожей как у ощипанной птицы приседало и выпрямлялось, приседало и выпрямлялось, переступало с пятки на носок, с пятки на носок, в исступлении потрясая прядями волос. Другие шатались, как раздетые деревянные куклы с обрезанными нитями или внезапно ожившие окаменелые останки птиц. И они, похоже, были даже старее тех, кого я узнал. Но все они изо всех сил старались скакать и раскачиваться в этом кругу. И у всех из лопаток свешивались сморщенные отростки с кожей, похожей на соленую треску, раскатанную на пласты, которую я однажды видел в Норвегии. Нелетающие птицы, пришло мне в голову сравнение. Не вымершие, но почти.

А двигалась эта костлявая процессия в гротескном водовороте из хрупких конечностей, клекота и кожи, похожей на пергамент пыльных свитков, вокруг элегантной тележки для напитков. На верхнем ярусе старой и тщательно отполированной серебряной тележки стояли банки для засолки, сделанные из толстого стекла, с тяжелыми деревянными пробками, загнанными в горлышки, чтобы обезопасить жильцов от вредных выбросов. Внутри банок, в густой, но полупрозрачной жидкости плавали маленькие фигурки. Их конечности были бледными и тонкими, как хрящи. А головы — чрезмерно большими и луковицеобразными, с хрупкими, как яичная скорлупа, черепами и неподвижными крошечными личиками. На спине одного маленького тельца я увидел отростки, размером не крупнее большого пальца, напоминавшие несформированные крылышки.

Вокруг скачущих жильцов был сформирован второй, сидячий круг. Это были медсестры и сиделки, и это они издавали хлопки и воркование. На головах у них были маленькие короны из позолоченной бумаги. Все по такому случаю были одеты в лучшие одежды и подбадривали своих скачущих и бродящих по кругу подопечных.

Никто даже не посмотрел на меня, стоявшего разинув рот в дверном проеме. Хотя в какой-то момент мне показалось, что миссис Гольдштейн шикнула на меня, проносясь мимо.

Первой, кто нарушил строй, была Хельма. Дрожа от возбуждения, она выбежала в переднюю часть комнаты, а затем стала хлопать руками вдоль стены, пока не достигла середины. Только это была не стена, а ширма. Я видел такое приспособление в квартире-студии, а еще в одном отеле. С их помощью одну комнату переделывали в две, из соображений приватности. И это я всегда считал странным, в том числе сейчас.

Я был уверен каждой молекулой своего тела, что не хочу видеть то, что находится по другую сторону ширмы. Но прежде чем я успел отвернуться, Хельма раздвинула ее и деревянные панели сложились гармошкой.

В моем бессильном исступлении, вызванном отвращением, страхом и шоком, я уставился вперед, сквозь колыхание пятнистых черепов и тонких рук скачущего круга. И на мгновенье увидел отца этого огромного семейства. К счастью, он был прикован к постели, и все же у него хватило сил, чтобы поднять свою рогатую голову с гигантского ложа и улыбнуться своим женам, прислуге и закупоренному в склянки потомству, которое никогда не принесет ему наследников.

Перевод: Андрей Локтионов

За окнами нового дома не переставая льет дождь. Если находишься на втором этаже, звук такой, будто множество маленьких ручонок кидают камешки в остроконечную крышу. На улице играть нельзя, поэтому мы сидим дома и возимся с игрушками. Они принадлежат Махо, но она охотно со мной делится. Мои родители ничего не знают про Махо, но она моя лучшая подруга и тоже живет в этом доме. Причем довольно давно.

Раньше, когда моя мама поднималась наверх, чтобы положить чистую одежду мне в ящики, или папа стучал в дверь и звал меня обедать, Махо пряталась и ждала у меня в комнате, когда я снова смогу поиграть с её игрушками. Еще Махо спит в моей кровати, каждую ночь. Мне хочется иметь такие волосы, как у нее. Длинные и шелковистые. Когда она обнимает меня и прижимает к себе, я утопаю в её волосах. Они забиваются мне в подмышки, оплетают шею, они такие теплые, что мне не нужно одеяла. Ее волосы похожи на черный мех и на большие занавески, которыми она задергивает свое лицо так, что я вижу лишь ее мелкие квадратные зубки.

— Как ты видишь сквозь свои волосы, Махо? — спросила я однажды. — Это так смешно выглядит.

Она лишь хихикнула в ответ. И игрушкам тоже нравится трогать её волосы своими крошечными пальчиками. Они стоят, покачиваясь, на кровати и гладят их.

Днем игрушки почти ничего не делают, но мы все равно ходим и ищем их по пустым комнатам и секретным местам, о которых мама с папой ничего не знают. Когда нам попадаются игрушки, сидящие в углу или застывшие стоя, будто только что переставшие танцевать на своих маленьких быстрых ножках, мы с ними разговариваем. Игрушки просто слушают. Они слышат все, что им говоришь. Иногда они улыбаются.

Но по ночам они в основном и устраивают игры. У них всегда есть что показать нам. Новые фокусы, танцы вокруг кровати. Стоит мне заснуть, как их твердые пальчики касаются моего лица. Обдавая мои уши холодным дыханием, они говорят: «Привет, привет». И я просыпаюсь. Сначала я боялась этих лазающих по кровати и цепляющихся за простыни фигурок. Убегала и забиралась в постель к маме с папой. Но Махо сказала, что игрушки просто хотят подружиться со мной. И еще она говорит, что когда у тебя так много друзей, то ни мама, ни папа не нужны. И мне кажется, что она права. Родители ничего не понимают. Они все время думают о других вещах. И поэтому для игр они не нужны.

Махо рассказала мне, что все эти игрушки остались от детей, которые когда-то жили здесь, выросли и уехали. А дом старый, поэтому игрушек очень много. Махо тоже осталась. Не бросила своих друзей. В отличие от меня, когда мы сюда переехали. Я сказала Махо, что это родители заставили меня переехать.

— Знаешь, — ответила она, — родители ничего не понимают в друзьях. Не понимают, как сильно мы их любим. И как для нас важны наши секретные места. Их нельзя бросать только потому, что папа нашел новую работу или заболел. Так нечестно. Кто сказал, что надо все менять и переезжать куда-то, если тебе хорошо там, где ты сейчас?

Я не хотела переезжать и боялась новой школы. Но с тех пор, как я подружилась с Махо и игрушками, все стало не так уж плохо. Теперь мне тут нравится, и я никогда не пойду в эту школу. Махо знает, как этого избежать. Скоро она покажет мне, и игрушки помогут.

А игрушек очень много. Мы находим их повсюду. Под лестницей и под кроватями, на дне сундуков и за дверями, на чердаке и во всяких дырках, из которых они смотрят на нас. Никогда не знаешь, где они появятся. Обычно приходится ждать, пока они сами к тебе не подойдут. Иногда слышно только, как они бродят туда-сюда. Мама думала, что в доме мыши, и папа расставил мышеловки на кухне и в подвале. Махо очень злилась, когда показывала мне их. «Игрушки не едят цветные зернышки, — сказала она, показывая на отравленный овес, — но иногда танцуют совсем рядом с ловушками и попадаются». За ночь нам дважды пришлось спасать их. В кладовке одной кукле с фарфоровым лицом зажало руку. Она верещала, и ее тонкая длинная рука, покрытая черными волосами, сломалась. Мы освободили куклу, Махо подняла ее и поцеловала в холодное личико. Когда она ее отпустила, кукла шмыгнула за какие-то бутыли и не показывалась три ночи. А у одного старого существа с черным лицом и белой бородкой раздробило розовый хвостик — в подвале, возле совка со шваброй. Оказавшись на свободе, он показал нам острые как иглы зубки и уполз.

Три ночи назад, когда мама с папой должны были уже спать, папа увидел одну игрушку, теперь я точно знаю. В ту ночь их много скакало по дому. Первая вылезла из камина.

— Привет, — пропищал мне голосок.

Я не спала, а лишь дремала, потому что с нетерпением ждала игры. Поэтому сразу убрала с лица мягкие волосы Махо — они лезут мне в уши и даже в ноздри — и села на кровати.

— Привет, — сказала я фигурке на коврике.

Свет они не любят, так что рассмотреть их можно лишь вблизи. Но даже в темноте я поняла, что уже видела этого человечка. Он был в цилиндре и костюмчике. Рубашка у него белая, но лицо все красное, а глаза черные и блестящие, как стеклянные шарики. Он, подпрыгивая, ходил кругами. В комнате пахло чихами и старой одеждой. Но Махо права: к запаху игрушек привыкаешь.

Она села рядом и сказала:

— Привет.

Игрушка остановилась и ответила:

— Привет.

Потом мы услышали стук барабана, но музыканта видно не было. Он тоже находился в комнате. Наверное, сидел под кроватью и бил в свой кожаный барабан. Он блестит, словно коричневые ботинки из кожи аллигатора, я однажды видела такие. А когда двигается, то поскрипывает, как старые перчатки. И как обычно, на барабанный бой вышел плясать клоун в грязной сине-белой пижаме. Он стал ходить вокруг кровати, поднимая к потолку потрепанные ручки и закидывая голову назад. Рот у него зашит, белые глазки подпрыгивают на тряпичном лице.

Я свесилась с кровати, чтобы как следует его рассмотреть.

— Лучше его не трогать, — шепнула мне на ухо Махо, и от её холодного дыхания меня пробрала дрожь. — Он очень стар. Когда-то принадлежал одному мальчику, которого очень любил, но родители забрали его. Тогда он залез к мальчику в рот, чтобы залечить свое разбитое сердце.

Я хотела спросить, что стало с тем мальчиком, но Махо повернула голову к двери, и мне не было видно её лица.

— Твой папа идет, — сказала она. Но я ничего не слышала. Я посмотрела на нее и нахмурилась.

— Прислушайся, — сказала она и взяла меня за руки. И тогда я услышала скрип половицы. Папа был в коридоре; он шел в туалет. Папа нехорошо себя чувствовал. Потому мы сюда и переехали — чтобы у него отдохнула голова. По ночам он спал мало, и нам с приходилось играть с игрушками очень осторожно.

— Некоторые игрушки сейчас там, — прошептала Махо. — Он может опять их увидеть. Сквозь ее волосы было видно, как она улыбается, хотя я и не понимала почему.

Человечек в цилиндре юркнул обратно в камин. Стук под кроватью прекратился.

На следующее утро мы всей семьей сидели за кухонным столом. В столовой мы никогда не ели, потому что мама никак не могла избавиться от того запаха. Она попыталась поймать по радиоприемнику веселую музыку, но там все сильно шумело, поэтому она выключила его. Она поджала губы, и я поняла, что она сердится и еще беспокоится. Отвернувшись от радио, она указала на мою тарелку.

— Доедай, Юки, — велела она и посмотрела в окно. По стеклу бил дождь. От вида стекающей воды у меня все внутри холодело.

Папа молчал. Он просто глядел на стол, даже не в тарелку. Глаза у него были покрасневшие, на подбородке щетина. Утром, когда он целовал меня, я крикнула, чтобы он прекратил. Меня всю ночь укутывали мягкие черные волосы, а его щетина колола, словно булавки. И хотя больше не надо было ходить на работу, лучше он выглядеть не стал.

— Таичи, — обратилась мама к папе. Она была расстроена из-за него; он медленно поднял голову и посмотрел на нее.

— Ешь, пока не остыло. — Она пожарила рис с яйцами, как он любил, и добавила лососины на пару. Папа попробовал улыбнуться, но от усталости не смог. Вместо этого он взглянул на меня и спросил:

— Ты поела?

Когда я гремела ложкой в пустой миске, у папы дергались веки. Я кивнула.

— Тогда можешь идти.

Я слезла со стула и побежала в коридор.

— Посиди немножко! — крикнула мама. — А то будет тошнить.

Я прошла до конца коридора, потом сняла туфли и на цыпочках вернулась к кухонной двери. Мама закрыла за мной, поскольку родители хотели поговорить. По утрам они первым делом затевали разговор, но после этого весь день проводили в разных комнатах. Папа в основном сидел в кресле и смотрел в никуда, а мама занималась стиркой, готовкой и уборкой. Один раз я увидела, как она плачет в кухне над книгами с рецептами, и тоже заплакала. Увидев меня, мама сразу перестала, сказав, что «ведет себя глупо». Но по ночам я часто слышала, как она кричит на папу. Тогда Махо обнимала меня покрепче и закрывала мне уши своими мягкими волосами, пока я не засыпала.

— В чем дело? Скажи мне, Таичи. Я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь, — голос у мамы был тихим, но резким, поэтому я все слышала через дверь.

— Ни в чем.

— Не может такого быть. Ты снова не спал.

— Ну и что. Когда дождь перестанет, я выйду погулять.

Миска с грохотом упала в раковину. И у мамы в голосе появились слезы.

— Я не могу так больше. Ничего не помогает. Тебе становится только хуже.

— Маи, пожалуйста. Я не могу… Не могу тебе сказать.

— Почему?

— Потому что ты решишь, что я спятил.

— Спятил? Да ты сам сводишь себя с ума. И меня. Все это было ошибкой. И я это знала.

— Возможно. Этот дом… Даже не знаю.

Ножки стула царапнули по полу. Похоже, мама села. Её голос смягчился, и мне представилось, что она взяла его за руку.

— Юки. — Это Махо звала меня. Она стояла наверху лестницы и махала, подзывала к себе. Но мне хотелось услышать, что скажет папа, поэтому я улыбнулась и приложила палец к губам. Махо покачала головой, её волосы закачались и совсем закрыли тот белый кусочек, который был виден.

— Нет. Идем играть, — позвала она. Но я повернулась к кухонной двери, потому что папа опять заговорил.

— Я снова кое-что видел.

— Что, Таичи? Что ты видел?

Голос у мамы дрожал.

— Мне снова надо к врачу. Я схожу с ума.

— Что? Что ты видел? — мама повысила голос, и я почувствовала, что она опять старается не расплакаться.

— Я… Я пошел ночью в туалет. И она опять была там.

— Кто, Таичи? Кто?

— Неподвижно сидела на подоконнике. Я сказал себе, что это мне снится. Остановился, закрыл глаза и убедился, что не сплю. Вот, посмотри на синяк — я ущипнул себя за руку. Но когда открыл глаза, она никуда не делась. Поэтому я сделал вид, будто её нет. Будто это просто дурной сон. Проигнорировал её. Но когда я вышел из туалета, она по-прежнему сидела там. И смотрела на меня.

Разговор на кухне затих. Теперь я слышала только шум дождя. Тысячи капелек стучали по окружающим нас дереву, черепице и стеклу.

— Тебе все приснилось, — сказала мама спустя некоторое время. — Это из-за лекарства, Таичи. Побочный эффект.

— Нет. Я перестал принимать лекарство.

— Что?

— Временно, чтобы проверить, пропадут они или нет.

— Они?

— Юки. Юки. Идем играть. Идем, — шептала Махо у меня за спиной. Она спускалась, беззвучно ступая по ступенькам.

— Не знаю, — продолжал папа. — Маленькая тварь… С длинными ножками, свисающими с подоконника. А ее лицо, Маи. С тех пор, как я увидел это лицо, я не могу спать.

— Юки, посмотри, что я нашла. В шкафу. Идем, посмотришь, — позвала сзади Махо и потянулась к моей руке. Я обернулась, чтобы попросить её не шуметь, и тут увидела, что её кукольные глазки все мокрые. И тогда пошла с ней наверх. Потому что я не могу видеть, как она плачет.

— Что случилось, Махо? Не грусти, пожалуйста.

Она отвела меня в пустую комнату на втором этаже, в конце коридора, и мы уселись на деревянном полу. Там всегда холодно. А окно только одно. Из-за стекающей по стеклу воды деревья в саду выглядят размытыми. Махо склонила голову. Её волосы спускаются по белой длинной рубашке до самого подола. Мы держались за руки.

— Почему ты плачешь, Махо?

— Из-за твоего папы.

— Он болеет, Махо. Но выздоровеет. Он сам мне сказал.

Она покачала головой, затем подняла её. Из единственного глаза, который было видно среди волос, текли слезы.

— Твои мама с папой хотят уехать. А я хочу, чтобы ты не уезжала. Никогда.

— Я никогда тебя не оставлю, Махо. — Теперь грустно стало уже мне, и в горле появился привкус моря.

Махо принюхалась, прячась за волосами. Дождь очень громко стучал по крыше, и казалось, будто он идет внутри нашей комнаты.

— Обещаешь? — спросила она.

— Обещаю, — кивнула я. — Ты моя лучшая подруга, Махо.

— Твои родители не понимают игрушек.

— Я знаю.

— Они просто хотят играть. Твой папа должен спать и не мешать им. Если он узнает обо мне и игрушках, то увезет тебя от нас.

— Нет. Никогда. — Мы обнялись, и Махо сказала, что любит меня. И что игрушки тоже меня любят. Я поцеловала её мягкие волосы и почувствовала губами, какое холодное у нее ухо.

На первом этаже открылась и закрылась кухонная дверь. Махо убрала руки и распутала волосы, обвившиеся вокруг моей шеи.

— Твоя мама ищет тебя. — Слезы по-прежнему стекали по её белому лицу.

Она оказалась права, потому что с лестницы послышались шаги.

— Юки? — позвала мама. — Юки?

— Мне нужно идти, — сказала я Махо и встала. — Но быстро вернусь, и тогда мы поиграем.

Махо не ответила. Она сидела с опущенной головой, поэтому её лица я не видела.

— Юки, как ты отнесешься к тому, если я скажу, что мы можем скоро переехать? Вернуться обратно в город? — Мама с улыбкой посмотрела на меня. Она думала, эта новость меня обрадует. Но я ничего не могла с собой поделать, лицо у меня словно вытянулось и потяжелело. Мама сидела рядом со мной на полу в холодной комнате, где нашла меня. Махо спряталась, но я знала, что она сейчас слушает.

— Разве тебе не хотелось бы этого? — спросила мама. — Снова встретишь всех своих подружек. Пойдешь в ту же самую школу. — Кажется, её удивляло, что я не улыбаюсь. — В чем дело, Юки?

— Я не хочу.

Мама нахмурилась.

— Но ты так расстраивалась, когда мы переехали сюда.

— Теперь мне тут нравится.

— Ты же совсем одна. Тебе нужны друзья, милая. Неужели ты не хочешь снова поиграть с Сачи и Хиро?

Я покачала головой.

— Я и здесь могу поиграть. Мне нравится.

— Одной, в таком большом доме? Когда за окном льет как из ведра? Ты глупости говоришь, Юки.

— А вот и нет.

— Тебе скоро надоест. Ты даже не можешь выйти во двор и покачаться на качелях.

— Не хочу во двор.

Мама уставилась в пол. Её пальцы казались очень тонкими и белыми в местах, где удерживали мои руки. Она шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы. Потом закрыла глаза рукой и шумно сглотнула.

— Идем отсюда. Здесь грязно.

Я хотела сказать, что мне тут нравится, но знала, что она рассердится. Поэтому промолчала и пошла за ней к двери. В темном углу я заметила белое лицо Махо — она смотрела, как мы уходим. А наверху, на чердаке, внезапно затопотали маленькие ножки. Мама подняла глаза, а потом быстро вывела меня из комнаты и закрыла дверь.

Тем вечером папа дочитал мне сказку и поцеловал меня в лоб. Он так и не побрился, и подбородок у него был колючим. Он подтянул мне одеяло к подбородку.

— Постарайся сегодня его не скинуть с кровати, Юки. Оно у тебя каждое утро на полу, а ты холодная как лед.

— Хорошо, папа.

— Может, завтра дождик прекратится. Сходим на речку.

— Мне дождик не мешает, папа. Мне нравится играть в доме.

Папа нахмурился и посмотрел на одеяло, обдумывая мои слова.

— Иногда в старых домах у маленьких девочек бывают плохие сны. Тебе снятся плохие сны, Юки? Ты поэтому скидываешь одеяло?

— Нет.

Он улыбнулся:

— Это хорошо.

— А тебе снятся плохие сны, папа?

— Нет, нет, — ответил он, хотя его глаза говорили обратное. — Просто из-за лекарства мне трудно засыпать. Вот и все.

— Я не боюсь. Этот дом очень добрый.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что так и есть. Просто ему хочется завести себе друзей. Он так радуется, что мы здесь.

Мой папа рассмеялся:

— Ну а как же дождь? А все эти мыши? Не очень-то радушный прием.

Я улыбнулась.

— Здесь нет мышей, папа. Игрушки их не любят. Они их всех съели.

Папа перестал смеяться. Я увидела, как кадык у него заходил вверх-вниз.

— Не надо из-за них беспокоиться, папа. Они — мои друзья.

— Друзья? — Его голос был очень тихим. — Игрушки? Ты их видела? — Таким тихим, что я почти его не слышала.

Я кивнула и улыбнулась, чтобы успокоить его.

— Когда все дети уехали, они остались.

— Где… где ты их видишь?

— Да везде. Но в основном по ночам. Когда они выходят играть. Обычно они вылазят из камина. — Я показала на темное место в углу комнаты. Папа тут же вскочил, обернулся и уставился на камин. Дождь за окном перестал идти, оставив после себя размякший и раскисший мир.

На следующее утро папа нашел кое-что в дымоходе у меня в комнате. Он взял швабру и фонарик и принялся шуровать внутри ручкой швабры, сбивая сажу, которая облаком опускалась на пол. Маму это раздражало, но когда она увидела выпавший из дымохода маленький сверточек, притихла.

— Смотри, — сказал папа, протягивая руку. Находка лежала у него на ладони. Они понесли её на кухню, и я пошла за ними.

Папа подул на сверток, потом смахнул с него золу кисточкой из-под раковины. Мама расстелила на столе газету. Я встала на стул, и теперь мы все смотрели на штуку, завернутую в грязную ткань. Потом папа попросил маму принести маленькие ножницы из шкатулки для шитья. Когда она вернулась с ними, он аккуратно разрезал высохшую ткань. И извлек из нее крохотную ручку.

Мама прижала ладонь ко рту. Папа просто откинулся на спинку стула и смотрел, будто не хотел прикасаться к находке. Отовсюду доносился шум дождя, стучащего в окна и колотящего по крыше. Таким громким он не был еще никогда. Тогда я встала коленями на стол, и мама принялась ругаться.

— Там могут быть микробы.

Я подумала, что это куриная лапка, отрезанная от пожелтевшего бедра. Такие можно увидеть в городе, в витринах ресторанов. Но у нее было пять кривых пальчиков с длинными ногтями. Не успела я до нее дотронуться, как мама завернула её в газету и сунула на самое дно мусорной корзины.

Но были еще и другие. В пустой комнате в конце коридора. Папа вытащил из дымохода и принес на кухню еще один сверток. Сперва мама не хотела даже смотреть на крошечную туфельку, пока мы не обнаружили внутри кости ступни. Мама стояла у окна и смотрела на мокрый сад. Ветки с листьями колыхались от тяжелых капель, будто махали дому.

Туфелька была сделана из розового шелка. Папа развязал ленточки. Вырвалось облачко пыли, и папа вытряхнул на стол крохотную ножку. Услышав стук, мама оглянулась через плечо.

— Выкинь, Таичи. Не хочу видеть это у себя дома, — сказала она.

Папа посмотрел на меня и поднял брови. Мы пошли искать дальше. В большую гостиную на первом этаже. Шуруя шваброй в дымоходе, папа сказал, что эти свертки остались от предков.

— Дом очень старый. И когда его строили, люди прятали во всякие тайники маленькие обереги. Под половицами, в подвалах и дымоходах, чтобы те защищали дом от злых духов.

— Но почему они такие маленькие? — спросила я. — В туфельке была нога ребенка?

Он промолчал и продолжил шуровать в дымоходе ручкой швабры. Мой папа был очень умным, но вряд ли у него были ответы на мои вопросы. Те штуки, которые он находил, были как-то связаны с игрушками, это точно. Поэтому я решила спросить Махо, как только её увижу. Она пропала, пока я завтракала, и до сих пор пряталась, потому что папа ходил по всем комнатам и везде совался.

Следующей находкой был крошечный белый мешочек, завязанный тесемкой и с бурыми пятнами снизу. Но как только папа вытряс из него на кухонный стол твердые черные комочки, он сразу же завернул их в газету и сунул в мусорную корзину, утрамбовав рукой и ногой.

— Что это такое? — спросила я.

— Просто старые камешки, — ответил папа.

Но они были совсем не похожи на камешки. Они были очень легкие и черные и напомнили мне высушенных соленых рыбок.

После этого папа прекратил поиски и стал подметать сажу с пола. Мама тем временем залезла у них в спальне на стул и снимала со шкафа чемоданы. А я нигде не могла найти Махо. Она не появлялась весь день. Я проверила везде, во всех наших секретных местах, но не нашла ни ее, ни игрушек. Шептала её имя возле каждой щелочки, но она не откликалась. Когда я залезла на чердак, то услышала под люком разговор мамы с папой.

— Сердце, — прошептал папа маме. — Крошечное сердце, — успела я расслышать, прежде чем они ушли на первый этаж.

Той ночью, забравшись ко мне в постель, Махо обняла меня так крепко, как еще не обнимала. И так плотно укутала меня своими мягкими волосами, что я почти не могла двигаться. Под волосами было так темно, что я ничего не видела и попросила ее отпустить меня. Мне было трудно дышать, но она была в каком-то странном мрачном настроении и просто сжимала меня своими холодными руками, пока я не задремала.

Дождь за окном перестал, и дом начал поскрипывать, как старый корабль, на котором мы плавали однажды летом. Наконец Махо заговорила. Она сказала, что скучала по мне. Зевая, я спросила насчет туфли, ноги и мешочка с комочками, которые папа нашел в дымоходах.

— Они принадлежат игрушкам, — ответила Махо. — Твоему папе не стоило брать их вещи. Это было ошибкой. Это неправильно.

— Но они были старые, грязные и противные, — возразила я.

— Нет, — настаивала Махо. — Они принадлежат игрушкам. Игрушки положили их туда давным-давно, и родителям нельзя их забирать. Они для игрушек все равно что счастливые воспоминания. А теперь спи, Юки. Спи.

Я ничего не поняла. И, думая над ее словами, стала засыпать. Под её волосами было так тепло. Она тихонько пела мне на ухо и терлась холодным носом о щеку, как щенок.

Я слышала, как в коридоре собираются игрушки. Никогда еще их не было так много, в одно время, в одном месте. Такое происходило впервые. Наверное, был какой-то особый повод. Вроде парада. Когда родители Махо уехали, они тоже устроили парад.

— Игрушки, — прошептала я в черную шерсть у себя на лице, сползая в глубокую яму сна. — Ты слышишь их?

Махо не ответила, так что я просто слушала, как игрушки бродят в темноте. Как шаркают своими маленькими ступнями, а их розовые хвостики шелестят по деревянному полу. Как звенят бубенцы на шляпках и кривых пальчиках их крошечных ножек.

— Тук-тук-тук, — стучали деревянными тросточками старые обезьянки.

— Чик-чик-чик, — щелкала тонкими, как вязальные спицы, ножками какая-то дама.

— Цок-цок-цок, — цокали копыта черной лошадки с желтыми зубами.

— Дзынь-дзынь-дзынь, — дзынькали тарелки в руках куколки с острыми пальчиками.

— Тум-тум-тум, — бил барабан.

Они все маршировали и маршировали по дому. Все дальше, дальше и дальше по коридору.

Меня разбудили крики. Сквозь сон и мягкую тьму, укутавшую мое тело, я услышала чей-то громкий голос. Мне показалось, что это папа. Но когда глаза у меня открылись, в доме было тихо. Я попыталась сесть, но не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Перекатываясь с бока на бок, я немного освободилась от волос Махо. Они были везде, со всех сторон.

— Махо? Махо? — позвала я. — Проснись, Махо.

Но она лишь сильнее обхватила меня своими тонкими руками. Сдув волосы с губ, я попыталась рукой убрать с глаз длинные пряди. Я ничего не видела. Махо мне не помогала, и я потратила много времени, чтобы размотать шелковые веревки, опутавшие шею и лицо, стряхнуть их с рук, вытащить из щелей между пальцев, чтобы они не цеплялись и не тянули. В конце концов мне пришлось перевернуться на живот и задом выползать из воронки её черных волос. Она крепко спала и не проснулась, даже когда я стала трясти ее.

Лишь добравшись до края кровати, я смогла сесть нормально. Все простыни и одеяла опять были на полу. Я слезла и побежала в темный коридор. Направляясь к спальне мамы и папы, я не видела под собой холодных половиц и только слышала стук своих босых ног. Дверь в их комнату была открыта. Может, папу снова разбудил плохой сон. Я не стала заходить и просто заглянула внутрь.

В спальне было очень темно, но там что-то двигалось. Я напрягла глаза и уставилась туда, куда из щелей между занавесками падал тусклый свет. А потом увидела, что шевелится вся кровать.

— Мама, — позвала я.

Казалось, мама с папой пытаются сесть и не могут. И простыни вокруг них шуршали. Кто-то стонал, но на голоса родителей это не было похоже. Будто кто-то пытался разговаривать с набитым ртом. И с кровати доносился еще один звук, который становился всё громче. Чавкающий звук. Словно много-много людей торопливо ели лапшу в токийском кафе.

Дверь сзади меня закрылась; я обернулась, хотя и так сразу поняла, что это Махо.

Она смотрела на меня из-под своих волос.

— Игрушки просто играют, — сказала Махо.

Она взяла меня за руку и повела обратно к нашей кровати. Я забралась в постель, она вновь опутала меня своими волосами, и мы вместе стали слушать, как игрушки раскладывают свои вещи по тайникам в стенах, там, где им и место.

Перевод: Андрей Локтионов

В сумерках, когда все вокруг погрузилось во мрак, мы молча шли по опустевшей улице с непроизносимым названием Рю-ду-Су-Льетенан-де-Луатьер. Впереди, за белыми, крытыми черепицей зданиями на Куай-дю-Канада бушевало море, и мы знали, что оно чернеет, хотя не видели его. Эта улица была ближе всего к океану и казалась более чем пустой. Буквально вымершей.

Улицы Арроманша не тронула разруха. Не было разбито ни одного окна. И не все дома были заброшены, хотя я не знал наверняка, какие пустуют, а какие по-прежнему обитаемы. Флаги были сняты. Танки и легкая артиллерия, оставшиеся со Второй мировой, ржавели под открытым небом. Кафе и музеи были закрыты. А ветераны, однажды побывавшие здесь, давно умерли. Какой бы пустынной и мрачной ни была внутренняя часть города, сжавшаяся и отодвинувшаяся от набережной, здания, непосредственно выходившие на океан, почему-то казались еще более безжизненными и обветшалыми, словно понесли поражение.

Мы чувствовали, как океан заглатывает водянистый свет, слышали бесконечный шум его холодных бурных волн и его громкие беспокойные вздохи. Бесчувственная и бессмертная вода тянула нас к берегу, пытаясь завлечь в свою ужасающую орбиту. Подумать только, когда-то я относился к морю с любовью, его запах и крики птиц вызывали у меня умиротворение. Теперь, когда нас стирают, нацию за нацией, одна мысль о его существовании заставляла меня содрогнуться. В то утро, сразу после нашего прибытия в Гавр, пока я стоял перед огромным водным пространством, мой внутренний мир рухнул, превратившись в жалкую пыль. Я почувствовал, что, как и черная бездна, нависшая над землей, водные глубины стали ближе к суше, чем когда-либо. Даже как-то слишком близко. В Арроманше это ощущение обострилось.

Сердце у меня бешено колотилось. От паники перехватило дыхание. Я жадно хватал ртом холодный воздух. «Небо все ближе. Море все ближе. И меркнет свет». Когда я сказал это Тоби на улице под названием Рю-ду-Су-Льетенан-де-Луатьер, тот прохладно и натянуто улыбнулся. Я отчаянно жаждал успокоения, но Тоби был в восторге от моего дискомфорта.

Наши отношения никогда не были сбалансированными. Я развлекал Тоби и решал практические вопросы, которые были необходимы ему для совершения этих поездок. Думаю, он только поэтому терпел рядом с собой мое беспокойное присутствие. Из-за него я чувствовал себя престарелым родственником или слугой, подчинявшимся кому-то более молодому и сильному, избалованному и искушенному. Я презирал его.

— Отличное пойло. — Так он отзывался о содержимом маленькой бутылки из коричневого стекла, которую часто носил в нагрудном кармане своей водонепроницаемой куртки. Я почти не притрагивался к этому зелью. Ранее в тот же день, в нашей комнате в гостевом доме, я сделал один глоток горького сиропа, перед тем как в полдень мы начали осмотр Байе. Но Тоби набрал его полный рот, отчего зубы у него покрылись коричневой пленкой чистого йода. Именно поэтому глаза у него были по-прежнему стеклянными. И именно поэтому он весь день пролежал на влажной неподстриженной траве Военного кладбища возле заброшенного музея-мемориала битвы за Нормандию, молча уставившись в унылое серое небо. Он был доволен тем, что лежит среди неухоженных могил пяти тысяч павших солдат, чествовать которых ни у кого больше не было сил после всего, столь стремительно произошедшего в этом мире.

Тоби тоже было уже не интересно фиксировать свои впечатления. Говорить о них. Перенаправлять их мне. Или пытаться их осмыслить. Он был доволен тем, что просто молча переживал эти эпизоды, снова и снова. Он сказал мне лишь одно: «Но готовы ли они быть забытыми? Вот в чем вопрос, дорогой мой». И столь наглым образом склонив павших к появлению, захихикал, как ребенок.

Такова была природа моего страха, который я испытывал на прибрежных улицах Арроманша перед всем, что могло обрушиться на меня, перед всем сразу. Мой взгляд был обращен к серым каменным стенам, граничившим с заросшими сорняками садами, позади некогда величественных отелей справа от меня. Затем мое внимание переключилось на окна, вставленные в изъеденный солью кирпич и столетиями обдуваемые влажными ветрами. И в окнах третьего этажа здания, соседствовавшего с заброшенной церковью, я увидел фигуру.

Я остановился и вдохнул так резко, что даже издал короткий вскрик, который тут же проглотил.

Я почувствовал на себе внимательный взгляд фигуры. Она наблюдала за мной, а затем, в тот момент, когда я посмотрел в ее сторону, внезапно отвернулась. Не исчезла, а просто повернулась ко мне спиной. Она была облачена в нечто длинное, гладкое и бледное, что сочеталось тоном с тем белесым светом, которым когда-то, очень давно, восхищались здешние импрессионисты. На голову фигуры был накинут капюшон, а лицо закрыто обеими руками, чтобы я не видел его выражения.

— Господи, — произнес я дрожащим голосом.

— Что? — спросил Тоби, глядя на меня и хмурясь с усталым равнодушием.

Я сглотнул, не в силах говорить, охваченный холодным параличом кратковременного и сильного шока.

Тоби повернулся и проследил за моим взглядом.

— Что? — повторил он.

Я указал на окно.

— Там.

Он пожал плечами, поэтому я встал рядом с ним.

— Там! — Я ткнул пальцем в сторону окна, в котором все еще стояла фигура, явив себя нам и все же умоляя нас не смотреть на нее, чтобы мы не видели ее скорбь. Это был не траур, а запустение. Я сразу понял это.

— На что я смотрю… О да. Но…

— Она отошла. Отвернулась. Закрыла лицо.

— Давай сходим, посмотрим, — предложил Тоби и поспешил через улицу к стене сада.

— Нет. Нет, — воскликнул я, поразившись его полной нечувствительности. Фигура в окне требовала соблюдения почтительной дистанции. Чтобы после короткого взгляда ее оставили в покое. Я понял это инстинктивно. Но Тоби являлся редким нахалом. По отношению к чувствам других людей он, если честно, был вандалом и нарушителем. Его непрестанные поиски ощущений, всего эзотерического и странного, внутренних переживаний, извлеченных на свет, риска и опасности, тревожили меня в тот момент на дороге, больше, чем все остальные занятия, за которыми я наблюдал его в течение всех двадцати трех лет нашего знакомства.

Но я не мог рационально объяснить, почему это его беспардонное вторжение шокировало меня до тошноты. Он не глотал неопознанные таблетки, не терялся преднамеренно в незнакомых местах, не ходил в походы по труднодоступной местности без надлежащего оборудования, не залазил в темные окна, не провоцировал нестабильных людей пьяным состоянием и грубой речью. Здесь его вторжение понесет более суровое наказание. Навязываться и вмешиваться было бы кощунством. Откуда я это знал, не могу объяснить. Достаточно сказать, что это было место, где множество людей погибло страшной смертью в забытой войне. И как мы с Тоби видели, там, где столькие закончили свои дни в вихре насилия, они «пропитали» все вокруг своим желанием остаться. Навсегда вцепились в то место, где когда-то видели свет. Я предупредил Тоби об этом царстве, которое можно почувствовать или увидеть мельком, лишь в определенных местах и в определенное время. Но иногда двери этого пространства, которое, как мне кажется, является своего рода параллельным небытием, бывают широко распахнуты. Как здесь, что объясняло мою чрезвычайную нервозность с тех пор, как мы сошли с парома, каждую неделю заканчивавшего свой маршрут на этом полузаброшенном побережье Нормандии.

Конечно, именно поэтому Тоби захотел приехать сюда со мной в качестве проводника. Он слышал истории об этом месте. А я был лабрадором для слепца. Я вел его. Помогал обходить препятствия. Он прошел бы мимо той фигуры в окне, если б я не пережил рядом с ним тот приступ тревоги. Самый пик моего припадка закончился извлечением… чего-то, чего я не знаю.

— Статуя, — сказал он. В его голосе звучало разочарование и презрение ко мне, будто у меня не получилось развлечь его. Затем повеселевшим тоном он добавил: — Хотя она довольно занятная.

Я почувствовал некоторое облегчение от того, что это была всего лишь статуя, но ненадолго. Это каменное изваяние женщины, разбитой горем, погруженной в себя и отвернувшейся от мира, закрывающей себе лицо и одновременно сжимающей свой ужас и отчаяние, заставляло меня сникнуть. Съежиться перед всем, что оно символизировало в этом мрачном умирающем месте. И я склонил голову и закрыл глаза при одной мысли о том, с кого скульптор ваял эту фигуру. Или о том, какая усталая, но неугасающая тоска, вышедшая из-под волн, была вложена в камень. Мне захотелось снова закричать Тоби, что тысяча восемьсот семь тел, выпотрошенных в соленом мелководье и между аккуратных изгородей, так и не были найдены. Что мы должны действовать осторожно и тихо, не поднимать глаза и не повышать голос. То, что мы потревожили прошлым летом в заброшенных траншеях Вимийского мемориала, заставило его испачкать себе ботинки собственной рвотой. А я упал в обморок.

Но здесь у Тоби не было таких проблем, такого пространства для интерпретации, когда он стоял перед этими холодными, влажными и в большинстве своем заброшенными зданиями из вымытого камня, всего в нескольких ярдах от наводящего ужас моря, чьи волны накатывали на галечный берег и топили свет.

Море. Бескрайнее. Бесчувственное. Монотонное. Ужасающее. Уничтожающее, словно растущая холодная бездна над нами, безразличная к этой голубой песчинке жизни, на которой мы стояли. Крапинки на крапинке. Море и небо здесь почти соприкасались. Разве он не чувствовал это? Здесь происходило вымирание.

Внезапно разыгравшееся воображение едва не выпустило с шипением свой собственный свет. Я вонзил ногти в ладони и произнес слова. Заклинание. Повторял эти слова снова и снова, чтобы вновь обрести собственное «я». Затем, обессилев, расслабил плечи.

Тоби продолжал стоять возле стены и смотреть, очарованный далекой каменной фигурой за стеклом. В комнате, где находилась фигура, было темно. А затем Тоби заговорил, без каких-либо эмоций, но от его слов кости у меня заныли от холода, а кожа покрылась мурашками.

— Там есть и другие. Смотри.

Я встал рядом с ним возле старой стены. И заглянул в соседний дом. Похожая фигура в капюшоне стояла одна, отвернувшись от внешнего мира и закрыв себе лицо руками, словно неподвижный страж, в окне третьего этажа. Третья каменная фигура заполняла собой боковое окно убогого бетонного здания, стоявшего с другой стороны от церкви. С его голубой металлической крыши слезла почти вся краска. Наверное, когда-то это был гараж.

— Интересно, зачем они там? — спросил Тоби, и его вопрос прозвучал искренне.

Мне казалось, что эти фигуры словно запечатывали пустые здания или помечали их как непригодные для проживания или как неспокойные, «пропитанные». Те статуи обозначали места, где мертвые появлялись более свободно, поскольку живые освободили им место. Где мертвые «впитались» в вещи и в пространства.

— Давай возвращаться.

— Но это так круто.

За время нашего общения бывали случаи, когда мне от всей души хотелось уничтожить Тоби, физически. Это был один из этих случаев.

Едва мы вернулись в нашу комнату в гостевом доме, как Тоби растянулся на кровати, прямо в куртке и грязных ботинках. Закрыл глаза и через минуту захрапел. Испачканное его грязной обувью покрывало придется отстирывать сморщенной, пожелтевшей старухе, владевшей гостевым домом.

Голод, сидение рядом с Тоби весь день на холодном кладбище и недавний эпизод на улице лишили меня сил. Я тихо подобрался к маленькому столу, на котором мы оставили остатки ланча, которым перекусывали во время нашего автомобильного путешествия из Гавра. Открыв пластиковый контейнер, я обнаружил, что Тоби съел, без моего ведома, последние два сэндвича, пакетик чипсов и шоколадный батончик. Я посмотрел на поднос с чайником и растворимыми горячими напитками. Ранее я видел там две упаковки песочного печенья. Их он тоже съел. Полиэтиленовые обертки валялись возле сломанного телевизора.

Осознав, что я скриплю зубами так сильно, что рискую сломать один из них, я разомкнул челюсть и потер подбородок. Снова посмотрел на лежавшего на кровати Тоби. От его заполнившего холодный воздух храпа вибрировали стены. Тонкое лицо было бледным, узкий рот раскрыт. Вьющиеся белые волосы казались неестественно молодыми для его лица, будто это был старик в девичьем парике. Мне захотелось сбросить его пинком с кровати и топтать, топтать, топтать его кудрявую башку.

Вместо этого я отвернулся. За окном море и небо были черными, будто за стеклом кончилась вся жизнь. Внезапно сильный жар ушел из моего тела, оставив головную боль. Оставался еще чай и кофе в пакетиках, но кипящий чайник мог разбудить Тоби.

Я обругал себя за такую заботливость. Человеческий инстинкт, о котором он ничего не знал, поскольку никогда не проявлял его за все время нашей долгой дружбы. Тоби сразу же утолял любой свой импульсивный аппетит, не учитывая чужие потребности. Он привык брать и хватать. Привык получать все, что ему нужно, везде и всегда. Считал, что имеет на то право. А его презрение ко мне уже превышало все разумные пределы. Но теперь я знал точно, что служило причиной его презрения. Теперь мне все стало понятно. И он стал понятен. И хуже его откровения насчет его семейного окружения был тот факт, что мы не в силах изменить свою природу.

В темноте я опустил свое истощенное и усталое тело на край своей кровати. Было уже восемь.

Я подумал о том, что он сказал мне в машине в столь бесцеремонной манере, и вспомнил, как это поразило меня до глубины души. После чего я растерял всякое желание общаться. Сидевший на пассажирском сиденье Тоби заметил мой шок и просто нацепил на лицо ухмылку, которая сохранялась у него до конца дня. Я был слишком горд, чтобы сердиться, и слишком расстроен, чтобы разговаривать. Меня предали, а предательство вызывает мощную эмоцию, которая отключает большую часть рассудка, кроме его способности выносить страдание, им вызванное. По крайней мере, если его не охватывает ярость. И это не было размолвкой любовников, потому что мы не были любовниками. Но между нами была такая связь, которая бывает только между любовниками. Вернее, я осознал, почувствовав холодную струйку пота, вызванную как страхом, так и стыдом, что то, что мы делили двадцать три года, было привязанностью пса к своему хозяину. Хозяину, который ставит собственные потребности выше, чем потребности пса, и который скоро должен бросить доверчивую псину.

В той темной и душной комнате гостевого дома на берегу беспокойного моря я не мог заставить себя перечислить все те вещи, которые принес в жертву или упустил за свою жизнь из-за своей ошибочной привязанности к этому человеку, своему другу. Но перечень моих претензий появится вовремя. В длинные темные дни, заполнившие мое существование, время для такого перечня найдется всегда.

Тоби скоро вернется в комфортабельный, полный возможностей и обещаний мир, о котором последние два десятилетия я ничего не знал. Мир, который он сознательно скрывал от меня и в который в течение многих лет отступал во время своих загадочных исчезновений.

И это было наше последнее совместное путешествие. Он так и сказал мне без малейшего угрызения совести, в машине, на французском берегу Канала. Когда через два дня поездка закончится, у меня будет полно времени, чтобы в тишине предаться размышлениям о потерянном времени и молодости. И воспоминания о Тоби и его обмане, которые станут для меня еще отвратительнее, всегда будут сопровождать меня, когда я снова буду погружаться в бесцельное, изнуряющее и нищенское существование. Он не утверждал этого, но мы оба знали, что это так.

Что теперь значили все эти наши сверхъестественные переживания? Наши исследования в заброшенных уголках Великобритании, стране, которая была отброшена назад к социальному неравенству времен правления королевы Виктории, закончились ничем. Историческая регрессия Британии была настолько стремительной, что застала всех врасплох. Возможно, что общество отбросит еще дальше, к феодализму, а там недалеко и до нового Средневековья с соответствующим количеством населения. Во Франции ситуация была еще хуже. Сейчас французы являлись лишь крупицей населения собственной страны, и только мертвецы из прошедших веков оставались большинством.

Мы с Тоби считали себя уникальными и ставили себя выше разлагающегося мира. Но какая музыка, поэзия, литература, фильмы или произведения искусства появились в результате нашего эзотерического сотрудничества? Что произвели наши исследования физической географии в умирающем мире? Те креативные проекты, которые мы планировали и постоянно обсуждали в течение долгих часов в пустующих домах и мрачных квартирах, где вместе жили, вместе курили травку и куда вместе сбегали из павшего мира, сводились к употреблению наркотиков и постоянному глазению в пустоту. Мы стали опустившимися и безнадежными, как и большинство из того, что осталось от мира.

Я думал о тех непонятных каменных фигурах в городе, с отвернутыми лицами. Без Тоби я разделю их судьбу. Холодный, как каменное изваяние, установленное в изоляции. Парализованный отчаянием, ждущий, когда тьма, наконец, окутает все вокруг.

Но если я буду слишком сильно протестовать из-за того, что Тоби меня бросает, он просто пожмет плечами, ухмыльнется и скажет, что я «драматизирую». А затем уйдет в мир комфорта, бледной женской плоти, просторных теплых комнат и богатства, которое вызовет у него беспокойство лишь в связи с возможной необходимостью делиться с кем-либо. А я останусь позади, в месте вроде этого. В мертвом пространстве. О моем существовании за пределами того крошечного мрачного уголка, который я занимаю, он будет упоминать лишь словами: «Когда-то я знал одного парня…» Это будет моей эпитафией, коротким анекдотом, растворившимся в благоуханиях какой-нибудь шумной вечеринки в Париже, Южном Кенсингтоне или Эдинбурге, где привилегированные поздравляют себя с тем, что все еще пользуются привилегиями, несмотря на все произошедшее в мире.

Для меня и для всех, кого использовал он и ему подобные, было бы лучше, если б я задушил его прямо там, в гостевом доме. Одной из пахнущих плесенью подушек, пока он лежал и храпел, словно какой-то насытившийся король, на выцветшем, вышитом «фитильками» покрывале. Я должен был положить подушку на его тонкое остроконечное лицо и давить, пока жизнь не уйдет из него.

Но вместо праведного убийства я покинул неосвещенную комнату. Оставив занавески открытыми тьме и бесконечности, перед которыми мое доверие и надежды выглядели еще более глупыми и жалкими. Спустившись вниз, я вышел из безмолвного дома в холодную ночь, наполненную ревом океана.

Где-то в этом темном городе еще должны подавать еду. Возможно, от горячей пищи мне станет лучше. Но Тоби я ничего не принесу. Утолю лишь собственный голод. Или я должен был подождать, когда он выйдет из наркотического ступора, а затем найти ему еду, как делал всегда? А еще за свой счет, как он и ожидал? Тоби считал, что имеет на то полное право. Такова была суть наших отношений. И то, что одна группа людей может сделать для другой, представлялось основой цивилизации теперь, когда все иллюзии справедливости были потоплены. Теперь, когда почти весь мир лежал в руинах. Вероятно, жадность была основой основ нашего вида.

Я шел по Куай-дю-Канада и старался не смотреть на великое молящее море, охваченное своим идиотским кипением. Мне не хотелось быть затянутым в черные бурные воды. Слева от меня простирался длинный ряд пустых отелей и баров с неосвещенными окнами. Многие были закрыты изнутри, с помощью одеял, прибитых к рамам, или старых газет, приклеенных скотчем к стеклу.

Прежде чем я повернул в сторону от моря, я увидел в окне еще одну фигуру. Она стояла в глубине комнаты; но в рассеянном свете от одного из последних уличных фонарей фигура все же показывала черному океану свою каменную голову, закрытую капюшоном, с закрытым белыми пальцами лицом.

Я прошел по Рю-дю-Мезере и Рут-де-Руй. Здесь тоже все было заперто, закрыто ставнями и заброшено. Но в слабом желтом свете ламп и случайных освещенных окон над улицей я замечал другие каменные статуи. Они стояли в отдаленном мраке пустых сувенирных лавок или жались от отчаяния за грязными витринами разорившихся агентств недвижимости, магазинов одежды и кафе. Каждая из фигур заставляла меня вздрагивать, и я старался не задерживать на них взгляд из боязни, что мое нездоровое любопытство заведет меня в пустую лавку, где я буду стоять, охваченный ужасом, в темноте и пыли, рядом с ними, среди рассыпанных рекламных листовок давно закрытых пиццерий.

Я прошел по более широкой улице Рю-Мари-Роз-Тонар и не увидел ни души. Рестораны закрылись ставнями от безразличия, длившегося так долго, что их рекламные щиты и вывески успели выцвести. Экипажи давно и бесследно исчезли. Бродящие туристы стали лишь отголоском воспоминаний о далекой эпохе, когда в выходные мало кто отдыхал. С моря пришла тьма и проникла туда, где раньше были людские кривляния.

По обеим сторонам Канала остатки людей теперь стекались в сереющие города за благотворительной помощью, раздаваемой с кузовов грузовиков. Или мы изо дня в день стояли в длинных очередях, влекомые обещанием чего-то цветастого. Во Франции тоже закрывались целые деревни и города. Словно лампочки на гигантской электросети, гаснущие по пути Великого Отступления в сторону Парижа и оставляющие остальную часть страны в темноте. Береговая линия была уже полностью черной, будто море вылилось через край. Густое, соленое и токсичное.

Но в заброшенных местах открывались другие регионы — или они всегда были открыты, но не замечались из-за своей неуместности. Без суеты, шума, автомобилей и электричества под луной распускались странные цветы, а любопытные двери и окна оставлялись беспечно распахнутыми. В этих проявившихся пространствах не было жизни. Лишь безмолвный взгляд того, что навеки «впиталось» в эти места. Но это никак не омрачало восхищение Тоби такими вещами. До сего момента, потому что он прощался со всем этим. Прощался с местами, где живые уступали по численности мертвым.

Я повернул обратно к морю. Ближе к береговой части Арроманша я нашел открытый ресторан и стал изучать пожелтевшее меню сквозь коричневое стекло; в животе при этом у меня урчало. Широкие окна были тонированы, чтобы защитить посетителей от жары. Много лет назад кто-то счел это хорошей идеей. Возможно, в 70-х. Этому городу, казалось, были неведомы короткие пики процветания, то и дело случавшиеся со времен упадка. Как и везде, люди уезжали, когда исчезали туристы, закрывались заводы, зарастали поля, пропадала работа.

Я больше уделял внимания ценам, чем блюдам в ресторанном меню. Самолюбие заставило меня между делом выудить из кармана монеты и пересчитать их. Я знал точно, сколько при мне денег. Наряду с хрустящей заветной купюрой в десять евро, с которой я не мог расстаться, это была моя последняя наличность: три евро и тридцать четыре цента. У меня было тридцать два цента, но недалеко от кладбища я нашел две позеленевших одноцентовых монеты и отполировал их до пригодного состояния, пока Тоби таращился на небо, расположившись среди бурьяна и надгробий. Моя половина платы за проживание в гостевом доме, в виде пяти евро, была погребена на дне моего рюкзака. Та «пятерка» все равно что пропала для меня, поскольку скоро станет собственностью желтолицей старухи.

В тот вечер мне не светило никакого нежного стейка или бургиньона. Разве что «супчик дня» и чашка кофе. Когда я вернусь в Вулвергемптон, остатки денег придется распределить на две недели, до следующей выплаты пособия. При мысли об этом у меня закружилась голова. Пришлось даже ненадолго прислониться к оконному стеклу ресторана, чтобы не упасть. В ресторане я заметил курчавую голову посетителя, склонившегося над столом с едой.

В ресторане было тепло. Обшарпанные и облезлые коричневого цвета стены. Казенная мебель. Жесткий ковер. За прилавком со стеклянной перегородкой и пустыми галогенными конфорками я не увидел никого из персонала. Несмотря на множество столов, там находился только один посетитель. Похоже, какой-то старик в плохом парике и платье для беременных, поедающий суп. Я отвернулся от него. Рядом с его столиком было кресло-коляска и полиэтиленовый пакет из супермаркета, набитый детскими книжками.

Пройдя вдоль широкого прилавка, я заглянул через него и пробормотал слова приветствия в сторону предположительно находившейся за дверью кухни. Никто не появился.

Я сел за столик у окна. Сквозь него ничего не было видно, кроме каких-то расплывчатых зданий и уличного фонаря, похожего на странный шар. Я по-прежнему слышал шум моря. Мне казалось, что оно сейчас черное, как нефть, и поднимается снаружи по стеклу ресторана.

Наконец, с темной кухни, шаркая, появилась тощая старуха с мужской стрижкой и приблизилась, ни разу не взглянув на меня. Она бросила на столик передо мной меню в тяжелом переплете, затем ретировалась за прилавок, где занялась своими делами. Я почувствовал себя неловко в своем неподобающем наряде. Я не мылся уже три, нет, четыре… нет, минимум пять дней. Тело под одеждой стало заскорузлым от грязи и дурно пахло. Сдуру я даже позавидовал инвалиду в ужасном цветочном платье для беременных. Оно было хотя бы чистым. С чего я взял, что я могу войти сюда и есть?

Я поднял обшитое искусственной кожей меню, которое было размером с альбом для марок, с кисточкой вместо закладки. Я испытывал к себе горячее отвращение от того, что нарушил баланс и беззаботность. Будто для меня, неряхи в грязных матерчатых ботинках, есть во французских ресторанах было в порядке вещей. Я выглядел нелепо.

Сложив стоимость супа со стоимостью кофе, я снова пересчитал в голове свою наличность, чтобы убедиться, что мне хватит.

Официантка вернулась. Она поняла, что я — англичанин. Кто еще нанесет сюда визит теперь, когда американцы не покидали пределов своей страны, оставаясь со своими собственными мертвецами? Она скорее пролаяла, чем произнесла:

— Стейка нет. Тушеного мяса нет. Только пелотрета и картофельная запеканка.

— Суп?

Она кивнула.

— Суп. И попить. Я буду… чашку кофе. С молоком и сахаром.

Она выхватила меню у меня из рук.

— Суп с хлебом? — спросил я, пытаясь не выдать голосом отчаяние.

— За отдельную плату.

— Сколько?

— Сорок центов.

— Отлично. Спасибо.

Я поблагодарил ее, когда она уже удалялась от столика. И забеспокоился, что она не приняла мой заказ на хлеб. Мне казалось, что я умру без хлеба. Я съел только два сэндвича в одиннадцать часов, оставив чипсы и шоколад, которые потом съел Тоби.

Но суп, кажется, суп был лучшим из того, что я когда-либо ел, и его было предостаточно. Я вымочил в нем два кусочка белого хлеба, а затем запихнул их в рот. Закончив есть, откинулся на спинку стула и стал потягивать кофе. Чувствуя себя щедрым и открытым, человеком мира, я задумался о чаевых.

И ушел из ресторана, не оставив их. На еду ушла большая часть денег, и я начислил штрафные очки за грубоватое обслуживание. Мысли о деньгах испортили вторую половину кофе, которую я проглотил, даже не заметив этого. Я покинул свою комнату в Вулвергемптоне накануне утром, имея сорок евро за душой, но после трат на паром, бензин, гостевой дом, суп и ланч, у меня осталось всего десять евро на две недели. Ужасная перспектива, но я делал так уже много раз, в течение многих лет, тщательно избегая материалистичного образа жизни, как и Тоби. «Потому что какой сейчас в этом смысл?» — что-то вроде этого он всегда утверждал.

Сгорбившись, я поплелся обратно к нашему жилью. Я опустил голову, чтобы не видеть каменные фигуры и не глазеть инстинктивно на море Я чувствовал, что оно хотело вызвать у меня потрясение, граничащее с ужасом.

На меня вновь нахлынула обида из-за того, что я заплатил за наш ланч. В этих мыслях не было ничего необычного; тратя на Тоби то малое, что у меня было, я неизбежно приходил к внутреннему дискурсу о несправедливом распределении наших ограниченных ресурсов. Но учитывая то, что недавно рассказал мне Тоби, что его отец руководит крупным предприятием и что его родители купили своему сыну большую квартиру в Лондоне, в Южном Кенсингтоне, где он будет жить, работая на кремационную империю отца, разве мне было нецелесообразно поднять вопрос о половине стоимости нашего ланча?

От этих рассуждений я в итоге начал задыхаться и хлопать по каменным стенам, мимо которых я возвращался в гостевой дом. Я даже остановился и воскликнул: «Господи Иисусе!» в черное, совершенно безликое небо. На меня нахлынули конкретные воспоминания и его фразы о наших отношениях. Единственным результатом таких размышлений стало шокирующее ощущение предательства.

За те двадцать три года, что я знал Тоби, он всегда изображал из себя бедняка. Я вспомнил, как он постоянно жил в моих унылых квартирах и комнатах, не платя при этом за аренду. Всегда утверждал, что у него нет домашнего адреса. Он вполне преуспел в своем нематериалистическом образе жизни, ночуя на диванах и на полу у «друзей». А иногда даже в палатке на безлюдных пляжах или парках. И я восхищался им. Даже рассказывал о его подвигах всем желающим в длинных очередях за пособием. Что привлекало меня в Тоби в первую очередь, так это его спокойствие, уверенность, непоколебимость, презрение к деньгам. И теперь я знал, как поддерживалось такое поведение.

В те дни, когда я еще мог найти работу, сколько вакансий я потерял из-за его настойчивого требования бросить все и отправиться с ним в новое путешествие? Путешествия, которые неизбежно финансировались мною. И в то время, когда для людей образованных, но не очень опытных была хоть какая-то работа, как часто я отказывался от предложений, ссылаясь на мнимую болезнь, поскольку в моей жизни появлялся Тоби и объявлял о каком-нибудь новом приключении? А как насчет его странного и необъяснимого золотистого загара, который не получить под британским солнцем? Он появлялся в результате отдыха, который, как он утверждал, устраивали богатые друзья, либо просто «друзья друзей». Он вполне мог загорать на палубах яхт своих «друзей», пока я в благотворительной аптеке выдавал коробки с сухим молоком матерям-одиночкам, которые кричали «вон то мое, да?» и тыкали пальцами с длинными ногтями в штабеля коробок за моей спиной, ожидающих выдачи.

Тоби ни разу не пригласил меня в дом своих родителей. Я имею в виду дом в Саффолке, а не в Испании. На самом деле Тоби всегда отзывался о своих родителях как о тиранах и агрессорах и утверждал, что никак не контактирует с ними. За все те годы, что я знал его, он практически прикидывался сиротой, чтобы вызвать у меня сочувствие. И это была ложь. Все было ложью. Он был лжецом. Фальшивый насквозь, при этом утверждавший, что, живя в безденежье, посвятил себя поискам чего-то по-настоящему странного. Он был иждивенцем, и двадцать три года жил за мой счет.

Лжец. Лжец. Лжец.

Добежав до воды, я упал на холодный мокрый песок и впился в него руками. Я содрогался от ярости настолько мощной, что стал чернее жуткого моря.

А еще он женился. Женился. Как такое вообще возможно? В нашей жизни не было женщин.

Я вошел в нашу комнату уже немного успокоившись, но все еще был настроен на конфликт. Я заберу что-нибудь из имущества Тоби. Я решил это, пока рыдал на пляжных камнях, за тысячу лет стертых волнами в пыль. Будет правильно, если Тоби начнет теперь обеспечивать меня. Вернет долг, так сказать. Еще я испытывал триумф из-за того, что поел, пока он спал. Но Тоби просто сказал: «Я не голоден», когда я спросил его «Что собираешься делать с едой?» Так что моя маленькая победа рухнула.

Я обнаружил его сидящим на кровати и курящим косяк, запах которого учуял еще на первом этаже. Он нашел у меня в рюкзаке пакетик, где было травки на два косяка, которыми мы должны были насладиться во время нашего визита в Нормандию. Пакетик был пуст. Всю травку он завернул в один косяк, для себя. Его красные глаза были полузакрыты.

— Я хочу посмотреть артиллерийские батареи в Лонг-сюр-Мер.

— Что? Сейчас?

Он кивнул.

— Это единственные орудия, оставшиеся от «Атлантического вала» нацистов.

Я не хотел, чтобы какая-то нетрезвая ночная экскурсия отвлекла нас от того, что нам необходимо было обсудить.

— Но там кромешная тьма.

— И что? — произнес он с такой иронией в голосе, что я заморгал и сглотнул.

Он посмотрел на кончик косяка, от которого уже остался один окурок.

— А еще там есть укрепленный наблюдательный пункт. Из взрывоустойчивого бетона. Из тех орудий они могли поражать цели на расстоянии двадцати километров.

Почему он раньше об этом не упоминал? Это было очень характерно для его эгоистичной натуры. Планировать посещение чего-либо, но не делиться со мной своими планами заблаговременно.

— Там все разрушено или заперто, — сказал я. Но предполагать что-либо было бессмысленно, поскольку эти самые факты лишь усилили бы желание Тоби увидеть артиллерийские батареи.

Он посмотрел на меня и нахмурился.

— Разве не в этом был весь смысл путешествия?

От гнева у меня перехватило дыхание, в ушах зашумело.

— И тот факт, что там кромешная тьма, — сказал он, — делает все еще более стоящим. И я сейчас в хлам, поэтому хочу побывать там, пока не протрезвел.

Зубы у него были коричневыми и блестящими, так что, похоже, он еще и прикладывался к бутылке, которую носил в куртке. Значит, мне придется осматривать все на трезвую голову? Похоже, что так, раз он употребил все наркотики.

Он поднялся с кровати.

— Идешь? — спросил он с таким усталым равнодушием, будто ему было действительно все равно, пойду ли я с ним.

— Боже, как же все изменилось.

— Что? Что ты сказал?

Я сглотнул. Сложно было собраться с мыслями, потому что я был очень зол, расстроен и чувствовал себя отвергнутым. Я боялся, что если раскрою рот, то расплачусь.

Он пожал плечами и направился к двери, перешагнув через мой раскрытый и брошенный рюкзак. Тот лежал на полу у моей кровати, где Тоби оставил его, порывшись и найдя наркотики.

Мы ехали к скалам в тишине. Он попросил меня остановиться возле старой тропы, ведущей наверх. Захотел подняться к орудиям с моря, в темноте, как американские рейнджеры в Пуэнт-дю-Ок в 1944 году.

— Ни за что, — сказал я.

Но выйдя из машины, я послушно последовал за ним по тропе к берегу, откуда он двинулся к площадке под артиллерийскими батареями. Я плелся за ним по хрустящей гальке, а затем по каким-то сырым камням к подножию крутой, поросшей травой скалы, на которую можно было подняться, лишь карабкаясь на четвереньках. Знак, висящий на заборе, запрещал доступ и предупреждал об обвалах. Местами обращенный к морю склон холма представлял собой утес, обрывавшийся в яростные волны, которые разбивались о черные камни. Но должен ли я был следовать наверх за Тоби и слабым светом его фонарика? Было слишком опасно.

— Ни за что, Тоби.

Без какого-либо совета или слова поддержки он встал на четвереньки и пополз. Какое-то время я колебался, затем двинулся вперед, следуя за шумом, который он издавал. Через несколько минут я остановился и крикнул Тоби, чтобы тот сбавил темп и направил на меня фонарик. Он выключил фонарик и рассмеялся. Но я забрался слишком высоко, чтобы спускаться в темноте обратно, и Тоби знал это. Он вынуждал меня лезть за ним, и я уже едва не плакал от страха.

Никакого ориентира у меня не было Его красная водонепроницаемая куртка и светлые курчавые волосы были поглощены ночной темнотой. Я едва видел свои руки, хватавшиеся за скользкую траву на почти вертикальном холме. В какой-то момент я снова решил вернуться, но склон был таким крутым, что если б я поскользнулся, то непременно рухнул бы в царящую внизу тьму. Спускаться тем же путем было невозможно. Задыхаясь, я вновь стал умолять Тоби остановиться, но тот не ответил. Судя по звукам, он только ускорил темп, поднимаясь все выше. Проглотив панику, готовую обернуться истерикой, я тоже пополз вверх, только медленно.

За спиной и над головой у меня простиралась жуткая черная вселенная из разреженного холодного воздуха. Казалось, она затягивала меня в себя. Под напором холодного ветра я приник к поросшему травой склону, словно какое-то насекомое. Под нами, далеко внизу, раздавался грохот волн, бьющихся о сушу. Я будто карабкался в небо. Словно проник сквозь саму атмосферу и вышел в глубокий морозный космос. На вершине не было огней. Лишь осколок луны. И никаких звезд.

Мне потребовалось больше часа, чтобы затащить свое трясущееся тело наверх. Достигнув вершины, я ничего не соображал из-за головокружения и агорафобии. Мышцы от усталости, казалось, превратились в теплую воду.

Проковыляв через кустарник, я преодолел проволочный забор и наконец, к своему большому счастью, оказался на ровной поверхности, скрытой длинной травой. И в ней я наткнулся на заброшенный наблюдательный пункт. Он походил на безликий мавзолей, с тонкой щелью спереди, сквозь которую смотрели мертвые. Я позвал Тоби, но не получил ответа.

Мне потребовалось еще двадцать минут, чтобы отыскать его в темноте.

— Ты можешь не орать? — спросил он в какой-то момент, откуда-то слева.

Прищурившись, я всмотрелся в чернильную, всепоглощающую пустоту вершины и двинулся на звук его голоса. К этому времени дыхание у меня перехватило от рвущихся наружу рыданий, а страх перед предстоящим спуском готов был парализовать меня. И что-то ужасное было там с нами. На этот раз не человек и не призрак, а нечто бесформенное и бесконечное. Я почувствовал, что могу просто упасть вверх, в небо, где должны были быть звезды. Раньше в такую ночь терпели крушение корабли. В ней не было ни дна, не горизонта, ни стен, ни потолка. Эта ночь была бескрайней пустотой. Это не паранойя сделала мой подъем невыносимым. Это была оправданная осторожность при восхождении на край света.

В том месте, где забор был сломан, Тоби стоял над обрывом, лицом к морю, и смотрел вверх.

— Чувствуешь это? — спросил он.

— Более чем, — воскликнул я, упав лицом вниз и вцепившись руками в длинную траву. Меня охватило страшное ощущение, что мои ноги отрываются от земли и поднимаются в холодную черную бесконечность, и я закричал.

— Да что с тобой такое? — рявкнул он. — Ты все портишь.

Какая бы чернота ни пыталась стереть с лица земли мое присутствие, само мое существование, на той вершине, куда мы забрались, она вскоре ушла из моего слабеющего разума. Я почувствовал, будто с моей больной головы сорвали узкую шляпу. И в этом лишенном света воздухе меня охватила дикая и жаркая ярость.

Я встал. И двинулся прямо на него.

— Портишь, — смог лишь процедить я сквозь зубы. А затем Тоби внезапно оказался в поле моего зрения, когда развернулся, стоя на самом краю обрыва. Он действительно злился на меня.

Я ударил обеими руками его в грудь. Со всей силы. Полностью разогнув локти.

И Тоби упал назад, а затем резко взмыл вверх.

Раздался шелест нейлоновых рукавов, когда его руки завращались в воздухе. В боковом свете его фонарика рот у него раскрылся, глаза за нелепыми маленькими очками расширились. А затем шок и страх Тоби ускользнули от меня. Его тело поднималось все выше и выше, словно бумажный змей, внезапно подхваченный вертикальным потоком воздуха. Куртка трепетала на ветру.

А потом я услышал, как он камнем рухнул во тьму.

Какое-то время я стоял неподвижно и вслушивался в тишину, отчего начал чувствовать себя нелепо. Пока далеко внизу не раздался слабый хлопок, когда его тело ударилось о камни и, несомненно, развалилось на части. После этого я уже больше ничего не услышал.

Тишина словно сгустилась вокруг меня. Откуда-то снизу доносился лишь шелест накатывавших и отступавших океанских волн.

Я с благоговением посмотрел на небо. К тому же смотреть по-прежнему было не на что, кроме вечности. И лишенный света купол вселенной был не только ближе к поверхности земли, чем когда-либо, сейчас он касался ее.

Я опустил голову, сжал лицо руками. И обращаясь во тьму, стал выкрикивать слова, высеченные на мемориале для солдат Содружества:

— Мы, некогда завоеванные Вильгельмом, сейчас освободили родину Завоевателя.

После инцидента на вершине холма я нашел окольную тропу, ведущую вниз, к машине. И вернулся в город, название которого никогда больше не буду произносить и не допущу его упоминания в моем присутствии.

В нашей комнате я заглянул в потрепанный рюкзак Тоби и обнаружил больше, чем то, на что мог рассчитывать. В его адресной книге содержались подробности его богатой жизни, о которой я не имел понятия. Все страницы были заполнены именами, телефонными номерами и электронными адресами. Я буду хранить ее, как сокровище. Теперь у меня в руках его тайный мир. Его секреты стали моими, и я буду изучать их, когда захочу и если захочу.

В его сумочке с туалетными принадлежностями я нашел деньги и наркотики. У него была унция травки в пакетике и немного таблеток. В пухлом водонепроницаемом кошельке обнаружилось более пяти сотен евро. Карманные деньги Тоби, но у меня несколько лет даже на проживание столько не было. Я рассовал по карманам наличность, наркотики, его айпод и маленькую «умную» фотокамеру. Потом задумался, нет ли на ней снимков его невесты. Если есть, то буду потом на них мастурбировать.

Остальные вещи я затолкал в его рюкзак, затем засунул его пожитки в переполненный мусорный контейнер на углу заброшенной стройплощадки на окраине города. Я покинул гостевой дом еще до рассвета, оставив на стойке у входа десять евро и положив сверху ключи от комнаты. Выехав из города, я направился к Дюнкерку, чтобы в полночь попасть на обратный паром. Влажными салфетками, которые были у Тоби в туалетной сумке, я протер все его вещи, к которым прикасался, после чего выбросил их.

Три недели спустя я позвонил родителям Тоби и поинтересовался насчет него. Трубку взяла мать. Голос у нее звучал очень высокомерно.

— Его нет, — заявила она. — Пустился в очередную свою авантюру. Кто его спрашивает?

Несмотря на тот факт, что я убил ее сына, я назвал ей свое настоящее имя. В телефонной будке я едва не упал в обморок от волнения.

Она никогда обо мне не слышала.

И он явно никогда не упоминал при матери мое имя за все те двадцать три года нашего знакомства. И снова Тоби сумел испортить небольшой момент триумфа. Он был в своем репертуаре.

Но самым странным является то, что даже сейчас, задумываясь об убийстве, я не испытываю никаких угрызений совести. Я полагаю, приговор, вынесенный Тоби, соответствовал его преступлениям. Хотя их следы не обнаружит ни одна система уголовного правосудия. И все же ущерб от его преступлений существенно испортил жизнь. Мою жизнь. Его смерть от моих рук заставила меня ощутить себя обновленным, пробужденным и бодрствующим, если в этом есть какой-то смысл. Я чувствовал, что какой-то маленький акт справедливости наконец свершился в этом несправедливом мире, погубившем миллиарды людей. Даже чувствовал себя удовлетворенным. И самое безумное, что, заплати Тоби за тот наш последний ланч, он был бы все еще жив.

Перевод: Андрей Локтионов

Фрэнк помнил, как мать когда-то говорила, что «дома источают флюиды» и что она может «чувствовать в них всякое». Тогда он был еще мальчишкой, и его семья ездила по выставленным на продажу домам вместе с агентом по недвижимости. Этот случай засел у него в памяти только потому, что его мать была встревожена одним домом, который они осматривали и из которого в спешке вернулись к машине. Будучи взрослым, он помнил из этого конкретного дома лишь репродукцию с изображением синеликого Христа, в позолоченной раме, висевшую на стене грязной гостиной. Единственную картину в доме. А еще что постели были не убраны, что тоже шокировало его мать. Его отец никогда не противоречил матери в отдельных вопросах парапсихического характера. Но и разглагольствований на эти темы он не поощрял. «Здесь произошло что-то ужасное», — сказала мать напоследок, как только захлопнулись двери машины. И больше никогда не упоминала про этот дом. Но Фрэнк был озадачен несоответствием синей кожи Христа и домом, принадлежавшим христианам, который так напугал его мать, хотя должен был произвести совершенно противоположный эффект.

Фрэнк развлекался тем, что пытался предугадать, что ей подскажет интуиция насчет первого дома, во владение которым он вступил. А вот что его отец скажет о 120-процентном кредите, который он оформил для покупки двуспального террасного дома, он уже знал. Но как только дом будет отремонтирован, он примет их в «своем гнезде»; последние десять лет он жил то с родителями, то по съемным квартирам, и теперь у него будет свой собственный дом.

Узкий фасад обшарпанного кирпичного дома выходил на унылую узкую улочку, вдоль которой теснились похожие друг на друга дома и на которой с трудом разминулись бы две машины. Но последний поворот ключа перенес его из пасмурного дождливого дня в темную прихожую, где воздух был спертым и теплым. Запах старой обивки, переваренной цветной капусты и цветочных духов облаком опустился на него.

Он заверил себя, что скоро его дом будет источать запахи его собственного мира. Единственного профессионала, который немного разбирается в тайской кухне, любит развлечения и пользуется туалетными принадлежностями «Хьюго Босс». Как только он избавится от старых ковров и обоев и вообще «вышвырнет все дерьмо», как с явным наслаждением заметил его лучший друг Маркус, дом быстро потеряет зловоние чужого времени, возраста и пола.

Окутанный тусклым светом, проникающим сквозь грязные от пыли и серебристой паутины окна цокольного этажа, он быстро осознал, что произошла ошибка и что дом не был освобожден от мебели прежнего владельца. Будто он перепутал даты переезда и продавец еще не успел съехать. «Чисто семидесятые, Нэн», — с ухмылкой заметил Маркус в тот вечер, когда пришел помочь Фрэнку выбрать между этим домом и бывшей церковной собственностью в Уэоли Касл, которая больше нуждалась в авиаударе, чем в новом покупателе.

Из бакелитовой панели на стене гостиной торчал массивный выключатель такого же цвета, как и плинтусы, кухонные шкафы и фурнитура. До 50-х годов бакелит использовался для производства протезов. Выключатель не поддавался, но когда Фрэнк с силой надавил, пластмассовый абажур, висящий на потолке и раскрашенный в цвета банки с фруктовым коктейлем, испустил лишь грязное свечение.

Фрэнк уставился на захламленную комнату, и на него накатили такое отвращение и раздражение, что ему захотелось в ней все разгромить. Сервант из розового дерева. Газовый камин с пластмассовыми углями и спрятанными лампочками, которые зажигались в очаге. Древний телевизор в деревянном корпусе, маленький экран которого был выпуклым, как линзы дешевых очков. Стеганый диван, потертый и выцветший. Некогда элегантный, а теперь обвисший и напоминавший поношенную велюровую перчатку, спавшую с руки великана. Вся эта мебель и техника оскорбляли вкус Фрэнка и вызывали у него уныние. Хотя он был рад, что родился в середине семидесятых и ему недолго осталось ждать, когда стили кардинально изменятся, и в следующем десятилетии эти вещи будут выглядеть современно.

Напольный красный ковер с вьющимися зелеными листьями вызвал у него ассоциации с языками хамелеонов, лижущими огонь. Фрэнк посмотрел на узор, и этот рисунок захватил все его внимание. Ковер впитывал большую часть тусклого электрического света и вытягивал из Фрэнка остатки оптимизма.

Из пыльного сумрака гостиной на него навалилось какое-то странное отрезвление, будто он только что сделал неуместное замечание в приличном обществе.

Фрэнк протянул руку и потрогал стену, не совсем понимая, зачем ему это потребовалось. Бумага обоев была старой и ворсистой на ощупь, рисунок лозы был уже не сиреневым на кремовом фоне, а сепией на пергаменте. Теплота и запах комнаты словно усилились вокруг него, вкупе со странным чувством вины.

Его мысли тотчас же потяжелели от раскаяния, будто он был вынужден наблюдать дополнительные страдания, которые его злобные мысли насчет декора причинили кому-то уже напуганному и… обиженному. Он даже испытал желание вслух извиниться перед комнатой.

Только звук грузовика перевозчиков, дающего задний ход и сигналящего, вырвал Фрэнка из необъяснимого чувства стыда. Неприятные ощущения прошли, и он снова окинул взглядом комнату.

С чего же начать? Прежде чем отдирать прибитый к полу ковер, нужно убрать мебель. Всю.

Он потянулся к телефону. Значит, что тот ужасный обеденный стол «Формика» с выдвижными досками по-прежнему загромождает вторую комнату первого этажа, вместе с жуткими стегаными креслами. Он проверил и убедился, что вся мебель продавца осталась на месте.

— Твою ж мать! — прошептал он и удивился, что понизил голос.

Фрэнк бегом поднялся по узкой лестнице, чтобы прогнать чувство усталости, предположительно вызванное духотой или предвкушением ремонта.

Главная спальня была по-прежнему перегорожена огромным, облицованным ореховым шпоном шкафом, который он видел во время двух просмотров дома. Рядом с вызывающим видом стоял тиковый комод. Кровать, которая, вероятно, пережила немецкие бомбардировки военных заводов на соседнем Гранд Юнион Канал, безжалостно заняла оставшееся пространство пола.

Быстрый взгляд за дверь второй спальни показал, что она тоже использовалась предыдущим владельцем in absentia, в качестве хранилища картонных коробок, старых рождественских украшений, вышитых «фитильками» покрывал, полосатого льняного белья и вязальных принадлежностей.

Стоя на крошечной площадке под белым чердачным люком, Фрэнк гадал, съехала ли вообще старуха или, может, она вернулась домой.

«Думаю, она в доме престарелых. Не выдержала. Стала немного чудить. Деменция или типа того,» — сказал тот кретин, Джастин, агент по недвижимости из «Уоткинс, Перч и Мэнли», когда Фрэнк спросил его про бывшую обитательницу. Так почему же родственники не забрали ее вещи?

Может, у нее никого уже не осталось?

Фрэнк был потрясен негативным представлением о старости, связанных с ней унижениях, неуклонном стирании твоего прежнего «я» и утилизацией твоего прежнего крошечного места в этом мире. Однажды такой же трагический конец ждет и его самого. И тоже здесь.

Он даже растерялся, внезапно почувствовав острое сочувствие одиночеству, которое могло быть абсолютным. Ему потребовались сознательные усилия, чтобы подавить это ужасное чувство. Вытирая глаза, он спустился на первый этаж.

Позвонив в агентство недвижимости, он прослушал автоответчик и оставил короткое сообщение для Джастина. Затем окинул гостиную взглядом и попытался изменить ход мыслей. Представил себе трансформацию дома, которую они с Маркусом произведут. Деревянные полы, белые стены, деревянные жалюзи, минималистичные светильники, светорегуляторы, настенный телевизор, черно-белые кинокадры в стальных рамках, кожаная мебель, кухня из нержавеющей стали, мощеный дворик для обедов на улице, свободная комната для его аппаратуры и гостей, встроенный стенной шкаф. В главной спальне ничего, кроме его новой кровати и торшера. Четкие линии, простые цвета. Пространство, свет, покой, современность, защита.

Ему придется хорошенько поработать.

В первую пятницу Фрэнка в доме мебель прежней обитательницы все еще оставалась на своих местах. И стояла она так довольно долго, поскольку ковер под диваном и одиноким креслом в гостиной был темным. Это мешало обдирать обои. Пока мебель не вывезена, кухня была единственной частью дома, которую он мог разбирать, хотя и полюбил готовить на ней яичницу с картошкой, которую не ел со школы. Также ему нравилось слушать в той комнате радиоприемник, особенно канал «Би-би-си Рейдио Ту», который он не слушал с детства. В результате он отсрочил вынос старых деревянных шкафов с дверцами из матового стекла. Было что-то уютное и обнадеживающее в этих шкафах и маленькой белой плите. В любом случае, раз Маркус должен был приехать с инструментами на следующее утро, в субботу, Фрэнк мог отложить разрушение до того времени.

Также ему требовались продукты на выходные, а он еще не был готов к тому, чтобы делать покупки в супермаркете, поэтому бегал за едой в местную лавку. Магазинчик назывался «Хэппи Шоп» и был удачно расположен в конце дороги. Продавцом там работал улыбчивый индус. За неделю это будет уже его четвертый поход в магазинчик. Или пятый? Неважно. Он хотел побаловать себя «Арктик роллом», который присмотрел себе вчера. Или это было в среду? Все дни его первой недели в доме словно размылись. Тянулись медленно и приятно.

На неделе Фрэнк редко покидал дом и испытывал потребность в человеческом общении. Эти дни он не отваживался ходить дальше местных магазинчиков, поскольку дом был очень теплым и уютным, в отличие от внешнего мира.

В своем первом за полгода отпуске он быстро привык сидеть по утрам на диване и смотреть телевизор с зеленоватым экраном. Впервые за долгое время у него появилась возможность расслабиться, что, похоже, объяснялось апатией. Но дом расслаблял чудесным образом. После ланча Фрэнк спал как убитый целый час, пока не начинались его передачи. Раньше из-за работы он почти не смотрел телевизор, но быстро обнаружил интересные ему программы на пяти доступных ему эфирных каналах.

В шкафу под лестницей Фрэнк нашел клетчатую хозяйственную сумку на колесиках. Она стояла рядом с ковровым пылесосом, который он непременно потом впарит через «Ибэй» какому-нибудь чокнутому фанату ретро. Поскольку всю неделю приходилось таскать из «Хэппи Шопа» большое количество консервов, идея использовать сумку на колесиках постепенно стала казаться не такой уж и смешной. А перед тем, как покинуть дом в пятницу, он даже задержался возле шкафа и задумался, не будет ли кто-нибудь из молодежи смеяться над ним на улице, если он выйдет с этой сумкой. Но если и будет, он сомневался, что его это как-то заденет.

Внутри «Хэппи Шопа» его вкусы менялись. Мысль о суши, обжаренных овощах или блюдах с рисом и кокосовым молоком, о чем-нибудь замороченном, вроде карри и чили, которые он часто ел, густо поливая соусом… выворачивала ему желудок наизнанку. Вызывало настоящее отвращение. В магазине обнаружились забытые сокровища из 70-х, и он провел первую неделю, поедая консервированную горбушу с белым хлебом. Он и не знал, что такой еще выпекают. Еще в его новой диете было множество консервированного рисового пудинга, бисквит «Виктория», мороженое в картонной коробке и кексы «Мистер Киплинг». Он вновь открыл в себе страсть к сгущенному молоку и замороженным куриным пирогам. И первый раз в своей жизни купил круглый английский салат.

Через несколько минут в его корзине уже лежали упаковка рыбных палочек «Бердс Ай» и пакетик зеленого горошка. Перед лавкой стояли четыре корзины, пахнущие газетами и табаком. Банка мандариновых долек, земляничный десерт «Энжел Делайт» — его все еще продавали в пакетах! — коробка чая «ПиДжи Типс» и банка кофе «Меллоу Берд» отправились в соседнюю корзину. Он избегал изделий с луком, поскольку недавно отказался от него.

К своему растущему улову он добавил мебельный полироль «Пледж», по аромату которого скучал. Он помнил, что такой же хранился под раковиной в родительском доме. Как только он возьмется за тряпку с полиролью, отделанный шпоном шкаф превратится в конфетку, как и сервант из розового дерева и тиковый комод.

Фрэнк полюбил использовать шкаф над плитой для хранения лакомств и частенько заглядывал в него перед тем, как смотреть днем телевизор. Необъяснимым образом ему пришло в голову истинное предназначение шкафа. Поэтому в «Хэппи Шопе» он купил пакет мятных леденцов «Мюррэй» и турецких сладостей «Фрай».

Вроде бы все. Что еще ему нужно? Жидкость для мытья посуды. Фрэнк схватил одну из бело-зеленых пластиковых бутылок «Фэйри». Он не видел эту упаковку уже несколько лет. Когда он понюхал красный носик, летний аромат из детства буквально вскружил ему голову. В памяти возникли образы, похожие на переэкспонированные снимки. Он бегает в плавках, в детском бассейне с синим дном плавают травинки. Вода теплая. Задыхаясь от смеха, он убегает от своего брата, который брызгает в него водой из бутылки «Фэйри». Пытается плавать в бассейне, хотя там всегда мелко и коленями он бьется о дно. Потом лежит лицом вниз в теплой воде пять секунд, после чего вскакивает посмотреть, не испугалась ли мама, что он утонул. А еще он увидел перед глазами шезлонги, в которых сидят его мать и бабуся, смотрят на него и улыбаются. Он настолько глубоко погрузился в воспоминания, что ему даже показалось, что он разглядел след от креозота на садовой ограде и почувствовал резкий запах горелого масла и древесины.

Фрэнк возвращался домой, словно в тумане, опустив голову и нерешительно семеня, будто опасался препятствий под ногами. Но потом стряхнул с себя новую привычку и пошел нормально.

Когда в субботу в десять утра в дверь постучал Маркус, Фрэнк подскочил на кухонном стуле, хотя не мог понять причину своей нервозности. Это было глупо с его стороны, но идти к входной двери ему помешало внезапно возникшее чувство тревоги. Поэтому он застыл, едва дыша, в коридоре рядом с термостатом, походившим на прибор с панели первых космических кораблей. Когда Маркус заглянул в щель для писем, Фрэнк вынужден был открыть дверь.

— Какого хрена? — спросил Маркус, когда увидел кухню. — Я привез плитку и инструменты. Это дерьмо должно было быть давно убрано. Твои вещи не могут вечно храниться у меня в гараже, дружище.

Но, несмотря на разочарование друга, Фрэнк жаждал отсрочки казни для кухни. И надеялся, что сможет каким-то образом задержать Маркуса или убедить его не ломать дерево и не отрывать монтировкой кухонные шкафы от стен. Им было, наверное, несколько десятилетий, и они сохранили приличный вид. На самом деле в них не было ничего плохого, поэтому Фрэнку казалось, что это будет зря. И он не хотел трогать их еще по одной причине. Этот мотив стал грызть его с наступлением субботы. Потрошить кухню было неправильно. Плохо, как насилие. Или буллинг.

Смущенный собственной сентиментальностью, Фрэнк с тяжелым сердцем помог Маркусу оторвать шкафы от стен. Он едва не плакал, пока они орудовали монтировками.

Когда они обнаружили за первым шкафом надпись — «Лен и Флорри, 1964» — Фрэнк ушел в ванную с влажными глазами и уткнулся лицом в одно из больших лимонно-желтых полотенец, которые нашел в сушилке.

Три стенки и ряд шкафов вскоре были свалены во дворе, словно мусор после землетрясения. Вид белой, некрашеной стенки шкафа, которой он был обращен к кухонной стене с 1964 года, поразил Фрэнка так же сильно, как когда-то вид мертвого домашнего питомца. Кролик, окостеневший от жуткой неподвижности и несправедливости своего последнего сна, по-прежнему оставался любимым.

Равнодушный к надписям, оставленным Леном и Флорри — они нашли четыре таких — Маркус открыл банки с белой эмульсией и принялся красить голые стены. Пока тот работал, Фрэнк почувствовал, что ненавидит своего лучшего друга.

В этот уик-энд они не успели разрушить еще одну комнату. И это к лучшему, поскольку в течение ночи после осквернения маленькой кухни связь Фрэнка с домом изменилась.

На следующее утро, пока Фрэнк скорбно сидел над тостом и кружкой чая в свежеокрашенной наготе кухни, рядом со сваленными посреди нее инструментами, он размышлял над снами прошлой ночи. Ему казалось, будто ему снились сны другого человека.

Всю ночь он шел сквозь темную путаницу образов, большую часть из которых утром он забыл. Но у него сохранились частичные впечатления о комнате, наполненной дымом сигарет «Силк Кат», стуке косточек для игры в «Скраббл» и песне Мэтта Монро, льющейся непрерывным циклом из черного магнитофона, с забрызганными белой краской динамиками. «Рожденный свободным». Так называлась песня. Он не слышал ее уже много лет. А еще он был гостем на «Цене удачи». Каким-то образом находился на шоу и одновременно смотрел на себя с дивана. Целью было выиграть маленький автофургон. Состязание было захватывающим. Перед пробуждением он стоял на желтом линолеуме кухни и считал листы с марками «Грин шилд». Или ему показалось, что это было пробуждение, поскольку в спальне с ним находился еще кто-то. Разговаривал с ним между резкими вдохами. А еще у подножия кровати стояла маленькая размытая фигура.

Во втором, более ярком сне — потому что это должен был быть сон — фигура быстро покинула комнату, закрыв руками лицо. Затем вновь появилась в дверях в виде сгорбленного силуэта, подсвеченного рассеянным светом, идущим с лестницы. Фигура корчилась, словно от боли. И когда она повернулась к нему, лицо у нее оставалось в тени. Фрэнк был уверен, что это женщина. И он испытывал прилив нежности, привязанности и раскаяния, несмотря на то что она напугала его своим появлением у изножья кровати. Когда он встретил ее во сне, то испытал то же чувство покинутости, которое запомнил по своему первому дню в школе.

Сон продолжился, и он оказался за спиной у маленькой фигуры в комнате для гостей. В этой части сна она, согнувшись, перебирала коллекцию полиэтиленовых пакетов. «Тебе нужно подготовиться. И я не могу без этого», — сказала она Фрэнку, не поворачиваясь к нему лицом.

В семь утра Фрэнк проснулся и почувствовал на лице соль от высохших слез. Он спустился вниз на соперничающий со смрадом свежей краски запах жареной колбасы, хотя в этом доме ни разу ее себе не готовил.

В ночь воскресенья и понедельника сны испортились из-за того, что кухонные шкафы были оставлены на улице под дождем. Как мать, которая чувствовала ауру чужих домов, Фрэнк инстинктивно понял, что причиной беспокойного сна стал разгром кухни.

В воскресную ночь маленькая фигура вернулась в нему в спальню. Но ее возбуждение и огорчение усилились, и он, проснувшись, обнаружил ее склонившейся над ним и зажавшей себе рот руками. Ему показалось, что он заметил блеск одного глаза, но других черт на лице этой женщины из его снов он не разглядел. Сквозь пальцы она издавала жуткое приглушенное рычание.

Фрэнк сел в кровати, сердце у него бешено колотилось, Он был убежден, что в комнату проник посторонний, но потом увидел, что фигура маленькой женщины растворилась в темных недрах платяного шкафа.

Он быстро включил свет и осмотрел весь дом, но никого не обнаружил.

В ночь понедельника с ним в комнате снова было нечто, похожее на фигуру старой женщины, только на этот раз оно перемещалось на четвереньках. Возможно, ему приснилось какое-то раненое животное, поскольку, проснувшись, он услышал под шторами чье-то мяуканье и возню. И на человека оно не походило. Существо кружило на четвереньках в течение нескольких секунд, в отчаянии ударяясь о стены. Фрэнк никогда не видел ничего подобного и просто сидел в кровати, оцепенев от ужаса.

В конце концов незваный гость покинул спальню и выскочил на площадку. Фрэнк увидел его лишь мельком и решил, что это собака, потому что человек не способен перемещаться на четвереньках так быстро. Напуганный, но вынужденный последовать за этим существом, Фрэнк заглянул в комнату для гостей и увидел фигуру старухи в грязном халате, стоявшую к нему спиной. Она рылась в коробках с фотоальбомами в виниловых обложках, пока не нашла то, что искала. Она поднесла предмет к лицу, и Фрэнку показалось, что она то ли пытается читать при плохом освещении, то ли кладет что-то в рот. Он не знал точно, но слышал тяжелое дыхание женщины, перемежающееся с животным рычанием.

Когда Фрэнк заговорил с ней, фигура быстро повернулась и показала ему пару молочно-белых глаз, вроде тех, что он однажды видел у дохлой овцы, и оскаленные зубы, которые не могли принадлежать человеку.

Фрэнк проснулся у себя в комнате под одеялом, с пальцами, засунутыми в рот.

Во вторник утром он перенес сломанную кухонную мебель обратно в дом и протер обломки посудным полотенцем. Сам акт возвращения казался столь же необходимым, как спасение тонущей кошки из канала.

В среду утром пришла почта от «Макмиллан Нерсес[5] и от службы транспортных перевозок, адресованная миссис Флорри Уайт. Фрэнк сложил письма в аккуратную стопку на кухонную стойку возле маленького тостера. Он починил стойку, как мог, и прислонил к стене, поставив под наклоном. Проку от нее было мало, но он бы не выдержал еще одну ночь, если б оставил сломанную мебель на улице. Стальные секции новой кухни были вынесены во двор. Конечно, такая расстановка будет не постоянной, но иначе успокоить свои нервы он не мог.

Дни со вторника по четверг он провел на диване, в апатии и меланхолии, дрейфуя по дневным телешоу ради той толики комфорта, которую они ему приносили. Также он подолгу дремал перед включенным газовым камином. Его свечение и легкое потрескивание успокаивало его больше всего. Но он часто просыпался от этой дремы, потому что маленькая фигура из его снов что-то бормотала себе под нос, стоя на вершине лестницы. Проснувшись, Фрэнк не помнил, что она говорила, и на площадке никого не было.

Еще Фрэнк проводил много времени, глядя на рисунок на кухонном столе и думая о комнатах, которые он снимал в студенчестве. В свои двадцать с небольшим он сожительствовал с двумя подружками, с которыми давно расстался. Делил дома с незнакомцами, с которыми сейчас не контактировал. Во все более расплывчатой массе его воспоминаний был алкоголик, который питался лишь особо крепким сидром и супом из пакетиков, и девушка с ожирением, которая ела, как ребенок на вечеринке в честь десятилетия, и часами просиживала, запершись, в ванной. Он уже не мог вспомнить ни их имен, ни лиц подружек. Какое-то время пытался, но потом перебрался в гостиную и заснул за просмотром «Обратного отсчета».

В четверг вечером он не стал отвечать на звонок Маркуса. С прошлого уик-энда их было четыре. Все остались неотвеченными. По какой-то причине Маркус и его звонки стали раздражать Фрэнка до такой степени, что он положил свой айфон в шкаф под лестницей, вглубь коробки с бельевыми прищепками. У него не хватало времени обдумывать изменения, которые он когда-то планировал сделать по дому. А спешку он терпеть не мог.

К концу недели сон у него стал спокойным, и он заметил, что смотрит с семи до девяти Ай-ти-ви, после чего идет спать. «Хэппи Шоп» продолжал снабжать его неисчерпаемым разнообразием воспоминаний и вкусов. И когда в субботу утром приехал Маркус, Фрэнк даже не стал открывать ему дверь. Вместо этого он лежал на полу гостиной, с зашторенными окнами.

К концу второй недели своего отпуска он позвонил в офис с таксофона возле «Хэппи Шопа» и сказал, что не вернется на работу.

В понедельник своей четвертой недели в доме Фрэнк, наконец, отправился за инструментами. Не для того, чтобы обновить дом, а для того, чтобы попытаться восстановить кухню. Эту задачу нельзя было больше откладывать.

Сам акт выхода из дома был мучительным.

Дважды за предыдущую неделю, когда Фрэнк готовил на разрушенной кухне себе еду, он поднимал глаза, уверенный, что кто-то наблюдает за ним из двери. У него было чувство, будто его застигли за чем-то неправильным или за поеданием того, что ему запрещено было есть. Воображаемое присутствие кипело угрюмым разочарованием и источало темную враждебность. Это помещение стало эпицентром беспокойного присутствия, интенсивность которого нарастала с субботы, когда они с Маркусом подвергли нападению шкафы. Кухня была сердцем этого дома, а он разбил его.

С ним в доме никого не было и быть не могло. Но повторяющийся топот маленьких ног по линолеуму, пока он дремал днем в гостиной, говорил — обращаясь к области воображения, которую он мало использовал, — о том, что некое обездоленное присутствие снова и снова изучает кухню. В первый раз, когда он услышал шарканье, он встревожился, что прежняя хозяйка сбежала из интерната для престарелых. И что еще хуже, решила вернуться в дом, который по-прежнему считает своим.

Фрэнк быстро оправился от внезапных опасений. И в пределах уютного чрева этого дома он, наконец, счел это контролирующее присутствие приемлемым, и даже желанным. Он не мог придумать ни одной причины, чтобы усомниться в своем порыве возместить ущерб. Это было вполне осуществимо.

Но мысль о том, что придется выйти за пределы дома, в мир, который уже не казался ему знакомым, угнетала его. Когда Фрэнк отправился за инструментами, он был буквально изнурен своим походом по Першор Роуд еще до того, как добрался до автобусной остановки перед кегельбаном.

Непредсказуемые приливы энергии и пристальные взгляды пешеходов и автомобилистов, казалось, разрывали его мысли на части, а его самого превращали в бормочущую неподвижную статую. Он думал о слишком многих вещах одновременно и постоянно терял ход мысли.

Он ощущал на себе давление города. Неуютное, как хлесткий ветер на вершине холма. У него было чувство, будто он зацепился карманом пальто за дверную ручку. Нигде за пределами дома или «Хэппи Шопа» он не мог найти себе места, и у всех путался под ногами. Поэтому его новая жизнь свелась к коротким вылазкам. Он уже не справлялся ни с чем другим, и нигде и никогда не был нужен. Дом раскрыл ему глаза. А теперь еще с ногой было что-то не то. Начало болеть бедро. Поэтому приходилось воздерживаться от прогулок.

В тот день, когда Фрэнк отправился покупать инструменты, он почувствовал, что чем дальше он удаляется от дома, тем сильнее становится его физический и моральный дискомфорт. Фрэнк бесконечно курил сигареты «Силк Кат» ради того слабого утешения, которое они обещали. Он вновь закурил в прошлый уик-энд, после того как во время просмотра «Национальной лотереи» испытал непреодолимую тягу к сигаретам. На автобусной остановке жирные голуби сновали под ногами и смотрели на него янтарными глазами.

Сев в автобус, он поднялся на второй этаж. С больным бедром это было все равно что стоять прямо в гребной лодке. Сидя у окна, пока автобус катил к Селли Ок, где находился магазин стройматериалов, Фрэнк смотрел на прогуливающихся по улицам женщин в узких юбках и кожаных ботинках. Такое зрелище обычно вызывало у него головокружительное желание. Теперь и женщины, и их одежды казались чем-то обыденным, он был равнодушен к ранее возбуждающим образам. Ему даже не верилось, что раньше было как-то иначе.

У сидящей перед ним девушки в сумочке зазвонил мобильный телефон. Звук отвлек Фрэнка от мыслей, которые казались ему важными и полными смысла и которые через некоторое время он бы вряд ли вспомнил. Девушка разговаривала слишком громко.

— О господи, — простонал он. Ему хотелось выхватить телефон у нее из руки и выбросить в окно. Хотелось услышать, как тот шлепнется на асфальт.

Тихо бормоча, чтобы не дать себе разругаться вслух, Фрэнк был вынужден слушать разговор незнакомки. Он больше походил на подготовленную речь, произносимую поставленным голосом, чем на естественную беседу. Не было ни пауз, ни повторений, ни молчания. Только непрерывный словесный поток, адресованный всем в автобусе. Будто она держала не телефон, а микрофон. Наверное, самое досадное в старении, — подумал Фрэнк, — что по-прежнему приходится сталкиваться с ребяческими выходками и поведением. Этим завышенным самомнением и тщеславием, которое он наблюдал всякий раз, когда выходил из дома.

К тому времени, когда он добрался до Бристол Роуд, его уже тошнило от всего, что его окружало. К пылкому отвращению примешивались повышенное внимание и горькое отчаяние. В одно милосердно краткое мгновение ему захотелось сгореть дотла и чтобы были стерты все свидетельства его существования. Он был отребьем. Никому не был нужен. Фрэнк промокнул уголок глаза платком, и ему захотелось поехать домой. Вернуться домой.

Когда автобус проезжал Селли Ок, он спал. И проснувшись, обнаружил, что едет по незнакомым ему улицам. Он проспал свою остановку и оказался в унылой части Бирмингема, в которой никогда не был. Может, он где-то за Лонгбридж? В панике он сбежал вниз по лестнице. Вышел из автобуса и встал возле закрытой фабрики и оптовой фирмы по продаже сари.

Все здесь было негостеприимным. Самоотвращение душило его. Неужели я не могу выходить из дома без карты? Он прожил в городе десять лет, но не узнавал этот район. Будто, пока он спал в автобусе, улицы и здания переместились, чтобы сбить его с толку.

Он двинулся по главной дороге в ту сторону, откуда приехал автобус. Однако устал и, в конечном счете, повернулся лицом к деревянному забору, окружавшему стройплощадку. Там на него накатил приступ такой ярости, что она обернулась для него сломанным зубом и порезами на ладонях. Стиснув челюсти и скрипя зубами, он почувствовал, как на зубе сбоку хрустнула эмаль. Рот наполнился мелкой крошкой. Но когда зуб сломался, напряжение ушло из его тела. Сконфузившись, Фрэнк ждал, когда накатят волны боли. Но этого не случилось, и он решил не ходить к дантисту. Он не знал, где в городе есть дантисты. Затем он заметил маленькие кровавые полумесяцы на ладонях, оставленные его собственными ногтями. Он уже давно их не обкусывал. Его ногти были неприятно длинными и походили на женские. Как они так сильно отросли и он этого не заметил?

Пытаясь повторить маршрут автобуса и найти какой-нибудь ориентир, Фрэнк безнадежно заблудился. Он зашел в дешевую женскую парикмахерскую, которая была единственным местом, где он смог бы найти хоть что-то знакомое и спросить дорогу. Девицы с аляповатым макияжем переглянулись, когда он обнаружил, что не может произнести ни слова. Он просто стоял и дрожал перед ними. Вскинув руки вверх в немом отчаянии, он покинул лавку, красный от стыда. Дар речи вернулся к нему лишь у обочины, где он встал, что-то бормоча. Кто-то пялился на него. Домой его отвезло такси.

Подобного никогда раньше с ним не случалось, но он считал, что потенциал для таких перемен всегда присутствовал. В заднем отсеке такси он спрятал лицо лацканом пальто и кусал нижнюю губу, пока глаза не наполнились слезами.

Два дня спустя, а может, три или даже четыре, кто-то постучал во входную дверь, причем довольно настойчиво. Поэтому Фрэнк спрятался, улегшись на полу комнаты для гостей. Он слышал голоса в соседском саду. И знал, что посетители пытаются заглянуть в дом через задние окна.

Остаток дня он непрерывно курил сигареты «Силк Кат» и расслабился, лишь когда стемнело и гостиную огласила музыкальная тема из «Улицы коронации». От мысли о том, чтобы выйти и купить еды, его затошнило, поэтому он прогнал ее от себя.

Фрэнк снова попробовал прикрепить сломанные шкафы к стенам кухни, но только изранил пальцы. Он пошел наверх, чтобы промыть ранки, но оказавшись на площадке, не смог вспомнить, зачем туда поднялся. Поэтому пошел в спальню и лег на кровать. Вокруг него стоял запах духов, старой мебели, пыльных ковров и фритюрного масла. С бульканьем включились радиаторы. Он почувствовал себя в безопасности и закрыл глаза.

Где-то посреди ночи в комнату на четвереньках пришла Флорри и забралась на кровать. Села Фрэнку на грудь и засунула ему в рот тонкую, холодную руку.

Перевод: Андрей Локтионов

«Куда приходят ангелы» очень похож на мой более ранний рассказ «Материнское молоко» в том смысле, что я попытался рассказать страшную историю с точки зрения ребенка или человека, по-детски непосредственного. В нашей жизни есть время, когда большинство из нас, вероятно, пережили самые страшные ужасы, рожденные воображением. И для меня первый набросок рассказа такого рода бывает не запланированным, а предвосхищенным в виде каких-то образов и зачастую составляется на основе нескольких строк, озвучиваемых чьим-то голосом. Я слабо представляю, во что выльется эта история. И еще такие рассказы для меня экспрессионистичны, я стараюсь найти образ, который произведет на меня впечатление, каким бы странным он ни казался. И я не подхожу к этим историям рационально. То, что получается в первом наброске, нуждается в тщательной переработке, но я стараюсь сохранить стиль и голос, которые присутствовали в нем с самого начала.

Этот рассказ, как и «Материнское молоко», также является поводом для сожалений, поскольку я жалею, что не написал гораздо больше таких историй, когда тот голос чаще всего звучал у меня в голове. Мне хотелось бы написать целый сборник рассказов в этом стиле. Раньше я никогда не делал ничего подобного. Но хотя этот подход кажется инстинктивной и естественной частью моего творчества, в моих романах он играет меньшую роль, а они всегда были для меня приоритетом. Раздвигая границы, стараясь более смело использовать голос и воображение и одновременно борясь с более традиционными, ожидаемыми и более широко ценимыми формами выражения, я постоянно сталкивался с напряжением, которое не только преследовало меня, но и, возможно, даже помогало мне на протяжении всей моей писательской карьеры. От подобных столкновений могут появляться искры и, может, даже новые формы, сочетающие в себе лучшее из двух.

Этот рассказ также нашел отклики у некоторых читателей и редакторов. И Эллен Датлоу и Стивен Джонс переиздавали его в своих ежегодных «коллекциях лучших ужасов». Эллен Датлоу даже повторно включила «Куда приходят ангелы» в свою антологию «Призраки». Журнал Nightmare недавно перепечатал этот рассказ, а мексиканское министерство культуры перевело его на испанский для сборника ужасов, финансируемого государством. Подобная реакция на эту историю часто заставляла меня задумываться: что же я сделал такого правильного?

Рассказ был написан в 2004 году, после моего первого конвента «Фэнтезикон», на котором издатель и писатель Гэри Фрай попросил меня сочинить что-нибудь в духе М. Р. Джеймса для его антологии «Потомки Эдгара По». Мой энтузиазм был настолько велик, что я написал два рассказа: сперва «Исконный обитатель», а затем «Куда приходят ангелы». Гэри Фрай использовал оба, включив их в разные сборники. «Исконный обитатель» позже был опубликован в «Маниакальном секстете Берни Херрманна».

Однако образ, лежащий в основе этой истории, возник у меня, когда я прогуливался между двумя длинными рядами георгианских террас в Холланд-парке, в Западном Лондоне, недалеко от того места, где я прожил семь лет. Мне показалось, что я мельком увидел в окне верхнего этажа старческое лицо — слишком бледное, истощенное и осунувшееся, чтобы принадлежать живому человеку, — которое быстро исчезло в темноте комнаты. Я запомнил этот образ, и когда в следующий раз прибыл в отель «Мэйфэр», где работал швейцаром, то начал писать рассказ. Первый набросок вышел за один присест, и я помню, как написание рассказа погрузило меня во что-то вроде транса.

Хотя по смыслу и образам эта история целиком выдержана в стилистике М. Р. Джеймса — в ней даже встречаются призраки из некоторых его рассказов, — она отличается тем, что в ней я избегал любого намека на социальный фон и эрудицию его мира, возраст рассказчиков и время, в котором происходит действие. В конце концов, редактор попросил сымитировать дух Джеймса, а не склепать банальную подделку. Начиная с «Банкета для проклятых», я находился под огромным влиянием, которое М. Р. Джеймс оказал на мое воображение, и всегда пытался отразить его подход к сверхъестественному и некоторые стилистические приемы, при этом без какого-либо прямого копирования.

Рассказ «Исконный обитатель» являлся еще одной попыткой использовать особенный, отчетливый голос, хотя и гораздо более старый, более традиционный, присущий образованному аристократу. Голос, который доминировал в классическую эпоху историй о привидениях. Я больше почти не использовал этот голос и не был уверен, стоит ли вообще включать эту историю в сборник. Хотя для меня важна, поскольку ее идеи и место действия поучили развитие в моем более позднем романе «Ритуал». Для моего уха этот манерный голос в «Исконном обитателе» похож на некое ухищрение. Это средство выражения могло бы оттолкнуть меня как читателя, если б показалось неестественным. Это не мой голос, и я не разделяю его социального фона, и зачастую он кажется частью консенсуса в английской литературе, неотъемлемым компонентом классовой структуры. Как читатель я долгое время выступал против этого голоса.

В отличие от всех моих романов ужасов, большая часть моих рассказов написана от первого лица. Я упоминаю об этом, поскольку данный рассказ с самого начала был полем для экспериментов с голосом. Думаю, именно поэтому мне часто говорят, что все мои книги отличаются друг от друга. Ни до, ни во время и даже после написания рассказа или романа я не перестаю размышлять над тем, как должно строиться повествование. Обычно я задаю себе вопрос, правильно ли это? И еще один: так кто же на самом деле рассказывает эту историю? Есть писатели с длинной карьерой — я не критикую их и зачастую завидую их последовательности, — которые, кажется, пишут все книги одинаково, с помощью одного и того же голоса. Думаю, я не способен на такую приверженность единому стилю и подходу.

Через пять лет после завершения этой истории я приступил к работе над «Ритуалом» (хотя этот роман написан совсем по-другому, отчасти в нем меньше литературности и больше кинематографичности). Именно столько времени мне может потребоваться, чтобы достаточно полно реализовать идею и развить ее до размеров романа. Генерировать идеи никогда не бывает проблемой, но то, как они должны быть написаны, — вечная загадка. Но этот рассказ был попыткой сбалансировать ужас; рассказывать истории внутри историй, от лица трех персонажей — повествователя, записи бесед и переписки; но основной рассказчик всегда приводит лишь слухи. Это было сделано для того, чтобы отдалиться от реального ужаса прежде, чем показать его в самом конце.

В то время я серьезно подумывал об эмиграции в Швецию или Норвегию. С 2000 по 2005 год я много раз бывал в Скандинавии и путешествовал по ней. Моей изначальной безумной целью было пожить в «фритидсюзе», чтобы посмотреть, что я смогу сочинить за двенадцать месяцев изоляции в лесной глуши. К счастью, я вовремя одумался.

Рассказ «Материнское молоко» относится к середине 90-х и является единственным из моих ранних произведений, которому я позволил выжить.

Когда в 1997 году я получал степень магистра писательского мастерства, мои преподаватели настолько критично отзывались о моих работах, представленных на мастер-классах и семинарах, что я до сих пор не забыл, какое чувство безнадежности и искреннее отчаяние по поводу своих писательских устремлений я испытывал. Это был единственный раз, когда я подумывал сдаться (хотя и вскользь!). Но преподаватели были абсолютно правы насчет бессвязности моих работ на том этапе и не хотели по-настоящему меня обидеть. На самом деле они практиковали очень мягкий, умелый подход, но молодые писатели могут быть очень ранимыми.

Чтобы начать ползать, прежде чем я смогу ходить, а не пытаться нестись галопом, как более искушенный писатель, которым я, конечно же, не являлся, я решил «инфантилизироваться». Поэтому вернулся к своим истокам и пересмотрел раннюю версию этой истории, появившуюся в 1997 году; рассказ, который я написал очень простыми предложениями, озвученными детским голосом. Меня больше всего интересовали ясность, голос и эффект. Поэтому я перерабатывал историю до тех пор, пока каждый образ не обрел правдоподобность, пока я не смог слышать, чувствовать и видеть то, что описывал. До 1997 года я был слишком самоуверенным и чересчур плодовитым автором, и к середине 90-х написал сборник рассказов и новеллу. Даже продал небольшому издательству популярный эротический роман. Но кроме «Материнского молока» ничего из того периода я не считаю пригодным для спасения. Таким образом, 1997–1998 годы, когда я проходил официальное обучение писательскому мастерству, стали для меня поворотными.

Рассказ «Материнское молоко», представленный на мастер-классах этого курса, был первым произведением, получившим широкое признание среди тех, кто его прочитал. Во-первых, одному моему другу пришлось убеждать меня включать эту историю в мастер-класс; меня смущал странный голос повествователя и гротескные темы, обрисованные в данном рассказе, особенно в таком месте, как Сент-Эндрюс. Но про себя я признавал, что история была подлинной жемчужиной, выловленной из глубин моего воображения. В конечном счете то, как был воспринят рассказ, стало одним из самых обнадеживающих для меня, как начинающего писателя, событий.

Вторым по значимости событием на том этапе стала публикация рассказа Рэмси Кэмпбеллом в 2003 году, в антологии «Коллекция костей». Это был мой первый опыт в печати в качестве автора «хоррора» и «странной прозы (вирда)». До этого я отправил «Материнское молоко» в известный журнал ужасов, который тот вернул с комментарием, что он слишком образный и плохо написан. Я был обескуражен и лишь несколько лет спустя, в 2000 или 2001 году, показал эту историю моему редактору в Virgin, ныне покойному Джеймсу Марриоту, который был поклонником ужасов и хотел увидеть от меня что-нибудь в подобном ключе. Без моего ведома Джеймс передал рассказ Джону Култхарду, а тот — Рэмси Кэмпбеллу. Моя первая руна была брошена. Внезапно я получил электронное письмо от Рэмси, в котором тот объяснил, что ему нравится, что история содержит «фактуру кошмара», и что он хочет опубликовать ее в «Коллекции костей». Затем Рэмси помог мне в печати и как романисту, порекомендовав отправить мой первый роман в жанре сверхъестественных ужасов «Банкет для проклятых» его британскому издателю, PS Publishing (также он написал вступление к первому изданию романа, опубликованному в 2004 году).

Иногда я задаюсь вопросом, если б «Материнское молоко» разнесли в пух и прах на том курсе литературного творчества в 1997 году, научился бы я впоследствии писать так же открыто, как делаю это сейчас в своих произведениях ужасов.

Первый набросок «Желтых зубов» был написан где-то в 2004 году, но был переработан и дополнен через пару лет после того, как Тим Леббон, Джеймс А. Мур и Кристофер Голден предложили мне написать рассказ для их сборника «Британское вторжение», который издавали Cemetery Dance. Сочинение этой истории отразило трудный период моего существования в Лондоне, с 1999 по 2005 год, когда мои условия жизни и личные стандарты зачастую серьезно нарушались из-за нехватки денег и ночной работы. Это вынуждало меня жить в каких-то дрянных местах и соседствовать, откровенно говоря, с людьми, обладавшими самыми ужасными привычками и, возможно, даже страдавшими расстройствами личности. Весь этот период был водоворотом бессонницы, бедности, отчаяния, конфликтов с другими людьми в тесном жилом пространстве и серьезных тревог относительно моего будущего. Данный рассказ являлся отражением моего вдохновения во время душевного упадка (всегда можно обратиться к сочинительству). Но мой опыт первых лет жизни в Лондоне по-настоящему проявился в романе «Номер 16» (специалисты по психическому здоровью дважды спрашивали меня после его прочтения, не страдаю ли я шизофренией).

В те годы, работая швейцаром, сочиняя ежегодно по эротическому роману и добавляя последние штрихи к «Банкету для проклятых», я чувствовал, что большая часть моей энергии и способностей уходит на то, чтобы справляться с проблемами существования в Лондоне. И когда я начинал работать над этой историей, то был убежден, что напишу еще и роман. Проблема в том, что у меня уже было два романа в разных жанрах, поэтому я решил оставить «Желтые зубы» в виде длинного рассказа и когда-нибудь в будущем вернуться к идеям и персонажам. Это случилось в 2015 году в виде романа «Под неусыпным надзором» (это рабочее название), публикация которого запланирована на начало 2017 года.

Рассказ «Свинья» тоже был написан во время личного и профессионального отчаяния, когда я жил над старым пабом в Лондоне в 2000 году. Однажды вечером я попытался вспомнить счастливое детство, которое я провел в Новой Зеландии, и эта история вышла наружу. Не столько ужас с точки зрения ребенка, сколько история от всеведущего рассказчика, интерпретирующего опыт детей, находящихся в опасности. Думаю, что счастливые детские воспоминания о моем очаровании субтропической средой смешались с гнетущей тяжестью темной атмосферы, охватившей меня в Лондоне, и породили странную историю.

В первой версии рассказ обрывается, когда двое детей забираются в морозильник, чтобы спрятаться от свиноподобного существа, из-за которого они потеряли старшего брата и обоих родителей. Я никогда не отправлял эту историю куда-либо на удачу, но несколько лет спустя предложил ее двум небольшим издательствам, попросившим меня написать рассказ. Оба отвергли «Свинью». Для одного она была слишком невнятной, другое назвало ее рассказом «ни о чем». Спустя годы Дэнел Олсон предложил мне написать второй рассказ для его серии «Экзотическая готика». Поскольку «Свинья» была готичной по тональности и действие происходило в Новой Зеландии (сюжеты этой серии не могли иметь место в Великобритании или Франции), я показал ее Дэнелу. Он предложил мне написать вторую часть рассказа, чтобы сделать его длиннее, и я с радостью это сделал. История была опубликована в «Экзотической готике-4» в 2012 году, но я помещаю ее в начало этого сборника, поскольку фактически первая версия была написана в 2000 году. Впоследствии она также переиздавалась в двух ежегодных антологиях лучших ужасов и фэнтези.

Рассказ «Что за Бог сотворил это?» был первым из двух, которые я написал для Конрада Уильямса, когда тот редактировал сборники ужасов. Эта история была написана для вестерн-антологии «Пуля в живот», выпущенной издательством PS Publishing в 2011 году. В детстве я читал очень много вестернов и любил фильмы в этом жанре, особенно те, в которых участвовала армия США, поэтому ухватился за шанс попасть в тот сборник. Повзрослев, я также стал поклонником Кормака Маккарти и прочитал все его вестерны. Именно у него я черпал большую часть вдохновения для атмосферы этой истории, в то время как сам сюжет и действие во многом были обусловлены моим прежним знакомством с вестернами. Я хотел столкнуть бульварное чтиво с чем-то более лиричным, что предполагало бы, что за действием в этом рассказе стоит нечто более могущественное и эпичное.

Написание этой истории также совпало с масштабным исследовательским проектом, который я проводил для своего романа «Судные дни», в котором изучал культы разных эпох и культур, в том числе мормонскую церковь. Этот культ или движение имеет историю, идеально подходящую для «хоррора», из-за его слепой веры в сомнительного рода сверхъестественное. В его происхождении присутствуют моменты таких впечатляющих фантазий и очевидного мошенничества на доверии, что я до сих пор искренне изумлен, видя, как эта вера процветает и разрастается в современную эпоху. Полагаю, что эта история также является моим единственным вкладом в поджанр зомби, который был в моде в 2010 году, когда я писал эту историю.

Рассказ «Кукольные ручонки» получил начало после полуночи, когда я работал ночным сторожем в элитном многоквартирном доме в Найтсбридже. Это было во второй половине 1999 года или даже в 2000-м. В то время, в первые часы смены, я также начал записывать гротескные прозаические выражения, проникнутые одиночеством и ужасом, вылившиеся впоследствии в роман «Номер 16».

Я часто печатал на старом подержанном ноутбуке, в котором еще использовались дискеты. Некоторые из этих дискет, включая те, что содержали многие из самых ранних фрагментов «Номера 16» или «Здесь, где и все мы», как тогда назывался проект (еще не оформившись в роман), были утеряны во время одного из моих переездов из одной убогой лондонской комнаты в другую. Я до сих пор думаю о сцене с голодным котом и одноногим голубем и помню, с каким вдохновением писал ее, но она потеряна навсегда… Возможно эта утрата натолкнула меня на мысль о потерянных картинах, больше похожих на кошмары, чем на реальные артефакты, которая нашла воплощение в романе «Номер 16». Но ночью, сидя двенадцать часов в том здании, за конторкой портье перед входом, я видел в стекле парадных дверей свое слегка искаженное отражение. Моя лысая белая голова казалась большой и деформированной, с маленьким личиком над тощим тельцем, облаченным в серую форму. Этот образ буквально отражал мои болезненные мысли и скверное настроение. В нем будто заключалось все мое существование. Тогда и родился рассказчик для этой истории.

Я закончил «Кукольные ручонки» много лет спустя, работая швейцаром в «Мейфэре», в то время когда почти утратил всякую надежду избежать неквалифицированной, низкооплачиваемой работы, которая ужасно деморализовывала. В пик кризиса я снова попытался выразить свои чувства и впечатления в рассказе, в котором изображались реальные здания. Притом что действие происходило в будущем, когда немногие выжившие обитатели Земли страшно мутировали и превратились в тех же животных и чудовищ, какими и были люди раньше. По сути, конец человечества, чьим последним промыслом и целью стал каннибализм. Также этот рассказ демонстрирует мне, насколько антропоморфные ужасы картин Фрэнсиса Бэкона воздействовали на мое писательское творчество. Его влияние сопоставимо с влиянием М. Р. Джеймса, и достигло максимального эффекта в романе «Номер 16». Думаю, что Бэкон лучше, чем любой другой художник, передает сам ужас существования. Так что эта история — одна из моих собственных «бэконовских» картин и очередная попытка изобразить детский голос и восприятие через добавленную к ужасу странность. Эта странность усиливает чувство ужаса у читателя, но не обязательно у рассказчика. Разве не возникает мгновенный ужас, когда о гнусном поведении или чудовищных событиях рассказывает человек, для которого такое поведение и события являются нормальными?

Опять же, этот рассказ был пару раз отвергнут редакторами, попросившими меня написать «ужастик». Возможно, меня даже разочаровало то, насколько все-таки заезжен жанр (за пределами моей собственной деформированной головы). Но история была спасена из бездны Джонни Мейнсом, собиравшим антологию авторов — членов Британского общества фэнтези под названием «Пылающий цирк». Джонни был в восторге от этого рассказа и даже перепечатал его в недолговечной серии сборников «Лучшие британские ужасы». Позднее Эллен Датлоу тоже выбрала рассказ для своей антологии «Чудовищное», и он был переведен на русский и немецкий языки. Мораль сей басни такова: иногда свою самую странную работу нужно показывать только правильным редакторам.

Рассказ «Забыть и быть забытым» был написан для «Экзотической готики-3» Дэнела Олсона. Его действие происходит во фламандской Бельгии, одном из моих любимых мест на планете, где я побывал. Антверпен, возможно, даже мой любимый европейский город, и я посещал его даже чаще, чем Стокгольм. Но история, сеттинг и персонажи взяты из моего собственного опыта работы швейцаром в Западном Лондоне, хотя в этой истории меньше экспрессионизма, чем в «Кукольных ручонках».

Сцена, в которой швейцара просят несколько минут присмотреть за престарелой богатой наследницей, женщиной, которая не ходила двадцать лет, — чистая правда. Это произошло со мной. В отсутствие сиделки постоялица встала с инвалидной коляски и принялась расхаживать, постоянно выкрикивая женское имя. Мое присутствие тоже очень взволновало ее, поэтому, чтобы не расстраивать ее еще сильнее, я спрятался за стенкой на кухне. Пожалуй, это были самые долгие десять минут в моей жизни, и потом меня еще какое-то время бил легкий озноб.

Движение в нежилых апартаментах, звуки торопливых шагов по пустым лестницам и странная атмосфера, царящая в этих старых многоквартирных домах, также были обычным явлением, как и невероятно преклонный возраст богатых обитателей. Слухи и сплетни о тайных историях жителей — которые вызывали недоверие, поскольку такие истории никогда не доходили до таблоидов, — также были в изобилии. На самом деле я пытался сочинять мемуар о своей работе швейцаром и написал первые десять тысяч слов. Притом что все истории в моем мемуаре были правдой, они были отвергнуты шестью литературными агентствами, к которым я обратился с предложением. В тех комментариях, которые давались, причиной отказа была указана «нереалистичность» моего сочинения. Один агент заявил, что оно «слишком зловещее и неприятное» для публикации. Чего же они от меня хотели?

Финальный образ в истории мне предложил Дэнел Олсон. Он чувствовал, что история нуждается в одной последней детали. Так что заключительный штрих принадлежит ему.

Рассказ «Предки» был написан примерно в 2005 году после запроса на создание «ужастика», написанного в кинематографическом стиле. Я выбрал азиатский «хоррор», так как к тому времени посмотрел его достаточно. Выход тематической антологии все откладывался, откладывался и в итоге так и не состоялся. Но я все же написал для нее свой рассказ, который потом «законсервировал» на несколько лет. Впервые он был опубликован в обреченном на провал предприятии, «Ежегоднике Британского общества фэнтези», хотя в 2009 году том появился для членов общества.

Эта история представляет собой еще одну из моих попыток вызвать ужас максимально легко и бесхитростно, повествование в которой ведется от лица ребенка. Вероятно, это наименее перерабатывавшееся произведение, которое я написал, наряду со стенограммами интервью в «Судных днях». Воображаемый японский ребенок просто рассказал мне эту историю, и я записал ее, как в случае с интервьюируемыми в «Судных днях». После того как изначальный черновик вылился одним непрерывным потоком, я тщетно пытался найти хоть что-то, что можно изменить (хотя это не значит, что все фрагменты в нем идеальны). Кошмар про игрушку с длинными ногами и жутким лицом, поджидавшую на лестничной площадке тех, кому не спится, на самом деле пережили один мой друг и его отец, в одном и том же доме. Они оба боялись, что сойдут с ума и будут страдать от галлюцинаций. Я не мог забыть их историю.

Рассказ «Срок расплаты» смотрится в этом сборнике инородно, поскольку в нем нет явного монстра. Я написал эту историю для антологии Йана Уэйтса «Темные течения» (Newcon Press), опубликованной в 2011 году, и позаботился о том, чтобы она была более умозрительной по тону — чего я почти никогда раньше не делал.

Место действия взято из тура по полям сражений, который я совершил с братом в 2010 году, начав с Нормандии. Но внезапное появление в окне одного здания каменной статуи женщины, закрывшей лицо руками, связано с опытом, который я пережил с моей беременной женой в Аберистуите. Вид этой женщины заставил нас замереть на месте. Те несколько секунд оцепенения и страха я был уверен, что смотрю на привидение. Однако это просто кто-то, по какой-то необъяснимой причине, поставил в окне верхнего этажа своего дома мемориальную статую. Окружающий мир внезапно стал очень похож на произведения Роберта Эйкмана.

Свидетельства колоссальных, но непостижимых человеческих жертв в Первой мировой — мы с братом посетили десятки кладбищ во Франции и Бельгии — оказали на меня сильное влияние. И ощущение столь великих потерь наслоилось на тот образ скорбящей каменной женщины, которую я увидел в окне в Уэльсе в тот же временной промежуток. Вдобавок ко всему, в Лондоне я нередко встречался с людьми, которые по каким-то своим причинам скрывали тот факт, что они очень богаты и что у них очень состоятельные родители. Одному другу даже удавалось обманывать меня годами. Но это всегда были люди, чей кажущийся беззаботным подход к жизни, их самоуверенность и неспособность сопереживать вызывали у меня невроз. Итак, я представил себе ситуацию, в духе романа Патриции Хайсмит «Талантливый мистер Рипли», где богатый человек десятилетиями обманывал своего друга, не осознавая, что тот является прогрессирующим психопатом. Я подозреваю, что при определенных обстоятельствах обожание может легко превратиться в негодование, а в некоторых случаях даже вылиться в жестокое убийство. Рассказ «Срок расплаты» — это история о классовой ненависти, тихом апокалипсисе и психопатии. Мне всегда он нравился, и я благодарен за то, что издатель, для которого я никогда не собирался писать, сподвиг меня на более умозрительный подход к сочинению рассказа.

«Флорри» — это второй из трех рассказов, которые я написал на протяжении нескольких лет для антологий «хоррора» и «странной прозы (вирда)», под редакцией Джона Оливера, выпущенных издательством Solaris. А еще он мой самый любимый из трех. Это размышление о возрасте, о том, как становишься чувствительным как к чужой старости, так и к свидетельствам прошлого в зданиях, которые занимаешь. Как человек, который жил во многих старых, скудно или неряшливо обставленных зданиях и комнатах, которые непрофессиональному историку напомнили бы места археологических раскопок, я был особенно чувствителен к предположениям о том, кто обитал в этих помещениях до меня. Когда я жил над лондонским пабом, один постоялец (или заключенный?), обитавший в том здании двадцать пять лет, как бы невзначай упомянул, что в моей комнате был арестован сексуальный преступник (пойман с поличным). И что в ней длительное время творилось жестокое домашнее насилие (мне так и не удалось оттереть с батареи засохшую черную кровь — она прилипла к металлу и затвердела, как смола). Все эти реальные ужасы нашли отражение в моем романе «Номер 16».

Трогательная история моей собственной семьи также вошла в этот рассказ. Сестра с мужем ремонтировали кухню в доме моих бабушки и дедушки. И когда они убрали шкафы, обнаружилось, что бабушка и дедушка написали карандашом на стене свои имена и дату, отметив время, когда впервые закрепили там шкафы. Это была простая элегия первым дням их жизни в том доме, и я захотел включить в рассказ данную деталь, как и другие, которые наблюдал в старых домах, служивших мне жилищем или просто встречавшихся. Я часто представляю себе, что прошлое продолжает существовать вблизи нас и оно не всегда неосязаемо. Хотя в основном это присутствие незримо и в определенных местах ощущается сильнее. Возможно, дело не только в моем воображении.

Перевод: Андрей Локтионов

Особая признательность выражается Джеймсу Мэрриотту (ныне покойному), Джону Култхарду и Рэмси Кэмпбеллу, которые много лет назад дали дорогу моим рассказам. Я благодарен всем другим редакторам, которые зачастую высоко ценили мои истории, и хотели получить рассказ для своих сборников в первую очередь от меня: Гэри Фраю, Кристоферу Голдену, Тиму Леббону, Джеймсу А. Муру, Дэнелу Олсону, Конраду Уильямсу, Джонни Мейнсу, Гаю Адамсу (который запросил статью для «Ежегодника Британского общества фэнтези 2009», хотя имя редактора в публикации не указано), Яну Уоттсу, Джонатану Оливеру, Стивену Джонсу, Эллен Датлоу, Стиву Хейнсу, Виктору Бласкесу, Дэну Коксону, Джону Джозефу Адамсу, Адриане Диас-Энсизо. Также я должен признать силу убеждения Джен Китсес, которая уговорила меня представить рассказ «Материнское молоко» на мастер-классе курса литературного творчества в 1997 году. Спасибо также моему отцу, Клайву Нэвиллу, который первым прочитал мне истории о привидениях и открыл эту дверь.

Чтобы публично оценить многих людей, создавших эту книгу, я хочу тепло поблагодарить за терпение, опыт и мудрость Брайана Дж. Шоуерса из дублинского издательства Swan River Press, который помогал мне издать книгу в твердом переплете и посвятил меня во все аспекты независимого издательского дела — от принтеров до почтовых расходов и каждой промежуточной детали. Без него и его значительного опыта в создании коллекционных книг у меня ничего бы не вышло. Также я очень признателен моему старому другу и коллеге Тоби Кларку за дизайн обложки, а также компании Bluewave Publishing за услуги по верстке и конвертированию. Еще я в большом долгу перед художником, мистером Трейсом, который разрешил мне использовать его картину для обложки; его работа, кажется, обнажает корни кошмаров. Когда пишу, я пытаюсь тоже что-то раскрыть, что-то вроде глубоко запрятанных нервов.

Большое спасибо управляющей редакционной команде в лице Тони Рассела, Пола Кинга и Робина Сивилла, на которых я полагался на протяжении многих лет своей профессиональной жизни.

Особого упоминания заслуживает моя умница-жена Энн, которая помогла мне превратить Ritual Limited в нечто большее, чем просто название в документах моих бухгалтеров. Без нее я ничего не смог бы сделать.

Наконец, позвольте мне поблагодарить каждого читателя, который решил приобрести и прочитать этот сборник избранных ужасов, которые выплескивались или просто капали из меня последние двадцать с лишним лет.

Вы держите в руках второй сборник моих рассказов. Они были написаны в период с 2009 по 2015 год и опубликованы в период с 2010-го по 2017-й. Моя изначальная цель состояла в том, чтобы собрать в двух томах истории, которые я счел достойными. Таким образом, эта книга завершает первый двадцатиоднолетний период моего творчества в области страшных и странных рассказов, последние из которых относятся к 2015 году. Я рассчитываю, что в будущем их будет больше, но пока это последние, которые я извлек из тьмы на свет.

Истории расположены в хронологическом порядке, но, полагаю, между теми, которые попали сюда, и теми, которые вошли в сборник «Уснут не все», есть легкие отличия. Сюжеты в этом сборнике, я бы сказал, имеют чуть более умозрительный характер, чем раньше; в них чудовищное и сверхъестественное выражается в более абстрактной и загадочной форме.

Еще здесь представлены четыре трибьют-рассказа. Ими я сознательно отдал дань уважения другим мастерам хоррора. В «Уснут не все» есть лишь одна история в подобном ключе: «Куда приходят ангелы».

Когда создавались эти рассказы, я был уже более зрелым писателем. Не думаю, что эти истории сильнее или слабее ранних, но они отличаются, хотя бы в нюансах. Однако, скорее всего, лучшими судьями обоих томов станут читатели.

В «Спешащих во тьму» девять историй, а не одиннадцать, как в «Уснут не все». Но рассказ «Призови имя» тянет на повесть, и чутье подсказывает мне, что объем этого сборника остается комфортным. Большее количество страниц и рассказов рискует размыться в сознании. Эту гипотезу я вывел из собственного читательского опыта.

Также этот том выпущен с выгодной позиции автора и издателя, меня, получившего более обширный опыт в независимой издательской деятельности. Когда я бросился в водоворот независимого книгоиздания, у меня были о нем минимальные представления. Но когда я приступил к созданию второго сборника, высокие оценки первого наполнили благоприятным ветром мои паруса. Читатели встретили «Уснут не все» с таким энтузиазмом, что «Спешащих во тьму» я посвящаю вам. Издательство Ritual Limited существует лишь благодаря вашему интересу и поддержке.

Название сборника предполагает, что я, возможно, виновен в потворстве самому себе, поскольку оно взято из моего недавнего романа «Под неусыпным надзором». Это часть цитаты, принадлежащей одному из его героев, М. Л. Хаззарду, исследователю странных практик и лидеру культа. Оглядываясь на свою жизнь, наполненную ментальными проекциями в сферы, невидимые невооруженным глазом, гнусный Хаззард пришел к выводу, что «никому не стоит спешить во тьму». Ни живой, но и не совсем мертвый, доктор Хаззард становится доказательством собственного тезиса в пределах своего жуткого чистилища. Но сидим ли мы дома в безопасности или путешествуем, с помощью этих историй мы можем опосредованно испытать страдания тех, кто искал тьму или цеплялся за то, что они считали светом…

Manes exite patern[6]

Адам Нэвилл

Девон, май 2017 г.

«На всех линиях лондонского метро поезда ходят в нормальном режиме».

Слишком много нас здесь, внизу.

— Простите меня. Простите, — проскрипел слева старческий голос. Ко мне повернулось лицо с желтыми зубами.

«Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Разве не видите, что я тороплюсь?»

Улыбка, которую я возвращаю женщине, слишком натянута и превращается в гримасу. Похоже, я слишком сильно скалю зубы, как и она.

— Не подскажете, как добраться до линии Пикадилли? — спрашивает старуха. У нее ломкие от химической завивки волосы, напоминающие панцирь из мертвых кораллов, который в любой момент может отломиться. Лицо испещрено глубокими порезами морщин, словно она пробила им оконное стекло. Хотя сомневаюсь, что в этой голове есть хоть капля крови. Ни грамма косметики. Она по-настоящему себя запустила. Лондонский образ жизни плохо сказывается на женщинах. Все это метание по «подземке» с долгими часами толчеи и стрессом между поездками. Тщетное стремление к профессиональному росту при нынешнем кризисе. Мечта найти правильного мужчину и создать семью. Потребность в одобрении со стороны сверстниц, в статусе, гламуре, самореализации. Они сводят их с ума, а затем превращают в мумий. Когда волосы становятся вот такими жесткими, с пучками седины и странными оранжевыми вкраплениями, торчащими как деревья на игрушечной железной дороге, считай, все кончено. А потом люди просто превращаются здесь, внизу, в медлительных надоедал, спрашивающих дорогу.

От обезвоживания я слишком туго соображаю, не могу придумать, что ей ответить, не говоря уже о том, чтобы складывать слова в предложения. Внутри у меня все пересохло. Суставы как деревянные, мышцы ноют. Нужно больше спать. Я уже забыл, о чем меня спрашивали. Мысль о бутылке воды, которую я куплю со скидкой на станции «Виктория», гонит дальше, к концу платформы.

Страница из бесплатной газеты, подлетев, прилипает к голени. Я дергаю ногой, но мне не удается ее сбросить. Приходится поворачиваться, и она сама сползает по ботинку.

Женщина разговаривает с другим мужчиной.

— Простите, простите меня.

Тот сидит, наклонившись вперед, на скамейке в задней части платформы. Он не шевелится. Возможно, спит. Внезапно, я вспоминаю ее вопрос.

— По Центральной линии на восток, — кричу я женщине. — До Холборн. Там пересядете.

На ее лице я вижу непонимание. Она хочет мне что-то сказать. Ее вопрос — всего лишь уловка. Разве может лицо быть таким серым? Она возвращается на свое место рядом с интеркомом, к которому пассажирам рекомендуют обращаться за помощью. Нажимает зеленую кнопку. Никто не отвечает. Не думаю, что справочная работает. Смутно помню, как сам нажимал ту зеленую кнопку, давным-давно, но никто не ответил.

— Простите. Простите меня, — говорит она в микрофон.

Стоя на платформе Центральной линии восточного направления, станции «Оксфорд Серкус», я вижу, как вдали уже начала собираться очередь желающих попасть на линию Виктория южного направления. Должно быть, задержка на ней колоссальная, раз все они ждут на этой платформе. Я готов просто упасть на колени и разрыдаться.

Подходя к очереди, сталкиваюсь со стеной поникших плеч. Все эти люди стоят на месте? Или медленно движутся вперед, шаг за шагом, в направлении дальней платформы, обещанной грязным указателем, висящим у них над головой? Сложно сказать. И как долго они здесь ждут?

Придется проехать по линии Бейкерлу до станции «Эмбанкмент», а затем пересесть на Круговую линию и так добраться до Виктории. В противном случае такими темпами я безнадежно опоздаю на работу. Снова.

Жмусь к краю лестницы, иначе никак. Ни одно из бледных лиц в этой давке даже не поворачивается ко мне. Они привержены своему тщетному стремлению попасть наверх. Над толпой висит запах старой одежды, оставленной в душном помещении, и чего-то еще. Сладковатый запах портящегося мяса.

Поднявшись по лестнице, я ныряю в туннель, уходящий налево, и направляюсь к следующей лестнице, ведущей к линии Бейкерлу. Иду вдоль арочного свода, бесцветного, как длинный пустой бассейн, изогнутого над россыпью фигур, которые, кажется, замерли под мерцающими лампами дневного света. Они шевелятся, но не движутся вперед, словно заблудились. Возможно, растерялись. Нет времени выяснять это. Хрен с ними. Мне нужно попасть на поезд.

Я приседаю, уклоняясь от проводов, свисающих с алюминиевой сетки. Это правда опасно? Протираю циферблат своих часов и смотрю на время. Пятнадцать минут десятого.

— Вот дерьмо. Черт.

Я должен быть за своим столом через пятнадцать минут. Но этому не бывать. У меня впереди как минимум двадцатиминутная поездка в метро, а затем пятнадцатиминутный путь пешком от станции до офиса. Такими темпами я в лучшем случае доберусь к десяти. От отчаяния внутри все сжимается настолько сильно, что мне светит расстройство желудка или изжога. Я чувствую слабость. Когда я ел в последний раз?

В туннеле, вмещающем вторую лестницу, жарко и душно. Чувствую запах пота и чего-то похожего на смрад старых штор, сгнивших от сырости в гараже, который я обследовал как-то в детстве. У подножия лестницы на пути у меня возникает какая-то маленькая женщина, и я со вздохом останавливаюсь. Она пытается поднять чемодан с колесиками на следующую ступеньку. От него исходит ужасная вонь. Обычно в таких случаях я помогаю, но сейчас спешу и не могу терять ни секунды.

На деревянных ногах поднимаюсь на второй пролет лестницы и вхожу в соединительный туннель, который ведет к платформам Бейкерлу.

Свет в туннеле такой тусклый, что я натыкаюсь на кого-то идущего в противоположную сторону. Ни он, ни я не извиняемся, и оба спешим дальше. Но я все еще чувствую ребрами толчок его костлявого локтя, как и он моего.

Временно сбитый с толку столкновением и плохим освещением, наступаю на что-то хрустящее. Всмотревшись в илистую темноту у себя под ногами, вижу скрюченную, прижавшуюся к стене фигуру. Я наступил ей на ногу. Вижу сандалию и стелющийся по полу подол чего-то, похожего на халат. Но на что бы я ни наступил всем своим весом, оно издало звук ломающихся пополам хлебных палочек. Смотрю вниз. Морщусь.

— Извините.

Голова, плотно завернутая в грязный платок, смотрит на меня или, наоборот, никак не реагирует? В тусклом свете я вспоминаю, как однажды в школе покрыл воздушный шарик обойным клеем и полосками газеты, а затем раскрасил. Через несколько дней я проткнул и вынул шарик, а высохшую, пустую голову выкинул, не захотев брать ее домой. С радостью затолкал в мусорное ведро, пахнущее апельсиновыми корками и карандашной стружкой.

У человека на полу тоже нет четко обозначенных глаз. Они кажутся бумажными и плоскими в резко очерченных глазницах. Но под одеждой что-то шевелится. Кажется, сидящая на грязной плитке фигура протягивает ко мне руку, но та падает и клацает, будто сжимает игральные кости.

В конце туннеля на платформе «Бейкерлу, восточное направление» полно пассажиров, которые, кажется, не особо торопятся садиться в поджидающий поезд. Наверное, они ждут, когда люди сперва выйдут.

Между неподвижными телами пробивается ванильный свет из стоящего состава. Сквозь грязные окна виднеются затылки пассажиров, которым посчастливилось занять сидячие места в это время суток. Некоторые головы опущены — они читают газеты и книги либо просто смотрят вниз, отведя взгляд от толпящихся вокруг людей. Кто хочет поймать на себе недобрый взгляд незнакомца, вынужденного делить с тобой вагон метро?

Я обхожу толпу сбоку и двигаюсь вдоль края платформы, в надежде разглядеть щель между телами, сквозь которую смогу подобраться к открытой двери. Но я не могу приблизиться к ней, потому что вокруг каждой полукругом, неподвижно стоят люди, желающие попасть в вагон. Никто, кажется, не выходит, и места для посадки больше нет. Пассажиры в поезде стоят у открытых дверей и молчат. Никто никому не смотрит в глаза.

«Уважаемые пассажиры, не оставляйте свои вещи без присмотра».

Объявление повторяется дважды, после чего я теряю терпение и спрашиваю ближайшего ко мне мужчину:

— Что происходит?

Но потом вижу кусочек белого провода, тянущийся из его уха и исчезающий под пальто. «Айпод». Его пальто знавало лучшие времена, и я гадаю, почему он не стряхивает перхоть с плеч.

«Из-за падения человека под поезд движение по линии Джубили остановлено в обоих направлениях».

Возможно, это сказалось и на Бейкерлу. Я знаю, какой страшный импульс распространяется здесь от любого сбоя.

Повернувшись, ловлю на себе взгляд молодой женщины. Вскидываю вверх брови и качаю головой — знакомый признак опаздывающего пассажира лондонской подземки. Но ее лицо остается непроницаемым. Кожа у нее в плохом состоянии, и мне кажется неприличным пялиться на нее слишком долго. В любом случае разговаривать она не в настроении. Просто хочет ехать своей дорогой. И стоит неподвижно, вместе со всеми остальными, молча желая, чтобы поезда на линии Бейкерлу снова пришли в движение.

Я поднимаю глаза на цифровой дисплей, в надежде, что тот поделится со мной информацией. На нем горит надпись; «КУРЕНИЕ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ СТАНЦИИ ЗАПРЕЩЕНО». Затем она меняется на сообщение, что следующий поезд до станции «Элефант энд Касл» прибудет через семь минут.

О, с меня довольно. Я не могу стоять здесь часами и смотреть на неподвижный поезд. Этот должен уехать, а когда прибудет следующий, все, кто уже собрался у края платформы, сядут первыми. У меня не будет ни единого шанса.

Проталкиваюсь и протискиваюсь обратно сквозь безмолвную, неподвижно стоящую на платформе толпу и возвращаюсь в туннель, чтобы оценить прогресс на Виктории. Возможно, давка уже рассосалась.

В темном соединительном туннеле передо мной очень медленно, вровень друг с другом движутся три неясные фигуры, так что никто не может их обойти. Наверняка туристы. Никакого этикета. Бродят в час пик, не понимая, куда идут. В счастливом неведении о потребностях тех, кто действительно работает в городе. Идите по левую сторону, черт возьми, друг за другом. Вся система рухнет, если мы все будем так себя вести.

Приподнявшись на носки, я пытаюсь обойти их. Но теряю равновесие, зацепившись за каблуки фигуры слева. Должно быть, она немощная или пожилая, потому что от малейшего прикосновения валится вперед, вскинув руки над сгорбленным телом, будто пытается удержаться на льду.

Я причинил ей боль? Ей? Это женщина, чьи тонкие ноги обуты в белые спортивные туфли? Кажется, на ней еще юбка. Трудно понять. Двое других останавливаются и поворачивают головы в сторону, наблюдая, как их спутница шатается, словно ребенок, делающий первые шажки. Они ничего не говорят.

— Извините, пожалуйста, — говорю я. Но две стоящие прямо фигуры не реагируют, лишь поворачивают головы. Только из-за темноты я не уверен, в мою ли сторону. Чувствую в силуэтах их голов враждебность или пренебрежение. Возможно, возмущение оттого, что их толкнули.

Неужели я невнимателен или излишне агрессивен? Задумываюсь над своим поведением. Но затем они начинают кружить на месте, словно мое вмешательство или смена направления их дезориентировали. Один смотрит на потолок, будто пытаясь вспомнить какое-то давнее событие из своей жизни, и вздыхает. Медленными и преднамеренными движениями они, кажется, все дальше расходятся друг от друга, продолжая при этом преграждать проход. Я хочу помочь фигуре, которую толкнул, и повторяю:

— Извините.

Но быстро убираю руку, когда мои пальцы обхватывают в тонком рукаве блузки что-то твердое, но не толще флейты. И хотя туннель освещен лишь рассеянным светом, идущим с платформы линии Бейкерлу, я уверен, что фигура, которую я коснулся, согнулась пополам и пытается укусить меня. Слышу, как что-то клацает, словно два игральных кубика в деревянной коробке. И делаю шаг назад.

Все трое поворачиваются и смотрят на меня.

— Вы ходите шеренгой в час пик. Господи.

Я проталкиваюсь сквозь них и иду дальше. За спиной раздается стон, шорох одежды, а затем шлепок, как от ладони по керамической поверхности. Там, позади, кто-то тоже стонет. Добравшись до конца туннеля, я поворачиваюсь и смотрю назад, во тьму, откуда пришел. На фоне полукруга белого света вижу лишь одну из фигур, стоящую теперь прямо, с растрепанной, как у давно нестриженного старика, головой.

Я прохожу мимо приземистой женщины с большим чемоданом на колесиках. Тот по-прежнему стоит на первой ступеньке, и она просто смотрит на него.

Да, дерьмо случается. Зачем волочь сюда что-то таких размеров? Я, что ли, должен надрываться и тащить его вверх по лестнице? Эти чемоданы всегда такие тяжелые, будто в них носят якорь или наковальню. Может, ты и в отпуске, но кому-то из нас нужно на работу, дорогуша.

Толпа жаждущих попасть на линию Виктория южного направления не двигается, как и тогда, когда я проходил мимо них несколько минут назад. Они все еще жмутся друг к другу, опустив головы. Клин из людских тел тянется от одного края лестницы до другого. С той единственной разницей, что теперь они съежились еще плотнее и чувство нервного нетерпения возросло до такой степени, что скоро кто-то начнет толкаться. Волосы у всех, стоящих сзади, выглядят так, будто им требуется хорошее мытье и расческа.

Возможно, мне нужно было вернуться на платформу Бейкерлу восточного направления и пройти в самый дальний ее конец. Почему я не подумал об этом раньше? Там я смогу перейти на линию Виктория южного направления, а затем выйти на противоположном конце этой платформы.

Разворачиваюсь и вновь вхожу в темный туннель. К счастью, трех старых фигур, с которыми я столкнулся, нигде не видно. Хотя они все равно не узнали бы меня в темноте, если бы я прошел мимо. Но в середине туннеля слышу возле самого пола голоса. Бормотание. Смотрю вниз и в тусклом свете вижу намек на группу тел, сбившихся в кучу и медленно двигающихся. Они жмутся к стене, стоя на четвереньках, и шарят вокруг, словно что-то уронили.

На линии Бейкерлу ничего не изменилось. Толпа пассажиров, стоящих у открытых дверей неподвижного поезда, не сдвинулась с места. А те, кого я задел на платформе, проходя мимо, лишь бормочут, пошатываясь. Я вижу все те же равнодушные лица, глядящие из открытых дверей вагонов. Высокомерно, будто они являются членами высшего социального класса, потому что находятся в поезде. Тогда как те, что на станции, могут лишь смотреть на них завистливыми глазами. Никто в поезде не шевелится. Они совершенно неподвижны, но все же в них есть что-то выжидательное, как у манекенов. Растрепанные пародии на людей в рабочей одежде, стоящие под пыльными желтыми лампами склада.

Все скамьи в задней части платформы заняты теми, кто устал стоять. Некоторые прислонились к соседям, рты раскрыты, глаза пустые. Вскоре я уже перешагиваю через тех, кто, не найдя места на сиденьях, сел прямо на грязный плиточный пол. Мужчины в костюмах-двойках сидят, вытянув ноги. Из-под брюк торчат носки, шнурки развязаны. У них очень тонкие лодыжки. Белые пальцы сжимают потертые портфели.

Впереди я слышу монотонный бой какого-то барабана. Звук глухой и слабый, как у старого, дешевого и потрепанного инструмента из музыкальной комнаты нищей школы.

Стучит бродячий музыкант, стоящий у входа в туннель, соединяющий линию Бейкерлу с Викторией южного направления. Он, несомненно, мешает проходу.

Музыкант пожилой и сутулится. На нем черное пальто, которое когда-то было под стать деловому костюму. Ступни обмотаны грязными бинтами, и он переступает с ноги на ногу, бьет колышком в грязный тамбурин. Его руки напоминают замерзшего цыпленка с прозрачной кожей. Костяшки невероятно распухшие, я даже сомневаюсь, что он может делать что-то еще, кроме бесполезного стука деревянной палочкой по барабану. Голова у него лиловая, как у безволосого детеныша млекопитающего, у основания черепа — венец белых прядей, свешивающихся через ворот пальто. Цвет кожи изменился, наверное, из-за освещения или алкоголя. Перед его шаркающими, переступающими с места на место ногами стоит эмалированная кружка. Я заглядываю внутрь и вижу тусклую медь двухпенсовой монеты.

Впереди, в соединительном туннеле, дюжина или больше неопрятного вида людей. Все они, кажется, тоже ходят из стороны в сторону, но едва движутся вперед, будто увлеченные стуком музыканта. Я невольно попадаю в этот примитивный ритм, а затем вырываюсь из него с отвращением.

Направляюсь к концу туннеля и ускоряюсь, едва не переходя на бег, в сторону линии Виктория. Стук барабана преследует меня.

Под аркой платформы на пол резко падает фигура. Похоже, у женщины случился обморок. Мне мало что видно кроме пятнистой от старости, трясущейся руки. У нее дрожит тело или она плачет? У меня нет времени останавливаться и проверять. В любом случае, над ней уже склонились два человека, поэтому за ней присмотрят. Но когда я проношусь мимо, они издают воркующие звуки, так обычно себя ведут, когда кормят домашних животных.

«Уважаемые пассажиры! Просьба оставаться за желтой линией».

Платформа линии Виктория южного направления в этом конце тоже забита пассажирами. Все повернули головы влево и всматриваются в туннель, из которого должен появиться поезд. Рты у них разинуты, и в них так же темно, как в туннеле. Наверное, они надеются разглядеть дальние огни поезда. Жаждут почувствовать своими неулыбчивыми лицами тот внезапный неестественный порыв ветра, услышать далекий визг рельс и потрескивание статики под ногами.

Находиться такому количеству людей на платформе небезопасно. Когда я протискиваюсь вдоль задней ее части, то чувствую, как с переднего края некоторые фигуры падают на рельсы. Но похоже, это иллюзия, поскольку я не слышу, как они приземляются, и никто даже не машет руками.

Все, должно быть, вымотаны ожиданием, потому что никто не разговаривает. В отчаянии я поднимаю глаза на информационное табло. Оно выглядит так, будто ему требуется хорошая чистка, потому что янтарные буквы и цифры почти не читаются под слоем пыли. Наконец разбираю надпись: «ВСЕ СТАНЦИИ ДО БРИКСТОНА — 1 МИН».

Я жду гораздо дольше, повернув голову влево, как и все остальные, и уставившись в черный зев пустого туннеля. Жду так долго, что шея начинает болеть. Кто-то на платформе падает в обморок, потому что я слышу звук, будто мешок, набитый палками, со стуком валится на пол. Следует кратковременная возня, будто рухнувший тянет за собой на пол как минимум трех людей.

Глаза у меня начинает жечь, а энергии осталось так мало, что я начинаю сомневаться, стоит ли мне еще стоять. И пытаюсь собраться с силами.

«Из-за неисправности семафора на Блекфрайрс линия Дистрикт закрыта в обоих направлениях. Пассажирам рекомендуется искать другие виды транспорта».

Я закрываю глаза. В груди становится горячо, зубы скрипят.

Мне нужно позвонить в офис и сказать, что я не могу добраться до работы.

Придется подниматься на улицу, чтобы поймать сигнал на телефоне. Здесь мне ничего уже не светит. Все равно пора менять план. Северная линия. Нужно выбираться с этой станции и идти по Оксфорд-стрит до станции «Тоттенхэм-Корт-роуд». Оттуда я могу поехать на юг по Северной линии до Эмбанкмент, а затем пересесть на Круговую линию и так добраться до Виктории.

Тихо извиняясь, проталкиваюсь с платформы, но никто не обращает на меня внимания. И я вновь вхожу в туннель между линиями Виктория и Бейкерлу. Бродячий музыкант по-прежнему переступает с места на место своими грязными тряпичными ногами, а люди, кажется, не осознают, что исполняют примитивный имбецильный танец под стук его замызганного тамбурина.

Проношусь сквозь них, а затем мчусь через другую арку, ведущую в следующий туннель, в котором, похоже, тоже проблемы с освещением. Лампы моргают, гаснут, затем через несколько секунд загораются вновь. Поднимаю глаза и замечаю указатель с надписью: «ВЫХОД».

Высокая блондинка шагает из темноты в мою сторону. На ней обтягивающий костюм. Острые каблуки туфель отстукивают стаккато, которое будто заполняет туннель и эхом разносится на многие мили вокруг. Даже при таком нестабильном освещении я вижу ее костлявое телосложение и надменное выражение лица, под которым скрывается высокое самомнение. И все же хоть что-то приятное, способное облегчить эти бесконечные подземные поиски.

Я готов по-быстрому полюбоваться ею, прежде чем она пройдет мимо и удалится прочь. Но когда она равняется со мной и мерцающий свет падает на нее, я вижу, что это вовсе не молодая красотка, какой я ее себе представлял. С такой осанкой, с высоко задранным подбородком, прекрасными глазами, обтягивающей юбкой и ногами, водруженными на пьедесталы острых, как нож, шпилек, как я мог так ошибаться?

Волосы у нее не светлые, а белые. Мертвенно-белые, как парик актера пантомимы. Высокомерное лицо модели — на самом деле череп с натянутым на него древним пергаментом. Сухая поверхность накрашена румянами, больше подходящими для циркового клоуна, чем для городской девушки. А еще я замечаю сморщенное ухо и шею, неплотно обтянутую коричневатой кожей. Похоже, какая-то наркоманка или былая обольстительница, страдающая пищевым расстройством, потому что я никогда не видел таких худых ног. А то, как браслеты клацают на ее костлявых запястьях, вызывает у меня чувство тревоги.

Костюм на ней тоже когда-то был модным. Но теперь это грязный реликт, от которого исходит запах старого, сырого подвала. А парик, или что там у нее на пятнистой голове, пахнет чем-то горелым.

Она идет к барабанщику, и прежде чем я поворачиваю голову вперед, замечаю, что женщина внезапно вскидывает тонкие руки вверх, будто от радости, и трясет своей жуткой головой.

Я уже настолько устал, что слышу собственное дыхание. И если скоро не попью воды, у меня начнутся галлюцинации или случится обморок. Я подумал о сморщенных органах фараонов, покоящихся в погребальных урнах в Британском музее. Именно так, наверное, сейчас выглядят мои внутренности.

«Из-за сообщения об угрозе безопасности на станции „Баронс-Корт“, на линии Виктория в обоих направлениях серьезные задержки».

Следуя подсвеченному указателю с надписью «ВЫХОД», я иду до самых эскалаторов и выясняю, что они сломаны. Неплотная толпа стоит и с недоверием смотрит вверх на неподвижные железные ступени. На середине пути вижу сидящую в окружении сумок фигуру. Кажется, она либо упала, либо не может дальше идти от изнеможения. Она совсем не шевелится.

Рядом с эскалатором висит временное объявление, призывающее воспользоваться лестницей. Имеется в виду находящаяся рядом спиральная лестница, ведущая на улицу. Объявление также предупреждает, что для того, чтобы покинуть метро этим маршрутом, необходимо преодолеть 139 СТУПЕНЕЙ.

Сгибаюсь пополам и упираюсь руками в колени. Неужели мое путешествие может стать еще хуже? И такое случается не впервые. Я уже счет потерял, сколько раз повторялся подобный сценарий. Кажется, вся инфраструктура в этом городе рухнула. И все же мы продолжаем за нее платить.

Я медленно начинаю подъем, цепляясь одной рукой за холодный поручень в центре лестницы. Монотонно и торжественно стуча ногами, сверху спускается людской поток. Другие присоединяются к моему восхождению и встают слишком близко за спиной, словно подгоняя вперед. Мы все поднимаемся круг за кругом.

Я смотрю в основном на свои туфли, которые нуждаются в хорошей чистке. Носки у них стерты, как у ботинок школьника, пинавшего камни на стройке. Даже несмотря на усталость и жажду, мне стыдно, что я так запустил собственную обувь. Но из-за всех этих поездок и работы мне некогда даже задуматься о ней.

Когда я поднимаю глаза, серые, несчастные, вытянутые от беспокойства лица людей, угрюмо спускающихся по винтовой лестнице, еще сильнее портят мне настроение. Почему мы так страдаем? Неужели мы забыли, что такое качество жизни? На лестнице никто не улыбается.

Я несколько раз останавливаюсь, чтобы перевести дух, и сзади раздаются стоны раздражения тех, кто идет за мной по пятам. Спина у меня сырая от пота. Это из тела выходят остатки влаги. Перед глазами пляшут белые точки. Голова кружится. Потом это проходит.

Когда я, в конце концов, добираюсь до вершины лестницы, то спотыкаюсь и вываливаюсь под газообразный желтый свет вестибюля. Неужели я не смогу даже пройти по прямой?

В кассе темно, и работников станции нигде не видно. С другой стороны турникетов тощий лысый мужчина скармливает монеты в билетный автомат. Он завороженно наблюдает, как монеты падают в гнездо возврата. Звон напоминает мне об игровых автоматах на побережье. Он снова бросает в автомат монеты. Ботинки, в которые обут мужчина, кажутся слишком большими. Желто-коричневые, они плохо сочетаются с его темно-синим костюмом. Они либо родом из другого десятилетия, либо сняты с ног другого человека.

За ним образовалась длинная очередь. Какая-то женщина заглядывает ему через плечо и покусывает себе нижнюю губу, будто ей не терпится узнать, что он выиграл в этом автомате.

У подножия каждой из двух лестниц, ведущих на улицу, стоит плотная толпа пассажиров. Все молчат, но я вижу их нетерпение по тому, как у них вытянуты шеи и разинуты рты. Я прохожу через турникет и присоединяюсь к толпе.

— И что теперь? — спрашиваю я вслух и удивляюсь громкости собственного голоса. Кажется, никто не слушает.

Наверху лестницы вижу опущенную стальную решетку. Такую меру персонал станции предпринимает, если в метро пытается попасть слишком много людей. Тем самым они регулируют пассажиропоток. И там наверху тоже собралась большая толпа. Между фоном темного неба и людьми, стоящими в очереди на выход, я вижу силуэты пассажиров, которые пытаются войти на станцию, их бледные пальцы, вцепившиеся в решетку с другой стороны.

Останавливаюсь, удивляясь, как все-таки темно на улице этим зимним лондонским утром. Я думал, что солнце к этому времени уже встало.

Но все тщетно. Никто здесь не может ни войти на станцию, ни выйти. Я направляюсь к билетной кассе. За стеклом окошек мало что видно. Возможно, в кресле кто-то есть, но я не уверен. Может быть, сидящий в сумраке кассир опустил голову и смотрит себе под ноги.

— Послушайте. Мне нужно попасть на линию Виктория. Что-нибудь сегодня работает?

Но потом я замечаю под каждым окошком табличку: «КАССА НЕ РАБОТАЕТ». Поворачиваюсь и иду обратно к турникетам. На стойке с бесплатной прессой осталось несколько желтеющих номеров «Метро». «КРИЗИС ПЕРЕШАГИВАЕТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИЙ РУБЕЖ» — гласит заголовок. Газете, судя по всему, несколько недель, потому что я его видел, причем давно. Или мне так кажется? Может, просто очень похожий?

Прохожу обратно через турникеты, затем бегу к сломанным эскалаторам, ведущим к платформе Виктории южного направления С грохотом спускаюсь, едва не теряю равновесие у самого низа и сбиваю в сторону знак, предлагающий пассажирам воспользоваться лестницами. Мне очень нужно найти немного воды. Срочно.

Выбираю другой туннель, который обещает вывести меня обратно к платформам Центральной линии западного направления, через нее можно попасть на «Марбл Арк». Оттуда до станции Виктория ходит множество автобусов.

В туннеле уборщик, высокий и тощий африканец в светящемся нагруднике, пихает шваброй что-то, лежащее на полу. Он поставил вокруг «опасной зоны» заграждение из брезентовой ленты, натянутой между четырех пластмассовых столбиков.

Кажется, там кто-то навалил кучу тряпья. Или, возможно, это гнездо одного из городских бездомных, недавно оставленное обитателем. Но в груде мусора определенно присутствует мышиная активность, похоже, в ней остались какие-то объедки. Рот у меня наполняется слюной.

Женщина на очень высоких шпильках нагибается над лентой заграждения. Наклонив голову, тычет тонким запястьем костлявую руку в грязной куче на плиточном полу, будто заметила что-то ценное.

Я проношусь мимо. У кого есть время возиться с этим по пути на работу? Вся эта неторопливость здесь внизу не перестает удивлять меня. Я просто хочу, чтобы все отошли в сторону. Их мысли и движения такие же медленные и прерывистые, как и транспортное обслуживание подземки. Как вот этот парень, уже пьяный с утра. Ползет на четвереньках и тащит за собой грязный лист картона. Встань прямо, мужик! Заправь свою чертову рубаху.

Человек, идущий впереди него, двигается гораздо быстрее. Даже быстрее, чем я. Хотя он на костылях. Размахивает деревянными палками взад-вперед, будто шагает на ходулях. Когда у мужчины лысеет макушка, ему необходимо постригать по бокам волосы. У этого же верхняя часть головы похожа на веснушчатую скорлупу, окаймленную клочковатой растительностью вроде той, которая свисает с ветвей деревьев на болотах. Меня передергивает.

Свет на арке в конце туннеля не горит. Что-то проносится мимо выхода, и на него падает слабый мерцающий свет от единственной работающей в переходе лампы. У меня начинает сильно кружиться голова, и я плохо понимаю, что происходит. Что бы ни пересекло сейчас на моих глазах арку, оно двигалось на четвереньках, быстро, как собака, а туловище у него было тощим, как у гончей. Но это не могло быть животное, потому что я определенно видел галстук на сморщенной шее, а еще рубашку.

К тому времени, как я достигаю платформы Центральной линии восточного направления, сил у меня совсем не остается. Ноги горят, а в горле пересохло так, что я вряд ли смогу говорить. Здесь тоже прохлаждается довольно много людей. Никто не стоит. Все сидят на переполненных скамейках, изученные ожиданием. Это видно невооруженным глазом. Они едва могут сидеть прямо. А те, кто еще держится, просто упираются головами в грязные стены, раскрыв глаза и разинув рты. В этом тусклом коричневатом свете люди походят на обитателей склепа под собором или жертв концлагерей, сваленных грудами за колючей проволокой и обнаруженных союзниками в конце войны.

Я кладу свой портфель на пол рядом с переполненной скамьей и сажусь на него. Из-за усталости мне не стыдно елозить задницей на полу, будто какому-то чокнутому юному художнику. Я громко смеюсь. И мой смех эхом разносится вокруг.

Портфель тоже нуждается в замене. Кожа в большинстве мест стерлась, а в двух уголках виден торчащий металлический каркас. Мне подарили его, когда я увольнялся с последнего места работы. Шнурки тоже развязались. У меня нет сил завязывать их. Просто нужно немного посидеть здесь и перевести дух. Закрой глаза. Успокойся.

Я резко просыпаюсь, когда что-то касается лица. Что бы это ни было, оно, кажется, уже исчезло к тому моменту, когда я размыкаю слипшиеся веки. Должно быть, кто-то задел подолом пальто, когда вставал со скамьи рядом со мной. Если это так, то оно нуждается в хорошей чистке, поскольку пахнет, будто его достали из переполненного мусорного бака. Однако рядом никого нет. И я не видел, чтобы кто-то поскальзывался и падал с края платформы на рельсы. Поэтому, кто бы то ни был, он, наверное, довольно быстро убежал в боковой туннель.

Неужели я пропустил объявление? Голова у меня тяжелая, шея ноет.

«Из-за переполненности станции „Финсбери-Парк“ мы испытываем серьезные задержки на линии Виктория в обоих направлениях».

Табло по-прежнему обещает поезд до Илинг-Бродвей через одну минуту, как и тогда, когда я только попал сюда. Я уверен, что прибывающий состав вырвал бы меня из дремоты. И на скамейке рядом со мной тоже никто не шевелится.

Поднимаюсь на ноги, коленные суставы будто деревянные.

Билборд на другой стороне платформы рекламирует минеральную воду. Гигантская бутылка на плакате закопченная, она совсем не пригодна для питья, но мысль о воде вызывает у меня стон. К своему стыду, я даже трясу старую банку от «Кока-колы», которую замечаю под скамьей. Но она такая же сухая, как и кожа парня, сидящего над ней. Похоже, он по-прежнему занят разгадыванием того же кроссворда, на который пялился, когда я садился здесь пару минут назад.

Прохожу через короткий соединительный туннель между платформами Центральной линии восточного и западного направлений.

«На всех линиях лондонского метро поезда ходят в нормальном режиме».

О, наконец-то. Может быть, сейчас мы куда-нибудь уедем. Потому что сегодня утром творилось форменное безобразие. Оттягиваю рукав пальто. Господи, должно быть, я задел манжетой рубашки обо что-то очень грязное. И я боюсь заглядывать под запачканный рукав на часы.

Но протираю циферблат и проверяю время. Пятнадцать минут десятого.

— Черт. Черт.

Через пятнадцать минут я должен находиться на рабочем месте. Этому не бывать. У меня нет ни единого шанса. Мне чертовски повезет, если я доберусь туда к десяти.

Перевод: Андрей Локтионов

Все еще слегка удивленный тем, что в городе такое допустимо, Фрэнк уставился на беспорядок.

У фонарного столба громоздились мешки для мусора, их содержимое высыпалось на тротуар. Кто-то однажды бросил здесь один. Его примеру последовали другие, пока пирамида отходов не стала высотой по пояс. С тех пор сердцевина сооружения сгнила, будто тело царя, в честь которого построили этот зиккурат, плохо забальзамировали. Поверх кучи лежал матрас. Местами из него торчали ржавые пружины, а пятна от воды образовали на стеганой ткани некое подобие континентов. Дополняла сооружение сломанная детская коляска с лохмотьями парусины, свисающими с алюминиевого каркаса. Тревожный элемент запустения и человеческой хрупкости, нечто, к чему обитатели Лондона либо невосприимчивы, либо стали его частью. Фрэнк не был уверен, какой путь выберет. Путь безразличия или соглашательства.

Он подумал, что весь этот бардак необходимо выдвинуть на Премию Тернера[7], но у него не осталось сил, чтобы улыбнуться собственной шутке. И поделиться ею было не с кем.

Над головой поскрипывала вывеска паба. Деревянная, с полностью проржавевшими железными креплениями. Он сомневался, что она долго там продержится. Удивительно, как много в этом городе старых и сломанных вещей.

На куске дерева в разъеденной коррозией раме был изображен Ангел Лондона. Облезшая от непогоды краска придавала рисунку вид, отличный от изначально задуманного. Своим чешуйчатым лицом, узкой ермолкой и венком из листьев ангел больше напоминал нечто, появившееся из-под кисти Фрэнсиса Бэкона[8]. Всякий раз, когда Фрэнк видел этот жуткий облезлый лик, он знал, что пришел домой.

Паб был мертв, стоял закрытым уже несколько лет. Сквозь грязные оконные стекла виднелись силуэты деревянных стульев, поставленных на столы вверх ножками, барная стойка, напоминавшая некий пустующий постамент в пыльной гробнице, и плакат давно прошедшего конкурса, связывающего регби с «Гиннессом».

На полке рядом с дверью, находящейся около входа в бар, громоздилась груда невостребованной корреспонденции, указывавшая на высокую текучесть арендаторов верхних комнат. Почему старая почта не пересылалась бывшим жильцам? Или это нынешние сознательно сопротивлялись внешнему миру? Некоторые вопросы о людях этого города навсегда останутся без ответа.

Для Фрэнка почты не было. Кто-то ее забирал. До него не доходил даже рекламный мусор.

Спустя четыре месяца обитания в комнате над заброшенным баром Фрэнк понял, что полностью исчезает из этого мира. Становится чем-то высохшим, изможденным, серым, потрепанным и менее реальным. Беспокойство по поводу денег, поиска подходящей работы, будущего, изоляции — все это стремилось превратить его в призрак. В того, о ком помнили лишь немногие, да и то смутно.

Он гадал, не исчезает ли еще его образ на фотографиях. Представлял себе, что если не найдет лучшей работы и не выберется из этого здания, то превратится в пятно на грязных обоях своей убогой комнаты. Он уже исчез с социального радара двух своих друзей. Переезд в Лондон ради профессионального роста не помог ему найти работу в области киноиндустрии. Его падение на дно было стремительным.

У Лондона существовали свои золотые правила. Никогда не заселяйся в первое попавшееся место. Но он сделал так, потому что комната над «Ангелом» в Долстоне была единственным жильем, которое он нашел на «Гамтри»[9] за сто фунтов в неделю — больше Фрэнк позволить себе не мог. Никогда не соглашайся на первую предложенную тебе работу. Но он сделал так, потому что та тысяча, с которой он приехал в город, исчезла через месяц. Он работал охранником, посменно, в Челси, довольно далеко от Долстона. Низкооплачиваемой малоквалифицированной работы было полно, но доступное жилье в первых трех зонах почти отсутствовало.

Фрэнк устало двинулся вверх по ветхой, тускло освещенной лестнице к себе в комнату. Его поглотили знакомые запахи: влажного ковра, нагретого радиаторами, масла для жарки и переполненного мусорного ведра.

Когда он поднялся на второй этаж, возле комнаты его ждал Грэнби.

Фрэнк подпрыгнул от неожиданности.

— Твою ж мать.

Испуг сменился отвращением. Грэнби знал, в какое время он приходит с работы, тайком изучил его перемещения, наблюдая за ним изнутри здания. Когда кто-нибудь из арендаторов выходил, Фрэнк всегда слышал, как на четвертом этаже щелкает дверь Грэнби. Словно паук за чердачным люком, хозяин, казалось, только и делал, что подсматривал за своими пленниками. Фрэнк никогда не слышал, чтобы из его мансардной квартиры доносилось бормотание телевизора или музыка. Никогда не видел, чтобы тот готовил себе еду на убогой кухне или вообще покидал здание. Хозяин был таким тощим, что, казалось, не ел вовсе.

— Верно, дружище, — раздался из мрака шепот. Костлявое лицо, водянистые глаза и кривые зубы были едва различимы. Грэнби шмыгнул носом — он всегда громко шмыгал одной ноздрей. Фрэнк знал, что будет дальше. — Нужно поговорить с тобой насчет арендной платы, дружище.

Все разговоры Грэнби сводились к лицемерным «светским» беседам и попыткам выцарапать деньги у едва сводивших концы с концами жильцов.

Фрэнк уже задумывался, не является ли «Ангел» заброшенным зданием, в котором коммунальщики просто забыли отключить электричество и воду? Может, этот Грэнби самовольно завладел верхними помещениями? Все это очень смахивало на мошенничество, и подозрения лишь подкрепляли сомнение в том, что Грэнби имеет право взимать арендную плату за такие убогие комнаты. Однажды он попытался завязать с ним разговор, но эта хитрая тварь не стала раскрывать каких-либо деталей про себя или про здание, лишь заявила, что «Ангел» уже многие годы находится во владении его семьи.

После всех удержаний из зарплаты Фрэнк приносил домой девятьсот фунтов ежемесячно. Почти половина суммы уходила Грэнби. На еду шло две сотни, и одна — на задолженность по кредитной карте. Сотня оставалась на транспорт. С оставшейся Фрэнк старался по максимуму откладывать на залог за будущую комнату, которая, как он надеялся, будет менее жалкой, чем та, в которой он жил.

Банкоматы сообщали, что ему удалось сэкономить триста фунтов, но выписки со счета Фрэнк не видел уже четыре месяца. Он подозревал, что Грэнби вскрывает почту, чтобы узнать о его финансовом положении. А значит, он знает, что Фрэнк лжет насчет своих сбережений. Наверняка хозяин в курсе про сотню, которую он откладывает каждый месяц, и хочет заграбастать ее себе.

Маленькая фигурка встала перед его дверью, пока Фрэнк вытаскивал ключи из кармана куртки.

— Сейчас всем тяжело, дружище. Не только тебе. Но удача приходит. Ко всем.

Приставания этого проныры были предсказуемы.

Фрэнк понятия не имел, сколько Грэнби лет. Может, тридцать, а может и шестьдесят. Движения у него были проворными, голос — нестарым, а вот лицо выглядело изможденным. Эти глаза многое повидали. Обычно они были тусклыми и загорались лишь в момент обсуждения денег. Деньги были его единственной целью. Хотя в тех же коварстве и корысти можно обвинить большую часть города.

Но самым замечательным или запоминающимся было то, что в лице Грэнби чувствовалось нечто, напоминавшее Фрэнку рабочих былых времен. Тех, что ухмылялись с черно-белых фотографий времен Второй мировой войны. Лицо хозяина было абсолютно несовременным. Но совершенно неуместный белый спортивный костюм и кудрявые волосы придавали ему нелепый вид. Он походил на человека из сороковых годов, нарядившегося в человека из восьмидесятых.

— Верно?

Раздражение Фрэнка спало, когда он заметил, как напряглись жилистые руки Грэнби и как сузились его глаза. От злости тот бледнел так, что страшно было смотреть. Стоило ему воспротивиться, как все быстро выходило из-под контроля. Когда выпрашивание денег не приносило результата, казалось, было недалеко и до физического конфликта. Фрэнк подозревал, что в этом человеке живет склонность к насилию. Грэнби давал почувствовать, что все поставлено на карту, что Фрэнку кранты, если он станет возражать.

В любом случае Фрэнк собирался покинуть «Ангел» недели через четыре. Вот только четыре недели в одном доме с человеком, постоянно вымогающим деньги и намекающим на некие ужасные последствия в случае отказа, казались вечностью. Поэтому в этот раз присущая Фрэнку осторожность при общении с нестабильными людьми отошла на задний план.

— Мы уже это проходили, Грэнби. Ду́ша нет. Ванная одна. Я моюсь в раковине.

Хозяин не любил, когда арендаторы указывали ему на недостатки «Ангела».

— Всем приходится мириться с этим, дружище. Такова жизнь. А ты что, хотел жить в элитном отеле за сотку в неделю? Да ты смеешься, дружище.

— Какими улучшениями обусловлено очередное повышение арендной платы?

Грэнби был также твердо уверен, что если диалог долгое время остается односторонним, арендатор примет его точку зрения. Его голос стал громче, заглушив Фрэнка. Он начал подпрыгивать на каблуках, как проволочная марионетка или нечто худшее. Как боксер легчайшего веса.

— Мне нужно заботиться о семье. Моя семья — самая важная для меня вещь в этом мире. Вот что я тебе скажу, дружище. Если наше личное материальное положение окажется под угрозой, я не знаю, что сделаю. На что окажусь способен.

Фрэнк никогда не видел никаких доказательств существования этой «семьи». Находящаяся в тяжелом положении «семья» использовалась в качестве душещипательной истории уже на второй месяц аренды, когда Грэнби впервые, со слезами на глазах, попросил у него больше денег. Фрэнк успел насладиться лишь одним месяцем без вымогательств, пока обустраивался. Это тоже походило на хорошо отрепетированную тактику.

— Какая, к черту, семья?

Кулаки Грэнби сжались. Фрэнк почувствовал, что они обрушатся на его лицо, словно деревянные молотки. Он понизил голос, но жесткость в тоне сохранил.

— В этом здании живут четыре арендатора. Все платят вам четыре сотни фунтов в месяц. За что? Половина светильников не работает. Мебель либо полностью сломана, либо плохо пригодна к использованию. Почта до меня не доходит. Или доходит? Вы имеете почти две тысячи в месяц. За что?

— Что значит — две тысячи в месяц? Это вообще тебя не касается. — Грэнби начал расхаживать взад-вперед. Снял свою белую спортивную куртку. Покрутил головой, будто готовясь к физическим упражнениям. — Вообще. Вообще не касается. Это мое личное дело. Ты зашел слишком далеко.

— Инвентарная опись не составлялась. Договор не заключался. Все наличкой. У вас вообще есть право взимать здесь деньги?

— О чем ты говоришь? А? Ты мне угрожаешь? Ты угрожаешь моей семье. Следи за языком. Я тебя предупредил.

— Я съезжаю. Плату за последний месяц можете взять из моего залога.

— Ты никуда не пойдешь. Без оповещения за три месяца. Мы договаривались.

Недосып из-за ночных смен, трехчасовые ежедневные поездки на автобусе на работу и обратно в темную, убогую комнату, одежда, вечно валяющаяся на полу из-за отсутствия шкафа, бесконечные путешествия в прачечную, безразличие незнакомцев, усталость, безденежье, тревоги, постоянно сопровождающие неудачи, словно толпа навязчивых детей, страх перед будущим. Все это росло и давило на него страшным грузом. Скоро он сможет выпустить пар, который не в силах больше сдерживать.

— Договаривались? Мы договаривались на сотню в неделю! В следующий месяц вы попытались поднять плату на двадцать пять фунтов в неделю. Я что, должен оставаться здесь столько, сколько вы решите, при этом постоянно повышая квартплату? И еще угрожая мне? Я должен всю жизнь жить в финансовом рабстве у вашей «семьи»? Вы меня не напугаете, Грэнби. Один визит в полицию, или ДЗСО[10], и вашему мероприятию конец. Готов поспорить, вы еще и пособие получаете, да? Вы же ни дня в своей жизни не работали, верно?

Когда Фрэнк закончил, он понял, что зашел слишком далеко. Задел у этого человечка все больные места, используя непривычные слова вроде «финансовое рабство», недопустимое упоминание о «правах» и саркастический тон в отношении человека, имеющего семью. В «Ангеле» не было места такому понятию, как справедливость. «Ангел» напоминал тюрьму, где арендаторы были заключенными.

Грэнби обошел его кругом.

— Мне нужно идти. Нужно идти. Прочь с дороги. — Он направился к лестнице. — Ты, видимо, мандой меня считаешь. Мандой! Будут проблемы. Будут проблемы, если я не уйду прямо сейчас.

Сперва Фрэнк предположил, что Грэнби только болтать горазд о том, что не несет ответственности за свои действия, и, возможно, дал сейчас заднюю. И даже почувствовал триумф, будто этот задира и мелкий тиран был повержен. Но бледное лицо и стеклянные глаза хозяина, безгубый рот, бормочущий одно и то же, указывали на то, что Фрэнк совершил страшное преступление.

Грэнби просто лаял на него, как собака. «Манда» было для Грэнби не просто словом, а заявлением о несправедливо присвоенном статусе, о настоящем унижении. Протест Фрэнка несомненно повлечет за собой максимально жесткие ответные меры. Фрэнк сразу же понял это. Если считаешь такого человека как Грэнби мандой, с тобой может произойти все что угодно. Вот что здесь значило это слово. В местах вроде «Ангела».

Также он подозревал, что прямое действие, один на один, вряд ли в стиле Грэнби. Кожа у Фрэнка покрылась мурашками, когда он подумал, что ночью тот перережет ему горло. Или кудрявая голова быстро метнется в темноте, ухмыляясь кривыми зубами, и в спину Фрэнку вонзится нож, когда он будет, согнувшись над раковиной, мыть подмышки.

Самое время для таких фантазий. Сказанного не воротишь.

У Грэнби были ключи от его комнаты.

Нужно немедленно уходить.

Но как же вещи? Если он оставит свои компакт-диски и книги, они пропадут навсегда. А это все, что у него есть. И куда идти? Где перекантоваться? Максимум три ночи в каком-нибудь лондонском отеле, а что потом?

— Послушайте, Грэнби. Подождите.

Грэнби был уже на лестнице и поднимался на третий этаж. Он шел к себе в комнату за оружием? Фрэнк вспомнил недавние репортажи в новостях о сожженных заживо, облитых кислотой, зарезанных людях, и у него перехватило дыхание, а к горлу подступила тошнота. Он хотел загладить вину и ненавидел себя за мягкотелость.

Ноги Грэнби преодолели два лестничных пролета. В верхней части дома хлопнула дверь.

Фрэнк зашел к себе в комнату.

Не прошло и минуты, как кто-то осторожно постучал в запертую дверь. Фрэнк сидел неподвижно на краю кровати. Сглотнул, но так и не смог обрести дар речи.

— Фрэнк. Фрэнк.

Это был ирландец Малкольм. Старый декоратор с жуткими, косыми от астигматизма глазами, который вечерами вечно сидел в холле у таксофона и что-то бормотал в трубку, обычно отстаивая свою позицию в некоем затяжном споре, из двух сторон которого Фрэнк слышал лишь одну. Он толком не знал соседа, они почти не общались, хотя жили на одном этаже. Таким уж местом был Лондон. Другим арендаторам «Ангела» Фрэнк был либо не интересен, либо они опасались нового жильца.

— Что? — шепотом ответил Фрэнк, подойдя к двери.

— Могу я с вами поговорить? Все в порядке, Грэнби вернулся к себе в комнату.

Намек на то, что он прячется от Грэнби, вызвал у Фрэнка чувство стыда. Дрожащей рукой он открыл дверь.

— Могу я с вами поговорить? — Глаза у мужчины смотрели в разные стороны, а лицо от курения было желтовато-серого цвета. Среди прочих ароматов на втором этаже пахло самокрутками.

Фрэнк впустил соседа, закрыл дверь и запер ее, стараясь не шуметь.

Несколько секунд человечек оглядывался, изучая стены. На них не было картинок, только обои с толстым слоем краски цвета скисшего молока. Смотреть тут было практически не на что, если не считать нераспакованных коробок с вещами и неуместно выглядевшего офисного кресла перед подъемным окном, выходившим во двор, забитый сломанной мебелью.

Не глядя на Фрэнка, мужчина сказал:

— О, с тобой будет все в порядке, сынок. Пару дней. И он не придет с тобой разбираться. Здесь так не делается.

— А как делается? — вопрос вырвался у Фрэнка изо рта неожиданно для него.

Малкольм повернулся к нему лицом. Фрэнк не знал, в какой из глаз ему смотреть. Выбрал тот, который не был мертвым, выпуклым и не глядел в пол.

— Тебе нужно быть осторожным, сынок. Не стоит связываться с Грэнби. У тебя есть дня два на то, чтобы все исправить, не больше.

— Я не позволю ему меня грабить. Мы договаривались на сотню в неделю. Он пытался…

— Знаю. Я слышал.

— И что? — Фрэнк вопросительно развел руками. Если этот человек пришел, чтобы только повторить угрозы Грэнби, то мог уходить прямо сейчас.

— Поверь тому, кто знает, мой друг: лучше заплатить этому человеку то, что он просит, чтобы избежать проблем. Серьезных проблем. Сейчас он очень рассержен.

Фрэнк открыл рот, чтобы возразить. Ирландец поднял вверх руку с толстыми пальцами.

— Тебе придется приспосабливаться. Теперь ты с Ангелами, мой друг.

Предлог «с» смутил Фрэнка, будто его сосед намекал, что он присоединился к некому сообществу, созданному ангелами. Фраза «с ангелами» также вызывала неприятные ассоциации со смертью.

— Я съезжаю. Поэтому не будет никаких проблем.

Малкольм улыбнулся.

— О, они не позволят тебе уйти, сынок.

— Что значит «они»? Грэнби меня не остановит.

— Нет, правда. Но они придут и найдут тебя, чтобы взыскать долг.

— Нет никакого долга.

— Это ты так думаешь, сынок. Они считают иначе.

— Что? Кто они?

— Все уже решено. Вот увидишь, мой друг.

— Это безумие.

— Я скажу тебе, что я сделаю. У тебя доброе сердце, сынок, скажу тебе. Так что я пойду и…

— Нет. Я ни в чем не замешан. Я снял комнату. Кусок дерьма в полуразрушенном здании. И теперь я съезжаю, потому что мне угрожают. Все просто.

— Хотел бы я, чтоб так было, сынок. Но в «Ангеле» другие правила, те, которым все мы должны следовать.

— Глупость какая-то.

— О нет, сынок, все очень серьезно. Можешь мне поверить. Меня вообще здесь быть не должно. Он спустится по лестнице и приведет с собой ад, если узнает, что я нахожусь здесь и говорю такие вещи.

При упоминании лестницы у Фрэнка подкосились ноги.

— Он вас всех запугивает. Грабит вас.

— О, это не только Грэнби. Нет, нет, сынок. Это те, кого он слушается, если понимаешь, о чем я.

— Не понимаю.

Мужчина присвистнул сквозь остатки коричневых зубов и приподнял бровь.

— Грэнби работает на других. Плохих. Очень плохих. Он — последнее, что тебя должно волновать.

— На кого, гангстеров-ростовщиков?

— Нет, нет. Хуже, мой друг. На семью. Очень старую лондонскую семью. Грэнби мало что решает. Просто делает для них одолжение.

— Вы имеете в виду организованную преступность? Вроде братьев Крэй[11]?

— Нет, сынок.

— Я правда не понимаю. Спасибо за предупреждение, но…

— Скажу тебе вот что. Ты дашь мне деньги, и я пойду к Грэнби и улажу разногласия.

— Что?

— Пока все не вышло из-под контроля.

Фрэнк покачал головой. Старый жулик пытался получить долю с аферы. Грэнби решил угрожать через подставное лицо.

— Ни за что. Я не дам вам деньги. Я не боюсь его.

Малкольм улыбнулся, почувствовав ложь.

— Противиться бесполезно, мой друг. Только не здесь. Тебе это не поможет. Я видел, что бывает. И как уже сказал, тебе не о нем нужно беспокоиться. — Ирландец понизил голос до заговорщицкого шепота. — Это те, другие, которые обитают с ним на верхнем этаже. Они всем заправляют. Так было всегда. Грэнби — посредник. Но он пользуется их благосклонностью, как я уже сказал.

Фрэнк проглотил застрявший в горле комок.

— Он же там один. Верно?

Малкольм покачал головой с серьезным выражением лица.

— Нет, мой друг. Ты не захочешь поверить в такое. И лучше держать их там, наверху. Типа, поддерживать мир.

— Что… Что вы имеете в виду? Они нападают на людей, эта семья?

— Когда Грэнби пришел сюда, он принес с собой много плохого. Старая семья была в этом городе очень давно. Задолго до Грэнби и большинства других.

Старик махнул рукой в сторону окон.

— Раньше это было другое место, скажу я тебе. Когда-то оно называлось «Иерусалим». Чистое место. Здесь жили хорошие люди. Раньше мы пили в этом баре, когда он был открыт. Даже женщины жили здесь. Но здесь уже пятнадцать лет не было ни одной женщины. С тех пор, как они пришли и поменяли название. Все полетело под откос, когда Грэнби привел их сюда.

— Пятнадцать лет. Вы прожили здесь пятнадцать лет? — Фрэнк едва не добавил «Господи Иисусе», чтобы добавить веса своему ужасу.

— Двадцать, — сказал ирландец.

Фрэнк видел, что старик не шутит.

— Я раньше жил наверху. На третьем этаже. Там комната лучше. Но Грэнби переселил меня сюда. Я не мог столько платить, понимаешь?

Фрэнк скорее не сел, а упал на кровать и попытался осмыслить то, на что намекал старик. На некий иерархический протекционизм, связанный с комнатами и арендной платой.

— Вы имеете в виду… — Он не смог договорить.

— Что, сынок?

— Он переселил вас с третьего этажа. Потому что вы не могли платить больше?

— Не смог поспевать за ростом арендной платы. Здесь могу. Но подумай об этом, сынок. Ты на втором этаже. Куда еще ниже? На первом нет комнат. Негде жить. Так что у тебя уже последняя жизнь.

Фрэнк подумал о пыльном, заброшенном баре, затем разозлился на себя за то, что принял во внимание этот стариковский бред.

Малкольм кивнул.

— Нельзя заводить себе врагов, когда ты уже в самом низу.

— Поверить не могу, что вы миритесь с этим. А другие двое сверху?

— О, да, мы все придерживаемся правил. Иначе нельзя. Я здесь достаточно давно, чтобы уяснить это. Джимми с третьего этажа все еще работает в Сити, и он здесь так же долго, как я. Кроме меня, он — единственный, кто остался. Как, по-твоему, почему такой человек живет в подобном месте? Думаешь, это его выбор?

Возвращаясь с ночных смен, Фрэнк часто видел пожилого мужчину в костюме. Он всегда покидал здание рано утром. Они никогда не общались, и сосед всегда прятал глаза.

— Сколько он платит? — любопытство Фрэнка взяло верх.

— Это знают только Джимми и Грэнби. Вопрос денег здесь не обсуждают. Им это не нравится. Это было твоей первой ошибкой.

— О, им это не нравится? Удивительно. Становится все интереснее. Значит, какой-то парень из сферы финансов застрял здесь на пятнадцать лет, и все это время Грэнби трясет с него бабки? Твою ж мать. Невероятно. Что насчет того чудика?

Малкольм даже не улыбнулся.

— Парень, одевающийся как женщина. Лилиан. Так он сейчас себя называет. И это плохо, мой друг. О господи. Но это доказывает, что бывает, когда Грэнби сердится из-за неоплаченной аренды.

Фрэнку не раз попадался на глаза хрупкий пожилой человек, но за пределами здания он никогда его не видел. Вечно торчащий в ванной с ее грязным зеркалом, тот часто шумел внутри, пока Фрэнк ждал на лестнице, чтобы попасть в туалет. Лилиан также слушал оперу в записи, и из-за него вся лестница пропахла духами. Больше Фрэнк ничего не знал, потому что они никогда не общались. Возможно, некогда тот успешно пародировал женщин, поскольку был тонкокостным, но теперь выглядел изможденным и всегда был пьян.

— Когда-то он был актером, — сказал Малкольм.

— Что?

— О, да. Выступал на сцене. В Вест-Энде. Давным-давно. Работы не стало, и он не смог поспевать за ростом арендной платы. И тогда он изменился. Чтобы пойти на панель.

— На панель?

— Стал шлюхой.

— Нет…

— Чтобы платить за аренду.

Фрэнк ухмыльнулся. Он готов был разразиться истерическим хохотом.

— Это ужасно. Он потерял все. Теперь пьет. Он сдался, это место его одолело. Но ты не должен допускать подобного. Никогда. Тебе нужно научиться приспосабливаться, если хочешь и впредь наслаждаться здесь жизнью. Вот как бывает, когда они впускают тебя сюда. Лилли не может сейчас платить за аренду. И станет следующим, кто уйдет, если не получит твою комнату за меньшую стоимость.

Сосед вроде бы не собирался развлекать Фрэнка, но тот не переставал улыбаться.

— Уйдет? Куда уйдет? Куда уйдет Лилиан, если не переселится в эту сраную комнатенку?

— Я вот о чем пытаюсь тебе сказать: я знал и других здесь, кто размышлял так же, как ты, и кто утаивал деньги от Грэнби. Но теперь их здесь нет. — Малкольм снова зашептал. — Вот только они никуда не ушли. — Он подмигнул тем глазом, на который смотрел Фрэнк. — Грэнби дает каждому пару месяцев, чтобы все уладить, как и в твоем случае. Но потом взиманием платы занимаются другие. И Грэнби это не нравится, потому что такое выставляет его в плохом свете. И они — всё, что у него есть. Если он не сможет взимать плату, им придется вмешаться. Тогда они спустятся. Понимаешь? И когда они спустятся, чтобы разобраться, они будут очень злыми, что их потревожили. Злыми на Грэнби, злыми на нас. И думаю, ждать нам долго не придется.

— Ни он, ни его воображаемая семья на мансарде не получат от меня ни единого пенни. Я уйду через четыре недели или раньше.

— О, сынок, не переоценивай себя. У тебя не будет четырех недель. Как я сказал, ты должен заплатить сейчас же. Так здесь заведено. Чтобы не тревожить тех, других. И отсюда никто не уходит без их разрешения. Таковы условия.

Фрэнк наслушался достаточно.

— Ладно. Ладно. Спасибо за совет. Но я сразу чувствую, когда начинается вымогательство. Чушь все это. Вы реально думаете, что я останусь здесь и позволю себе угрожать? Лет на пятнадцать, пока Грэнби будет брать у меня деньги, повышая арендную плату всякий раз, когда захочет? А если я не смогу платить, мне придется надеть гребаное платье? Боже всемогущий, да что с вами такое, люди?

Фрэнк ненадолго представил себя стариком, одетым в женское платье, разгуливающим в «Дачесс» или где-либо еще. Ему захотелось завыть от смеха.

Он встал и отпер дверь. Малкольм понял, что ему пора уходить, но замешкался.

— Ты теперь в «Ангеле». Ты в их доме.

— Да, да. Спасибо. Я понял. Не нужно продолжать.

Старик вышел из комнаты в полумрак коридора. Покрытое копотью окно на лестничной клетке пропускало мало света. С трудом пробивающиеся серебристые лучи освещали половину дряхлой стариковской фигуры, стоявшей совершенно неподвижно. Своими немигающими безумными глазами Малкольм смотрел, как Фрэнк закрывает дверь.

Из-за двери донеслись отголоски оперной музыки. Приглушенные фанфары. Фрэнка передернуло.

Наступала ночь, и он принялся расхаживать по комнате от окна к радиатору, взад-вперед. Ковер выглядел так, будто протерся под подобными перемещениями предыдущих жильцов.

Никто из друзей, ни Найджел, ни Майк, не помогут ему с ночлегом. В обоих случаях они ссылались на подружек. «Здорово».

В следующие три дня Фрэнка ждали двенадцатичасовые смены, поэтому у него не было возможности отправиться утром на поиски комнаты. Как временный сотрудник, он не мог позволить себе терять деньги, взяв отгул. Придется продержаться в «Ангеле» еще несколько дней. Возможно, возвращаться попозже и стараться не привлекать к себе внимания. Когда график утрясется, надо подыскать новое жилье и свалить.

Вымотанный переживаниями и размышлениями, Фрэнк поставил офисное кресло под дверную ручку и плюхнулся на кровать.

Забытье пришло быстро. Беспокойное и полное сновидений.

Он увидел какого-то толстяка, который стоял у окна, открытого над вывеской паба. Комната, похоже, размещалась в передней части здания. Мужчина кормил голубей и кричал «сука, гребаная сука» проходившим по улице женщинам.

В другой комнате, похожей на ту, где жил Фрэнк, какой-то старик кругами ползал по ковру. Он потерял свои вставные зубы, и ведущий телевикторины говорил с ним с экрана телевизора об ангелах.

В хаотичной, бессмысленной карусели, напоминавшей бесконечную череду призрачных образов, несколько раз мелькнула и его комната. В каждом коротком эпизоде ковер был светлее, а стены — не такими желтыми. Один раз Фрэнку привиделся яркий образ бородатого мужчины с волосатым телом, лежащего на кровати. Он был накрыт до живота желтым, вышитым «фитильками» покрывалом. В одной руке держал двухлитровую бутылку водки. Мужчина смотрел на потолок с выражением, напоминавшим отвращение и страх.

В другом сне желтоглазый пьяница снова появился в той же кровати. На этот раз матрас частично прикрывал потрепанный спальный мешок фиолетового цвета. Мужчина пел песню из какого-то водевиля, в то время как за дверью кто-то кричал: «Манда!» В этой сцене также присутствовал странный звук без видимого источника. Казалось, будто в комнате застряла огромная птица и билась крыльями о стены. Либо это, либо какое-то другое существо отчаянно пыталось пробиться внутрь.

Фрэнк проснулся и сел в кровати. Лицо у него было мокрым от слез. Он совершенно выбился из сил. Потрясенный сновидениями, не мог снова заснуть, а потому встал и оделся в свою форму охранника.

Потребовалось несколько минут, чтобы набраться храбрости открыть дверь комнаты и выйти в темный коридор. Ему срочно нужно было опорожнить мочевой пузырь.

Когда Фрэнк вышел из ванной, прежде чем его пальцы сумели нащупать выключатель и снова включить светильник со встроенным таймером, он понял, что в коридоре, соединявшем их с Малкольмом комнаты, есть кто-то еще.

Сперва он подумал, что этот шорох издает какая-то собака. Но в тусклом голубоватом свете, падавшем сквозь подъемное окно на лестничной клетке, Фрэнк увидел, что это не собака. Какая-то фигура поднялась с пола у двери его комнаты и сейчас стояла на двух тощих ногах.

Кто-то очень худой, с лохматой головой. Возможно, пожилая женщина. Нечто похожее на «ночнушку» спадало на костлявые колени фигуры. Но руки казались слишком длинными для человека любого возраста. Из-за спины незнакомки донесся звук, будто кто-то яростно взмахнул двумя сломанными зонтиками.

Фрэнк захныкал и, щелкнув выключателем, увидел пустой коридор. Стены с облезшими обоями, красный плинтус, выцветший зеленый ковер и никаких признаков жизни.

Он замер, потрясенный. В ушах стучало. Мозг пытался найти хоть какое-то объяснение случившемуся. Светильник выключился, оставив его в темноте.

На работе Фрэнк часто стоял перед стеклянными дверями, у входа в жилое здание, которое охранял. Уставившись на передний двор Клэрендон-хаус и не видя при этом припаркованных машин, он размышлял над галлюцинацией и увиденными накануне снами. Гадал, не является ли здание некоей адской ловушкой, куда алкоголики и нестабильные личности приходят умирать. Или, может, оно так влияло на обитателей, что те начинали видеть всякое, галлюцинировать.

К концу дня он более-менее убедил себя в том, что жгут стресса, стягивающий его жизнь, затянулся, и привел к этим сновидениям и эпизоду, перенесенному накануне ночью. Нарастающее ощущение ловушки, угрозы со стороны Грэнби, туманные намеки Малкольма на зловещую «семью», обитавшую в «Ангеле», — все это сыграло свою роль. От напряжения он и увидел остатки кошмара в грязном, темном коридоре.

Закончив смену, Фрэнк провел четыре часа в Ислингтоне, потягивая пиво, которое едва мог себе позволить, после чего направился обратно в «Ангел».

В десять часов вечера осторожно открыл входную дверь, снял обувь и стал крадучись подниматься на второй этаж. Чтобы не шуметь, он старался ступать ближе к краю лестницы. Несмотря на усилия передвигаться тихо, когда он добрался до своей комнаты, держа наготове ключи, то услышал двумя этажами выше, где жил Грэнби, далекий звук открывающейся двери. Мысль о том, что нечто выскользнуло из мансардной комнаты, показалась ему слишком страшной, и Фрэнк, бросив все попытки не шуметь, поспешил юркнуть к себе в комнату и запереть за собой дверь.

С десяти часов до полуночи не было слышно ни оперной музыки из комнаты Лилли, ни бормотания телевизора из комнаты Малкольма, ни звуков из мест общего пользования. Фрэнк сразу решил, что это неприятные признаки ожидания, если не дурного предчувствия, среди других обитателей Ангела. Что-то должно было случиться. Намек соседа на то, что сверху должно спуститься нечто, чтобы «взыскать» с него арендную плату, уже не казался Фрэнку таким абсурдным, как в дневные часы.

Он бодрствовал в большом безмолвном здании до двух ночи, пока сон не одолел его.

В четыре утра он сел, негромко вскрикнув, уверенный, что группа худых фигур, стоявших вокруг кровати, действительно вышла из сна вместе с ним и теперь обступала его наяву.

Он убрал руки от лица и сел неподвижно в темноте. Призраки из сна быстро исчезли.

Тонкие занавески выделялись в рассеянном свете от далекого фонаря на фоне окружающих стен. Остальная комната оставалась темной. Это раздражало, потому что Фрэнк не мог рассмотреть, откуда доносится царапанье, раздававшееся с потолка, прямо над кроватью.

Перевернувшись на бок, он попытался нащупать выключатель прикроватной лампы. Он страшно испугался, а постельное белье настолько затрудняло движение, что потребовалась почти минута, чтобы зажечь свет.

Во время жуткого ожидания он представил, как что-то свисает с потолка вниз головой и лицо этого существа находится всего в паре дюймов от его. В те мгновения, пока комната еще не была освещена, он слышал решительное биение крыльев об потолок. Представил себе, что какое-то животное пытается протиснуться в маленькую дыру.

Когда лампы на потолке и около кровати включились, шум стих. Фрэнк увидел, что наверху ничего нет, как и нет свидетельств какого-либо вторжения, объяснявшего шум над головой. Но у него осталось стойкое опасение, что нечто внутри здания имело твердое намерение показаться.

Он поспешно оделся, схватил бумажник и телефон. Готов был покинуть здание и дождаться утра, гуляя, если потребуется, по улицам, потому что это было бесконечно лучше, чем оставаться здесь.

Но до лестницы Фрэнк так и не добрался.

Открыв дверь, он испугался выйти в коридор.

Там, на лестнице, воздух был наполнен треском сухих крыльев. Будто грязные голуби взлетали со скользкого цемента Трафальгарской площади, только в сто раз громче. В конце коридора, где сквозь окно над лестничной клеткой проникал слабый свет, виднелся силуэт, который не принадлежал ни Малкольму, ни Джимми, ни Лилиан и ни Грэнби.

Фрэнк даже не был уверен, что ноги тощей фигуры касались пола. У него не хватило присутствия духа, чтобы размышлять о том, может ли кто-то так зависнуть в воздухе и то появляться, то исчезать из поля зрения. Но кем бы или чем бы ни был незваный гость, от вида Фрэнка он пребывал в состоянии повышенного возбуждения.

Фрэнк увидел, как фигура замотала в воздухе бесформенной головой. Пальцы, которыми заканчивались длинные руки, то сжимались в кулаки, то разжимались. Фрэнк даже и подумать не мог о том, чтобы включить в коридоре свет и как следует рассмотреть фигуру.

Съежившись в дверном проеме, он обрел дар речи, лишь когда проглотил ком в горле.

— Деньги. Я достану их. Пожалуйста, не надо. Деньги. Я достану их.

Где-то наверху он услышал сквозь биение крыльев голос Грэнби.

— Манда! Манда! Манда! Манда! — тот словно выкрикивал какую-то мантру, будто пришел в некое животное неистовство, отчасти ярость, отчасти мощное сексуальное возбуждение в предвкушении кровавого насилия в стенах этого жалкого дома.

Фрэнк был уверен, что тварь на лестнице разорвет его на части. Или, еще хуже, утащит куда-нибудь в иное пространство, через потолки грязных комнат. И в следующий момент вернувшаяся ясность ума позволила ему сделать предложение. Компромисс для шумного и грязного воздуха, бьющего в лицо.

Он не был уверен, говорил ли вслух или же высказал все в мыслях или даже молитве этому противоестественному существу, которое перемещалось между окном и потолком второго этажа. Но Фрэнк закрыл глаза и пообещал, что будет собирать деньги для него. И похвастался, что станет взимать арендную плату гораздо лучше Грэнби.

Когда невероятный смрад окутал его лицо, отчего его вырвало на ботинки — такие миазмы могли висеть над полем боя или чумной ямой, — Фрэнк рухнул на жесткий ковер.

В себя он пришел от биения старых крыльев на лестничной клетке. Вслед за шелестом с мансарды донеслись крики, человеческие крики, раздававшиеся посреди жуткого стука, будто нечто твердое билось о стену со страшной силой.

Постепенно шум стих, и в здание вернулась тишина. Эта передышка была благодатью для поруганных чувств Фрэнка.

Когда он поднялся на ноги, то знал, что должен делать.

Комната Грэнби была открыта, но Фрэнк не стал входить. Вместо этого заглянул в дверной проем.

Свет тоже не стал включать. Видимая ему часть была скудно освещена остаточным светом уличного фонаря, проникавшим сквозь мансардное окно. Его оказалось более чем достаточно.

Потолок по обе стороны от центральной балки шел под уклон.

Пол был завален пухлыми мусорными мешками. Ближайший был битком набит банкнотами. Фрэнк предположил, что все остальные тоже наполнены деньгами.

На столе под окном поблескивали наручные часы и ювелирные украшения. В одном углу зловеще громоздилась большая куча обуви.

В центре комнаты, словно объекты поклонения мусорных мешков, возвышались четыре каменных колонны. На каждой виднелась маленькая каменная фигурка.

Фрэнк взглянул на скульптуры лишь мельком. Не смог смотреть на них дольше секунды. Но, стоя в дверном проеме, не сомневался, что они прощупывали его мысли. Слышал у себя в голове хлопанье маленьких крыльев.

Грэнби слишком долго жил рядом с фигурками, и это, похоже, повлияло на его разум. Несмотря на то, что неодушевленный квартет, казалось, был выточен из камня и нес на себе печать великой древности, для человека с более развитым интеллектом и воображением, чем у бывшего хозяина «Ангела», соседство с идолами было бы гарантией полнейшего безумия. Одно лишь нахождение в их присутствии убедило Фрэнка в этом.

Похоже, чтобы противостоять ангелам столь долгое время, Грэнби заточал себя в старый спальный мешок. Тот лежал свернутым под столом, заваленным часами и кольцами.

От Грэнби осталось не так много, чтобы расспросить его о спальном месте. Большая часть по-прежнему была одета в белый спортивный костюм. Ткань почти светилась в слабом свете — в натриевом свечении, периодически дополняемом красными вспышками от мерцающей вывески магазинчика готовой пищи, находившегося через улицу. Но тело прежнего хозяина «Ангела» претерпело физические изменения.

Кудрявые волосы полностью вырвали из головы вместе с большей частью скальпа. Макушка черепа влажно поблескивала на полу, прямо под ближайшей колонной. Ни одному человеку не было бы под силу согнуть так конечности Грэнби. Его позвоночник походил на разбитую посуду, накрытую носовым платком.

Когда глаза Фрэнка привыкли к мраку, он обратил внимание на фигуры, подвешенные на проволоке к стенной рейке. Их было десятка два как минимум. Сперва он принял их за пальто, но потом понял — хотя правильно опознал как минимум два, — что их владельцы все еще находятся внутри. Другие подвешенные люди были голыми и высохли до состояния скелетов. К счастью, других деталей Фрэнк не разглядел.

Снизу из огромного дома стали доноситься первые признаки жизни. Малкольм закрыл дверь ванной и включил над раковиной единственный рабочий кран.

На третьем этаже, судя по всему, было две пустующих комнаты, и, поскольку Фрэнка тошнило от одного вида Лилиан, скоро их будет три.

Фрэнк бросил последний взгляд на изломанную фигуру Грэнби, и заметил, что зубов у него тоже нет. Он решил, что этот город такой странный, раз позволяет своим старым богам оставлять себе на память столь необычные подарки.

Но теперь ему надо быстро заполнить пустующие комнаты третьего этажа. 125 фунтов в неделю казались вполне разумной платой. По крайней мере для начала.

Перевод: Андрей Локтионов

«Я мог резко повернуть на мокрой дороге, не выполнить вовремя аварийную остановку, когда под колеса выбежал бы ребенок… Потерять концентрацию и рвануть на встречный свет фар, подъехать слишком близко к движущемуся впереди автомобилю, заснуть ночью за рулем, переехать какого-нибудь незамеченного в зеркале карапуза, сдавая назад, или просто врезаться в другую машину…»

Рэй Ларч часто удивлялся огромному диапазону потенциальных происшествий, подстерегающих автолюбителей. Такие мысли, в основном, приходили ему в голову в те редкие часы, когда он не сидел за рулем такси. Являясь лишь каплей в море водителей, Рэй понимал, что, стоило ему повернуть ключ зажигания, он рисковал в любую минуту попасть в аварию, как и все, находящиеся в салоне. Это была лотерея, и в ней участвовали как водители, так и пассажиры.

Он догадывался, что исход аварии напрямую зависит от реакции. В критическом положении, чтобы адекватно ответить на ситуацию, он должен был среагировать за долю секунды. Подобная скорость требовала координации с действиями всех участников движения, даже пешеходов. Учитывая последствия неправильного выбора любой из сторон, времени на то, чтобы сделать решающий выбор — остановиться, ускориться, свернуть в сторону или выпрыгнуть, — было ничтожно мало.

Когда Рэй думал о смертях, физических муках и людских страданиях при длительной реабилитации, вечном горе или инвалидности, которые он мог причинить кому-либо аварией, то часто задавался вопросом, почему ему вообще позволили сесть за руль. Да и не только ему, но вообще всем людям.

У него по-прежнему бывали опасные ситуации. Они часто случались. Он водил прокатный автомобиль семь дней в неделю. Ни разу не спал больше пяти часов. Поднимался с кровати, плохо соображая и сонно моргая, в три часа ночи, ехал в аэропорт или на выходных забирал после закрытия клубов пьяных девиц в коротких юбочках. Стоило только засмотреться на них — и вот уже причина аварии. Поскольку, украдкой бросая взгляд в зеркало заднего вида, он не всегда следил за идущим сзади транспортом. В стремлении заглянуть под юбку можно было легко сбить подвыпившего пешехода, до конца жизни лишив его способности к самостоятельному передвижению.

Чем больше Рэй думал о потенциальных авариях, тем больше задавался вопросом, почему другие машины бьются не так уж и часто. Или почему вся дорожная сеть не превращается в одну сплошную череду катастроф. Как такое было возможно со столь ненадежными, легко отвлекающимися существами за рулем? Может, водители должны проходить такую же аттестацию, как машинисты поездов или пилоты самолетов? Или все сводилось к вопросу масштаба?

Мы садимся за руль, потому что забываем, — решил он. Забываем о боли, забываем о страхе, о бросающих то в жар, то в холод предаварийных ситуациях, забываем о последствиях. Мы забываем о нашей уязвимости. Уязвимости наших тел. Забываем о заполненных мозговым веществом головах, болтающихся на тонком спинном хребте — самом слабом звене во всем животном мире. И забываем о своей зависимости от тех крошечных ниточек нервной ткани, которые при разрыве лишают ноги всякой чувствительности и обрекают нас на знакомство со свистящим аппаратом, который будет стоять на часах возле больничных коек, застеленных белыми простынями.

Мы забываем о фотографии автомобиля, раздавленного грузовиком возле обочины, и почерневшего силуэта водителя, сгоревшего за рулем в аварии на шоссе. Забываем о газетном снимке обломков машины, в которой погибли четверо подростков. Отворачиваемся от грязных, увядающих цветов, привязанных к железным перилам на повороте, перед которым приходится сбавлять скорость (если вы знаете эту дорогу). Со временем даже начинаем забывать, как чувствовали себя на похоронах ребенка.

Все наше существование зависит от способности забывать ужас. Может, повторяющиеся аварии являются прямым результатом того, что мы не помним ужасов прошлых нарушений.

Вот наглядный пример. Рэй уже начал забывать свой самый худший случай, когда два года назад сбил велосипедиста на Роки-лейн. Он тогда не остановился. Из-за громко включенного радио услышал лишь глухой удар в пассажирскую дверь. А потом что-то похожее на звон ключей, упавших на асфальт где-то позади машины.

Помнится, он ехал со скоростью как минимум сорок миль в час при дозволенных тридцати, петляя мимо плохо припаркованных машин. И заметил велосипедиста, лишь когда спина его куртки перекрыла ему лобовое стекло.

Ему показалось, что парень был чернокожим, хотя он не был уверен. Рэй бросил взгляд в зеркало заднего вида, но на дороге никого не увидел. Нажал на газ, потому что едва задел парня, или так себе сказал потом. Ему ни на секунду не пришла в голову мысль остановиться. Он думал, лишь как бы убраться подальше.

Когда на следующий день Рэй решил не покупать «Дейли Мейл», то понял, что не хочет знать ничего о прошлом вечере. Три недели он не включал телевизор и радио. Избегая всех местных новостей, он чувствовал, что ничего не случилось. К концу своего добровольного отказа от новостей он был почти уверен, что на самом деле лишь поцарапал велосипедисту колено. Наверное, парень быстро свернул на тротуар и поэтому исчез из зеркала заднего вида. Рэй говорил это себе столько раз, что в конечном итоге принял за правду. Но лишь ненадолго.

Через три недели после инцидента, когда краска на машине давно уже высохла, Рэй был вынужден вернуться на Роки-лейн, направляясь за клиентом на Александер-Стадиум. К фонарному столбу у дороги, примерно в том месте, где он так неожиданно налетел на велосипедиста, был привязан большой букет цветов.

Спустя два дня на стоянке такси на Колмор Роу он как бы вскользь упомянул про цветы на Роки-лейн. При этом возился с телефоном, чтобы не казаться подозрительным. От другого водителя Рэй узнал, что на самом деле убил подростка. Мальчишка ехал на горном велосипеде в хамстедский магазин горячей еды, без шлема и фонарей. Другой таксист сказал, хотя и без особой уверенности, что свидетелей не было.

«Гребаные велосипедисты», — сошлись они во мнении, и понимающе закатили глаза.

Рэй никогда больше не ездил по Роки-лейн и продолжал огибать тот район, когда клиенты просили подобрать их или высадить поблизости. Еще он пришел к выводу, что если помнить о страданиях из-за каждой простуды, пореза или синяка, то в ожидании следующей болезни или несчастья можно просто сойти с ума. Умение забывать было своего рода опережающей тормозной системой нашего разума. Эффективность собственной системы торможения удивляла Рэя.

Неужели у безумцев идеальная память? Неужели они обладают способностью представлять себе последствия и осознают весь их ужас? «А это — идея», — подумал Рэй, поворачивая на улицу, чтобы подобрать очередного клиента.

Он никогда не ездил по вызову в эту часть Северного Бирмингема и не знал, что в районе, где Хокли переходил в Астон и Ювелирный квартал, все еще есть жилые дома. Это место находилось рядом с городским центром и походило на лабиринт из кирпичных складов, оживленных промзон, мелких контор, жмущихся к более крупным супермаркетам. Тут и там попадались крохотные продуктовые магазинчики, по большей части уже закрытые розничные точки, дома с нераспроданными квартирами, пустынные церкви и парочка старомодных пабов.

Спутниковый навигатор направил Рэя к небольшому жилому комплексу, окруженному стеной из красного кирпича. Напротив располагался пустырь, служивший стоянкой для белых коммерческих фургонов.

Та сторона улицы, которая оставалась жилой, представляла собой типичный для центральных графств ряд террасных домов. Они по большей части скрывались в тени, сутулясь у бордюра, словно группа грязных работяг в очереди за выматывающей душу и плохо оплачиваемой работой. Эта улица каким-то образом избежала вырубки деревьев, бомб люфтваффе и облагораживания.

Восемь домов, казалось, пытались отодвинуться от дороги, будто не хотели привлекать внимание проезжающих автомобилистов. Их темные, покрытые копотью окна и облезлые рамы мало говорили об интерьерах. С первого взгляда могло показаться, что в них никто не живет. У одного со двора поднимался в небо грязный черный дым, наверное от костра.

Мужчина, появившийся из дома под номером 129, по мнению Рэя, как-то чрезмерно радостно улыбался. Он был без пальто, а коричневые шлепанцы на ногах казались слишком маленькими.

Крохотный палисадник был захламлен размокшими картонными коробками с бутылками, ржавыми консервными банками и какими-то отходами огородничества. Разросшийся папоротник заслонял подъемное окно на первом этаже.

Диспетчер назвал этот адрес, имя Джон и номер стационарного телефона. В инструкции было указано, лишь что клиент хочет проехаться по нескольким местам. Довольно обычный заказ, кроме последнего пункта.

Рэй посмотрел на ухмыляющегося пожилого мужчину, направляющегося к водительскому окну.

— День добрый! — сказал тот и посмотрел на небо, темневшее с наступлением дождливых сумерек.

Рэй кивнул и окинул незнакомца недобрым взглядом, как бы вопрошая, действительно ли тот готов ехать в таком виде.

— Джон, верно?

— Она скоро выйдет, — сказал Джон.

Возможно, этот неряха в шлепанцах и не пассажир вовсе. Рэй надеялся, что это так. Ему не нравилась его ухмыляющаяся физиономия. Обычно Рэй встречал людей с усталым, угрюмым или нетерпеливым видом, если только это была не привлекательная женщина или клиент из аэропорта. Его удручала такая тенденция, но он ничего не мог с собой поделать. Работа с семи до одиннадцати и общение с самой разношерстной публикой сделали бы и святого раздражительным.

Глаза Джона светились от возбуждения сквозь толстые линзы очков.

— Мне нужно будет помочь с ней, — казалось, он удивился, что Рэй не разделил его энтузиазма.

Только б не гребаное инвалидное кресло.

— Сегодня у вас очень особенный пассажир. Придется много где поездить. Но в конечном итоге она вас не обидит. — Тип подмигнул, как бы намекая на щедрые чаевые.

— Куда сначала? — Рэй выбрался из машины и поспешил по заросшей тропинке, стараясь избегать дождя, который совсем не волновал Джона. — Сколько мест она хочет объехать?

Джон остановился и с радостным видом широко развел руки, как бы показывая обширность территории.

— Она знает, куда нас везти. Где начать и где закончить. Кто придет и кто уйдет. Она знает.

Рэй снова как будто случайно бросил взгляд на серые штаны пожилого мужчины, которые раньше, похоже, являлись частью костюма. Они были натянуты выше пупка и держались на белом пластиковом ремне. Свитер с ромбовидным узором тип заправил за пояс. Натуральный чудак с престарелой родственницей. Проезд, вероятно, оплатят из пособия по инвалидности. Хотя Рэй предпочел бы уточнить направление поездки и получить некоторую уверенность в том, что у человека в тапочках хватит денег. Он подождал, когда тот его догонит.

— Да, да, она там, ждет, — сказал мужчина, не обращая внимания на обеспокоенность Рэя и тыча коротким и пожелтевшим от никотина пальцем в черный дверной проем. От его свитера пахло потом. Штаны спереди покрывали жирные пятна.

Рэю до сих пор попадались уголки мира, которые никак не изменились и напоминали ему старые фильмы. Места вроде этого. И хорошо это или плохо, но он знал, что дома похожи на людей. Точно так же, как никогда не знаешь, что прячется за лицом, ты понятия не имеешь, как выглядит дом за его фасадом.

— Мне потребуется некоторое время, чтобы поднять ее. В этом году на это уходит целая вечность, — сказал Джон. — Хотя сейчас она прямо-таки рвется ехать, скажу я вам. И нас ждет много людей.

Рэй не спросил, чего ждут те люди, поскольку ему было не интересно. Он уже решил свести разговор к минимуму. «Просто выполняй свою работу». Рэй задумался, не сильно ли заметно, насколько ему отвратительны условия жизни в этом доме. Но потом понял, что, даже если и так, ему все равно.

В доме было холодно, пахло полными мусорными ведрами и газом. И чем-то еще, похожим на запах накануне грозы. Он был таким же сильным, как и основной смрад.

Тусклый светильник на потолке явил Рэю первую комнату, в которую он вошел. Все шторы были задернуты, но желтоватого освещения хватило, чтобы понять: Джон уже давно не выносил мусор из своего унылого дома.

Следуя за потрепанной фигурой, Рэй заметил узкую тропу, проложенную через гостиную, заваленную пухлыми мусорными мешками и картонными коробками, набитыми, предположительно, старой одеждой. Возможно, этот тип приторговывал тряпьем.

Рэй заглянул в одну. В розовых полиэтиленовых пакетах лежало платье на маленькую девочку и коричневые сандалии. Из-за детских вещей Рэй сразу осмотрелся внимательнее. Заглянул во вторую коробку и с облегчением увидел замшевую куртку на взрослого. Та лежала в полиэтиленовом пакете вместе со сломанными очками и потертыми мужскими туфлями.

Вторая комната когда-то была большой столовой. Хотя на ее прежнюю функцию уже ничего не указывало благодаря коллекции, казалось, всех бесплатных газет, выходивших в Бирмингеме, которую старик собирал всю свою жизнь.

— Я вынесу ее с кухни, — сказал Джон.

Дверь в проходе из столовой отсутствовала. Сквозь прямоугольный проем Рэй заметил темный силуэт. Маленькая, будто детская, фигура беззвучно отвернулась от кухонной стойки. И скользнула вглубь неосвещенного помещения. Джон исчез в темноте, словно ринулся в погоню за ее обитателем. Свет он включать не стал.

Пока Джон копошился на кухне, Рэй окинул взглядом столовую. Краем уха услышал, как старик произнес:

— Карета подана, Ваше Высочество.

Рэю пришла в голову мысль сфотографировать местные красоты на мобильный телефон и показать другим водителям в кафе. Но он сразу забыл об этом, так как слишком волновался, что ему не заплатят.

— У вас все в порядке? — спросил он, обращаясь во тьму. — Минимальная стоимость поездки — пять фунтов.

— Да. Да. Почему нет? На подготовку к этому вечеру было потрачено много усилий, поэтому мы хотим, чтобы все прошло гладко. И вы получите гораздо больше, чем пять фунтов. Вас ждет справедливая компенсация. — Это было произнесено из неосвещенной кухни с оттенком сарказма в голосе, отчего Рэю стало не по себе.

— Я готов, — крикнул он в темноту.

Ответа не последовало.

Тюк газет наполовину скрывал рамки на стене, но они все равно привлекли внимание Рэя. Это были три фотографии. Первая была студийным снимком полной женщины среднего возраста. Она сидела в очках с белой оправой и в старомодном платье с белым воротником. На другой оказался запечатлен хозяин дома в молодости. В те дни Джон был прилично одет, опрятен и сидел рядом с женщиной за столиком в ресторане. «Умершая жена», — подумал Рэй без тени эмоции.

Было сложно понять, что изображено на средней фотографии. Как будто над скрытой ее частью поднимался столб черного дыма. И он пересекал серое небо.

Джон вернулся с кухни. На нем была куртка с так тесно натянутым на голову капюшоном, что пассажир стал напоминать имбецила. В руках он держал плетеную бельевую корзину, выкрашенную в желтый цвет, крышкой упиравшуюся ему в подбородок.

— Если возьметесь с другой стороны, думаю, вместе мы справимся.

Крышка была привязана к корзине с помощью садовой веревки.

— Что?.. — Рэй хотел задать вопрос, но осекся на полуслове.

— Это все, что у меня есть. И этого будет достаточно. Вы должны ехать очень аккуратно, понимаете? Надеюсь, вам уже объяснил диспетчер.

— Мы едем в прачечную?

Его предположение показалось старику настолько оскорбительным, что лицо у того потемнело от ярости.

— Просто беритесь с другой стороны, — сказал он.

Когда они пробирались по узкой тропе между грудами мусора, Рэю казалось, будто ему досталась бо́льшая часть веса тяжелой корзины. Джон бормотал:

— Будьте аккуратны. Аккуратны! Это главное. Аккуратны.

Что бы ни находилось внутри, оно было живым. Возможно, какое-то животное. Рэй слышал, как существо возится внутри, словно пытаясь найти выход или твердую поверхность, как животные обычно делают при перевозке. Наверное, собака. Но разве ее он заметил на кухне? Собаку? Нет, то, что там мелькнуло, стояло на двух ногах.

— Это что, какая-то редкая порода?

— Вы понятия не имеете, насколько она ценная.

— А разве клетки у вас нет?

Джон проигнорировал вопрос.

На улице, после изрядной суеты, клиент втиснулся с корзиной на заднее сиденье и пристегнулся. Салон заполнился запахом стариковского пота.

Рэй забрался на водительское и приоткрыл окно.

— Пожалуйста, закройте, иначе она… на улице холодно, понимаете, — сказал Джон.

Рэй вздохнул и завел двигатель.

— Куда?

— У меня есть первый адрес.

— Называйте.

Первые три цифры почтового индекса, Б20, указывали на Рукворт Вуд, преимущественно богатый сикхский район. И спутниковый навигатор быстро обнаружил Сомерсет-роуд — место, с которым Рэй был знаком. Длинную, тихую дорогу, окруженную большими викторианскими домами.

— К ветеринару, верно? Или вы занимаетесь разведением? — спросил Рэй, поглядывая на дешевую желтую корзину в зеркало заднего вида. — У вас действительно нет специальной сумки для переноски? Животному может быть не очень удобно. Собака, верно?

Старик придвинулся к корзине и положил на нее одну руку, словно хотел защитить груз, если машина вдруг резко остановится. Он ничего не сказал и, казалось, довольно ухмылялся в зеркало заднего вида, отчего Рэю стало неуютно.

— Что это? — повторил он.

Лицо мужчины растянулось в ухмылке.

— Водитель, может, вы лучше продолжите играть назначенную вам роль?

Слово «водитель» прозвучало как-то формально, старомодно, с оттенком снисходительности.

— Хорошие манеры никто не отменял.

— Мы не хотим опоздать.

Рэй опустил окно еще ниже и отъехал от тротуара.

Он помог Джону донести бельевую корзину до двери первого пункта назначения. Затем вернулся к машине и прождал, согласно инструкциям, добрые десять минут, когда появится новый пассажир, которого, по словам заказчика, нужно было забрать по этому адресу. Странное требование, но за это предполагалась дополнительная плата. Счетчик тикал.

Опустив в машине стекла, чтобы рассеять смрад стариковского пота, Рэй почувствовал запах дыма.

Выглянув в пассажирское окно, он заметил черный шлейф. Тот вился над крышей дома, возле которого он припарковался, и поднимался все выше в небо. Наверное, на заднем дворе развели костер. Рэй был уверен, что сквозь шум радио услышал пронзительный человеческий крик, донесшийся оттуда. Но его сразу же заглушил хохот большой группы людей. Они, похоже, находились в саду.

— Погодка не для барбекю, — сказал он, пытаясь пошутить и хоть как-то привлечь внимание новой пассажирки после того, как та добрела до машины и разместилась на заднем сиденье. — Там много дыма. Что там, костер? Типа праздник?

Древняя индианка ничего не ответила. Едва разместившись на заднем сиденье со своим чемоданом, она просто протянула водителю клочок бумаги. Рэй узнал напечатанный заглавными буквами адрес. Это было в Хандсворте, рядом с парком. Спутниковый навигатор ему не потребуется.

Отъезжая, он бросил взгляд сквозь пассажирское окно. Между домом и таким же обширным соседским участком было пространство. К хохоту на заднем дворе теперь добавились аплодисменты. Рэй предположил, что крик был частью какого-то азиатского праздника или традиции. Люди, которые собрались возле входной двери, чтобы поприветствовать Джона с его корзиной, были зажиточными сикхами, как и думал Рэй. Но он не ожидал, что они станут так тепло и радостно приветствовать маленького неопрятного человечка с домашним животным в бельевой корзине.

Во время поездки в парк Хандсворт пожилая азиатка ни разу не оторвала глаз от своих высохших рук. Она держала их сложенными на коленях. Дым от костра застрял в складках ее сари. Рэй подозревал, что он ей не нравится.

Он припарковался перед большим викторианским домом, через дорогу от парка — по адресу, указанному пассажиркой. Прежде чем Рэй затормозил, в дверном проеме появилась белая пара средних лет. Они вышли на улицу, чтобы помочь старухе выбраться из машины.

Хозяева выглядела нетрадиционно и все же модно. Рэй знал этот типаж. Они мигрировали в азиатские и западноиндийские районы, потому что там большие дома с длинными садами стоили вдвое дешевле, чем в Мосли и Кинг Хит. Двое детей, длинноволосых мальчиков, сновали вокруг чемодана индианки, будто к ним приехал Рождественский Дед с подарками.

Мать держала на руках малыша. Она подошла к машине. Не глядя Рэю в глаза, сказала:

— Нам нужно, чтобы вы взяли еще одного пассажира. Она скоро выйдет.

Женщина протянула в окно двадцатифунтовую банкноту.

Когда Рэй сунул руку в карман куртки, чтобы найти сдачу, она сказала:

— Нет, нет, оставьте себе.

— Уверены? — спросил Рэй. — Эта поездка стоила всего пятерку.

— Нам нужно, чтобы вы подождали несколько минут. А счетчик пусть тикает.

Рэй пожал плечами.

— Без проблем. Помочь вам с чемоданом?

Но женщина уже отвернулась, и Рэй увидел, как ее супруг с помощью старшего сына заносит чемодан через порог. Мужчина тоже ни разу не посмотрел на водителя. Старуха уже исчезла в доме, спешно покинув улицу.

Рэй никогда не ощущал себя более озадаченным. Он прождал еще десять минут, когда из дома появится следующий пассажир. И пока сидел так, услышал еще один отчаянный вопль, который принял за человеческий. Крик прервался грохотом, воем и треском фейерверка, который рассыпался искрами над его машиной.

Рэй вышел на улицу и посмотрел на небо. Последние блестки фейерверка растворились в холодном черном воздухе. Он почувствовал запах дыма. Древесного дыма и жарящегося мяса.

Дверь дома открылась, и быстро захлопнулась за еще одной пожилой женщиной. Она катила клетчатую хозяйственную сумку на колесиках. С виду у нее было так же мало общего с жившей здесь семьей, как и у престарелой азиатки, которую он высадил по адресу. Возможно, новая пассажирка была уборщицей и семья хотела, чтобы Рэй отвез ее домой теперь, когда вечеринка началась, а она закончила свою работу.

Из-за дома снова донесся хохот, аплодисменты и возбужденные детские визги. Кто-то закричал:

— Поверить не могу!

Вышедшая из дома женщина встала у порога и указала на хозяйственную сумку:

— Водитель, помогите нам, пожалуйста.

Рэй взял у нее сумку. Ее верх был надежно закреплен эластичными шнурами, обычно используемыми для крепления предметов к багажникам на крыше. Багаж оказался тяжелым. Пока он нес его от крыльца до тротуара, он чувствовал внутри какие-то толчки. Будто что-то в сумке лягалось.

— У них вечеринка, да? — спросил он новую пассажирку.

— Раз в году вы получаете шанс. В этом мне выпал мой, — сказала она, не вдаваясь в подробности. Появившееся из-за дома облако черного дыма поднялось над красной крышей, а затем рассеялось в темноте, окутавшей парк.

— Здесь еще одно животное? — спросил Рэй, кивая на сумку, пока катил ее через тротуар к машине. — Уверены, что законно так его перевозить? Ему там есть чем дышать?

— У меня есть лишь эта сумка, и она не возражает, — ответила женщина.

Он высадил ее по адресу в Сандуэлл-вэлли. Большой частный дом с высокими стенами примыкал к крупной ферме, открытой для посетителей. Как и престарелая азиатка, эта пассажирка не проронила за всю поездку ни слова.

— Вот, вот он. Этот, наверное, — сказала она, когда Рэй притормозил возле дома. — Мне не терпится ее увидеть.

— Кого?

Судя по радостному выражению, женщина была слишком взволнована, чтобы ответить. Постанывая, она выбралась из автомобиля и с полным безразличием отнеслась к человеку, который вел машину, человеку, ответственному за ее безопасность и являвшемуся важнейшим компонентом ее таинственного плана. «Привычное явление».

Рэй подкатил клетчатую сумку к белому дому. Та колотилась об ногу, и ему казалось, он слышит царапанье когтей о тканевую стенку. От сумки тоже несло дымом. Рэй оставил ее возле входной двери и вернулся к машине.

Череда вечерних странностей продолжалась. Он заработал уже сорок фунтов и был доволен, но любопытство начинало пересиливать восторг от богатого улова. Поэтому со следующим пассажиром, пожилым чернокожим мужчиной, он решил быть настойчивее.

Рэй помог ему разместить большой вещевой мешок на заднем сиденье. Бегунок на молнии был зафиксирован латунным замком. В машине вновь запахло холодным воздухом и древесным дымом.

Рэй приоткрыл окно еще шире.

— Куда?

— Он сказал, что будет здесь.

Между сидений просунулся кусок бумаги.

Рэй нахмурился. Это был первый адрес, на краю Хокли, где он подобрал того чудака Джона, с бельевой корзиной.

Он стал рассматривать в зеркало заднего вида сидящего сзади мужчину. Пассажир встретился с ним глазами не мигая, но с бесстрастным, недружелюбным и несколько надменным выражением.

Рэй бросил взгляд на багаж, лежащий рядом с пассажиром. Это была холщовая спортивная сумка, которую любят носить подростки. На боку у нее был бейдж «Вест Бромвич Альбион»[12].

— Вы фанат футбола? — спросил Рэй, чтобы разрядить непонятное напряжение.

— Сын, — ответил мужчина, и посмотрел в окно.

Рэй ехал молча, изо всех сил стараясь сосредоточиться на дороге. К счастью, ориентировался он очень хорошо.

— Не хочу показаться чересчур любопытным, но не возражаете, если я задам вам вопрос?

Пассажир не пошевелил головой, будто не слышал Рэя.

— Но я забирал вашего приятеля по адресу, куда мы сейчас направляемся. И он садился в машину со своим животным в корзине. Затем мы ехали в другой дом, а потом в следующий, и каждый раз было одно и то же. И везде я забирал пассажира, у которого, как мне кажется, было животное в сумке. Поэтому полагаю, у вас там тоже животное, да? Зачем все это, а? А то я понять ничего не могу.

Какое-то время мужчина молчал. Он просто смотрел на здания, мимо которых они проезжали, приближаясь к центру города. По многочисленным взглядам в зеркало заднего вида Рэю было трудно понять настроение клиента, хотя, всякий раз, когда фары проезжающего мимо автомобиля освещали салон, он замечал в его глазах тяжелое горе.

— Жизнь полна повторений, — наконец произнес мужчина. — Постоянно происходят одни и те же плохие вещи.

Это озадачило Рэя. Он не знал, как реагировать на такую информацию.

— Вы в порядке? — Ничего лучше ему в голову не пришло. — Не мое дело, конечно, но мне просто интересно, что вы все делаете. Типа любопытно.

— Вы же понимаете, что дело не только в вас. Есть и другие, которые прошли через то же самое.

— Через что именно? Вы говорите о Джоне, той индианке и старушке с хозяйственной сумкой?

Мужчина поднял глаза, словно очнувшись от своих тягостных мыслей, но не произнес ни слова.

Рэй проявил настойчивость:

— Я о других. С сумками. Которых я забирал тут, там и повсюду.

— Тут, там и повсюду, — произнес мужчина и вздохнул. — Я их не знаю. Только однажды встречался с Джоном. — Он ущипнул себя за переносицу, будто пытаясь сдержать слезы.

Когда любопытство сменилось ощущением дискомфорта, Рэй посмотрел вперед и замолчал. Заговорил он, лишь когда остановился возле дома в Хокли.

— Пятнадцать фунтов.

Когда мужчина протянул ему деньги, рука у него тряслась то ли от нервов, то ли от паралича.

— Помогите мне донести сумку, пожалуйста.

— Без проблем.

Взявшись за разные лямки, мужчины понесли сумку, с предположительно послушной собакой внутри, к входной двери Джона. Пассажир нажал на звонок.

Хотя звона Рэй не услышал, старик почти сразу открыл дверь.

— Вы как раз вовремя, — сказал он, будто это пассажир был за рулем машины. — Она пробыла там достаточно долго. Вносите ее.

На Рэя он не обратил никакого внимания.

Держа между собой сумку, Рэй и его пассажир протиснулись в проход. Сейчас в доме горели дополнительные лампы, хотя было по-прежнему сумрачно, будто тени не позволяли распространяться свету. Когда они проходили по комнате, заставленной коробками с одеждой, пассажир остановился и спросил:

— Это все они?

Джон бросил через плечо:

— И с каждым годом их все больше. В основном, дети. Стараемся находить в возрасте от девяти до десяти. Теперь на кухню, пожалуйста. Я покажу, где вы можете ее поставить.

Рэй с трудом пробрался с сумкой на кухню. Существо внутри принялось нюхать сквозь тряпичную стенку его штанину.

Кухня, в отличие от остальной части дома, оказалась на удивление аккуратной. В одном углу помещения стоял маленький столик с цветочным орнаментом на поверхности, два стула были выдвинуты, будто поджидали кого-то.

— Он придет сюда, Гленрой, — сказал Джон пассажиру, как только все они вошли.

— Сюда? Вы уверены? — спросил тот.

От недоумения и любопытства Рэй решил задержаться. Ему хотелось увидеть, что находится в сумке.

— Всегда получалось, — сказал он таким мягким голосом, что для Рэя это стало неожиданностью. — Это был любимый дом Уэнди. И я всегда использую его для тех, кто не может пригласить их к себе. Раз это сумка вашего сына, то не будет никаких проблем, уверяю вас.

Гленрой кивнул и затем посмотрел на заднюю дверь. Та открылась в холодную тьму, в которой мерцал свет от огня.

— Сюда?

— Мы закончили? А то мне нужно ехать, — сказал Рэй мужчинам. Казалось, никто его не слышал или они просто игнорировали его. — Послушайте…

— Поставьте сумку на террасу, — коротко сказал Джон и вышел наружу.

— Давайте же, нам нужно сделать это, — добавил Гленрой.

— Что? — спросил Рэй.

— Вы только поможете мне на улице, и все, — сказал чернокожий мужчина.

Рэй вынес сумку с кухни. Он оказался в мощеном дворике, ютившемся под аркой виадука. Но его внимание привлек размер незажженного костра, возведенного у дальней стены. Рядом с кучей папоротника и деревянных поддонов стояла бочка, извергавшая черный дым.

На вершине костра стояло старое виниловое автокресло. У подножия возвышалась небольшая лестница, ведущая к нему. Такие еще часто встречались на складах или в крупных библиотеках.

— Боже милостивый, — пробормотал Гленрой.

— Эта часть — всегда трудная, — сказал Джон, чтобы успокоить нервы старика.

— Что это? — спросил Рэй, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Те как будто не обратили на него внимания.

Джон коснулся локтя пассажира.

— Гленрой, поверьте мне, вам будет все равно, едва вы увидите вашего сына. Просто идите и садитесь за стол, я скоро приду. Предлагаю сесть спиной к саду, чтобы не отвлекаться и не тратить драгоценное время. Наверняка вы услышите здесь некоторый шум, а затем ваш сын появится и обнимет вас. Вам нет необходимости видеть эту часть процесса, хотя некоторые клиенты предпочитают делать из подношения радостное событие.

Гленрой кивнул и направился на кухню.

Тайная связь между костром и содержимым мешков вызвала у Рэя острое желание вернуться в машину. Все становилось слишком странным, и возможные зловещие последствия предстоящего мероприятия не давали ему покоя. Он подумал о черных клубах дыма, которые видел сегодня вечером возле каждого дома, где побывал. Также вспомнил изображение дыма на стене столовой и, особенно, далекие крики по каждому адресу, по которому ездил. Рэй повернулся, чтобы выйти со двора вслед за последним пассажиром.

— Водитель, а вы останьтесь, — произнес Джон таким тоном, что Рэй напрягся. В холодном воздухе бетонного двора раздался звук быстро расстегиваемой молнии. — Мы с вами еще не закончили.

Рэй наслушался уже достаточно.

— Что вы задумали, а? Я возил… — сказал он, поворачиваясь лицом к мужчине, стоявшему у него за спиной.

Но тут Рэй резко потерял дар речи. При виде того, что вылезло из спортивной сумки и встало прямо, ноги у Рэя подкосились. И оно ездило весь вечер в его машине. Это была не собака, не кошка и не какое-либо другое домашнее животное.

— Итак. — Джон поднял вверх руки и сделал серию быстрых жестов, будто заговорил на языке знаков. — Либо вы сядете на свое кресло самостоятельно… — Джон кивнул на вершину незажженного костра, — либо она заставит вас сделать это.

Задняя дверь закрылась. Рэй услышал, как в замке повернулся ключ. Он повернулся и увидел, что Гленрой сел за кухонный стол.

— К счастью, продолжительность мероприятия невелика, — сказал Джон. — Чуть больше, чем вам потребовалось, чтобы сбить сына Гленроя с велосипеда на Роки-лейн.

— Я… Я… Я…

— Да, да, все так. Но каждое действие имеет последствия. Становится уже поздно, а вы — последний в этом году, и нет времени на всякую ерунду. Так что, пожалуйста, сядьте в кресло.

— Что…

В мерцающем свете огня было видно, что из сумки выбралась не обезьяна, хотя ростом и волосатым телом стоящая на террасе тварь походила на шимпанзе. Но Рэй понял, что перед ним не примат, поскольку ее короткие задние лапы заканчивались свиными копытцами. И хотя рыло твари до жути напоминало свиное, это была не свинья, поскольку она стояла прямо, как ребенок. Маленькая фигурка подрагивала от ночной прохлады.

Когда она ухмыльнулась Рэю, он захныкал и сделал шаг к садовой ограде.

Резкий окрик Джона вырвал его из состояния шока.

— Водитель, вы будете чувствовать огонь всего три секунды. Больше от вас ничего не потребуется. Затем она обескровит вас. Поэтому я всегда предлагаю поднять подбородок, иначе во время ритуала вы будете гореть дольше, чем необходимо. А теперь, водитель, сядьте, пожалуйста, в кресло.

Рэй повернулся и упал на ограду. Та была старая и гнилая. Он мог бы сломать ее ногой и убежать.

— Водитель, как только я опущу руки, ее ничто уже не будет сдерживать. Могу вас заверить, что вы не убежите дальше моего двора.

— Что…

— Вы сбили человека и скрылись, — произнес Джон напыщенным, начальственным тоном. Свет огня из бочки мерцал в линзах его очков, и Рэй уже не видел глаз старика. — Она шла на запах вашего бессердечия. Мы поставили ей эту задачу. Споры вины, стыда и даже гордости пускают глубокие корни. Сегодня у нее было трое таких, как вы, и она воссоединила трех матерей с их детьми, пусть и на ничтожно короткий срок.

— Что… это?

С нетерпением и раздражением, характерными для Джона, неопрятный старик оборвал его на полуслове.

— Она стала хорошим другом моей жены. После того как Уэнди погибла на пешеходном переходе, недалеко отсюда, в 1994 году. И ее убийца сидел на кресле гораздо дольше, чем будете сидеть сегодня вы, водитель. Поэтому будьте благодарны, что время смягчило меня. Говорят, что время лечит. И ты даже начинаешь забывать. Но я помню. Ну что, начнем?

Рэй ухватился за верх деревянной ограды.

— Пошел на хрен!

Джон опустил обе руки, хлопнув себя ладонями по бедрам.

Рэй начал кричать еще до того, как сел в автокресло на вершине костра.

Джон сунул в основание груды папоротника пылающий газетный рулон. Материал для растопки был пропитан бензином. Лицо Рэя стал обволакивать дым. Он обратил взгляд на кухню, чтобы призвать к милосердию.

Сквозь стеклянную панель кухонной двери Рэй увидел последнего пассажира, Гленроя. Перегнувшись через кухонный стол, тот обнимал другую, более темную и расплывчатую фигуру. Она спрятала от Рэя лицо, уткнувшись головой в отцовское плечо.

Рэй снова закричал, когда жар от огня взмыл вверх и опалил волосы на его обнаженных лодыжках. Он запрокинул голову назад, подставляя твари горло.

— Давай же!

Перевод: Андрей Локтионов

Единственное, что увлекло Джейсона в первый рабочий день, это Электра и ее ноги. За последующие два месяца в логистическом офисе распределительного центра «Агри-Тек» его восхищение превратилось в настоящую манию.

Всякий раз, когда Электра отходила от его стола, Джейсон погружался в транс. Когда его взгляд невольно опускался на ее ноги, она, казалось, бесконечно отдалялась, дразня его, чем доставляла скорее муки, чем удовольствие.

Электра была единственным лучом света во мраке трудовой жизни, единственным отвлечением, которому он был рад. И хотя работа в распределительном центре, казалось, должна была стереть остатки его индивидуальности и надежды на что-то лучшее в жизни, Джейсон тайно трепетал в предвкушении каждого нового дня, поскольку тот всегда сулил встречу с ней, благоухающей, со вкусом накрашенной, тихой, практически немой, с шелковистым шуршанием перемещавшейся между столами и серыми металлическими полками. Электра была сиреной на высоких каблуках, создававших собственную странную музыку, когда она расхаживала по бетонному полу проходов или отстукивала стаккато по обширным асфальтированным площадям, предназначенным для легковых автомобилей и грузовиков доставки, под вечно серым небом, поглотившим «Агри-Тек».

Офис Джейсона был частью огромного, но скудно укомплектованного логистического центра запчастей для сельхозмашин, в месте, не имевшем значения. Город Саллет-апон-Трент, где располагался «Агри-Тек», являлся частью Северного Мидлендса. В нем чувствовалось немного Черной Страны[13] и немного Стаффордшира, хотя ни к тому ни к другому он не относился. Саллет-апон-Трент, или «Салли», не имел ни географического, ни культурного, ни политического значения. В нем отсутствовала какая-либо общественная жизнь или достопримечательности. Район представлял собой своего рода антиматерию, застрявшую на пересечении новых скоростных дорог, по которым мимо него проносились люди.

Пять лет назад, стремясь попасть после университета в мир лондонских СМИ, Джейсон уже побывал в другом мертвом пространстве, сразу за трассой M25, вроде бы относящемся к графству Бакингемшир. За неделю после поспешного отъезда оттуда он еще больше разочаровался в Саллет-апон-Тренте. Теперь ему казалось, что его жизни суждено угаснуть среди дорог с двусторонним движением, металлических заборов, устрашающе тихих промышленных зон, белых фургонов, новых домов, построенных на железнодорожных насыпях, похожих на склады торговых центров с магазинами зоотоваров и супермаркетами бытовой техники размером с футбольный стадион.

Джейсон понял, что жизнь в Саллет-апон-Тренте и ему подобных городах — это полная противоположность той, которая может интересовать, манить или как-то вдохновлять. В таких местах ты просто существовал и не имел возможности достичь хоть чего-то, полного смысла. Они были совершенно лишены жизненной силы. Он также обнаружил, что рабочие места в них обычно создавались и занимались людьми, обделенными воображением.

Салли наполнял Джейсона апатией и инертностью, присущими таким зонам. Они вызывали у него вялость, а иногда желание кричать, истерически смеяться или крушить все вокруг. Чем дольше Джейсон жил в этом городе, тем больше представлял себя как обезьяну в клетке, примата, одетого в дешевый костюм и брошенного в узкий, захламленный цементный вольер, навсегда лишенный посетителей; как забытое, ничем не примечательное существо, беспрестанно хлопающее себя по лицу грубой ручищей.

Джейсон поддерживал жизнь рассудка лишь тем, что заказывал книги в Интернете и терпеливо читал их в своей комнате. Стремился познать себя, а также искал ответы, как лучше справиться со своей участью, пока ему не удалось сбежать из Саллет-апон-Трента. Чтение также было попыткой защитить то маленькое яркое пламя, зажегшееся за три года учебы в университете. Джейсон боялся того, кем может стать, если этот крошечный огонек погаснет; возможно, человеком, забывшим, кем он когда-то был.

Здесь, как и на последней работе, его коллегами были в основном мужчины. До боли обычные, но отчасти циничные, чьи интересы ограничивались футболом, автомобилями, ай-ти, компьютерными играми, выпивкой и гаджетами. Даже от самой короткой офисной беседы сердце Джейсона тлело отчаянием, порожденным смертной скукой.

Сайты онлайн-знакомств выдавали профили лишь восьми одиноких женщин в пределах его географической доступности, и все они не вызывали доверия. Романтические возможности облегчить его деморализующее одиночество были скудными. Жительницы Салли, которые не покидали этот район, по-видимому, рано выходили замуж и еще раньше становились матерями. Только Электра казалась другой. Кто она и что здесь делает? Скорее всего, недавно получила дополнительное образование и у нее уже есть бойфренд.

Всякий раз, когда он встречал ее во время обеденного перерыва, она сидела на одной из уединенных скамеек, расставленных на окружающих склады лужайках. Эти травянистые участки пересекались неасфальтированными дорожками. Джейсон старался избегать тем, которые могли бы вызвать какое-либо упоминание о мужчине в ее жизни. Он знал: если она когда-нибудь признается в этом, его реакция будет настолько эмоциональной, что он не сможет скрыть своего колоссального разочарования. До тех пор, пока она не раскроет свою вторую половинку — Газа, База, Найджела, Антона, Леона, Джея или Стива, — он сможет без помех жить самообманом. Когда один из его коллег вставал перед ее столом и задавал невинный вопрос, связанный с акциями, в Джейсоне вскипала такая ревность, что у него кружилась голова.

Возможно, Электра была религиозной и берегла себя. В конце концов, она не носила никаких украшений, кроме распятия из белого золота. Джейсон был готов обратиться в любую веру, лишь бы остаться с ней.

Когда он подсаживался к Электре во время обеденного перерыва, она оставалась пассивной и немногословной, лишь едва заметно улыбалась. Но ему часто казалось, что она обсуждает его с коллегами, что такое внимание тяготит ее. И что Электра просто подыгрывает ему.

В тех случаях, когда Джейсон садился рядом с ней, голова у него гудела от прилива крови, а рот исторгал глупости и замечания, настолько безжизненные и лишенные очарования, что ему хотелось покалечить себя за них. Электра накручивала на палец пряди своих доходящих до плеч волос и разглядывала их своими зелеными глазами. Не нервничала, но и раскованной ее назвать было нельзя. Ноги у нее всегда были скрещены, одно колено выглядывало из-под юбки, а ступня покачивалась, удерживая носком туфлю на высоком каблуке.

Его одержимость оказалась настолько велика, что в последний день испытательного срока Джейсон набрался смелости, чтобы пригласить ее на свидание. Когда Электра готовила чай для всего офиса, он проследовал за ней на кухню, открыл дверцу холодильника и ни с того ни с сего вдруг спросил:

— Может, сходим куда-нибудь?

В следующую секунду в помещении сгустилась тишина, будто сам воздух превратился в желе. В голове у Джейсона поднялся рев, как в подземном туннеле, заполненном грузовыми поездами. Пока мысли окончательно не разбежались, он поспешил вспомнить заранее отрепетированную оговорку.

О чем он думает? Как минимум на десять лет старше ее, а ведет себя как приставала. Прозвучавшее в голове коварное слово напоминало шипение змеи в сухой траве. Как же сильно он опустился в таком-то возрасте! Ему захотелось разорвать рубашку на дряблой веснушчатой груди и издать вой поверженного зверя. Джейсон окончательно утратил рассудок, а с ним и репутацию приятного в общении человека.

— Хорошо. Куда бы вы хотели пойти? — произнесла Электра, не глядя на него. Ее равнодушие, как ему показалось, объяснялось скукой.

Она скучала. Скучала от всего, связанного с ним. В ней не было загадочности, таинственности, кокетства или застенчивости, ничего из того, что он себе представлял. Просто молодая скучающая женщина. Он понял это, когда строгие стены помещения содрогнулись и вернулись к своим прежним размерам.

Джейсон был так уверен в неудаче и отказе, что даже не подумал о том, куда бы они могли пойти.

— А куда здесь… можно пойти?

Электра нахмурилась:

— Никуда особенно. Разве что в зоопарк.

Джейсон снимал комнату в большом викторианском доме на самой старой улице Саллет-апон-Трента, в районе, неудачно отделенном от изначального места основания города после того, как в шестидесятые границы графства подверглись изменению. Сперва Джейсон надеялся приобрести там собственное жилье, но даже в такой удаленности от Лондона его долги по кредитной карте поглощали большую часть доходов, и ему пришлось жить с соседями.

В доме жили одни мужчины, все старше Джейсона, и они казались еще более усталыми и разочарованными, чем он сам. Он понял, что если не сможет вырваться из замкнутого круга с бесперспективной низкооплачиваемой работой в жалких городках, расположенных вдоль автомагистралей, то его ждет такое же будущее, как у новых соседей.

Лишь один жилец, Джеральд, разговаривал с ним, хотя Джейсону хотелось, чтобы тот оставался таким же скрытным, угрюмым и замкнутым, как и другие серые фигуры, прозябающие в своих комнатах перед бормочущими телевизорами. Но Джеральд был одним из тех несчастных, которые ненавидели одиночество, но при этом не отличались особым этикетом и эмоциональным интеллектом. Он также считал себя знатоком в области муниципальной политики, разглагольствования о которой перемежал фактами из политической истории, как старой, так и современной, и всегда говорил с хитрой полуулыбкой, ироничным тоном, из-за которого Джейсон быстро понял, почему соседи часто убивают друг друга.

Но Джеральд любил аудиторию и выбрал Джейсона, когда тот, стараясь быть общительным новичком, вносил в дом свои скудные пожитки. Теперь за свое добродушие он дорого платил всякий раз, когда пользовался кухней.

Эта часть здания превратилась в своего рода ловушку, расставленную иссохшим Джеральдом, похожим на паука. Дверь его комнаты на втором этаже открывалась всякий раз, когда кто-нибудь входил на кухню, чтобы вскипятить чайник или приготовить еду. Затем насекомья фигура бесшумно спускалась и зависала возле прохода, словно плетя невидимую паутину, которую его жертвы не смогли бы прорвать, даже если бы предпочли, не без обоснований, голод и жажду компании Джеральда.

Но вечером накануне «свидания» с Электрой Джейсон узрел редкую возможность использовать познания Джеральда о городе с некоторой пользой для себя. Возможность, которую никогда раньше не видел в их одностороннем общении.

Он отнес готовую еду вниз на кухню и жестом волшебника нажал кнопку открытия дверцы на микроволновке. Та громко зазвенела, и через три секунды дверь комнаты Джеральда со щелчком открылась.

— Добрый вечер, — сказал с порога сосед и добавил свою привычную присказку: — Как жизнь в яме? — После чего хихикнул в бороду, безмерно радуясь собственной шутке.

Джейсон прервал эти прелюдии. Сегодня он решил поговорить с Джеральдом.

— Не знал, что в Саллете есть зоопарк.

Тот перестал улыбаться и нахмурился:

— Здесь нет зоопарка. По крайней мере, сколько я здесь живу. И я бы знал. Можете мне поверить.

Джейсон настолько доверял познаниям Джеральда о городе, что эта новость наполнила его замешательством, перешедшим в страх. Значит, Электра выставила его дураком? Если Джеральд сказал, что в Саллете нет зоопарка, значит, так оно и есть. И разве зоопарк не место, куда пожилые мужчины, вроде отцов и дядей, раньше традиционно водили молоденьких девочек, вроде дочерей и племянниц? Предложение Электры встретиться с ним на следующее утро, в субботу, у ворот зоопарка, скорее всего, было лицемерным, насмешливым отказом, которого он не понял в силу своей глупости.

Когда Джейсон придет на работу в понедельник и обвинит ее в том, что она сыграла злую шутку, она ответит: «Вы действительно поверили? Нет, скажите мне, что это не так. Я же просто пошутила. Нет, подождите, только не говорите мне, что вы действительно ходили искать зоопарк? В Салли?» Он уже слышал ее голос. Его позор и унижение дойдут до водителей погрузчиков еще до обеда. Сколько же пищи для бесконечных шуток и насмешек на зоологические темы Джейсон подарит своим коллегам. Почему же он настолько доверчив? В Саллете нет ни кинотеатра, ни театра, ни музея, ни боулинга. Это просто место, где существуют люди. Отдыхать они ездят за город. Откуда здесь взяться зоопарку?

— Но здесь же произошло слияние компаний. Довольно типичное явление. — Голос Джеральда вырвал Джейсона из шока. — Как обычно, денег не было. В свое время Джиббет довел городской совет до ручки. Поэтому они спустили бюджет на никому не нужные дороги.

Ужас Джейсона, вызванный обманом Электры, сменился гневом.

— Что, черт возьми, вы несете? Я спросил о зоопарке, а не о бюджетах и дорогах.

Джеральд усмехнулся, будто ожидал от Джейсона именно такой реакции:

— Что вам нужно понять, что вам нужно знать, так это то, как все происходило…

— Нет, не это. Мне нужен был зоопарк.

— О, хотя здесь был такой. Зоологический сад Пентри. Сейчас он лежит в руинах. Его всё еще видно с трассы A2546. Если ехать в сторону Банриджа, как раз перед тем местом, где раньше стоял «Человек на Луне»…

Джеральд продолжал разглагольствовать. Еще одним его хобби было указание пути с помощью уже не существующих ориентиров.

— Остановитесь. — Джейсон умоляюще поднял руки. — Пожалуйста, остановитесь. Зоопарк. Был зоопарк, но он больше не работает?

— Именно это я и сказал. Когда Джиббет…

— Стоп. Помедленнее. Пожалуйста. Этот зоопарк. Сам зоопарк все еще там? Что еще сохранилось?

Джеральд нахмурился.

— В плане досуга? Ярмарка? Ресторан? Паб? Что-нибудь такое? Зачем туда сейчас ходить?

— Да никто не ходит, разве что члены местного исторического общества. Когда-то я был секретарем…

— Джеральд! Зачем туда ходить членам местного исторического общества?

— Из-за архитектуры, конечно же. Это один из последних сохранившихся викторианских зоопарков, построенных Беллоуби. Свидетельство бесчеловечности. Если бы вы были животным, привезенным из Африки или Азии, то последнее место, куда вы хотели бы попасть, — это зоопарк Саллета. Видите ли, вам нужно понять…

— Значит, это что-то вроде музея, открытого для публики?

— Вряд ли. Денег не хватило даже на его снос, не говоря уж о содержании.

— Значит, он заброшен? Это заброшенный викторианский зоопарк?

— В некотором роде. А почему вы спрашиваете?

— Завтра я пойду туда. На встречу с подругой.

Глаза Джеральда загорелись озорным огоньком.

— Ну ладно, мне нечего возразить. Я тоже пойду. Нет смысла ходить туда без человека, знающего историю.

— Нет, нет. Спасибо, но нет. Это свидание.

— Свидание? С девушкой? Там? — Шок Джеральда в равной степени вызвала мысль, что у Джейсона действительно есть знакомая женщина и что они собираются вместе посетить заброшенный зоопарк.

— Извините, но история нам не нужна. Имею в виду, местная история и все такое. Не пригодится.

Получив отказ, Джеральд заметно приуныл.

— Может, тогда она все знает про этот зоопарк?

— Сомневаюсь. — И тут Джейсон задумался, не специально ли он должен обнаружить зоопарк запертым и лежащим в руинах, будто это некая эпитафия его романтическим устремлениям. Или Электра так намекала на то, что он животное, которое следует держать под замком? Что, после того как он месяцами приставал к ней на работе и пялился на ее ноги, клетка самое подходящее для него место? «Боже мой, — подумал он, и все внутри у него будто сжалось. — Неужели мои похотливые взгляды были так заметны?»

— Нехорошая история. Все началось с нехватки средств, остальное доконали религиозные психи.

Вырванный из задумчивости, Джейсон посмотрел на Джеральда.

— Что? Что вы сказали? — Он никогда бы не подумал, что задаст ему такой вопрос. — Что за нехорошая история? О каких психах вы говорите?

Сосед будто снова воспрянул духом.

— Все животные погибли. Это было ужасно. Подозревали, что их отравили химическими веществами, доставленными с завода в Буньипе. Зоопарк многие годы находился в упадке, так что бедняги пребывали в плохом состоянии. Денег на содержание, видите ли, не было. Задолго до того, как появилась организация по защите прав животных, их условия содержания серьезно ухудшились. Но на самом деле группа радикальных евангелистов проникала по ночам в вольеры и травила животных. Они называли себя Сестрами Белого Креста. У них был храм на Раддери-уэй, только теперь там отбеливают зубы…

Впервые с тех пор, как Джейсон поселился в этом доме, он стоял неподвижно, не вертясь, не глядя на часы, не отрываясь на телефонные звонки, которые ему не нужно было делать, и слушал Джеральда.

— Привет. — Электра улыбнулась и посмотрела на него с неожиданной теплотой.

Вопросы, которые он хотел ей задать, метались в голове, натыкаясь друг на друга, словно клоуны в огромных башмаках. Мысли окутал туман замешательства и желания, который отказывался рассеиваться. Но сомнений в том, что это свидание, не было. От такого осознания Джейсон вздрогнул.

Молодая женщина не надела бы сапоги на шпильках, блестящие, кажущиеся мокрыми колготки, эластичную мини-юбку и не нанесла бы столько косметики, если б не собиралась произвести впечатление. Также она явно немало времени потратила на прическу.

На длинном деревянном фасаде виднелись выцветшие изображения животных с человеческими лицами.

— Как туда войти? — спросил Джейсон. А когда девушка, в которой он с трудом узнавал свою коллегу, показала ему щель между металлическим столбом и натянутой проволочной сеткой, добавил: — Почему именно здесь?

Электра не ответила, но улыбнулась и опустила глаза с накладными ресницами, когда он сказал:

— Кстати, выглядите вы потрясающе.

Когда Джейсон и Электра прошли через бывший вход, один из четырех турникетов, стоящих возле билетных касс, вскоре повернулся с громким металлическим стуком. Слегка неприятное ощущение от этого звука, эхом разнесшегося вокруг, подобно настырному звонку в дверь, рассеялось, когда перед Джейсоном предстало то, что раскинулось за воротами.

Он оказался на широком асфальтированном дворе, некогда предназначавшемся для большого скопления людей. Напротив турникетов находился заколоченный сувенирный магазин и закрытое кафе «Гоу-Эйп». Фасады тематических аттракционов тянулись до заброшенной ярмарочной площадки для малышей, пластиковые красные и желтые павильоны которой отчетливо выделялись на фоне наступающих деревьев. Вдалеке, возле миниатюрной платформы, украшенной вычурной филигранной фурнитурой, стоял маленький детский поезд на спущенных шинах. Туалетная кабина с плоской крышей почти полностью заросла мхом и была усыпана сухими ветками. Сквозь пешеходные дорожки пробивались высокие заросли сорняков. Землю густо устилали обертки от еды, настолько выцветшие, что казались совершенно белыми.

Над всем этим возвышался крутой, напоминающий маленькую альпийскую гору холм, упираясь в низко висящее серое облако. Всмотревшись в окутанную туманом вершину, Джейсон заметил бетонные ограждения, ржавые металлические столбы со свисавшими с них обрывками проволоки, ветхую канатную дорогу и фрагменты пешеходных дорожек, проглядывающих сквозь дикую листву. Вокруг ярусами стояли вольеры, соединенные извилистой тропой, которая начиналась слева от Джейсона.

От столь причудливой и экзотической обстановки он пришел в ребяческий восторг и уже начал гадать, не недооценил ли Электру. Неужели она обладала чувствительностью к странной красоте заброшенности? Живо, без лишней заумности, интересовалась былым величием? Как минимум местной историей? Ему захотелось обнять ее, крепко поцеловать красивые губы и провести руками по миниатюрным изгибам ее тела. Казалось, Электра чувствовала его пыл, но тот ее не оттолкнул. Она улыбнулась.

— Возможно, это единственное интересное место в Салли, — сказал Джейсон.

Его замечание тоже ей понравилось. Среди всей этой разрухи ее внезапный смех казался мелодичным и волшебным. Он никогда раньше не слышал, как она смеется.

— Такого нигде больше нет, — запрокинув голову, она восхищенно посмотрела на холм. — Когда зоопарк был открыт, меня никогда сюда не тянуло.

Джейсон не был уверен, что правильно понял последнюю фразу, но ему хотелось согласиться с Электрой. Хотя в ее энтузиазме чувствовалось что-то такое, из-за чего он начал подозревать, что, возможно, она не в себе. Безумная, но прекрасная, как упомянутые Джеральдом Сестры Белого Креста. Одну из них, местную красавицу, некогда короновали как Мисс Великобритания. Она ушла в эту секту, поддавшись одержимости Эдемским садом, каким тот был до грехопадения.

— Почему сюда? Почему вы ходите сюда?

На лице Электры появилась едва заметная улыбка, так хорошо знакомая ему по «Агри-Тек». И, как он надеялся, она была просто игривой.

— Потому что это место вызывает у меня радость. И, наверное, умиротворение.

— Часто вы сюда ходите?

— Очень.

— В одиночку?

— В основном. Иногда встречаюсь здесь с друзьями.

Эта мысль должна была успокаивать, но слишком сильной была тяга Джейсона к этой девушке, он даже в мыслях не мог допустить, что она бывала здесь с кем-то, кроме него.

— Они придут сюда позже. Мы можем с ними встретиться.

— Сюда придут ваши друзья? — Он надеялся, что она не заметит его разочарования.

Электра двинулась вверх по проходящей слева от них тропинке — по его ощущениям, не столько для того, чтобы уйти от расспросов, сколько для того, чтобы показать ему кое-что еще.

Казалось, она хотела подняться выше быстрее, чем он мог в своих новых ботинках. Ее поступь теперь стала более легкой и свободной, направленное вверх лицо будто ловило солнечные лучи. Джейсон увидел девушку с совсем другой стороны, и с каждой минутой все меньше понимал ее. Он попытался бороться с этим ощущением, заговорив с ней.

— Знаете, что произошло здесь в семидесятых, еще до вашего рождения? — Он обнаружил, что рискует процитировать Джеральда, монолог которого накануне вечером растянулся больше чем на час. Тот во всех подробностях рассказал ему о культе, члены которого постепенно уничтожили животных, и о том, как городской совет впоследствии закрыл зоопарк. Джейсон замолчал не только из-за одышки от восхождения, но и из-за внезапного ужаса, вызванного коварным влиянием соседа на его одинокое существование.

— О, так вы знаете об этом? — В голосе Электры чувствовался оттенок сарказма. Она остановилась у огромного навеса, сделанного из стальных шестов и сетки. В заросшей зеленью обтяжке зияли огромные дыры. Пол был усыпан гнилыми бревнами и покрыт толстым слоем мертвых листьев. В центре участка разрослись неухоженные деревья. На задней цементной стене зловеще зияли устья двух искусственных пещер. Глядя на заброшенный вольер, Электра ухмыльнулась, словно заметила внутри редкое и пугливое животное.

Джейсон очистил рукой от зелени вывеску: стальную табличку с рельефной картой Азии. Провел пальцем по названию бывших обитателей: GELADA BABOONS.

— Интересно, как они туда попали? Женщины. Сумасшедшие, которые отравили животных.

Электра предпочла промолчать. Ее неразговорчивость раздражала Джейсона. Он снова нарушил неловкую паузу.

— Одну из женщин убили. Вы это знали? Но не львы или тигры, которые тогда здесь были, как вы могли бы подумать. Ее убила слониха. Можете себе это представить?

По словам Джеральда, старая слепая слониха по имени Долли раздавила головой одну из Сестер Белого Креста. Ту самую королеву красоты. Женщина прокралась внутрь, чтобы отравить солому мышьяком, но вместо этого сама рассталась с жизнью. Слониха зажала коленями ей ноги и стала давить своим огромным черепом, пока та не умерла.

Завершив свое безмолвное общение с пятнистыми камнями и мертвыми деревьями, среди которых когда-то сновали бабуины, Электра отвернулась от ограды и двинулась дальше вверх по холму.

— Они всегда всё искажают, — произнесла она, хотя Джейсон не понимал, кого она имела в виду под словом «они». — Люди не знают, что здесь произошло.

— О, да. Эти сумасшедшие погубили всех животных, кроме рептилий. По-видимому, забили дубинками тех, кто помельче, кого смогли загнать в угол. Меня совсем не удивляет, что… город, — он чуть не сказал «муниципалитет», но это слово прозвучало бы на свидании не совсем уместно, — захотел закрыть зоопарк. Вам не кажется, что здесь немного жутковато, если знаешь историю этого места? По-моему, выживших женщин отправили в психлечебницу.

Джейсон осознавал, что его комментарии вызывают у Электры недовольство. Возможно, дело в мрачных мыслях, от которых он не мог избавиться с того момента, как оказался здесь.

— Люди не понимают, почему это произошло. Их не было рядом. — Электра сказала это резко, но с хитринкой в своих прекрасных глазах, будто была посвящена в тайну, которую не могла раскрыть, отчего показалась простой и еще более юной. — Нельзя судить о чем-то, если не знаешь фактов. Ужасные вещи случаются не просто так. Разве вы этого не понимаете?

— Да, конечно, — поспешил ответить Джейсон, отчаянно желая вернуть ей прежнее настроение.

Он молча последовал за ней мимо ужасно маленьких, заросших зеленью клеток для сов, кукабарр, макак, алых ара и амазонских попугаев. От стремительного подъема он вспотел и запыхался, что попытался скрыть, стараясь не попадаться девушке на глаза. Электра спешила дальше, ее маленькие красивые ножки поблескивали в тусклом металлическом свете и без усилий несли вперед к подножию длинной цементной лестницы, ведущей на следующий уровень.

Табличка возле потертого металлического поручня указывала на то, что где-то наверху отбывали заключение орангутанги, гиббоны, шимпанзе и лемуры. Густые ветви небольших деревьев образовывали над крутым проходом арку, перекрывая большую часть естественного света. Джейсону пришлось бы двигаться там, согнувшись.

— Так вы идете? — спросила Электра.

Его охватила такая одышка, что он едва мог говорить.

— А есть другой путь?

На пятке левой ноги внезапно вскочил болезненный волдырь.

С вершины холма, из-за окутанных туманом деревьев, донесся пронзительный крик. Джейсону хотелось верить, что это человеческий голос, хотя он понимал, что вряд ли. В голову пришли мысли о желтых зубах, об облаках пыли, поднятых вверх когтистыми черными лапами. Он представил себе тонкие волосатые конечности, мчащиеся по ветвям деревьев в яростной погоне за другими мохнатыми существами.

Электра хихикнула. И на мгновение, прежде чем она скользнула в окружавший лестницу темный туннель, выражение ее лица показалось особенно непристойным. Распутным, но при этом жестоким, присущим гораздо более взрослой женщине, а не столь юной девушке.

Джейсон так резко повернулся на крик, что упал на перила у подножия лестницы. Его взгляд блуждал по темнеющим вверху мокрым деревьям. Он всмотрелся вдаль, в остроконечные цементные крыши, выглядывающие из тумана и зеленых крон и кажущиеся какими-то инородными. Они внезапно вызвали у него неприятную ассоциацию с разрушенным храмом, стоящим посреди влажных джунглей азиатского горного хребта. Вопль, туман, буйство зелени — всё это вызывало у Джейсона подозрение, что он находится за пределами Саллет-апон-Трента, города, который на самом деле тоже был инородным в географическом плане.

Сверху из темноты каменной лестницы раздался стук каблучков Электры.

Джейсон двинулся следом. Он дважды окликнул ее и попросил подождать. Далекий игривый смех говорил о том, что она оторвалась от него гораздо сильнее, чем он предполагал.

Кроны деревьев были настолько густыми, что Джейсону вскоре пришлось всматриваться в темноту у себя под ногами, лишь бы не споткнуться. Собственное дыхание казалось ему оглушающим, в голове стучало. Ковыляя вперед, он на ощупь пытался найти перила. В воздухе среди запахов гниющей листвы и влажной земли висел аромат духов Электры. Джейсон стал ориентироваться по нему.

Когда он завернул за угол, впереди наконец появился кружок дневного света размером с монетку. Приблизившись к вершине, Джейсон заметил прекрасную белокурую головку Электры.

— Не отставайте! — весело крикнула девушка, прежде чем исчезнуть. Эта фраза заставила его почувствовать себя вдвое старше.

Второй звериный крик заставил его замереть на месте. На этот раз он раздался сбоку от лестницы, всего в нескольких футах от того места, где находился Джейсон. Следом за воплем раздался неистовый, стремительно приближающийся топот, и что-то невидимое пронеслось в темноте у него над головой. Оно знало о его присутствии — Джейсон был в этом уверен так же, как в скорости и силе существа.

Когда он наконец добрался до вершины лестницы, то от усталости и страха едва не лишился чувств. Однако Электра не ждала его на широкой и зеленеющей бетонной дорожке.

Со вкусом крови и паники во рту он снова посмотрел в узкий туннель, из которого только что выбрался. Там внизу снова все стихло. Но теперь он был уверен, что сорок лет назад Сестры Белого Креста уничтожили не всех животных, содержавшихся здесь в неволе. Должно быть, какая-то обезьяна выжила и произвела потомство. В британской дикой природе не обитало ничего таких размеров, способного так ловко двигаться высоко над землей и издавать такие адские крики.

Видимо, эти выжившие дикие животные и влекли сюда Электру и ее друзей-нарушителей, знающих, что зоологические сады не так пусты, как думают в городе. Она хотела удивить его чем-то особенным и тайным, чего он больше нигде не мог увидеть. Ее загадочные комментарии теперь стали ему более понятны.

Но где же она? Джейсон боялся, что их свидание превратилось в детскую игру в прятки. Для нее он слишком устал и разволновался. И пусть в награду за усилия его ожидает поцелуй, ему хотелось вернуться домой.

По обеим сторонам единственно возможного маршрута выстроились вольеры для животных, а дальше, на возвышениях, располагались смотровые площадки. Джейсон неоднократно звал Электру по имени, но ему отвечала лишь тишина, что указывало на то, что обитающее в окружающей его зелени существо затаилось.

Единственным приемлемым выходом отсюда для него было подняться, чтобы потом снова спуститься. Первоначальная планировка зоопарка стала намного понятнее; посетители поднимались на вершину по спирали, рассматривая животных во время восхождения. При спуске их поджидали другие достопримечательности.

По бокам от Джейсона стояли домики орангутангов и шимпанзе. Он понял это по скверно нарисованному изображению оранжевой обезьяны на смотровой площадке. В противоположном загоне все еще висела на цепях сложная система бревен, на которой когда-то резвились шимпанзе. К своему ужасу, который Джейсон пытался проглотить, как ком в горле, он заметил, что некоторые из бревен слегка покачиваются, будто с них недавно кто-то соскочил. Он ожидал увидеть черную морду, выглядывающую из одного из темных проемов, проделанных в цементной стене старого обезьяньего дома. Дно широкого бассейна было усыпано обломками пней и сухими ветками.

За спиной у Джейсона, в зоне орангутангов, раздался шлепок, как будто что-то тяжелое упало в воду.

Вытаращив глаза и дыша, как астматик, Джейсон обогнул смотровую площадку, показавшуюся ему ненадежной с точки зрения конструкции, и бросился к ближайшей к источнику звука ограде.

В двадцати футах под ним находился ров, наверное, предназначенный для удержания обезьян в загоне либо для их купания. Теперь его наполняла грязная дождевая вода, на поверхности которой покачивался ковер из опавших листьев и веток. В одном месте его слой был нарушен. От расходящейся кругами ряби маслянистая жидкость выплескивалась на зеленеющие бетонные берега по обеим сторонам рва. То, что ушло под воду, не всплыло.

За рвом стояло дерево с полусгнившим домиком на нем и две большие каменные фигуры обезьян. У Джейсона они вызвали ассоциацию с грубыми изображениями безумных богов, забытых и брошенных в грязном гроте.

Насыщенный звериный дух — сернистый, свежий, сильно отдающий аммиаком, проникающий в мозг и выворачивающий желудок наизнанку — атаковал Джейсона со всех сторон.

— Электра! — взревел он не только от злости, но и от страха, хотя среди сырых деревьев его голос звучал слабым и надломленным. Если ему не показалось, воздух стал намного теплее и пах влажной лесной почвой.

Ответ пришел откуда-то сверху. Жуткий вопль, представляющий собой завывание, перешедшее в нечто похожее на безумный смех. Джейсон надеялся, что это еще один потомок сбежавших обезьян. Но чем они могли здесь питаться?

Джейсон был уже близко к вершине, примерно на полпути к ней, и мог лучше видеть, что его там поджидает. Между двумя большими дубами выглядывал ряд куполообразных цементных крыш, напоминающих миниатюрный Сиднейский оперный театр. Возможно, это была одна из тех достопримечательностей, которым Джеральд приписывал историческую ценность.

Также виднелась голова грязной статуи пингвина. Побитый каменный клюв был разинут под пустым равнодушным небом. Бетонная птица будто застыла в вечном жалобном крике, сетуя на одиночество и неволю в этом проклятом месте, где ее бросили.

Разыгравшееся воображение Джейсона стало напоминать верещащую испуганную обезьяну, мечущуюся в паводковой воде.

Он шел еще некоторое время. На самой вершине показалась часть красной черепичной крыши. Прямо под ней, в просвете между верхушками деревьев, Джейсон заметил Электру. Она была не одна. Разговаривала как минимум с тремя другими людьми. Джейсону показалось, что это женщины, все облаченные в темную одежду. Но на фоне серого бетона лица ее спутниц выглядели особенно бледными.

Все повернулись и посмотрели на него сверху вниз. Электра энергично помахала рукой. Ее друзья оставались неподвижными и просто смотрели.

Джейсон трусцой обогнул обнесенный стеной загон для жирафов, который теперь заполняли обломки кирпича и каменной кладки. Когда-то здесь расхаживали тапиры, капибары и гривистые бараны, но их вотчину давно захватили густой папоротник, стебли ежевики и высокая трава.

Ковыляя мимо загона на натертых ногах, Джейсон интуитивно уловил атмосферу, пропитанную настороженностью или даже враждебностью, поскольку он вторгся на территорию, где его не ждали. Он попытался стряхнуть с себя это нелепое ощущение. Испугался парочки одичавших потомков обезьян, содержавшихся здесь раньше. Всего-то. Как только он доберется до Электры, он заставит ее объяснить те странные крики. Но какое объяснение она даст тому, что шлепнулось в ров с маслянистой водой возле вольера для орангутангов?

Заставив себя не смотреть за железную решетку, чтобы вид усеянного мусором, смрадного заброшенного вольера не повлиял на него, Джейсон, запыхавшийся и мокрый от пота, наконец добрался до того места, где в последний раз видел Электру.

И снова оказался один. Перед ним находилась миниатюрная лагуна: заваленная мертвой листвой впадина со стенами из грязного бетона, где когда-то плавали морские львы. Невероятно, но несмотря на четыре десятилетия запустения бетонная чаша со стоячей водой все еще издавала запах разлагающейся морской фауны.

В противоположном конце широкой мощеной площадки стояло бетонное куполообразное сооружение, которое он наблюдал снизу, с крышей, раскрашенной под лед и снег. Когда-то там жили пингвины. Единственной оставшейся нелетающей птицей было то печальное каменное создание, которое он видел над верхушками деревьев. Время и непогода сделали так, что уцелевший глаз статуи казался выпученным от ужаса.

Двери в так называемую Арктическую арену давно исчезли, но зловоние, доносившееся из темноты, не дало Джейсону заглянуть туда.

Когда он снова позвал Электру — трижды, — в ответ из Арктической арены раздалось шуршание, будто кто-то сгребал сухие листья. Кто бы ни издавал его, Джейсон был уверен, что это не Электра.

Теперь, полностью исчерпав терпение и любое разумное и надежное представление о своем местонахождении, он понял, что не хочет возвращаться назад по своим следам или двигаться наугад. Окружающая местность не выглядела безопасной.

Дыхание у Джейсона было прерывистым, а мысли — безрадостными. Одежда промокла, а в горле пересохло от жуткой жажды. Пытаясь подняться на самую вершину, чтобы найти свою девушку, он дважды споткнулся о собственные ноги.

Вперед. Какой-то глубокий и редко используемый инстинкт подсказывал ему, что она там, наверху, ждет его. Джейсон продолжал подниматься.

Он нашел Электру на вершине.

Она сидела за одним из многочисленных металлических столиков для пикника, расставленных возле заколоченного ресторана с красной крышей. Вид у нее был отстраненный, если не скучающий, как на работе. Красивые розовые губы недавно подкрашены и приоткрыты. Она смотрела на одноэтажный террариум в дальнем конце обеденной зоны, закинув ногу на ногу и позволив подолу юбки задраться и продемонстрировать края золотистых чулок на коротких подтяжках.

Ее спутниц нигде не было видно.

Джейсон никак не мог найти в себе силы заговорить. Даже если бы ему удалось стряхнуть с себя паралич, вызванный усталостью и страхом, он вряд ли смог бы рассказать ей о том, что случилось с ним внизу.

Замереть на месте заставило его не только внезапное появление Электры, но и температура воздуха. Испепеляющий жар проникал сквозь беловатую дымку, висящую над обеденной зоной.

Джейсон скинул с себя пальто. Рубашка и джинсы покрылись пятнами пота. Ему казалось, что от разгоряченного тела исходит пар, хотя он не был в этом уверен.

— Вы не очень-то спешили, — с недоброй улыбкой сказала Электра.

— А где… остальные? — Джейсон сморгнул с глаз пот и посмотрел на небо. Солнца не было видно.

— Вы хотите знать, почему это было сделано?

— Простите?

— Я укажу вам путь.

— Что?

— Мы готовы! — выкрикнула Электра.

За закрытыми металлическими дверями террариума что-то принялось стучать и биться о стены, потолок и пол. Судя по звукам, оно обладало внушительным весом и размерами. Затем обитатель издал звук, будто провели метлой по песку. Металлические двери задрожали.

Повернувшись к скамейке, на которой сидела Электра, Джейсон едва не упал, но, когда девушка встала и задрала до талии подол узкой юбки, замер как вкопанный. Жест, который в других обстоятельствах мог бы стать шокирующим, хотя и возбуждающим, теперь казался Джейсону грубым и неприятным. Сквозь прозрачные черные трусики Электры проглядывал безволосый лобок. Сильные, обтянутые нейлоном ноги поблескивали.

— Чтобы пойти с остальными, мы должны уподобиться зверям. Быстро. Сделай это быстро, — сказала она и откинула голову назад, будто уже пребывая в экстазе или в припадке.

Несмотря на испытываемое отвращение, пенис у Джейсона стал набухать, разматываясь, словно бесчувственный питон, движимый лишь обонянием и инстинктом.

Девушка предлагала себя, но ему или чему-то другому, он не понимал. Видя, как нетерпеливо она ждет появления того, что извивалось, корчилось и билось о металлические двери террариума, Джейсон захныкал, как ребенок. Электра стонала, то ли от страха, то ли от возбуждения, то ли от того и другого.

Склоны холма взорвались гвалтом звериных визгов, мычания и рева, будто вольеры снова заполнились обитателями, предвкушавшими запоздалую кормежку. Деревья, окружающие усыпанную листвой площадку для пикника, пришли в движение, как древние воины, потрясающие оружием перед битвой. Жар невидимого солнца еще сильнее ударил в непокрытую голову Джейсона, заставив мысли вскипеть от паники и ужаса.

— Ну, давай же. Впусти его в свое сердце. В свое сердце, — сказала Электра, откидываясь на стол для пикника и раздвигая ноги.

Джейсон бросился к устью тропы, предположительно уводящей вниз с вершины холма.

Из-за закрытого ставнями окошка заброшенного ресторана, через которое раньше торговали мороженым, раздался пронзительный голос, принадлежащий гораздо более старой женщине:

— Возляг же с маленьким черным агнцем!

Джейсон попытался посмотреть в том направлении, но потерял равновесие и упал, поранив колени и руки. Боль отрезвила его, заставив подняться на ноги.

Двойные двери террариума были выбиты изнутри. Их нижние края жутко заскрипели по асфальту. Горячий смрад гнилого мяса и хитина окутал вершину, подобно ядовитому газу.

Две болезненно худые женщины в запыленных черных одеяниях появились из проема и, пошатываясь, зашагали по тротуару. При этом они били себя по головам, словно пытаясь избавиться от сокрытых в них ужасов.

Электра приподняла лобок еще выше, словно жаждая проникновения.

Две изможденные призрачные женщины упали на колени и заплакали. Между ними метнулась толстая черная фигура.

Выскочив из террариума на дневной свет, она развернулась подобно жуткому языку. Туловище толщиной с канализационную трубу тяжело шлепнулось на грязную землю. Голова существа, обмотанная грязными болтающимися, красными по краям бинтами ударилась об асфальт рядом с Электрой. Черная кожа была такой же бугорчатой, как у мертвого левиафана, найденного на пляже во время отлива.

Джейсон бросился прочь.

Позади него или где-то в горячих облаках, низко висящих над землей, заскрежетал огромный турникет. Прикусив язык, Джейсон скинул с себя ботинки.

На полпути к подножию холма он перелез через стену зловонного загона, некогда предназначавшегося для бурых медведей, и, убежав в самый его конец, забился вглубь открытой клетки. Ее обитатель, наполовину погребенный под опавшими листьями, казалось, был напуган еще сильнее, чем сам Джейсон.

Перевод: Андрей Локтионов

Тиканье на втором этаже стало гораздо громче. Вскоре я услышал, как наверху расхаживает Луи. Доски пола стонали, когда она неуклюже перемещалась там, где все тонуло во мраке из-за штор, не открывавшихся уже неделю. Наверное, она появилась у нас в спальне и, шатаясь, проковыляла в коридор, по которому двигалась, перебирая по стенам тощими руками. Я не видел Луи шесть дней, но легко представлял себе ее вид и настроение. Жилистая шея, пронзительные серые глаза, рот с уже загнутыми книзу уголками и губы, дрожащие от невзгод, возродившихся в тот самый миг, когда она вернулась. Но еще мне было интересно, накрашены ли у нее глаза и ногти. У нее красивые ресницы. Я подошел к подножию лестницы и посмотрел вверх.

Даже на неосвещенных стенах лестничного пролета сновала длинная, колючая тень ее кривляющейся фигуры. Самой Луи видно не было, зато воздух метался так же неистово, как и сама тень. И я знал, что она уже бьет себя ладонями по щекам, а затем вскидывает руки вверх над взъерошенной седой головой. Как и ожидалось, пробудилась она уже в ярости.

Раздалось бормотание, слишком тихое, чтобы я мог расслышать все, что она говорит. Но голос был резкий, слова вылетали со свистом, почти как плевки. Так что я мог лишь предположить, что проснулась она с мыслями обо мне. «Я тебе говорила… сколько раз!.. А ты не слушал… Бога ради… да что с тобой такое?.. зачем нужно было быть таким упрямым?.. постоянно… тебе говорила… снова и снова…»

Я надеялся, что она проснется в лучшем настроении. Прибирался в доме больше двух дней, тщательно, но так, чтобы успеть к следующему ее появлению. Даже стены и потолки помыл, всю мебель передвинул. Протирал, подметал и пылесосил. Не приносил в дом никакой еды, кроме буханок дешевого белого хлеба, яиц, простых галет и всяких ингредиентов для выпечки, которыми так и не воспользовался. Отпарил и отмыл все кипятком, убрал все развлечения, кроме телевизора, который ее забавлял, и маленького керамического радио на кухне, ведь то с 1983 года не принимало ничего кроме «Радио Два». Наконец, стер со снятого нами дома внешние признаки радости, равно как и все, что ее не интересовало, и то, что осталось от меня самого и о чем я постепенно забывал.

Последнюю стопку книг, представлявших для меня интерес — все красочное и порожденное воображением, позволившее мне пережить этот огромный отрезок времени, то, что жгло грудь и внутренности, как если бы тело прижималось к горячей батарее, — вчера я, наконец, убрал с полки и сдал в благотворительные лавки на побережье. Теперь оставались лишь древние рисунки для вышивок, пособия по садоводству, редкие энциклопедии по выпечке, религиозные памфлеты, старые социалистические воззвания, полностью устаревшие версии имперской истории и подобное неудобоваримое чтиво. Выцветшие корешки, плотная бумага, пахнущая непроветренными комнатами. Покрытые лепрозными пятнами, вызывающие мигрень напоминания. О чем? О ее времени? Хоть Луи никогда и не смотрела на них, я вполне уверен, что эти книги не имели ко мне никакого отношения.

Удалившись от лестницы, я подошел к окну в гостиной. Впервые за неделю распахнул шторы. Без какого-либо интереса посмотрел на искусственный ирис в зеленой стеклянной вазе, чтобы отвлечь внимание от небольшого квадратного садика. С того момента, как раздалось тиканье, появились и другие, и мне не хотелось смотреть на них. Одного взгляда во двор было достаточно, чтобы убедиться в присутствии основательно прогнившей коричневатой змеи. Той, что все еще извивалась, поблескивая своим бледным брюшком, на лужайке под бельевой веревкой. Две деревянные птицы со свирепыми глазами клевали ее. В стоящем рядом со мной серванте маленькие фигурки черных воинов, купленные нами в благотворительной лавке, принялись колотить своими деревянными ручками по кожаным барабанчикам.

На террасе, внутри старой конуры, уже много лет не видевшей собаки, я мельком заметил бледную спину молодой женщины. Я знал, что это та девушка, чье лицо в очках видел на газетной полосе с броским заголовком над картинкой унылого мокрого поля возле дороги. На прошлой неделе обратил внимание на нее из окна автобуса и быстро отвернулся, сделав вид, что заинтересовался пластиковым баннером, натянутым над входом в паб. Но было слишком поздно, поскольку Луи сидела рядом и заметила мой искоса брошенный взгляд. Она сердито сорвала обертку с цилиндрика ментоловых конфет, и я понял, что девушке на обочине дороги грозит большая беда.

«Я все видела», — коротко сказала Луи, даже не повернув головы.

Я хотел было спросить: «Что именно?», только это ни к чему хорошему не привело бы. Слова раскаяния застряли у меня в горле, будто я проглотил большую картофелину. Но теперь знал, что девушку задушили ее же собственными колготками цвета слоновой кости и засунули в собачью конуру у нас в саду. Наверное, этот случай и стал причиной расстройства Луи, а также вынудил ее уйти от меня на целую неделю.

Но сейчас она спускалась по лестнице, издавая звук, будто большая кошка откашливает шерсть, поскольку ей не терпелось расквитаться со мной за все обиды, накопившиеся со времени ее последнего визита.

Тиканье заполнило гостиную, проникнув в уши и вызвав запах линолеумного пола в детском саду, куда я ходил в семидесятые. Я вспомнил, как регулировщица уличного движения улыбалась, когда я переходил дорогу с кожаным ранцем, хлопавшим меня по боку. Увидел лица четырех детей, о которых не думал десятилетиями. На мгновение вспомнил все их имена, и тут же снова забыл.

В оконном стекле отразился высокий, тонкий силуэт Луи со всклоченной головой, качающейся из стороны в сторону, когда она вошла в гостиную. Увидев меня, Луи замерла и, задыхаясь от отвращения, произнесла измученным голосом: «Ты». Затем стремительно вбежала, разразившись гневом у меня за спиной.

Я вздрогнул.

В кафе на пирсе я разрезал пополам маленькое песочное пирожное — таким кусочком не наелся бы даже ребенок. Осторожно положил половинку на блюдце перед Луи. Одно веко дрогнуло, словно в знак признательности, но больше из-за неудовольствия, будто я пытаюсь задобрить ее и вызвать чувство благодарности. В глазах Луи по-прежнему виднелись отчужденность, гнев и болезненное отвращение. Чувствуя себя скованно и неуютно, я продолжал возиться с чайной посудой.

Мы были единственными посетителями. Море за окнами переливалось серостью, ветер трепал флажки и полиэтиленовые чехлы на простаивавших аттракционных электромобилях. В наших чашках был налит жидкий несладкий чай. К своему я даже не притронулся.

Тиканье в ее виниловой розовой сумочке почти стихло, стало не таким назойливым. Но меня отвлекло нечто большое и темное в воде, далеко внизу под пирсом, возможно тень от облака. Казалось, оно плыло под водой, потом исчезло под пирсом, и на мгновение я почувствовал запах соленого мокрого дерева и услышал плеск вязких волн об опоры.

Последовал короткий приступ головокружения, и я вспомнил рождественскую елку на красно-зеленом ковре, напоминавшем мне хамелеонов, кружевную скатерть на кофейном столике с заостренными ножками, похожими на «плавники» старых американских машин, деревянную чашу с орехами и изюмом, бокал шерри, длинные голени приходящей няни в прозрачных темных колготках, влажно блестевших в свете газового камина. От них я не мог оторвать глаз даже тогда, хотя мне было года четыре. Я попробовал сделать из блестящих ног няни мост, под которым проезжали бы мои машинки, чтобы поближе придвинуться к ним лицом. Их бледную кожу покрывали веснушки. Вблизи они пахли ящиком комода с женским бельем, а материал, из которого были изготовлены колготки, казался множеством маленьких квадратиков, которые превращались в гладкую вторую кожу, стоило мне лишь снова отодвинуться. Сперва одно, потом другое. Как же по-разному можно все видеть! То одна кожа, то другая. От этого мне становилось даже неловко.

Сидя за столиком кафе, напротив меня, Луи улыбалась, а глаза у нее блестели от удовольствия. «Ты никогда не поумнеешь», — сказала она, и я понял, что ей хочется крепко мне врезать. От сквозняка, залетавшего под дверь с продуваемого ветром пирса, меня пробирала дрожь, а из-за вздувшихся вен мои стариковские руки выглядели синеватыми на пластиковой поверхности стола.

Накрутив легкий шарф вокруг головы, Луи дала понять, что собирается уходить. Когда она поднималась, на очки ей попал свет длинной флуоресцентной лампы — мерцающий огонь поверх колючего льда.

Ни возле кафе, ни на пирсе, ни на травяной площадке за набережной никого не было, и Луи со всей силы ударила мне по лицу кулаком. Ошеломленный, я прислонился к закрытому киоску с мороженым. Рот наполнился кровью.

Минут десять я тащился за ней дуясь, потом пошел рядом, и мы стали бродить взад-вперед по почти пустым улицам города, заглядывая в витрины магазинов. Купили несколько открыток к Рождеству и фунт картошки, которую позже сварили и съели с безвкусной рыбой и консервированной морковью. В магазине «Все за фунт» взяли коробочку шотландского песочного печенья. В одной благотворительной лавке Луи приобрела, не меряя, юбку в обтяжку и две атласных блузки. «Понятия не имею, когда снова смогу носить что-нибудь приличное».

Проходя мимо магазина электротоваров, я увидел на двух телеэкранах лицо девушки. В местных новостях тоже показывали симпатичную девушку в очках в черной оправе, которая больше недели назад так и не добралась до работы. Это была девушка из собачьей конуры.

— Так вот что тебе нравится? — прошипела сквозь зубы стоявшая рядом Луи. — Так вот что у тебя на уме?

Ускорив шаг и наклонив голову, она пошла впереди меня — и так до самой машины, в дороге тоже не проронила ни слова. Дома уселась смотреть какую-то телевикторину, которую я не видел с семидесятых. Ее не могло быть в программе, и она вряд ли хранилась у «АйТиВи» в записи, но Луи захотела ее посмотреть, поэтому шоу и появилось на экране.

Я понимал, что мой вид ей невыносим и она не хотела, чтобы я смотрел телевизор вместе с ней. Поэтому разделся, ушел и лег в корзину под кухонным столом. Попытался вспомнить, была ли у нас когда-нибудь собака, или это мои зубы оставили следы на резиновой косточке.

Час спустя, после того как я улегся, свернувшись клубком, из гостиной донесся крик Луи. Думаю, она взяла телефон и набрала номер, который помнила уже многие годы, если не десятилетия. «Мистер Прайс на месте? Что значит, я набрала неверный номер? Позовите его немедленно!» Бог знает, что подумали об этом звонке на том конце линии. Я просто лежал, не шевелясь и плотно зажмурившись, пока она не повесила трубку и не принялась рыдать.

На кухне, среди смутных запахов лимонного дезинфектанта, собачьей подстилки и газа из плиты, убаюкивающе раздавалось тиканье.

Луи собирала пазл из тысячи кусочков, тот, что с рисунком мельницы у пруда. Она разложила его на карточном столике, протянув под ним ноги. Я сидел перед ней, голый, и молчал. Пальцы ее ног находились всего в нескольких дюймах от моих колен, и я не смел придвинуться ближе. На ней были черный бюстгальтер, нейлоновая комбинация и очень тонкие колготки. Луи то и дело суетливо потирала ногой об ногу, ногти на пальцах были покрашены красным лаком. Она сняла бигуди, и ее серебристые волосы поблескивали в свете рождественской гирлянды. Для век она выбрала розовые тени, которые придавали ее холодным, стального цвета глазам победоносную привлекательность. Когда она пользовалась макияжем, то выглядела моложе. Тонкий золотой браслет обвивал хрупкое запястье, а часы на металлическом ремешке тихо тикали. Циферблат был до того мал, что я не мог разглядеть, который час. «Полночь уже минула», — подумал я.

Пока Луи собирала пазл, она заговорила со мной лишь раз, тихим твердым голосом.

— Если тронешь, тебе кранты.

Мои вялые руки снова упали на пол. Все тело ныло от долгого неподвижного сидения.

Она же по большей части оставалась спокойной и безучастной все то время, что ушло у нее на завершение головоломки, так что в памяти у меня почти ничего не осталось. Запоминаю я что-то, лишь когда она заводится, и забываю об этом, когда успокаивается. Когда она в ярости, моя память переполняется.

Луи начала пить шерри из высокого бокала и отпускать нелестные замечания по поводу наших отношений. Вроде таких: «Не знаю, о чем я тогда думала? А теперь влипла. Ха! Посмотрите на меня, ха! Какой уж тут „Ритц“! Одни обещания. С тем парнишкой-американцем мне было б куда лучше. С тем, с которым ты дружил…»

Заводясь все сильнее, она принялась расхаживать по гостиной взад-вперед. Такая высокая, худая, внутренние поверхности бедер с мягким шелестом соприкасались при ходьбе. Я чувствовал запах ее губной помады, духов и лака для волос, который обычно возбуждал меня, особенно когда ее настроение становилось вздорным и капризным. А уловив уксусный запах злобы, начал вспоминать… По-моему… это была посылка, которая прибыла в комнатушку, где я жил несколько лет назад. Да, раньше я уже вспоминал об этом, и по-моему не раз.

Толстый конверт был адресован какому-то врачу, однако спереди кто-то написал: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ ПОЛУЧАТЕЛЬ БОЛЬШЕ НЕ ПРОЖИВАЕТ», и ниже добавил мой адрес. Только письмо не было отправлено мне или кому-то конкретно, вместо этого над моим почтовым адресом было написано: «Вам», далее: «Мужчине» и «Ему». Не было никаких данных отправителя, поэтому я вскрыл пакет. А в нем оказались старые часы, женские наручные часики на тонком поцарапанном браслете, пахнувшие духами, и так сильно, что, когда я взял их в руку, мне сразу представились хрупкие белые запястья. В вате обнаружился рекламный листок-многотиражка, расписывавший прелести некой «литературной прогулки», проводимой организацией под названием «Движение».

Я отправился по адресу, но, наверное, лишь для того, чтобы вернуть часики отправителю. То была воскресная тематическая прогулка: нечто, связанное с тремя жуткими картинами в крохотной церквушке. Триптих представлял собой изображения старого уродливого комода. Существовала некая связь между ним и местным поэтом, сошедшим с ума. По-моему, так. Я был уверен, что после утомительного променада в общественном центре участников ждали напитки. Расспросил членов группы, пытаясь выяснить, чьи это часики. Все отвечали: «Спросите Луи. Похоже, у нее были такие». Или: «Поговорите с Луи. Это ее». И даже так: «Луи, она ищет. Определенно».

В конце концов я вычислил эту Луи и подошел к ней, поговорил, сделал ей комплимент за потрясающий макияж век. Выглядела она настороженной, но похвалу оценила с помощью кивка и натянутой улыбки, не коснувшейся ее глаз.

«Вы, — сказала она, — из того дома, где живут бомжи? Я видела, как туда заходил один парень, и сперва приняла вас за него». Затем взяла у меня часы и покорно вздохнула: «Ну да ладно», будто принимая приглашение. «По крайней мере, вы их вернули. Только, боюсь, это будет не то, о чем вы думаете». Помню, тогда я смутился.

В тот день я не мог удержаться, любовался красивыми руками Луи и представлял ее в одних лишь узких кожаных сапогах, которые были на ней во время прогулки. Поэтому обрадовался, что часы оказались связаны с этой женщиной. Думаю, от моих знаков внимания она чувствовала себя особенной, но при этом они также раздражали ее, будто я был каким-то надоедалой. Я не знал, сколько ей лет, но она явно старалась выглядеть старше в сером пальто, с шарфом на голове и в трапециевидной твидовой юбке.

С первой же встречи она вызвала у меня неловкость, но также интерес и возбуждение. А в то время я был одинок и не мог выбросить эту холодную, неприветливую женщину из головы. Поэтому снова направился в общественный центр, зная, что там ежемесячно собирается странная группа людей, называющаяся «Движение».

Это неказистое, простое и гнетущее здание являлось штабом их организации, а его стены покрывали детские рисунки. Когда я пришел туда во второй раз, красные пластиковые стулья были расставлены рядами. Там стоял большой серебристый кипятильник для чая, а на бумажной тарелке лежало разное печенье. Я нервничал, поскольку никого не знал, а те, кто могли помнить меня по прогулке, казалось, не особо желали общаться.

На сцене должно было что-то произойти, и я сидел в ряду позади Луи. На ней было серое пальто, которое она не стала снимать в помещении. Голову она вновь повязала шарфом, глаза скрывали очки с красноватыми стеклами, на ногах — те же сапоги, а сама она не проявляла ко мне никакого интереса. Даже после того, как я вернул часы и она предложила заключить что-то вроде загадочного соглашения, что мы и сделали. Я подозревал, что она неуравновешенная, но тогда мне было ужасно одиноко. Все это приводило меня в замешательство, но моему недоумению было суждено лишь нарастать.

Словно воспроизводя образ с одной из тех жутких картин, которые я увидел на литературной прогулке и которые довели местного поэта до сумасшествия, в стоявшем на низкой сцене кресле неподвижно сидела пожилая женщина. Она была закутана в черное, лицо скрывала вуаль. На ее ноге красовался большой деревянный сапог. Рядом с креслом стоял драпированный комод размером со шкаф для одежды, только глубже. Такими еще пользовались недорогие фокусники. По другую сторону от женщины находился какой-то навигационный прибор, предположительно морской. Он был из меди и имел спереди нечто похожее на циферблат. Изнутри доносилось громкое тиканье.

На сцену вышла еще одна женщина, с вьющимися черными волосами, полная и одетая как маленькая девочка. По-моему, на ней были красные туфли на очень высоком каблуке. Когда женщина в красных туфлях стала читать из книжки стихи, мне стало неловко и захотелось уйти. Просто встать и быстро покинуть зал. Но из страха привлечь к себе внимание я все медлил, царапая по полу ножками стула, в то время как все остальные зрители пришли в восторг от происходящего на сцене.

После декламации женщина, одетая как маленькая девочка, удалилась за кулисы, и зал погрузился в темноту, остались гореть лишь два красных сценических светильника.

Внутри комода что-то заквакало. Звук вызвал у меня образ лягушки-быка. Наверное, это была запись — так я тогда подумал. Тиканье из медного прибора становилось все громче и громче. Некоторые люди повскакивали с мест и принялись кричать на ящик. Я был в ужасе, мне стало стыдно за кричавших и очень неловко. В конце концов я запаниковал и направился к выходу.

Луи обернулась и сказала: «Сядьте на место!» Впервые за весь вечер она обратила на меня внимание. Я вернулся, хотя не понимал, почему подчинился ей. Другие, сидевшие рядом со мной в зале, выжидающе поглядывали на меня. Я пожал плечами, откашлялся и спросил:

— Что?

Луи сказала:

— Не «что», а «кто» и «когда».

Я ничего не понимал.

Сидевшая на сцене пожилая женщина с фальшивой ногой впервые заговорила.

— Один может подойти, — произнесла она хрупким голосом, усиленным старыми пластиковыми динамиками, установленными над сценой.

Отбросив стулья, некоторые из которых даже опрокинулись, к сцене бросились, неприлично толкаясь, как минимум четыре зрительницы. Все они держали над головой карманные часы. Первой до сцены добралась Луи. Судя по напряженной позе, она была охвачена детским восторгом и выжидающе смотрела на пожилую женщину.

Закрытая вуалью голова старухи кивнула, и Луи поднялась по ступеням на сцену. Встав на четвереньки и опустив голову, заползла в драпированный комод. Пока она забиралась внутрь, сидящая в кресле старуха, то ли хихикая, то ли хныча, довольно безжалостно молотила ее своей клюкой по спине, ягодицам и ногам.

Огни на сцене погасли или перегорели, и собравшиеся, оказавшись в темноте, замолчали. Я слышал лишь громкое тиканье часов, а потом со сцены донесся влажный хруст, похожий на звук раскалывающегося арбуза.

— Время вышло, — объявил усиленный динамиками голос старухи.

Огни зажглись, и люди в зале стали тихо переговариваться. Луи я не видел и гадал, сидит ли она все еще в комоде. Но уже достаточно насмотрелся бессмысленного и неприятного обычая или ритуала, связанного с теми картинами и каким-то более глубоким, непонятным мне вероучением, и спешно ушел. Никто не пытался меня остановить.

По-моему… все было именно так. А возможно, мне все приснилось. Не знаю, могу ли доверять тому, что появляется из моей памяти. Но уверен, что уже представлял себе этот эпизод раньше, в другой вечер, похожий на этот, когда Луи оплакивала наше совместное проживание. Возможно, воспоминание относится к прошлому месяцу? Не знаю, но видение кажется мне очень знакомым.

Луи стала звонить мне после того вечера, когда залезла в комод на сцене общественного центра. В разговорах по телефону она сыпала оскорблениями. Помню, как я стоял у общего телефона в коридоре здания, где снимал комнату. Голос у нее звучал так, будто ей приходилось орать через расстояние в несколько миль, да еще преодолевать вой ветра. После этого я попросил других жильцов говорить всем звонящим, что меня нет дома, и вскоре звонки прекратились.

Сразу после моего контакта с Луи и «Движением» я познакомился с одной… да, очень милой рыжеволосой женщиной. Но общался с ней недолго, потому что ее убили. Ее задушили, а труп бросили в мусорный контейнер.

Вскоре после этого Луи заявилась ко мне лично.

По-моему…

Да, вскоре состоялась короткая церемония в подсобке благотворительной лавки. Помню, мой костюм был маловат для меня. От него пахло чужим потом. Я стоял на коленях перед кучей старой одежды, которую нужно было разобрать, а Луи стояла рядом, в деловом костюме и своих восхитительных сапогах, с потрясающим макияжем на глазах, а ее серебристые волосы были завиты.

Нас поставили перед деревянным комодом, который я видел в общественном центре и на странных картинах в часовне во время литературной прогулки. Из ящика раздавались какие-то хрипы, будто там сидели астматики. Мы слышали их из-за пурпурной драпировки.

Один мужчина — думаю, он работал в городе почтальоном — держал у меня под подбородком портновские ножницы, чтобы я непременно произнес те слова, которые меня просили. Только ножницы оказались не нужны, поскольку, каким бы коротким ни был период моего ухаживания, к тому моменту я настолько привязался к Луи, что находился вне себя от возбуждения всякий раз, когда видел ее. На свадебной церемонии в благотворительной лавке, пока все мы декламировали стихи сошедшего с ума поэта, Луи держала над головой дамские наручные часики, которые очень громко тикали и когда-то были посланы по моему адресу, хотя и предназначались кому-то другому.

Мы поженились.

Луи вручили аляповатый букет из искусственных цветов, а мне досталась длинная деревянная линейка, сломанная об мои плечи. Боль понемногу стихала.

Был еще и свадебный завтрак, с детским шампанским, сырными шариками, лососевыми сэндвичами, кочанным латуком и сосисками в тесте. А еще было много секса в брачную ночь, какого я никогда не мог себе представить. По крайней мере, я думаю, что это был секс, хотя помню лишь много криков в темноте вокруг кровати, и еще кто-то кашлял и икал в перерывах между бычьим мычанием. Помню, меня жестоко избили ремнем свидетели, которые тоже находились в гостиничном номере, снятом по такому случаю.

Или это было Рождество?

Не уверен, что с тех пор она позволяла мне прикасаться к ней. Хотя у себя наверху не отказывала себе в удовольствиях с тем, что, как могу лишь предположить, находилось внутри ящика, присутствовавшего в общественном центре и на нашей свадьбе. Может, я ей и супруг, но, думаю, браком она сочеталась с кем-то другим, чей хриплый лай перемежался с ее криками удовольствия, мычанием и, наконец, рыданиями.

Раньше измены огорчали меня, и я плакал в собачьей корзине внизу, но со временем привыкаешь к чему угодно.

В четверг Луи убила еще одну молодую женщину, на этот раз кирпичом, и я понял, что нам снова придется переехать.

Ссора вылилась в ожесточенную потасовку за пляжными домиками. А все из-за того, что я поздоровался с привлекательной женщиной, выгуливавшей собачек возле нашего пикника на одеяле. Луи набросилась и на собачек, а мне пришлось отвернуться в сторону моря, когда она догнала спаниеля.

Когда стемнело, я повел Луи домой, закутав ее в одеяло для пикника и держась в тени деревьев. Дрожащая, покрытая спереди пятнами, она всю дорогу разговаривала сама с собой, а весь следующий день ей пришлось пролежать с маской на лице. Случившееся вызревало не один день — Луи ненавидела молодых женщин.

Пока она поправлялась, я в одиночестве смотрел телетекст — оказывается, этот канал все еще есть в телевизоре — и думал о том, куда нам дальше податься.

Когда два дня спустя Луи спустилась вниз, глаза у нее были густо накрашены, а ноги обуты в блестящие сапоги. Со мной она была мила, но я сохранял сдержанность. Никак не мог выбросить из головы визг испуганной собачки на пляже и последовавший за ним влажный хруст, будто раскололся кокос.

— Опять придется переезжать. Уже две в одном месте, — устало произнес я.

— Мне этот дом никогда не нравился, — сказала она в ответ.

Обеими руками успокаивающе закутала меня в толстое банное полотенце, поцеловала, а затем плюнула в лицо.

Три последующие недели я ее не видел. К тому времени отыскал дом с террасой в двухстах милях от того места, где Луи убила двух прелестных девушек. И на новом месте начал надеяться, что она никогда больше не вернется ко мне. Знаю, что ждать этого — дело напрасное и бесполезное, поскольку, прежде чем исчезнуть с побережья, Луи так медленно и дразняще заводила свои золотые часики, глядя мне прямо в глаза, что моим надеждам на расставание суждено было остаться мечтами. Разорвать с Луи можно было единственным способом: склониться над раковиной умывальника, подставив горло под ее портновские ножницы и мастурбируя при этом. Именно так она избавилась от последних двух своих мужей: какого-то художника из Сохо в шестидесятых и хирурга, с которым прожила много лет. Либо быстрый развод с помощью ножниц над старой керамической раковиной, либо меня зарежут в благотворительной лавке во время одного из воскресных собраний. Ни один из вариантов меня не устраивал.

В новом городе имеются признаки «Движения». Его члены входят в две конкурирующие организации: В «Общество перелетных птиц», которое собирается над магазином легальных наркотиков, работающим лишь по средам, и в «Группу по изучению творчества М. Л. Хаззарда», которая проводит встречи в старой методистской церкви. Никто, будучи в здравом уме, не пожелал бы связываться ни с одной из этих групп, и подозреваю, их будут сотрясать расколы, пока они вовсе не исчезнут. Впрочем, состоялось несколько свадеб, и в городе уже слишком много молодых людей числятся пропавшими без вести. Но я надеялся, что сближение других людей с верованием Луи успокоит ее или отвлечет.

В конце концов она появилась в гостевой спальне нового дома — голая, если не считать золотых часиков, и пощипывающая свои тощие руки. Мне потребовалось несколько часов, чтобы с помощью горячей ванны и множества чашек слабого чая привести ее в чувство и сделать так, чтобы тиканье замедлилось и стало тише, а от змей с собачьими мордами остались лишь грязные пятна на ковре. Я видел, как она измучилась, пока была вдали от меня, и, появившись здесь, просто хотела сделать себе больно. Однако через несколько дней я вернул ей облик той Луи, какой мы ее помнили. И она начала понемногу пользоваться губной помадой, причесываться и носить нижнее белье под домашним халатом.

В конце концов мы выбрались на прогулку. Сперва дошли лишь до конца дороги, затем до местных магазинчиков, чтобы купить ей новую одежду. Потом добрались до набережной, где съели по детской порции ванильного мороженого и посидели на лавочках, вглядываясь в туманный серый горизонт. Не успели дойти до моря, как какой-то пьяный бродяга сделал Луи грязное предложение, испугав ее. А потом другой юноша в заляпанном спортивном костюме ехал за нами полмили на велосипеде, пытаясь схватить Луи сзади за волосы.

Тогда она сбежала от меня во второй раз, пока я скармливал двухпенсовые монетки игровому автомату, хотел выиграть коробок спичек и пачку сигарет, завернутую в пятифунтовую банкноту. В поисках ее я обегал весь пирс и берег, а нашел, лишь услышав звук из общественного туалета, будто кто-то прыгает в луже. А потом увидел возле туалета велосипед.

Она заманила парня, хватавшего ее за волосы на набережной, в женский туалет и расправилась с ним в последней кабинке. Когда я зашел, чтобы вытащить ее оттуда, от лица парня уже почти ничего не осталось, а кожа на макушке была содрана, как корка пирога. Приведя Луи домой, я увидел, что все ее колготки порваны, а лучшие сапоги пришлось выбросить в мусорный контейнер.

После этого случая нас пришли навестить два человека из «Движения». Они просили меня не беспокоиться, поскольку подобное происшествие вряд ли будет расследоваться, и к тому же полиция уже выдвинула обвинение двум мужчинам. Очевидно, потерпевший постоянно якшался с обвиняемыми, и у них уже была судимость за приставание к людям на улице. А еще визитеры из «Движения» позвали нас быть свидетелями на свадьбе. Это приглашение я воспринял с ужасом, несмотря на ненасытное желание снова увидеть Луи в роскошном наряде.

Свадьба проходила на складе домика «Морских скаутов», где пахло трюмом и где через считаные минуты Луи познакомилась с каким-то лысым толстяком, который почти все время плотоядно пялился на нее, а на меня бросал насмешливые взгляды. Она опять старалась потерять меня в толпе, и, хотя там было полно народу, желающего постегать жениха кожаными ремнями, я не сводил с нее глаз. На свадебном завтраке заметил, как толстяк угощает ее чипсами, которые обычно идут с пакетиком соли в упаковке. Он не был женат и не состоял в «Движении», поэтому я был шокирован тем фактом, что на подобное мероприятие пустили одинокого мужчину. В какой-то момент, выпав из поля зрения Луи, я даже заметил, как она сунула толстяку номер нашего телефона. Всем остальным женщинам было жаль меня.

После свадьбы в домике «Морских скаутов» я почти не узнавал Луи. Целыми днями она пребывала в приподнятом настроении, а меня будто не замечала. А затем, наконец обратив на меня внимание, разозлилась, поскольку я явно мешал ей воспользоваться очередной возможностью.

Толстяк даже подошел ко мне на улице, когда я вышел за покупками, и заговорил со мной. Сказал, что мне лучше оставить Луи в покое, поскольку наши отношения уже умерли, а он намерен жениться на ней через несколько недель.

— Вы так считаете? — спросил я, а он влепил мне пощечину.

После инцидента с толстяком я три дня просидел, скорчившись, под кухонным столом. Затем вылез и облачился в одежду Луи, отчего у меня закружилась голова. Когда я наложил себе на веки тени, колени едва не подкосились. Но мне все равно удалось выйти из дома с утра пораньше и нанести визит толстяку. Луи выбежала за мной на улицу, крича: «Не трогай его! Не трогай моего Ричи!» Когда соседи начали выглядывать из окон, она, рыдая, вернулась в дом.

Отлично понимая, что Луи запрещено пытаться заводить знакомство с новым партнером без моего согласия на развод, Ричи не смог удержаться от флирта с ней. Увидев в глазок мое загримированное лицо, он решил, что я — это Луи. Перед тем как открыть дверь, он немного замешкался. Затем появился в дверном проеме, улыбаясь, с выпирающим из халата пузом. Я резко вонзил ему в этот пузырь с кишками острые ножницы. У него не было даже возможности закрыться своими волосатыми ручищами, и ножницы вошли глубоко в живот.

Простофилям у нас в «Движении» не место. Это все знают. Позже я выяснил, что ему позволили прийти на мероприятие, поскольку женщина из «Общества перелетных птиц», та, которая в помещении никогда не снимала дождевик с поднятым капюшоном, положила глаз на Ричи и считала, что это ее шанс. Она тоже ушла в мир иной с разницей всего в неделю, хотя я, наверное, сэкономил ей пару десятилетий скорби. Позже за то, что я разделался с Ричи, она даже прислала мне пачку печенья и открытку с гоночной машиной, предназначавшуюся какому-то девятилетнему мальчику.

Как бы то ни было, я гнал Ричи до самого конца прихожей, прошивая его, словно швейная машинка, и заставляя блеять, как овца. Я надел резиновые перчатки для мытья посуды, поскольку понимал, что пластиковые ручки ножниц будут скользить в руках. Воткнул-вытащил, воткнул-вытащил, воткнул-вытащил! А когда он замедлился, сполз по стене прихожей и ввалился в свою скромную гостиную, я всадил ножницы ему глубоко в шею. Затем закрыл за ним дверь и стал ждать, пока он не перестанет кашлять и хрипеть.

Это был тяжелый, вонючий мерзавец, со спиной, заросшей черной козьей щетиной, и с широким, мясистым, некогда ухмылявшимся лицом. Мне пришлось разделать его на части, чтобы вынести из квартиры. Невероятно, но, когда я расчленял в ванной эту тушу, он ожил на мгновение, чем напугал меня до полусмерти. Впрочем, прожил он недолго, и я закончил все с помощью садового секатора, который оказался хорош для разделки мяса. Нашел его на кухне под раковиной.

Мне потребовалось сделать три ходки. Первую — в старый зоопарк, который давно уже нужно было закрыть, где я выбросил куски в заросший вольер для казуаров (там обитали три птицы). Вторую — к сливной трубе, возле которой дрались чайки. И третью — к домику «Морских скаутов». Туда я отнес голову, похоронил ее рядом с военным мемориалом, чтобы Ричи всегда мог видеть место, где все началось.

Вернувшись домой, я запер Луи на чердаке, поснимал детекторы дыма и, открыв окна, сжег в кухонной раковине всю ее одежду, кроме пары лучших выходных колготок. Прошелся по дому, собирая все ее вещи, и то, что не выбросил в мусорные баки, отдал в благотворительную лавку.

Прежде чем оставить Луи, рычавшую, как дикая кошка, наверху среди наших старых рождественских украшений, я сказал, что, возможно, увижу ее в нашем новом доме, когда найду его. Спустившись вниз по лестнице, надел на руку ее часики и прислушался к их быстрому тиканью. Они стучали, как сердце, готовое разорваться. Стоявшие в серванте маленькие черные воины принялись бить своими деревянными ручками в кожаные барабаны.

Когда я выходил из дома с всего одним чемоданом, Луи продолжала царапать ногтями фанерный люк чердака.

Перевод: Андрей Локтионов

Стены из воды, тягучей как лава, черной как уголь, толкают грузовой корабль вверх по склонам, через пенящиеся пики, и с силой швыряют вниз. Судно неуклюже рассекает гигантские катящиеся волны, оставляя за собой завораживающие галактики из пузырьков воздуха. Эти временные вселенные появляются ненадолго в бескрайней ониксовой воде и, сформировавшись, затягиваются под корпус или с шипением приносятся в жертву холодному ночному воздуху.

Огромное стальное судно все рвется вперед. Будто выпивший бродяга, шатаясь, поднимается с колен, прежде чем опять свалиться в грязную канаву. У не знающего покоя корабля нет иного выбора, кроме как снова и снова бросаться на очередную гигантскую волну.

Освещенные иллюминаторы и квадратные окна утешающе светят посреди темного ревущего океана, простирающегося в бесконечность. Но не только каютные огни напоминают о теплом, гостеприимном доме в зимнюю ночь. В кормовой надстройке зияют два дверных проема. Мокрая палуба блестит от льющегося из них света.

Все поверхности на борту стальные и покрашены белой краской. Приваренные друг к другу металлические кубы надстройки опоясаны желтыми поручнями, помогающими перемещаться по скользкой палубе. Тут и там возвышаются белые лестницы, самим своим присутствием вызывающие воображаемый стук спешащих вверх-вниз ног.

По бокам верхней палубы закреплены небольшие спасательные шлюпки, напоминающие пластиковые бочки. Все они на месте. Иногда какой-нибудь кран выглядывает в море с неуместной беззаботностью или в ожидании задачи, которая так и не поступает. Антенны, спутниковые тарелки и навигационные мачты над дальним безжизненным мостиком словно трясутся от страха или размахивают своими опорами, реями и проводами из стороны в сторону, будто отчаянно высматривая что-то в постоянно меняющемся водном ландшафте.

Первый люк трюма открыт, его огромная стальная дверь цепями подвешена к крану. Этот большой квадратный участок корпуса заполнен белыми мешками, уложенными друг на друга в тесные колонны. Самые верхние промокли и потемнели от дождя и морской воды. В освобожденном от мешков центре стоит поцарапанный и помятый металлический контейнер, покрашенный в черный цвет. До своего обнаружения он, по-видимому, был умышленно спрятан под ярусами груза. Одна из створок двойных дверей в его передней части распахнута.

Где-то на палубе маленький медный колокол издает одинокий, никому не нужный звон — простая дань традиции, как и тихие гудки громкоговорителей, закрепленных на металлических стенах и мачтах. И хотя при хорошей погоде на этот негромкий, настойчивый удар иногда отзывается чайка, сегодня он находит отклик лишь в черном, визжащем хаосе ветра и бушующих волн.

Между кормовой рубкой и краном, возвышающимся над открытым люком, есть проход. Безлюдный и сырой, он освещен шестью фонарями в металлических клетях. На стене — красная трафаретная надпись: «МЕСТО СБОРА: СПАСАТЕЛЬНАЯ ШЛЮПКА 2». Шум приточных вентиляторов заполняет проход. Дизельное тепло создает ощущение близости к работающим узлам механизма. Будто в доказательство целеустремленности и жизнеспособности корабля, выхлопная система двигателя гудит, вызывая непрерывную вибрацию по всем поверхностям судна.

Над открытым люком и рядом с местом сбора из левой двери кормовой рубки исходит густое тепло. Тепло, готовое окутать обветренные щеки, словно ласковое летнее солнце.

За металлическим порогом гул двигателя становится ниже и глуше, словно звучит из-под земли. Как и бронхиальный рев приточных вентиляторов. Внутри солоноватый запах ночного воздуха и ядовитые миазмы механизмов сменяются ароматом старой эмульсии и выдохшихся химикатов из отработанных освежителей воздуха.

Лестница ведет вниз.

Но, как и на палубе, там никого нет. Здесь тихо, повсюду горит яркий свет, издали доносится слабый рокот выхлопной системы. Кажется, в бытовой зоне царит спокойствие и безразличие к мощной черной энергии бушующего снаружи урагана.

Через всю кормовую рубку проходит длинный узкий коридор. Его освещают квадратные линзы в стальном потолке. Пол покрыт линолеумом, стены покрашены матовой желтой краской, двери в каюты обшиты древесно-слоистым пластиком. В середине они распахнуты настежь, в двух расположенных друг напротив друга помещениях горит свет.

Первое предназначено для отдыха экипажа, но сейчас в нем никого нет. Из-за качки по биллиардному столу перекатываются разноцветные шары. Между ними скользят туда-сюда два кия, словно плавающие в воде обломки. На столе для настольного тенниса покоятся две потертые ракетки. Телевизионный экран пустой и черный, как дождливое небо, раскинувшееся над грузовым кораблем. Один диван из коричневого кожзаменителя лопнул в двух местах, и клейкая лента не дает пористым внутренностям подушек вывалиться наружу.

В прачечной, расположенной напротив по коридору, простаивает длинный ряд стиральных машин и сушилок. Натянутые под потолком бельевые веревки провисают под тяжестью закрепленной на прищепки одежды: джинсов, носков, рубашек и полотенец. Одна корзина упала на пол, вывалив содержимое.

Выше, через один лестничный пролет, находится пустой мостик. Экраны мониторов светятся зеленоватым светом, мигают пульты управления. Один стул лежит на боку, мягкое кресло катается взад-вперед. Одинокий пистолет скользит по полу туда-сюда. Оружие придает в целом спокойной обстановке некоторый оттенок тревоги, будто здесь только что произошла какая-то драма и ее то ли прервали, то ли вовсе позабыли о ней.

Внизу, в недрах корабля, в конце общего коридора тускло поблескивает нержавеющая сталь камбуза. Пар клубится над рабочими поверхностями и конденсируется на потолке над плитой. Две большие грязные кастрюли с выкипевшим содержимым стоят на раскаленных кольцах конфорок. Из-за дверцы плиты вырываются клубы черного дыма. Внутри стоит противень с превратившимся в уголь картофелем, напоминающим сейчас окаменелый помет рептилий.

Вокруг большой разделочной доски на центральном столе рассыпаны качкой нарезанные овощи. Потолок оборудован стальными рейками, на которых висят, раскачиваясь, гирлянды кухонной утвари.

Шесть больших стейков, обсыпанных дробленой солью, лежат в ожидании брошенной кухонной лопатки и почерневшей шипящей сковороды. Дверь большого холодильника, напоминающего банковское хранилище, распахнута, видны битком забитые полки, поблескивающие в матовом свете. На камбузе есть металлическая раковина размером с ванну. Внутри нее лежит человеческий скальп.

Грубо сорванный с головы и оставленный обтекать возле сливного отверстия рыжеватый ком выглядит абсурдно искусственно. Но когда-то эти волосы были подсоединены к системе кровообращения, поскольку они темные и мокрые у корней и покрыты пятнышками охристого цвета. Орудие, с помощью которого снят скальп, лежит на подставке для сушки. Длинный нож с зазубренным лезвием. На полке для поварских ножей, закрепленной над соседним рабочим местом, отсутствует несколько предметов.

Возможно, этот мокрый ком волос попал в раковину не из камбуза, а из другого места. Его пронесли по коридору и по лестнице, ведущей к каютам экипажа. Красные капли, круглые, как лепестки розы, ведут в первую, расположенную в коридоре, идентичном общему проходу на верхней палубе. Дверь в нее открыта. Внутри алый след растворяется в большом пятне.

На крючке с внутренней стороны двери висят светоотражающая куртка и кепка. На книжной полке с томами, касающимися низкого белого потолка, царит полный порядок, Комод также служит письменным столом. На нем под стеклянным пресс-папье лежат статьи. Со снимка в серебристой рамке, стоящего в дальней части стола, смотрят жена и дети. На платяном шкафу сложены спасательные жилеты и защитные каски. Две односпальные койки, расположенные близко друг к другу, никем не заняты. Под ними аккуратно сложены и плотно упакованы оранжевые спасательные костюмы.

Койка справа аккуратно застелена и находится в полном порядке. Но белая простыня и желтое одеяло соседней свисают до линолеума на полу, словно спущенные паруса. Возможно, ее хозяин спешно покинул это ложе либо его стремительно извлекли из него. Постельное белье сорвано с матраса и заправлено под него лишь в одном углу. На этой койке кого-то растерзали — ее середина промокла от крови, в каюте пахнет солью и ржавчиной. Багровые брызги от творившегося здесь буйства покрывают ближайшую стену и часть потолка.

К помещению примыкает небольшая ванная комната, где помещается лишь душевая кабина и стальная раковина. Ванная выглядит нетронутой. Краны, душ и держатель для полотенец сверкают чистотой. Порядок нарушает лишь одинокая комнатная туфля, валяющаяся на полу. В ней все еще находится ступня с фрагментом волосатой лодыжки.

Более плотная дорожка из капель ведет дальше, к соседним каютам. Неровная полоса красного цвета тянется по всей длине коридора, мимо четырех дверей, распахнутых и раскачивающихся взад-вперед из-за качки. Извлечение производилось из каждой каюты.

Обитатели кубрика будто поднялись с коек, встревоженные каким-то шумом, и выглянули наружу. И прямо возле дверей встретили свой скорый конец. Пол покрывают большие лужи комковатой субстанции, будто кто-то разлил тушенку, приготовленную на красном вине. Один из членов экипажа пытался спрятаться в душевой кабине последней каюты, поскольку дверь в ванную взломана и поддон практически черный от внезапного и обильного кровопускания. Подобные лужи натекают на бетонный пол скотобойни из перерезанного горла подвешенных туш.

Слева, в конце коридора, виднеется открытая дверь капитанской каюты. Внутри, возле кофейного столика, выжидающе стоят диван и два мягких кресла. Офисная мебель и полки с виду находятся в полном порядке. Но на широком столе стоят три длинных деревянных ящика. Крышки оторваны, и упаковочная солома, некогда находившаяся внутри, теперь рассыпана вокруг них и по устланному ковром полу. Солома перемешана с высохшими цветочными лепестками.

На скатерти, расстеленной на полу перед капитанским столом, лежат бок о бок две маленькие фигурки. Размером с пятилетних детей, почерневшие от времени, но не похожие на мумии древних людей, хранящиеся под стеклом в исторических музеях. На вид они сморщенные и деформированные. Остатки каких-то волокнистых соединений слиплись с их окаменелой плотью, скрыв руки, если у них вообще имелись таковые. Фигурки отличаются неправильной формой и строением черепа. Головы кажутся чрезмерно большими, непомерных размеров черепные коробки дополнены кожистыми, застывшими в гримасах лицами. Затылки обрамлены веером шипов, а вытянутые лбы выступают вперед. Нижние конечности высохших фигурок плотно сжаты вместе, отчего напоминают длинные загнутые хвосты.

Во втором ящике лежит большой черный камень с грубо выдолбленной сердцевиной. Тусклый цвет и сколы на поверхности также указывают на его большой возраст. В полость вложено современное дополнение: человеческая ступня. Обездвиженная конечность обута в такую же туфлю, что и лежащая в душевой кабине одной из кают.

Содержимое третьего ящика почти не потревожено. В нем находятся несколько артефактов, напоминающих зазубренные кремни, сохранившиеся лезвия старого оружия или ножи, у которых отсутствуют ручки. Эти орудия изготовлены вручную из камня, такого же черного, как и чаша, ставшая вместилищем для человеческой ступни.

Снимки корабля и карты, заключенные в рамки, сняты с самой широкой стены, и на ней маркером изображены контуры двух носатых или трубящих в трубы фигур с длинными переплетенными хвостами. Рисунок выполнен грубо и напоминает детский, но силуэты походят на забальзамированные останки, разложенные на скатерти.

Под двумя фигурами изображены примитивные человечки, которые будто скачут, подражая более крупным носатым персонажам. Наверху неровной пирамиды неряшливо, явно в состоянии возбуждения, нарисована еще одна группа человечков с шипами, выступающими из голов или головных уборов. «Венценосные» держат над собой другую, более примитивно изображенную фигурку, из торса которой в поджидающий сосуд стекает кровь. С помощью дополнительных деталей показано, что ноги у жертвы связаны, а ступни удалены.

Кровавые следы ведут из капитанской каюты, по лестнице на верхнюю палубу и в неосвещенную кают-компанию.

Свет проникает в это помещение из коридора, в полумраке виднеются два длинных стола и один поменьше, для офицеров. На двух больших лежат, поблескивая, длинные красноватые фигуры. Двенадцать тел, тающих во тьме по мере удаленности от двери. Спереди у них будто расстегнуты молнии. И то, что было внутри, теперь сложено кучами на стульях, на которых некогда сидели эти люди. Их ступни, некоторые босые, некоторые обутые, ампутированы и сложены грудой во главе столов.

В дальний конец кают-компании свет почти не проникает. На фоне темной стены, не представленные на суд живой аудитории, в некоем извращенном и неуместном, но все же жутко трогательном танце скачут два мерцающих уродливых силуэта. Будто в счастливом воссоединении, они кружатся вокруг друг друга, неистово, но не без изящества. Кажется, вместо ног у них по длинному шипастому хвосту.

Снаружи на палубе видно, что корабль продолжает свое скитание, потрясенный от одиночества и усталости и, возможно, утративший рассудок из-за произошедшего под палубой.

Нос на мгновение поднимается над небольшой волной и бросает выжидающий взгляд в сторону далекой гавани, к которой судно медленно относит всю ночь после того, как оно изменило курс.

На берегу и примыкающей голой суше горят белыми точками огни портового городка. Тут и там в их свете видны неровные силуэты маленьких зданий, на каменных фасадах которых поблескивает стекло, формируя невольный маяк для того, что несут эти волны.

Невзирая ни на что, корабль скользит по волнам, неумолимо уносимый течением, которое подхватило его стальной корпус днем ранее и теперь медленно толкает к берегу, хотя, наверное, не так уж и бесцельно, как представлялось на первый взгляд.

На носу, крепко привязанная веревкой к перилам, одинокая раздетая фигура кивает поникшей головой в сторону суши. Бледная плоть упитанного торса то и дело омывается брызгами морской воды, но на нем все еще видны следы страшных увечий, нанесенных как с неистовством, так и с тщательностью. Это причудливое носовое украшение вскрыто от пупка до грудины, и являет стихии чернеющее нутро. Инструмент, использовавшийся для столь грубого доступа к сердцу, давно исчез. Возможно, выпал из мокрых скрюченных пальцев в обсидиановый грохочущий вихрь величественного океана.

Будто в подражание короне, в том месте, где срезан скальп, через всю верхнюю часть черепа неровным рядом, в форме гребня или плавника, вбиты гвозди. Обе ступни у мертвеца отсутствуют, а связанные бечевкой ноги образуют один жуткий хвост.

Перевод: Андрей Локтионов

На песке цвета ржавчины, под зеленовато-желтым небом распростерлась гигантская фигура, заняв собой весь длинный ровный пляж. Беспорядочно рассыпанные по огромной туше десятки молочных глаз смотрят в никуда. Черная соленая вода плещется о серую массу безжизненной плоти и покрывает труп пеной. Протянувшееся далеко, до красноватых мысов, ограничивающих пляж с обоих концов, тело сохраняет блеск в неповрежденных местах и становится рыхлым в тех, где гладкие бока тронул распад. К счастью, во сне не ощущается запах. В желтом свете, проникающем сквозь плотные неподвижные облака, виден длинный клюв, усеянный по краю мелкими, как у кита-убийцы, зубами и раскрытый в некоем подобии улыбки. Огромный плавник напоминает парус, разорванный шрапнелью, но по-прежнему направленный в небо.

В других местах береговой линии, которая вполне могла бы граничить с высохшим марсианским озером, песок испещрен вытянутыми в длину студенистыми массами, будто эту гору плоти выпотрошили в битве между Левиафанами в темных глубинах черного океана.

Клео ничего не может сказать. Даже птицы не садятся на выброшенного на берег гиганта.

В ужасе осматривая труп, она понимает, что берег — это старая Эспланада Пейнтона. Становятся видимы останки ресторана «Побережье». Его стальные опоры рухнули. Здание, похоже, приняло на себя удар и было смыто в море. Берег претерпел изменения, как и окружающая атмосфера и сам океан. Клео пытается постичь эти перемены, но потом осознает, что на пляже она уже не одна.

Из-за выступа из красного щебня, в паре сотен футов от того места, где она стоит, разинув рот, появляются две усатых головы. Они черные и гладкие, как у тюленей. Но их ухмыляющиеся морды вовсе не напоминают тюленьи. И у них не бывает мускулистых плеч и рук.

Оглядываясь через плечо на скалы, Клео пытается убежать по рыхлому песку настолько быстро, насколько это возможно во сне. Но тщетно.

Гладкие головы исчезают и вновь появляются еще ближе к ней, возле цементной стены, отшлифованной волнами до жемчужного блеска. Черные твари поднимают морды, словно собаки, учуявшие запах пищи.

Где-то за длинным мысом из щебня и камня, в задней части пляжа, раздается пронзительный крик. За ним следует жуткое хныканье. С другой стороны звучит жалобный вопль. Сердце у Клео разрывается от этого горестного звука.

Откуда-то из-за пределов пляжа доносится глухой удар брошенного на землю тяжелого тела. Он не только слышится, но и ощущается в колебаниях почвы. К звуку, похожему на треск ломающегося дерева, прибавляются несколько возбужденных криков. Будто жертву немалых размеров умерщвляет более крупный и свирепый хищник.

Убегая, Клео наступает голыми ногами на что-то хрустящее. Оно скручивается, вдавленное в песок. Клео смотрит вниз, на то, что раздавила.

На нее смотрит лицо, некогда бывшее человеческим. Но длинное бледное туловище принадлежит морскому коньку. Шипастый хвост беспомощно подергивается. По лицу существа читается, что его глубокие страдания подходят к концу. Рот, чрезвычайно похожий на человеческий, жадно глотает воздух. Розовые жабры на полупрозрачной шее трепещут.

Клео рыдает и хочет разбить хрупкую голову существа камнем, чтобы положить конец его мукам. Но преследователи уже перегнулись через каменистые выступы. Они шипят, чувствуя ее панику и усталость.

Путь впереди преграждает пестрый хобот, покрытый белыми пятнами болезни. Гигант, чья туша неподвижно лежит на берегу, наверное, размахивал этим отростком в предсмертной агонии.

Клео уверена, что попытка сбежать в любом направлении будет тщетной, и инстинктивно чувствует, что в этом песке легкой смерти ей не найти. Видя эти трупы на пляже и слыша хруст костей за дамбой из щебня, она понимает, что в этом месте и времени иначе не бывает. Худшего откровения и представить себе нельзя.

Клео с дрожью просыпается. Лицо у нее мокрое. Она разговаривала во сне или плакала.

Горло саднит.

Она едва не рыдает от облегчения, когда начинает медленно узнавать интерьер своей гостиной. Хотя некоторые фрагменты помещения кажутся ей чужими. По крайней мере, она не помнит, что они находились у нее в доме. Возможно, завтра эти детали и предметы станут узнаваемыми и принесут не тревогу, а успокоение.

Еще одна жаркая ночь.

Клео пьет воду из соски на закрытой чашке, которая стоит на подносе, прикрепленном к ее мягкому креслу. Уняв тревогу с помощью двух успокоительных таблеток, она включает медиа-сервис и смотрит, как на экране рушится мир.

Итальянские ВМС перехватывают пятое за три дня судно с беженцами. Подтверждена гибель нескольких тысяч человек. Выживших нет.

Съемка в ночном режиме транслируется из Средиземноморья.

Металлические переборки внутри дрейфующего судна трагически-серого цвета, у Клео он ассоциируется с морской войной или катастрофой. Низкий потолок, усеянный заклепками, пересекают трубы. Краска пузырится от ржавчины. Пылинки, поблескивая, плавают в темноте, словно планктон в затонувшей посудине. Снимая панораму, камера высвечивает неистово скачущего мотылька.

Нижняя палуба беспорядочно покрыта неподвижными фигурами. Этот нищенский караван тянется, сколько хватает взгляда: одеяла, обнаженные конечности, сброшенные сандалии, груды разрозненного багажа и бледные подошвы ног, прошедших великое множество миль, чтобы добраться до этого корабля, но навсегда утративших способность ходить. За границей видимости будто царит пустота.

Перед камерой появляется какая-то крупная фигура. Она движется неестественно прямо, словно астронавт в состоянии невесомости. Представитель министерства здравоохранения или военный ученый, облаченный в защитный костюм и несущий сумку с оборудованием. Появляются еще двое человек, в таких же костюмах с шлангами для подачи воздуха. Они осторожно бредут через желтовато-зеленую мглу, лица скрыты за затемненными линзами масок. В руках — пластиковые ящики. Некто четвертый снимает все на камеру, закрепленную на шлеме.

Далее следуют крупные планы раздутых лиц, раскрытых и налитых кровью глаз, оскаленных в гримасе ртов. Один мужчина с вытянутой шеей, высеченный в агонии, широко разинул рот, будто перед кончиной кричал на саму смерть. Рядом с ним мать сжимает в руках неподвижное дитя. Маленькая головка отвернута прочь, будто ребенок боится камеры. Большинство мертвецов лежат, уткнувшись в пол, словно они были не в силах смотреть на жизнь, из которой уходили.

Изображение сменяется внешним видом большого грузового судна. Древний корпус покрыт пятнами коррозии. Свет на мостике не горит, корабль дрейфует. Фонари окрашивают воду в красный цвет. Вдалеке кружат торпедные катера и фрегат. Само судно подсвечено белыми прожекторами, будто это некий образец для исследований, лежащий на черной поверхности моря. Вдоль него покачиваются на волнах резиновые шлюпки. Морские десантники толпятся в небольшом катере, при этом поглядывают вверх на релинг, держа оружие наготове.

Нос и корма усеяны неподвижными человеческими телами. Маслянистое море с привычным безразличием качает очередное древнее корыто, так и не пересекшее его.

Дети.

Так далеко, в относительном комфорте и безопасности своей квартиры в английском Девоне, Клео закрывает глаза и мысленно уплывает в собственную красную мглу. Она хочет, чтобы эти образы не меркли, но избыточный ужас со временем становится чем-то обыденным и перестает волновать.

Даже новая болезнь и бесконечный кризис с беженцами кажутся пустяками при нынешнем раскладе.

Когда Клео открывает глаза, на экране появляются субтитры с именами политиков, представителей власти, военных и ученых, но сил читать их у нее нет. Каждый говорит в отдельной части передачи.

Корабль плыл из Ливии, из груза были только люди. Снова отчаявшиеся беженцы из Восточной, Западной, Центральной и Северной Африки.

Через несколько секунд репортаж пополняется новыми кадрами.

Следует панорама темных зарослей, окутанных туманом. Среди высокой травы видны разбросанные по земле черные фигуры. Субтитры и карта указывают, что это лес в Габоне. Съемка тоже свежая, поскольку Клео еще не видела эти кадры на двенадцати новостных каналах, которые переключает, сидя неподвижно в адской жаре.

В университете она занималась морской жизнью в британских прибрежных водах, и теперь как вышедший на пенсию защитник окружающей среды не пропускает ни одну новость об осквернении природного мира. Словно мазохист, Клео следит за Шестым Великим Вымиранием, которое разворачивается всесторонне, в своем неумолимом и неустанном темпе в эту короткую эпоху антропоцена. Осознавая собственную вину, она больше не испытывает сострадания к своему роду из-за судеб других видов, с которыми человечество делило эту планету и которых последовательно истребляло. Шестьдесят процентов животного мира уже вымерло, поскольку Земле пришлось как-то разместить такое гигантское количество людей. Девять миллиардов, и это число растет. Клео жалеет, что дожила до этого момента.

Она меняет настройки, и комната наполняется звуком. Съемки сделаны в последних зеленых участках Экваториальной Африки. Считается, что это запись последних дней диких горилл. Клео даже не знала, что этот вид сохранился. Предполагалось, что оставшиеся двести тридцать семь горилл боролись за существование в глубине одного из последних частных лесов. Теперь они лежат своими серебристыми животами вверх либо свернувшись в лохматые клубки, окоченевшие, с вьющимися вокруг мухами.

Служба новостей подтверждает, что причиной смерти послужила седьмая вспышка габонской речной лихорадки. Та же пандемия, которая уничтожила оставшихся приматов из Центрально-Африканской Республики, Демократической Республики Конго, Камеруна, Республики Конго и Уганды. Гориллы теперь официально считаются вымершими. Погибли, как и все те беженцы на борту очередного грузового судна, зараженные тем же вирусом.

Клео задает себе все тот же единственный вопрос, который мучил ее более сорока лет назад, в 2015 году: Что, по нашему мнению, произойдет, когда продовольственная помощь и экспорт продуктов питания в конечном итоге прекратятся? Смогут ли выстоять страны Экваториальной и Центральной Африки? Клео знает, что, как и в случае с вирусами, распространившимися по всей планете в течение последних трех десятилетий, габонская речная лихорадка имеет природно-очаговый характер и передается от животных к человеку. Людям, все еще живущим в Экваториальной Африке, почти нечего есть. От отчаяния они питаются мясом умерших обезьян и лесной дичи. Заражаются и распространяют вирус, источником которого служат летучие мыши. Другие виды, вынужденные покинуть свою среду обитания, паническим бегством пробуждают пандемию, до этого дремавшую в переносчиках.

Вмешательство в экологию всегда в итоге бьет по нам же самим. Но Клео уверена, что не только вирус в летучих мышах думает о своем выживании.

Хотя способно ли «думать» то, что угрожает миру? Может ли нечто столь обширное и жизнестойкое обладать разумом, доступным нашему пониманию? Или это независимый живой космос, в котором наши ничтожные клочки сознания делают жалкие попытки сравнивать себя с ним?

На экране какой-то эксперт из Рима иронизирует насчет того, что очередной вид наших ближайших предков прекращает существование в том самом месте, где берет начало человеческий род. Он сравнивает тягости человечества с состоянием восьмидесятилетней женщины, заболевшей гриппом. Этому сравнению как минимум шестьдесят лет. Какой смысл использовать его сейчас? Метафоры лишь придают ужасу новую форму, а не препятствуют ему.

Аномально жаркая погода, лесные пожары в Европе, голод в Китае, эскалация конфликта между Индией и Пакистаном стали практически единственными темами всех новостных программ, которые Клео смотрела последние несколько месяцев. Хорошо, что хотя бы в поздних выпусках уделили внимание судьбе последних обезьян. Хотя даже эта новость сметается информацией о еще одном смертельном вирусе. О новой вспышке передают из Гонконга, и ей еще нет названия.

Экстренные сообщения о бесконечных катастрофах продолжают отбрасывать отблески на влажные стены гостиной, а Клео тем временем смотрит на окно — черный прямоугольник жаркой тьмы. Она чувствует солоноватый запах прилива. Далекие вздохи ветра в бухте не шевелят занавески. Людям преклонного возраста вроде нее рекомендуют оставаться дома и соблюдать покой, даже ночью. После жарких дней они не успевают остыть. В Европе за последние три месяца тепловой удар снова проредил пожилое население. На континенте и соседних островах такое повторяется из года в год.

Однако находка, сделанная Клео в нескольких милях от собственного дома, имеет гораздо большее значение, чем все то, о чем сообщается в новостях.

Все представительницы ее рода, выдающиеся ученые и защитницы окружающей среды, чьи фотопортреты стоят в ряд на ее серванте и чьи заключенные в рамки образцы для исследований украшают ее дом, считали, что осквернение планеты бездумным приростом человечества нарушило нечто большее, чем мы могли себе представить.

Сама ненасытность биологического вида, к которому она принадлежит, подействовала как наихудший тревожный звонок со времен массового вымирания, произошедшего в конце мелового периода, шестьдесят пять миллионов лет назад. Тихая и спокойная жизнь осталась в прошлом. Хищники всегда слышат крики младенцев о помощи.

Клео знает, что мир уже не будет прежним. По крайней мере пока гигантские области вечной мерзлоты на Аляске, в Сибири и Канаде стремительно выпускают в воздух свое страшное, долго сдерживаемое дыхание. Этого количества метана и углекислого газа достаточно, чтобы свести на нет и превысить все пересмотренные целевые показатели выбросов парниковых газов.

Леса и океаны поглощают теперь гораздо меньше углекислого газа. Эта петля обратной связи является настоящей удавкой на горле человечества.

Средняя глобальная температура на три градуса выше, чем была в 1990 году. А в высоких широтах стало теплее на пять градусов. Девять миллиардов цепляются пальцами за проволоку, сжимающую им шеи, — некоторые отчаяннее, чем другие. Иногда Клео кажется, что она чувствует, как по мере затягивания удавки эти девять миллиардов взбивают ногами пыль.

В субтропиках и средних широтах почти перестали идти дожди. Там, в небе над обширными, вздымающимися массами теплой воды, великое столкновение полярного холода и экваториальной жары теперь отступает, словно очередной беженец с истощенной Земли. Гигантские извивающиеся струи ветра, эти колоссальные определители воздушных масс, устало перемещаются к более высоким широтам и дальним полюсам, забирая с собой драгоценную прохладу и вожделенный дождь. Ветры уносят от жары все, что могут унести. Пресная вода и живительные покровы нежного золотистого тепла исчезают, а вместе с ними — почти забытые климаты, позволявшие существовать столь многим видам.

Драгоценные для Клео океаны превращаются в пустыни. Канадский лосось почти исчез. Североморская треска вымерла, как плиозавры. Живущие на скалах моллюски гибнут, превращаясь в мусор. Великие коралловые рифы Австралии, Азии, Карибского бассейна, Виргинских и Антильских островов стали кладбищем эксгумированных белых костей, частично похороненных под шестифутовым слоем морских водорослей.

Треть всех морских обитателей умирает. Трупы устилают дно океана, словно прах и пепел крематория. Если б нога человека ступила туда, где когда-то высились великие коралловые города, оставшиеся от них руины рассыпались бы в прах, словно песочные замки, выбеленные безжалостно палящим солнцем.

Испарения и газы насытили углекислотой колоссальные глубины и обширные сверкающие поверхности морей. Гигантские живые массивы, мегатонны фитопланктона, отвечавшего за образование половины биосферы, эти бескрайние зеленые фабрики, отравленные неумелым химиком — человеком, замедлили свою работу.

Вторую половину атмосферы производят колоссальные заросли Амазонки. Но деревья сгорают, а моря мелеют.

На мгновение парализованная охватом собственных мыслей, Клео представляет себе, какое эпохальное разрушение человек принес на эти зловонные берега. Там, где лежит и смердит он, древний захватчик. Он создал нас давным-давно, случайно и неосознанно, под серыми, бушующими волнами. Великий Пришелец всегда обитал под поверхностью мира и никогда не поднимался наверх.

Клео получила это знание от своей матери, а та — от своей и так далее, и пыталась донести его до всех научных журналов, которые уже даже не отвечали на ее письма: вся жизнь сформировалась из крошечных органических осколков, появившихся вследствие удара о нашу планету чего-то, прилетевшего из космоса 535 миллионов лет назад.

Являясь подвидом этого гостя, мы превратились во множество коварных узурпаторов.

Теперь Клео не сомневается, что он завершит разрушение, начатое сжиганием угля в промышленных масштабах. Последние двести лет человечество неосознанно, но изощренно занималось тем, что пробуждало своего родителя.

Она давно решила, что встретит свой конец вблизи любимых бухт. Возле береговой линии, где ее семья в течение нескольких поколений находила знаки и где она тоже нашла свой. Знамения, которые мир должен был изучать, символы, скрытые за постепенным разрушением цивилизации.

Теперь в ветре, дожде и безжалостных приливах, во снах, на толкование которых требовалась целая жизнь, пели новые голоса. Но каждый крик в ее кошмарах предвещает гораздо большие ужасы, которые еще только предстоит испытать.

Кто стал бы слушать семидесятипятилетнюю женщину, вступившую в свою последнюю битву с деменцией, местную чудачку, чья мать покончила с собой в психлечебнице? Гуляя возле супермаркетов и достопримечательностей этой ничтожной бухточки на юго-западе Англии, Клео рассказывала своим немногочисленным слушателям, что существует нечто страшное, которое нельзя ни осмыслить, ни, тем более, поверить в него. Рассказывала им, что оно уже многие годы ворочается в местных водах.

Скрытое от внешнего мира, но принадлежащее жизни, с которой мы знакомы.

В конце концов Клео находит в себе силы вырваться из бездействия, полной апатии, неоднократно прерываемой мечущимися в голове мыслями. Она выключает медиасервис.

Темнота в комнате сгущается. Жара вокруг ее кресла усиливается.

В ту ночь Клео снятся полипы — десятки тысяч синих студенистых форм с морского дна, отращивающих и волочащих за собой свои полупрозрачные лохмотья, пока вода в бухте не начинает напоминать пруд, покрытый густым слоем лягушачьей икры.

Среди них, по грудь в воде, стоят множество пожилых мужчин и женщин. Они поднимают свои иссохшие руки к ночному небу, непохожему на то, которое Клео видела раньше. Полог непроницаемой тьмы, испещренной далекими беловатыми паровыми шлейфами, напоминает мокрую от росы паутину.

Старики облачены в больничные халаты, завязанные у шеи. Они смеются или плачут от счастья, будто стали свидетелями чуда. Один или двое зовут на помощь. Среди них Клео узнает свою умершую мать.

Водная поверхность простирается до самого горизонта огромным эластичным ковром, вздымающимся и тошнотворно колышущимся, а тысячи серых и белых голов произносят в унисон имя.

С криком испуганного ребенка Клео вырывается из сна.

Ранним утром прохладнее. Она отправляется на короткую прогулку на Бродсендс-Бич, намереваясь дойти до лежащей за мысом бухты Элберри-Коув. В течение сорока лет своей работы на Агентство по окружающей среде Клео занималась изучением и охраной водорослей в той бухте. Теперь она не может нырять в силу возраста, но при каждой возможности продолжает приходить туда, чтобы отслеживать развитие иного характера.

Ей не следовало бы оставлять свой дом без присмотра. Иоланда, медсестра и сиделка, навещающая ее три раза в день, придет лишь через два часа. Но к тому времени станет слишком жарко для прогулок.

Пока никто не заметил ее на улице и не вызвал неотложку, Клео возвращается. Она вышла из дома, не одевшись должным образом. Посреди Бродсендс-роуд, проходя под заброшенными виадуками Брунела — этими каменными Левиафанами, до сих пор стерегущими каждый рассвет, она поняла, что на ней нет ничего, кроме ночной рубашки и нижнего белья.

В коридоре возле настенной вешалки она смотрит на записку и не помнит, ни как писала, ни как крепила ее на стену. Это напоминание о том, что ей нужно выпить таблетки, как только она проснется.

Наконец, одетая и принявшая лекарство, она стоит на Бродсендском пирсе.

Пять утра. Солнце встает, окрашивая бухту в бледно-голубой цвет. Небо отливает пронзительным серебром, которое через пару часов начнет жарить мозги.

Клео наблюдает необычное скопление черношейных поганок[15]. Их количество и расположение на песке снова кажется очень странным. Она пытается нащупать у себя на шее фотокамеру, но тщетно. Опять забыла взять ее, и уже не в первый раз.

До прошлого года она никогда не видела, чтобы в этом месте ловило рыбу больше трех поганок. Сегодня же насчитала двадцать особей. На пляже белым-бело от чаек. Они собираются здесь сотнями. Безутешно смотрят на море. Никто из них не взлетает и не кричит.

Там, где когда-то стояли пляжные хижины, городской совет возвел в преддверии предстоящего солнечного затмения смотровую площадку. Она тоже усыпана морскими птицами, погруженными в неловкое молчание и неподвижно всматривающимися в горизонт.

Последние годы, каждое лето Himanthalia elongata, или ремневидные водоросли, покрывают пляж словно огромная зеленая юбка, собираясь складками у края воды. Они плавают, полностью скрывая морскую поверхность на протяжении добрых пятидесяти метров от берега. В их широком неподвижном одеяле, будто задушившем сам прилив, Клео видит застрявшую огромную медузу-корнерота.

Потом различает вдоль берега большие бледные диски других медуз — корнеротов и ушастых аурелий. Они напоминают уродливые волдыри, выпирающие из запаршивевшей шкуры на спине какого-то крупного животного. Клео представляет, как под водорослями огромные белые щупальца сворачиваются кольцами вокруг густой зелени.

Когда-то воды залива походили на воды Средиземноморья. Офицеры нельсоновского флота поселились в этом районе, поскольку он напоминал им Гибралтар.

Клео думает о сотнях тысяч зрителей, которые скоро соберутся в заливе Торбэй, чтобы посмотреть на космическое явление. Им суждено увидеть зрелище, уже предвосхищенное этими подавленными птицами, боящимися ловить рыбу.

Часто останавливаясь, чтобы перевести дух, она идет по прибрежной тропе и пересекает пустырь, за которым лежит Эльберри-Коув. У нее есть меньше двух часов, прежде чем жара станет невыносимой. Дефицит электроэнергии нормирует работу кондиционера, поэтому в квартире ненамного прохладнее. Но в мыслях у нее и так царят путаница и тревога, даже без солнечного пекла.

Когда она идет вдоль утесов, впереди виднеется вымерший рыболовецкий порт Бриксхэма. Знакомый горячий ветер поднимается с моря и шумит в деревьях, окружающих пустыри. Клео пытается сохранить равновесие и не дать растрепаться непослушным волосам. Ей кажется, что деревья произносят то самое имя.

На пляже у нее за спиной потревоженные налетевшим ветром чайки прерывают свое тревожное молчание, испуганно кричат и взлетают. Клео наблюдает, как огромная пернатая эскадрилья направляется вглубь страны, удаляясь от некогда безопасного залива.

Вокруг нее сучковатые стволы сосен, бука и лиственницы, растущие вдоль прибрежной тропы, клонятся в сторону от моря. Их изгиб как бы намекает, что они хотят вырваться с корнями из земли и сбросить с себя швартовые тросы, удерживающие их в опасной близости от воды. За последнее десятилетие на территории от Дорсета до Корнуолла лиственные верхушки оставшихся на скалах и открытых берегах деревьев склонились, будто в испуганной мольбе. Или, может, в их дряхлом наклоне выражается отчаянное признание неустанно рождающейся там, на глубине, опасности, от которой ничто не ускользнет.

Мало кто замечает этот наклон, или его приписывают воздействию ветра. Большинство людей утратили способность понимать то, что нашептывает им природный мир. Но не все. Всегда беспокойные зимой или неподвижные и угрюмые в летнюю жару, деревья залива напряженно ждут то, что приближается к берегу, — нечто ощущаемое, но незримое. Клео уверена, что именно здесь находится явное доказательство дурного предчувствия, сотрясающего природный мир.

Она давно научилась читать знаки, посылаемые Землей, как до нее делали ее прабабушка, бабушка и мать. Знает, что деревья скоро будут биться в конвульсиях под натиском грядущих бурь. Будут ломаться под напором бурной морской воды, когда уровень океанов превысит достигнутый за последние три десятилетия.

И в самом конце, когда восстанет Творец, деревья оглушительным хором паники прокричат его имя, после чего замолкнут навсегда. Как, наверное, и мы. В своем сне Клео видела и переживала грядущее. Наглядно представляла то, что будет потом. Иногда эти предзнаменования начинают хаотично оживать и перед открытыми глазами.

Более молодые деревья, укрывшиеся в лесу Марьяж-Вуд, тоже произносят это имя. Она слышит, как они откликаются на противоестественный вой далекого ветра. Старшие представители этого древнего леса шикают на них в попытке заставить замолчать.

И когда Клео огибает мыс и спускается к бухте Элберри-Коув, она слышит, как это имя раздается прямо из воды. Уже не в первый раз. В шуме отступающего прибоя, увлекающего за собой несметное множество камешков, она часто его слышит. В шелесте неторопливых волн на раскаленном берегу присутствует страшный знак.

Никто не видел лика Божьего, и он остается невыразимым. Но Клео считает, что знает, как звучит его имя, на многих языках деревьев, птиц и моря, а также на странных наречиях из снов. Ее мать однажды сказала, что лишь вопрос времени, когда она услышит это имя повсюду и ото всех живых существ. Что она станет своего рода приёмником.

Когда Клео впервые услышала его, врачи были уверены, что голоса — это начало семейного недуга, раннее наступление помешательства, наследственной деменции, сохраняющей силу после того, как женщины ее рода на протяжении трех поколений объявлялись невменяемыми. К счастью, Клео бездетна, и это проклятие закончится на ней. Она никогда добровольно не передала бы ребенку свои знания.

Большую часть времени Клео изо всех сил пытается вспомнить лицо ее умершего мужа или даже время его смерти. И все же отказывается верить, что именно наследственная болезнь транслирует это имя в ее мысли. Считает, что недуг, медленно высушивающий мозг, делает ее восприимчивой к сообщениям, передаваемым природой. Тем, которые можно считывать лишь нарушенным шестым чувством.

Она принимает таблетки, некоторые из них, и никогда не излагает врачам семейные теории.

Все ее родственники утверждали, что это имя впервые было услышано среди находящихся в этой бухте окаменелостей. Свой первый опыт она получила хоть и не среди них, но тоже здесь, на краю морского луга.

В лесу, отделяющем бухту от засухоустойчивой кукурузы, которая растет на старом поле для гольфа, Клео прочесывает тропинки и подлесок, пока не находит искомые следы.

Машины скорой помощи приезжали сюда во время недавнего прилива. На гальке видны следы шин, более тонкие отметины от каталок и параллельные борозды от носилок на колесах.

Эти канавки приводят Клео к истоптанному участку красной глины в лесу за бухтой. Видимо, здесь проходило шествие тех, кто пытается адаптироваться к будущему, снящемуся им миру. Некоторые местные жители желают претерпеть великую трансформацию, ради Творца, которому тайно поклонялись на протяжении многих поколений. Некоторые из их числа уже исчезли под волнами и не вернулись.

Клео задается вопросом, выжил ли кто-нибудь из них в холодной воде, за пределами морского луга, или их изуродованные трупы были выброшены на берег и похоронены в лесу, среди скорбно согнувшихся деревьев.

В бухте море резко углубляется. Галечная насыпь сменяется гладким красным песчаником. В тридцати метрах от берега, на глубине шести метров, продолжают расти восемьдесят гектаров водорослей. Это один из крупнейших уцелевших морских лугов на Британских островах. Клео провела там сотни часов, пока не стала слишком старой для погружений. Она изучала морскую флору с помощью фонарика и камеры, наблюдая, как густая блестящая трава движется вместе с подводными течениями. За три десятилетия взяла тысячи образцов и не обнаружила среди этих зарослей ничего подозрительного. Но продолжает спрашивать себя, откуда взялся тот камень? Дольмен, стоящий в шестидесяти метрах от берега, спрятанный на морском дне, куда едва проникает солнечный свет.

Во время одного из последних погружений, перед выходом на пенсию, она заметила вдали, куда едва доходил свет фонарика, крупный черный силуэт. Там, где течения, вызванные покатым спуском и рифом, делали подводное плаванье небезопасным, было что-то установлено. Клео обнаружила это изваяние пять лет назад и считает, что оно там до сих пор.

Как только ее страх и паника утихли, она поняла, что объект неподвижен. Это было скалистое образование. Подплыв еще на десять метров — и при этом рискуя, так как возвращался прилив, а Клео, разменявшая весной 2050-го восьмой десяток, была уже не в лучшей форме, она смогла разглядеть камень, выступавший из подводной тьмы, словно голова ящерицы. К своему немалому изумлению, Клео обнаружила, что приближается к чему-то напоминающему большую шахматную фигуру — как минимум коня — стоящую на морском дне. Возвышавшийся над сохранившейся морской травой объект был явно создан вручную, хотя и грубо, и взирал ониксовыми глазами на окружающее его дно.

Он наводил на мысль о монументе, подводном надгробии или даже идоле. Сперва Клео решила, что тот упал с какого-нибудь корабля. Но в конце концов обнаружила доказательства существования его «паствы», причем такие, которые можно разглядеть без фонарика морского биолога. Поскольку создатели этой скульптуры обитали на суше, в деревне Чёрстон-Феррерс.

Воспоминание побуждает ее совершить очередной визит к Кудам, живущим в деревне. Причем сразу, как только она вновь обретет силы для столь долгой прогулки, поскольку ей хочется узнать, не сделали ли Куды свой последний прыжок в воды этой бухты. В последний раз, когда она заглядывала к ним, ей показалось, что они испытывали такую необходимость.

Уже поздно, и скоро станет слишком жарко для прогулок. Клео бросает на воду страдальческий взгляд и снова задумывается над тем, что так долго прячется там. По словам женщин ее рода, 235 миллионов лет назад Пришелец перебрался в данную бухту из региона южнее экватора, чтобы впасть в спячку на то время, пока Земля меняет свою поверхность.

Но что самое важное, время было на исходе. До затмения оставалось всего несколько недель. Солнце усилило адскую жару. Осенью даже не пахло.

Клео сидит одна, совершенно неподвижно в своей гостиной. Жалюзи на балконных дверях опущены. Медиасервис молчит и ничего не показывает. Когда действие антипсихотических препаратов подходит к концу, по телу распространяется знакомое возбуждение. В руках и ногах появляется параличное дрожание. Иоланда снимает его с помощью лекарств, гладит Клео волосы, пока та не успокаивается. Сиделка — бывшая беженка из Португалии — ухаживает за несколькими страдающими деменцией стариками, которых в этом районе немало. Она пришла через несколько минут после того, как Клео вернулась из бухты.

Пока Иоланда готовит обед, лежащая на диване Клео переключает внимание на портреты своих предков — Мэри Эннинг, Амелии Киркхэм, Олив Харви и ее матери, Джудит Олдуэй. Вытирает моментально навернувшиеся на глаза слезы.

Я такая же, какими были вы.

Возле снимков лежат полированные мадрепоровые кораллы, доставшиеся ей от матери. На стенах висят прессованные водоросли, заключенные в рамку Амелией Киркхэм, прабабушкой Клео.

Сделав значительный вклад в морскую ботанику и науку о Земле, все предки Клео умерли безумными. Пять лет назад, едва Клео начала слышать, как природный мир произносит это имя, что вызывало у нее в голове форменный гвалт, она приняла меры, не желая повторить судьбу своих предков. Чтобы заглушить вопли и видения, она глотает психотропные средства, которых были лишены ее прародительницы.

Ее мать отказалась от приема антипсихотиков. То, что разум Джудит пытался вместить и переработать, заставило ее покончить с собой за день до своего шестидесятилетия.

Глядя на семейные портреты, Клео не перестает думать о тщетности ее работы по сохранению природы в мире, неспособном достичь согласия. В мире, неспособном спасти себя. Ибо ее вид не в состоянии осознать свою незначительность на Земле, не говоря уже о незначительности Земли в космосе. Все женщины из ее родни, к несчастью, пережили свое собственное Откровение. Они не изменили разум никого из окружающих, лишь повредили собственный.

— У вас красивые родственницы, — произносит Иоланда, закрепляя поднос на ручках кресла Клео. Она видит, что взгляд пациентки обращен на фотографии, стоящие на серванте.

— А еще очень умные. Спасибо, дорогая, — говорит Клео. Ее внимание ненадолго переключается на аккуратно нарезанные бутерброды. — Моей прабабушкой была та самая Амелия Киркхэм. Ты не слышала о ней, Иоланда? А ее тетей — всемирно известная Мэри Эннинг.

Клео не уверена, говорила ли сиделке об этом раньше. Но свидетельства существования Пришельца, Творца впервые обнаружила Мэри Эннинг. Затем передала их своей племяннице, Амелии Киркхэм, которая со всей решительностью занялась столь любопытными уликами. Полученное знание, сама суть его, лишило ее рассудка.

— Мэри Эннинг была палеонтологом-любителем. Практически уникальная женщина для своего времени. Это было начало девятнадцатого века, дорогая моя. Женщинам запрещалось строить научную карьеру. Но она, дорогая моя, была настоящим первопроходцем. Большинством наших знаний о доисторической жизни и истории Земли мы обязаны ей.

— Думаю, вы тоже будете жить долго.

Клео пытается улыбнуться, но ей не хватает сил.

После зимних оползней на скалах Блю-Лейас именно Мэри нашла и правильно идентифицировала первого ихтиозавра. Также среди обломков той же породы она обнаружила плезиозавра и первого найденного за пределами Германии птерозавра, как и множество других окаменелых останков рыб, чье сверхъестественное влияние поспособствовало упадку семейной ветви, к которой принадлежала Клео.

— Ваш обед, мэм. Вам нужно поесть.

— Да. Это все те клятые белемниты[16], Иоланда. Мэри Эннинг показала их своей смышленой племяннице. С них-то и началась одержимость моей прабабушки. Именно тогда Амелия и предприняла удивительный прыжок в неизвестность. Мало кому из ученых такое пришло бы в голову. Хотя тайком они ох как перешептываются.

— Понятное дело.

Прабабушка Клео, Амелия Киркхэм, скончалась в больнице Чёрстон, до последнего дня бредя своими «белемнитовыми» видениями.

— Вот Амелия, рядом с Мэри Эннинг. Потрясающая женщина. Но любовью всей жизни для Амелии являлись водоросли. А вовсе не окаменелости. Первые две ее книги продолжают издаваться. Оригинальные издания выставлены в Королевском мемориальном музее Альберта. Это в Эксетере. Я видела их.

— Да, мэм.

Первые два тома книги Algae Devonienses («Морские водоросли Девона») Амелии пользовались довольно крупным успехом. Большая часть атласа Phycologia Britannica, в котором каталогизированы и проиллюстрированы все известные британские водоросли, построена на исследованиях Амелии. Однако любой разговор о ее книгах неизбежно приводил Клео к мысли о третьем, и последнем, томе, но она не делится этой информацией с Иоландой. Почти весь его тираж был уничтожен обеспокоенными родственниками. Мать передала Клео единственный экземпляр как раз перед тем, как ее, выкрикивающую то имя, тоже упрятали в сумасшедший дом.

Клео говорит с перерывами, в которые медленно пережевывает хлеб с ветчиной.

— Моя прабабушка Амелия собирала окаменелости и водоросли на всем пути от Корнуолла до Северного Девона, а также вдоль Восточного и Южного побережья Девоншира. Знаешь, одну крупную водоросль даже назвали в ее честь. Ведущие ботаники того времени были ее близкими друзьями, дорогая моя. С ними она делилась находками и некоторыми своими теориями…

А еще идеями, расширяющими более радикальные гипотезы ее покойной тети насчет юго-западного побережья. Но зачем надоедать с этим Иоланде? Она наверняка ничего не понимает. Да и конец Амелии нельзя назвать ни славным, ни счастливым.

Третий том, «Темный, медленный Потоп», нанес очень серьезный урон ее репутации; работа была выполнена в форме изложения сюрреалистических видений. Амелия пыталась описать огромные промежутки времени и постоянно меняющееся положение, форму и окружающую среду местного побережья только с помощью поэзии, акварели, пера и чернил.

Книгу выпустил скудным тиражом один местный издатель, частично на средства Амелии. Но зловещее содержание единственной ненаучной работы Киркхэм остается главным свидетельством того, что преследовало и волновало ее в течение десяти лет до заключения в психиатрическую лечебницу.

В последние дни своей свободы Амелия связалась с неортодоксальной спиритической группой «Последователи Прерванной Ночи» и уже завязывала шарфами глаза, угрожая с корнем вырвать их себе, если с нее уберут эти покровы. Но множественные слои льняных лент не спасали от зрелищ, разворачивающихся у нее в голове. Они сформировали наиболее жуткие откровения, записанные в «Темном, медленном Потопе». Видения, терзавшие ее, объясняли знаменитые бредовые выступления Амелии на набережных и пирсах, когда она, с почти полностью запеленатым лицом, если не считать рта, вставала на деревянный ящик и обращалась к дамам и джентльменам Торки.

«Темный, медленный Потоп» был заполнен рисунками окаменелых морских существ, обнаруженных и очищенных Амелией Киркхэм. Еще более детальное впечатление, полученное автором от этих окаменелых обломков, воплотилось в ее воображении, творческих способностях, подпитанных видениями. Эти образы напоминали облик Творца, разрушителя и воссоздателя миров. Облик прибывшего на Землю Пришельца, о котором давно грезили родственницы Клео, но воссозданный и выраженный способами, доступными лишь через безумие.

Клео не нужно было открывать книгу Амелии Киркхэм, чтобы снова увидеть студенистые гротескные фигуры, населявшие беспокойное сознание прабабушки в последние, мучительные годы ее жизни. Лишь вызвав в голове образы тех существ, она довела себя до потери рассудка. Когда явившиеся Амелии во сне фигуры раскрыли свои дряблые рты, чтобы пропеть это имя, она навсегда утратила связь с окружающим миром.

Она всегда верила, что видит во сне представителей инопланетных рас, путешествующих в космосе, в глубочайших океанах пространства и времени. Существ, создававших жизнь из самих себя, а затем уничтожавших ее на протяжении 13,7 миллиарда лет — всего жизненного цикла вселенной.

Через неделю, на рассвете пятницы, Клео пытается заглянуть в дом Кудов сквозь панель из рифленого стекла рядом с входной дверью. Видит только зеленоватый свет, рябящий, как отблески воды на стене бассейна. Четыре года назад, во время первого спешного осмотра этой гостиной, она поняла, что весь нижний этаж здесь находится ниже уровня земли и выложен аквамариновой плиткой, как плавательный бассейн.

Клео открывает щель для писем и заглядывает в один из двадцати четырех домов Чёрстон-Феррерс, чьи нижние этажи неизменно переоборудовались под водохранилища. Разве могла она в одном и том же месте столько раз последовательно переживать одну и ту же галлюцинацию? Вряд ли ее деменция зашла так далеко.

Клео продолжает приходить сюда, невзирая на три запретительных судебных приказа и на две загадочных угрозы ее жизни.

Последние, по ее мнению, исходили от местной религиозной группы, называющейся то ли «Самый Последний Завет», то ли «Отверзание Ока». От наказания магистратским судом ее избавили только возраст и психическая нестабильность.

Испытывая знакомый трепет, вызванный дерзким вторжением, Клео проходит на задний двор Кудов.

Окна на стене дома закрыты ставнями, как и у соседей, страдающих аналогичной зависимостью. Сад обычный и типичный для района: пальмы Trachycarpus wagnerianus, вымощенные розовым камнем дорожки, высокие заборы, безупречные газоны и клумбы, поросшая жимолостью беседка.

Единственной отличительной чертой этих аккуратных садиков являются разнообразные каменные украшения. Во дворе Кудов это образы черных морских коньков, сидящих то ли на за́мках, то ли на рифах — Клео так и не смогла понять, на чем именно, но знает, что скульптуры созданы художником, который работал с живыми моделями и придерживался сурового реализма.

Она чувствует наглую провокацию в звериных глазах четырех стоящих на лужайке гиппокампусов.

Первые подозрения по поводу этой деревни впервые возникли у нее, когда она прошла по следам из Элберри-Коув через Марьяж-Вуд и связала их с ночной активностью частных машин скорой помощи в окрестностях Чёрстон-Феррерс. Как раз в то время округу, словно пожар, охватила одна из современных «научных» религий, которую отличала фанатичность, не виданная со времен Черной смерти, поразившей Девон семьсот лет назад.

Появление новых религиозных групп произошло за пару лет до обнаружения Клео статуи в бухте Элберри-Коув. Однако, по ее мнению, эти церкви действовали уже давно, хоть и маскировались под что-то другое.

Машины скорой принадлежат одной из благотворительных организаций, созданных этими новыми культами, которые купили здания англиканцев в Пейнтоне, Бриксхэме и Торки и привели все окна в них к единому дизайну. Казалось, мало кого из местных любителей древности это обеспокоило либо их заставили замолчать. Клео не знала точно. Но посещаемость, как она слышала, сейчас очень высокая. Почти все прихожане — люди пожилого возраста.

Клео сопротивлялась их неоднократным попыткам вовлечь ее в свои религиозные программы по уходу за престарелыми, а также в обширную досуговую программу. Соседи потчевали ее россказнями о чудесных развлечениях и мероприятиях, пока она не попросила их заткнуться.

Мэр же и городской совет очень довольны, поскольку церковные группы снимают приличную часть нагрузки на многострадальные местные службы здравоохранения. Семидесяти процентам жителей залива — за шестьдесят. За последние пять лет корпоративное благотворительное крыло церкви, «Отверзание Ока», также приобрело в регионе более половины домов престарелых. Качество ухода непревзойденное.

Но Клео никогда не придет в голову присоединиться к вере, где церковным окнам придают форму глаза. Одного большого глаза. Огромного, светящегося, но почему-то идиотически-пустого и бездушного, всегда выложенного из витражного стекла зеленого, желтого и черного цветов, которые у Клео ассоциируются с рептилиями.

Этот дизайн как бы намекает, что церковные окна ведут пристальное наблюдение за теми, кто проходит под ними. А еще Клео заметила, как постепенно, без всяких объявлений исчезают кресты со всех зданий, даже с памятников архитектуры.

В последнее время садовые орнаменты Чёрстон-Феррерс уже не кажутся ей странными, поскольку интерьеры домов, за которыми она так пристально следила, имеют куда более интересный облик.

Большую часть задней террасы дома занимает устройство, состоящее из белых пластиковых трубок или шлангов, прикрепленных к генератору, который производит столько тепла, что согревает все ее тело, притом что она стоит в нескольких футах от него. Воздух рядом с механизмами пахнет маслом и электрической проводкой. Две большие трубы проходят через стену домов. Ощущается исходящая от шлангов вибрация. Наклоняясь ближе, Клео слышит, как в трубах булькает вода.

Это устройство — своего рода насос. Вытяжной вентилятор, расположенный над механизмом, исторгает прохладный воздух, неприятно пахнущий соленой водой. Каждая из церковных машин скорой помощи, посещающих деревню, тоже оснащена механизмом фильтрации морской воды.

Встав на цыпочки, Клео заглядывает сквозь сетчатый экран перед жужжащими пластиковыми лопастями вентилятора. Пока не закололо подушечки стоп и не заныла старая спина, она остается в этом положении и смотрит с удивлением и отвращением на просторную гостиную Кудов.

Светильник с рассеивателем, встроенный в известняковый камень, освещает наполненное водой пространство. Здесь нет обычной мебели, только несколько больших валунов, расставленных по краям комнаты, и в каждом встроена лампа. На полу, под водой, медленно раскачиваются заросли частухоцветных, или морской травы.

В тусклом, зеленоватом свете Клео сперва видит миссис Куду, та сидит, голая, на каменном насесте, над этим причудливым гротом. Хозяйка дома наблюдает за какой-то деятельностью, скрытой от посторонних глаз и происходящей в другой части помещения.

До того, как Клео нашла эту пару, она никогда не видела, чтобы человек был покрыт ниже шеи столь уродливой кожей. Мало того, что миссис Куда была наказана горбом или огромным мясистым наростом с торчащими из-под него позвонками, так еще ее кожу усыпали большие розовато-оранжевые пятна псориаза. Изначально Клео подозревала, что это признак редкого заболевания, при котором присущая земноводным среда обитания приносила больному облегчение. Но сейчас она видит перед собой далеко не целебный пруд. Судя по стенам, отделанным под камень, и правдоподобным инкрустациям — ракушкам, моллюскам и нескольким видам крабов-отшельников, — гостиная Кудов превращена в скалистую заводь.

Проходит как минимум пять минут, прежде чем Клео впервые замечает хозяина дома — если его состояние оправдывает это название. Мистера Куду ей не удается как следует разглядеть; по большей части он остается под водой, лежа лицом вниз. Лишь когда его блестящее тело попадает под лучи трех встроенных в камни светильников, она может более полно оценить степень его увечности.

Кожа у него в том же состоянии, что и у жены, хотя грудная клетка, руки, плечи, голова и шея как у обычного взрослого человека, разве что старого и сгорбленного. Однако Клео приходит к убеждению, что у мистера Куды нет ног. Либо есть лишь одна. Нечто, тянущееся из его бугрящегося живота, подобно щупальцу обвивается вокруг пучка морской травы. Держась за длинную, извивающуюся водоросль, он крутит своим крупным телом под водой, при этом голова у него остается скрытой под поверхностью. Клео ни разу не видела, чтобы он поднимал ее и делал вдох.

Мистер Куда начинает проворно скользить в воде. Рябь от его бесшумного кругового движения расходится в разные стороны, посылая волны на камень, на котором сидит его жена. У подножия выступа он останавливается и, словно ребенок, медленно поднимает лицо к самой поверхности. Его покрытая чешуей жена осторожно соскальзывает со своего каменного насеста и опускается рядом с ним. Оказавшись лицом к лицу, они начинают заниматься чем-то, похожим на поцелуй.

Что беспокоит Клео в этом интимном занятии, так это промежуток между лицами и то, как миссис Куда закатывает глаза, белеющие на испещренном морщинами лице. Остатки ее иссохших грудей колышутся, наводя на мысль о работе насоса или учащенном дыхании.

Когда мистер Куда наконец прерывает этот жуткий контакт, Клео видит, как тонкий темный предмет, напоминающий длинный язык, резко возвращается в широко раскрытый рот его жены.

Очевидно, мистер Куда танцевал там, в зеленых водорослях, чтобы обольстить партнершу. Это отвратительное кружение на мелководье является своего рода брачным ритуалом, который Клео неоднократно наблюдала у морских коньков в местных бухтах.

Впервые увидев эту пару и других, еще более уродливых обитателей деревни, она понимает, что звук генератора и вентилятора Кудов, застряв в голове, будет преследовать ее и дома. Закрывая перед сном глаза, она уверена, что белый потолок ее спальни идет рябью, как свод пещеры, затопленной во время морского прилива. А еще она не может забыть другие неприятные образы, напоминающие некачественные слайды, вставленные в проектор, — увиденные ею животы мистера Куда и других пенсионеров этого района. После того, как мужья разрывают поцелуи со своими женами, они исчезают из поля зрения, скользя по затопленным водой полам своих гостиных, а их слегка раздутые животы шевелятся, словно внутри извиваются множество змей.

На этом теплом мелководье деревенских логовищ Клео наблюдала за многими, кто был немощен на суше, но сумел чудесным образом преобразиться или получить вторую жизнь в воде. Эти пожилые люди теперь резвятся и скользят среди покачивающихся водорослей, которыми засеяли залитые водой полы своих гостиных.

Если Клео поделится этим с кем-нибудь, рассказ сочтут бредом сумасшедшего. Ее обвинят в том, что у нее галлюцинации, и хотя она очень часто бывает подвержена видениям, то же самое говорили и про ее мать, бабушку и прабабушку. Но Клео уверена, что бремя таких знаний скоро принесет самый неприятный плод в воды этого проклятого залива.

В ту ночь Клео снятся маленькие островки с лицами, сформированными из черных теней, отбрасываемых гигантским поднимающимся солнцем, слепящим и придающим морской воде цвет полированной стали.

Она стояла на краю незнакомого обрыва и окидывала взглядом панораму из новых красных скал. Вдоль береговой линии виднелись огромные свежие выбоины, обнажившие алую породу. Массивные груды ржаво-красного щебня обрушились в сверкающую воду, будто сильный шторм вызвал столетнюю эрозию за считаные дни.

Судя по далеким холмам, она находилась где-то рядом с Гудрингтоном. Но если это так, то береговая линия Южного Девона подверглась стремительному преобразованию.

Покачивающиеся в море у нее под ногами фигуры пытались привлечь ее внимание. Крупные, черные, бесформенные, но при этом скользкие и блестящие, они кружились и плескались, ныряли и всплывали, издавали лающие звуки, которые, если вслушиваться, напоминали человеческие голоса. Издали их лица напоминали собачьи морды с усами и приплюснутыми ушами. Глаза и зубы были человеческими.

Клео просыпается у себя в гостиной и сразу видит поднимающуюся с кресла Иоланду. Сиделка осторожно приближается, улыбаясь, ее красивые глаза широко раскрыты и блестят от возбуждения, которое, как предполагает Клео, никак не связано с пробуждением пациентки.

Иоланда, наверное, вошла, пока Клео спала. Был уже десятый час. Первую половину ночи она постоянно металась, просыпаясь, а затем пыталась бодрствовать, поскольку антипсихотики не могли подавить ее сновидения. Целую неделю после визита к Кудам Клео нездоровилось.

В дальнем конце комнаты мерцает экран медиацентра, звук приглушен. Сиделка смотрела новости и листала дневник, с помощью которого Клео отслеживает каждый день и куда записывает внезапно нахлынувшие воспоминания и результаты применения лекарств. Возможно, Иоланда развлекалась чтением ее мемуаров. Клео не думает, что в дневнике есть что-то забавное, но не может вспомнить многое из того, что в него записывала. Прописанные лекарства не сохранят ей рассудок, но они замедляют его деградацию и успешно ослабляют манию — если, конечно, Иоланда посещает ее три раза в день и проверяет, принимает ли их Клео.

Она тянется к стакану и пьет через соломинку. Томная ночная жара нагрела воду. Клео замечает, как дрожат у нее руки, и спешно проглатывает три таблетки, которые Иоланда уже положила на приставной столик.

Сиделка пытается заслонить собой экран.

— Новости не очень хорошие. Позвольте мне их выключить.

— А разве они когда-нибудь были другими? И все же дай я посмотрю. Что я пропустила?

Мир. Она точно не скучала по нему, пока спала. Ее сужающееся сознание зачастую утомляют слабые попытки понять, как люди допустили, что все стало так плохо. А в последние несколько дней, казалось бы, бесконечная война между Турцией, Ираком и Сирией из-за контроля над верховьями Евфрата и Тигра перешла на новый уровень. У индийцев по-прежнему есть их дожди, в отличие от пакистанцев. Они тоже будут снова воевать из-за воды.

Даже с приглушенным звуком Клео больше не хочется смотреть на огромные пылевые облака, удары дронов, обломки машин и лунный ландшафт из разрушенных бетонных блоков, в который сейчас превратилась большая часть Среднего Востока, Кашмира и Северной Африки. Клео предполагает, что Иоланда следила за новостями о различных обостряющихся конфликтах.

— Здесь произошло нечто ужасное, — говорит Иоланда с окаменевшим от шока лицом.

— Здесь?

На экране транслируются местные новости.

— Сделай погромче! Быстрее.

В последнее время у Клео на пороге произошло несколько достойных внимания событий и знамений, но они редко попадают в региональные СМИ. Однако на экране идет репортаж с мыса Берри, находившегося меньше чем в двух милях от ее дома.

Клео видит сделанные с воздуха съемки природного заповедника, который не спутает ни с каким другим. Известняковый мыс и остатки того, что когда-то, триста семьдесят пять миллионов лет назад, было огромным тропическим коралловым рифом. Ее родственницы, чьи портреты стояли на серванте, даже считали мыс Берри половиной какого-то очень старого портала.

Клео смотрит репортаж, дополняемый взволнованными комментариями Иоланды, и видит, что за последнее время в этот портал пытались шагнуть огромное множество людей.

— Боже милостивый, — восклицает Клео. — Это же люди из местных домов престарелых.

— Какой ужас. Не думаю, что вам нужно это смотреть.

— Чепуха. Думаешь, меня это удивляет? Они сделают все, чтобы заманить их в воду.

— Что вы имеете в виду?

— С открытым сердцем и открытой… не обращай внимания.

Как же эти бедняги барахтались и махали руками, спрыгнув в море с утеса! Как минимум семьдесят человек из двух местных домов престарелых. Немощные и слабоумные, все они кричали, пока летели до воды две сотни футов.

Есть лишь две записи инцидента, произошедшего рано утром, пока Клео спала: кадры с камеры наблюдения на маяке и дрожащая съемка, сделанная одной сиделкой, которая сейчас находится под стражей в полиции. Иоланда говорит, что она пришла в восемь, и с тех пор эти записи повторяют каждые полчаса. Несмотря на все, происходящее в мире, события в Торбее попали в международные новости; пожилые люди из двух домов престарелых все вместе спрыгнули с края утеса.

Полиция ищет членов персонала, которые довезли этих растерянных людей до обрыва. Строится множество различных догадок. Сиделки помогли жертвам сесть в автобусы и сойти с них, затем довели их или довезли на колясках при свете фонариков к той страшной пропасти, рядом с которой никогда не любила стоять Клео.

На записях слышен гвалт морских птиц: кайр, гагарок, моёвок и чаек. Они всегда шумны в своих гнездах на краю утеса, но пока эти ссутулившиеся, худые и немощные старики устало ковыляют и прыгают в бездну, на страшные черные скалы и в бурлящее разгневанное море, крики птиц превращаются в какофонию, переходящую в исполненное паники крещендо. Пернатые должны были еще спать. Но в буйном птичьем гвалте Клео слышит имя, произносимое с самозабвением и исступлением, после чего следует подношение. Поскольку именно это она наблюдает: жертвоприношение. Именно оно происходило у мыса Берри; а вовсе не массовое самоубийство или убийство, как утверждает пресса. Человеческое жертвоприношение у двери, у самого порога того, что пробуждается.

Бедные глупцы, приведенные к утесам своими сиделками, медсестрами, врачами, носильщиками и санитарами домов престарелых «Эспланэйд» и «Гэлмптон-Грин», все выкрикивали то самое имя, присоединяясь своими хрупкими, но пылкими голосами к птичьему гвалту. Они исчезали из поля зрения по одному или парами, держась за руки, и даже целой дезориентированной кучкой. Падали, наверняка разбиваясь вдребезги о волны и скалы. Никого не сталкивали; все шли сами, выкрикивая имя.

Обитателям этих домов престарелых обещали, что в столь трудные для страны времена они встретят свои последние дни с максимальным комфортом. Но Клео знает, что такой массовой эвакуации из жизни предшествовала длительная подготовка.

Сюжет переключается на экстренные сообщения о дюжине аналогичных несчастных случаев, постигших дома престарелых в Плимуте и Северном Корнуолле. Их многочисленных пожилых обитателей обнаружили рано утром, они брели самостоятельно либо с помощью ходунков или ехали в креслах-каталках к заливу Уитсэнд и другим пляжам. Возможно, с намерением тоже броситься в море. Неясно, скольким не помешали достичь своей цели.

Клео всегда казалось странным, озадачивающим и тревожащим то, что во внешние стены дома престарелых «Эспланэйд» в пейнтонском Раундхэм-Гардендс вмуровали, будто в качестве декоративного элемента, местные окаменелости. Это произошло вскоре после того, как учреждение перешло во владение религиозной группы «Отверзание Ока».

Клео написала в городской совет с требованием дать объяснение тайной деятельности, которая велась в тех стенах, но так и не получила ответа. Такое же нововведение затронуло стены пейнтонского церковного кладбища после того, как с них сняли распятия. По мнению Клео, эти окаменелости вмуровали в кладку, чтобы повлиять на недавнее решение столь многих людей расстаться с жизнью.

Она может лишь предполагать, что лучшим материалом для таких манипуляций послужил угасающий и больной рассудок стариков. Они были лучшими приемниками для сигналов, передаваемых из-под вод бухты. Поэтому передатчики — ископаемые — намеренно размещались в непосредственной близости от этих бедных, сбитых с толку умов.

Каждый из упомянутых в новостях домов престарелых принадлежит религиозной группе «Отверзание Ока», богатой нонконформистской организации, как ее описывают в новостях за неимением лучшего определения. Хотя у Клео наготове есть свое — культ. Культ, коварно вторгшийся в религиозную общину и дома престарелых, в графстве с подавляющим количеством пожилых жителей.

Кажется, это нечестно и чудовищно по-дарвиновски, что одни меняют облик, а другие — приносят себя в жертву морю таким вот образом. Хотя жители Чёрстон-Феррерс, такие, как Куды, — люди небедные; возможно, выбор, кому плавать, а кому прыгать в объятья смерти, зависит просто от наличия денег.

Клео шокирована, но не удивлена. За последние пять лет она заметила здесь немало странностей. И Королевский флот, и отдел морской биологии Плимутского университета сообщали о сильных шумах в районе океанического ложа. Рыбаки, использующие гидролокаторы, также утверждали, что рельеф дна претерпевает изменения. Моряки из остатков рыболовного флота Саут-Хэмс давно уже получали из местных вод странный улов.

Забыв про свой скептицизм, Клео со всей серьезностью относилась к найденным в Интернете историям о том, что попадало в рыбацкие сети и тут же конфисковывалось Агентством по окружающей среде. Часть улова продолжали изучать в лабораториях Плимутского университета. Два морских биолога из Бриксхэма, Гарри и Филлип, с которыми Клео после выхода на пенсию поддерживает непрочные и не основанные на взаимности отношения, отчаянно избегают каких-либо классификаций или слухов фортеанского[17] характера, которые приписывает им Клео. Гарри и Филлипу известна причина ее ухода на пенсию, но они не признают, что лично исследовали пять особей Eledone cirrhosa, или кудрявого осьминога. Существа, чьи размеры и вес значительно превосходили все ранее зарегистрированные, были пойманы в прошлом году в водах у побережья Саут-Хэмс.

Информаторы Клео также подтвердили, что слухи о гигантском кальмаре, обнаруженном в местных водах, также не являются полностью вымышленными. Так и не опровергнуты утверждения о том, что возле устья реки Дарт экипажем катера Королевского ВМФ был пойман и убит невероятных размеров осьминог Haliphron atlanticus, всего с шестью щупальцами, но достигающими в длину десяти метров. Поступали сообщения о том, что это существо угрожало парому и предприняло несколько попыток утащить за борт как минимум одного пассажира. Информаторы утверждают, что частично переваренные останки, обнаруженные в брюхе твари, могут принадлежать трем пропавшим без вести каноистам, которых в последний раз видели в прошлом году в канале под Гринуэем, направлявшимися в сторону Тотнеса.

Разве три года назад, в 2052-м, плимутская гавань не кишела Octopus vulgaris[18]? Этот вид не наблюдали в британских водах с начала шестидесятых годов прошлого века.

И для тех, кто склонен искать связь между безумными несчастными случаями и любопытными находками, сделанными в водах графства, на этом все не закончилось. Инженеры, которым поручили построить под Салкомбом ветряную электростанцию, наткнулись на каменные постаменты с рисунками вроде тех, которые оставили после себя по всему Корнуоллу кельты и люди Железного века. Во время прокладки новых кабелей для передачи электроэнергии с британских атомных станций в пострадавшие от засухи районы Южной Франции, возле мыса Старт-Поинт, что в Южном Девоне, были обнаружены гигантские круги из базальтовых плит, напоминающие зубастые пасти на безглазых лицах. Эти два открытия возродили местные предания о возможности существования у берегов Девона и Корнуолла руин Атлантиды. Что-то там несомненно есть, хотя Клео сомневается, что это — Атлантида.

В стены домов престарелых в Торбее вмуровали окаменелости, а окна церквей получили форму в виде глаза. Гериатрический культ добровольно самоуничтожился на скалах мыса Берри в ночь перед солнечным затмением. Разве они не слышали имя и не принимали его образы своими слабеющими умами? Клео задается вопросом, не должна ли она приковать себя к раме кровати и проглотить ключ, на весь оставшийся до этого космического события срок, чтобы не присоединиться к бескрылым торбейским птахам, полным решимости прыгнуть в объятья смерти.

В тот день Иоланда возвращается в четыре часа, на тридцать минут позже, и будит задремавшую Клео.

Она утверждает, что новости с мыса Берри расстраивают ее, и спрашивает пациентку, можно ли переключить канал.

— Не могу это больше видеть. Но сегодня ничего другого не показывают. Выловили несколько тел. Я бы лучше посмотрела что-нибудь про войну.

Клео соглашается, поскольку Иоланда пробудет у нее лишь один час. Сиделка задержалась из-за пробок, возникших перед затмением. При мысли об этом космическом событии Клео становится не по себе.

— Почему вы не рассказываете мне о вашей семье? — спрашивает Иоланда, принося Клео на подносе чай. — Знаю, что эти женщины очень важны для вас. Может, ваш рассказ о них сможет отвлечь нас от ужасов этого дня.

«Сомневаюсь», — мысленно отвечает Клео, но смотрит при этом на фотографии бабушки, Олив Харви, продолжившей работу своей матери в области исследования водорослей и скалистых заводей. Олив была защитницей природы и художницей, продавала туристам ракушки, полированные мадрепоры и прессованные водоросли.

Во время еды Клео рассказывает Иоланде о том, как Олив проводила большую часть жизни вне дома, на побережье Пейнтона, на юге Гудрингтон Сэндс, погружалась в скалистые заводи Солтерн Коув и Уотерсайд Коув. Женщина усердно продолжала семейное дело, фотографировала и собирала литоральную флору и фауну: спиральных фукусов, узловатых аскофиллумов, красные водоросли, бороздчатых анемон и пятнистых креветок-бычков и, самое важное, Galathea strigosa, краба-плавунца. Мать Олив, Амелия Киркхэм, женщина с яркой, но трагической судьбой, узнала во сне о происхождении этого существа, о чем потом и кричала.

Олив десятилетиями копалась в скалах и там, где вокруг сланца и песчаника девонского периода скопилась флювиальная брекчия[19] из пермского периода. О местонахождении лучших окаменелостей Олив догадалась по работам своей предшественницы. Обещания прародительницы или ее предупреждения о том, что будущие поколения ученых откроют на этих скалах еще большие чудеса и ужасы, привели Олив к берегу во время отлива.

После десятилетий береговой эрозии побережье Гудрингтона обнажило затопленный лесной массив — пни деревьев, появившихся после последнего ледникового периода. Это была личная находка Олив. Благодаря ей она сделала себе имя в кругах, занимающихся подобными исследованиями. А еще Олив Харви обнаружила норы в брекчии и поспешила их зарыть.

В этих хорошо сохранившихся убежищах находились неприкаянные останки животных, обитавших в пустынях пермского периода двести сорок восемь миллионов лет назад. Могильная песнь одного вымершего обитателя положила начало разрушению разума Олив. Она звучала из норы, оставленной гигантской Артроплеврой, многоножкой, достигавшей в длину четырех метров.

В своем дневнике Олив записала то, как однажды присела отдохнуть на месте раскопок и потерялась на два дня и две ночи. По ее словам, разум «раскрылся через свою сущность и воспоминания» и вошел в состояние психоза, которое у Клео больше ассоциировалось с негативным опытом, полученным под воздействием ЛСД. То, к чему прикоснулась Олив и что повлияло на нее на глубоком подсознательном уровне, являлось всего лишь микроскопическим фрагментом субстанции, изначально отделившейся от некой гигантской извивающейся и осыпающейся фигуры. Все произошло двести сорок восемь миллионов лет назад, когда эта часть Британских островов была пустыней возле экватора. Но тогда началось неумолимое падение очередной родственницы в социально неприемлемое просветление.

Клео продолжает свою историю и рассказывает завороженно слушающей Иоланде о своей матери, измученной, пережившей два развода защитнице окружающей среды Джудит Олдуэй. В возрасте пятидесяти девяти лет та положила конец тяжелому и непоправимому поражению своего мозга. Не выдержав того, что сочли ранней стадией деменции, она приняла слишком большую дозу медикаментов. Несмотря на большие провалы в памяти, Клео так и не забыла тот день.

При жизни Джудит часто напоминала дочери о том, что исследовали, открыли и во что впоследствии уверовали Амелия и Олив. Рассказала Клео все, что ее мать, Олив, передала ей: знание о том, что наша планета — всего лишь крошечная креветка, плавающая среди миллиардов фрагментов в холодном, враждебном океане из газа и мусора. И что пятьсот тридцать пять миллионов лет назад Пришелец преобразовал нашу бесконечно малую частицу. Впоследствии мир неоднократно разрушался и возрождался в результате страшных прихотей и вспышек ярости этого неспокойного визитера. Всем ее прародительницам снились одни и те же сны; обнаруженные ими окаменелости были сродни смазанным отпечаткам пальцев на стенах огромного места преступления, величиной с планету.

Мать Клео дополняла собственную трактовку познаниями в области науки о Земле. Джудит страстно утверждала, что если бы мы ползали по этой Земле в меньшем количестве и не скапливались в местах богатых углеродом культур, не устремляли к звездам свое высокомерное, легкомысленное присутствие, если бы не отравляли и не разрушали почву, не сливали нечистоты и отходы в черные бездны, не опутывали кабелями дно океанов и горные хребты, чтобы транслировать свою инфернальную болтовню, не истощали запасы пресной воды и не вызывали таяние ледников, не меняли направление ветра и не влияли на выпадение осадков, не нагревали недра Земли и не растопляли полярные шапки, не сокращали популяции рыб и млекопитающих… если бы… мы не расплодились до девяти миллиардов мозгов и не создали на одной маленькой планете столь высокую концентрацию сознания, нейронная активность которого распространилась далеко за ее пределы… если бы ничего из этого не случилось, Пришелец, пребывавший в спячке там, на глубине, возможно, никогда даже не приоткрыл бы свой единственный глаз.

В предисловии к «Темному, медленному Потопу» Амелия Киркхэм писала: «Хоть все Боги и проспали наши Безбожные деяния, любой из них еще способен пробудиться».

Последние слова Амелии священнику, проводившему соборование, предположительно были следующими: «Что мы наделали? О боже, что же мы призвали? Неужели та тварь является Богом? Не просто „богом“, а „Богом“ с большой буквы: высшим Творцом».

Джудит раньше спрашивала Клео, почему нашему виду хватило ума создать необходимые условия, при которых истощенная, умирающая планета и то, что на ней погибло, смогли призвать это имя. Теперь Земля возвестила о пробуждении; Джудит сказала об этом Клео еще до того, как той исполнилось десять.

Незадолго до смерти мать даже умоляла ее не заводить детей. «Ради бога, — кричала она с кровати, к которой ее нередко привязывали, — не продолжай это!»

Клео предполагала, что под «этим» она подразумевала наследственное психическое расстройство, но впоследствии осознала, что Джудит имела в виду нас. Всех нас, человеческий род. Джудит хотела положить конец нашему гнету на внешние слои этой маленькой планеты в Солнечной системе, в которой обитал столь древний житель, тот, которому снилась такая мерзость, как огромные ящерицы, пищевая цепочка, вирусные формы жизни, тлен и смерть. А еще мы, окружающие его вечную сущность, жившую столько миллиардов лет, что наше понимание времени совершенно не совпадало с его. Клео послушалась матери и осталась бездетной.

И Джудит всегда следила за тем, чтобы Клео записывала свои сны.

Умолкнув, Клео осознает, что понятия не имеет, как долго говорила и что из сказанного произносила лишь мысленно. Лекарства у нее очень сильные.

Сиделка уже надевает свою летнюю шляпку.

— В пятницу мы будем вместе наблюдать затмение, отсюда, да? С балкона. Я приду пораньше.

— Лучше б ты провела этот день со своей семьей, дорогая моя.

— О, Клео! Вы все еще думаете, что во время этого затмения наступит конец света? — смеется Иоланда.

Нет, Клео думает, что будет не так. Не совсем так.

— Конец света коснется только нас, моя дорогая, а не всего вообще.

Хотя часто задается вопросом, станет ли грядущее затмение предвестником всеобщего вымирания. Разве она не задумывалась об этом после всех снов? И будет ли это преображение тверди небесной предвестником катаклизма, как сказано в Библии.

Клео не согласна полностью ни с этой идеей, ни с мыслями ее предшественниц, ни с воззваниями новых церквей, которые чересчур уж полагаются на «Темный, медленный Потоп», а также на другие, более старые, почитаемые ими тексты из новоанглийского Провиденса.

— Я считаю, что нас ждет почти полное уничтожение, Иоланда, но те, кто выживут, получат частичные эволюционные преобразования. Я не могу назвать тебе ни сроков, ни какой-то конкретной даты, но это произойдет довольно быстро относительно продолжительности жизни Земли. И по жуткой нарастающей, как последствия климатических изменений, сопровождающиеся вымиранием, которого мы не видели со времен эпидемии бубонной чумы в Европе и Азии. Так что я отвожу нам как минимум еще два столетия жизни среди руин нашей цивилизации. Но это будут времена, с которыми нам до сих пор не приходилось сталкиваться. Например, кто из нас умеет дышать под водой? В большинстве мест на Земле может потребоваться это умение.

— О, Клео! Вы меня смешите.

— Мир меняется стремительно и непостижимо, приближаясь к критической массе, Иоланда. Ты же это наверняка заметила? И я считаю, что старый добрый Торбей должен сыграть в этом эпохальном событии особую роль.

Иоланда со смехом вешает сумку себе на плечо.

— Как скажете, Клео! У вас в голове столько всего творится. Но вы делаете большие успехи. Если будет одолевать беспокойство, вам придется принимать релаксанты. Так говорит врач.

— Ты, возможно, спросишь, — не унималась Клео, хотя сиделка уже выходила в дверь, — почему я не перебралась в район, расположенный на возвышенности. Но если посмотреть на открытия, сделанные моими родственницами, кому захочется пережить то, что грядет?

18 июля 2055 года

Моя дорогая Иоланда!

Я могу забыть и не сказать тебе это. Могу отвлечься или проспать твой следующий визит. Но поскольку я сегодня радуюсь временной ясности ума, мне кажется, я должна дать тебе кое-какие пояснения, чтобы ты лучше могла понять те хаотичные истории, которые я рассказывала тебе на протяжении последних двух лет; истории о моей семье и нашей работе здесь, в бухте.

Моя прабабушка Амелия Киркхэм, о которой я, возможно, упоминала во время нашего общения, была уверена в следующем: то, что она называла Древним, или Великим Древним, прибыло на нашу планету в эдиакарский период, пятьсот тридцать пять миллионов лет назад, во время последних издыханий докембрийской эпохи.

Ее методы построения этой временно́й шкалы были сложными и требовали не только научного подхода, но и воображения; либо погружения в мир грез, где объединялось и то и другое. Даже с закрытыми глазами, во сне, пребывая в иных местах и временах, она продолжала выискивать увиденные ею ландшафты и очертания существ, оставивших отпечатки, найденные ею в скалах.

Амелия предполагала, что прибытие произошло во времена крупных бесскелетных обитателей. Они существовали сотни миллионов лет, постоянно поедали друг друга и перерабатывали свои изменчивые формы. Эти коренные жители молодой Земли не оставили охотникам за окаменелостями почти ничего, поскольку у них не было ни костей, ни раковин, ни зубов. Но еще Амелия узнала, что в эдиакарские времена прокладывали в Земле ходы и рыскали в океанах огромные существа. Здесь, в Торбее, и в Австралии были обнаружены гигантские туннели и вырытые пещеры, но никаких следов того, что оставило их.

Однако она сумела разглядеть этих монстров — огромных радужных медуз и гигантских бурильщиков планеты — как если бы плавала среди них или сновала среди обломков вырытой ими породы. После пробуждения воспоминания и завораживали, и ранили ее. Эти потрясения расшатывали неустойчивое душевное равновесие Амелии. Но чудовищные фигуры, колышущиеся полупрозрачные ядовитые купола, вязкие струи, пронизывающие жаркие зеленые глубины, и слепые извивающиеся твари, которых она пыталась описать и нарисовать, были ничтожны по сравнению с тем, что прорвалось сквозь атмосферу и рассыпалось на бесчисленное множество новых форм. Пришелец.

В кембрийский период, как мы знаем, вся жизнь была сосредоточена в морях. На малых островках суши, имевшихся на планете, еще ничего не обитало. В том далеком прошлом круговорот творения происходил в глубинах, и население водных просторов становилось разнообразным и слишком многочисленным. Но именно наш Пришелец сделал возможными новые проявления жизни. То, чьему появлению он поспособствовал возле места своего приземления, ползало и прыгало, плавало и зарывалось в землю, чтобы избежать истребления со стороны родителя. Одним их молодую, по крайней мере для кембрийских времен, жизнь спасали раковины — панцири, созданные по образу доспехов древнего Пришельца. Тех же, кто был мягкотелым и бескостным, в большинстве своем он уничтожил или перестроил.

Но Пришелец, или Великий Древний, не был удовлетворен — по крайней мере, об этом бормотали мои прародительницы, пребывая в апатичном, травмированном состоянии в местной больнице, сейчас перестроенной в роскошные апартаменты (можешь в такое поверить?).

Медленно обрастающий корой Пришелец снова и снова переделывал среду, окружающую его дремлющую под волнами фигуру, вызывая великие волнения и потрясения. Одним из таких величайших катаклизмов было ордовикско-силурийское массовое вымирание. Трилобиты, брахиоподы и граптолиты практически полностью были уничтожены в результате решений, о которых мы можем лишь догадываться, если здесь уместно слово «решение». Человеческие термины неточны, поскольку, хоть нашему восприятию и доступен крошечный фрагмент бескрайнего сознания Древнего гостя, мы не похожи на него.

Это истребление, или геноцид, того, что было либо создано, либо переделано из слепых обитателей глубин, происходило четыреста сорок три миллиона лет назад, в два этапа, с перерывом в сотни тысяч лет, во время которого наш подводный монарх отдыхал от своих трудов.

Все мои бедные предки ссылались на чувствительность инопланетного божества к температуре и климату и утверждали, что после ордовикско-силурийского массового вымирания оно закрыло огромными ледяными щитами себя и места своего отдыха. Правитель также использовал новую ледяную броню, чтобы радикально изменить химический состав океанов и атмосферы над водой. Но он продолжал разрушать свою собственную вновь созданную среду обитания, снова и снова в течение последующих трехсот восьмидесяти миллионов лет, всякий раз, когда его медитации становились прерывистыми или тревожными. В девонский, пермский, триасов, юрский и меловой периоды планета погружалась в апокалипсис и коллапс. Случались и менее масштабные массовые вымирания. Во время каждой из этих вспышек ярости разбуженного тирана половина видов, которые он создал или развил, в очередной раз уничтожалась.

Мое семейство охотников за окаменелостями обнаружило его различные эволюционирующие части на наших берегах. Большинство ключей к разгадке того, что появилось до человечества, относится к девонскому и пермскому периодам. И, поскольку жертвы Пришельца устлали своими трупами голые скалы нашего прекрасного, уютного Торбея, мои прародительницы откопали их. Понимаешь?

Девонский период — это эпоха рыб. Уровень моря был очень высоким, а вода слишком теплой для некоторых, таких, как наш правитель, и достигала в тропиках тридцати градусов. Такая жара вызвала из глубин великий гнев. И это важно, если учесть температуру в сегодняшнем мире. Но три четверти всех видов на этой планете вымерли в результате медленной, преднамеренной и садистской отбраковки, продолжавшейся несколько миллионов лет. В какой-то момент Великий Древний, можно сказать, применил химическое оружие. Кислород был удален из воды, поскольку Создатель заметил, что множество его подопытных имеют хроническую зависимость от данного газа. К этому уничтожению он добавил умышленное изменение уровня моря, климата и понижение плодородия почвы.

Даже огромные скалы, проплывающие по небу, были низвергнуты его яростью на морское дно. Яростью, которой мы сегодня тщетно подражаем через свои обезьяньи выходки. Гнев, разрушивший все созданное, скорее всего, был пламенным и жестоким. Мои родственницы нашли лишь фрагменты растерзанных трупов. Триста пятьдесят девять миллионов лет они лежали, погребенные под щебнем, но на бактериальном и субатомном уровне продолжали источать перенесенную психическую травму.

Пришелец снова укутал мир льдом. И прогнав

Землю с глаз долой, уснул в руинах. Уцелевшие продолжали выживать. Земля соединила свои обломки в суперконтинент Пангея, на котором собрались все истекающие кровью, контуженные и дрожащие от холода материки. Это рассеяние началось двести девяносто миллионов лет назад. Но присутствовавшая жизнь своей деятельностью снова нагрела планету и растопила лед.

Пробудившись на этот раз, Пришелец устроил настолько дикий и безжалостный геноцид, что перед ним померкли все предыдущие. Можно сказать, Великий Древний вырвался из своего лежбища, раскрыв оба глаза, и началось Великое Вымирание. Рыбы и даже насекомые были уничтожены. Из обломков, плавающих в Солнечной системе, Пришелец вызвал каменный дождь. Открыл свои мехи и отравил Землю метаном, лишил воздух кислорода, задушив множество своих отвергнутых детей. Моря тирана поднялись и обрушились на то, что мы называем жизнью. Истребление оказалось почти полным. От всех обитавших на Земле видов осталось всего четыре процента. Моя мать говорила мне, что лишь его безразличие позволило им не умереть. Все, что существует сегодня, происходит из тех четырех процентов, которые пережили Великое Вымирание.

Двести миллионов лет назад, а затем шестьдесят пять миллионов лет назад, он снова и снова истреблял то, что по-новому начинало плавать, летать и ползать вокруг его трона. И опять использовал в качестве своего оружия климат.

Спустя шестьдесят пять миллионов лет после той последней бойни наш вид снова нагрел эту Землю, и мы стали вредоносными, шумными и многочисленными. Лишь флора, вода и животный мир помнят разрушения и вымирания прошлых веков, и они снова стали в тревоге и ужасе выкрикивать то имя. Они знают, что один глаз нашего Создателя открылся. Может, еще мутный ото сна, но уже багровый от безумной ярости, обжигающей, как поверхность звезды.

Когда я смотрю новости и проверяю данные различных научных наблюдений и анализов, перегружающих во всем этом хаосе наши бедные, обеспокоенные умы, то вижу, что мы своим беспечным обращением с планетой совершили роковую ошибку и разбудили Великого Древнего. Нарушили его сон производимым нами теплом. Этот Пришелец — единственный творец и всегда был им, а мы осмелились подражать его божественным выходкам. Поэтому на сей раз его гнев разразится с такой созидательной силой, которую самый жестокий бог или дьявол из наших мифологий не смог бы даже в мыслях обрушить на своих подданных.

Вот почему я считаю, что лучше тебе провести день затмения со своими близкими.

Я искренне желаю, чтобы я, моя мать, ее мать, и ее бабушка действительно были всего лишь спятившими, невменяемыми, помешанными старухами.

Твоя любящая подруга, Клео.

Перед самым пробуждением Клео снится залив. Тот же самый сон, от которого она страдала несколько месяцев. Или ей так только кажется? Он представляется знакомым, хотя откуда ей знать наверняка? Но она видела огромное водное пространство, простирающееся от мыса Хопс-Ноус до мыса Берри. Оно становилось черным, как нефть, а затем начинало бурлить, словно гигантская плотина.

Тонкий контур солнечного диска меркнет, затем исчезает.

Звезды, знакомые ей и незнакомые, а также многие другие светящиеся объекты пересекают бескрайний небосклон, оставляя серебристые следы, как улитки на камнях внутреннего дво-рика.

А когда солнце появляется вновь, все собравшиеся на берегу люди начинают выкрикивать имя. Мириады их далеких голосов напоминают шелест легкой волны, которая накатывает на песок, прежде чем умереть в молчании.

Горизонт меняет свои очертания.

А потом будто вся вода в мире устремляется оттуда вперед, длинной черной стеной. Клео кажется, что она видит что-то за ней. Огромное и бесформенное, словно новая гора, поднимающаяся из земной коры, чтобы снова затмить солнце.

Клео просыпается от криков десятков тысяч глоток. Крики на берегу в миле от ее дома звучат в унисон с воплями, несущимися с телевизионного экрана, мерцающего рядом с балконными дверями гостиной. Кажется, весь мир кричит одновременно.

Иоланда стоит на балконе. Обнаженная.

Клео, пребывающая в полусонном бреду, не понимает, почему ее сиделка проникла утром в дом и сняла с себя всю одежду.

— Иоланда! — кричит она, но из пересохшего горла вырывается лишь нечто похожее на хрип.

Но даже несмотря на шум под балконом, напоминающий теперь рев толпы на футбольном стадионе или гвалт перепуганных детей на сотне школьных площадок, Иоланда слышит Клео. И оборачивается, улыбаясь.

Когда она входит в комнату, Клео первым делом обращает внимание на глаз, вытатуированный на плоском коричневом животе. Глаз, который ей знаком. Она видела его повсюду, и татуировка имеет с ним точное сходство.

Порыв ветра, обрушивающийся на здание, задирает занавески к потолку, и Иоланда пошатывается, но не перестает улыбаться. Лицо у нее мокрое от слез какой-то глубокой личной радости.

Земля дрожит, и все предметы в доме гремят. Стоявшие на серванте фотографии Амелии, Олив и Джудит падают, как и висевшие на стене засушенные и прессованные водоросли.

Грохот снаружи, возможно, вызван самолетом, разбившимся из-за грозы; или этот рев исходит из самой Земли, перекручиваемой и ломаемой чьими-то гигантскими руками. Море уже не шумит как море. Оно издает какой-то звериный рев.

Подойдя почти вплотную, Иоланда открывает рот, но Клео не может расслышать, что она говорит. По движению губ сиделки понимает, что та произносит какое-то имя.

Иоланда помогает Клео подняться с кресла и ведет к балкону, то ли показать происходящее, то ли сделать ее частью суматохи вокруг. Клео содрогается и хнычет, увидев, что у сиделки на месте ребер длинные серовато-синие жабры.

Перевод: Андрей Локтионов

В том месте не было света как такового. Вообще ничего, что радовало бы душу. Неприметный и незапоминающийся, как и многие другие в этой компании, я молча сидел за своим столом, лицом вперед, и таращился на экран. Иногда мое тело подсказывало, что может загореться изнутри. Настолько горячим было разочарование. Оно могло зажечь черный комок отчаяния, это медленно горящее и неиссякаемое топливо. Скука докрасна раскаляла угли. Тщетность была побочным продуктом моего горения. Пепел и зола — то, во что превратились мои надежды и цели. Мои усилия и мысли стали бездымным выхлопом потраченной впустую и потерявшей всякий смысл жизни.

Безмолвное горнило беспокойства и неудовлетворенности, одетое в белую рубашку. Вот чем я был, сидящий перед компьютерным монитором, отражающим мое лицо, одно и то же изо дня в день, из года в год. В свете монитора оно стало омерзительным, и мне хотелось разбить экран лбом.

Я — один из многих. Имя нам — легион.

Я работал в длинном помещении с множеством столов. За каждым сидел ссутулившийся, напряженный и молчаливый коллега. С возрастающей регулярностью к концу моего пребывания в должности женщина на соседнем рабочем месте время от времени издавала громкий всхлип, а затем восклицала «о, боже!» голосом, тонким и хрупким от переживаний. После каждого раза она шумно шмыгала носом и сглатывала, затем промокала глаза и нос платком и снова затихала. Никто не смотрел на нее во время этих эмоциональных всплесков. Мы все знали, что ее консультационный период подходит к концу, и скоро она получит от руководителей белый конверт.

В мои последние дни в компании, кроме всхлипов эмоционально надломленной женщины (которая напоминала многих других в прошлом, чьи лица и имена я почти забыл) и скрипа стульев, преобладающим звуком, исходившим от остальных тридцати восьми столов в офисе, было непрерывное щелканье пальцев по клавиатуре. Весь день напролет руки бегали по грязным пластиковым клавишам. Они напоминали мне термитов или жуков, неустанно жующих гнилое дерево. Или муравьев, роющих норы в земельной куче, где-то в темноте, в изоляции от внешнего мира, за проволочными заборами, на забытых и незапоминающихся пустырях. Как и тот самый участок промышленной зоны, где размещалась компания.

Иногда я начинал обращать внимание на жужжание ламп на потолке. Представлял, что они передают призрачные монотонные звуки, издаваемые мертвыми насекомыми, которыми усеяны пластиковые плафоны под излучающими болезненное свечение трубками. Небо за окнами неизменно напоминало дым от нефтяного пожара.

Офис представлял собой большой прямоугольник, окруженный с двух сторон одинаковыми рядами застекленных кабинок. Восемь из этих личных рабочих мест занимали менеджеры среднего звена. Жалюзи в кабинках всегда опущены, и за ними постоянно темно. Мы никогда не видели, чтобы менеджеры входили внутрь или выходили из них. Одни утверждали, что кабинки бывают заняты лишь на время консультационного периода и в течение многих лет они пустуют. Другие говорили, что менеджерам среднего звена запрещено покидать их, пока за столом остается хоть один сотрудник; вот почему никто не видел, чтобы они приходили или уходили. Я не знал, чему верить, но часто ощущал за черным стеклом и опущенными жалюзи чье-то присутствие. Кто-то отслеживал каждое сообщение, каждый телефонный звонок и каждый открытый файл на наших экранах. Откуда еще они могли быть так хорошо осведомлены о нашей работе?

Руководители сидели этажом выше. Мы никогда не знали, что они там делают. Но их не возили на работу и домой в общественном транспорте, как крупный рогатый скот. Они приезжали и уезжали в черных машинах, которые парковались на подземном уровне. В течение рабочего дня они никогда не покидали представительский этаж. Их личный контакт с персоналом происходил лишь во время наших консультационных периодов.

Многие бывшие коллеги, чьи результаты работы в компании сочли неудовлетворительными и несовместимыми с ценностями бренда, в конечном итоге вызывались в стеклянные кабинки менеджеров среднего звена. После начала консультаций сотрудника отправили наверх, на представительский этаж, лишь один раз. Та встреча всегда была последней. После заключительного собеседования сотрудник возвращался в офис, сжимая в руках белый конверт, в сопровождении охраны, чтобы освободить свое рабочее место. На следующее утро в его кресле сидел уже новый работник, а самого уволенного никто больше не видел.

С руководителями встречались лишь получатели белых конвертов, но поскольку их отбытие из компании происходило под серьезным надзором, нам никогда не удавалось расспросить их ни про содержимое конверта, ни про то, кого или что они видели наверху. Общение сотрудников вне работы было запрещено. Те, кто каким-то образом заводили служебные романы, быстро получали белые конверты. Возможно, теперь они вместе голодают где-то, держась за руки.

Мы все жили в страхе перед белым конвертом.

Процесс, подталкивающий коллегу к получению белого конверта, был необратимым. Я проработал в офисе достаточно долго и понимал, что процесс консультаций нельзя сократить или даже замедлить, независимо от того, с какой отдачей работает человек. Более раннее начало работы и более позднее ее завершение не имели значения. Независимо от изменения в поведении, когда испытуемый приближался к офисному зданию, проходил по пешеходным дорожкам промышленной зоны, поднимался по бетонной лестнице или ехал на лифте, чтобы попасть в грязно-кремовое однообразие помещений компании, едва начинался консультационный период, белый конверт всегда попадал в его дрожащие руки. За пятнадцать лет моего нахождения за своим столом я наблюдал этот процесс двести тринадцать раз. Лишь один человек, с которым я оставил попытки заговорить задолго до моего собственного краха и который отвечал на мое безразличие взаимностью, пережил меня в компании.

В городе было очень сложно трудоустроиться. Нам посчастливилось иметь эту ужасную работу. О какой-то альтернативе было страшно даже подумать. Хоть мы и оставались профессионалами.

Ближе к концу — моему концу — я часто находил кровь в раковине в туалете для персонала. Один из моих безмолвных анонимных коллег наносил себе увечья.

Нередко от туалетной кабинки до раковины тянулся кровавый след. Я только один раз заглянул в кабинку и увидел, что эпицентр членовредительства не смыт. В унитазе, в окружении кусков окровавленной туалетной бумаги, плавали завитки черных волос и желтое желеобразное вещество. Человек, наносящий себе увечья, хотел, чтобы оставленный им беспорядок обнаружили. Хотел, чтобы следующий посетитель санузла увидел физическое проявление его боли. Такое было не редкостью. Подобно животным в клетках, доведенным до неврозов однообразием и неволей, мы часто пачкали стены служебного туалета своим биоматериалом.

Я не раз задавался вопросом, не пожертвовал ли еще кто-либо фунтом собственной плоти в виде иронического подношения этой безмолвной стерильности, гудению ламп, щелканью пальцев по клавиатуре, черствому, непостижимому и беспринципному исполнительному директору и той почти бессмысленной работе, которой мы занимались за своими столами. Много лет назад одна женщина даже вырвала себе канцелярским ножом глаз. Самого инцидента я не видел, но в течение нескольких часов люди перешептывались о том, как вскоре после случившегося охранники увели ее и, кричащую, утащили вниз по лестнице. Крики продолжились снаружи здания, а затем наступила тишина.

Иногда, когда работа становилась невыносимой, мне хотелось вскрыть себе горло над раковиной в туалете и, не наклоняясь, радостно залить кровью фарфор. Хотелось, чтобы о моей мученической жертве не забывали хотя бы несколько дней. А еще хотелось наказать себя за неспособность выйти из ситуации или изменить обстоятельства.

Примерно за четыре недели до конца, поразмышляв о саморазрушающем туалетном поведении загадочного коллеги, я вернулся к своему столу и увидел в почтовом ящике новое письмо. Послание, которое впоследствии изменило не только мою жизнь, но и мир, который я знал. Сообщение от руководства среднего звена, доставленное службой внутренних коммуникаций, было озаглавлено: КОНСУЛЬТАЦИОННЫЙ ПЕРИОД.

Я ждал белого конверта, но это не помешало ошеломленному недоверию и холодному ужасу парализовать меня. Однако к концу дня шок постепенно превратился в тяжелое, утомительное, хотя и удивительно теплое ощущение, порожденное чем-то глубоко укоренившимся, диким и безрассудным. Возможно, это было принятие или признание. Или моя реакция на что-то, сигнализирующее о конце опасений, которые преследовали меня все время работы редактором в этой компании. Возможно, уведомление также означало глубокую психологическую трещину, которая в дальнейшем сделала меня непоправимо сломленным и неуверенным в своих мыслях и действиях. Я до сих пор не знаю.

Сообщения, которые в течение предыдущего месяца посылали мне мои авторы, скорее всего, ускорили мою кончину. Работа всегда сопровождалась проблемами, но никогда столь масштабными, как в тот последний месяц. Я уже не мог придумать, как пережить череду неудач, вызванных длительным упадком в рамках моих издательских обязанностей.

Тот день был настолько травмирующим, что я намеренно подавлял любые мысли о мрачном будущем. Позволял себе думать только о свете, который прятал дома. Тогда, в самые темные часы, единственным утешением был свет. Мой Реликварий Света. И в тот вечер я понял, что должен еще раз открыть этот простой деревянный ящик, чтобы посмотреть на, возможно, последний оставшийся на Земле уголек небесного света.

Работая в одиночку, каждый редактор компании выпускал не менее ста книг в год. Компания сохраняла за собой все права на работы авторов и выплачивала вполне выгодные семипроцентные роялти. Но поскольку все наши книги продавались по десять пенсов, а продавец удерживал шестьдесят процентов от каждой продажи и поскольку почти все наши книги все равно оказывались на пиратских сайтах, мне становилось все труднее удерживать авторов в своей литературной базе.

За две недели до начала моего консультационного периода мне сообщили, что мой лучший писатель, автор детективов, покончил с собой. Он писал роман каждые одиннадцать дней, и за последние десять лет моей службы его книги составили половину моего каталога. Несмотря на продуктивность и неплохую популярность, он смог заработать лишь на то, чтобы занять часть территории общего пользования в многоквартирном доме. Жил под лестницей, в картонной коробке, и питался соей и дрожжами, ровно в том количестве, чтобы оставаться живым и преданным работе. Не оставив записки и не сдав последнюю заказную работу, он прыгнул под скоростной поезд в том месте, где наш город соединяется с соседним.

Это известие стало катастрофой для моей профессиональной жизни и перспектив, и вскоре его дополнил еще один тяжелый удар.

Моя вторая по продуктивности и популярности авторша писала любовные романы. Во всех ее книгах фигурировали магнаты-руководители из ста крупнейших корпораций. Они знакомились с простыми работницами сферы услуг, а затем меняли образ жизни этих женщин, наполняя его изобилием, роскошью и экзотическими путешествиями. В конце концов магнаты уже не могли жить без этих героинь. Каждая книга писательницы содержала приблизительно одну и ту же историю. Я предполагал, что это повторение являлось свидетельством недиагностированного помешательства. Но в каждом из ее последних семи романов появились еще более тревожные признаки: писательница начинала отходить от строгих правил моего издательства «Пламя страсти». В ее последних книгах присутствовали натуралистические сцены анального изнасилования и каннибализма.

Она была одним из передовиков компании и занимала позицию в главном списке, но примерно в то время у нее случился колоссальный нервный срыв. Она жила со своей пожилой матерью в одной комнате здания рядом с химическим заводом, производившим из сои порционную курятину. Основным источником существования писательницы была маленькая пенсия матери, крошечное пособие, назначенное за шестидесятилетнюю службу на заводе, которая привела к слепоте и инвалидности, вызванной респираторным заболеванием.

Без этих двух авторов, которые сохраняли мне работу, выпуская около шестидесяти книг в год, я не понимал, как смогу продолжать выполнять обязанности редактора. Похоже, руководители пришли к такому же выводу. У меня было много других авторов, которые заполняли оставшуюся часть базы, но они могли писать только об изнурительном рабочем графике, об уходе за престарелыми родителями, а иногда и детьми, и о жизни в полутемных и тесных квартирах.

Компания приступила к серьезной борьбе с «мрачными сюжетными линиями». Большая часть художественной литературы, попадающей мне в руки, несла атмосферу отчаяния и мизантропии и будто писалась в бездонном колодце эмоционального истощения и депрессии. Руководство дало мне указание отклонять любые рукописи, в которых говорилось о разводе, самоубийстве, психическом расстройстве, различных социальных проблемах и физических недугах (списки они предоставили). В рамках новых указаний, которым мне было необходимо следовать, язык нашей художественной литературы нужно было упростить еще больше, чем до сих пор. Романы должны стать короче и эпизодичнее. Описательность считалась излишней, «за исключением случаев, когда это абсолютно необходимо для развития сюжета». В новых редакционных правилах особое внимание уделялось устранению «странностей» и «творческих излишеств». «Всех авторов необходимо побуждать к удовлетворению материальных чаяний наших многочисленных читателей».

Большая часть населения была слишком бедна, неграмотна, больна или устала, чтобы покупать десятипенсовые книги. В любом случае, они мало интересовались тем, что мы производили. Но среди шестидесяти процентов нанятой рабочей силы и тех, кто вышел на пенсию с прожиточным минимумом и имел свободное время, читателей оставалось ровно столько, чтобы издательское дело могло держаться на плаву. Поскольку все книжные магазины и библиотеки закрыли, конкуренции в еще функционирующих торговых площадях не было, так что это тоже помогало.

Все книги скачивались из облачного хранилища «Рэйнфорест», на долю которого приходилось 98 % продаж. На этот обширный сервис подписки ежегодно загружалось четыре миллиона новых книг. Только мои авторы представляли сто наименований, и я понимал, что без двух лучших писателей детективов и любовных романов я стал «нестабильным».

В тот день, когда начался мой консультационный период, я возвращался домой в переполненном вагоне поезда и проезжал привычный пейзаж: загруженные автомагистрали и проезжие части, посевы сои, серые, построенные слишком близко друг к другу многоквартирные дома, чахлые, грязные деревья и кучи мусора.

Мне вспомнился прошлогодний отпуск, проведенный в одном из немногих оставшихся на побережье мест, не испорченных интенсивным земледелием, избыточной застройкой, промышленностью и перенаселением. Но в тот вечер, когда начался консультационный период, я чувствовал себя так же, как по возвращении с побережья.

Мне пришлось пять лет копить деньги, чтобы провести четыре дня в грязном трейлере. Но от вида морских ветряных электростанций, береговой линии и зеленовато-желтого закатного неба захватывало дух.

Обратный путь в город с побережья очень походил на двухчасовую дорогу в офис и обратно, хотя тянулся через полстраны. Ландшафт, рельеф местности и бытовые условия постепенно ухудшались, превращаясь в сероватое месиво из асфальта, проводов и цемента. Только плоское и удушающее однообразие посевов сои давало какое-то облегчение между мрачными и грязными городами. Когда я добрался до места назначения, лицо у меня было залито слезами.

Охранник поезда, похоже, уже много раз видел мою реакцию. Он сказал мне:

— Если ты собираешься покончить с собой, могу порекомендовать промзону под виадуком. Это сразу за станцией на Грэдграйнд-стрит. В хижинах у свалки ты сможешь найти лучшие средства для эвтаназии. Только держись подальше от рельсов.

Должно быть, он работал за процент, поскольку дал мне визитку, на которой потенциальным самоубийцам предлагались «самые лучшие ставки».

Я жил в перенаселенном здании на окраине. Делил комнату с другим мужчиной. Зарплата издателя не позволяла мне жить ближе к коммерческим районам, и при этом еще отдельно. Но, по крайней мере, в комнате нас обитало только двое. Могло быть гораздо хуже.

Наша комната разделялась посередине старой занавеской на пластиковой рейке. В каждой половине стояли небольшая кровать, тумбочка, комод и платяной шкаф. В этих старых и потертых предметах мебели находилось все наше имущество. Но вечером того дня, когда меня уведомили об участии в консультационном процессе, едва войдя в комнату, я увидел следы вторжения, предпринятого с другой стороны занавески.

Как и я, мой сосед по комнате был бездетным и неженатым. Он работал на строительстве нового подземного жилья, занимался там чем-то опасным. Однако, в отличие от меня, был хроническим алкоголиком и таким же эгоистичным, легкомысленным и манипулятивным, как и многие другие пьяницы, которых я встречал в городе.

В этой комнате мы не могли не слышать каждое движение друг друга, каждый вздох и всхлип. Пьяная болтовня Грэма могла продолжаться часами. Если ему казалось, что я не слушаю, он мог рывком сдвинуть занавеску в сторону, наорать и плюнуть мне в лицо. Трезвым и с похмелья он вел себя застенчиво и делал вид, что этих ссор никогда не было. Также постоянно просил у меня взаймы.

Часто я находил доказательства того, что он рылся в поисках ценностей и денег на моей половине комнаты. Единственную ценную вещь, которая у меня была, я спрятал за отходящим плинтусом, под изголовьем моей кровати. Несмотря на все пережитое на работе и дома, а также во время поездок между этими двумя источниками страданий, мысль о том, что Реликварий Света исчезнет из моей жизни, была единственной, которую я считал совершенно невыносимой.

Когда я вернулся домой после самого ужасного на моей памяти рабочего дня, Грэма дома не было. Мне редко когда так везло. Я выглянул из-за занавески, покачивавшейся у входа в комнату, чтобы убедиться в его отсутствии.

Соседская половина была завалена непроходимыми грудами нестираной одежды, мусора и пустых пластиковых бутылок. Хлам выпирал из-под занавески и источал жуткие миазмы старого алкоголя и мужского пота. Всякий раз, когда соседский мусор высыпался из-под тканевой перегородки, я запинывал его обратно. Мне приходилось делать это очень часто.

Я достал из тайника Реликварий Света. К тому времени лишь этот предмет доставлял мне радость и заставлял чувствовать, что у меня есть цель. Но то, что находилось в этой деревянной коробочке, имело гораздо большее значение, чем я и все мои мирские заботы. Оно было гораздо важнее, чем весь город и все, кто в нем жил. Реликварий Света являлся вместилищем святой реликвии. Возможно, лишь ее фрагмента, но ведущего свое происхождение из Райского пояса. Это был осколок самой сильной, всепрощающей и возвышающей любви. Вызываемое им чувство радости казалось сродни эйфории. Это был вестник другого места, гораздо большего и бесконечно более прекрасного, чем земная тюрьма, в которой мы все заперты. Один знакомый священник по имени отец Суарес называл наш мир «серыми землями».

Он подарил мне этот реликварий за несколько дней до своей смерти от рака. На момент его кончины я был его самым младшим прихожанином в храме Сокровенного Света и святых смитфилдских мучеников. Той церкви давно уже нет. Земельный участок, где она стояла, и ее освященную кладку использовали для строительства комплекса роскошных апартаментов, предназначенных для руководства. Но перед смертью, так и не увидев, что все, что он содержал и чем управлял, разрушено, отец Суарес передал Реликварий мне. Приглушенным шепотом он рассказал мне, что извлек из церкви эссенцию сокровенного света и поместил ее в коробку.

Я подумал, что он сошел с ума от морфия, но принял подарок. В самом конце болезнь разрушила его маленькое тельце и превратила в едва живой скелет. Но в тот же вечер, открыв у себя в комнате безобидный деревянный ящик, я неожиданно для себя очутился на коленях и вскоре рыдал от сильнейшей радости.

В глубине души я мгновенно осознал, что все мои проблемы не имеют никакого значения в некоем грандиозном замысле, я инстинктивно понимал его, но не мог дать ему определение. Просто не существует такого языка, которым можно было бы описать свет и мудрость, излучаемые этой реликвией. Простая искра, содержащаяся в коробке, заставила меня почувствовать, что все мое существо заполнено идущим словно откуда-то издалека, всепроникающим и в то же время мягким и нежным светом. Я ощущал себя невесомым, ничем не обремененным. И знал, что те, кто нежно любил меня до самой смерти, никуда не исчезли и ждут в другом месте. Внутри этого маленького деревянного вместилища находилось осязаемое свидетельство святости и спасения, надежды, ответов, утешения и любви. Передача этого знания была мгновенной. Мне не пришлось применять каких-либо сознательных усилий. Дремлющая часть меня, которую я даже не мог вспомнить, придавленная жизнью и ее тяготами, пробуждалась в присутствии этого кусочка света.

Мои отношения с Реликварием всегда были инстинктивными, и я понимал, что ими не следует злоупотреблять. Нескольких секунд воздействия хватало, чтобы мой дух воспарил, чтобы он поднялся и избавился от своего бремени в этом вечном белом свете и золотистом тепле.

Я также жил в постоянном страхе перед истощением или исчезновением этого источника света. Со временем я заметил, что его лучи тускнеют, поэтому сохранил общение с Реликварием для самых тяжелых дней, таких как этот, и для особых случаев.

Вечером после того, как мне сообщили о консультационном периоде, я закрыл Реликварий и спустя какое-то время лежал на своей кровати в сонном состоянии. Мои тело, душа и разум были полностью удовлетворены. Я блаженно улыбался, чувствуя, как трескаются соленые следы, оставленные слезами на лице. Казалось, мой взгляд проникает сквозь грязный желтый потолок комнаты и я пристально наблюдаю за какой-то великой тайной. Но чему я улыбался и что именно видел, не знаю. Это было чем-то невыразимым и имманентным.

Возможно, умирающие религии старого мира когда-то тянулись к этому самому свету. Залитый им, я перенесся к границам другого места, где нет ни времени, ни страданий. Вот почему я почти не слышал, как Грэм вошел в комнату. После того как я открыл коробку, пусть и ненадолго, его пьяные спотыкания все равно уже ничего для меня не значили. Унылое существование соседа в этом холодном и бесчувственном мире осталось далеко за пределами моего личного продолжительного блаженства.

— Ты что, нажрался? — спросил он. Его грязная бородатая физиономия напоминала лицо доисторического пещерного человека. — Ты нажрался, — добавил Грэм, как бы констатируя факт. Он дико вращал налитыми кровью глазами, взгляд метался по моему опрятному жилому пространству. Подобно крысе, ищущей пропитания, он выискивал доказательства присутствия алкоголя, которым бы потребовал поделиться.

— Уходи, — тихо произнес я. Я не хотел, чтобы он вторгся и растоптал последние остатки небесного сияния, которое медленно угасало во мне по мере того, как окружающий мир пытался вернуть меня, а обычная суета тревог и забот коварно искала лазейку, чтобы снова проникнуть в мысли.

Грэм проигнорировал мою просьбу и продолжал внимательно осматривать мою половину комнаты. Он с трудом сдерживался, чтобы не пройти дальше и не натоптать у меня своими огромными грязными ножищами.

— Убирайся! — зарычал я на него.

Он неохотно удалился за занавеску и тяжело сел на кровать. Но было уже поздно. Само его присутствие разрушило мое единение с небесным светом.

Как я и ожидал, на следующий день меня вызвали в одну из менеджерских кабинок.

Я поднялся со стула и подошел к двери той, что была ближе всех. От моих коллег, сидевших, склонив головы, за соседними столами, исходило ощутимое напряжение. Но никто в офисе не посмотрел на меня, ходячего мертвеца.

Как и было указано в сообщении, полученном мной в 8.30, по приходе на работу, я постучал в дверь кабинки, вошел в полумрак крошечного офиса и занял место за столом. Я был единственным присутствующим. В углу стоял металлический шкаф для документов. Потолок покрывала такая же полистирольная плитка, что и в основном офисном помещении. Пол был выложен линолеумными квадратами цвета серого неба за окном (которое проглядывало, когда над городом рассеивались черные ядовитые облака).

Единственным источником слабого света оказалась тусклая и изредка мерцающая лампа. На столе не было ничего, кроме черного телефона. Я сидел и все ждал и ждал, неоднократно сверяясь со своими часами. И только осознал, что просидел в тишине уже двадцать минут, как чей-то голос внезапно наполнил комнату и пронзил мое тело до мозга костей.

Вздрогнув, я громко ахнул, а затем разозлился, когда понял, что это такой метод управления. Дать лицу, проходящему собеседование, пропитаться тревогой и страхом, а затем испугать его внезапным и неестественно громким звуком.

Голос транслировался из небольшого сетчатого динамика, встроенного в основание телефона и позволявшего проводить конференц-связь. Голос напомнил мне старую куклу чревовещателя или даже мистера Панча: манерный, скрипучий и пропитанный неискренним весельем. Я подозревал, что он звучал в записи, поскольку ни разу за все время этого монолога не дал мне возможности ответить. Я также не был уверен в половой принадлежности говорящего, но, прислушиваясь, представлял себе аляповато накрашенное лицо жуткого коротышки. Человека, который однажды сел, прочитал текст с карточки и записал свой голос на диктофон где-то наверху в этом здании. Пока произносилась официальная речь компании, я мысленно видел, как глаза на лице оратора горят садистским весельем.

Монолог завершился командой:

— Вернитесь к своему столу!

К концу собеседования я перешел на второй этап консультационной процедуры. Это означало потерю месячной зарплаты. С моими сбережениями я мог продержаться еще два месяца в комнате, которую делил с Грэмом. Потом, если быстро не найду работу, у меня появится задолженность по квартплате. Было сомнительно, что я подыщу себе новое рабочее место. Я разбирался только в книгах и слышал разные страшные вещи о двух других издательских компаниях, действовавших в городе. Они систематически увольняли персонал. Теперь я мог думать лишь о скудных шансах на выживание.

Голос из телефона также имел наглость подать эту информацию так, будто мне предлагали продвижение по службе или повышение зарплаты. «Мы предоставляем вам привлекательную новую возможность попробовать себя за пределами книгоиздания…» Это была пустая болтовня, как и все управленческие послания, которые передавались из отдела коммуникаций, находящегося на представительском этаже. Переписывание ближайших перспектив сотрудника, которое в моем случае сводилось к нищете, бездомности и, возможно, даже к голодной смерти до конца года.

Мерзкий жужжащий голос также напомнил, что после ухода мне необходимо гордиться дальнейшими успехами компании, будто она навсегда должна остаться в моих мыслях. «Вы согласитесь, что будущее у нашей компании ярче, чем когда-либо. Вы будете желать нам всего наилучшего, поскольку мы сохраняем наш глобальный охват и успех. Вы всегда будете гордиться своей прежней ассоциацией с ценностями нашего бренда, обеспечивающими высочайшие стандарты творческого совершенства». Голос все продолжал восхвалять компанию.

Также он сказал пару слов благодарности за мою службу, хотя в ней не обошлось без ошибок. У них мой стаж равнялся трем годам, а я проработал там пятнадцать. Мое имя тоже было неправильно произнесено, как и домашний адрес. Эти данные не обновлялись как минимум десять лет.

После пропаганды величия компании, в которой даже не упоминались авторы, творчество которых она бездушно и беспринципно эксплуатировала в своих интересах, тон голоса стал фальшиво-торжественным. На самом деле за все время собеседования меня не покидало ощущение, что говорящий насмехается надо мной и, возможно, даже над компанией, достоинства которой превозносит так долго.

На заключительном этапе этого заранее заготовленного выступления, когда голос стал более глубоким и обрел притворно-зловещий тон, меня стали потчевать многочисленными официальными предупреждениями и угрозами серьезного судебного иска, если какая-либо информация о моей работе, авторах или компании будет выдана конкурентам.

Мне назначили дату заключительного собеседования, которое должно было пройти на представительском этаже. Прощальные вечеринки уже давно запретили, а на следующий день после моего ухода у персонала «будет взят анализ мочи на наличие запрещенных веществ и алкоголя, превышающих допустимый предел, установленный компанией для максимальной эффективности и безопасности на ее территории».

В заключение мне предложили «щедрый компенсационный пакет», облагаемый НДС, в обмен на несколько донорских органов из тела, которые компания будет продавать от моего имени через отдел медицинского страхования. Я понял, что, отказавшись от почки, мочевого пузыря, фрагмента кишечника и обоих глаз, смогу еще на пять месяцев продлить аренду комнаты, которую делил с Грэмом, где стану корчиться от боли в своей жалкой постели, не способный видеть и наслаждаться Реликварием Света.

Конечно же, я откажусь от предложения, но мысль о тех, кто подписался на корпоративные донорские пакеты от безысходности, заставила меня содрогнуться. Иногда я видел этих жертв, которые еще могли ходить, слоняющимися вокруг муниципальной амбулатории, которая обеспечивала чистой водой и основными продуктами питания обездоленных и хромых в обмен на раздачу листовок или ношение щитов с рекламой корпораций.

Когда я возвращался в тот вечер домой, давление гравитации казалось мне особенно разрушающим. Воздух в городе стал грязнее, ветер холоднее, чем обычно, уличное движение более агрессивным. Я вдруг понял, что нахожусь на вокзале и вожусь со своим проездным. Мои движения были плохо скоординированы. На улице я часто терял равновесие. Тяжесть того, что меня ждало, то, что я успешно оттягивал в течение пятнадцати лет, усилилось и уже определялось в мыслях не как кошмар, а как реальность.

Люди таращились на меня. Работяги в поезде цокали языками. Думаю, что они чувствовали мой крах и надвигающуюся гибель. Здесь не было места сочувствию. Лишь страх перед собственной кончиной и борьба за то, чтобы продолжать существование, пусть даже ты совершенно обессилен и морально подавлен.

Мне нужно было копить деньги на предстоящую борьбу, но я угостил себя пакетом сои по-тайски и маленькой бутылочкой рома. Я намеревался их быстро проглотить, а затем достать Реликварий Света и забиться с ним под одеяло. Свет открыл бы мне главное: эта дилемма — мирская мелочь, совершенно ничтожная в грандиозном замысле, а мои страдания и несчастья ничего не значат по сравнению с тем, что ожидает меня в загробной жизни.

Когда я входил в свою комнату, предвкушая этот момент блаженства и откровения, то даже чувствовал легкое головокружение и слезы от счастья при одной только мысли о крошечном вместилище сокровенного света, ожидающем меня за плинтусом.

Но этому дню суждено было стать поистине невыносимым, как и моему положению в мире.

Я видел, насколько тщательно Грэм обыскал мою половину комнаты в этот раз. Он принял мое вчерашнее прозрение за опьянение, поскольку не знал различия между двумя состояниями бытия, и, пока я был на работе, обшарил мою территорию.

После поисков выпивки или наркотических веществ сосед предпринял лишь слабые попытки скрыть свое вторжение, поскольку не боялся меня. Ящики не были полностью задвинуты. Кровать стояла как минимум в одном футе от стены. Дверца прикроватного шкафа широко раскрыта.

Побледневший, дрожащий, задыхающийся от страха, я упал на колени и нырнул под кровать к отошедшему от штукатурки плинтусу. Полость, в которой я хранил Реликварий Света, оказалась пуста.

Я подбежал к занавеске и рывком сдвинул ее в сторону. Всхлипывая и уже трясясь всем телом, окинул взглядом соседскую половину. Затем, встав на четвереньки, принялся перебирать то, что своим видом и запахом напоминало мусорную свалку.

В углу комнаты я нашел перевернутый и пустой Реликварий. Он оставался открытым слишком долго, и весь небесный свет вытек из него, впитавшись в лежащую на полу грязную одежду Грэма. Этот ящичек из священного дерева, этот портал, был накрыт рубашкой с пожелтевшими подмышками, от которой воняло вьючным животным. Но от нее еще исходило слабое свечение, вроде того, какое испускает жук-светляк. Не обращая внимания на зловоние, я прижал грязную рубашку к лицу, в попытке насладиться последними остатками рая на этой Земле. В тот вечер мои отчаяние и ярость были такими, что мои крики, казалось, было слышно даже в раю.

Допив ром и помочившись на засаленную подушку Грэма, я спустился в общую кухню и достал из ящика для столовых приборов единственный острый нож. Вернувшись в нашу комнату, выкрутил лампочку из плафона на потолке. Высыпал вещи Грэма из его шкафа, затем забрался внутрь и стал ждать, когда он вернется домой.

В ту ночь, даже после всех моих мытарств — после того как я расчленил Грэма, разложил на кровати его части, после чего расфасовал их по пластиковым пакетам — моя ярость не утихла. Я не мог ни простить, ни адекватно воспринять то, что замочная скважина в рай заблокирована, глазок, через который можно было заглянуть в то место, где ждали все ответы и где вечная любовь горела подобно сердцевине звезды. Я чувствовал, будто цель дорогого отца Суареса на этой Земле втоптали в заляпанный рвотой ковер в комнате опустившегося алкоголика. Я не собирался прощать такой акт осквернения. Но считал, что обязан решить проблему. А еще у меня был очень плохой день.

Расчленив Грэма, я испытал что-то вроде пробуждения. Мало что в этом мире могло приблизиться к тому уровню гармонии, резонанса и совершенства, которым обладал свет. Но пропасть между этим существованием и тем, что было доступно всем через любовь и стремление просто стать лучше, расширилась до такой степени, что единственное счастье, к которому стоило стремиться теперь, это богатство и восхождение по иерархической лестнице, построенной из несправедливости и бессердечия.

И все же правила игры уже установлены; получение белого конверта было неизбежным. Возвыситься могли лишь чудовища. Садисты и социопаты полностью поработили нас, отняли возможность жить во внутреннем или духовном мире. Целый вид лишился сокровенного света. Я обрисовал картину в общих чертах, признаю, но то было начало прозрения, которое в ту ночь и последующий период стало проявляться в моем воображении в виде обширных, эпохальных и даже монументальных видений.

День за днем, по мере приближения даты заключительного собеседования, возвращаясь с работы домой, я медленно, но тщательно избавлялся от тела Грэма и его вещей. Ковер убрал, а мебель отдал местным благотворительным организациям. Отскреб голый деревянный пол, стены и потолок. Снял занавеску. Фактически стер соседа с лица земли.

Пустой Реликварий положил на прикроватный столик, подстелив под него кусок накрахмаленной белой ткани. Сидя со скрещенными ногами перед своей святыней, я лелеял воспоминания о содержимом этой коробки. Делал заметки. Использовал свое воображение на полную катушку, перечитывал и сокращал, бесконечно полировал холодными ночами эти слова, пока не начал, хотя и слабо, улавливать какой-то смысл чудесного света и всего, что он обещал и чем был наделен.

Хотя сотовый Грэма еще звонил какое-то время, после того как я избавился от тела, никто не приходил и не спрашивал моего соседа. Телефон я отдал бродяге на улице.

Ко времени заключительного собеседования, на котором мне должны были вручить белый конверт, я превратил комнату в место утешения и размышлений. Скудно обставленное, но чистое, оно было пропитано ощущением священной тайны, порожденной моей скромной святыней, и словами, которые я произносил перед ней каждый вечер после простой трапезы, запитой стаканом холодной воды.

Охранники остались у главных дверей представительского этажа и сообщили, что будут ждать меня, пока встреча не завершится. Проследят, как я буду выполнять унизительный ритуал — убирать свое рабочее место на глазах у перепуганного персонала. Затем бывшие коллеги с новой энергией предпримут все свои бесполезные усилия, чтобы избежать белого конверта и моей участи.

Еще никогда этот корпоративный процесс не казался мне таким грубым, примитивным и страшным. Хотя в то утро я уже не боялся. С тех пор, как у меня отняли свет Реликвария, я лелеял в себе ощущение его небесного чуда, которое росло с каждым днем.

Я не сомневался в существовании этого света где-то в лучшем месте, чем здесь. В тот момент также пришел к выводу, что мне нечего больше терять, кроме своей жизни. Однако смерть лишь ускорила бы мое приобщение к тому, что я получал от содержимого маленькой деревянной шкатулки отца Суареса. Живя без страха, всей душой пропитавшись воспоминанием об этом свете, я начал испытывать чувство невесомости и свободы, которого никогда раньше не знал в повседневной жизни. Освобожденный от кабального рабства в компании, я также мог свободно преследовать новую цель, причем такими крайними средствами, какие считал необходимыми в каждом конкретном случае. Как агент света, я также решил позволить себе определенную бесчеловечность с любыми монстрами, с которыми буду сталкиваться, пока не встречу свой неизбежный конец.

Едва двери на представительский этаж закрылись за мной, я присел и подсунул под них два резиновых клина, чтобы их не открыли снаружи.

Затем, в соответствии с инструкциями, прошел в зал заседаний, где меня встретил морщинистый человек в дорогом костюме. Он носил рыжевато-белый парик и туфли слишком большого размера. Уродливый клоун, напомнивший мне обезьяну.

К нему присоединилась толстуха с пышной прической, которая смотрелась на ее голове слишком молодежно. Безвкусные золотые кольца сверкали на ее тучных руках. И у мужчины, и у женщины были проворные крысиные глазки, горящие жутким огоньком. Каждый гнусно полуулыбался, будто пытаясь подавить веселье по поводу ожидающего меня несчастья.

Я сразу понял, что разрушение моей карьеры — а значит, и моей жизни, какой они ее видели (а какое еще тут напрашивалось определение?) — доставляет им огромное удовольствие. Но неужели эти существа, сидевшие в конце длинного стола, и те другие, которым они служили и которые обитали где-то в другом здании, тоже, без сомнения, являвшемся скороваркой страха и запугивания, заставляли нас бояться? Эти гиббоны терроризировали людей, в великом множестве живущих по грязным городам? Мало того, что их ненасытность отравила окружающую среду, так мы еще подчинялись этим существам, ходящим на задних лапах в дорогих одеждах, в обмен на омраченное тревогой и лишениями существование. Люди резали, калечили свои тела в туалетах компаний, прыгали под скоростные поезда из-за них, этих сообразительных, говорливых приматов, лишивших мир света.

Пока маленькая обезьянка в костюме болтала и дразнила меня своим корпоративным двуличием, а похожая на огромный пудинг дама с ее нелепо-царственной прической кивала головой при ключевых словах и фразах, таких как «конкурентоспособность», «добавленная стоимость», «рационализация», «получение права собственности», «перепозиционирование» и «доля рынка», я трогал лежащий в кармане нож для чистки овощей. Наконец-то у дьявола появилось лицо, но его теологическая система оказалась такой же пустой и бессмысленной, как жизни, которыми он окружил себя.

Я едва сдерживался, чтобы не приступить к уничтожению. После расчленения соседа я понял, что мое терпение должно стать таким же глубоким и безграничным, как свет, которому я теперь служил; звериные побуждения и порывы должны быть умерены мыслями о рае. Вернуть немного света в мир возможно лишь в случае отсрочки моего заключения или казни. Мне предстояло много чего сделать, прежде чем я уйду со сцены.

В конце своей речи маленький гиббон явно встревожился из-за моего безразличия и неспособности корчиться и молить о пощаде. Свинья, сидевшая рядом с обезьяной, даже стала возмущаться, будто я нанес им нарушающее трудовую дисциплину оскорбление тем, что просто стоял на месте и с отвращением глядел на них. В этой комнате им нравилось видеть ужас и отчаяние, а не неповиновение.

— Вы не должны вскрывать конверт, пока не покинете территорию компании. Также вы не будете обсуждать его содержимое со своими бывшими коллегами. В противном случае будущая возможность, находящаяся в нем, будет аннулирована.

Он поспешно закончил свою заранее подготовленную речь, снова предложив мне пожертвовать жизненно важные органы в обмен на мизерное содержание. В тот момент это существо было максимально отвратительным. Пока оно сидело там и предлагало мне отдать тело на переработку, я уже даже не был уверен, человек ли это. Хотя не сомневался, что это существо поддерживалось чужими органами. Как еще могло оставаться живым нечто столь древнее, с лицом, напоминающим сухофрукт, превращенное пластическими хирургами в человеческое подобие?

Я разорвал белый конверт перед их испуганными глазами. До моего пробуждения в крови Грэма, укравшего у меня свет, такой поступок был бы немыслим.

Как я и подозревал, конверт был пуст. Он словно отражал мое будущее. Этот кусок сложенной и проклеенной бумаги служил напоминанием о лишенном света мире, где царит бесправие и исключено инакомыслие. Это оказался их последний акт мести тем, кто не смог накопить достаточно капитала, чтобы принять на себя коварную роль руководителей. Те, в свою очередь, сохраняли статус-кво, в котором были единственными бенефициарами. И мы действительно боялись их. Их! Пришло время осветить эти лица простым, чистым и ярким светом.

Я двинулся вокруг стола, словно хотел пожать им руки. Такой маневр явно не предпринимался ранее, и недоумение помогло мне выиграть время. Время, которого хватило бы, чтобы развенчать этих обезьян. Я синхронно схватил каждого руководителя за волосы, а затем изо всех сил рванул вверх.

Раздались крики, и обе фигуры поднялись со своих кресел, как марионетки, над которыми я получил контроль. Раздался хруст, как если бы липкую ленту оторвали от ткани, великолепные королевские кудри рассыпались, и я увидел под ними редкие седые пряди и бледную кожу черепа.

Локоны этой обезьяны, похоже, были пришиты к оставшимся вокруг ушей волосам. Парик приподнялся, как ковровая плитка, и существо засучило своими обутыми в туфли-лодочки ножками. Когда я отпустил этот донорский шиньон, тот шлепнулся на пол, как перевернутое на спину насекомое. И в момент триумфа я понял, что с руководством и его самыми преданными приспешниками можно эффективно справиться лишь путем быстрой дегуманизации с последующим физическим уничтожением. Только после такого господства очищающей ярости может вспыхнуть хоть какой-то свет и омыть мир, освобожденный от титулованных особ.

— Я вернусь за вашими головами в другой раз, — сказал я. Выйдя из зала заседаний, я почувствовал, что мое тело наполнилось таким светом и энергией, что мне хотелось поднимать и швырять огромные камни в тонированные окна зданий, возвышавшихся, как соборы, в коммерческих кварталах.

Покинув здание через пожарный выход для руководства, я прошел мимо частной машины скорой помощи, припаркованной на территории. Видимо, она ждала, чтобы произвести изъятие органов из моего туловища.

Моя первая десятипенсовая «Книга Света» имела большой успех. С момента ее публикации четыре года назад на облачное хранилище «Рэйнфорест» было загружено еще шестнадцать миллионов книг, так что потребовалось некоторое время, чтобы она пролила одинокий луч света сквозь эту массу мечтаний и заблуждений. Мне пришлось три года раздавать книгу бесплатно, прежде чем она стала достаточно заметной, чтобы набрать свой нынешний неудержимый импульс.

И пока «Книга Света» прокладывала себе путь на поверхность, я выходил на улицы и делился своим посланием со всеми, кто был готов меня слушать. Эта весть превосходила меня в своем величии. Передавалась мне свыше.

Время от времени я собственной рукой уничтожал упрямых, невежественных и тех, кого считал безвозвратно запутавшимися в иерархии и ее изощренной системе обмана и ложных надежд. Для меня грязная работа была сродни разрушению ложных идолов или уничтожению гротескных марионеток. Я жил за счет того, что обирал их искалеченные останки.

Другие, которым было нечего терять, оказались только рады участвовать в таких актах святой мести; многие даже взяли на себя ответственность за мои эксцессы. Но в тюрьме они обнаружили, что нигде нет большей возможности обращения в веру и вербовки новых воинов света, чем там. Как и людей, обладающих нужными навыками и мотивацией для более радикальной и бескомпромиссной стороны нашей религии.

Акты разрушения и хаоса, связанные с «Книгой Света», быстро привели к запрету, но ее стихи и песни никогда не исчезнут. Во-первых, они разнеслись по всему городу. И хотя жестокие попытки уничтожить «Книгу Света» исходили от коммерческих и государственных руководителей самого высокого уровня, а наказания для ее защитников были максимально мучительными, она сохранялась в устной форме и проповедовалась множеством униженных, бесправных, обездоленных, сосланных, посаженых в тюрьмы и забытых.

Я надеялся на медленную и бескровную революцию, но реализация основных принципов Света временами была неизбежно грубой. Во время первых разграблений роскошных апартаментов и гигантских стеклянных монолитов в центре города многие погибли, и многие продолжают умирать, поскольку ад поглощает та же самая ярость, которую он вызвал в сердцах своих подданных. Если мы будем сохранять выносливость ради обещанного будущего света, а люди осознают, что боль должна проецироваться наружу, а не стекать в унитаз и что нас держит в узде лишь кучка приматов в париках и короновавших самих себя самозванцев, большие перемены наступят очень быстро.

Я контролирую распространение книги и ее послания, а также последующую, вызванную ею анархию не больше, чем человек, небрежно наступивший на муравьиное гнездо. Но разрушение даст рождение новому свету в бесчисленных святынях и храмах, разбросанных по этому городу. Он будет появляться повсюду, и в многочисленных жалких многоквартирниках, и кострах из мусора, разведенных собравшимися под звездами бездомными.

Также продолжается большая и кровавая борьба между фракциями, которые соперничают за мою благосклонность и неверно истолковывают мое послание о любви, честности, равенстве и справедливости. Мое эгалитарное воззрение не очень вяжется с видом улиц, усыпанных битым стеклом, заполненных сгоревшими машинами и обугленными трупами, особенно когда единственные слышимые в городе звуки — это завывание сирен, крики, далекий грохот взрывов и треск перестрелок. Но постепенно все упрощается и проясняется. Когда люди спрашивают меня: «Где этот свет?», я говорю: «Скоро. Скоро, мой друг. Скоро у тебя откроются глаза, и ты увидишь его».

То, что я зашел так далеко, вызывает у меня большое удовлетворение, когда я сижу в своей простой маленькой комнате перед маленьким деревянным реликварием отца Суареса и продолжаю размышлять. По утрам смотрю вниз из своего одинокого окна и наблюдаю за коленопреклонениями голых руководителей, признанных виновными в эксплуатации. Каждый день их под дулами пистолетов привозят сюда, закованных в цепи и обмазанных собственными экскрементами. А еще, наряду с их ежедневным унижением, я получаю новости о том, как в промышленности формируются меритократическая система и кооперативы и как сужается пропасть между богатыми и бедными. Мне сказали, что насильственное распределение накопленных богатств было подобно вспышке надежды на пораженной болезнью земле.

Сам же свет своим отсутствием продолжает вызывать любопытство. Его источник, как и прежде, невыразим. Его дистилляция оказалась невозможной. Но он где-то там, внутри каждого из нас. Мне нужно продолжать в это верить.

Перевод: Андрей Локтионов

Воспоминания просто возникали у Дугласа в голове. События походили на те странные сны, из-за которых он время от времени резко просыпался и никак не мог понять их происхождение. Казалось, не было никакой причины, объясняющей появление в памяти этого конкретного места, как и никакой личной ассоциации. Но оно неоднократно возвращалось к Дугласу в самое разное время. Поэтому он предположил, что либо вспоминает нечто реально существующее и не может связать его с собственным опытом, либо у него просто разыгралось воображение.

Эти образы также сопровождались чувством тревоги. Подобная реакция обычно ассоциировалась у него с вызванными в памяти неприятными эпизодами из собственного прошлого или запоздалым признанием нелестных откровений о себе.

Это место стало появляться в его мыслях все настойчивее и чаще и в конце концов заставило всерьез задуматься над ним. И чем больше он анализировал навязчивый образ и чем больше подробностей и контекста пытался извлечь из него, тем сильнее росла его тревога, ибо он не был уверен, что это воспоминание принадлежит ему.

Возможно, в этом месте случилось что-то плохое. Но где именно оно находится?

Когда видения стали повторяться ежечасно, как радиореклама, которую он ненавидел, к тревоге примешался страх. И после очередной недели настойчивых повторов в Дугласе еще сильнее укоренилась причудливая идея, что эта сцена — чье-то чужое, одолженное ему наваждение. Как тот неловкий момент, когда ошибочно принимаешь похожее пальто за свое собственное, а затем обнаруживаешь, что покрой и содержимое карманов — не твои.

В конце концов Дуглас упомянул о ситуации своей жене Сандре, и она тут же сказала:

— Это так странно, Дуг. Но со мной та же история.

Вслед за первыми ложными воспоминаниями в голове у Дугласа и Сандры стало появляться все больше причудливых видений. Ни одно из них не было спровоцировано конкретной, понятной им ситуацией.

Дуглас каждый раз видел, что он находится под открытым небом, на краю куда более широкого пространства. Все эти безлюдные образы демонстрировали чуждые области или «не-места», как он вскоре их стал называть.

— Дорогая, у меня в голове только что возникло еще одно не-место.

В самой первой сцене ему показали участок нескошенной, но примятой травы, окруженный тусклыми деревьями, чьи стволы тонули в крапиве и зарослях ежевики. Посреди поляны стояла старая жестяная поилка для скота. В следующей сцене появились гравий и мусор, разбросанные среди высокой травы, рядом с железнодорожной насыпью. За путями виднелась лужайка, неподалеку от нее возвышалась телефонная мачта или какая-то телекоммуникационная антенна, окруженная шипастой оградой. Густой дерн между опорами вышки перетекал в полоску травы у сетчатого забора промзоны. Неподалеку стояло серое невыразительное здание. В самой последней и наиболее часто повторяющейся сцене появлялся участок влажной почвы рядом с сельскохозяйственным строением с заколоченными окнами.

— Мои образы похожи на те, что ты описываешь, только в них все происходит внутри зданий, — доверительно сообщила ему Сандра во время их первого разговора на эту тему. — Там нет ни до, ни после. Лишь эти комнаты из другого времени. Унылые, скудно обставленные помещения, годов из шестидесятых или семидесятых. И я чувствую, что когда-то была там и даже присутствовала при том, что там произошло, только не знаю, что именно. И тех, кто в этом участвовал, тоже уже нет… При виде этих комнат я чувствую, что в то время, когда я там была, меня тошнило. Причем не от болезни, а отвращения… а еще раскаяния и сильной усталости. Усталости, которая бывает после длительного возбуждения.

Она едва не провела аналогию с сексуальным домогательством, но остановилась, чтобы пощадить чувства Дуга. Для них обоих это был второй брак, и они прожили вместе десять лет. Незадолго до того, как Сандра встретила Дуга — в то время как ее предыдущий союз уже распадался, — она пошла навстречу многим искушениям и из-за пьянства обрела образ, который теперь едва узнавала и предпочитала не вспоминать. Дуг ничего об этом не знал.

— В тех местах, которые вижу, я была крайне несчастна, но еще я знаю, что никогда не жила ни в одной из этих комнат. Также не помню, чтобы их посещала. Да, я будто вспоминаю место, где со мной случилось что-то неприятное. Или я сделала там что-то, о чем пришлось потом пожалеть. Возможно, и то и другое. Происшествие, вызвавшее травму, которая никогда не пройдет, только я понятия не имею, что это такое.

— Потому что ты никогда не была там, и что бы там ни случилось, это никогда не было твоим собственным несчастьем?

— Но я помню эти комнаты яснее, чем важные моменты из собственного детства. В них чувствуется какая-то… значимость. Даже представить не могу, когда я якобы могла бывать в них. Они кажутся вневременными, будто законсервированными, но при этом совершенно обычными. Я немного волнуюсь, Дуг.

— Как и я, но я бы гораздо больше беспокоился, если бы они не выглядели такими естественными. Такими аутентичными.

Сандре хватило одного взгляда, чтобы выразить свое согласие, но она осмелилась спросить:

— Их кто-то нам посылает?

Ее смущение стало заметным, как и замешательство Дуга из-за того, что она так легко говорит на подобную тему. Хотя и его посетила та же мысль.

Проблема с интернет-тестами, помогающими определить раннее начало болезни Альцгеймера или слабоумия, заключалась в том, что и Дуглас, и Сандра чувствовали, что уже испытывали все эти симптомы еще до того, как начались видения. «Видения» — так они стали их называть.

Им было по шестьдесят четыре года. Пили они умеренно, и, согласно их семейным историям, ни у одного не было высокого риска слабоумия. В анкете спрашивалось, регулярно ли они повторяются и забывают имена и даты. Ответ: Да. Имеются ли трудности с концентрацией внимания? Ответ: Да. Возникают ли проблемы с бытовыми приборами, которые должны быть им знакомы? Да, особенно у Дуга с котлом отопления, а у Сары с пультом от телевизора. Имеются ли трудности с языком, поиском нужного слова, остановкой в середине предложения? Можно сказать, да. Путаются ли они во времени и пространстве? Когда с нами такого не было? Кладут ли вещи не на свои места? Ответ: Ежедневно. Испытывают ли нарастающую усталость от обязанностей? Да, черт возьми. Не узнают ли себя в зеркале? Себя узнаем, но вот собственные мысли — нет.

Каждый прошел медицинское и неврологическое обследование в местной больнице. Артериальное давление Дугласа ухудшилось, а Сандра узнала, что у нее преддиабетное состояние, но признаков деменции врач и медсестра ни у кого не обнаружили и посоветовали скорректировать диету.

Не сочтя их выводы убедительными, супруги решили узнать независимое мнение и заплатили специализированной частной клинике за обследование на дому. В тесте «Психическое состояние» Дуг набрал 26 баллов из 30; Сандра, к своей радости, набрала 28 баллов из 30. Причиной для беспокойства по поводу деменции являлся лишь результат ниже 24 баллов.

И напоследок, чтобы окончательно убедиться, что они не сошли с ума, оставались генное тестирование и исследование ментальных образов, но и врач, и клиника сочли их излишними.

Дуглас начал задаваться вопросом, нет ли какой-либо связи между видениями и их домом. Они пять лет жили в трехспальном таунхаусе без всяких происшествий, если не считать одного взлома в прошлом году. Кто-то вскрыл их сарай, но ничего не взял. На самом деле даже кое-что оставил. Пару защитных перчаток, очень грязных и ломких от времени.

Дом построили в двадцатых годах, и при покупке почти никаких изъянов супруги не нашли, разве что крыша требовала небольшого ремонта. Продавцом была обычная женщина средних лет по имени Джун, которой поручили продать дом ее пожилой матери, Элис, чтобы оплачивать уход за ней. На момент покупки Элис жила в доме престарелых. Она владела таунхаусом вместе с мужем с начала семидесятых.

Соседи не сообщили о предыдущих владельцах ничего примечательного или конкретного, отметив лишь их глубокую религиозность.

Муж Элис умер в начале девяностых, и вдова вела спокойную жизнь, пока ее не отправили в дом престарелых. Больше Дуглас ничего не узнал. Он провел тщательную юридическую проверку района и дома, которая не выявила ничего необычного.

И ни в одном из видений Сандры никогда не присутствовали комнаты их жилища.

Проблема обострилась через четыре недели после первых видений, когда каждый из них стал испытывать тягу к иррациональному поведению.

Дуглас дважды, войдя в дом и не сумев докричаться до Сандры, обнаруживал ее на улице, когда выглядывал в кухонные окна. Она стояла на краю сада, возле сарая, и смотрела на дома за забором. Во второй раз шел сильный дождь, и, хотя на Сандре был непромокаемый плащ, капюшон она так и не надела. Когда Дуглас окликнул ее с черного хода, она не ответила. Несколько секунд стояла, словно потерявшись, а затем пошла, хотя и неуверенно, обратно в дом.

Увидев ее такой худой, мокрой и почти обессиленной, будто под натиском сильных эмоций, Дуг отметил про себя, насколько все-таки постарела Сандра, обретя особенную детскую хрупкость, что присуща пожилым людям.

Жена призналась, что у нее возникла острая потребность выйти из дома, после чего, оказавшись на свежем воздухе, она предалась своего рода «мечтательному чувству».

— Но это не то, чего я хотела… это было неправильно. Это было неправильно — просто стоять и думать о другой пустой комнате. Будто я недостаточно далеко ушла или мне нужно было что-то сделать руками… но я не знаю, что именно, Дуг.

Он не совсем понимал, что имела в виду Сандра, хотя и она тоже.

Дуглас схожим образом сбился с курса. Вид трех отдаленных холмов, мимо которых он проезжал по дороге Эй, спровоцировал его. Увидев их, он даже невольно ахнул. В сознании начал формироваться образ, выталкивая почти всё остальное, но также быстро рассеялся, оставив в памяти лишь участок примятой травы и влажной земли. Дуг ехал в хозяйственный магазин, который раньше никогда не посещал, чтобы купить отделочные материалы.

Холмы когда-то были сельскохозяйственными угодьями, но теперь там велась стройка нового жилого массива. На большинстве из них виднелись огромные уродливые красные борозды от незавершенных земляных работ. В большом количестве возводились узкие серые дома, теснящиеся, как лачуги. Дуглас праздно задался вопросом, насколько велики придомовые участки и какой вид открывается из каждого дома спереди и сзади. Он также страдал от совершенно иррационального чувства вины и раскаяния, а также от страха попасть в беду. Где-то в глубине души чувствовал, что эти холмы что-то значат для него.

С помощью навигатора он нашел проходящую возле холмов дорогу. Когда та превратилась в широкую грунтовку, изрытую колеями и разбитую тяжелой техникой, он остановил машину и оказался в задней части пустынной и безмолвной строительной площадки. Промышленные процессы, уродовавшие холмы, еще не дошли сюда. Дуг направился к ближайшему и единственному склону, на котором еще сохранилась скудная рощица и кусочек пастбища.

Он был уверен, что никогда раньше не посещал это место. И все же к тому времени, как неуклюже перелез через остатки ворот, не обращая внимания на знак «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ „ЭКСКАЛИБУР КОНСТРАКШН“», и пробрался вверх к первым деревьям, он уже знал, что внутри этого крошечного лесочка есть что-то, имеющее для него важное значение.

В центре рощи Дуглас наткнулся на место, которое тут же узнал. Он помнил его по первому из своих видений. На круглом участке вытоптанной травы, окруженном невысокими тонкими деревьями и папоротниками высотой по пояс, стояла жестяная поилка для крупного рогатого скота. К поляне, по которой, похоже, когда-то проходили коровы или овцы, чтобы напиться из позеленевшей металлической чаши, вели две протоптанные тропинки. Как и в его видении, земля здесь была влажной и покрытой скользкими листьями, упавшими с беспорядочно стоящих вокруг деревьев. Солнце скрывали густые низкие облака, которые создавали в его видении особую атмосферу и влияли на окраску листвы.

Сам вид металлического корыта вызывал у Дугласа отвращение. Но его причиной был не устоявшийся неприятный запах домашнего скота и засохших водорослей. У Дуга закружилась голова, и он согнулся пополам. В глазах замелькали белые пятнышки, похожие на пылинки, падающие сквозь солнечный свет. Бедра и плечи сковала сильная усталость, ладони горели. Будто он только что в одиночку исковеркал холмы киркой и собственными руками построил эти серые дома, а не просто поднялся по склону.

Спустя несколько минут усталость прошла.

Испытывая непонятный гнев, Дуг нырнул в густые заросли на дальнем конце поляны. Он даже смутно не представлял себе, что найдет поблизости, но был уверен: глубоко внутри этого усохшего леска его что-то ожидает. Когда наткнется на это, то сразу узнает.

В подлеске он вынужденно остановился. Ежевичные лозы порвали промокшие брюки и расцарапали кожу на икрах. И он так ничего и не нашел, но лишь потому, что не смог продвинуться дальше. Не дошел до нужного места. Как и в случае с Сандрой, то, что он искал, находилось вне досягаемости.

Не желая сдаваться и уверенный в том, что неведомая цель имеет большое значение, Дуглас попытался углубиться в старый лесок еще с трех сторон. Когда он, наконец, протоптал в подлеске себе путь между деревьями, ему открылось то, что так влекло его туда: обрушившаяся пирамида или миниатюрный дольмен. Большие серые камни могли быть частью рухнувшей стены, естественным обнажением коренных пород или чем-то более древним, перенесенным сюда. Откуда ему знать?

К тому времени его пальто промокло, покрылось крошками мокрой коры и мхом. Ботинки были заляпаны грязью, а брюки порваны. Но что это? Оно было спрятано под камнями. Или, может, удерживалось ими на месте.

Широко расставив ноги и наклонившись, Дуглас ухватился за первый и потянул.

За те две недели, последовавшие за обнаружением возле строительной площадки старого чемодана, ложные воспоминания Дуга о пустыре поутихли. Это вызвало у него подозрения, что он выполнил задачу, и то, что управляло им, дало ему передышку.

Но Сандра еще больше погрузилась в себя, и ее отрешенность подсказывала Дугласу, что ее одержимость загадкой лишь усилилась. Только он не знал наверняка, поскольку она перестала разговаривать на эту тему.

После того как чемодан попал к ним в дом, Дуглас впервые почувствовал свою второстепенность в их браке, и это его расстраивало. Сандра перестала видеться с ним, как было всего пару недель назад. Избегала его компании по вечерам, которые они обычно проводили вместе, хотя и в дружеском молчании. Ее ответы на вопросы и реакция на его попытки начать разговор ужесточались тем, что он считал снисходительным тоном. Затем наступало приводящее в бешенство молчание, во время которого она смотрела на экран своего планшета или на страницы книги с веселой улыбкой. За десять лет, проведенных вместе, Дуглас ни разу не видел у нее такого выражения лица. Любые его попытки взаимодействия раздражали Сандру, и похоже, довольно сильно.

— Не сейчас.

— У меня кое-какие дела.

Такие выражения стали привычными, когда он возвращался домой с работы и предлагал сходить куда-нибудь поужинать, посмотреть новый фильм или телесериал. Ей было не до него.

В то же время Дуглас начал вскакивать по ночам, вырванный из сна видениями, которые не мог вспомнить. После чего его охватывала тревога, вроде той, которую он испытывал, когда опаздывал на работу. Всякий раз, пробуждаясь таким образом, он обнаруживал, что вторая сторона кровати пуста. Обеспокоенный до тошноты, выбирался из-под одеяла и спускался по лестнице на первый этаж.

Сандра всегда сидела в неосвещенной гостиной, полностью одетая, держа в руках кружку горячего молока. Раньше она его не любила. Казалось, жена никогда не была рада его видеть и либо утверждала, что не может уснуть, либо говорила: «Я просто справляюсь с этим по-своему». Она начала спать допоздна, а днем дремала, задернув шторы.

Так продолжалось еще две недели.

В рабочие дни Дуглас время от времени взял привычку звонить из мастерской домой. Сандра никогда не брала трубку. Он несколько раз расспрашивал ее, где она ходила, но жена всегда выдавала достаточно правдоподобное алиби, отчего его беспокойство выглядело необоснованным, даже инфантильным, как если бы он был неуверенным в себе ревнивым подростком.

Сандра также стала больше пользоваться косметикой, и Дуглас обнаружил, что ее покрасневший рот неприятно возбуждает его. Разве не губную помаду они нашли в том старом чемодане? Вещество в тюбике засохло и рассыпалось, но, судя по пятнам, когда-то оно было красного цвета.

Также Сандра сменила прическу. Покрасила волосы в красный цвет и туго стянула их в пучок, отчего выражение ее лица стало более строгим и нетерпеливым.

— Мне захотелось перемен, — вот все, что она сказала. — Как тебе?

Хотя ей явно было все равно, нравятся ему перемены или нет.

За последние несколько лет их сексуальная жизнь не столько сократилась, сколько превратилась в один длительный цикл нежной интимной близости, которая случалась каждую неделю, обычно в субботу вечером, через пару часов после ужина. Дуглас никогда не говорил об этом Сандре, хотя и предполагал, что она и так все знает, но такой вполне предсказуемый распорядок казался ему подходящим для его предпочтений и уровня энергии. Он подозревал, что если б они попытались стать активнее, то он перестал бы получать удовольствие от их еженедельного периода близости и, возможно, даже начал бы находить отговорки, чтобы избежать дополнительных отношений. Однако их биоритмы, казалось, всегда работали синхронно. Если они пропускали неделю из-за болезни, это ни для кого никогда не было проблемой.

Однако в новом образе и поведении Сандры чувствовалось качество, которое вызывало у Дугласа острое, почти неистовое влечение к жене. Это ощущение его беспокоило, и он понимал, что такая страсть вызвана тем, что жена казалась ему какой-то другой женщиной. Предсказуемое и знакомое превратилось в странное и пьянящее. Но безразличие к нему заставляло Дугласа желать ее еще сильнее, и это сбивало с толку, хотя возбуждение пересиливало его недоумение. Ему очень нравилось это чувство.

Сандра упорно игнорировала его неуверенные ухаживания по вечерам и утрам, когда до их обычного субботнего свидания еще оставалось какое-то время. Эта игра, в которой жена доминировала, раздражала его, но вскоре повысила ее желанность до почти невыносимого уровня. Хитрая, понимающая улыбка бесила его больше всего.

Сандра предпочитала проводить время с чемоданом, который Дуг принес домой из леса рядом со строительной площадкой. Он был пропитан дурно пахнущими грунтовыми водами, кожаная обшивка почти разложилась из-за плесени. Весь он был в мокрой земле, поэтому Дуглас положил его на полиэтиленовый лист, расстелив тот на полу в гараже.

Когда Дуглас рассказал свою историю о том, как нашел этот чемодан рядом с кормушкой для скота, первой реакцией Сандры был шок. Но за этим последовало облегчение, будто она признала выполнение неприятной задачи в каком-то необходимом процессе. Позже той же ночью, когда они забрались в постель, она прошептала:

— Ты спас его.

Дугласу эти слова показались странными.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… они бы выкопали его, не так ли? Или построили бы над ним дома.

Она говорила о чемодане так, будто он равнозначен древнему сокровищу, вроде саксонского золота.

Дуглас понятия не имел, как долго эта штука находилась в земле, но стиль и форма находки, по его оценке, относились к шестидесятым. Внешние замки покрылись ржавчиной, но внутренний механизм держался по-прежнему крепко, так что Дугласу пришлось прорезать гниющую обшивку и подкладку с помощью строительного ножа. Ощущение от разрезания кожи заставило его подумать о разделке мертвой плоти.

— Осторожно, Дуг, — сказала Сандра, заслонив лицо руками с растопыренными пальцами, словно ее муж обезвреживал в их гараже неразорвавшиеся боеприпасы времен Второй мировой войны. — Осторожнее с ним.

— Ты даже не знаешь, что внутри. Вообще-то я его нашел… — Весь оставшийся день после того, как Дуглас обнаружил под большими камнями эту чертову штуковину, он испытывал странный озноб. — Это ненормально, детка. Мне было предопределено это найти. Но почему я? Почему мы? И как? Тебя больше ничего не беспокоит? Нам следует обратиться к кому-нибудь, к другому врачу.

— Открывай, — нетерпеливо произнесла Сандра.

— Я хочу сделать все по-другому. Есть еще кое-что, ты же знаешь, — сказала Сандра после того, как наконец предложила себя Дугласу в сексуальном плане.

Это произошло воскресным утром, через три недели после того, как Дуг принес чемодан домой.

— Когда негодники поют гимны, — сказала она после секса, и когда они робко обсуждали этот интенсивный всплеск. И то, что она заявила о церкви, потрясло Дугласа. Сандра никогда раньше не говорила ничего подобного. Они неоднозначно относились к религии. Никогда не обсуждали духовную сферу. Похороны и свадьбы были теми единственными случаями, когда они вместе посещали церковь.

Дуглас не требовал объяснений по той же причине, по которой не спрашивал об изменениях в ее внешности и поведении, поскольку не хотел, чтобы Сандра вернулась к прежнему, уже знакомому образу. Во всяком случае, пока не хотел. Он также сомневался, что когда-нибудь забудет то, что произошло на кухне.

Сандра вернулась в дом из садового сарая. Ранее на той неделе Дуглас перенес чемодан в обветшалую маленькую пристройку. Но Сандра часто «отправлялась на прогулку», словно искала в этом отвратительном сундуке какую-то зацепку, и запретила Дугласу выбрасывать его.

Накануне вечером, когда они обычно занимались любовью, жена снова настояла на инвентаризации содержимого чемодана. Она принесла его обратно в дом и подняла наверх. Затем стала раскладывать все артефакты в прозрачные пакеты для заморозки, пока их кровать полностью не покрылась коричневым и вонючим содержимым старой рухляди. Оно походило на пакеты с вещественными доказательствами.

На следующее утро Дуглас вошел на кухню, намереваясь сварить кофе, но жена заставила его замереть на месте таким развратным взглядом, какого он никогда еще не видел. Он даже не подозревал, что она способна на такое выражение лица. Сандра была в длинном непромокаемом плаще, которого он никогда раньше не видел, в резиновых сапогах, с накрашенным лицом и ярко-красными губами, с которых капала дождевая вода. Мокрые, гладкие волосы стянула в тугой пучок.

— Возьми меня, — сказала она.

И в том самом месте, где они готовили еду и стирали одежду, Дуг сделал то, что ему было велено, торопливо развернув жену задом к себе. Из-за больных коленей мужа они не практиковали эту позу с тех пор, как начали встречаться. Сандра водила его руками по своему телу и выкрикивала короткие команды вроде «Сюда!», «Вот так, на меня» и «Не сдерживайся».

Дуг наклонил ее над кухонным столом, задрал мокрый плащ и сухое платье, затем одной рукой стянул тонкие трусики и колготки до середины бедер. Но даже охваченный неистовством, не стал подчиняться последней команде, отданной Сандрой прямо перед шумной кульминацией.

— Обхвати меня руками за шею.

В тот момент она прижалась лицом к буханке хлеба и рвала ее зубами, будто пыталась найти внутри упаковки кожаный ремешок.

Дуглас даже не узнал голос, вырвавшийся изо рта жены.

На следующей неделе он принялся шпионить за Сандрой.

Взял двухдневный отгул и в обычное время вышел из дома, как бывает, когда человек, потерявший работу, боится сказать об этом жене. Он никогда раньше ни за кем не шпионил, но эта идея пришла ему в голову сама по себе и, как ни странно, показалось знакомой. Вся процедура вознаградила его странным головокружительным возбуждением. Он сидел в своей машине в конце улицы и составлял список.

Берег реки.

Заболоченный дерн возле водопропускной трубы и незаконно сброшенные мусорные мешки с бытовыми отходами.

Высокая трава рядом с гофрированной бетонной плитой.

Три пустых участка; ржавый проволочный забор.

В первый день слежки Сандра вышла из дома около полудня и уехала на своей машине. На ней было новое пальто и резиновые сапоги, и она походила на женщину, едущую в парк гулять с собакой. Издалека, когда жена стояла на подъездной дорожке, казалось, она с полузакрытыми глазами разговаривает с кем-то по телефону.

Дуглас несколько раз звонил ей на мобильный после того, как она вышла из дома, но звонки остались без ответа.

Она вернулась через пять часов. К тому времени Дуглас уже четыре раза уезжал и приезжал и всякий раз отмечал ее отсутствие. Вернувшись в пятый раз, заметил на подъездной дорожке ее машину.

Когда он вошел в дом, Сандра спала. Утренняя посуда осталась немытой. Уже стемнело, но жена оставила все шторы внизу открытыми, и это вызвало у Дугласа беспокойство.

Вечером того же дня, когда она спустилась вниз, Дуглас не спросил ее, как прошел день, и Сандра, как обычно, не сообщила ему никаких подробностей. Он понял, что, пока был на работе, она могла гулять неделями, не говоря ему об этом.

Действуя импульсивно, он проверил в Интернете их совместный счет и заметил, что в тот день она сняла в банкомате триста фунтов. В ее сумочке нашел пятьдесят, вместе с квитанцией за какой-то садовый инвентарь, купленный в местном хозяйственном магазине.

Секатор, бельевая веревка, сверхпрочные садовые мешки, плоскогубцы, беспроводная электродрель, изолента, лопата.

На следующий день Дуг последовал за машиной Сандры. Затем пошел за ней пешком от автостоянки до кафе на Хай-стрит. Там его жена встретилась с двумя людьми, проявив при этом недюжинный энтузиазм.

Паре, похоже, было за семьдесят. Дуглас знал всех друзей Сандры, и это были новые знакомые, хотя, казалось, они искренне радовались встрече. Обнимались и ощупывали друг друга с чувством, в котором, как подозревал Дуглас, смешались восторг и облегчение.

После того как все сняли свои длинные пальто и шляпы, Дуглас увидел, что мужчина и женщина одеты в простую консервативную одежду. Последовавшее за этим общение было долгим и оживленным, и в какой-то момент мужчина вручил Сандре несколько листов бумаги, которые она подписала. Один из них она оставила себе и, сложив, сунула в сумочку. Затем пожилая женщина достала из своей сумочки упаковку цветных ручек, и все трое, сидя за столом, принялись что-то рисовать или раскрашивать.

В конце концов, после обоюдных объятий, они расстались. Сандра сцепила трясущиеся руки. Мужчина поцеловал ее в щеки, а пожилая женщина в губы. В этих затяжных поцелуях просматривалась не просто фамильярность, а намек на гротескную интимную близость.

Дуг не знал, за кем следовать после того, как встреча закончилась. Он решил двинуться за женой, но та поехала домой, и он тут же пожалел, что не проследил за пожилой парой, чтобы выяснить, кто они такие. Из головы у него не шел образ Сандры, которую целует в губы пожилая женщина.

В тот вечер он не удержался и упомянул, что следил за женой. Сказал, что ужасно за нее волнуется, что дела становятся хуже у них обоих, и они начинают считать нормальным то, что раньше было для них противоестественным, и уже даже не ставят это под сомнение. Что она изменилась почти до неузнаваемости, что их сексуальная жизнь является поводом для беспокойства, что она встречается с незнакомыми ему людьми, и что все как-то неправильно… Дуглас говорил долго, позволил всем своим обидам вылиться наружу. И, наконец, подытожил:

— Мы должны избавиться от этого чертова чемодана. Должны. Разве ты не понимаешь? Мы должны. — Он не стал говорить «пока еще не поздно», поскольку упоминать об этом было невыносимо.

Пока он говорил, Сандра смотрела на него с нескрываемым презрением. В искусно накрашенных глазах читалось молчаливое осуждение. Да, она думала о нем, а не о ситуации, о которой он говорил. Дуглас был в этом уверен. Инстинкты подсказывали ему, что Сандра уже во что-то ввязалась. Но теперь обдумывала его потенциальное участие или определяла его ценность как участника чего-то, чего он боялся, но не мог понять.

В конце концов она сказала:

— Если когда-нибудь снова будешь за мной следить, я уйду от тебя.

— Кто были те люди?

Упоминание о них вызвало у Сандры настолько горячее возбуждение, что ее блестящие губы растянулись в стороны, обнажив все зубы.

— Кто они? — закричал Дуглас.

— Они нанесли мне визит и все объяснили.

— Что, сюда? Кто…

— Они были здесь раньше. Появлялись время от времени.

— Кто они такие?

— Не знаю, как их описать, и в любом случае им это не понравится. Наверное, это какое-то движение. Можно назвать их его частью. — Слово «движение» она произнесла похотливо, словно наслаждаясь воспоминанием о чем-то непристойном. — Но важно не кто они. А места, которые они знают, если на то пошло.

«Такие, как здесь?» — хотел он спросить, но не смог озвучить мысль, с которой уже смирился. Если бы он знал, что дойдет до этого, то нашел бы в себе силы сопротивляться видениям и уничтожить чемодан. Хотя не был уверен, что смог бы. И уже не был уверен, что перед ним его Сандра.

Дуглас вышел из гостиной, ноги у него тряслись от гнева и страха, а также от мучительного влечения к жене. Его тошнило от предчувствия того, что будет дальше, хотя он не знал, что именно. Но, во что бы их ни пытались втянуть, если он согласится, Сандра вознаградит его.

Впервые за несколько недель он не хотел находиться с ней в доме. Хотел дойти до ближайшего паба.

Дуглас поднялся наверх, чтобы переодеться, и увидел на кровати разложенные Сандрой предметы.

Красная пластиковая сумка со сломанным ремешком.

Резиновый фартук, ломкий и огрубевший от старости.

Поношенный плащ цвета хаки со споротыми нашивками.

Две маски из мешковины с детскими лицами, нарисованными спереди.

Четыре ржавых ножа и два приспособления с крючками, которые, вероятно, использовались в сельском хозяйстве.

Бесформенный кусок свинца с привязанным к нему коротким куском веревки.

Грязная ночная рубашка из белого хлопка.

Восемь стеклянных банок с человеческими волосами.

Когда за несколько минут до полуночи Дуглас вернулся домой, Сандры уже не было. Чемодан и его содержимое она забрала с собой.

В течение следующих трех дней Дуглас не видел жену и не мог дозвониться до нее. Но вечером третьего дня, когда вернулся с работы, ее машина была припаркована на подъездной дорожке.

Жену он нашел в ванной. Она стояла под душем, дрожа всем телом будто от холода. По ее лицу струилась вода и подводка для глаз, образуя длинные ручьи чернильных слез. Сандра напоминала Дугласу испуганного ребенка.

Она, видимо, пыталась запихнуть свою одежду в резиновый мешок для мусора, но потом отказалась от этой затеи. Черный плащ был накинут на раковину. Рядом с ванной валялись забрызганные грязью резиновые сапоги.

— Где ты была, Сандра? — тихо спросил ее Дуглас. — Что ты натворила?

— Знаешь, что они сделают со мной? — сказала жена в ответ. — Она была так молода… Я не могу, Дуг. Не могу уйти. Я скорее умру. Ты мог бы сделать это сейчас… своими руками.

Дуглас склонил голову и оперся всем телом на раковину, вцепившись руками в фарфор. Так вот оно что.

— Где?

— На кухне. Все там. Под простыней. И кусочки… в столовой. — Затем ее голос понизился до шепота, который Дуглас едва расслышал из-за льющейся из душа воды. — Я увлеклась. Они меня предупреждали. Там очень много… Первого мне привезли.

Дуг повернулся, чтобы выйти из ванной.

Срывающимся на визг голосом Сандра закричала:

— Что ты будешь делать?

— Я знаю, куда это положить, — бросил Дуглас через плечо. — Мне покажут.

Он спешно спустился по лестнице и включил на кухне свет, затем сложился пополам, и его обильно стошнило на брюки и туфли.

Когда Дуглас наконец нашел в себе силы стоять прямо, то, не раздумывая, начал отрывать пакеты для мусора от рулона, который Сандра оставила рядом с тостером.

Примыкающая к кухне столовая была почти полностью погружена во мрак, но проникающего в нее света хватило, чтобы он смог разглядеть двух из трех посетителей, пришедших в тот вечер к ним домой. Двух еще живых.

На пожилой паре не было ничего, кроме кухонных фартуков, видимую поверхность тел покрывали пятна. Они стояли у дальней стены, поддерживая друг друга, и дрожали от шока. И это был первый эрегированный член, если не считать порнофильмов, который Дуглас когда-либо видел между ног у другого мужчины. Длинный и тонкий, он торчал из неровной дыры, прорезанной в цветочном фартуке.

Лица супругов скрывались под масками из бумажных тарелок, на которых были грубо нарисованы детские лица с большими продолговатыми глазами.

— Готово, — произнес старик, его голос был приглушен тарелкой. — Дева возлегла с маленьким черным агнцем. Но, прежде чем вы приступите, можете отвезти нас домой?

Перевод: Андрей Локтионов

«На всех линиях лондонского метро» был написан после одного из многих адских путешествий по Лондону, которые я пережил. Транспорт в нашей столице может довести до психоза с заиканием. Буквально может вогнать в ступор или выбить из колеи. Если часть метро выходила из строя (когда это не случалось?), автобусы переполнялись, все такси разбирались, и на дорогах выстраивались длинные очереди машин, дымящих выхлопными газами. За двенадцать лет, проведенных в городе, я обнаружил, что лучшее средство передвижения — это ноги. Мне приходилось добираться до работы общественным транспортом лишь два года из двенадцати. Что касается остальных десяти, я позаботился о том, чтобы жить от места работы в нескольких минутах ходьбы. Даже пройти три мили от Холланд-парка до Хаммерсмита было быстрее, чем доехать на метро. Долгое время ситуация с транспортом была настолько ужасной, что я даже ходил пешком от Холланд-парка до Воксхолл-Бридж-роуд.

То катастрофическое путешествие, на котором главным образом основана эта история, имело место в 2009 году, когда я пытался доехать из Холланд-парка до той самой Воксхолл-Бридж-роуд. Я вышел из дома в 8 утра и добрался до своего рабочего места в 11.30. В метро стояла невыносимая жара, все платформы были переполнены; в какой-то момент я даже не мог выбраться на поверхность из-за пытающейся подняться по эскалатору толпы. Ужасно то, что другая толпа, с улицы, пыталась спуститься на ту же самую станцию.

Второй случай, придавший особый колорит этой истории, произошел, по-моему, зимой 2008 года, во время общегородского отключения электроэнергии, которое вывело из строя лондонскую подземку. Если не считать автомобильных огней, Лондон погрузился в апокалиптическую тьму. Когда я шел от Воксхолл-Бридж-роуд к Холланд-парку, помню, как обходил вдоль забора Гайд-парк и часто из-за темноты не видел собственных ног. Странности добавляло то, что я шел среди десятков тысяч жителей Западного Лондона, совершающих то же самое пешее путешествие во тьме. Что меня тревожило, так это полное отсутствие разговоров. Огромная толпа шла сквозь ночную тьму в жуткой тишине. Тут и там, у перил, сидели вымотанные люди. Кто знает, сколько они прошли, прежде чем сдаться? Учитывая эти два случая, стоит ли удивляться тому, что я написал этот рассказ? Я пытался предположить, что́ происходит после того, как рвутся тонкие невидимые нити, скрепляющие большие города. И все же рутина, ритуал, привычка и неверие даже мертвых заставят добраться до работы.

Хотя уличный музыкант с тамбурином существовал на самом деле. Обитал в восьмидесятые в жутких подземных переходах под центром Бирмингема. Люди всегда замолкали, проходя мимо него.

Что я могу сказать? У Лондона отличный пиар. Но если вы не богаты и не молоды, этот город уничтожит вас, выживет или сведет с ума. У него свои правила. Там может случиться все что угодно. Для меня это были лучшие времена, а также худшие. Поэтому, когда Джон Оливер попросил меня написать рассказ для своей тематической антологии «Конечная станция», у меня уже было что-то для него готово.

«Ангелы Лондона» — второй «лондонский» рассказ в этом сборнике, и снова жуткие воспоминания о бытовых условиях в самый ранний период моего пребывания в городе. Жизнь в столице я начал в комнате над ветхим пабом, который разваливался как изнутри, так и снаружи. Меня шокировало не только то, с чем я научился мириться, но и то, что стало нормой для окружающих меня людей. Возможно, Лондон всегда был таким, с рабочими и жилыми помещениями в данном ценовом сегменте. Этот город, на самых разных уровнях, начиная с самых низов и заканчивая высшим классом, являлся чашкой Петри для беспринципных и корыстолюбивых типов.

Ближайшая станция метро называлась «Энжел»[20], и один встреченный мной австралиец рассказал мне, что в Ислингтоне обитал настоящий ангел, от которого эта станция и получила свое название: каменная скульптура, окруженная частными квартирами и, возможно, когда-то являвшаяся объектом религиозного поклонения. Как ни странно, в детстве моя любимая станция на доске игры «Монополия» тоже была «Энжел» (исключительно из-за названия и цвета). Когда я стал старым неудачником, та статуя, название станции и паба обрели в моем сознании новый смысл.

Это один из трех рассказов, написанных мной для серии Пола Финча «Страшные истории». Помню, что во время его сочинения меня преследовали другие дедлайны и семейные обязанности. Но когда Пол предложил мне написать на «лондонскую» тему, я почувствовал, что должен это сделать. Это было необходимо. Лондон подарил мне «Номер 16» и другие фрагменты моих романов. Он часто предстает в новом свете, как фон, контекст или отражение какой-либо темы. Лондон был большой частью моего творчества и продолжает оставаться таковой после моей жизни в городе. И чем он наделил меня, так это способностью выдумывать бесчисленное множество отвратительных существ, а также гротескные события и судьбы отдельных обитателей больших городов. Но при этом мои литературные представления о Лондоне, похоже, расходятся с представлениями многих других писателей.

Рассказ «Всегда в наших сердцах» тоже был написан для Джонатана Оливера, для его тематического сборника «Конечная остановка». Моя маленькая семейная ячейка не так давно покинула столицу. Я, моя жена и наш пятнадцатимесячный ребенок переехали в Бирмингем, мой родной город. К моему ужасу, после прерванного на двенадцать лет водительского стажа мне потребовалось снова сесть за руль. Только на этот раз в машине был еще и ребенок! У меня начались приступы тревоги и ужаса, чаще всего когда я пытался уснуть. Краткий монолог, которым частный таксист Рэй Ларч делится в начале рассказа, перекликается с собственными переживаниями автора. Вернувшись к вождению после более чем десятилетнего перерыва, я понял, что трафик на дорогах стал гораздо оживленнее, машины — быстрее, а правила дорожного движения, похоже, свелись к минимуму, став, в лучшем случае, простым руководством для автомобилистов.

На антураж этого рассказа очень сильно повлиял Джоэл Лейн с его ви́дением Бирмингема. Его книги помогли мне представить, что может случиться в моем родном городе. В течение многих лет я восхищался и наслаждался книгами Джоэла. И когда уже два года жил в Бирмингеме, Джоэл безвременно нас покинул. Со своей стороны, я хотел бы отдать этим рассказом дань уважения одному из лучших британских писателей в жанре современной странной прозы.

В этот период жизни в Бирмингеме я чувствовал, что должен написать что-то более крупное о городе, в котором провел почти половину своей жизни. Так появился роман «Никто не уйдет живым», действие которого также происходит на севере Бирмингема.

«Эвмениды (Благосклонные)» — первый из четырех трибьют-рассказов в этом сборнике. Эта история написана в знак уважения Роберту Эйкману и предназначалась для антологии, которая должна была быть издана в 2014 году в ознаменование 100-летия со дня рождения этого великого английского автора странной прозы. К сожалению, данный сборник так и не вышел. Однако издательство Titan Books и Марк Моррис спасли этот рассказ и опубликовали его в первом и, как я надеюсь, ежегодном сборнике ужасов под названием «Новые страхи».

Иногда мне кажется, что в возрожденной странной прозе, в основном выходящей в небольших издательствах, влияние Эйкмана почти столь же сильно, как и влияние Лиготти и Лавкрафта. Как однажды сказал мой покойный друг Джеймс Мэрриотт, Эйкман — один из немногих писателей, способных изменить наше восприятие. Я всегда думал, что под этим Джеймс имел в виду не изменения в наших ценностях, политике или суждениях, а то, как наше сознание взаимодействует с определенными ситуациями и местами.

Во время сочинения этого рассказа я часто водил свою маленькую дочь в зоопарк Дадли — сказочный зоологический сад, построенный вокруг холма, на который нужно подниматься и спускаться, чтобы посмотреть на животных. В то время мы еще жили в Северном Бирмингеме, одновременно подыскивая себе дом в Девоне. И во время прогулок по зоопарку я представлял его заброшенным и заросшим. Перемешивал эти мысли с воспоминаниями о поездке в Лондонский зоопарк, худший зоопарк, который я когда-либо посещал, — старое сооружение из бетона, построенное викторианцами, с тесными вольерами и без надежды на расширение из-за ограничений использования пространства в центре столицы. По правде говоря, во время моего визита мне хотелось плакать дважды: один раз из-за цен на билеты, а затем увидев лица обезьян. Никогда не забуду выражение лица гориллы. У меня разрывалось сердце.

Я посетил несколько чрезвычайно хороших зоопарков в Европе и Великобритании. Мои любимые — Берлинский, Мюнхенский и наш собственный зоопарк в Пейнтоне, район Торбей, всего в нескольких милях от того места, где я сейчас живу. Но Лондонский зоопарк, казалось, усиливал трагедию, постигшую животный мир из-за действий человечества. Лишь находясь здесь, вы можете избежать вымирания из-за браконьерства и вторжения в вашу среду обитания.

Итак, впечатления от посещения этих двух зоопарков, Дадли и Лондонского, объединились у меня в голове, и я начал создавать «эйкмановскую» среду для рассказа. Хотя Эйкман известен своим загадочным подходом к рассказам о фантастическом и сверхъестественном, я заметил в его прозе эротический подтекст — даже намек на нечто, граничащее с фетишизмом. Подозреваю, что ему нравились гламурные, интеллигентные женщины и их наряды. Этот аспект делает его прозу богаче и интереснее в психологическом плане, и именно это впечатление от его рассказчиков послужило источником вдохновения для создания образа М. Л. Хаззарда, моего любителя переодеваний и астральных путешествий, а также лидера культа в книге «Под неусыпным надзором».

В рассказах Эйкмана также часто встречаются едкий юмор и сардонические комментарии о состоянии мира и обитающих в нем людей. Я хотел, чтобы толика этих качеств просочилась в мою собственную историю, и также отважился добавить его стиля, но не настолько, чтобы меня могли обвинить в копировании.

Кроме того, как и в рассказах Эйкмана, не ждите здесь разгадки тайны, хотя я, наверное, раскрываю больше, чем он. Но основная загадка заключается в следующем: почему Сестры Белого Креста (которые упоминаются в одном рассказе Эйкмана и используются здесь как дань уважения) убивали животных в зоопарке? И какую заразу привели в его руины своими заклинаниями? Я подбросил намеки на их причудливую теологию, в которой уделяется большое внимание Эдемскому саду, но счел, что лучше оставить это откровение нераскрытым. Загадка жизненно важна для хоррора, но я не перестаю удивляться тому, как много читателей ужасов не ценят это качество. Почитав десять минут рецензии на «Амазон», автор загадочных ужасов может почувствовать себя нелюбимым, недооцененным и одиноким.

«Эвмениды (Благосклонные)» — это также единственный рассказ, который я когда-либо писал в поезде, да еще во время долгого путешествия. Когда меня пригласили на Плимутский международный литературный фестиваль, я начал первые наброски в тихом вагоне, между Бирмингемом и Плимутом, а дописывал историю уже на обратном пути.

«Дни наших жизней», пожалуй, самая странная история в этом сборнике. Затравка и тема рассказа якобы должны были строиться вокруг потерявшейся посылки, которая была возвращена отправителю. Но она вернулась не по тому адресу и была открыта рассказчиком.

Мне же мою посылку и затравку прислал писатель и редактор Конрад Уильямс. Он собирал антологию под названием «Мертвые письма» для издательства Titan Books, и приглашенные авторы должны были написать тематический рассказ о реальном предмете из «потерявшейся» посылки, отправленной им Конрадом. Угадайте, что я получил?

Это были женские наручные часики: дешевые, потертые, потускневшие и не работающие. В чем-то они напомнили мне хоррор, присущий именно моей стране.

Этот рассказ также основывался на исследовании, которое я провел для своего романа «Никто не уйдет живым». В той истории я изучал внутренние ужасы Великобритании, обычные страхи, исходящие от обычных предметов и обычных людей. Избегая традиционных призраков, легенд, готики и исторических мест с привидениями, я хотел попробовать усовершенствовать и выделить то, что находил в своей стране гротескным, удручающе обыденным и непреднамеренно мрачным. По сюжету обычные люди, обитающие в ничем не примечательной обстановке, переживают необычные события. Данный рассказ являлся продолжением того эстетического замысла.

Это также история неблагополучных отношений, в которых два ненавидящих друг друга человека удерживаются вместе какой-то странной, невыразимой силой. Насилие в семье — бич нашего времени, но я хотел изменить привычные роли и сделать женщину садисткой, тираном и агрессором, а фигуру мужчины, наоборот, причудливо уменьшить, превратив в нечто вроде затравленного слуги. Его сексуальная ориентация тоже извратилась, и женское доминирование стало для него фетишем.

Проработав одиннадцать лет редактором эротической прозы, я уже перестал удивляться тому, насколько изощренными и извращенными могут быть сексуальные фантазии. Как ни странно, большая (и лучшая) часть художественной литературы, представляемая мне писателями-мужчинами, демонстрировала фиксацию на унижении мужчин на фоне расширения прав и возможностей женщин. Ясно, что в этой истории своеобразный след оставила моя прежняя редакторская роль. Это еще один случай, когда я исследовал компрессированный драматизм и напряженность в плохих отношениях, из которых не могут вырваться оба сожителя. Уверен, что все мы бывали в подобном положении.

Как и в романе «Никто не уйдет живым», здесь тоже присутствуют отголоски историй о парочках-убийцах. Партнеры, связанные странными узами, вступают в жуткий сговор и в итоге преследуют и уничтожают уязвимых аутсайдеров, обманом втянутых в их среду. На примере Брейди и Хиндли[21], Уэстов[22] и других мы имеем общество, которое время от времени как будто производит особую форму гротескного и отвратительного человеческого поведения. Эти деяния происходят в домашней обстановке и организуются парами или даже целыми семьями. Поэтому содержательным мотивом и темой как романа, так и этого рассказа было противопоставление обыденности и порока. Я нахожу данную идею странно волнующей и при этом ужасающей. Не думаю, что жанр пострадал бы, если бы в британском хорроре было меньше вампиров, оборотней и им подобных, а больше, наоборот, «домашних» ужасов. Писателю не пришлось бы далеко ходить за материалом.

Также в этой истории впервые, хотя и не в последний раз, фигурирует таинственное «Движение», жуткая оккультная организация, замаскированная под нечто банальное и повседневное. Я нахожу их членов повсюду…

Эллен Датлоу издала этот рассказ в девятом томе своей антологии «Лучший хоррор года».

«Гиппокампус» — еще одна история с необычным подходом: в ней нет действующих персонажей. Помню, как один поэт на моем курсе писательского мастерства сочинил начало рассказа, который должен был стать чистым описанием пейзажа и некоего места посреди него. Я так и не прочитал конец истории и не уверен, что автор закончил его. Но меня заинтриговала идея создать хоррор без действующих персонажей, где выстраивается взаимосвязь между читателем и анонимным рассказчиком, при этом последний имитирует блуждающую камеру.

Этот плутающий взгляд, по сути, демонстрирует читателю что-то вроде найденной видеопленки: кадры места, в котором произошло нечто ужасное. Читателю этот кошмар достался лишь в виде последствий и улик. Он становится свидетелем на месте преступления; все страшное случилось еще до начала рассказа. Получается история, которую только читатель может мысленно собрать воедино. Поэтому вместо того, чтобы использовать персонажей как средство по умолчанию, я просто показывал читателю необработанные кадры съемки, без каких-либо компромиссов.

Я обнаружил, что такая форма подходит для рассказа, не превышающего две тысячи слов, поэтому выбрал местом действия огромный, но заброшенный контейнеровоз. С наших берегов и прибрежных троп я наблюдаю, как эти левиафаны постоянно пересекают горизонт по пути в Плимут. Несмотря на их размеры, у них небольшой экипаж. Как локация для ужастика, с фоном в виде моря и побережья, контейнеровоз был как нельзя кстати. Эллен Датлоу перепечатала эту историю в восьмом томе своей антологии «Лучший хоррор года».

«Призови имя» — еще один рассказ, который нашел свое отражение в романе, написанном примерно в то же время. Когда я работал над «Пропавшей дочерью», то провел обширное исследование. Большая часть материала, переработанного мной для создания книги, ушла на информационное наполнение истории. Многое я вообще не использовал, но мои труды не пропали напрасно. Некоторые фрагменты и даже одну сцену, в которой Красный Отче смотрит новости по телевизору, я спас для этого рассказа — самого длинного в моей библиографии.

Эта вторая из четырех трибьют-историй, вошедших в этот сборник, что свидетельствует о том, насколько популярными в последние годы стали подобные антологии. «Призови имя» — мой первый откровенно лавкрафтианский рассказ и первый, написанный для антологии, посвященной лавкрафтианской мифологии.

Несмотря на то что след этого великого автора проявляется в моих книгах лишь по духу, в попытках вызвать чувство космического ужаса и благоговения (как в «Ритуале») или в архитектуре некоторых произведений (таких, как «Номер 16» и «Судные дни»), я всегда говорил о том, что Лавкрафт оказал на меня значительное влияние. Подростком я жадно поглощал всё лавкрафтианское, до чего мог дотянуться своими ручонками. Поэтому, когда Аарон Дж. Френч спросил, не хочу ли я написать мифологическую историю для его антологии «Боги Лавкрафта», я подумал, что пришло время попытаться более прямо интерпретировать лавкрафтовский космический ужас.

Мне предложили выбрать из списка его божеств то, которое легло бы в основу рассказа. Сначала я выбрал Дагона, но с ним опоздал. Поскольку я живу у моря, мне хотелось взять себе водное божество, и, как ни странно, тогда никто еще не добрался до самого легендарного из творений Лавкрафта — Ктулху. Мне казалось, что за него будет драка. Глубоко вздохнув, я согласился попробовать.

В конце концов из идеи связать мою заинтересованность изменением климата с возвращением Великого Древнего на Землю эта история переросла в нечто большее. Следуя тенденции Лавкрафта подкреплять свои рассказы массивом научных и академических знаний, обогащать их альтернативными вариантами развития истории, делая их более достоверными для читателя, я обнаружил, что пытаюсь сделать то же самое с помощью естественных наук. Таким образом, эта история стала научно-фантастическим рассказом ужасов, чем-то, что мне всегда нравилось как читателю, но что я никогда не пытался писать до «Пропавшей дочери» — хотя этот роман не лавкрафтианский, а футуристический и предапокалиптический.

Несмотря на некоторые намеки на телепатию, большая часть материала, легшая в основу рассказа, имеет научную основу. На самом деле я пытался связать идею Лавкрафта о великих и непостижимых инопланетных существах, дремлющих в нашей Солнечной системе, с естественной историей Земли — только с самого ее рождения. Наверное, это самый амбициозный рассказ, который я когда-либо писал, и самый нехарактерный по стилю и смыслу. И поэтому, вероятно, я больше всего не уверен насчет него.

Он весьма детализированный и требует от читателя большого терпения. Это не драма, а альтернативный вариант развития истории, созданный на основе свидетельств, снов и псевдонаучных данных. Происходящее в этом рассказе могло родиться лишь в голове пожилой женщины, страдающей слабоумием.

На написание истории ушла целая вечность, и в ней дань уважения Лавкрафту приняла, неожиданно для меня, максимально чистую и традиционную форму. Я сам удивился. Но надеюсь, что «Призови имя» найдет своего читателя.

«Белый свет, белый жар» — третий рассказ в этом сборнике, написанный в виде посвящения существующему писателю: на этот раз Марку Сэмюэлсу, британскому автору странной прозы. Джастин Айсис предложил мне написать историю, вдохновленную работами Марка, и, поскольку я уже давно являюсь ценителем его работ, особенно его первоклассных сборников «Белые руки» и «Глипотех», то решил, что стоит попробовать. Помню, как во время одной из своих мрачных лондонских фаз я читал «Белые руки» и отметил, что Марк Сэмюэлс, как и Лиготти, очень хорошо умеет передавать ужас городов, организаций, корпораций, институтов и систем, а также их странного и катастрофического воздействия на наши умы.

Эта история также дала мне возможность рассказать о моих собственных неудачах в издательском деле. Я непрерывно в течение одиннадцати лет работал редактором, выпускающим редактором и шеф-редактором и не менее трех раз получал от своих корпоративных повелителей белый конверт, в том числе дважды в течение одного года после финансового кризиса. Последнее получение белого конверта стало последним в прямом смысле, так как у них больше не было возможности вручить мне его снова. Я уволился. Помнится, тогда я подумал, что скорее буду зарабатывать на жизнь уборкой собачьих фекалий в парке, чем когда-либо снова пройду через такое. Но даже если не брать во внимание издательское дело, держу пари, что любой читатель, который работал в крупной компании, сможет узнать в моих наблюдениях и свои собственные.

В 2016 году Д. С. Льюис, один из самых проницательных и почтенных критиков и рецензентов данного рассказа, вручил ему свою ежегодную премию «Ловец снов». Я как писатель очень этим горжусь.

«Маленький черный агнец» связан с «Эвменидами». В первую очередь тем, что это посвящение другой легенде британского вирда и хоррора, Рэмси Кэмпбеллу. А свое название он получил от имени, приписываемого молодой женщине в «Эвменидах». Поскольку данные рассказы были написаны как дань уважения двум великим писателям, из-под пера которых вышла большая часть лучших произведений в нашем жанре, нужно было, чтобы в подходе и исполнении они оставались загадочными. Эстетическая цель заключалась в том, чтобы в конце истории сохранялась тайна. Читателю необходимо ощущение неразгаданности, чтобы в воображении сохранялось смутное, но тревожное полуосмысление. Думаю, что Эйкман и Рэмси Кэмпбелл делают это так часто, что это, можно сказать, их фирменный знак.

Суметь удачно написать такого рода историю — это я не про себя — все равно что достичь вершин в вирде. Чтобы читатель, на каком-то глубоком подсознательном уровне, смог увидеть нечто возвышенное, божественное или дьявольское. Испытать удивление, трепет (и ужас), присущие работам Мэкена и Лавкрафта, которые являются важнейшими проводниками и выразителями этого самого принципа. По сути, как мне кажется, истории подобного типа должны производить эффект, сходный с поэтическим текстом.

Так что написание этого рассказа для меня было сродни вызову. Мне не хотелось копировать или позорить живого писателя, мастера языка и странной прозы. Писать трибьюты не только волнительно, но и страшно. Что-то сделать с наскока здесь не получится.

Я принял приглашение сочинить рассказ для антологии Джо Пулвера «Таинственные попутчики», посвящения Рэмси Кэмпбеллу, не имея ни малейшего представления, о чем буду писать. К тому же моя нерешительность и боязнь все испортить мешали начать работу. Хотя я читал книги Рэмси Кэмпбелла большую часть своей писательской карьеры и знаю автора лично, у меня с трудом получалось придумывать рассказ. Я пребывал в растерянности. Подражание другим авторам сопряжено со многими подводными камнями: слишком легко скатиться к банальной, а то и оскорбительной пародии на эстетические ценности и творческие цели другого человека.

Я не был знаком с Робертом Эйкманом. И хотя знаю Марка Сэмюэлса, к тому моменту, когда я начал писать «Белый свет, белый жар», мы не виделись уже много лет. Лавкрафтианскую литературу пробовали писать так много авторов, что каждая новая попытка вызывает чуть ли не стон. Сочинять все эти рассказы было безопаснее. Они не так сильно меня пугали несмотря на то, с какой легкостью можно сымитировать эйкмановский стиль и при этом попасть в ловушку, создав историю, где пресловутая странность кажется совершенно инородной (и я часто натыкаюсь на такие).

Про Кэмпбелла я вспомнил на выставке, организованной Лондонским музеем и Скотленд-Ярдом. Во время трехдневной поездки в Лондон, насыщенной встречами с издателями и кинокомпанией, я все же нашел время посетить выставку криминальной истории Британии, проходившую в Лондонском музее, и провел там все утро. Это было незабываемое переживание, заставившее меня испытать острое раскаяние и грусть по поводу почти забытых жертв многих страшных преступлений. История часто прославляет злодеев, а жертв оставляет в тени. Этот дисбаланс я попытался исследовать и исправить в романе «Никто не уйдет живым». Экспонаты выставки также вызвали у меня отвращение к пошлой банальности преступников, совершивших множество отвратительных, грязных злодеяний — от растворения своих жертв в ваннах с кислотой до проникновения в чужие дома с помощью складных самодельных лестниц, которые носили в плащах.

Экспонаты выставки, в том числе старые артефакты, в некоторых случаях целое столетие пролежавшие в полицейском хранилище, вызвали у меня передозировку этими чисто британскими ужасами. А поскольку Рэмси — типично британский писатель, большинство книг которого строятся, как правило, на странных и зловещих сюжетах, происходящих внутри страны, эта выставка дала мне первую зацепку.

Глядя на множество фотографий с мест убийств и на грубые импровизированные «орудия труда» некоторых отъявленных лондонских преступников, я начал размышлять о том, что почувствуешь, если образы чего-то подобного появятся у тебя в голове. Видения, возникающие как воспоминания без какой-либо привязки к жизненному опыту. В сознании персонажа вспыхивают образы пустырей или заброшек, где обычно находят тела. Эти сцены — места убийств, спроецированные чем-то неведомым откуда-то извне. У одного персонажа этой истории регулярно возникают чуждые ему воспоминания о мрачных локациях, где были убиты или, по крайней мере, похоронены невинные люди. Второй персонаж видит банальные, но почему-то неприятные ему интерьеры, похоже, связанные с ритуальными убийствами. Образы, которые получают Дуглас и Сандра, на самом деле принадлежат убийцам.

Но мне все еще не хватало загадочности, поэтому я вернулся к постепенно формирующейся личной мифологии «Движения», намеки на которую есть не менее чем в трех рассказах этого сборника. Это какая-то организация, сюрреалистичная, но смертельно опасная? Или же некая сила с почти неопределимым источником? Однажды я дам вам знать. На этом фронте идут подвижки.

«Маленький черный агнец» нуждался в типично «кэмпбелловской» паранойе, а также черном юморе. Надеюсь, я отразил в рассказе эти особые качества, не перегрузив ими повествование. В конце концов, приятно отдать дань уважения — искреннего уважения — тем немногим писателям, которыми я восхищаюсь и которые вдохновили меня на творчество.

Я выражаю особую признательность редакторам и издателям, которые буквально выдавили из меня эти истории, а также предоставили темы, которые меня вдохновили: Джонатану Оливеру, Полу Финчу, Гэри Фраю, Джонни Мейнсу, Марку Моррису, Конраду Уильямсу, Аарону Дж. Френчу, Джастину Айсису и Джо Пулверу. Сердечно благодарю маэстро Эллен Датлоу, которая перепечатала два из этих рассказов, «Гиппокампус» и «Дни наших жизней», в своей прекрасной серии «Лучший хоррор года». Также спасибо моему отцу, Клайву Нэвиллу, который первым прочитал мне истории о привидениях и открыл эту дверь.

Чтобы открыто сказать, насколько я признателен многим людям, создавшим эту книгу, мне хочется тепло поблагодарить за терпение, опыт и мудрость Брайана Дж. Шоуэрса из дублинского издательства Swan River Press, который помогал мне при создании сборника рассказов в твердом переплете и посвятил во все аспекты независимого издательского дела — от принтеров до почтовых расходов и каждой промежуточной детали. Без него и его значительного опыта в создании коллекционных книг у меня ничего бы не вышло. И спасибо CPI (твердый переплет), IngramSpark (мягкая обложка) и Bluewave (электронная книга) за то, что помогли мне превратить эти ужасы в книги, которые не страшно держать в руках, смотреть или читать. Хочу поблагодарить Кристофера Пэйна и JournalStone за выпуск четвертого, непредвиденного, бонусного издания «Уснут не все» в виде аудиокниги. А без «Амазон» я, вероятно, вообще не опубликовал бы тот сборник в электронном виде и не привлек бы так много новых читателей. Спасибо тебе, «Амазон».

Также я высоко ценю неиссякаемую креативность моего брата, художника, дизайнера и карикатуриста Саймона Нэвилла, разработавшего обложку, суперобложку и форзацы для различных изданий моих книг. В очередной раз высочайшее уважение вызывают типографические навыки Питера Марша из The Dead Good Design Company Limited. Спасибо тебе за все твое время, опыт и терпение, Пит.

Большое спасибо команде главных редакторов в лице Тони Рассела и Робина Сивилла, на которых я полагался в течение многих лет своей профессиональной деятельности, а теперь занимаюсь ею как независимый издатель.

Особого упоминания заслуживает моя умница-жена Энн, которая помогла мне превратить Ritual Limited в нечто большее, чем просто название в бухгалтерских документах. Без ее помощи я не протянул бы и года.

Услышав стук моих копыт и фырканье ноздрей, рецензенты проявили к моему первому сборнику огромный интерес и написали о тех рассказах очень грамотные, восторженные отзывы.

Наконец, позвольте мне поблагодарить каждого читателя, решившего приобрести и прочитать этот второй сборник избранных ужасов, которые выплескивались или просто капали из меня последние восемь с лишним лет.

Здесь нет прямых троп. Нет ровной земли.

Если смотреть с высоты на юг, береговая линия напоминает большую лапу рептилии. Мысы с острыми гребнями из сланца и вулканической породы, натертые солью, врезаются в море. В результате бесчисленных тысячелетий эрозии старые когти на этой огромной чешуйчатой конечности размягчились. Из-за бурого утёсника и красного вереска, покрывающих морщинки и кутикулы, их поверхность стала бархатистой.

Между когтями приютились бухты в форме полумесяца, засыпанные щебнем от старых обвалов, где зеленеющие валуны приобрели под воздействием морской воды тусклый, свинцовый оттенок. Либо эти промежутки заполняют длинные каменистые пляжи цвета железных опилок. Вдали от моря, там, где когти переходят в пальцы левиафана, перепонки окаймлены болотами. А плюсневые кости разделены крутыми травянистыми склонами долин.

Если зазубренный край почвы напоминает когтистые лапы, то остальная часть огромного зверя словно погребена под холмами — колоссальная фигура, погрузившаяся глубоко в темную почву. В сырых пещерах, возможно, слышится медленное, хриплое дыхание погруженного в долгий, глубокий сон великана, которое можно принять за поднимающийся по капиллярам земли воздух. Возможно, чудовище было обращено в землю и камень во время древней эпохальной битвы, обрывочные упоминания о которой сохранились в старых поэмах.

Тонкая прибрежная тропинка волнообразно петляет по крутым хребтам. Иногда она на какое-то время уходит вглубь суши, после чего делает крюк и возвращается на край утеса. По этим едва заметным канавкам могут пройти безопасным путем над бескрайней пустотой лишь самые проворные копыта. Далеко внизу разбиваются на брызги и пенятся волны цвета кольчуги.

Во время путешествия сюда из туманной дали земля окажется безжизненной — не топчет траву пасущийся скот, не кричат возле гнезд в скалах птицы, не мечутся зайцы, не снуют мыши. Пеший путник может испытать благоговение, если устремит взор вверх, на купол пустого серого неба. Посмотрев на север и юг, он увидит, казалось бы, бесконечный ряд гористых мысов, рассекающих море подобно носам каменных кораблей.

Эта земля дикая, бесплодная на вид, открытая для хлестких порывов морского ветра. Когда вымотанный пройденными километрами путник на четвереньках карабкается на крутые склоны лишь затем, чтобы предпринять очередной тяжелый спуск, отзывающийся болью в ногах, он может почувствовать себя неуютно, незваным гостем в месте, казалось бы, лишенном всего живого. Возможно, его даже испугает отсутствие зданий, вышек сотовой связи или дорог. Проходы здесь то заболоченные, то каменистые, то скользкие и, кажется, стремятся столкнуть гостей с обрыва.

Сбившись с пути, легко заблудиться, заплутать, растеряться, быстро утомиться, испытать на себе зимний нрав этой земли. Возможно, мысли здесь затуманиваются светом — бесконечным спектром серого, от пепельно-белого у горизонта до стального в облаках, тянущихся непрерывными полосами и окрашивающих море в тусклый цвет олова.

Одинокий человек здесь крупинка. Слабая и шаткая фигура, неспособная устоять под натиском стихий. Мысли разлетаются во все стороны. Серая атмосфера вызывает сентиментальные переживания. Проведите на этих утесах достаточно времени, и голова в конце концов становится как деревянная, лишенная способности думать. Может, со временем останется лишь осознание собственного умаления, а затем и полного поглощения.

После убийственного, сдавливающего легкие подъема на холм, отличающегося кривыми силуэтами черных, окаймляющих его вершину деревьев, обнаруживаются свидетельства того, что раньше здесь бывали и другие люди, чье присутствие может вызвать у путника прилив оптимизма; сердечное тепло, сопровождающее перспективу человеческого общения в холодном, продуваемом ветрами месте.

Внизу, у подножия долины, расположено широкое кольцо из разноцветных палаток, бока которых беззвучно трепещут и колышутся на ветру. В центре нейлонового круга походных тентов, будто это повозки, охраняющие внутреннее пространство, аккуратно выложены из бледных камней двенадцать более маленьких колец. Сложно рассмотреть с такого расстояния, что находится внутри них, но это что-то тонкое и темное. Каменные круги напоминают ямы для костра. Но почему их двенадцать?

Третье кольцо, внешнее, едва видимое отсюда, представляет собой серию маленьких черных бугорков. Крошечный холмик возведен за каждой палаткой. Двенадцать черных бугорков, двенадцать палаток, двенадцать каменных кругов.

От дальней части пляжа кемпинг отделяет болото. Темная вода мерцает, будто между зарослями длинной белесой травы рассыпаны осколки стекла. У воды коричневатый оттенок, как у солодового пива. Внизу, между камышами и пушистыми соцветиями болотного тростника, не видно никакого движения. Лишь верхушки сухих стеблей слегка колышутся, напоминая толпы высоких худых людей с растрепанными волосами, на цыпочках расхаживающих по острым камням.

Пляж цвета холодных зубил в полуосвещенных мастерских. Лишь мокрые парики бурых водорослей, венчающие крупные валуны, вносят хоть какое-то тональное разнообразие. Словно на кинопленке, с которой удалены все зеленые и красные оттенки, берег приобрел меланхолическую тусклость.

Из заболоченной местности, через скалы, подобно больной змее, скользит тонкий пресноводный ручеек: с трудом прокладывающий себе путь, он заканчивает свое немыслимое путешествие здесь, среди пенных накатывающих волн. Одно лишь наблюдение за этой береговой линией наполняет разум воспоминаниями о запахах — морских отмелей, пахнущих рыбой луж со стоячей водой, колючих брызг, обжигающих кончик носа солью. Старой веревки. Мокрого камня. Сырости.

Путь, ведущий к пляжу, предполагает, что некий неимоверно сильный слепец с киркой в руках, чье лицо было перекошено гримасой, а бесцветные мраморные камушки глаз отливали сталью водной глади, когда-то прорубил ступени в склоне долины. И все же эти черные скользкие плиты, через неравные промежутки врезавшиеся в скалу, могли быть образованы обвалом горной породы, которая незаметно для посторонних ушей обрушивалась на берег.

Как ни странно, здесь тоже когда-то что-то добывали. В обоих концах пляжа, там, где скалистый берег встречается с болотом, словно пустые сторожки, чьи часовые не дежурили уже сотни лет, стоят две обращенные друг к другу печи для обжига извести. Приземистая и круглая, с небольшой дверцей, прорезанной спереди, дальняя добавляет пейзажу странной экзотики, подобно пережиткам цивилизации каменного века. Ее небольшая внутренняя камера почернела от копоти. Огонь, который там разводили, потух, хотя и не очень давно.

Спуск по крутому склону долины превращается в прыжки и карабканье по беспорядочно расположенным ступеням и вскоре открывает вид на то, чего не рассмотреть с вершины: по всему краю долины на равном расстоянии друг от друга растут деревья. Они напоминают сгоревших людей, которые почему-то все еще стоят прямо, с поднятыми руками и вытянутыми пальцами, обожженными до костей и суставов. И все же в этих пугалах угадывается какой-то древнегреческий порядок — система столбов или колонн, обозначающих границу, периметр.

Если взглянуть на них, стоя ближе ко дну долины и слушая бурление и шипение безжалостных волн, деревья на вершине начинают напоминать ворон на проволоке или даже воинов на лошадях, готовых с улюлюканьем устремиться вниз.

Перекошенная лестница заканчивается на песке рядом с ближайшей печью. Тщательно сложенная из камней, та источает теперь ощущение мавзолея. Почерневшее овальное горнило наводит на мысль о крематории, поскольку среди скопления жирного пепла видны обожженные кости. Хотя неясно, какому животному они принадлежали.

Кемпинг скрывают болотные камыши. Чтобы добраться до палаток, нужно двигаться по каменистой тропе вдоль тихого болотца. Из оврага доносится шорох — это сухие коричневые стебли шевелятся от ветра, дующего с моря. В конце концов тропа заканчивается, открывается дно долины, являя круги — маленькие черные бугорки, трепещущий нейлон палаток и каменные кольца.

Вблизи эти расположенные по внешнему кругу темные комочки выглядят непривлекательно. Они наполовину скрыты высокой травой, а то, что видно, треплет ветер. Но вскоре становится понятно, что эти фигуры — не камни или куски деревьев, а тела животных. Они лежат неподвижно, свернувшись калачиком.

Вытекшая на траву из первого кровь стала черной, как чернила, загустела и напоминает засохшую смолу. Устремленная в воздух длинная черная нога заканчивается маленьким копытцем, а посреди мохнатой головы виден мутный глаз. Размером с оливку, слезящийся посмертной влагой. В черном руне застряли семена тростника, принесенные ветром с болота.

На шее детеныша среди окружающего меха поблескивает темно-малиновая рана, похожая на ожерелье из размятых летних плодов. Это ягненок. Агнцы. Черные агнцы. Зарезанные и разложенные по кругу, словно символы на каких-то странных часах. Каждая мохнатая тушка на одинаковом расстоянии от палатки.

Трава все еще хранит слабые следы ног тех, кто преклонил здесь колени, чтобы уничтожить маленьких беззащитных животных. Следы ведут к пространствам между тентами. По всему внешнему кругу можно наблюдать один и тот же узор из вытоптанной травы, тянущийся от каждого мертвого ягненка к окруженному нейлоновыми полотнищами участку. Эти следы похожи на спицы гигантского колеса.

Рядом с первой палаткой, которая напоминает синюю кляксу на фоне темно-зеленой некошеной травы, начинаются центральные каменные круги. Они окаймляют равномерно размещенные на заросшем участке углубления, содержимое которых остается скрытым от глаз. Но когда откроется этот обычный синий полог или любой другой, окажется, что внутри пусто. Будто люди, жестко соблюдавшие дисциплину, покинули убежища во время какой-то экспедиции. Они оставили свои фонарики. Их спальные мешки разложены на надувных матрасах или туристических ковриках. Рюкзаки разных размеров и типов валяются пустые или полупустые. Еды не видно. Но перед дверью каждого внутреннего отсека, рядом с парой туристических ботинок, нельзя не заметить стопки аккуратно сложенной одежды. Это говорит о том, что обитатели разулись и разделись, прежде чем лечь в свои скромные кровати. И все же те пусты.

Есть еще одна деталь, повторяющаяся в каждом интерьере и скрытая за подрагивающими тканевыми стенами. Это конкретный предмет. Книга. Книга, напоминающая Библию в черном кожаном переплете. Каждый том в каждой палатке идентичен и аккуратно положен в изножье кровати. Автор не указан, но на корешке сусальным золотом написано название: «УРД». На обложке, также тисненной сусальным золотом, изображен символ или руна. Руна, напоминающая птицу или какую-то крылатую фигуру.

На окруженном пустыми палатками участке лежат каменные кольца, и если они привлекают внимание, то лишь потому, что построены из блоков известняка — камня, переправленного сюда из другого места либо добытого в холмах, где он чередуется с базальтами и долеритами, глиной и сланцами. Известняк должен быть где-то поблизости, поскольку печи на берегу, хоть и заполнены сейчас обугленными костями, предназначались для его переработки в удобрения.

Но те немногие, кто оказался бы здесь, задержали бы взгляд на двенадцати аккуратных кольцах из бледного камня в основном из-за того, что находится внутри них. Там нечто куда более интересное. Если в каждое кольцо заглянуть по очереди, в десяти из них можно обнаружить тела. Обнаженное тело или то, что от него осталось.

Событие, для которого велись приготовления, давно миновало, но эта расправа, похоже, обозначила его кульминацию.

В десяти каменных кольцах лежат истерзанные человеческие останки. Но никто из жертв не связан. На запястьях и лодыжках нет веревок или наручников, конечности свободны и не зафиксированы с помощью вбитых в землю кольев.

Несмотря на устроенную в холодной траве резню, двум телам даже удалось сохранить звездообразную форму, в которой их, должно быть, поместили в кольцо — вытянутые руки и ноги раскинуты в стороны, лицо обращено в серое небо. Грудные клетки у них черные, как подгоревший бекон, и вскрытые, как у зебры или газели, убитой и съеденной в африканской саванне. То, что они остались в таком положении, с полностью выпотрошенным торсом, говорит о шокирующей целенаправленности.

У каждого из десяти тел, покоящихся внутри каменных колец, отсутствуют глаза, языки, носы и уши. На их местах зияют черные дыры. В остальном лица сохранили целостность, только окрашены в красный цвет ото лба до подбородка. На кровь не похоже, видимо, перед смертью на них нанесли алую краску или косметику. Кожа под подбородками, на шеях и плечах, там, где она не испачкана запекшейся кровью, бледная и нетронутая. Возникает вопрос: неужели эти обнаженные люди раскрасили свои лица перед тем, как отправиться в последний путь?

Лишь десять колец содержат значительно уменьшенные в объеме человеческие фигуры, два из них пусты. И все же трава внутри и вокруг них сильно помята. Эта пара пустых каменных кругов расположена ближе всего к заболоченной местности, и если подойти ближе, быстро становится понятно, что сталось с их обитателями: два тела неподвижно лежат среди камышей на краю болота.

Скрюченные конечности говорят о том, что люди отчаянно сопротивлялись, перед тем как встретили свой конец. И есть соблазн предположить, что эта пара изменила свое мнение, пока с их товарищами в соседних кольцах творилось нечто страшное. И они либо выскочили из колец, либо их извлекли оттуда и бросили в сторону болота, поскольку у них сломаны только ноги.

Хотя со всех двенадцати тел частично содрана кожа и все они лишились гениталий и мышц на бедрах, лишь у пары, лежащей в камышах на заболоченной земле, ноги сломаны в коленях и торчат вперед под необычным углом.

Остатки волос у двенадцати безмолвных, неподвижных фигур белого цвета. У четырех видны следы химической завивки, значит, это были пожилые люди. Состояние рук и ног также свидетельствует о возрасте жертв.

Любого свидетеля непременно стошнило бы, увидь он такой ужас. Но что страшнее: то, как умерли эти люди, или то, что они ушли из жизни добровольно? Это остается вопросом личного вкуса и убеждений. Но разумно предположить, что дюжину ягнят закололи до того, как двенадцать человек тщательно разделись в своих палатках и направились к двенадцати каменным кольцам. В которые потом легли. И стали ждать.

Здесь царит симметрия и почти идеальный порядок — если не считать тех двоих, которых, возможно, извлекли из кругов и зарезали в камышах. А может, они вскочили и бросились бежать в самый последний момент (когда любого можно было простить за попытку избежать страшной участи), но вскоре были схвачены, зарезаны и выпотрошены.

Если сейчас поднять голову и посмотреть на небо — это бескрайнее газообразное царство, постоянное, хотя и однообразное для любого путника, направляющегося сюда, — может открыться другая перспектива, столь же внезапная, сколь и пугающая.

Пишут, что птицы видят землю как бесцветный аэрофотоснимок и что они ориентируются по формам и особенностям земли, находящейся далеко внизу. Таким образом, эти три кольца — агнцы, палатки, каменные круги — не отличаются от видимых сверху знаков на сельскохозяйственных полях. Они, безусловно, выделялись бы, если смотреть с высоты, находясь в атмосфере. Неужели то, для чего предназначались эти круги и кольца, перемещалось по воздуху? К чему тогда крики и кровь черных ягнят? Какой-то сигнал?

Там, наверху, в водовороте слоистых клочков серого цвета, вполне возможно невольно вообразить присутствие чего-то зоркого, того, что давно и досконально изучило эту часть земли. Существует ли в этом отдаленном месте некая традиция? Длительное знакомство с деянием вроде того, которое произошло здесь недавно? В конце концов, это круговое расположение ягнят, палаток и живых тел внутри каменных колец видно лишь с хребта долины или с неба, бескрайним полотном раскинувшегося над этим местом.

Можно даже представить себе волнение в сером океане пара. Разрыв в облаках, сопровождаемый жутким криком. Разрастающуюся по земле тень, достаточно большую, чтобы у всего, что очутилось на земле, застыла в жилах кровь. И стремительное пикирование на добровольных — за малым исключением — жертв.

Перевод: Андрей Локтионов

Будто никого и не было.

Пустая бухта. Послерассветные часы. Бескрайнее море как спектр синих тонов. В тени облаков оно темное и неприступное, а под ясным небом — светлое и обнадеживающее. Спокойное, как мельничный пруд, до самого горизонта.

Никто не сидит и не смотрит вдаль. Не бросаются в воду обезумевшие от радости собаки. Не шатаются, размахивая пластмассовыми ведерками, вокруг оставленных приливом луж маленькие дети. Ни полотенец, ни зонтиков, ни пляжных игрушек. Лишь глубокая тишина, простирающаяся от поверхности моря до леса, окружающего бухту. То мгновение тишины, когда само время останавливается, чтобы мир мог осознать недавние события.

Береговая линия между лесом и водой окрашена в малиновый цвет паприки. Сквозь зернистую поверхность покрытого рябью красного песка то и дело пробиваются черные камни.

Пляжный песок разделяет длинная борозда. Четыре метра в ширину, несколько сантиметров в глубину, она тянется от более темного песка, где плещутся небольшие волны, затем пересекает выбеленную солнцем и нетронутую морем полосу. Вспаханный желоб исчезает за границей деревьев в каменистой части бухты. Защищенная сверху лесистым холмом, та погружена во влажную тень. Лиственницы и душистые березы полумесяцем окаймляют пляж. Их ветви, покрытые тяжелыми темно-зелеными накидками, нависают над черными скалами, подобно усталым бегунам, наклонившимся вперед и держащимся за колени. Густой и пышный лесной полог простирается вверх по холму и над утесами известняковых полуостровов, защищающих пляж с обеих сторон.

Воздух нагрелся, но все еще пронизан остаточной ночной прохладой, застоявшийся и приправленный солью. Миллиарды медленно прогревающихся песчинок, едкая влага, исходящая от сырой лесной почвы. Слепящее солнце встает за холмом и отбрасывает длинные искривленные тени деревьев на светлый песок.

Морские птицы, бакланы и птенцы крапчатых чаек только сейчас с нарастающей энергией возвращаются к воде. Они кажутся настороженными, если не встревоженными, вновь собираются в том месте, где их вспугнули.

Не слышно почти никаких звуков, кроме сухого шелеста бриза в покачивающихся, клонящихся вниз ветвях деревьев в лесу да плеска и томного шипения легких волн на берегу. И все же здесь что-то произошло, из-за чего бухта разделена вспаханной полосой — длинной, непрерывной и четкой, тянущейся от моря к деревьям. И этот шрам свежий. Неглубокая траншея, обнажающая влажный песок под рыхлой коркой, выемка, еще не побелевшая от нарастающего тепла раннего солнца.

Новый звук. Внезапный. Пронзительный. Неуместный посреди этой мертвой природы, на какое-то время лишенной людского присутствия.

Музыка. Дребезжащая электронная музыка. Мелодия для мобильника.

Где-то между береговой линией и козырьком поникших деревьев на песке лежит телефон. На его прямоугольном экране внезапно загорается зеленая иконка. Слово, объявляющее звонящего: Полиция. Извещение мигает в течение шести секунд. По их прошествии экран тускнеет. Затем, синхронно с электронным звонком, он снова загорается, на этот раз тонким белым баннером, который гласит: «Вам оставлено сообщение от полиции». Указанное время — 10:15 утра.

Устройство будто жаждет снова погрузиться в глубокий сон, огни на экране растворяются в черной стеклянной пустоте. Все звуки засасываются обратно в трубку.

Этот телефон и два других лежат возле широкой борозды, будто упавшие за борт чего-то, оставившего след в красном песке. Одно устройство вдавлено в землю, и на экране видны белые прожилки, похожие на осколки льда. Несмотря на нанесенные повреждения, аппарат функционирует, а под паутиной трещин беззвучно мигает оранжевый огонек. На разбитом экране просматривается текст. Мама. Мама звонит кому-то по имени Кейли — должно быть, владельцу телефона.

На фоне темно-красного, как старое мясо, песка, на который накатывают небольшие волны, становятся заметны и другие цветные предметы. Они также разложены или обронены рядом с бороздой либо вдавлены в нее.

Среди них особенно выделяется детская игрушка — розовый жираф с лиловыми пятнами. Красные песчинки прилипли к искусственному меху подобно некой заразе. Один черно-янтарный глаз покрыт песком, словно поражен катарактой. Второй безучастно смотрит вверх, в пустое голубое небо. Выражение мордашки этого брошенного, перепачканного песком жирафа вместо предполагаемого умиления вызывает немой шок.

Внутри борозды видны отпечатки рук, будто кто-то пытался уцепиться пальцами за рыхлую поверхность, чтобы замедлить передвижение от моря к краю леса — или наоборот, от леса к морю.

Между сетями яркого плюща белеют стволы и ветви деревьев. В неприметное отверстие в зарослях уходит узкая асфальтированная дорожка, не предназначенная для транспортных средств. С одной стороны от нее установлены сделанные из стоек строительных лесов перила, верхняя поверхность которых покраснела от многолетнего использования. Тропа, изгибаясь, проходит по заросшему деревьями холму к круглой, залитой солнечным светом поляне, словно говорящей о ее божественном назначении.

Поверхность тенистой дорожки местами поблескивает, будто на нее недавно пролили смолу. Пятна темной вязкой жидкости размазаны тем, что там тащили. На влажных потеках, как на темной патоке, разлитой на кухонном полу, собираются маленькие мошки.

Если идти из тенистого туннеля на этот серебристый свет, соленый запах морского воздуха сменяется сладковатым запахом лесного перегноя. Аромат свежескошенной травы и чистый воздух открытого пространства бодрит поднявшихся из бухты.

Участок коротко подстриженной травы цвета свежего гороха расширяется, переходя в широкий и почти лишенный деревьев загон. Лишь несколько дубов, с корявыми, черными как смоль стволами, выделяются на фоне длинной яркой лужайки. Возле деревьев в дальнем конце загона, словно сгрудившись под зонтиком от летнего ливня, стоят пять палаток. Далекие ряды белых автофургонов напоминают безупречные могилы на ухоженном кладбище.

Прямо стоят лишь пять тентов, остальные рухнули и похожи на упавшие с неба парашюты. Огромные цветные мешки распластались на земле. Местами они выпуклые — там, где выпячивается их приведенное в беспорядок содержимое. Положение и форма рухнувших палаток позволяют предположить, что их тащили по траве оттуда, где лежат вырванные с корнем из земли и погнувшиеся колышки из темного железа.

У подножия травянистого загона аккуратным рядом выстроились серебристые и белые автодома. Они окружают границу леса как дополнительная защита или вторая стена. Пустые машины стоят рядом со всеми фургонами, кроме одного. Возле дверей некоторых установлены полосатые ветрозащитные экраны на деревянных стойках, создавая для пассажиров дополнительный уголок уединения.

Все двери открыты и темнеют, словно разинутые от удивления рты.

Один внедорожник, по-видимому, выехал со специальной забетонированной стоянки для парковки автодомов, а затем был брошен примерно в двадцати метрах от нее. Все четыре двери открыты; один ремень безопасности свешивается с заднего сиденья и касается травы.

Оборачиваемся вокруг.

Рядом с ближайшей палаткой на аккуратно подстриженной траве видно напоминание о близости кемпинга к морю. По земле тянутся полупрозрачные, все еще поблескивающие от соленой воды длинные бурые водоросли. Они разбросаны здесь недавно, еще не успели высохнуть и превратиться в ломкие веточки под воздействием солнца и воздуха. Спутавшиеся, они лежат грудой возле вырванной двери палатки, словно огромные блестящие спагетти.

На траве валяются мокрая, мятая сетчатая подкладка и синий нейлоновый навес крыльца. Извлеченные из рухнувшей палатки, они похожи на бескостное крыло. Блестящие жесткие пряди мокрой травы исчезают внутри развалин, словно роясь в поисках выживших.

В воздухе висит запах. Исчезающий аромат морской флоры и фауны, тонкий и маслянистый. Такой проникает в носовые пазухи всякий раз, когда нюхаешь серебристые бока крупной рыбы, чтобы оценить ее свежесть. Взглянув на каждую из рухнувших палаток, можно увидеть вокруг них одинаковые куски свернувшихся клубком или вытянутых водорослей. Над руинами висит взвесь из рыбьей чешуи, отливающая бриллиантовым блеском.

Возле упавшего и растерзанного семейного тента к запаху чешуи и мокрой от росы травы примешивается еще один. Над уродливыми разрывами в ярких панелях палатки висит запах мокрой собачьей шерсти. По мере приближения он становится все резче и вскоре усиливается из-за аммиачного смрада извлеченных и нагретых солнцем внутренностей.

В поле зрения появляется бездыханное тело собаки.

Оно распростерлось возле красной машины, стоящей рядом с палаткой. Один полуприкрытый глаз уже исследуют мухи. Между оскаленными зубами высунут и свисает изо рта багровый язык, будто он пытался сбежать от творящегося над телом собаки насилия.

Бледный живот между окоченевших задних лап сплюснут, как сплюснуты лежащие вокруг палатки, будто его содержимое было раздавлено или извлечено. Из живота грязной занавеской, окрашивающей траву в черный цвет, тянутся серовато-фиолетовые органы пищеварительной системы, по форме напоминающие обмотанные червеобразными трубками пластиковые мешочки. Хотя когда-то это был страдающий избыточным весом золотистый ретривер, рана от укуса, зияющая на боку, настолько обширная, что у пса обнажился позвоночник и своим темным силуэтом он стал напоминать веретенообразную борзую.

В рухнувших тентах не осталось ни одной живой души. Но рюкзаки, постельные принадлежности, коробки с едой, личные вещи и туристическое снаряжение никуда не делись. Все смешалось в кучу, когда палатки тащили по траве, словно мешки. Некоторые предметы высыпались из щелей, проделанных в тканевых панелях в попытке добраться до сопротивлявшегося внутри них содержимого.

Обитатели пяти палаток, оставшихся стоять в верхней части поляны — от одноместной до гигантской, способной вместить небольшой цирк, — спешно эвакуировались. В интерьерах, среди складных столов и стульев, подвергшихся внезапным перестановкам, видны спальные мешки, распахнутые и скомканные. В одной надувной матрас проколот и покрыт малиновыми полосами. Это говорит вот о чем. Пока тенты, расположенные ближе к деревьям, хватали и волокли по траве, а затем освобождали от живого содержимого, у спящих в этих оставшихся стоять палатках было время — возможно, лишь мгновения, — чтобы подняться, расстегнуть двери и выглянуть на шум.

Некоторые из обитателей уцелевших тентов могли уйти пешком. Каждая оставшаяся стоять палатка по-прежнему защищена с одной стороны припаркованным автомобилем владельца. Следовательно, за рулем этот кемпинг никто не покинул. В одном месте остались стоять, как неразлучные любовники, два прикованных друг к другу цепью горных велосипеда.

Однако также присутствуют факты, свидетельствующие о том, что обитатели палаток так и не покинули этот загон. Их застигли врасплох, и они не смогли продвинуться дальше своих наспех расстегнутых дверей — этих тонких тканевых щитов, закрывавших спальные отсеки. Недалеко от них на траве валяются предметы ночной одежды. То тут, то там на идеально ровной поверхности зеленого загона разбросаны футболки. Купальный халат распластался, раскинув пустые рукава, словно сигнализируя о помощи тем, кто будет пролетать над кемпингом. На траве, рядом с тремя оставшимися стоять палатками, виднеются несколько пар резиновых тапочек. Но они не лежат рядом друг с другом. Шлепанцы из одной пары разделяет расстояние до двадцати метров, как если бы первый слетел с ноги в одном месте, а второй — в другом.

На фоне травы выделяются еще три телефона, их экраны пусты и темны.

Единственный спальный мешок, лежащий на некотором расстоянии от стоящих палаток, вывернут наизнанку. Смятая трава, образующая тянущуюся за ним борозду, указывает на то, что, похоже, его выдернули из палатки и протащили на некоторое расстояние. За счет веса обитателя спального мешка зловещая дорожка получилась гладкой. Белая флисовая подкладка испачкана, будто в какой-то момент во время транспортировки по аккуратно подстриженному загону кишечник спящего не выдержал. Влажное пятно исследуют мухи.

Весь этот мусор указывает, в каком направлении исчезли те, кто спал в палатках, оставшихся стоять или рухнувших. Неряшливая полоса из брошенной одежды, обуви и личных вещей ведет к асфальтированной дорожке, соединяющей кемпинг с лежащей внизу бухтой из покрытого рябью красного песка.

Перевод: Андрей Локтионов

Перед нами камень. Вокруг нас тьма.

Древний известняк тускло подсвечен снизу. Дольмен, бледный на выступах, но большей частью позеленевший от непогод, пятнистый, как патина на медной пластине. Столб имеет оттенок засохшей слизи или мертвых водорослей — палитра, при более пристальном взгляде способная вызвать тошноту. Каменный монолит, покрытый порами и изрытый давно сгинувшими паразитами. Неровная поверхность испещрена пазухами, крошечными чернеющими туннелями. Ячеистая от великого множества крошечных ртов, в течение длительного времени жевавших камень в море или, возможно, в пещере, где он терпеливо ждал извлечения.

На лицевой стороне каменного столба нанесено небрежное изображение. На грубой колонне, стоящей внутри железной, приросшей к половицам колодки, проглядывает уродливая фигура. Неужели ее луковицеобразное брюхо вытесано руками жителей неолита, обитателей морозной тундры из диких бессловесных времен? А эти недоразвитые и хрупкие, цепляющиеся за края камня конечности являются крыльями? Кто сделал этот рисунок или оттиск: художник или священник? И что изображает такой смутный и жуткий образ? Можем ли мы предположить, что заостренная или клювовидная форма, венчающая грубый барельеф, когда-то была жуткой головой, запрокинутой для крика? Это древний королевский герб, высеченный в скале? Или некое культовое изображение? Символ? Межевой знак? Принесен ли он сюда с места его одинокого бдения посреди туманного, сырого ландшафта или из руин храма? Резьба на камне вызывает в воображении именно такие ассоциации.

От его холодной груди исходит аромат, остающийся висеть в тяжелом воздухе. Церковный, смешанный с минеральным запахом сырого камня. Грубая колонна чем-то опрыскана, с целью освящения. Ладан, сладкая сосновая смола. Ветивер[24] с примесью цитрона. И что-то более терпкое, вроде миндаля. Все это говорит о почестях и уважении, оказываемых этому камню.

У основания колонны среди остатков расплавленного воска мерцают мириады чайных свечей, напоминающих крошечные желтые ручки, машущие из миниатюрных серых морей. Готовый вот-вот угаснуть, их тусклый свет заставляет идти рябью тьму и безмолвный освященный воздух, окутывающие камень.

У подножия колонны стоят две чаши. Простые деревянные емкости без украшений.

В первой мерцает нечто черное, вроде патоки или свежего масла. На скользкой ониксовой поверхности жидкости видны красные, как свекла, разводы.

Во второй лежат два яйцевидных предмета. Тусклые, частично раздавленные или размякшие. Извлеченные глазные яблоки. И теперь, когда зрение покинуло их, оболочка белка приобрела нездоровый серый цвет, а радужная затуманилась и покрылась полупрозрачной пленкой. Эти липкие бесформенные комочки когда-то были голубыми глазами. В их зрачках еще остается след темного моря, и лишь смутное сияние, сохранившееся вокруг мертвой плоти, напоминает о блеске, которым они обладали, когда были живыми, моргали, смотрели и вращались на человеческом лице.

Вокруг камня, чаш с кровью и глазами, вокруг множества свечей, пламя которых сжимается до точек размером со спичечную головку, висит гнетущая тьма. Это пространство, это святилище настроено на частоту глубочайшей тишины. Абсолютное безмолвие создает неуютное давление, будто это место погружено в незримую воду, которая плещется за надвигающимися стенами мрака. Сужающееся пространство вокруг камня — последний источник тусклого освещения внутри беззвучной пустоты, омывающей комнату и стекающей с потолка. Место, задушенное сверхъестественным молчанием.

Делаем два шага назад и ступаем по колючим узорам: на деревянном полу видны линии и углы, тщательно выложенные из полосок черной электроизоляционной ленты. Внутри фигур, образованных черными линиями, запекшейся кровью начертаны неряшливые, изогнутые или угловатые символы. Их расположение указывает на установленную практику, обряд, процедуру, многократно повторявшуюся в этом пространстве.

На темном полу обретает форму новая фигура. Свернувшееся калачиком тело. Жалкий, неровный силуэт с черным от крови лицом. Глазницы зияют чернильной пустотой. Кожа с головы до пят содрана, истощенная фигура влажно поблескивает.

Запястья связаны зеленой бечевкой, темные пальцы сцеплены в мольбе под подбородком. Фигура молится. Возможно, о милосердии, хотя возможности отсрочки сейчас уже нет. Тонкие лодыжки связаны, как у курицы на витрине ресторана; перетянутые бечевкой длинные ступни посинели.

Пол определить невозможно, но фигуру на полу убил кожаный ремешок, обвивший шею. Задушила удавка, привязанная к куску дерева, упирающемуся в затылок жертвы. При повороте дерева ремешок затягивался, и фигура задыхалась перед церковными свечами, перед чашами, перед камнем, перед тьмой.

Периметр, окружающий дольмен и безжизненное раздетое тело, отмечен еще четырьмя свечами: одна расположена впереди, одна сзади, и две — по бокам, на равном расстоянии друг от друга. Толстые ванильные, они стоят на железных подставках и все еще непокорно горят, не в силах рассеять почти кромешную тьму.

За четырьмя свечами находятся четыре арки. Эти проемы напоминают солнечные затмения, их темные контуры расположены согласно четырем сторонам света, а монолит занимает центр, в месте пересечения проходящих между арками невидимых линий. Комната имеет четыре противоположных входа или выхода.

За каждым порталом не видно ничего, кроме тьмы.

Если встать ближе к первой арке, то можно увидеть, что ее рама сделана из дерева, окрашенного в черный цвет. Эта дверь выходит на юг. Пол под этой овальной пустотой кажется неустойчивым. По деревянным половицам пробегает неприятная вибрация, достаточно сильная, чтобы нарушать ритм сердца, мыслительный процесс и работу дыхательной системы.

Делаем шаг в сторону.

На восток.

Но что-то мешает выбраться из святилища, его удушающей тьмы и липкой пелены миндаля, ладана и ветивера. Из бездонной глубины за этим проемом внутрь устремляется мускульная сила движущегося воздуха, словно мощнейшее течение разбухшей реки. Горячий ветер дует из области, выбеленной солнцем, как в самой жаркой пустыне на Земле.

Идем на запад.

Где нас ждет нечто похуже ветра или гула нестабильной энергии. Из бездонного небытия третьего портала доносится далекий шум, издаваемый огромным зверем. Несложно представить большущую морду, обнюхивающую пол за проходом; фигура не решается войти, но и не желает отступать.

На север.

Северная арка смердит серой. Из центра портала брызгает мельчайшими невидимыми взрывами и капает вода, издавая едва различимые шлепки по размокшему дереву.

В свете, изо всех сил пытающемся пробиться из арки в помещение, что-то мерцает. Видно, что деревянный пол простирается вдоль узкого коридора до подножия лестницы, стены по обеим сторонам невозможно подробно разглядеть. На вершине деревянной лестницы оседает грязно-желтое свечение.

На полу коридора лежит предмет — ножны для меча. Самого клинка не видно, но коричневая кожа ножен, некогда вмещавших его, ломкая и шелушится от времени. По краю поблескивает холодная на ощупь латунная фурнитура.

Если двигаться по коридору и вверх по лестнице, путь преграждает препятствие. Второе тело.

Старик, его худое лицо застыло в крике, оставшемся в беспросветном прошлом этого места. Растянутые в стороны от высохших десен губы превратились в окаменевшую гримасу. Глаза, которые должны подчеркивать выражение лица, отсутствуют. Пустые черные колодцы глядят во тьму из-под бледного, пятнистого, как яичная скорлупа, лба. Редкие волосы на затылке и по бокам черепа спутаны. Ноздри заросшие, волосы бровей торчат, как провода на конце перерезанного кабеля. Голова слишком сильно повернута назад. Кажется, человек оглядывался через плечо и в какой-то момент просто свернул себе шею.

Одет он обыкновенно — шерстяной кардиган, вельветовые, туго затянутые ремнем брюки бутылочно-зеленого цвета, темно-бордовые носки на морщинистых щиколотках, простые, все еще зашнурованные черные туфли. Но худощавое и угловатое тело мужчины кажется слишком уж плоским, будто его вдавили в лестницу. Возможно, на него наступили. При более внимательном рассмотрении одежды также обнаруживается комковатость, вызванная разрывами тела внутри облегающей ткани, отчего его облачение теперь действует как мешок, удерживающий конечности и туловище воедино.

В двух шагах от протянутой хрупкой руки лежит стальной церемониальный меч, в слабом свете его полированное лезвие кажется тусклым пятном.

На вершине лестницы открытая дверь.

В коридоре за ней горит электрический свет, придающий окружению оттенок выцветшей фотографии.

За занавешенными окнами на первом этаже висит пелена спертого, пахнущего миндалем воздуха. Теснота еще больше усугубляется тусклыми обоями и пожелтевшими потолками.

В дальнем левом углу гостиной — загроможденный кухонный гарнитур, его фурнитура и крепления не обновлялись десятилетиями. Некогда белые дверцы шкафов и ящиков пожелтели от солнечного света и покрылись пятнами от готовки. Оранжевый линолеум за десятилетия стерт шаркающими ногами до цвета слоновой кости. Поверхность старых эмалированных приборов покрыта похожими на кровь потеками затвердевшего жира и подливы.

Хрупкие деревянные жалюзи, перевязанные невообразимыми узлами, напоминающими гроздья винограда, заслоняют большую часть света, пропуская лишь его толику сквозь щели в углах оконных рам.

На кухонной стойке раскинулось поле боя из немытой посуды и грязных контейнеров. Стеклянные и жестяные банки с застывшим содержимым напоминают мензурки в заброшенной лаборатории. У стены — тостер, почерневший, как сгоревший в автокатастрофе автомобиль. Хлебница со сломанной дверцей. Из открытой стиральной машины на пол вывалился цветастый язык грязного белья.

В угол кухни вдавлено третье тело.

Рядом с металлической раковиной, в которой выросла башня из грязных мисок и покрытых инеем кастрюль, среди строительных лесов закопченной утвари виднеется нижняя половина женской фигуры. Верхняя исчезает в буфете, стоящем между плитой и раковиной. Дверца деревянного шкафа выбита внутрь под тяжестью тела. Из рамы с погнутыми петлями торчат свежие деревянные осколки. Мясистые ноги в туго натянутых серо-коричневых брюках торчат в направлении комнаты. Толстые щиколотки скрыты белыми носками. Кремовые, с ремешком на липучке туфельки на нелепо маленьких ступнях выглядят забавно, несмотря на чудовищность того, что их обладательницу впихнули в кухонный шкаф.

Возле ног лежит небольшой круглый щит. Артефакт, вроде тех, которые можно увидеть в музеях древности. Сделанный из обтянутого кожей дерева, с ободом в форме колеса и сферическим выступом из тщательно отполированной латуни. Церемониальный, возможно, до сих пор не проверенный в бою, но среди царящей в доме грязи и антисанитарии он выглядит столь же неуместно, как и брошенные в подвале меч и ножны. Старое оружие, не обеспечившее ни малейшей защиты от силы, которая поразила эти тела.

Дальше по коридору какой-то шум. Признаки жизни.

По этому звуку легко представить, что новорожденный жеребенок или теленок изо всех сил пытается встать на тонкие ножки; копыта скользят по околоплодной жидкости, разбрызганной по грязному сараю. Коленные суставы, формой напоминающие грецкие орехи, стучат по деревянному полу. Раздается царапанье. Затем стук тяжелых ног по полу в коридоре, после чего — по обитым тонким ковром ступеням.

Мы здесь не одни. То, что недавно находилось снаружи, поднялось наверх.

Из кухни видна запертая входная дверь, фрамуга прикрыта неаккуратно разрезанным картоном, заклеенным черной изолентой. На одной панели изображена марка корма для собак, отштампованная черными чернилами.

Унылый, коричневатый, как глотка курильщика трубки, коридор, от которого пахнет ладаном, ведет в пару полутемных комнат на первом этаже.

Взгляд проникает в одну из них. Все перевернуто вверх дном, как после землетрясения, но среди хлама все еще видны несколько участков красного коврового покрытия. Те, что на свету, покрыты ворсинками и разводами серой пыли. Две бесформенные груды, возможно, являются стульями, но они настолько завалены мусором, что невозможно разглядеть ни их стиль, ни узоры на обивке. Мебель гостиной, за исключением верхней полки стоящего у дальней стены кремового книжного шкафа, покрывают старые бумаги, одежда, картонные коробки, пластмассовые ящики, клонящиеся стопки книг, обложки которых скрыты полумраком.

В противоположном конце помещения, где на красной нитке, прикрепленной медными канцелярскими кнопками к унылым цветочным обоям, висят старые выцветшие рождественские открытки, свалка испорченных и брошенных вещей достигает высоты головы.

Дверь соседней комнаты лежит на полу в гостиной. Выбитая. Дыры в дверном косяке, там, где из дерева вырваны петли, совсем свежие.

В помещении царит затворнический полумрак. Окна и большие стеклянные двери скрыты плотными шторами. Маленькая лампа на стопке газет освещает подводным светом стол. За ним ели, но посуду никогда не убирали. На поверхности валяются не менее дюжины кружек, внутренняя поверхность которых покрыта коричневым налетом, отчего они напоминают грязные рты. Раскрашенные в странные цвета керамические миски украшены темными разводами. Черствый тост одеревенел и раскрошился. Поверх журналов и сборников головоломок лежит открытая пачка песочного печенья.

Рядом с мягким креслом, чья кремово-розовая обивка потемнела от сальных пятен, стоит тканевый мешок, из которого высыпались пряжа и вязальные принадлежности.

Между газовым камином и захламленным столом распласталось четвертое тело.

На грязном красном ковре перед каминной решеткой лицом вниз лежит женщина. Копна седых волос растрепанная, как вата, с одной стороны и намокшая, темная с другой. Ноги вывернуты под неестественными углами. Один шлепанец слетел. Руки вытянуты вперед, как у парашютиста. Одна все еще сжимает деревянную чашу в форме кубка, судя по стилю, сделанному много веков назад. Емкость пуста.

Остальные вещи в комнате ничем не примечательны, совершенно обычны и пребывают в беспорядке, словно невзначай оброненные и забытые. Кроме большой картины над камином. Написанной маслом в настолько мрачной палитре, что трудно определить, чей это портрет. Виден лишь темный силуэт, в короне и с расправленными крыльями.

Странно, но несмотря на царящие в доме скудость, грязь и беспорядок рама картины покрыта роскошным сусальным золотом и отлита в форме экстравагантного карниза. На ней изображено множество маленьких обнаженных человеческих фигур. Они переплетаются, как бы карабкаясь друг на друга.

Идем назад, по коричневатому желобу коридора к лестнице. Миндаль. Ветивер. Ладан.

Наверху тишина, лестничная клетка такая же тесная и темная, как грязная пасть за решеткой зоопарка, разинутая для зевка.

Второй этаж. Четыре закрытых двери. Сверху, с площадки, доносится глухой стук. Затем царапанье по ковровому полу чего-то, обладающего значительным весом. Когда шум волочения смолкает, будто движение прекратилось, раздается топот твердых ног по половицам. В другом конце лестничной площадке, ближе к передней части здания, захлопывается дверь.

Мы здесь не одни.

Поднимаемся по лестнице на следующий этаж мрачного здания, пребывающего в вечной ночи, будто восход каждой новой зари мешал нездоровым занятиям обитателей или гостей.

Четыре двери, густо выкрашенные темно-красной краской, которая кажется коричневой в мрачном свете, льющемся вверх по лестнице. Три закрыты. Один проем зияет, дверь висит на нижней петле, верхняя выбита из рамы. Главная спальня.

Заглядываем в нее с лестничной площадки. Солнечный свет, пробивающийся сквозь тонкие желтоватые занавески, отбрасывает малярийный блеск на мрачное пространство, заставленное мебелью. В центре — огромная незаправленная кровать. Ветхое постельное белье, спутанное и безнадежно мятое, свисает с дивана. Рядом, на полу — настоящее болото из одежды, газет, книг, и посуды.

Из дверного проема видны два больших шкафа, громоздких, как поставленные вертикально гробы. Они занимают два темных дальних угла, словно часовые, которые не хотят себя выдавать и выдвигать какие-либо требования. В изножье кровати, образуя мостик между ними, стоит комод. Трудно представить, как можно пройти между ним и кроватью, если открыть его ящики. Серебристый прямоугольник зеркала во всю длину комода отражает противоположную сторону комнаты. Становятся видны спутанные простыни на неубранной кровати, серые подушки с вмятинами в форме головы, две прикроватные тумбочки, заваленные пирамидами упаковок от лекарств, пустыми чашками на книгах и использованными салфетками. Пара очков для чтения смотрит в тусклый потолок.

Делаем несколько шагов в комнату, и в поле зрения появляются ноги пятого тела, застрявшего между кроватью и комодом. Из-под отворотов серых брюк торчат обычные, аккуратно зашнурованные черные туфли.

Заглянув в темную траншею между мебелью, мы видим худого пожилого мужчину, лежащего на спине. Руки все еще приподняты, будто он вскинул их перед собой в последний момент. Пальцы одной руки сжимают медную ручку ящика комода; другая, видимо сжатая в кулак в момент жестокой атаки, лишившей жертву жизни, исчезает в постельном белье. Возможно, несчастный цеплялся за края этой импровизированной траншеи, чтобы его не вытащили оттуда.

Из руки, затерянной в простынях, торчит, как антенна, тонкая деревянная палочка. Трость или жезл, который жертва сжимала до последнего момента. Тщательный и грамотный осмотр определил бы, что его материалом является дуб.

Голова человека напоминает разбитый глиняный горшок, частично удерживаемый воедино бледным мешком. От макушки тянется влажная дорожка, исчезающая в темноте, — видимо, тело притащили сюда по полу от места убийства — возможно, из-под кровати, где прятался мужчина. Пятно распространяется на брошенную одежду и газетные листы — бумагу, призванную продемонстрировать свои впитывающие свойства. Нижняя челюсть у человека цела, хотя из-за дырки на месте двух вылетевших вставных зубов кажется, будто внутри неестественно широко разинутого рта появился еще и второй.

Со щелчком открывается дверь.

За пределами комнаты, где-то на темной лестничной площадке, стучат и скребут по дереву неуклюжие ноги — словно там находится какое-то испуганное животное, выгнанное из загона. Всепроникающий запах, висящий в здании, усиливается. Тяжелый и болезненный, с оттенком миндаля, а еще тропических цветов и сладковатой гнили, он разливается по лестничной площадке и проникает в сумрачную главную спальню.

Через несколько мгновений после того, как с лестничной площадки донесся топот, зеркало комода возле неубранной кровати, где зажат изломанный человек, оживает. В прямоугольнике дверного проема, частично закрытого косо висящей дверью, на мгновение возникает откровение. Пространство темнеет, заполняется.

Мелькает торс с возвышающимися над ним эмбриональными крыльями, приподнятыми, будто для первого полета птенца. На туловище, похожем на брюшко головастика, проглядывают продолговатые ребра. То, что служит головой, имеет замысловатую костную структуру. Клюв, мало чем отличающийся от клюва большой ощипанной птицы, в чем-то выпачкан. Жуткий череп венчает деревянная корона.

То, что на мгновение появляется в дверном проеме главной спальни, вскоре исчезает, одним махом преодолевая лестничную площадку и достигая ступеней. Затем шаткие, с длинными пальцами ноги уносят существо вниз по лестнице.

Тяжелый топот по коридору первого этажа.

Глухой стук неуклюжего туловища, протискивающегося в дверь подвала.

Затихающее вдали царапанье когтей по голым деревянным ступеням. Оно ушло.

Тишина.

Миндаль. Ветивер. Ладан.

Перевод: Андрей Локтионов

Чтобы понять, почему он там, вам сперва нужно узнать, что он там есть. Если бы кто-то раньше знал о его существовании, появилось бы множество теорий о том, кто его построил, зачем, для чего или для кого. Но указателей нет, и, похоже, проход обнаружили совсем недавно.

Дневной свет, давно не проникавший через небольшой вход, возможно закрытый тысячелетиями, частично освещает подземелье, окрашивая интерьер в бронзовый цвет. Он тянется бледной полосой, которая вскоре рассеивается, отбрасывая на каменный пол прямоугольное пятно в форме трилитного входа — небольшого проема не более метра высотой, сложенного из трех каменных плит: двух вертикальных и одной, лежащей на них горизонтальной.

Чтобы проникнуть в залу внутри холма, нужно сперва опуститься на четвереньки, проползти под каменной перемычкой, а затем двинуться дальше, во тьму. Проход ведет в то, что может быть длинным курганом, курсусом[25], священной усыпальницей или коридорной гробницей. В открытый проход набилась часть земли, обвалившейся в полый центр холма через отверстие в потолке, сквозь которое проникает тусклый свет.

От крохотного входа тянется в удушающую тьму центральная каменная аллея. От естественной прохлады, исходящей от почвы и камней, идут мурашки по коже. Минеральные запахи сырой земли забивают собой все органы чувств. Когда зрение начинает привыкать к полумраку подземелья, можно разглядеть большую часть устройства залы.

Стены круглого помещения искусно сложены из блоков голубого камня. Низкий потолок сделан из длинных каменных перемычек, а земля сверху поддерживается с помощью нескольких подгнивших бревен.

Слева в полу зияет круглая яма — чашеобразная полость, обложенная тщательно обработанными блоками песчаника. Среди слоя земли цвета черного чая, осыпавшейся с низкого потолка, поблескивают кремниевые изделия. Если почистить их полой рубашки, то можно оценить множество почти целых наконечников стрел и лезвий топоров. Вот еще железные бусы, тщательно обработанные и просверленные. А здесь хорошо сохранившийся гребень, вырезанный из кости.

Чуть дальше, во второй круглой яме, становится видно больше погребальной утвари. Содержимое меньше скрыто осыпавшейся сверху землей. Чашу устилает мозаика из разноцветных глиняных черепков. Прошедшие искусный обжиг, они почти не поблекли.

Идем дальше. Поднимаемся с четверенек. Можно присесть, но двигаться нужно боком, опустив голову, чтобы не удариться о жесткий потолок. Под руками и ногами катаются твердые комки, напоминающие рыхлый гравий или гальку. Там, где каменный пол менее скрыт осыпавшейся сверху землей, слабый свет выявляет другие артефакты.

Сотни, если не тысячи, маленьких черных комочков и чего-то похожего на тонкие черные ветки устилают пространство вокруг круглых ям, обложенных обработанным песчаником. Комочки цвета древесного угля рассыпаны, насколько хватает проникающего в подземелье света.

Беглый осмотр ближайших фрагментов дает понять, что это кусочки костей. Длинные оказываются полыми внутри. На других все еще остались следы окаменевших кровеносных сосудов и костного мозга. По плотности они варьируются от крошащихся до твердых, но все легкие, как перышко, и имеют оттенок от бледно-желтого до угольно-черного. При внимательном рассмотрении некоторые из них выглядят как хорошо сохранившиеся ребра и позвонки, плюсневые кости и суставы. Обгоревшие останки, которые, похоже, здесь захоронили. Их принесли сюда, поскольку стены из голубого камня не обожжены и не покрыты сажей, как стены старых крематориев; они остаются светлыми и влажными. Сюда доставляли обожженные кости животных и клали рядом с чем-то очень важным. Возможно.

Движемся дальше в безмолвную тьму. Как раз в том месте, где дневной свет угасает, сменяясь зловещей чернотой, похожей на бездонную пропасть, перед нами возникает третья яма. Подобно своим аналогам, это отверстие проделано в твердом полу. Здесь тоже лежат кости. Колючая беспорядочная смесь. Бледная чаща, украшенная шипами и филигранью. Наверное, это тоже церемониальные захоронения. И они представляют собой еще большую тайну, поскольку эти кости отличаются по размеру и внешнему виду от тех, что разбросаны по полу. Они когда-то принадлежали птицам. Среди обломков виднеются маленькие грудные клетки, с тонкими, как булавки, ребрами, и черепа, настолько хрупкие, что напоминают скорлупу яиц, из которых когда-то родились эти существа. Некоторые из побуревших от времени останков, должно быть, принадлежали более крупным птицам, возможно, кому-то из семейства врановых.

Возвращаемся обратно, к маленькому прямоугольному проходу, через который мы вошли. Свет тускнеет, поскольку солнце постепенно движется по небу и плывущие облака перекрывают его лучи. Без электрического освещения более тщательный осмотр этого любопытного места будет невозможен.

Пока ползем назад по тесному помещению, получается разглядеть внутреннюю поверхность выложенных из голубого камня стен, которые примыкают к входу. На них изображены символы или рисунки. Отметины, не стертые естественными подземными процессами. Здесь какая-то спираль. Не идеальная, но хорошо считываемая. Над ней высечена в камне фигура в форме замочной скважины. Круги: три, нет, четыре круга, напоминающие маленькие мишени, центральный покрыт более глубокими щербинами, чем два внешних. Значения этих символов не очевидны, возможно, полностью утрачены. Но их, скорее всего, оставили те, кто принес все эти сожженные кости и мертвых птиц сюда, в это священное место под травяным холмом.

Вашего лица касается дуновение более прохладного, свежего воздуха. Воздуха, несущего в себе запах травы с примесью дыма и густую пыльцу. Манящего воздуха, обещающего долгожданный выход из подземелья и возвращение к дневному свету.

Протискиваемся под перемычкой и массивными дверными стойками. На мгновение слепнем от яркого солнечного света, неуклюже выбираясь из холодной тьмы далекого прошлого — переступая порог между миром мертвых и живых. Мы снова снаружи. Возвращаемся на открытое пространство. Огромный небосвод наполнен возбужденным птичьим гвалтом. Дружественными криками. Незнакомым языком небес, возвещающим о загадочном птичьем празднике.

Большой тис, растущий у подножия травянистого кургана, обвивает его своими ветвями, словно паук, защищающий прозрачный мешок с драгоценными, только что отложенными яйцами. С шишковатой, похожей на слоновью кожу корой, прогнувшееся под весом огромной кроны, дерево расставило свои сучья, как ноги, по всему периметру этой искусственной насыпи. Дополнительный слой защиты обеспечивает листва — тенистый навес, способный сохранить вокруг костей внутри могильную тьму и густую тишину.

Если смотреть на юг, то немногое, что осталось от старого английского леса, испуганно сторонится огромной красной раны в земле. Траншеи, простирающейся от кургана с тисом до отдаленного белого дома, окруженного клумбами ярких цветов и лужайкой, такой же зеленой и плоской, как сукно бильярдного стола.

Посреди вырванных с корнем пней и торчащих корней выкопан большой прямоугольник. Котлован, вырытый маленьким красным экскаватором, который в настоящее время простаивает без присмотра.

Из кратера выглядывают края недавно уложенного гравийного слоя, поверх которого залит бетон. За счет стальной арматурной сетки поверхность получившейся аккуратной плиты напоминает вафельную. Штабели серых строительных блоков, синее покрытие и белая плитка, завернутая в полиэтилен, ждут своего участия в строительстве большого бассейна.

Котлован под фундамент вырыт на территории старого леса. Самый дальний край канавы касается покатого склона травянистого кургана. Как только деревья срубили, а подлесок расчистили, перед рабочими возник холм с древним тисом. Испуганный и раздетый из-за нарушенного периметра леса, скрывавшего и защищавшего то, что когда-то было небольшой поляной.

Работы по строительству роскошного бассейна приостановлены. В это прекрасное утро в яме никто не работает. Если бы над огромной дырой в земле трудились люди, какофония птичьих криков, несущихся из отступившей, потрепанной лесной границы могла бы конкурировать со скрежетом и визгом их электроинструментов и дизельным урчанием спецтехники.

Это утро не подходит для тяжелого физического труда. Солнечные проблески падают так, что золотистым облаком покрывают сад, сверкающий загородный дом, обложенный по краю аккуратной террасной плиткой, и оранжерею. Туманная завеса окутывает каждое цветущее дерево и проделывает между окаймляющими кустами волшебные пещеры. Падающий сюда странный свет заливает мульчированные клумбы, вызывая буйство пастельных тонов. Сад, будто вышедший из-под кисти импрессиониста благодаря мерцающему воздуху, в котором лучи улавливают и на мгновение освещают воздушные бои насекомых и ярких порхающих бумажных змеев. Зачарованный сад. Завороженный будто не солнечным светом, а божественным. Когда мы выходим из мрака кургана к большой мокрой ране в земле — красной траншее с бетонным фундаментом, — нам предоставляется проход в эфир, в возрожденный мир.

Будто ответственный за это волшебное явление скорее небесного, чем тропического мира природы, на лужайке позади красивого дома возвышается любопытный памятник. В центре широкого газона, лежащего прямо к югу от кургана, спрятавшегося под огромным тисом, вырисовывается странная обугленная башня, похожая на скелет. Недавно построенная. Затем подожженная.

Высокая покосившаяся инсталляция, воздвигнутая на императорских матрасах. Странная кровать, из которой торчат частоколом ножки стульев и столов. Они напоминают костлявые конечности крупного рогатого скота, сожженного в процессе выбраковки из-за ящура. Среди этих вертикальных истонченных огнем палок можно различить остатки обугленных рамок для картин, покрывшийся пузырями телевизор, диван, от которого остались лишь темные ошметки, свисающие с тонких костей когда-то тугих пружин. При возведении этой башни использовались и другие предметы. Обожженные до неузнаваемости и беспорядочно втиснутые в сооружение, как булыжники в стену, переплетенные, связанные веревками и прибитые гвоздями. Дополнительным строительным раствором и растопкой послужили лампы, подушки, шелковые одеяла, бархатные шторы и электроприборы.

Костер, похоже, был очень сильным. Его языки выстреливали в небо, изрыгая черный, едкий дым, когда домашняя утварь лопалась, шипела и трещала. Ночью пламя потушил дождь, капли которого до сих пор украшают лепестки и листья, окружающие разрушенную башню. Костер остыл, почернел. Больше не дымится. Некогда красивые домашние сокровища превратились в уродливую окаменелость. Смысл столь целенаправленного сжигания мебели, украшений и техники не очевиден. Но эти закопченные обломки ложатся пятном на красоту сада, возвещают о насилии и напоминают о бренности материальных вещей и мирских проблем. Также в этом костре есть что-то племенное или языческое, как если бы его сооружение и последующее поджигание символизировали перемещение из одного места в другое или обеспечивали переход из одного состояния в другое. Кажется, что обряд проведен, переход начат, путешествие предпринято. Но куда именно?

Возможно, подсказка появится внутри круга из чаш, расставленных по краям кострища. Простые керамические вазы для фруктов, прозрачные миски для смешивания, узорчатые формы для запекания и большие стальные кастрюли. Эти предметы стояли достаточно далеко от огня и не обгорели, хотя некоторые из них закопчены с одной стороны. В стороне лежат две пустые красные канистры. Трава рядом с ними все еще пахнет керосином.

Обходим кострище по часовой стрелке, и в носовые пазухи проникают запахи остывающего пластика, металла и сырой от дождя ткани — ядовитый коктейль из сгоревших химикатов, особенно едкий из-за смрада обугленной плоти животных.

С южной стороны от кострища стоит алюминиевая лестница. Башню, ярус за ярусом, возводили с ее помощью. Ее обращенная к кострищу сторона почернела от расплавившихся резиновых деталей.

В первом хозяйственном контейнере, стоящем у подножия башни, сразу бросается в глаза блеск драгоценных металлов. Женские украшения — кольца, серьги, ожерелья, броши и часы. В емкость, которую раньше использовали для смешивания ингредиентов для тортов, также бросили мелочь и бумажные деньги. В металлическую, покрытую красной эмалью форму для запекания сложены важные домашние бумаги — свидетельство о рождении, сертификаты акций, инвестиционные отчеты, документы, связанные с финансовым управлением, свидетельство о праве собственности. Если подует сильный ветер, бумаги разлетятся.

Возле огромной кастрюли, набитой стеклянными и керамическими украшениями, словно беженец, удравший из дома от наступающей армии, лежит закрытый, но незапертый большой чемодан. Этот предмет багажа с жестким корпусом и парой черных колес в основании чаще всего можно увидеть в вестибюле аэропорта, с визгом катящимся вслед за бегущим пассажиром. Но сейчас в контейнер упакованы вовсе не одежда или туалетные принадлежности. Запах, жирной завесой висящий вокруг грязного чемодана, исходит от мяса, приготовленного и оставленного остывать. Это первый индикатор нездорового содержимого.

При открытии становится очевидно: то, что запихнуто в него вовсе не ради банального путешествия, имеет значение куда большее, чем коллекция тщательно отобранных ценностей. Внутри контейнера хранится путешественник.

Значительно уменьшившуюся фигуру, похоже, выгребли из золы костра по кусочкам либо обработали таким образом, чтобы кремированные, лишенные волос и плоти останки поместились в чемодан. Поза напоминает зародыша, некоторые отделившиеся фрагменты разложены вокруг туловища. Все еще ухмыляющаяся голова липкая и блестящая, будто покрыта смолой.

Нас, стоящих на лужайке возле потухшего костра, отвлекает что-то новое, возникшее на фоне бескрайней синевы сегодняшнего величественного неба. Над одним из соседних участков, в трех или четырех домах от нас, поднимается столб черного маслянистого дыма. В безумно нагретом солнцем воздухе его клубы рассеиваются, превращаясь в грязный туман.

Если все еще исправную лестницу вынуть из кострища и прислонить к живой изгороди на западной границе сада, откроется вид на соседний участок. И над аккуратно подстриженной изгородью из бирючины, трехметровая высота которой помогает максимально уединиться и укрыться от ветра и постороннего шума, на соседней лужайке становится видно второе кострище. Их башня тоже весьма замысловатой конструкции. Два больших дивана-кровати образуют основание, достаточно прочное, чтобы выдержать кожаную скамью и обеденный стол из розового дерева. По обе стороны от них стоят антикварные шкафы, словно кочегары, следившие за огнем, который, в конечном итоге, охватил их, оставив без дверей.

Вокруг этих обугленных руин лежит еще одно кольцо хозяйственных контейнеров, чье содержимое с нашей точки обзора разглядеть не удается. Среди мисок, пластиковых кадок, упаковочного ящика и виниловой сумки виден льняной чемодан. Вышитая ткань испорчена безобразными пятнами от просочившегося жирного содержимого.

Дальше, за такой же постриженной живой изгородью видна вершина третьей башни. В воздухе, как обгоревший флагшток разгромленной армии, торчит верхняя часть торшера.

От нее устремляется в небо спиралевидный столб дыма. Похожий на грязный мазок на фоне голубого океана чистого воздуха. Бурый, как из заводской трубы. Из него, подобно светлячкам, вылетают искры — вспыхивают, тухнут и опадают пеплом.

Над двумя следующими садами плывут еще два параллельных шлейфа.

В паузах, когда птицы набирают в себя воздух, прежде чем издать очередной возбужденный гвалт, становится едва слышен отдаленный лязг металлической лестницы. Стремянки, устанавливаемой у подножия другого, еще не зажженного костра.

Перевод: Андрей Локтионов

На дне бассейна сидит тучная фигура. На фоне синей плитки ее очертания напоминают бутон гигантского тропического цветка, экзотический фрукт или мерцающую морскую флору, увиденную сквозь маску дайвера, плывущего вдоль кораллового рифа.

Подходим ближе.

Гладкое туловище усеяно созвездием желтоватых пятен. Солнечные лучи освещают пол бассейна и ровную поверхность воды. Будто туго натянутая, неподвижная мембрана висит над огромным анемоном. Существо, присосавшееся к скользкой плитке, размером с кресло. Его венчает пучок пышных щупалец, окрашенных в розовый леденцовый цвет. Они погружены внутрь тучного тела и проверяют его содержимое. Губчатые пальцы неторопливо ощупывают и рассортировывают то, что было проглочено и теперь выпирает из мясистого мешка — сложно рассмотреть, что именно. Сокращающиеся мышцы колеблют мясистую массу от толстого основания до филигранных розовых нитей, работающих на вершине. В этом упорядоченном процессе питания — постепенной утилизации проглоченного — есть что-то методичное и изящное одновременно. И все же часть трапезы видна в круглой пасти блестящей громадины. Фрагмент бледного скальпа с длинным шлейфом светлых волос, колышущимся, словно пучок морских водорослей в заводи. Пряди разделяются, ловят и отражают солнечные лучи. Розовое щупальце собирает одного за другим развевающиеся локоны, словно золотые нити, тянущиеся от иголок, и бережно засовывает в пятнистый мешочек.

Поднимаемся со дна ближе к поверхности.

Бассейн двадцать метров в длину, десять в ширину. Вода прозрачная, но на дальних краях мутноватая. По всей площади прямоугольного пространства рассыпаны еще шесть пухлых, прилипших к керамической плитке фигур. Каждая неторопливо пережевывает содержимое своего вместительного желудка. Двое существ, кажущиеся выше других, напоминают розовые колонны, и их органы пищеварения развиты лучше, чем у соседей. Их розовые усики снова зашевелились и принялись энергично исследовать окружающую воду в поисках того, что было съедено и уже превратилось в мякоть. Из пасти самого далекого анемона высовывается бледная человеческая рука, тонкое запястье изящно изогнуто. На тонком пальце сверкает кольцо с бриллиантом.

Отрываемся от поверхности и натыкаемся на широкий забетонированный участок. Вокруг прямоугольной зоны бассейна, вдоль ограды, расставлены синие шезлонги. Стальные каркасы, пластиковая обивка. Остатки инвентаря, окружающего территорию — небольшая спасательная вышка, деревянные столы для пикника, высокие синие зонтики от солнца, стальные перила, уходящие в неглубокую часть бассейна, и разбросанные пластиковые стулья, — частично покрыты обширными зарослями морских водорослей, фактурой напоминающих окрашенную в зеленый цвет шерсть.

При ближайшем рассмотрении этого обширного естественного ковра можно обнаружить грубую сухую субстанцию, похожую на водоросли Ризоклониум. Эта зелень пахнет коктейлем из соленой лиманной воды и полежавшей на солнце морской флоры и фауны. Зловоние перебивает даже сильный запах хлора. Вся зона бассейна, аккуратно оформленная в бело-голубых тонах, постепенно зарастает этим мохнатым покрывалом водорослей. Из ощетинившейся зелени местами торчат горлышки пластиковых бутылок, отдельные туфли, разноцветные бумажки, фрагмент рыболовной сети и две желтые урны для мусора.

Несколько общих дорожек, ведущих из зоны бассейна через открытые, укутанные зеленым мехом ворота, частично погребены под всепожирающим болотом смердящих водорослей. Рядом раскинулся настоящий город из некогда белых автофургонов.

Если смотреть на запад и юг, по склонам холмов протянулись ряды выцветших, с плоскими крышами, шале. Вокруг них кружат, иногда пикируя вниз, морские птицы. На востоке колонны этих одинаковых домов на колесах спускаются к туманному морскому берегу. Однообразие разбавляет уединенное двухэтажное здание — ресторан, театр, бар и административный корпус. На его верхней террасе, вдоль стен строения, над длинными тонированными окнами, возвышаются зонтики от солнца, словно стоящие по стойке смирно преторианские гвардейцы. На севере лагерь отдыха отделен от главной дороги высоким металлическим забором и частоколом из густых живых изгородей и деревьев.

Если не считать парящей в небе стаи птиц, кругом царит спокойствие. Не видно никакого движения. Но с разных сторон по прогретому солнцем воздуху доносятся приглушенные звуки. То здесь, то там раздается шуршание неких вытянутых форм, незримо перемещающихся сквозь сухие водоросли. Притом что направление движения, цель маневров, как и сами источники звуков, скрыты непрерывными рядами шале.

Следуем по главной улице, спускающейся к административно-развлекательному блоку, держимся ее середины. В домах, стоящих вдоль дороги, можно наблюдать и другие странные беспорядки. Из приоткрытой двери длинного автофургона сыпется мокрая мульча. Из другого доносятся шлепки и стук чего-то тяжелого, будто в замедленной съемке борются усталые дзюдоисты. После короткой паузы раздается звук волочения, словно некая грузная фигура перемещается по твердому полу. Наконец, из открытой двери этого шале слышится неприятный сосущий звук.

Облицовка, или сайдинг, каждого стоящего вдоль дороги шале также несет на себе отметины того, что можно принять за небрежное обращение. Ни одно жилище — начиная с более дорогих кедровых домов на вершинах холмов с площадками, откуда открывается лучший вид на море, и заканчивая стандартными сорокафутовыми автофургонами — не осталось без следов загрязнения. Однако более чистые фрагменты стен и прозрачность воды в бассейне предполагают, что эти трансформации появились не в результате длительного запустения. Напротив, на их недавний характер указывает контраст чистого сайдинга с тем, который захвачен водорослями. Земля и стоящие на ней строения, кажется, еще не полностью осознают и не признают свое внезапное преображение. Они будто наполовину такие, какими были до недавнего времени, и наполовину совершенно другие. Здесь идет некая перестройка.

По стенам шале распространилась сыпь чего-то, похожего на морские желуди, полностью покрыв их нижнюю треть. Ракообразные бледно-голубого и серого цвета, некоторые опоясаны тонкими розовыми полосками. Помогая водорослям превращать ровные плоскости в комковатые, грязные поверхности, эти ракушки расползаются по отпускным домам, образуя новую облицовку. В небольших отверстиях, которые виднеются в бугристых панцирях, поблескивают черные мясистые образования размером с изюм. Плоть по консистенции напоминает улиток или моллюсков. Если смотреть сбоку на отдельные дома, кажется, что новая поверхность их стен усеяна маленькими прозрачными щупальцами, что тянутся из обитателей раковин. Некоторые сжимают пойманных мух.

Возле нескольких автофургонов есть парковочные места. Отдельные ряды шале также заканчиваются небольшими автостоянками. Разбросанные по ним транспортные средства схожим образом покрыты слоями ракообразных. Серебристые ракушки покрывают все поверхности — будь то окрашенный металл или стекло, как если бы это были стальные корпуса стоящих на якоре кораблей. Не все раковины затвердели. Некоторые остаются желеобразными и влажными. Еще несформировавшиеся продвигаются по любой открытой поверхности — по транспорту, перилам, телевизионным антеннам, спутниковым тарелкам, бельевым веревкам, велосипедам. Хаотичные скопления белых губчатых форм также можно наблюдать вокруг брошенных автомобилей.

При ближайшем рассмотрении в распространении этой экосистемы выявляются загадочные связи. По незатвердевшим панцирям зародышевых ракушек ползают беловатые, напоминающие обыкновенных морских слизней существа, деловито шевеля в воздухе своими ринофорами. Растущие вдоль влажных боков фаланги мягких белых щупалец, словно весла афинских галер, толкают бледных беспозвоночных вдоль дверей и ветровых стекол автомобилей.

Если пересилить смрад, то внутри ближайшего доступного шале вас ждет необычное дополнение к простым оклеенным обоями интерьерам — украшение в виде колючих морских звезд на стенах и потолке. Эти крошечные пятипалые иглокожие, расположенные беспорядочными созвездиями, прилипли, как пауки, к стенам, дверцам шкафов и к стационарной мебели.

Ковровая плитка на полу пропитана грязной водой, это говорит о том, что наводнение или весенний прилив недавно отступили. Спальни, кухня-столовая и гостиная завалены одеждой, туалетными принадлежностями, посудой и прочими вещами, застрявшими там после того, как уровень воды снизился. Принимая во внимание массы водорослей снаружи и множество колючих морских звезд только в одном жилище, нетрудно представить огромную, кишащую странными существами волну, которая накрыла этот лагерь отдыха — возможно, внезапно — и ушла, оставив после себя столько всего — огромное разнообразие жизни, которая цеплялась, липла и присасывалась к любому доступному причалу.

О быстроте течения воды свидетельствует содержимое главной спальни этого автодома. Пожилые владельцы остались там, притом что их тела лежат на полу и сильно изуродованы. На обескровленных лицах все еще надеты маски для сна, в которых они ложились спать в очередную, как им казалось, обычную ночь. Постельное белье сорвано потоком, который, похоже, прошел через все помещение. Все вещи, оставшиеся в платяном шкафу и выдвижных ящиках, промокли насквозь и атакуют органы чувств едким соленым запахом морской воды. Сила и внезапность приливной волны, несомненно, застали этих людей врасплох, когда было уже слишком поздно спасаться.

Более тщательное изучение человеческих останков, лежащих на мокром, усыпанном мусором полу комнаты, выявляет доказательства того, что пару удерживали против их воли. Их плоть излучает нездоровую бледность, вокруг рта и глаз присутствует синеватый оттенок. Рты широко разинуты, вставные зубы отсутствуют. Но оставшаяся плоть на верхней части груди, плечах, руках, горле и в области гениталий испещрена многочисленными круглыми надрезами. Животы вскрыты, и внутри даже при беглом осмотре можно обнаружить скопления полупрозрачных отложений. Яйцевые капсулы вроде тех, которые откладывает обыкновенная кошачья акула, только размером с человеческую ступню. Волокнистые нити на обоих концах прозрачных овалов обвились вокруг нижних ребер хозяев, так чтобы находящееся в яйцах потомство могло вылупиться в более мягкой области кишечника — вероятно, лучшем источнике пищи для столь впечатляющих паразитов.

Обитатель каждого яйца походит на свернувшегося колечком червяка яркого зеленовато-голубого цвета. В отличие от обыкновенных кольчатых червей, эти сегментированные тела в распутанном виде могли бы достигать в длину одного метра и более. И хотя они кажутся бездействующими, каждые несколько минут внутри прозрачных яйцевых капсул происходит какое-то судорожное движение. На проглядывающих головах нерожденных червей растут дорсальные реснички, а рожки вокруг круглых ртов указывают на то, что все тело червя — это один сплошной кишечный тракт. Спинные области покрыты щетинистыми волосками и несформировавшимися чешуйками, а брюшная — там, где она видна, — тонкими, как у гусеницы, ворсинками.

Если идти от этого шале на восток, цвет, фактура и форма водорослей, покрывающих каждый автофургон, меняются. Кроваво-красные родофиты распространились везде, где есть большие мусорные баки, контейнеры и туалеты, с которых они ниспадают каскадом, как болотная трава в заливе. Кладофоры чуть ли не полностью покрывают ряд некогда сверкающих роскошных шале, каждое из которых отделено от соседнего небольшим забором в стиле ранчо. Эти водоросли, как перьевые боа, обвивают предметы одежды и даже гладильные доски.

Дальше на востоке, где покров из водорослей и быстро образующихся ракушечных масс лежит почти на всем, фонарные столбы и системы местного оповещения теперь пульсируют и переливаются, облепленные мягкими белыми телами морских организмов размером с грейпфрут. Те, что закрепились на вершине этих мясистых колонн, формой напоминают асцидию Сердце Нептуна, а размерами — крупные кочаны цветной капусты и даже умеют ловить пролетающих мимо или садящихся на столбы чаек. Красные птичьи лапы и желтые, разинутые в предсмертном крике клювы то и дело высовываются из скоплений этих существ, будто те, по иронии судьбы, поменялись с ними ролями и проглотили больше, чем могут переварить.

Но самое впечатляющее проявление плотоядной жадности морских обитателей, вторгшихся в лагерь отдыха, сосредоточено в игровой галерее — закрытой зоне, устроенной на первом этаже большого административно-развлекательного блока и обеспечивающей защиту от яростного полуденного солнца.

Электрическое освещение внутри пассажа выключено. Видны два ряда неработающих игровых автоматов, а также три стеклянных шкафа, заваленных мягкими игрушками, искушающими металлические клешни крошечных кранов. На полу в темноте неподвижно лежат многочисленные обнаженные и скрюченные человеческие фигуры.

Их иссохшая кожа сморщилась и обвисла. Тело молодого мужчины, покоящееся возле стола с аркадной игрой, похоже на частично сдувшуюся резиновую куклу, плоть покрыта узором из круглых надрезов. По одному взгляду можно понять, что через эти ранки все телесные жидкости были успешно удалены.

Одно лишь нахождение рядом с таким импровизированным моргом или логовом, в котором собраны и хранятся самые доступные источники пищи, вызывает в глубине неосвещенного здания какое-то движение.

Следует внезапный удар в тонированное окно.

Нижняя сторона ярко-оранжевого, похожего на слизня существа прилипает с другой стороны темного стекла и вытягивается в длину. Червь. В самом толстом месте его тело имеет диаметр канализационной трубы. Состоящее из сегментов, оно сужается к скрытому в темноте хвосту. Размер существа впечатляет, поскольку к стеклу присосалась лишь средняя его часть; Голову, которая с влажными шлепками тычется в дверь, должно быть, поддерживает трехметровое туловище.

На более бледной нижней стороне огромного червя из овальных углублений торчит множество шипов креветочного цвета. Они трутся о стекло, оставляя глубокие царапины. Там, где касаются пола, они протыкают ковровую плитку и толкают червя вперед, еще больше растягивая его тело. Также удивляет скорость, с которой голова поворачивается к свету, обнажая влажное гнездо бледных, как мясо омара, щупалец, к которым, словно насекомые к липучке, прилипли конфетная обертка и бумажный стаканчик. Когда существо разевает пасть и обнажает колючую глотку цвета дождевого червя, жаберные щели по обеим сторонам головы тоже раскрываются и возбужденно трепещут.

Удаляемся от галереи игровых автоматов и направляемся дальше на восток, пока не становится видна береговая линия, покрытая толстым слоем зубчатых и пузырчатых водорослей. Между двумя фургонами в последнем ряду покрытых пятнами шале, из окон которых когда-то открывался вид на море, выглядывают песчаные дюны цвета небеленого сахара, словно головы пытающихся спрятаться гигантов. Округлые формы, положение которых выдает торчащая из них грубая трава.

Между дюнами виднеется широкий песчаный простор, мерцающий и влажный. Далекая линия прилива бурлит серебристо-белой пеной. Серый туман, стелющийся над угрюмым морем, предполагает, что материя и даже известный мир превращаются в газообразное небытие.

Когда мы вырываемся из армейских рядов автофургонов и из душных неосвещенных руин, смрад разлагающихся моллюсков, висящий над береговой линией, становится невыносимым. И не успеваем мы миновать дюны, как становится очевидно, что пляж подвергся обширному опустошению. Весь он усыпан огромным количеством отбросов, обломков и коряг, заляпанных песком и грязью. Большую часть мусора устилает покров из морских водорослей.

Рыболовное судно лежит на боку носом вверх, будто контуженный, но полный решимости снова встать в строй солдат. Пустые палубы забрызганы илом, иллюминаторы напоминают слепые черные глаза. Большая часть корпуса изъедена ржавчиной, мачты покрыты водорослями. У кормы притулился покосившийся автофургон, напоминающий разваливающийся карточный домик. Его фаркоп болтается будто на одном болте.

Притащенные сюда или смытые с берега обломки небольших лодок, доски, фрагменты забора, рыболовные сети, детские качели из желтой трубчатой стали, разбухший от воды диван, кусок деревянных перил, дверь пляжного домика разбросаны перед дюнами, словно исторгнутые ураганом. Один и тот же беспорядочный коллаж из хаоса и разрушений простирается, насколько хватает глаз: с севера его ограничивает серая полоса эстуария, а с юга — полуостров из разрушающихся скал.

Ужас вызывает все, особенно береговая линия в полукилометре отсюда, где перекрывающие друг друга волны накатывают на темный песок, когда течение меняет направление. Там, на зыбучих песках, кажется, нашел себе новый, временный фундамент полуразрушенный дом — остатки бунгало, которое сорвало с места и притащило туда потопом. Серая черепичная крыша кажется невероятно ровной, несмотря на вспученные стены. Над размокшими руинами парят несколько бледных фигур. Они борются с ветром, чтобы удержаться на месте. Летающие объекты с первого взгляда легко принять за воздушных змеев, запущенных детьми и привязанных к разрушенному дому. Эти раскачивающиеся в воздухе комочки также напоминают полиэтиленовые пакеты или деформированных морских птиц с широко расправленными крыльями. Но от всех них в зубчатые обломки переместившегося здания тянутся белые щупальца.

Мы приближаемся, и эти странные воздушные комочки становится легче идентифицировать, при этом наше недоверие усиливается. Покачивающиеся фигуры, волочащие за собой едва заметные ленты, концы которых исчезают внутри бунгало, приобретают достаточную четкость, чтобы можно было разглядеть фактуру искусственной кожи. Самое крупное существо в этой дрейфующей стае напоминает колокол с полупрозрачными отростками и сердцем, или мозгом, цвета мандарина.

Подходим еще ближе, и становится ясно, что это гидрозоаны, или медузы — девять штук, каждая покачивается, будто дрейфуя на поверхности неспокойного моря, хотя в данном случае их шевелят воздушные потоки, а не морские волны. Используя множество длинных и коротких щупалец, свисающих, как клочья желе, студенистая стая придирчиво исследует деревянные обломки, погнутый металл и рамы без окон. Разбирает этот переехавший на новый адрес полуразрушенный дом.

Один ромбовидный поплавок с розоватой полупрозрачной плотью протягивает свои извивающиеся усики сквозь дырявый навес крыши. Другой мясистый мешок, размером со взрослую корову, с синюшным, как у физалии, гребнем, воспользовался отсутствующей дверью, чтобы запустить свои нижние отростки в темные пространства этого дома.

Самое крупное из этих существ обладает широкой голубой, как у парусницы, «юбкой», и достигает двух метров в диаметре. Сверкающее чудо, поднявшее свой пухлый парус, чтобы добавить устойчивости к дрейфу на морском ветру. Два его придатка шевелятся, будто шаря в разрушенных жилых помещениях дома.

Когда подходим еще ближе, становится слышно звук, похожий на бешеное царапанье собачьих лап и жалобный скулёж, и можно сделать вывод, что какое бы животное ни заползло в дом, оно неизбежно соприкоснется с любопытными шарящими отростками, тянущимися от парящих в воздухе куполов. Ни человек, ни зверь, вынужденные искать убежище под крышей бунгало, не смогут долго избегать встречи с ядовитыми щупальцами. Даже сейчас нетрудно представить, как эти ленты желеобразной плоти изучающе и хищно ощупывают все внутри полуразрушенных комнат в попытке найти там испуганных животных, чьи крики не вызывают у полупрозрачных береговых охотников ни капли жалости.

И все же, если подойти вплотную к линии прибоя, на которую с колючим царапаньем накатывают маленькие волны, вас ждет самое главное в этой сильно изменившейся прибрежной зоне открытие. Лишь турист, незнакомый с этим побережьем, мог при беглом осмотре ошибочно принять эту крупную фигуру, находящуюся в километре от берега, за остров. Для глаз, прикрытых от яркого солнца, двигающегося по дуге на запад и находящегося сейчас прямо над головой, для глаз, взирающих на далекий огромный выступ, этот монумент, недавно возникший на горизонте, великолепен. Всякий раз, когда облачный покров расступается, лес шипов, расположенных на его гребне и округлых боках, излучает пурпурный свет. Тысячи колючих отростков тянутся от каменистой поверхности гигантского объекта. Хотя размеры этого острова делают сравнение абсурдным, формой он очень напоминает обычного морского ежа — маленькое морское существо, часто покидающее море во время отлива или выбрасываемое на берег после свирепых штормов.

В центре него зияет черная дыра, похожая на рот с красными губами, поджатыми, будто для свиста. Внутри отверстия темно. Оно обеспечивает либо проход в обширный интерьер, либо выход из него.

На юге, у дальнего конца пляжа, замер еще один гигантский «морской еж». За скалистым полуостровом, далеко в море, виднеется третья фигура.

Каждая из них неподвижна. Суровые, как одинокие атоллы, и расположенные в форме странного архипелага, они будто прикреплены к морскому дну. Жестко зафиксированы, чтобы противостоять турбулентности и морскому течению. И чем дольше наблюдаешь за этими огромными сферами, тем больше они напоминают десантные корабли морского флота из давно минувшей войны. Корабли, стоящие на холостом ходу в мрачных морях после высадки своих экипажей, своих воинов-завоевателей. Возможно, эти «морские ежи» более многочисленны. Не исключено, что колючие стражи занимают фронтовую линию, простирающуюся на сотни километров, стратегически расположившись там, где на суше можно добыть отличный улов.

Перевод: Андрей Локтионов

Ночью

Из окна коттеджа можно наблюдать окрашенную в красный цвет луну — белую гальку в бокале красного вина. Вокруг небесного тела и по всему багровому небосклону разносится железный рокот. Великий перезвон. Множество далеких церковных колоколов звонят и гремят. Зловещий, нестройный звук, доносящийся оттуда, откуда исходит интенсивный алый свет. Но смотреть неприкрытыми глазами на источник света и оглушительного шума слишком больно.

Под окном коттеджа сгущаются черные, как патока, тени. Асфальтовое покрытие, брусчатка, дома, сады, бордюры и транспортные средства окрашены в темно-красные оттенки. Деревья и живые изгороди переливаются осенними желтовато-коричневыми красками.

Где-то на другой стороне кроваво-красного ночного неба, на востоке, где всходит, зажигая день, солнце, висит скорее ощущаемый, чем зримый, необъятных размеров и монументальной тяжести объект. Фигура, затмившая собой звезды. Неровный силуэт в вышине. Гигантский, черный, неподвижный, оттененный кровавым светом.

В 2006 году я путешествовал по Польше и, находясь в Кракове, почувствовал, что должен посетить Освенцим. Я предполагал, что этот опыт будет максимально смиряющим, горьким и насыщенным. Отчасти он таким и стал, хотя я не получил ожидаемого впечатления. Неужели я настолько черствый и бессердечный? Больше всего я ужаснулся из-за того, что испытал недостаточно чувств. Хотя дело вовсе не во мне, а в месте, увековечившем самое бесчеловечное и шокирующее поведение, на которое оказался способен наш вид и которое он охотно и решительно демонстрирует. Может, мне оказалось не по силам правильно и в полной мере понять это место? Потребуется время. Время, не омраченное ожиданием.

Но главная проблема, как я понял, заключалась в том, что там одновременно находилось слишком много людей. Мой визит грозилась испортить музейная атмосфера искусственности. Хоть это и было место крайнего ужаса и бесчеловечности, я находился в точной его копии, так как почти все оригинальные постройки и улики были уничтожены отступающими охранниками. Но позже я взял такси до соседнего Биркенау и там вдруг почувствовал то, что ожидал ощутить в Освенциме. То, что никогда раньше не испытывал и не захотел бы снова испытать.

Поистине ошеломленный, я совершенно растерялся. Вместе с моим молчаливым другом стоял на сторожевой вышке и смотрел на пейзаж из бараков, других вышек и заборов, окрашенных в пепельные оттенки — от бледного до темного. Прочитав достаточно много об ужасах Второй мировой войны, я оказался в ситуации, в которой счел неразумным дать своему воображению разыграться. Я не мог позволить себе мысленно исследовать эти замерзшие деревянные строения, расположенные рядами у меня под ногами, и слишком долго думать об их обитателях и о том, как они страдали. То, что там происходило, было, пожалуй, слишком тяжелым для длительного обдумывания, но также наполнило саму землю отголосками ужаса. Мне не пришлось фотографировать — увиденное наложило на мой разум неизгладимый отпечаток.

Я также думал о тех, кто первыми столкнулись с другими последствиями, коих в истории человечества было не счесть. Особенно с деревнями и церквями в Руанде полвека спустя, на следующий день после того, как догорел пожар геноцида. Я думал о фотографиях с мест преступлений, которые видел в книгах по криминалистике, в документальных фильмах и в интернет-газетах. Одно из первых шокирующих впечатлений на меня произвела фотография женской ступни, лежащей у газового камина — идеальной формы, все еще в туфле, рядом с грудой пепла. Затем снимок из «Тайм Лайф», на котором изображена какая-то красотка, спрыгнувшая с Эмпайр стейт билдинг и приземлившаяся на стоящую внизу машину. Еще фотография заживо сгоревшего в танке японского солдата, чья обожженная голова торчала из башни. Чистый ужас. Отдельные образы запоминаются лучше, чем целые рассказы, книги или фильмы.

Следы любого чудовищного акта вызывают очень глубокое переживание. И эту идею я всегда находил захватывающей и пугающей. Выявление таких последствий в определенном месте, несомненно, будет сопровождаться ощущением замершего времени. Когда осознается весь ужас произошедшего, может показаться, что даже Земля перестает вращаться. К счастью, я способен лишь представить себе, какой удар получают чувства, когда открывшийся кошмар целиком захватывает их. Но могут ли такие травмирующие с точки зрения наблюдателя моменты, часто случающиеся там, где остались следы бесчеловечности или стихийных бедствий, обладать необычным характером и сверхъестественной атмосферой? Поскольку находиться там и видеть это для большинства из нас — нечто из ряда вон выходящее.

Но темой этого сборника я сделал не статичные изображения какого-то момента, а конкретные места, в которых обнаруживаются странные и ужасающие находки. Экстраординарные последствия неизбежно и естественным образом наполняются нарративом, пропитываются потенциалом для сюжета. Чтобы устоять перед ужасом, разум заполняется любопытством, задает вопросы. Как произошло это событие или ситуация? Кто были люди, погибшие здесь? Что они чувствовали перед смертью?

Такие «заряженные» пространства, естественно, вызывают ощущение таинственности, указывают на наличие потустороннего присутствия, как бывает в домах с привидениями. Что касается призраков, то наибольший эффект может иметь не непосредственная встреча с ними, а ожидание их появления или то, что остается за кадром, например изданный ими звук. И когда кажется, что происходит нечто противоестественное, также возникают подозрения, что эти странные следы былой трагедии или преступления могут в любое время проявиться в том разрушенном замке или старой комнате…

Пространства. Места. То, что осталось. Безлюдье. Заброшенность. Там, где еще нет никого, кто изучает, комментирует, оценивает, поднимает вещи и кладет их обратно. Где никто пока не смотрит на вас, а вы на него. В этом суть этих рассказов и моего любопытства к пустым местам, усеянным свидетельствами ужаса.

В местах, где отсутствует человеческая жизнь, сознание и устремления, сохраняется смена погоды, чередование времен года, активность диких животных, течение времени. Жизнь не останавливается без нашего присутствия, она продолжается. Там, где закончилось человеческое вторжение, где смолкли мысли некогда присутствовавших, но где продолжается существование с участием единственного сознания (принадлежащего читателю). Вот идея, которая в конце концов переросла в мое желание вывести особый вид рассказов ужасов. Один из величайших сюжетных стереотипов в литературе хоррора подразумевает, что области, в которых произошло нечто ужасное, впоследствии несут заряд «сверхъестественности». Такая среда бросает вызов устоявшемуся мировоззрению будущих обитателей, посетителей и свидетелей, заставляя их столкнуться с тем, с чем они никогда не захотели бы сталкиваться. В подобных местах ценности, вера, определенность, все мирское, прогнозируемое, а также уверенность в дальнейшем привычном существовании… заканчиваются. Преследуя эту эстетическую цель, я пытался написать рассказы, которые могли бы функционировать без живых персонажей; истории, которым нужны лишь локации и реквизит, чтобы рассказать о страшных, уже произошедших событиях. Застывшие места преступления, декорации без актеров. Хотя, может, что-то еще можно увидеть на заднем плане, в комнате соседнего дома, в подвале, на дне бассейна?

Такие рассказы могут не требовать течения времени. В развитии физических событий нет необходимости, поскольку они, возможно, уже завершились. Хотя и не всегда; иногда в заброшенных местах может продолжаться любопытный процесс. Но, возможно, этот тип странного рассказа, если его можно так назвать, может существовать лишь в виде нескольких мгновений в определенном месте, где не осталось ни одной живой души. Не в моих силах предсказать, что эта история будет означать для читателя. Но эти безлюдья можно классифицировать как рассказы хотя бы по одной причине: они тщательно продуманы и все достигают критической точки, объясняющей произошедшее. Помимо простого описания используется некий повествовательный прием.

Но может ли такой рассказ-безлюдье носить драматический характер? Увлечет ли он читателя без явных и очевидных ключевых фигур? Будет ли вызывать ощущение тайны или саспенс? Будет ли в нем считываться некий странный конфликт или напряженность, необходимые для того, чтобы драма работала? Хватит ли у читателя интереса, чтобы дойти до конца сцены, поскольку это всего лишь она, сцена? Или в этих рассказах все еще не хватает ряда драматических действий, в которых никто не говорит, не двигается и ничего не делает? Вот что я хотел понять. В конце концов, на этой планете так много жизни и пространства и так много пустынных мест, в которых нас нет. Нас нет на большей части поверхности этой Земли; мы не треплем языком, не занимаемся своими делами и не приобретаем какую-либо значимость просто потому, что находимся там. Но это не значит, что те места, где нас нет, лишены значимости, смысла, нарратива или ужаса. Натуралисты и зоологи уверяют, что вокруг происходит бесконечное количество страшных историй, свидетелем которых не является ни один из нас.

Но в каждом из моих безлюдий я осознавал важность зрелища. Что-то произошло или все еще происходит. Это было еще одним правилом. Если б ничего не случилось, если б ничто не продолжало развиваться, рассказа бы не получилось. Возможно, откровения возрастающей силы могут функционировать как драматические действия, которые объединяются в историю.

Хотя с самого начала меня больше всего беспокоили определения Мы и Я. Мы. Вы. Персонажи, чье повествование ведется от первого, второго и третьего лица. Можно ли полностью стереть рассказчика? У меня не получилось. Хотя я и старался вести повествование полушепотом, все равно требовался анонимный рассказчик с авторским голосом, чтобы провести читателя через эти «безлюдья». В одних рассказах больше, других — меньше. Я не мог не заметить, что всегда закрадывалось чувство всеведения, заставляя читателя довериться и добавляя легкое ощущение компании в среду́, которая изображалась клинически, стерильно, бесстрастно. Но, несмотря на мое разочарование тем, что рассказчики все же выжили, «они», по крайней мере, служили лишь ограниченной цели: предложить читателю стать одиноким, по большей части, наблюдателем. Что здесь произошло, вы додумываете сами.

Одно из величайших достижений хоррора — это заставить сознание персонажей и воображение читателей задуматься о нашей космической ничтожности на фоне бескрайних просторов времени и пространства, которые мы не в состоянии постичь даже на уровне формул. Но можно ли добиться того же эффекта без точки зрения персонажа, которую интуитивно разделяет читатель? Это было самым большим препятствием для всего предприятия.

То, что бушует в наших головах, почти полностью скрыто от окружающих нас людей и не имеет для них большого значения из-за того, что бушует в их собственных. На этой планете живет 7 миллиардов отдельных личностей, в Солнечной системе более 11 миллиардов километров в поперечнике, в галактике с радиусом более 52 000 световых лет, во Вселенной шириной 93 миллиарда световых лет, и наша крошечная продолжительность жизни, особенно по отношению к возрасту Земли (4,5 млрд лет) и космоса (13 млрд лет) действительно перестает иметь значение. Как бы мы ни думали, ни чувствовали, ни любили себя, только Бог мог бы по-настоящему хорошо знать нас.

После выхода из младенческого возраста мы даже не доверяем другим, чтобы раскрыться и представлять для них какое-то значение и важность. Это один из ужасов человеческого существования — незначительность. Но это кошмар, который также дарует противоестественную свободу. Думаю, буддисты меня понимают. Но я отвлекся. Эстетическая цель этих рассказов в конечном счете состояла в том, чтобы принизить действия и реакции, динамизм и мысли персонажей, чтобы пространство для воображения занимали лишь два человека — читатель и «тонкий рассказчик», чья задача состоит в том, чтобы вести читателя вокруг того, что произошло, без лишних слов либо молча показывая открытые двери и приглашая читателя пройти через них. Только вы вдвоем входите, а затем (надеюсь) выходите. Но зачем вообще это делать, зачем писать эти безлюдья? Зачем вкладывать столько сил в эксперимент, зачем тратить столько времени на, пожалуй, самое некоммерческое произведение в жанре «хоррор», опубликованное в этом году? Любопытство. И увлечение идеей. Два ингредиента, необходимые для того, чтобы я вообще начал что-либо писать. Мне также нужно было испробовать еще одну идею, с которой я играл, мысль, которая часто приходит ко мне, когда я смотрю фильмы. Сила ужаса может существовать вне личности и ее посредничества, притом в весьма своеобразной форме. Самыми важными вещами в кинохорроре могут быть дизайн декораций, локация, то, что в них предлагается, и звук.

Таким образом, в каждом из этих безлюдий, люди или персонажи, ныне бездеятельные, присутствовали когда-то, но исчезли после серии жутких зверств, учиненных сверхъестественными или инопланетными сущностями, против которых у них не было никакой защиты и о которых они мало что знали — если знали вообще.

Помимо традиционных, «леденящих кровь» попыток совершить побег, восстановить контроль или дать отпор, отстоять свою волю, существует, на мой взгляд, гораздо больше других вещей, которые подходят под описание чистого ужаса.

Локация с затяжным посторонним присутствием; странно заряженная атмосфера, возникающая из-за приостановки действия законов природы; возможность существования чего-то, недоступного нашему пониманию (загадка); образы, которые пытаются найти отклик в глубинах нашего подсознания. Если убрать из этого уравнения нас или персонажей, сохранятся ли в рассказе ужасов все эти аспекты? Я помню несколько хороших фильмов ужасов, которые были испорчены ужасными персонажами и диалогами. Навязчивые цели, миссии, чувства, убеждения, ценности, любовь, страхи, надежды… так что на этот раз давайте просто избавимся от всего этого. Удалите все, кроме микроэлементов человеческой природы, которые остались в местах, где закончилась жизнь, и таким образом заставьте читателя стать вуайеристом.

В конечном счете вопрос, который я задаю, таков: может ли художественное произведение быть интересным без человеческой деятельности? Может ли оно увлечь наше воображение? Может ли оказывать влияние? Может ли, кроме всего прочего, по-прежнему рассказывать страшную историю? Поскольку должна быть рассказана своего рода история. А безлюдье все же должно быть рассказом, либо это «репродукция» и каталожное описание найденных где-то вещей, например предметов внутри дома. Может ли такой рассказ-безлюдье включать в себя саму суть ужаса без каких-либо особых событий? Возможно, даже совсем безо всего?

Каким должно быть повествование, если его ход, в основном, направлен задом наперед, простирается за пределы печатной истории и ограничен лишь воображением читателя? Я считаю, что такой тип истории способен работать, причем хорошо, хотя у меня может не хватить навыков, чтобы провернуть такой трюк. Не мне говорить, что эти истории работают, и уверен, они не всем понравятся. Пока некоторые из вас читают эту книгу, другие, возможно, уже пытаются добраться до клавиатуры, чтобы написать разгромный отзыв. Но, дорогой читатель, я должен был попытаться. По крайней мере, возможно, это будет моя первая книга, про которую никто в Интернете не скажет: «Мне не нравятся персонажи», или «Мне не зашел главный герой», или «Главный герой был таким плаксой». Хотя, возможно, я поторопился. Рискну предположить, что любой жанр художественной литературы мог бы рассказать подобную историю через необитаемое пространство, усеянное артефактами.

Подозреваю, что с эстетической точки зрения этот стиль повествования скорее кинематографичен, чем литературен. У него может быть больше общего с фотографией, движущимися изображениями, скульптурой или современными художественными инсталляциями (и я видел несколько потрясающих экземпляров), чем с рассказом или романом. Поэтому читатель сделает мне одолжение, если будет рассматривать этот сборник как своего рода галерею. Выставку. Позвольте воображению бродить по семи безлюдьям, как если бы это была киноплощадка, на которой построены инсталляции, относящиеся к снятым давным-давно историям… фильмам, которые никто никогда не видел. Всего семь[26] инсталляций. Кому-то будет более чем достаточно одной. Другим, возможно, не хватит и семи.

Так или иначе, немного информации о происхождении этих безлюдий. Много лет назад, когда я изучал писательское мастерство, помню представленный одним поэтом незаконченный рассказ, в который не было введено ни одного персонажа. Несколько страниц яркого, подробного описания, в котором, казалось, содержались лишь смутные намеки на историю. Семя было посеяно. Десятилетия спустя я поэкспериментировал с идеей корабля «Мария Селеста», которая развернулась на борту огромного контейнеровоза, в своем первом рассказе такого рода «Гиппокампус». Я даже ожидал, что редактор Пол Финч скажет: «Это не то, что мы ищем». Но он этого не сделал. Читателям история тоже понравилась. Эллен Дэтлоу перепечатала рассказ в «Лучшем хорроре года». Рэмси Кэмпбелл включил эту историю в «Фолиант ужасных рассказов». И это побудило меня продолжить эксперимент. Возможно, в моей безумной истории с кораблем были ноги и щупальца, крылья и подрагивающий хоботок. Как только печать сломалась, я не мог не представить себе новые лишенные персонажей истории и сцены в местах, где случилось нечто ужасное. И сюжеты моих будущих безлюдий могут развернуться где угодно, так как ужас происходит повсеместно. Он свободно существует в тех местах, где нас уже нет. Присутствует и продолжает жить в виде артефактов, пятен, останков.

Кто знает, что произошло в прошлом в тех местах, которые мы называем своим домом — в нашей самой знакомой и комфортной обстановке? Возможно, мы все спим и гуляем в местах былых ужасов. «Я живу в новостройке». Да, но что произошло на этом клочке земли две тысячи лет назад? Не устраивайтесь поудобнее. В любой момент мы все можем исчезнуть в мгновение ока. Поэтому то, что каждый из нас оставит после себя, застыв в постели, сгорбившись в кресле или распластавшись на полу, станет для того, кто нас найдет (особенно если это произойдет спустя несколько недель) настоящим ужасом.

Являются ли эти безлюдья чем-то новым? Честно, не знаю. Никогда раньше не встречал ничего подобного. Но, по крайней мере, это решительная попытка собрать их все в одном месте. Месте, где нет крыши, а пределом является лишь темное небо.

Хотя Ritual Limited, вероятно, подпадает под классификацию самиздата, я предпочитаю термин «независимое издательство». И скажу вам почему: я не могу делать все в одиночку. Каждая из этих книг создана сетью профессионалов. Рукописи редактируются и вычитываются, текст верстается, обложки рисуются, электронные книги конвертируются, третьи лица распространяют их, а две крупнейших британских типографии печатают книги в твердом и мягком переплете. Все это делают другие люди. Я пишу книги и руковожу основными этапами полиграфического процесса, в результате которого, надеюсь, вам в руки попадет высококачественное издание. Но эти книги создает команда, а не отдельный человек; мне все еще кажется, что я работаю в трех издательских компаниях, в которых на протяжении одиннадцати лет занимал должность редактора и главного редактора. Поэтому я хотел бы отметить работу и компетентность моих коллег и партнеров, трудившихся над книгами Ritual Limited и над «Урдом», в частности: Пита Марша из Dead Good Design, опытного графического дизайнера и художника, который оформляет тексты всех моих книг; Саймона Нэвилла, еще одного опытного художника, графического дизайнера и разработчика игр, который занимается дизайном обложек и футляров для всех книг Ritual Limited; Сэмюэла Арайю, художника, который нарисовал потрясающую обложку для моей последней книги; Энн Нэвилл, мою жену, которая занимается реализацией (непростая задача, связанная с сотнями лимитированных изданий в твердом переплете), администрированием, корректурой, веб-сайтом и информационным бюллетенем; Тони Рассела — редактора, с которым я работаю с 2005 года («Урд» не стал исключением, и Тони в очередной раз заставил меня по-новому взглянуть на то, что я пишу). Journalstone делают аудиоверсию; TJI напечатали книгу в твердом переплете, Ingram — в мягкой; Брайан Дж. Шоуэрс всякий раз выручает своим зорким взглядом и значительным издательским опытом. Я признателен и благодарен им всем за их вклад в эту необычную книгу.

Многие читатели и рецензенты также продвигают эти книги, и каждому из них я выражаю свою самую искреннюю благодарность. Я автор, который выжил главным образом с помощью молвы среди читателей хоррора; это была долгая игра, но единственная, которую я бы одобрил. Не могу назвать всех, поскольку, пока я пишу эти строки, рецензии продолжают поступать, но за добрые слова о «Багрянце» и других моих работах мне хочется поблагодарить Сэди Хартман из Night Worms, Минди Снайдер, Тони Джонса из Gingernuts of Horror, Дэна Ховарта из This is Horror, Пабло из The Eloquent Page, Пэтти из Patti’s Blogspot, Марка Фрэнсиса, Steel Rain Reviews, Horror Bound, Энтони Уотсона, Джима из Hypnogoria, Кармиллу Войез и многих букстаграммеров и читателей, оставивших отзывы в соцсетях и на сайтах. Я приветствую вас всех обоими рогами. Без Amazon, Ingram и сервиса Wordpress, на котором размещен мой веб-сайт, мой хоррор ни до кого бы не добрался. Они предоставили мне еще один способ сделать это.

Наконец, позвольте мне сказать спасибо каждому читателю, рискнувшему прочитать эту необычную книгу. Я кланяюсь в знак благодарности за ваше время, уделенное внимание и поддержку.