Мы ехали с Лазарем по ночной разбитой дороге. На асфальте буквально не было живого места: выбоины темнели сплошной чередой, и Лазарь, снизивший скорость до тридцати, то и дело выезжал на встречную полосу или ехал по бровке. Фары с трудом справлялись с осенней темнотой, на частых крутых поворотах упираясь в лес. В придорожной канаве желтели листьями ивовые кусты или краснели заросли ольхи. Эту разбитую дорогу, трассу федерального значения, ремонтировали. Мы проехали бригаду дорожников ещё по свету. Они работали километрах в сорока отсюда. Нашу машину там остановили, чтобы пропустить встречку. Лазарь тогда выпрыгнул из кабины и, спрятавшись за каток, помочился.

– Если тебя заставляют что-то делать – получи удовольствие! – крикнул он мне.

Лазарь – грек из Грузии, переехавший в Москву. Плотный невысокий мужичок в рабочих штанах с помочами крест-накрест. Неуёмный, он весь день рассказывал мне истории из жизни, анекдоты. Но теперь и он замолчал. Включил маленький салонный телевизор – «Чтоб не уснуть». С экрана постоянно что-то весело болтали. Это раздражало. Казалось, что у нас два телевизора – один маленький, под потолком, а второй – большой, во всё лобовое стекло. Но я был рад, что Лазарь замолчал. Мне было не до разговоров.

Я купил домик на Севере, чтобы пожить в нём годик-два и набрать материала для романа. И вот теперь с Лазарем на микроавтобусе «Форд» перевозим вещи. Салон забит до самого верха. Иногда что-то позвенивает, что-то потрескивает. Я не знал, как всё это разгрузить. Лазарь сказал, что у него болит спина и он помочь не сможет. В своей новой деревне я ещё знакомыми не обзавёлся и не мог предположить, кого позвать на разгрузку, тем более сейчас: поздно вечером или рано утром. Видимо, Лазарь, которому к ночи следующего дня надо было на работу, думал об этом же.

– Вот и твой грузчик! – сказал он вдруг.

И я увидел в свете фар невысокого худого парня, который голосовал. Лазарь остановил машину, замигавшую поворотником. Я выбрался немного размяться, а парень, поднимая впереди себя небольшой грязный рюкзак и чехол с ружьём, полез в кабину. Когда я вернулся, Лазарь уже вовсю болтал с новым пассажиром.

– Ты чего – ворона? Ты ворона?! Вот и он ворона! – кивнул он в мою сторону. – И чего вы не живёте как все? Спокойно вам не живётся. Отец говорил: «Куда ни приедешь, будь как все». Приедешь в такую страну, где все одноглазые, – закрой один глаз и ходи так. А вы вороны. – Мы уже поехали, и Лазарь, болтая, не забывал так же методично, как и раньше, объезжать ямы. – Вы смотрели фильм «Одиссей»? Смотрели? А я плакал над ним. Этот Одиссей уехал, где-то пробыл много лет и не постарел. Вернулся. А все его друзья, жена – старые, лица в морщинах. Он потерял часть жизни. Я понял самый смысл этого фильма – надо жить вместе с друзьями, с ровесниками. Они женятся – и ты женись. Они родили детей – и ты рожай. Они состарились – и ты состарился. А вы как вороны. Кстати, я уже договорился – Толя поможет нам разгрузить, – перевел он вдруг разговор. – В бане у тебя помоется, а завтра разгрузим и на трассу вывезем.

Парень повернулся ко мне и протянул руку:

– Анатолий.

На голове его была бандана, от одежды пахло дымом костра, а свой рюкзак он так и держал на коленях. Обрадованный, что нашёлся грузчик, я уже не слушал ни парня, ни Лазаря и вскоре уснул.

Домик мой можно назвать домиком, но никак не домом. Размером шесть на четыре. Заметьте, что внутри находится печка с плитой, так что места совсем мало. Домик этот в небольшой деревне на берегу озера построил знакомый из Москвы, чтобы приезжать летом отдохнуть. Зато баня на самом берегу почти таких же размеров, как и домик. С предбанником. Внутри всё обшито светлой доской, большая покупная каменка топится из предбанника. Бак для горячей воды с краном. Для холодной воды – деревянный ушат. Полок широкий, длинный, можно вытянуться во весь рост. Кроме бани есть у меня ещё беседка для отдыха и небольшой дровяничок. Воду можно брать из озера.

Мы въехали в деревню часов в десять вечера. Когда Лазарь стал сдавать назад, машина повторила несколько раз:

– Осторожно, я еду назад! Осторожно, я еду назад!

Этот механический голос был страшен в деревенской тишине, рядом с глубоким озером.

Лазарь неожиданно развёл активную руководящую деятель^{ность. Меня он заставил} готовить ужин, а они с Анатолием пошли затапливать баню.

Ужин – это, конечно, громко сказано. Я кинул в кастрюлю пять пакетиков вермишели быстрого приготовления и залил кипятком. Пока было время, наскоро записал то, что сегодня произошло. Потом стал рассматривать и описывать вещи незнакомца. Рюкзак был вполне обычный, со специальной дышащей спиной. На нём то тут, то там навязаны какие-то верёвочки и фенечки. Чехол для ружья куда необычнее. Длинный, из плотной ткани, снизу бахрома, как у индейских колчанов. Но самое главное – весь чехол вышит мелким узором, а может быть, даже какими-то словами на неизвестном мне языке. Я пощупал сквозь чехол ствол, он был очень толстый, не меньше двенадцатого калибра. Мужики всё никак не возвращались, было слышно, как они купаются в озере, громко разговаривают. Дверь в предбанник была приоткрыта, и из щели, расширяющейся полоскою, тянулся свет. А в комнате слегка чувствовался дым от каменки, который, видимо, наносило на домик.

Наконец, когда я уже собрался звать Лазаря и Анатолия, они пришли сами. За ними в комнату ступил коренастый черноволосый мужичок в однотонной энцефалитке и в кепке.

– А мы вот с Петуней познакомились, с Петей! – весело крикнул Лазарь. От него пахло баней и водкой. Казалось, он сам разогрелся, как баня, и пышет жаром. – Петуня у тебя рыбу на мостиках ловит ночным способом. – И он громко засмеялся.

Анатолий ни на кого не обращал внимания, стоял на коленях и копался в своём рюкзаке. Я заметил, как он достал чистую футболку, понюхал её и улыбнулся.

– А оставайся, Петуня, у нас, – сказал по-хозяйски Лазарь. – В бане попаришься. Завтра поможешь вещи разгрузить.

Петуня воровато оглянулся вокруг своими чёрными глазами.

– Не-е, я лучше пойду, – сказал он, словно только и ждал того, чтоб ему предложили остаться. Потом закурил прямо в комнате и вышел на улицу.

В темноте его не было видно, только фитилёк сигареты пролетел мимо окна. Сразу почувствовалась усталость от поездки. Лазарь, уперев голову в стенку, прилёг на железную кровать с накинутыми на пружины досками. Мне показалось, даже стал засыпать. Но не тут-то было.

– Баня готова! Остынет, – вскочил он. И тут же вспомнил и про ужин: – Кушать-то что будем, ну-ка… – Лазарь даже присвистнул, открыв крышку кастрюли. Вермишель слиплась плотным тестом.

Нам пришлось разрезать макаронную лепёшку торта ножом. Но что удивительно, каждый съел свои два куска с аппетитом.

В бане было жарко до невозможности. Я вошёл из предбанника последний и тут же присел на корточки. Мне захотелось обратно к свежести озера, к росе на траве.

Анатолий лежал на полке и был настолько худой, что его почти не было видно. Коренастый Лазарь так же деловито, как и до этого, ходил по бане. От этого мерещилось, что он так и остался в своих рабочих штанах на помочах.

В обжигающем воздухе пахло разморённым берёзовым веником. Я оказался выше всех и почти упирался головой в потолок. Бывший хозяин был небольшого роста и, видимо, строил баню под себя.

– А это что у тебя? – Лазарь ткнул Анатолия чуть ниже подмышки.

– Шрам от осколка. Он там ещё сидит. Сказали, пока не беспокоит, не будут вынимать.

– А откуда? – спросил Лазарь. Он даже потерял свою деловитость.

– В Чечне служил. – Анатолий повернулся со спины на живот и подложил под голову руки. На потную уже спину, чуть съехав в сторону, закинулся его крестик на верёвочке.

– Что, крестик носишь, в Бога веришь? – спросил Лазарь. – Я тоже ношу, – и показал свой крестик.

От обиды на них, на эту жаркую баню мне вдруг захотелось закричать, как маленькому: «У меня тоже есть крестик! Я тоже крещёный!» Но я промолчал.

– Когда крестился-то? – спрашивал между тем Лазарь.

– Да я не знаю, крещёный или нет, но, наверно, крещёный. Когда служил, то ли прикладом, то ли ещё чем-то заехали. Может, даже свои. Из палатки вышел – и привет. Голову проломили. Я в детстве думал, что меня в армию не возьмут, потому что у меня голова квадратная, и квадратных касок не делают. А тут не спросили: квадратная – не квадратная, без всякой каски. Очнулся через два месяца в больнице, а на мне крестик, батюшка приходил, крестил меня. Ты давай, подкинь, подкинь.

Лазарь натянул на голову танкистскую шапку, оставшуюся от бывшего хозяина, видимо, тоже любившего париться. Набрал полковшика воды и плеснул в каменку. Она ухнула, вместе с ней ухнул и я, не выдержал, сел на пол. Быстро ополоснулся, сослался на то, что мне надо кое-что записать, и ушёл.

– Иди-иди, – сказал Лазарь, – всё равно места на полке нет. – И снова принялся хлестать Анатолия веником. – Ещё в озеро пойдем плавать.

Хорошо, что рюкзак мой был уже занесён в дом. Из него я достал чистое постельное бельё. Лазарю постелил на кровати, Анатолию на раскладушке, а сам решил разместиться прямо на длинном столе с толстыми, из целого бруска, ножками.

Потом достал из рюкзака коробку с набором для китайской чайной церемонии. Коричневый деревянный ящичек и маленькие чашечки, чайничек. Всё это мне недавно привёз друг из Китая. Я разместил ящичек на единственной табуретке, на него поставил три чашечки, в чайник насыпал специальной зелёной заварки. Пока грелся кипяток, несколько раз понюхал заварку в чайнике, а уже потом заварил. Пахло приятно. Свежие простыни придали домику уют. Вид не портил ни мой рюкзак, ни Анатолия.

На стенах из оструганного бруса ничего нет, только несколько гвоздей у двери да лосиный рог в три веточки. Рядом с ним ещё две дырки в стене – видимо, два рога вывернули и забрали. Занавесок на обоих окнах нет. На ржавой плите печки моя новая электроплитка, электрочайник, кастрюля. А сама печка красивая. Сложена из нового красного кирпича. Её не стали белить, а покрыли специальным лаком. Потолок прошит вагонкой. Нелепой кажется огромная энергосберегающая лампочка на проводе. Пол грязный, и даже слышно – под ногами хрустит что-то.

На улице скрипнула дверь бани, и я решил, что пошли купаться. Хотел вылить из чайника первую, уже остывшую заварку. Первую, согласно церемонии, надо сливать. Но вдруг услышал, что они копошатся на крыльце. Я быстро налил в каждую чашечку понемногу – пусть попробуют. Сам сел на раскладушку, положив руки на колени.

Раскрасневшийся Лазарь вошёл в одних штанах на помочах. На руках у него, слегка завёрнутый в куртку, лежал Анатолий. Голова его свисла, не держалась, как у малышей. Лазарь прошёл туда-обратно по домику, каким-то чудом не опрокинул табуретку и осторожно положил Анатолия на стол.

Я не успел ничего спросить.

– Может быть, умирает, – сказал Лазарь. Он все ходил туда-обратно. От его разгорячённого тела и быстрых шагов домик казался совсем маленьким. – Запарился, наверно. У него в голове пластина металлическая вставлена. Может, накалилась. Я хлещу, жару поддаю, а он молчит. Ну, думаю, хорошо. Потом смотрю – а у него волосы мокрые взъерошены, глаза закрыты, как у котят, когда топишь. Мы уже отдыхали в предбаннике, на второй заход пошли.

Он заметил на табуретке мой чайный набор, взял одну чашку и подозрительно посмотрел:

– А это что у тебя?

– Чайный набор для китайской церемонии.

– Ты что? Кто это чай из стопок пьёт? – искренне удивился Лазарь. Взял чайник и через носик выпил всё его содержимое. После чего повалился на кровать и почти сразу уснул. Видимо, чай на него сильно подействовал.

А я ещё долго не мог уснуть. Прикрыл голого Анатолия простыней. Его безволосые ноги все в шрамах. Я долго смотрел на его голову, квадратная она или нет, искал то место, где под кожей железная пластина, слушал, затаив дыхание, дышит ли Анатолий. Иногда я подходил к Лазарю, но тот дышал громко, и было сразу понятно, что он спит. Эта ночь в моём домике далась мне с трудом и оставила после себя одни тяжёлые воспоминания. Уснул я только под утро.

Слышно было, как проснулся Лазарь, ходил рядом с раскладушкой и ворчал. Но я не в состоянии был открыть глаза. Мне удалось это сделать, только когда Лазарь громко хлопнул входной дверью. Я вскочил на скрипнувшей раскладушке и первым делом взглянул на стол. Анатолия не было. На улице туман, находящийся в постоянном движении, бегущий откуда-то с озера. Солнце едва угадывается сквозь туман, придавая всему особенный цвет. На озере гудение, словно индейцы собрались у костра и ритмично поют своими гортанными голосами.

Вообще я не люблю раскладушек, особенно таких: продавленных и сломанных. С них встаёшь не человеком, а шахматным конём. Я вышел на улицу. Лазарь стоял около бани в накинутой на плечи куртке. На узеньких деревянных сходнях в воду угадывался голый Анатолий. Он сидел по-турецки и играл на каком-то инструменте. Я подошёл к Лазарю.

– Отморозит сейчас себе одно место, – сказал он. – Во выделывает. А ты что такое вчера мне в чай подсыпал, а?

Я даже обиделся на него, а заодно и на Анатолия и хотел пойти обратно в домик. Но тут к сходням, как к маленькому причалу, а, может, для этого они и были сделаны, неслышно подплыла лодка. В носу её стоял вчерашний Петуня.

– Бог в помощь! – сказал он громко. – Здесь женщина!

И я заметил, как тот, что сидел в корме, отвернулся, а тот, что на вёслах, беззвучно засмеялся. Анатолий встал, положил свой инструмент в чехол и спокойно прошёл мимо меня в домик.

Петуня выскочил на сходни и помог выбраться женщине. Она, словно от радости, что оказалась на земле, сказала весело:

– А мы кое-что привезли. В смысле, еды.

– Поесть нам бы не помешало, – обрадовался Лазарь. Посмотрел на меня и, громко топая по мосточкам своими тяжёлыми ботинками, побежал к сходням.

– Прошу, – перехватил пакет с едой и повернулся так, чтобы взять женщину под руку, но Петуня отстранил его и не дал.

Лазарь повернулся на одной ноге и вразвалочку пошёл от лодки.

– Тут у нас хороший завтрак, – говорил он, заглядывая в пакет прямо на ходу. – Пойдёмте в беседку кушать. Даже бутылка есть.

– А как же! – сказала женщина.

На ногах у неё чёрные обтягивающие рейтузы и блестящие резиновые сапоги, на плечах верхняя часть слегка великоватого энцефалитного костюма. Лицо приятное, волосы русые, собраны в какую-то, на первый взгляд, небрежную, но очень сложную причёску.

Мы сели в беседке. Парень, оставшийся в лодке, крикнул:

– Я тогда поеду проверю!

Он мне почему-то запомнился грузным телом и красным крепким затылком, переходящим в шею. На таком затылке можно орехи колоть, и ничего не будет.

Когда вернулся Анатолий в рубашке и брюках, Петуня представил свою спутницу:

– Алёна, корреспондент районной газеты. Хочет у вас интервью взять.

– Внештатный, – добавила она сглотнув и достала из большого нагрудного кармана блокнот и ручку. – Анатолий Сергеевич, давно вы пишете?

Для меня, конечно, было новостью, что Анатолий что-то пишет.

– Ну, писать? Стихи, небольшие заметки я начал уже давно. – В застёгнутой на все пуговицы рубахе, с взъерошенными, видимо, после неудавшейся бани, волосами, Анатолий и в самом деле походил на писателя-деревенщика. Только тощего. – А по-настоящему – когда стал путешествовать. Появилась потребность понять, что происходит со мной и вокруг. А для этого мысли необходимо зафиксировать. Без фиксации мыслей, событий – всё теряет смысл. Пока не остановишь мгновение, не проткнёшь его иголкой, как жука, оно неуловимо. Я в детстве занимался жуками, собирал всевозможных жуков. А ещё день за днём записывал уличную температуру, есть ли ветер, солнце, осадки. Я думал, что когда-нибудь круг замкнётся и начнутся повторения. Ведь и Земля движется по кругу. Колёса у машины круглые. Вёсла у лодки при работе совершают круговые движения. А мне хотелось знать, что будет.

– Если бы знать, если бы знать… – сказал я.

– Ты, Анатолий, наверно, не разговаривал давно, – пробубнил Лазарь. Он жевал за обе щеки, словно решил доказать, что ему интересна только еда.

Петуня вопросительно взглянул на Алёну, а она _{с ненавистью} на меня. Я решился больше не встревать и, по примеру Лазаря, принялся за помидоры и лук, макая их в соль. Запах растревоженной зелени и чёрного хлеба здесь, на холодке, в лёгком тумане, ещё больше раззадоривал аппетит. Анатолий, в свою очередь, взял яйцо.

– Анатолий Сергеевич, – не унималась Алёна. (Я заметил у неё на коленях диктофон и порадовался, что решился молчать.) – Анатолий Сергеевич, вы сказали, что любите путешествовать. С чем это связано?

– Я работал в разных местах, но ни одно из них меня не устраивало…

«Материал собирал», – подумал я.

– …Однажды, – продолжал он, – у нас на пилораме произошёл трагический случай. Погиб пожилой человек. У него была мечта: поехать к себе на родину, на юг. Я решил осуществить её вместо него. Нашел старую бандану, этим скинув себе лет пяток. Я так и почувствовал себя моложе лет на пять. Собрал инструменты, вещи и поехал. Где-то на машине, где-то на попутках, где-то пешком. Решил добраться до моря. Мне почему-то казалось, что именно там я смогу понять Россию, начавшиеся в ней движения, шевеления. Я называю это великим переселением народов (ВПН). Деньги я зарабатывал тем, что давал концерты. Меня принимали, много платили. Но я не люблю играть на людях. Мне больше нравится это делать в природных местах. Где только я не играл. В лесу, на озёрах, на горах, на море. Меня поразил один случай. На скале, нависающей над Чёрным морем, стоит памятник. Обычный гранитный памятник с человеческим изображением, с надписью. Я думал, что человек погиб, сорвавшись со скалы. Но было вовсе не так. Он много лет подряд приезжал туда и завещал жене, чтоб после смерти его сожгли, а пепел развеяли над морем. Они так и сделали, а на горе поставили памятник. Я долго сидел, прижавшись к нему спиной, и играл, пока рассветало, пока всходило солнце и нагревало воздух, землю и меня, пока у меня не устали лёгкие, а в животе стало дрожать. Вот как сейчас. Смотрите, – он показал рукой вокруг. И мы все увидели, что туман, словно по волшебству, почти рассеялся, яркое солнце обнимало нас.

С одной стороны моего домика были кусты, с другой начинались жилые постройки. На той стороне гладкого озера, с берегами, поросшими жёлтой травой, тоже стояли дома, игрушечные. Вдоль домов ехала машина, поблёскивая окнами. Лодка нашего рыбака была далеко. Она казалась наклейкой, прилаженной к глади стола.

– Вот видите! – сказал Анатолий, и мне показалось, что он плачет. – Что-то я записываю, что-то мне не нравится, и оно проходит мимо, и к чему-то я даже не смею прикоснуться.

Петуня ловко схватился за бутылку и открыл её. С помощью Лазаря появились на столе пластмассовые стаканчики. Анатолий выпил первый безо всяких тостов.

Алёна едва заметно дрожала. А может быть, это я разнервничался.

– Анатолий Сергеевич, а что это за инструмент, на котором вы играете?

– На алюминиевой трубке от пылесоса, – ввернул вдруг осмелевший Петуня. Похоже, энцефалитка, что на Алёне, – его. А сам он надел широкий, выцветший на плечах пиджак из плотной материи. – А мы уже давно тебя ждали. Караулили, когда приедешь. Я специально сюда ходил рыбу ловить. У меня предчувствие.

Я охотник, у меня летом работы нет. А крепко мы тебя ждали. Вся деревня. Еще навалят посмотреть или в магазине пристанут. – Он зыркнул своими чёрными быстрыми глазами, и почему-то сразу поверилось, что он охотник.

Анатолий словно не слышал вопроса Алёны и разглагольствований Петуни. Сидел, молчал и смотрел на озеро. Мы тоже молчали. На той стороне озера, в аккуратненькой издали деревне, кто-то приглушённо кричал, лаяли собаки. Наконец Анатолий очнулся, видимо, он не заметил, что думал несколько минут:

– Я увлёкся этим ещё до армии. В моей коллекции было семь диджей. С собой в путешествие я взял три. Все самодельные: два деревянных и один алюминиевый, походный. Два деревянных я подарил в дороге, с ними тяжело тащиться, а походный не отдам никому. Диджериду один из самых древних музыкальных инструментов Австралии и мира. В него можно выдуть всю свою душу, одновременно выпить красоту мира: туман, воду, озёра, деревья. На нём можно сыграть всё, о чём сможешь. О звёздах, луне, солнце, биении твоего сердца. О Сотворении мира и о его конце. У каждого диджа свой звук. У меня есть один из толстого сука дерева. Внутри он весь изгнил, и мне не пришлось выбирать сердцевину. Снаружи он сук, а внутри пустота. Вот посмотрите.

Он достал свою алюминиевую трубу, отражающую солнечные лучи, положил на стол между нами и стал играть, вибрируя губами.

Я слушал из вежливости, Лазарь наелся и, отвалившись на спинку беседки, смотрел на всё благодушно. Алёна делала серьёзный вид, как у студентки на лекции. Наконец Петуня, наверно минут через двадцать, оглянулся назад один раз, потом второй, быстро разлил по стаканчикам оставшееся и сказал радостно:

– За это надо выпить!

Анатолий явно обиделся. Он и в прошлый раз обиделся на замечание охотника.

– Ну чего? Я всё! Сетки проверил, – крикнул грузный парень, вернувшийся с озера. Его лодка стукнулась бортом о сходни. – Поехали. Или кругом побежите?

Парень был в футболке, под которой бугрились мышцы. Мне хотелось подойти к нему, давно нужен был для рассказов такой тип.

– Анатолий Сергеевич, – заторопилась Алёна, – вы известный писатель, специально приехали в наши края, чтобы пожить, напитаться деревенской силой. Что вы ждёте от этого своего путешествия? – Она приподнялась немного, диктофон упал с колен, отскочила крышка. Одна батарейка угодила в щель мосточков.

– Это ничего, – сказала покрасневшая Алёна.

А я вдруг понял, что они Анатолия приняли за меня. Чтобы не рассмеяться, я пошёл к лодке.

– Как рыбка?

– Да вон, – показал парень лениво в нос лодки.

Там, в специальном отсеке, лежало несколько крупных щук, окуни и мелочь. Пахло прелой травой и мокрой рыбой. Озеро блестело на солнце, белела улыбка парня. Лодка от его мелких незаметных движений покачивалась, тёрлась бортом о сходни.

– А чего писатель-то сегодня голый сидел? – спросил парень, всё ещё улыбаясь. – Петька вчера до чего додознавался, едва отчество нашёл. А то неудобно, обращаться-то как.

Я громко рассмеялся и решил не открывать себя. А зря, благодаря этому прославился бы сначала на район, а потом и на область, что в любое время года в голом виде играю на трубе-перделке. Про эту перделку я узнал позже.

Лазарь подошёл на смех. В отличие от меня, он сразу заметил рыбу:

– Почём продаёшь, друг?

– А ты хочешь купить? – ответил парень, улыбаясь.

– Если куплю, то до Москвы доедет?

– А сколько будете ехать?

– Двенадцать часов.

– В крапиву замотайте, так доедет. Вон у тебя в углу много колосится. Рыбу бери, которая на тебя глядит. – Казалось, парень ловил рыбу от нечего делать и ему некуда было её девать.

Мы взяли двух средних щук и одного крупного окуня. Головы у щук были заломлены, из них медленно уходила жизнь, и они словно таяли и бледнели, теряя цвет на глазах. Колючий окунь оказался ещё совсем живым, и Лазарю пришлось прижимать его ногой к сходням.

– Поехали? Или чего? – крикнул парень Петуне.

Тот пошёл к лодке:

– Последние штрихи. – Он поковырялся носком сапога в куче рыбы.

Алёна уже тоже не слушала Анатолия. Похоже, после того, как упал диктофон, она совсем потерялась и просто не могла слушать. А Анатолий вовсю разговорился. Он, кажется, даже плакал. И так трогательно, как дети, которые просят милостыню. У меня самого защипало в глазах, словно я насмотрелся на яркое солнце или блестевшее от него озеро. Так вчера в бане капли пота пробились и потекли по лицу. Алёна пошла к лодке, и Анатолий лёг на стол, и я подумал, что он замарает рубаху помидорным соком.

До этого я хотел попросить мужиков помочь с разгрузкой машины, но теперь, после того, как взяли рыбу бесплатно, просить было неловко. Они в несколько гребков быстро отплыли от берега, а потом пошли потихоньку. Лазарь всё ещё держал ногой окуня, время от времени ударяющего хвостом. Когда я взял _{его в руки, то сразу} почувствовал его упругую рыбью силу и радостно помахал рукой уплывающей лодке.

Мы нарвали крапивы, переложили ею рыбу, причём делали это так, словно уже готовим какое-то аппетитное блюдо. Пакет с этим блюдом, пахнувшим свежим запахом щуки, завернули дополнительно в тряпку и убрали под пассажирское сиденье кабины, чтобы не забыть.

Когда я пришёл звать Анатолия на разгрузку, он осторожно притронулся кончиками пальцев к виску:

– Голова болит, – и помогать отказался.

Мне пришлось разгружать одному. Лазарь сидел на сходнях спиной к домику и мочил в воде ноги. А может, просто сидел. Во время одного из перерывов, чтобы как-то отыграться на Анатолии, я спросил его:

– Чего ты пишешь-то? Показал бы хоть.

Анатолий лежал на своей постели на столе, укрывшись с головой простынёй. После моих слов он зашевелился, вылез из-под простыни и, опершись на локоть, сказал:

– Дай рюкзак!

Я не двинулся с места.

– Дай рюкзак! – повторил он обиженно.

Я подал. Анатолий достал из него две толстые тетради, протянул мне и снова спрятался под простыню.

Меня удивило, что тетради были исписаны очень плотно. В том смысле, что не было ни абзацев, ни пустых мест – только строчка за строчкой. На обложке тетрадей прикреплены маленькие таблички, на которых номер и несколько каракуль. Такие бывают в архивах. В домике уже всё было завалено вещами, я не знал, куда положить тетради, и кинул их на плиту печки.

Разгружали до обеда. Лазарь не утерпел и стал помогать. Он всё старался подбодрить меня и себя шутками, но выходило – словно ворчит. Анатолий так и пролежал под простынёй. Я хотел согнать, чтобы складывать вещи на стол, но не стал. Он вызывал у меня омерзение. Закрывать дом и выгонять Анатолия я попросил Лазаря. Сам встал в дверях.

– Ну что, Анатолий Сергеевич, поедем или тебя тут _{закрыть? –} спросил Лазарь.

Анатолий зашевелился, поднялся. Ему и вправду было нехорошо. Ошалелые глаза слезились, сам слегка дрожал.

– Может, металлическая пластина в голове излучение ловит, – пошутил он и стал собираться.

Когда всё уже было сделано и мы выехали на дорогу, Лазарь остановился. Показал в зеркало заднего вида:

– Убрать забыли.

Я открыл дверку и поглядел назад. На столе в беседке всё так и осталось после завтрака. Красный пакет тянулся одной ручкой куда-то кверху. Видны были нарезанные помидоры, стаканчики вповалку. И только бутылка, блестевшая на солнце, стояла ровно как свеча. На князьке дома сидела заинтересованная ворона. Я захлопнул дверку и сказал:

– Поехали!

Мы так и не довезли Анатолия до трассы. У небольшого ручейка он попросил остановить. Что-то ему там очень понравилось. Сказал, что доберётся сам. Как только мы его высадили, почувствовалось явное облегчение.

– А чего голый сидел? – спросил я напоследок.

– Не помнил, где одежда. У меня часто так бывает. Не помню ничего, что было, – ответил он серьёзно.

– И то, что в бане вырубило, не помнишь? – спросил в свою очередь Лазарь.

– Не помню.

Лазарь погнал машину и едва не был наказан за это пробитым колесом на одной из ям. Что-то нехорошее чувствовалось в этой гонке: оставить больного человека в лесу было неприятно.

Километров пятьдесят – шестьдесят мы проехали без приключений. Проскочив небольшую деревушку с домами, вплотную поставленными к дороге, едва с ходу не врезались в колёсный трактор «Беларусь», казалось, выползающий на трассу прямо из кустов.

Лазарь дал по тормозам, запахло жжёной резиной, нас унесло на самую бровку. Трактор съехал с дороги обратно под горку, в которую до этого выбирался, его тянула за собой телега. Обоих мужиков в кабине подкидывало на трясках, а мне казалось, что от злости. Крыша у трактора ржавая, а фар нет. Лазарь пошёл вниз ругаться. Он махал руками, стучал по железному, наверно нагретому, капоту, пинал по колёсам. Он так быстро передвигался, что в своих штанах на помочах казался летающим Карлсоном, мужчиной в самом расцвете сил. Я тоже спустился вниз. Мужики продолжали сидеть в кабине. Один из мужиков – высокий и худой – тёр рукой ушибленную голову и курил. Другой, собственно сам тракторист, натянул на голову кепку, склонился над рулём. У него нижняя губа большая, отвислая, словно обиделся до глубины души.

Наконец Лазарь выдохся, встал ногой на колесо телеги, взялся руками за борт, подтянулся и посмотрел, что внутри.

– Да-а-а. Хороши! – присвистнул он. – Мужики, а не продадите? Хорошую цену дам.

Тракторист сразу ожил. Вылез из кабины, плюнул на двигатель, словно в надежде, что он зашипит, но тот не зашипел. Молча тоже заглянул в телегу.

– Давай продай. Цену хорошую дам. Перегрузим в мою машину – дел не много.

Второй мужик тоже вылез из кабины и тоже заглянул в телегу.

– Непродажные, – сказал он. – Себе везу.

И Лазарь стал торговаться. Похоже, это ему очень нравилось. Он снова походил на Карлсона. Всё поднимал и поднимал цену, но мужик не сдавался. Если уж русский мужик чего-то не хочет, то его с места не сдвинуть. Мне стало интересно, что в телеге, и я заглянул. Там были обычные валуны. Между тем цена уже стала баснословной.

– Я дом подымаю, мне подкладывать надо, – повторял высокий одно и то же и тёр голову, словно она разболелась.

Второй мужик сидел безучастно на земле около колеса. Оба они были пьяные. Вдруг меня осенило:

– А если сейчас за бутылкой сгоняем, продадите?

Губастый второй раз оживился:

– А вон в кустах целая куча.

Мы посмотрели в направлении тракторных следов, ведущих в высокую застарелую траву, и пошли проверить, что там. В ближайших кустах, поросшая крапивой и малиной, в самом деле, оказалась порядочная горка валунов разной величины.

– На поле в своё время собирали, – сказал губастый, причмокивая почти каждое слово. – Чтобы ровно было.

Лазарь, не боясь крапивы и ломая сухой малинник, обошёл вокруг кучу и договорился с мужиками о её покупке. Пока он давал только залог, обещался приехать за валунами через пару недель, теперь же просил погрузить десятка три в машину. Успел съездить и за обещанной водкой.

Когда мы выскочили на дорогу и Лазарь, улыбаясь, помахал мужикам, я спросил, зачем ему это было нужно.

– Наказать хотел! Они теперь ночами спать не будут: «Чего это в Москве так камни подорожали?» Со всей округи в деревню камни свозят. А у меня машину не трясет, она лучше бежит. Камни мне нужны – буду фонтан у дома делать. Я им и заплатил только за работу. – Он подмигнул мне, включил какую-то греческую песню и стал подпевать.

Но Лазарь был неправ: это не он обманул мужиков, а они нас. Они решили, что мы какие-то московские придурки. Доказательством было то, что рассказал губастый за бутылкой, часто причмокивая, словно пробуя вкус водки на языке…

– Как-то весной ехал я из леса. Кольке Дерябину делянку под овёс запахивал. На медведя. Еду. А тут травы такой не было, только-только зеленело. Дорога вся в грязи, я ещё думаю: не выехать будет. Пахнет сыростью и холодом. Небо чистое, летят птицы – гуси, лебеди. На трассе стоит синяя «четвёрка», все двери открыты. Багажник открыт, капот открыт. А на куче камней, на вашей куче, сидит голый парень с длинной палкой во рту. Я ещё думаю, отморозит одно место…

В этот момент мы с Лазарем переглянулись.

– …Сидит этот парень голяком. Я возьми да в ладони хлопни, тот кубарем вниз. На лбу синяк, руку расцарапал. Я думаю, как он ничего себе не оторвал.

«Ты чего?» – говорю. – «Машина сломалась». – «А чего голый?» – «Играю». – «Так ты чего?» – говорю. – «Машина сломалась. Масло, наверное, убежало». – «Масло убежало», – проныл, как он. А сам думаю: «Ничего удивительного. Русская “четвёрка”. Эти наши бэушные машины – чистое решето. То масло убежало, то тосол, то тормозная жидкость. Больше ремонтируешь, чем ездишь».

А он говорит: «Поспал чуток да и пошёл играть», – и палку свою показывает.

«А ну-ка, сбацай!»

Тот как завёл выть.

«Кончай свою панихиду! – говорю. – Масло убежало – худо. Поехали утащу в Степаново, только не по дороге, а напрямую». – И сорвал подснежники, тут росли. Он как увидел – заныл. Ну а что? Если в Степаново ехать, у меня там подруга. А ей надо цветы. Только я по дороге не езжу, по полям, по лесу, напрямую. Трактор не зарегистрирован – заарестуют. Тут-то только через дорогу перескачу – и всё. Как ниндзя.

«За две литры, – говорю, – утяну, только напрямую».

«По лесу?» – спрашивает.

«По лесу».

Я думал, не согласится, а он согласился. Только залез на крышу, на верхний багажник. Сел и собрался играть: «Тащи». Я говорю: «Упадёшь». – «Не упаду».

Он пристегнул себя такими резинками специальными, вещи к багажнику цеплять, и ждёт.

Я Кольку разбудил, посадил в машину, чтоб рулить, и мы поехали. Пока по полю, всё было нормально. А там есть Вонючий Ручей. Сам-то он ничто такое. Весной, правда, разливает. Воняет, конечно, не то слово. Но я думаю, что он вонючим называется, потому что через него не враз переедешь. Ну, я подумал и дал газа. Из-под колёс земля, торф, грязь, палки. Трактор – туда-сюда, виляет его. Едва пролез. Обернулся я назад – а там ужас. Всю машину задними колёсами грязью закидал. Колька в окошко руку высунул, уже лобовое протирает. А этот сидит как негр. Грязевую ванну так принимают. Ну, я думаю, не буду останавливаться. Ну его.

Около деревни наперерез нам бежит Катька Бурачиха, грудями трясёт. Заведующая кафе. Я ей должен две сотни.

«Деньги когда отдашь?» – «Не до денег! Видишь, везу экстремала-путешественника. Играет на всех инструментах».

Она ещё рядышком с машиной подбежала и отстала. А это Степаново, знаешь, там мексиканские страсти кипят. Молодые уходят к старикам, старики – к молодым. Дети не знай от кого рождаются. Колхоз делят на части. Всё как в телевизоре. Я и то долго встречался потихонечку с матерью своего одноклассника.

Ну, приехали в Степаново. Думаю, всё одно машину так не отмыть, надо лопатой откапывать. Взял да и заехал прямо в пожарное водохранилище. А там мелко. Откуда же я знал, что у него полный багажник всякого барахла. Он только выхватил свои эти дудки. Дудки-перделки. Он мне после подарил одну такую. Я её в Степанове сразу и продал. И сейчас ещё один пацан такой есть, дудит.

Машина стоит в воде до порожка, даже взахлёб. Я сразу этого ухаря в магазин за расчётом.

Ольга Тараскова: «Ты кого это мне привёл?» – «Водяного из нашего озера. Душу ему продал», – говорю ей.

Тот ещё подыграл мне, подудел в свою трубу. Ольга закостенела. Я ей рукой около лица помахал, чтобы очухалась. Потом рассказывала, что чуть не родила.

Ключи от машины мы ребятам отдали, чтоб всё отмыли. Он тоже побулькался. Колька принёс ему свои старые штаны и рубаху на мелких пуговицах (у него в Степаново мать живёт). Я в шиномонтаж скатал его. Шиномонтаж в Степанове чуть на отшибе – там, где трасса. И хозяин сам там живёт. Ремонт машин. Сивый сказал, чтоб машину завтра с утра притащили. Только чтоб всё было чистенько, чтоб всё вымыли, а то он не будет возиться. А почему Сивый, не знаю. Сивый мерин. Здоровый мужик, только всё горбатится, покашливает да посмаркивается. Заика ещё.

Когда мы вернулись к пожарному озеру и магазину, около машины уже набралось человек двадцать пацанов. Они сидели на ней, внутри. Я крикнул на них, но этот только махнул рукой – пусть моют.

– Мойте, – говорю, – лучше! Чтоб блестела.

А сам попросил у этого ещё на литру. Он сказал, что денег нету, и подарил одну трубу-перделку. Я её из-за чехла взял, под ружьё. Как раз Бурачиха идёт. Я – в трактор. А она в платье новом, такая баба себе ничего. «Не можете ли вы нам устроить концерт в нашем кафе? Пойдёмте ко мне, расположитесь, отдохнёте, стол уже накрыт».

Ну, мы с Колей сидим, два литра уговариваем. Бурачиха вернулась обратно с тачкой. Пацанов разогнала. Двух заставила все вещи из багажника достать. Нам кулаком погрозила, Колька навёл на неё дудку да плюнул. Как она ушла, пацаны опять набежали, ещё больше. Мы машину на берег вытащили да уехали. А вечером концерт был, но я туда не попал. Рассказывали. Я уж наконцертился. У них там всё как в телевизоре, мексиканские страсти отдыхают. Сам понимаешь, как работы путёвой не стало, делать-то нечего. Раньше работали так работали. В будние дни. Зато в праздники и отдыхали. А теперь всё смешалось, что будни, что праздники – всё серо. Делать-то нечего, вот и куролесина. Это у меня подруга говорит.

А на концерт пришло несколько мужиков, бабы, а в основном старые бабки да пацаны. Ведь концерт! Стульев не хватило, лавок принесли, в проходе народ стоит. Этот путешественник сел на стол. Колька потом всем говорил, что в его штанах и рубахе. Сел и начал дуть. Кто-то послушал-послушал, да и пошёл к стойке за пивом – кафе-то открылось специально для концерта, а так в понедельник выходной день, санитарный. Тут этот как спрыгнет, как завизжит. Ругаться начал. Бурачиха после говорила, что по науке это. Там был тогда Валера – высокий такой, здоровый. Его в армию не взяли по билету. Он на путешественника с табуреткой. Тот ловкий. Я всё удивляюсь: в окно да по лесенке на крышу. Тогда как раз крышу починивали. Залез, лесенку скинул и играет. Валера лесенку поставил, а она его не держит. Он пацанов ловить, те разбежались. Долго ходил вокруг, малинник топтал как лось. После Бурачиха чего-то ему там дала. И ночевал путешественник у неё тоже. А он, оказывается, спит всегда голый. Ну, не может в одежде спать, и всё. Среди ночи пошёл воды попить, или играть, или чего-то. А Бурачиха не так поняла. Захватила его. Она, эта Бурачиха, давно уже хотела забеременеть, мужиков много перепробовала, лечилась, но ничего не помогало. А этот путешественник всегда спит голый. Не может в одежде, снимает. Среди ночи чего-то он пошёл куда-то. Может, воды попить, а может, дудеть. Бурачиха его не так поняла, сцапала. Короче, не знай, чего там было, но она опузатилась, кажись. Её теперь зовут вдовой путешественника. Ночи у нас светлые: пока у этих любовь, пацаны машину завели и всю ночь на ней по Степанову. Гудят, кричат. Я думаю, скоро ли двигатель заклинит. Остановил их: смотрю, масло есть. Одному отдал дудку, правда, без чехла. Велел, чтоб утром машина была у Сивого. Доставили, весь бензин сожгли, как и доехали.

Утром я путешественника от Бурачихи забрал. На улице туман такой, дрожь берёт. Трактор весь такой влажный от росы. А он выпрыгнул в окно, и опять голый. С ним только дудка да рюкзачок. Одевается, дрожит. Тощий как глиста. Я у него тогда и спросил, чего он голый всегда. Приехали к Сивому. А он уже вокруг «четвёрки» ходит, в жилетке, плешь свою гладит. У него волосы только по бокам, длинные. Если кепку наденет, так и не узнаешь, что лысый.

– Не-е-е знай, не-е-е знай, ва-азьмусь или нет, – он заикается слегка.

Я тут вспомнил, что у этого ни копья нет, всё пропили. Подошёл к Сивому – и на ухо: «Геннадий Семёнович, это сам, это тот самый, это сын того-то и того-то». А я люблю другой раз немного подбрехнуть. Тот поглядел на меня. Вижу, не верит, всё лысину рукой гладит и шепчет. А путешественник уже утопал куда-то, ему и дела нет. Ну, думаю, он и есть тот самый.

Сивый долго брелок рассматривал, потом в салоне посидел. На деревне коровы замычали, на пастьбу пошли, их осталось где-то штук десять. Сквозь туман не видать. Только матюги пастуха сыплются. Сивый из машины вылез и крестится на каждый матюг. Набожный очень. Только почему на матюги-то креститься? Долго всё не мог остановиться. Пока коровы в клетки не ушли. Коров-то осталось штук десять, не больше, их уже в клетках пасут. А я люблю, когда утром коровы и свежо. Обязательно закурить. Сейчас собак больше, чем коров. На траву сядешь куда посидеть и обязательно в дерьмо собачье заедешь. Неприятно. Раньше хоть в коровье попадал, это как-то ничего.

Матюги кончились. Сивый глянул под капот и говорит: «Всё сделаю».

^Ну, я побежал искать того самого. А он уж на крышу верандочки залез. И опять дуть. Ну, думаю, сейчас коровы клетки сломают – и к нему. Быка-то нету. Лоси из леса повалят, волки завоют. Этакая срамина.

Смотрю, на крыльцо дочка Сивого вышла и так кверху голову подняла и глядит на этого. А дочке уже лет тридцать. Одевается всегда, знаешь, так жарко: в толстые кофты, в толстые юбки. Этакое мешковатое, летом даже. Шуганная такая. Ещё заикается, как отец. Они не местные, лет уж десять, как приехали. Говорят, оттого заикается, что отец маленькой никуда не отдавал, а она от него переняла. А тут стоит, глядит, словно светится, и волосы у неё распущены, такие длинные, красивые, в руках расчёска такая здоровая, деревянная.

Сивый подошёл, за плечи меня взял и говорит: «Езжай обратно, всё сделаю». – И ещё денег дал.

Ну, я, думаю, Бурачиха это так не оставит, сожжёт шиномонтаж. Покатятся огненные колёсики.

А Бурачиха не то сделала. Гостевал путешественник у Сивого три дня. На второй день Бурачиха вытащила всё его барахло далеко в поле, облила бензином и подожгла. Горело хорошо, всё уже просохло на солнышке. Она ведь первым делом около бани что так высушила, что сперва выстирала. Воняло на всю деревню. Там, говорят, были масла какие-то и ароматические палочки. Жалко, конечно, палатку, спальный мешок да лодку. Тлело-то долго.

«Может, он какой заразный. Кто его знает?» – кричала Бурачиха.

Это она сперва так, а когда забеременела – другое запела: и музыкант он, и тонкая душа, и чего только не говорила.

За три дня Сивый ему всю машину перебрал, бензин залил. А он на трубе играет, и больше ничего. Не знай, чего у них там было – не было. И почему только бабам этакие дохлые нравятся?

Мы с Лазарем не проехали и двух минут, как он остановил машину. Выскочил из кабины и начал зло ругаться, опять взмахивая руками.

Я тоже вылез. Спустило правое заднее колесо, из которого торчали куски ржавой проволоки. Лазарь открыл двери салона и в сердцах стал вышвыривать камни. Потом достал запаску. Она оказалась не очень пригодной – колесо было лысое и спускало у диска.

– Сколько до шиномонтажа ехать? Этот, с губой, говорил?

– Пять, – ответил я наугад. А когда спросил, не надо ли чем помочь, встретил такой взгляд, что решил пока погулять. Невдалеке от дороги, на хорошо пригретых полянках большими семейками торчали грибы. Я никогда таких не видел и описал в блокнотик.

Когда я вернулся, мы поехали. Пять километров неожиданно растянулись, нам пришлось несколько раз останавливаться и подкачивать колесо. Каждый раз Лазарь говорил:

– Ты знаешь, сколько резина к этой машине стоит? Лучше тебе не знать. – А я не переспрашивал, сколько стоит. Наконец мы увидели на дороге старика с палочкой и маленькой чёрной собачкой.

– Где Степаново, знаешь? – громко спросил я его несколько раз из машины.

Тот только кивал головой в ответ.

Тогда Лазарь перегнулся со своего места через меня и крикнул, словно расстреливая старика:

– Где деревня?!

Собачка прямо взвилась от крика, залаяла, завизжала.

Старик сразу понял и сначала стал показывать руками, а только потом заговорил дрожащим голосом, с трудом выдавая слова. Оказалось, что после следующего поворота надо ехать ещё километра три. В плетённой из пластмассовых бутылок корзинке лежали вповалку те самые грибы, что недавно видел я. Старик от греха подальше сразу после нашего разговора свернул в лес, а мы накачали колесо и сделали последний рывок до шиномонтажа.

Уже темнело. Сивый забрал колесо и понёс к высокому двухэтажному дому. Вокруг него старые покрышки, клумбы из покрышек, вырезанные из них же лебеди, змея и что-то ещё.

В мастерской довольно чисто и уютно. Нештукатуреная печка, которая топилась, тески, специальные аппараты и инструменты. Вдоль стены новые покрышки разного диаметра, диски.

Сивый хорошо знал своё дело. Он вынул проволоку, показал мелом проколы. Оказалось, что мы «поймали» старинные кротоловки, которые кто-то выкинул. Заклеить колесо в _{сборе нельзя из-за} одного из двух проколов. Необходимо снимать покрышку и ставить специальный грибок. В руках мастера работа эта казалась шутейной и даже специальным фокусом на сцене. Когда всё было готово, Сивый опустил накачанное колесо в большую оцинкованную ванну с водой и постепенно провернул его. Нигде не спускало. Я глянул на Лазаря, когда он расплачивался, и с трудом узнал его. Казалось, он похудел. Бледный, с лицом, скорченным болью.

– Можешь поставить? – попросил он Сивого. Тот кивнул.

На улице было уже совсем темно. Невдалеке горели огни Степанова. Там лаяла собака, кто-то кричал. Да ещё тарахтел мотоцикл со слабой фарой.

– Глушитель прогорел, – сказал Сивый и пошёл к нашей машине.

Пока он менял колесо, я стоял и светил ему мобильником. Там, где нет связи, телефон можно использовать только так. На свет фонарика прилетел мотылёк и всё кружил, кидая на руки и затылок Сивого беглые тени. Под рубахой мастера шевелились огромные лопатки. Казалось, что что-то жужжит в воздухе. Я не удержался и спросил:

– Геннадий Семёнович, вы знаете Анатолия, который на дудке играет?

Сивый вздрогнул, но ответил не сразу:

– При-и-иходите чай пить, если не уедете.

Я затащил снятую запаску в боковую дверь. Осветил салон микроавтобуса. Лазарь лежал на спине, подложив под голову один из оставшихся небольших камней. Он поморщился от света, лицо его было страшно.

– Ты чего? – спросил я.

Оказалось, что Лазарь надорвал спину, когда выкидывал камни, и ему надо лежать. Я посидел, не выключая фонарик, с полчаса рядом. Потом спросил:

– Пойдём к нему чай пить? Звал.

– Иди.

Я посидел ещё немного и вылез из машины. По трассе проехала очередная легковушка. Так захотелось оказаться в ней, а потом в тёплом уютном городе. Дом Сивого ярко освещён. Два окна горели на нижнем этаже, одно на верхнем. Пять или шесть уличных лампочек по фасаду дома, как ёлочная гирлянда. На столбе свет. Видимо, Сивый боится воров. Словно в подтверждение этому из собачьей будки около дома вылезла огромная лохматая овчарка на цепи. Я даже передумал идти пить чай, как в открытую форточку свистнули и сказали:

– Не бойтесь, она на привязи.

После этого не пойти я просто не мог. Собака следила за мной, медленно поворачивая голову. В прихожей никого не оказалось. Но дверь из прихожей в дом была открыта, поэтому светло. Я снял ботинки и куртку и вошёл. В большой комнате за столом сидели сам хозяин и его дочь.

– Я знал, что вы придёте, если знаете Анатолия Сергеевича.

Говорил он басом и вовсе не походил на того заискивающего мужика-ремонтника. Лысина его блестела в свете лампы. Сейчас Геннадий Семёнович напоминал мне сурового английского лакея, который нисколько не меньше по важности самого лорда.

Он встал, когда я вошёл, и представился:

– Геннадий Семёнович. А это моя дочь Лидия. Присаживайтесь, разделите с нами ужин.

Лидия слегка привстала, когда назвали её имя, но на меня вовсе не глядела. Казалось даже, что она смотрит куда-то чуть вверх и в сторону. Одета в платье с нашитыми на него мелкими лепестками материи. Сам хозяин в белой рубахе. На столе кроме чая оказались картошка с тушёнкой и жареное мясо. Бутылка вина.

– Я отставной военный. Два высших образования: одно инженерное, а другое экономическое. Где только я не бывал, в каких переделках. Вы, наверно, таких и стран-то не знаете, где я служил. Лидия, поухаживай за гостем.

Она, всё так же не смотря ни на стол, ни на меня, положила в одну тарелку картошки, а в другую – мяса. Геннадий Семёнович взялся за бутылку и стал открывать. Я между тем подумал, что он вовсе не заикается. Геннадий Семёнович словно поймал мою мысль:

– Вообще фамилия моя Попов, _{одна из самых распространён}ных в России. А заикаюсь я только на-а… на-а… на людях. Чтоб думали, что калека, жалели и не завидовали. И бизнес мой прощали. Для аппетита, – он налил вино в три фужера.

Когда выпили, принялись за картошку и мясо, которое уже чуть-чуть остыло. Я огляделся. Мы сидели в большом, с высоким потолком, холле. Справа виднелась дверь в кухонку, слева – в спальню, в которой я увидел двухэтажные кровати. Видимо, у хозяина можно было переночевать как в гостинице. Наверх вели две отдельные лестницы. По стенам охотничьи трофеи и фотографии. В одном углу маленькая иконка. На двойных лосиных рогах я заметил диджериду. А хозяину, видимо, хотелось поговорить:

– Как я вам сказал, мне пришлось много где послужить. Расстрелян бесчисленное количество раз. Расскажу только пару случаев. В семидесятых меня отправили в Ирак военным специалистом, командиром взвода. Пошли купаться группой, несколько человек, какой-то праздник был. Автобус задержался, и меня отправили узнать, что случилось. Отошёл совсем недалеко. Там песок только да несколько кустов. Откуда выскочили? Короче, отловили, посчитали за американца. А там у них как: старший по званию уехал – оставляет за себя подчинённого, тот тоже. Бывает, доходит до командира части. Командир части всеми командует! А тогда был праздник, и я как раз на такую систему попал. Привели.

«Расстрелять!»

Я: как? чего? Шум. Смотрю, встали. Приехал командир его. Полдня разбирался – и тоже: к расстрелу. Так я четыре дня под смертной казнью просидел. А пережил больше, чем за несколько лет. Всё обещали, всё решали.

Наконец самый старший приехал. Спрашивает: какой чин, откуда? Я всё ответил.

«Чем докажешь?»

Я ему сказал номер телефона посольства: 2-64-64. Сейчас ещё помню.

Он позвонил, чего-то там послушал. И вызвал тех, что меня словили: «Где его взяли, туда и отвезите, и чтоб ничего не было».

Привезли меня, выпустили. Опять песок, кусты. Отошёл несколько метров. Слышу, затвором передёрнули. Ну, думаю, не так, так то этак. Я уже понимал по-ихнему: когда в языковой среде, то легко осваиваешь. Проверено лично. А тогда слышу, один другому: «Надо, чтоб ничего не было, пристрелить и закопать, как в Курдистане. Помнишь?» Второй: «Ничего не было, значит, как было до того». Потом очередь из автомата. Не по мне. Обернулся: сцепились, оба за автомат держатся. А я пошёл, шаг за шагом, шаг за шагом. Учился ходить снова. И уже словно меня эта их возня не касается, чего-то в мозгу отключилось. Как видишь, живой. Потом начали головы резать. Из гостиницы выхожу. Газелька. Смотрю: рука свисает. Посмотрел, а там полная газелька трупов.

В девяносто первом, когда работы не стало, предлагали опять в Ирак, одна частная фирма. Всё по тому же профилю, из тех же военных в отставке. Я говорю: «Завтра дам ответ». А ночью мне словно какой-то голос говорит: «Не надо, не езди. Не надо». Отказался, хотя бабки обещали будь здоров. А в декабре девяносто первого «Буря в пустыне», всё там раздолбили. Живым бы не остался. В Казани, где тогда жил, оставаться было невозможно. Перед Новым годом переехал в Мариуполь. Все деньги, что были, вбухал в шикарную квартиру. А в феврале девяносто второго года они проголосовали за отделение. Я оказался за границей. Тяжело. И вот тогда мне помог Валерка, дядька Анатолия Сергеевича. Прискакал ко мне на своей «четвёрке». У меня трое детей на горбу, документы потеряны. Но всё-таки оказались на нашей территории. Валерка помог деньгами, откуда взял – не знаю. Я купил домик, старый мотоцикл, перебрал его. Вставал в два часа ночи и выбирал оставленную картошку на полях. До ста пятидесяти килограмм набирал. В мотоцикл – и на рынок. Потом стал огурцы продавать, помидоры. Я очень сильно битый, а всё равно что умный.

Перебрался на Север, написал статью в районную газету: «Сколько стоит ваучер». А стоит он две бутылки водки. Стал эти ваучеры скупать. В Москву отвезу пачку, обратно – пачку бумажных денег. Потом начал с Москвы вещи тягать вместо денег, с Черкизона. Прочелночил пятнадцать лет. Чем только не занимался. А Валерку никогда не забывал, долг отдал. Потом мы потерялись с ним немного и вот нашлись. Меня раньше на всех рынках знали, боялись. А я на понт брал, мне бояться нечего. Дети уже большие, подросли. Вот только Лида. Некоторые тётки с рынка, бывшие мои реализаторы, до сих пор – увидят, так начнут обнимать, целовать: «Кормилец ты мой!». А я им в своё время лучшие места выбил.

Вдруг Сивый замолчал. Видимо, почувствовал, что говорит лишнее. Посмотрел на меня, и я поёжился под его взглядом. Видимо, мысли Сивого были ещё где-то там, где он брал на понт. Он слегка улыбнулся:

– А вы знаете, из чего состоит вещество? Из молекул, молекулы состоят из атомов. Атом – это ядро, а вокруг него вращаются электроны. Потом кварки, мезоны, лептоны. Дошли до лептонов. В середине прошлого века, в 54-м году, узнали, что лептон состоит из четырёх частей, четыре кирпичика составляют материю. Человеку дали за это открытие Нобелевскую премию. А в 2012 году закончил работу огромный коллайдер. Я слежу за этим, профессия обязывает. Вся работа адронного коллайдера была необходима для того, чтобы узнать, что такое лептон. И было доказано, что лептоны состоят из вакуума. То есть из ничего. То есть мы, вы и я, состоим из ничего. Сначала физический вакуум, а потом первичный вакуум, а потом информационные поля. То есть информация: «В начале было Слово». А ты думаешь, когда картинки перед глазами мелькают, когда на волоске висишь – это что? Информация. Последнее, что меня потрясло до глубины души: в Институте ядерных исследований в Москве открыли кафедру теологии. Те-о-ло-ги-и. – Сивый заметил, что не поразил меня своим открытием, поэтому перевёл разговор на другую тему: – Но качнём чашу весов в другую сторону. Как начинаются войны?

– Мужик ехал с охоты, решил мёда купить. Заезжает в село. Там ему наливают сколько надо. Капля капнула на землю, подбежал хозяйский кот, стал лизать. Собака охотничья его загрызла. Хозяин берёт лопату – и собаку по голове. Охотник скидывает ружьё и стреляет. Вот и началась война. А всё из-за того, что захотелось мёда.

Он засмеялся громко, я тоже хотел последовать его примеру, но не стал: глаза Сивого оставались серьёзными.

– Но вам, наверно, неинтересны басни нещадно битого. Вижу, что неинтересны. Вы хотели узнать про Анатолия. В конце _{весны ко} мне пригнали машину на ремонт. Я её сразу узнал. А когда заглянул под капот, то не осталось никаких сомнений. Это была Валеркина машина. Я там кое-что перебирал, ремонтировал. Когда расспросил немного паренька, её пригнавшего, оказалось, что Валерка – его дядя. Машина была в нормальном состоянии, но я поменял всё, что вскоре потребовало бы ремонта. Всё почистил, всё проверил. У Анатолия были большие планы. Он собирался проехать всю страну с севера на юг и вернуться обратно. Ну, мы его хоть немного откормили. Он почти всё время играл на своём инструменте или с Лидией в шахматы.

Я заметил, что, когда речь пошла об Анатолии, Лидия прислушалась. Вытерла ладони салфеткой, встала и, танцуя, сделала несколько кругов по зале. Около стенки на тумбочке стояла радиола. Лидия выбрала одну из пластинок. Сначала зашипело, а потом зазвучала какая-то классика, вальс. Девушка снова закружилась где-то у меня за спиной. Чувствовал только колебания воздуха и лёгкие шаги. Я взглянул на Геннадия Семёновича.

– Вы не думайте, радиола эта не старинная, куплена совсем недавно. Их снова стали выпускать, и пластинки тоже. Ностальгия.

Кстати сказать, я взял с Анатолия слово, что на обратном пути он к нам обязательно заедет и всё расскажет.

– И вы верите, что он сдержит слово? – вырвалось у меня.

– Конечно, приедет. Как вы можете в этом сомневаться? Он оставил у нас свой лучший инструмент, – в первый раз подала голос Лида, он был у неё похож на отцовский, только мягче и округлее.

Я обернулся. Девушка уже не танцевала. Она стояла на кончиках пальцев (видимо, тренируя какую-то позу), ступни были голые, а руки лежали на груди. Я не стал им говорить, что Анатолий вряд ли вернётся. И то, что он уже давно проехал или прошёл Степаново.

– А вы откуда Анатолия знаете?

– Случайно встретились, был на его концерте. Запомнился. А местные из Степаново сказали, что он у вас жил.

– Запомнился. Ну конечно, запомнится. – Мне показалось, что он сказал это с едва заметной иронией.

Чаю попили молча, видимо, все темы были исчерпаны.

– Ну что, может быть, помолимся после еды? – встал Геннадий Семёнович из-за стола. – Или вы имеете что-то против? Вы православный? Лидия, выключи музыку.

Я спрятал выползший из-под джемпера крестик. Молились мы на единственную маленькую икону. Геннадий Семёнович улыбнулся моему смущению.

– Вижу, что удивляетесь. Иконы все наверху, в спальне. Вообще, болит у меня за это душа. Хочется хоть какую-нибудь церковь поставить. Здесь ведь раньше монастырь был. Деревня так и называлась – Монастырь.

Когда прощались, я вспомнил, что у Геннадия Семёновича что-то вроде гостиницы, и спросил сколько должен за обед. Это заметно обидело хозяина. Он ничего не ответил, выдавил подобие улыбки и крепко пожал руку. Когда я вышел на улицу, снова кто-то тихо свистнул собаке. После чего зазвучала музыка, теперь марш.

При моём появлении Лазарь включил фары машины и завёл её. Он сидел за рулём и на мой вопрос «Как спина?» ответил: «Садись».

Мы ехали всю ночь, Лазарь почти не шутил и слушал красивые греческие молитвы. Всё время чем-то воняло, и, только въезжая в Москву, мы вспомнили о рыбе под сиденьем.

Дела задержали меня в Москве, да так, что в своём домике на берегу озера я оказался только через два года. Последние несколько месяцев болел и теперь чувствовал слабость, нежелание ничего делать. Вообще, я заметил, что именно с той моей поездки всё у меня порушилось, и я хотел разобраться, в чём причина.

На первый взгляд в домике все вещи так и лежали, как мы их оставили. Даже постель на столе смята так, словно с неё недавно встали. Правда, пахло нежилым и плесенью. Наводить порядок у меня не было сил. В день приезда я бродил по своему участку в тёплой куртке и шерстяной шапке, хотя стояли хорошие солнечные дни. Подолгу сидел в беседке и смотрел на озеро. На нём лёгкая рябь, золотая в солнечных лучах. Лес тоже жёлтый и красный, кое-где с зелёными соснами. Словно он перенял цвет от озера, поймав на свои листья брызги озёрной краски. По противоположному берегу проехала туда, а потом обратно машина с фургоном, на котором большими буквами написано «Хлеб». И кажется, даже запахло свежим деревенским хлебом. Участок мой весь зарос сухой и серой теперь травой. Она забралась даже в беседку, проросла сквозь щели мосточков. В беседке я нашёл пустую бутылку и вспомнил, как мы тут сидели, весёлые, полные сил. Так просто, от нечего делать, я засунул руку под мосточки и нашёл то, что искал: батарейку, которую потеряла Алёна. Я сжимал её в руке и чему-то улыбался, как улыбаются своим мыслям или поступкам, когда никого нет рядом. В этот момент и появился Петуня. Он ничуть не изменился: резиновые сапоги, энцефалитка, кепка. Глаза быстрые, чёрные, энергичные. Он курил.

– Здорово! Решил навестить старого знакомого, – сказал Петуня. Кажется, его вовсе не удивляло моё странное положение и глупая улыбка: ну, сидит и сидит на корточках, чего такого-то. Мне же пришло в голову, что я похож на гориллу. Вот сейчас запрыгаю на месте, придерживаясь передними длинными лапами, загукаю.

Я кивнул ему и смущённо поднялся.

– А чего писатель-то не приехал?

Оставалось только улыбнуться. А что можно было ответить? Он докурил сигарету и засунул охабчик в пустую бутылку, поставленную мной на стол беседки.

– А я газету принёс про него. Алёна просила передать. – Петуня достал из правого кармана сложенную вчетверо районную газету с чудным названием «Сорока».

– Мы уж эту статью писали да писали. Имя никак не совпадает. Алёна говорит: «псевдоним» и «конспирация». Так и написали. Отвезёшь ему?

Я снова улыбнулся и спросил:

– А кто она такая, эта Алёна?

– Санина баба. Саня уже давно в Москве работает, а тогда в отпуске был. А она на журналиста там учится. И вот как бы практика была.

Саней оказался тот здоровый парень, что подарил нам рыбу. Петуня пересказал мне все деревенские новости. Оказывается, у него на «вышке», наверно в мезонине, есть телескоп, в который он рассматривает уток и гусей на озере, а также противоположный берег и дома жителей. Меня он считал водителем писателя или каким-то подручным. И его не смущало то, что я приехал на такси, а не на своей машине. От сплетен мне стало легче. Петуня помог мне прибраться в домике, обкосил вокруг траву. Я взялся читать газету. Прочитал всю от корки до корки, напоследок проглядев статью «про себя». И ко времени вспомнил о дневниках Анатолия. Удалось их спасти. Петуня уже всё, по его понятиям, ненужное скидал в печь, а не поджёг только потому, что не принёс дров, «чтоб сразу подкинуть». Мы стали кочергой выгребать мусор обратно. Петуня это делал без лишних слов, сосредоточенно, словно так и надо. Наконец мы выловили тетради все в старой золе. Листы у них застарели, скрепки были ржавые. Обложка той тетради, что соприкасалась с чугунной плитой, вся испортилась. Петуня, сдув золу с дневников и взвесив их на руке, спросил уважительно:

– А когда он приедет? Писатель-то.

– Дела, – ответил я.

Печка протопилась, и в домике стало совсем весело. Петуня засобирался домой. Я дал ему, как мне показалось, на пару бутылок водки. Он чуть не подпрыгнул от радости, но потом сдержал себя и сказал небрежно:

– Долги надо отдать.

За ту неделю, что я прожил в деревне, он больше не бывал у меня. Но каждый раз, выходя из домика, я невольно искал на другом берегу дом с «вышкой». Иногда махал в ту сторону рукой, но никак не мог отделаться от ощущения того, что за мной наблюдают сквозь телескоп.

После того, как в моих руках оказались дневники, я почувствовал писательский зуд и уже знал, что не зря приехал. Сначала пришлось восстановить в памяти (чтоб не запутаться) всю нашу поездку с Лазарем. Рассказ губастого, прокол колеса, шиномонтаж. У меня имелись в блокноте короткие путевые записи.

Поспав часа три, утром я засел за дневники. Они нуждались в литературной обработке. Удивляло то, что написанные строчки все были тоненькие, без завитушек и больших букв. Иногда без точек. Прописные буквы Анатолий, по-видимому, просто игнорировал. Однажды он всё-таки употребил прописную, но потом зачеркнул и поставил строчную. Я так увлёкся расшифровкой и обработкой, что не заметил, как ко мне пожаловала одна барышня. Я даже испугался, когда она дотронулась до меня:

– Чего?

– Татьяна, – сказала она, проглотив вторую «т». И я увидел, что у неё нет двух передних зубов.

Одета она неряшливо: в грязную тканевую курточку, толстые чёрные рейтузы и резиновые галоши, сделанные из сапог. Лицо некрасивое, опухшее, с затвердевшими на вид подглазниками. Несмотря на всю неряшливость одежды, фигура у неё была прекрасная.

– Татьяна, – повторила она, снова проглотив «т». Прошла и села на кровать, скрипнув пружинами. Погладила рукой постель. – Через несколько домов от вас живу. Соседка ваша.

И я вспомнил эту Татьяну по рассказам Петуни. Половина сплетен были как раз про неё. Татьяна уже сгубила несколько мужиков – такая уж была несчастливая. Но до сих пор мужикам нравилась. С ней пили, гуляли от жён. Она всегда первая навязчиво приходила в гости к новоприехавшим, если была не в запое. Но самый большой грех её – повесившаяся сестра. Они обе детдомовки, близняшки, приехали в местный колхоз работать. Им дали квартиру в деревянной разрушающейся двухэтажке. Как-то раз выпили. И договорились вместе повеситься. Сестра повесилась, а Татьяна не стала, хотя была и побойчей. Грех её как раз в том, что она буквально заставила сестру покончить жизнь самоубийством. Страшно было и то, что повесилась близняшка, почти точная копия. Было, конечно, следствие, о котором писали всё в той же «Сороке». Если бы я взялся за сплетни Петуни, то, наверно, поставил бы эту Татьяну в центр повествования, сделал бы связующим звеном, цементирующим всё произведение. Но сейчас сплетни были мне неинтересны, я был увлечён дневниками Анатолия. А Татьяна пришла сама и с непрозрачными намёками.

Но нет худа без добра. Мне очень хотелось прочесть начало дневников хоть кому-нибудь. Я покашлял, показывая, что буду читать, сделал паузу. Татьяна качнулась на кровати и, видимо, интуитивно, приняла позу слушателя. В доме и на улице тишина, поэтому казалось, что читаю в пустоту:

– «Я заметил, что мысли лучше всего приходят в голову, когда ты лежишь. Как бы в горизонтальном положении и одновременно словно стоишь – в вертикальном положении. И мысли приходят с двух концов. Как бы система координат, и ты в её центре…»

Татьяна подумала, что я признаюсь ей в любви. Она обхватила меня руками и поцеловала в губы. Я едва отбился от неё и оттолкнул. Она упала и долго лежала на полу без движения, видимо думая, что я буду её бить. Потом зашевелилась и, поднимаясь, сказала:

– Мать мне, когда я маленькой была, сразу говорила: «Смотри, замуж выйдешь, мужик – если что не так – сразу в морду».

– Садись и слушай! – крикнул я, переживая, что теперь от меня будет нести перегаром.

Она послушалась и села. Походила сейчас больше на старую необразованную бабку. Я дождался, пока она успокоится, и продолжил:

– «Чтобы лучше ловить мысли, я вытягиваю руки в стороны. Вот он, крест, взгляд через оптический прицел, который я навожу на людей. Металлическая пластинка в моей голове как антенна ловит любые шорохи и звуки, любые частоты волн. Но сначала я молюсь, я молюсь каждые утро и вечер и знаю только одну молитву, которую оставил крестивший меня священник. Это самая известная молитва. Я впервые прочёл её на клочке бумаги. Букв уже не видно, но я всегда ношу её с собой как память, как святыню: “Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твоё, да придёт Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небесах и на земле. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наши, якоже мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого”».

Тут я заметил, что Татьяна медленно стала вставать, вытянула лицо своё, выражая этим одновременно и удивление, и понимание. Повертела пальцем у виска и, покачивая головой, так же медленно ушла. И больше ни разу не приходила.

Впечатление, произведённое чтением на местную проститутку, пусть даже усиленное молитвой, порадовало меня. Я сходил на озеро, тщательно умыл лицо и руки и продолжил работу. Теперь, чтоб мне никто не мешал, я запирался. Правда, это была лишняя предосторожность. После посещения Татьяны никто ко мне больше не являлся. Пару раз мне удалось выбраться в магазин за продуктами. Прохожие и продавцы в магазине со мной здоровались, сдержанно улыбались. Что уж она там наговорила, не знаю. Спасибо, что у виска пальцем не крутили. Да и какая разница? Думать про это не хотелось. Я весь был в работе, руки уставали переписывать.

…Дядька называет меня хиппанутым. Я именно хиппанутый. Пробовал быть настоящим хиппи, но на это у меня мозгов не хватает. В нашем городке как-то проходил хипповский фестиваль, я жил в их палаточном лагере, делал всё, что они делают, но своим так и не стал. Девчонки считали меня неопытным малолеткой, парни просто не замечали. Ну и к лучшему – с дырой в голове надо подальше держаться от таких тусовок.

Мать потакала мне, и в школе я учился кое-как, хотя всегда подавал большие надежды. Дядька считал, что он мне вместо отца. Правда, он служил, старый вояка, и появился в моей жизни слишком поздно. Может быть, он любит меня потому, что я был в Чечне. На днях дядька купил себе дорогую машину, а мне подарил свою старую «четвёрку». Продал. В договоре мы написали, что за пятнадцать тысяч, а на самом деле за бутылку водки. Мать испугалась, что я разобьюсь. А я не знал, куда мне ехать. По вечерам залезал в машину, заводил её и включал магнитолу на полную громкость. Соседка, обычно прогуливавшаяся в это время, ругалась:

– И так дышать нечем, а он ещё песни свои завёл!

Я высовывался в открытое окно, глядел на неё и газовал. Она говорила, что вызовет полицию, но никогда не вызывала.

И вот на пилораме, на которой я работаю, произошёл случай, поразивший меня до глубины души. Я вспомнил, что мне тридцать с лишним, хотя чувствую себя на пятнадцать, а строю из себя бывалого старика. Мне даже захотелось написать стихи про смерть Иваныча, но у меня ничего не получилось. Написал только историю.

Иваныч.

Иваныч второй год жил у хромой Валентины Туровой. Жил, правда, не всегда. Пенсию Валентина у него забирала и, пока были деньги, терпела. А потом била и выгоняла. И Иваныч становился бомжом. Но бомжом с паспортом, полисом и снилсом – как он говорил: «всей культурной документацией», которую он всегда носил в нагрудном кармане и берёг. Последнее время Иваныч подрабатывал на пилораме: таскал горбыль, опилок, грузил доски. Не всё пропивал, кое-что приносил, и Валентина его терпела. В этот раз, получив пенсию, Иваныч решил сделать «упреждающий манёвр» и не пошёл к Валентине, а попросился несколько дней пожить на пилораме в сторожке, а потом хотел уехать на родину. Где эта родина, в каком конкретно краю, никто не мог понять. Но по его рассказам выходило, что там большие поля кукурузы, растут яблоки и груши, орехи, много прудов с карасями. Все знали, что Иваныч хочет ехать домой, и денег на выпивку с него не требовали. Но дня через три припекло.

Коля Зараза упал в лужу, стоял спиной к железной печке, обложенной кирпичами и, отклячив заднее место, сушил штаны. От них шёл пар, ткань накалилась и, наверно, жгла кожу. Всем в сторожке, часто промокавшим на улице, когда катали лес, было знакомо это ощущение. Малой – невысокий ростом, кудрявый парень, – раздвинув чашки и тарелки, раскладывал засаленные карты на такой же засаленный стол. Он то и дело грыз ногти, раздумывая, словно дело, занимающее его, было очень важно. Иваныч лежал на нарах боком и иногда громко вздыхал. За столом ещё Макс. Он был в одной майке, на голове его чудом удерживалась почти не надетая шапка. Макс положил в кружку с кипятком сразу три пакетика чая, намотав верёвочки с этикетками на ручку. Чернота в кружке горькая, без сахара. На плюшки, которые приготовила ему жена, он вовсе смотреть не может. Выкурил очередную сигарету и окурок затушил в обрезанную банку из-под пива. Пелену сигаретного дыма тихонько тянет к двери и печи. На висках и лбу у Макса капельки пота – печь в сторожке жарко топится, трещит еловыми дровами. Нагретый железом воздух как в бане. Вот оттуда, от печи, и крикнул Коля:

– Иваныч, давай на бутылку! Зараз сбегаю!

Иваныч, седой старик с красным, оплывшим лицом, сел на нарах. Он, как и Коля, никогда не снимал куртки и своей тёплой бейсболки с ушами. Было удивительно, как ему не жарко.

– Так с мокрой задницей побежишь? – спросил Иваныч и закашлялся.

– А без проблем.

Иваныч пожевал губами. Ему уже давно хотелось выпить, но не было повода. А предприятие, которое он задумал, осуществить в реальной жизни, а не в мечтах было намного сложнее. И Иваныч достал деньги.

Когда Коля ушёл, Макс повернулся в сторону старика и подмигнул ему. Снова закурил. Вся левая рука у Макса в наколках.

Как так получилось, что Иваныч оказался на улице рядом со сторожкой, никто не помнил. Пили три дня, и вот последние полдня, сходивший под себя, плохо пахнущий, Иваныч лежал на улице около пустого баллона для газосварки.

Скорую вызвал Макс. На рассвете он вышел из сторожки всё в той же майке и поёжился от холода. Примораживало. И вдруг с удивлением заметил Иваныча, словно до этого никогда его не видел. Иваныч был без бейсболки, которая лежала чуть на отлёте. Макс пощупал что-то у него на шее и стал звонить по мобильному в скорую.

Именно тогда я решил поехать на его родину вместо него. По правде говоря, я уже давно завидовал, что у человека есть место, куда он может поехать. Я как раз пришёл на смену и на свой страх и риск до скорой успел проверить паспорт Иваныча. Прописка оказалась московской.

Но менять решение было поздно. Куда-то всё равно надо было ехать.

Правда, выехать сразу не удалось: предприниматель, у которого я работал, не хотел отдавать зарплату. Он промурыжил пару недель. И если бы не менты, которые расследовали дело о смерти Иваныча, наверняка остался бы я без денег. А _{так они брали показания, от}печатки пальцев, особенно у Макса и Коли Заразы. Меня с ними не было (я не мог много пить), поэтому ко мне не придирались. Уезжая, я представил, что можно подумать, что я что-то сделал с Иванычем, а потом смылся.

Выехал рано утром, но заплутал в родном городе. Одно дело ходить пешком по дорожкам, и совсем другое – ездить на машине. Через час езды я собрал кучу матюгов и сигналов объезжающих меня водителей, вспомнил, как управлять автомобилем и все Правила дорожного движения. В автошколе я учился ещё до армии. Помню, сначала ходил без очков, и мастер говорил: «Как слепой ездите! Как слепой ездите». Теперь у меня линзы, которые я не ношу, и купленная медицинская справка. Вообще, я забываю людей, с которыми говорил недавно, часто забываю, что было вчера, но хорошо помню всё, что было до армии. Врачи советуют записывать. Покуролесив по улицам, я оказался в центре города около площади. В машине становилось жарко.

– Девочки, девочки, сюда, наше такси приехало, – закричала молодая женщина в платье, похожем на цыганское. Вслед за ней, подпрыгивая, бежали две маленькие девочки с тоненькими ручками. Третий ребёнок висел у груди в специальном мешке. На спине у женщины виднелся порядочный рюкзак.

Она подошла к машине и, запыхавшись, спросила в открытое окно:

– Это такси?

– Да, такси, – зачем-то ответил я.

– Девочки, вот видите, это наша зелёная машинка. – Она распрямилась и, щурясь от солнца, поправила волосы.

Я вылез, усаживая их, специально взглянул на свою «четвёрку» – она была синего цвета.

Не проехали мы и двадцати метров, как сзади тоненький голос закричал:

– Какать.

И мне пришлось остановиться, заехав одним колесом на газон, и включить аварийку.

Покакала младшая – Агриппина. Женщина, оставив на меня старших девочек, побежала с горшком обратно к площади что-то «удобрять». Видимо, что-то знакомое. Как только мать убежала, девочки заплакали. Младшая кричала, у старшей бесшумно лились слёзы.

Я достал дидж и, сидя на сиденье, стал играть в открытую дверь, стараясь подыгрывать машине, мигающей аварийной сигнализацией. Когда женщина вернулась, она захлопала в ладоши:

– Как здорово!

За свою жизнь я не видел человека счастливее. Прохожие улыбались нам.

Испортила всё старшая девочка. Женщина вдруг скривила губы, как бы извиняясь передо мной:

– Теперь Аглая хочет.

Я залез в машину и больше решил не участвовать в их приключениях. Может, они меня боятся. Минут через пять выехали. Довольные девочки пели какую-то свою песню без слов. Я радостно поглядывал на них в зеркало заднего вида, и тут женщина очень мило испугалась, прикрыв рот ладошкой:

– Горшок забыли.

Я уже вжился в их дружный коллектив и не задумываясь повернул машину.

Около горшка стоял пожилой дядечка в костюме и внимательно смотрел на него. Увидев нас, он очнулся и быстро пошёл к площади.

Я снова не вылезал из машины. Они провозились ещё минут пять. Наконец все уселись.

– Поехали. – Она так улыбнулась, что все передряги показались мне нипочём.

Мы поехали. И только тут она сказала, что им надо на автостанцию. Я отвёз и признался, что не таксист. Но оказалось, что нам по пути.

– Ура! – закричала женщина. – Девочки, нам не надо ехать на автобусе.

– Ура! – закричали они, и мы поехали.

Заражённые материнской радостью, они так громко стали петь, что мне казалось – машину раскачивает. На самом деле начиналась гроза. Засверкали молнии, загремел гром. Ливень был такой сильный, что дворники не справлялись, и мне пришлось остановиться.

Девочки прижались с обоих боков к матери, а она радостно глядела сквозь залитые дождём окна на едва угадываемые придорожные кусты. Глядела так, словно пила всю эту влагу и ей было хорошо. Она словно светилась. Вдруг протянула мне свою руку:

– Наташа.

– Толя.

Больше мы ничего не сказали, чтобы не утратить ощущения свежести и новизны.

Когда гроза ушла, мы не поехали сразу, вылезли. Под ногами на обочине была грязь. Всё вокруг сверкало. Моя «четвёрка» сверкала как новенькая. Сверху, на багажнике, уткнувшись в щель между прутьями, восседал горшок, полный дождевой воды.

– А содержимое? – спросил я.

– Ну, я его вынесла, – в шутку обидевшись, ответила Наташа, и мы засмеялись.

Часа через два свернули с трассы и, проехав немного по затравенелой дороге, оказались в Наташиной деревне. Небольшой, вытянувшейся вдоль узкой речки, вода в которой мутная, видимо после грозового ливня, что прошёл и здесь. Дома всё большие, с хозпостройками, правда, обветшалые, серые, не обитые вагонкой. Только веранды и туалеты, притиснувшиеся к домам-великанам, выкрашены в яркие цвета: синий и красный.

Мы остановились около одного из домов.

– Наташа, ты её видишь? – решился я наконец спросить.

– Вижу! – ответила она. – А кого?

«Муху. Большую муху. Вон она жужжит», – объяснил я мысленно. У моего друга была ручная муха. Он её берёг, в баночке выносил на улицу, когда прыскал от комаров. Проветривал и только потом приносил её обратно и выпускал. Я помню, как она сидела на подоконнике или на стекле. Когда он умер, я пришёл к его матери и попросил отдать мне муху. Она долго не могла понять, про что я говорю, а потом принесла пластиковую муху. В свою очередь я ничего не мог понять, держал это пластмассовое существо у себя на ладони, кверху лапками. А муха ко мне прилетает.

– Муху.

– Бывает, – сказала Наташа, словно всё поняла.

Я на всякий случай опустил стекло, чтоб муха скорей улетела.

Мы вылезли из машины. Я надел на плечи рюкзак Наташи. Калитка забора висела на одной резиновой петле и сложилась гармошкой.

– Так у старого хозяина было, – сказала Наташа, отодвигая в сторону калитку, и тут же перешла на английский: – This is our house. We bought it two years ago together with the land. Living in the gas chamber they call Moscow is simply impossible.

– Nice house, – ответил я. – And your English is quite good.

– MSU is the first Russian university. And the best one in the country. English and French[1]. Je suis un interprиte professionnel. J’aime bien l’espagnol, c’est tout[2]. – И она сказала что-то по-испански.

Я ответил на плохом французском, что испанского не знаю. А сам подумал про Наташу, что она Дульсинея.

– You speak remarkably well. Where did you study?

– I had a good tutor[3].

Почти по всем предметам мама моя нанимала мне репетиторов. Но любимым из них, конечно, была Диана, преподающая языки. Тогда она была моложе меня, совсем девчонка, лет восемнадцати. Но как преподавала! Мне кажется, я всё схватывал на лету, а может, просто влюбился в неё первою своей любовью. Когда она уехала, я отказался от всех остальных репетиторов. Не знаю, что она делала в нашем городке. После того как уехала, сначала писала матери письма. Устроилась в хорошей фирме. И всё время благодарила, что мы её наняли, платили деньги и поддержали.

То ли от иностранных слов, то ли от воспоминаний по лицу моему пробежала какая-то волна и тут же заболела голова. Я попросил Наташу говорить по-русски.

Весь огород был заращён старой травой, кое-где пронизанной свежей, она словно таилась под старой. На кустах, распускающих листья, висели засохшие стебли прошлогодней крапивы и хмеля. Вдоль забора тычки малины.

– Вот тут ягоды. Прямо с куста можно есть, – сказала Наташа, словно я собираюсь жить здесь до ягод. Больше она не знала, чем меня удивить. Мы подошли к дому и уже хотели войти на верандочку, как младшая из девочек крикнула:

– Доченька моя милая, что с тобой?!

Мы обернулись. Младшая девочка пыталась поднять свою куклу, которая валялась недалеко от дома и была забита во время ливня дождевыми струями в грязную жижу. Девочка запнулась и упала, став не хуже куклы. Заревела.

– Они же у нас все ноги промочили, – спохватилась Наташа и схватила её.

Я взял старшую на руки, и мы вошли на верандочку с двумя небольшими, словно сплющенными окошками, какие, бывает, показывают в давнишних фильмах. Так и кажется, что взглянет в это окошко древняя старуха и погрозит кривым пальцем.

В доме был полный беспорядок. Одна комната (большая) завалена игрушками. На столе в кухне грязная посуда и на табуретке рядышком тоже. Кухня расписана по-старинному, всякими лепестками цветов. На одном шкафчике самовар. На его носик надета большая баранка. Но самая интересная достопримечательность в большой комнате – это огромные, из толстой новоструганной доски широкие нары во всю длину. На них две неубранные постели. Свет в комнатах тусклый, сквозь двойные рамы.

– А муж-то твой где? – спросил я.

– А ты чего спрашиваешь? Жениться, что ли, хочешь? На фестиваль уехал, – ответила Наташа зло. – Поставь ты её!

Я опустил девочку на пол, хотя мне не хотелось, она обвила мою шею ручками и тепло прижалась к груди. Наташа, наверно, подумала, что я пеняю ей за беспорядок.

– Думаешь, при муже всё прибрано? Он бы контролировал? Приказывал?

Я в который раз удивился малышу, висящему в мешке. Казалось, что когда он хочет есть, то достаёт грудь матери и сосёт. На самом деле эту операцию очень ловко и незаметно проделывала Наташа. Я отвернулся, чтоб не смотреть.

Через некоторое время она сама подошла ко мне, взяла за локоть и сказала, словно и не ругалась на меня:

– Сейчас что-нибудь поесть приготовим.

Чтобы поесть, сначала пришлось прибраться и вымыть посуду: «нельзя же кушать в грязи». Заодно выставили зимние рамы. Стало намного светлее. Оказывается, Наташа не знала, что рамы можно выставлять. Она была просто счастлива, когда мы это сделали. Все вещи из второй комнаты мы сложили во встроенный в стенку-перегородку шкаф. Часть игрушек засунули под нары.

Поели сытно: суп из консервов, каша с консервами – ими был набит тяжёлый рюкзак Наташи. Потом пили чай из самовара. Правда, самовар не ставили – наливали в него кипяток из электрического чайника. Когда помыли посуду после еды, уже заметно завечерело. Наташа не отпустила меня на ночь глядя.

Утром я проснулся рано, так как привык вставать на работу. Вышел на улицу. Было прохладно, солнце только недавно стало разогреваться. Кое-где кружились комары, словно грелись. Вчера был прекрасный день. У соседнего дома усердно копалась на грядке женщина в накомарнике. Увидев меня, она подошла к забору и спросила, улыбаясь:

– Наташа-то спит? – Её улыбка сквозь ячею накомарника своеобразная.

– Спит.

– Она любит поспать. Во, приехал наконец наш молодец. А то всё говорит: «на фестивале» да «на фестивале». Ну, мы думаем – фестивалит, пьёт да гуляет. – Она поднесла одну ладонь ребром к горлу и опять вернулась на грядку. Уже оттуда добавила то ли мне, то ли сама себе:

– Обкурился, что ли?

Я постоял немного, ушёл в машину, завёл её и уехал.

Следующим пунктом назначения у меня была деревня моего сослуживца Андрюхи Опехтина – Пехти. По карте до неё было километров двести, но, как известно, карты врут. Я заблудился. Мне казалось, что въезжаю в одну и ту же деревню по несколько раз, только с разных концов. Для человека неопытного, не из этой местности, все деревни на одно лицо. Наконец я понял, что ехать надо было в объезд, а не напрямую, и решил позвонить матери. Это единственный человек, кому я могу позвонить, хотя не хотелось тревожить. Я давно научил её пользоваться интернетом и знал, что она мне поможет.

Деревня была небольшая, в несколько домов, появилась вдруг среди поля, когда я вывернул из-за поворота. Дома стояли там – кто куда поставил, заборов вокруг не было, но трава вокруг домов выкашивается ровными квадратами, которые теперь приятно зеленели и походили на заплаты на сером поле. На самих этих квадратах кое-где чёрные грядки, словно ириски акварельной краски.

Надеясь, что в деревне может быть связь, я достал телефон, но связи не было. В центре деревни стоял столб, а на нём синел телефон-автомат. Я знал, что по такому не позвонить за деньги, нужны карточки, но всё-таки направился к нему. Он стоял среди старой травы, хлама и ржавой проволоки. Трубка хоть и висела на месте, но была обрезана. Тогда я пошёл в ближайший дом. На веранде, на лавочке, босиком сидел мужик и шевелил красными пальцами ног, внимательно глядя на них.

– Здравствуйте! – сказал я громко. – Есть у кого в деревне телефоны?

– Полно, – ответил мужик. Лицо его было потное: он, видимо, недавно откуда-то пришёл. Резиновые сапоги с кинутыми поверх портянками стояли рядом.

– Стационарные? – обрадовался я и уточнил: – По проводу? – словно сомневался, что мужик знает, что такое стационарный телефон.

– Не-е, мобильные, – нехотя сказал мужик и поправил огромный охотничий нож, висевший у него на поясе, больше похожий на маленькую саблю. – Всё как у людей.

Я достал свой сотовый и повертел у него перед носом.

– А связь какая? – опять нехотя, взглянув исподлобья, спросил он.

Я назвал своего оператора.

– Эта связь есть, только она и есть. Правда, в одном месте. Это тебе к Клавке надо. Мы все к ней ходим звонить. Только у неё связь и есть. Идёшь и несёшь пирог, или яиц, или хлеба, или молока. Так не пустит. У ней прямо в доме.

– А где она живёт?

– А вон, на взгорушке, – показал он пальцем через окно на дом, стоящий на небольшом возвышении. – Только у неё и ловит. Думаем, оттого, что мужик её, когда жив был, в подпол рельсов от узкоколейки на лошади натаскал (строить чего-то хотел), вот и притягивает. Ну и на чупушке.

Ни пирогов, ни яиц у меня не было. Но, разузнав у мужика, что Клавка любит музыку, взял свой дидж и пошёл к ней.

Возвышение оказалось не такое уж маленькое. Но зачем было строить дом именно на нём, я не понимал. Никаких грядок рядом с домом не было, только у начала горки стояла старая чёрная баня да ещё какой-то сарай старше её.

Клавдия встретила меня на веранде. Ей было лет пятьдесят пять. Вылинялое платье непонятно какого цвета, поверх которого фартук. Лицо широкое, загорелое. Хорошо расчёсанные прямые волосы с сединой чуть не достают до плеч.

– Здорово, коли явился! – сказала она громко. Голос у неё был сильный, с поволокой.

– Здорово! – ответил я ей в тон.

– Ну, заходи!

В избе было как-то мокро и сыро. В большом ящике визжал поросёнок. Около кровати прямо на полу лежали матрас с одеялом.

Клавдия, видимо, заметила, на чём я остановил взгляд, и спокойно пояснила:

– Поросёнок пока маленький, боюсь, куры заклюют. Я в той избе кур держу, и поросёнка потом туда. Ещё две кошки есть. А сплю на полу, так всё кажется жарко. Так ты частушки собираешь, песни, срамные истории? Были до тебя, уж всё записали. Хочешь перескажу?

Я повертел в руках толстую тетрадь, которую она мне дала.

– А недавно была Клава в городе на празднике и конкурс выиграла, – она говорила словно и не мне, а просто говорила. Поросёнок её слушал внимательно и едва слышно похрюкивал, а может, спал. Видимо, ему нравился добрый голос хозяйки. – Кто кого перепоёт, такой конкурс. Клава вышла да и завела:

И опять «тин-тин-тин, и на полки блин». И остановить не могут. Потом уж ведущий говорит: «На, тётка, приз и иди, ты выиграла». Вон, медведь на печи лежит.

Я посмотрел. Точно, там лежал какой-то сдутый шарик, такие иногда летом продают на улицах. Палочка, за которую носят шарик, была направлена в мою сторону.

Я заинтересовался весёлой песенкой, похожей на заклинание, и попросил записать.

Клавдия с готовностью принесла ручку и листок из школьной тетради. Я подсел к столу и заметил на нём разные незнакомые мне книги, исписанные тетради.

Когда я объяснил хозяйке, что не фольклорист, а пришёл позвонить, она сразу переменилась ко мне, даже на лицо. Когда хитро улыбнулась, я заметил один серебряный зуб среди обычных.

– А чё принёс?

Я опять поддался её тону.

– Играю на музыкальном инструменте! Даю концерты! – и потихоньку погладил дидж прямо в чехле.

– Ко-онце-ерты… – мечтательно протянула Клавдия. – Звони! Вон, на табурете.

Посерёдке избы стоял ничем не примечательный табурет. Я подошёл, взглянул вверх и опешил: с потолка к табурету свисала верёвка с петлёй.

– Чего встал? Звони! Подымайся да держись рукой за петлю, чтоб не валиться. Тянись выше, лучше берёт.

Я оглянулся на поросёнка. То ли от него, то ли от его помёта пахло кислым молоком. Весь розовый, заметив мой интерес к нему, поросёнок заверещал, стал тыкать пятачком в загородку ящика.

Я поднялся, взялся рукой за петлю и набрал номер. Голос мамы меня сразу ободрил. Пока она открывала ноутбук, подключала интернет, я рассказал, что познакомился с одинокой женщиной, у которой трое детей. Мне кажется, мама этому обрадовалась и стала меньше волноваться.

Как только я закончил разговор и спрыгнул с табурета, Клавдия сказала:

– Ну, теперь играй, – и приняла позу, по её понятиям, удобную для того, чтоб слушать.

– А можно на улице? – попросил я нерешительно. – Где-нибудь на возвышении.

– А полезай на крышу!

И я сдуру полез по ветхой лесенке, которая, казалось, стояла здесь с самых тех времён, когда крышу крыли шифером, и уже вросла в землю. Забравшись на самый верх, сел рядом с трубой и расчехлил мой дидж. У меня, конечно, страсть ползать на верха, так что было хорошо. Я играл, пристроив дидж на трубу. Клавдия, чуть отойдя от дома, слушала минуты три, скрестив руки на груди. Потом быстро ушла, и её не стало видно за краем крыши. Уже через минуту она вернулась в белом платье и с цветком в волосах. Это произошло так быстро, что казалось волшебством. В руках Клавдия держала баян. Она стала играть и петь, но я не слышал что. Когда я разойдусь, то ничего не вижу и не слышу. Наконец оторвал губы и закончил. Клавдия вовсю пела частушки, покачивая головой. Играть я больше не мог, стал колотить ногами по крыше в такт частушкам, потом дунул в трубу, а она дунула мне в ответ тёплой сажей. Шифер тоже был тёплым и кое-где поросший мхом.

– А муж у тебя есть?! – крикнул я громко.

– А что, жениться хочешь?! – Видимо, Клавдию обидело то, что я её прервал. Но ведь до этого она мешала мне своим баяном, и мне казалось, что я имею на это полное право.

– А ты что, Наташку знаешь? – спросила она. – Давеча по телефону говорил.

– А ты тоже её знаешь?

– Да приходит ко мне. Здесь недалеко живёт, если полем.

Эта новость огорчила меня: значит, я никуда не уехал, а встретиться ещё раз с Наташей мне совсем не хотелось. Я встал рядом с трубой, держа дидж перед собой. Со стороны, наверно, походил на часового.

Вдруг крыша подо мной провалилась, и я полетел вниз. Всё-таки успел ухватиться за конёк, но, обернувшись назад, на сыплющую матюгами Клавдию, отпустил руки. На чердаке пыльно, грязно и всё в сухих кошачьих какашках, словно утепляли именно ими. (Я вспомнил, что у Клавдии две кошки.)

Выход был только один – небольшое окошко на чердак второй избы. Я схватил дидж среди обломков шифера, чехол от него был на плече, и пролез в окошко. По крыше сыпалась ругань Клавдии. Во фронтоне щелями светилась дверь на улицу. Я толкнулся, но она оказалась закрытой, и уж слышал, как там внизу ходит Клавдия. Что было делать? В углу лежало сено. Рядом с ним нашёлся небольшой квадратный люк вниз, я открыл крышку и, повиснув на руках, – прыгнул туда. Куры взорвались как сумасшедшие, стали метаться в разные стороны. Одна, теряя пух, угодила в люк над моей головой. При падении дидж мой треснул, сам я весь уделался в помёте.

Из этого курятника вели две двери: одна – в чистую избу, где визжал поросёнок, вторая – видимо, на улицу. Её охранял вдруг осмелевший петух, он уже собирался клюнуть меня, готовясь к прыжку. Дверь из чистой избы распахнулась, визг поросёнка стал намного слышнее, в проёме стояла Клавдия. На голове её наскоро была повязана косынка, больше похожая на пиратскую. Бояться петуха было несерьёзно, от моей решительности он отскочил в сторону – и не знаю, клюнул или нет сзади. Дверь через небольшую сарайку вывела на веранду. Но Клавдия успела вперёд меня. Она стояла у выхода на улицу. Мы оба тяжело дышали.

– Да ладно, всё, – сказала миролюбиво. – Весь вон в навозе. Сымай, так я постираю.

Виноватясь за крышу, я стянул послушно и джинсы, и рубаху, и футболку, оставшись в одних трусах. Подумал и надел обратно кроссовки, чтоб не казаться совсем голым. От нечего делать засунул дидж в чехол. Туда же телефон и письмо с песенкой, перечитав её ещё раз. Сидел на ступеньках и молчал. Она тоже молча булькала мои вещи в бочке, наполненной, наверно, недавним ливнем.

Когда всё было повешено на верёвку, она обтёрла руки об фартук и пошла ко мне. Я поднялся и стал пятиться. Она закрыла дверь веранды на какую-то железную штуку. Я уже был готов оказаться снова в хлеву, когда Клавдия быстро вошла в чистую избу. Поросёнок завизжал так громко, словно на него наступили. Клавдия вернулась с ухватом:

– Ну, теперь-то, парень, всё.

Как я оказался на улице, я не помнил. Пришлось выпрыгнуть прямо в окошко веранды. На счастье, оно было обтянуто простой тепличной плёнкой вместо стекла.

Кровожадная тётка долго дёргала дверь и не могла выбраться с веранды. Когда ей это удалось, было уже поздно – я бежал далеко, не чуя ног. Услышал вслед:

– Сани лёгки разлетелись, разбежался вороной! Кто крышу чинить будет?!

Я оглянулся. У Клавдии на белом платье видны были пятна от ухвата. Пролом в крыше зиял огромный. Казалось, что это рот чудовища, которое хочет проглотить всё и всяк.

Около моей машины стоял тот самый мужик с большим ножом и ещё две женщины в лёгких платьях и широкополых шляпах. Мне почему-то подумалось, что они меня схватят и Клавдия догонит. Сердце моё обмерло, и я поневоле перешёл на шаг. Наверно, вид мой поразил собравшихся. Одна из женщин отступила назад и чуть не упала:

– О господи!

Когда я уже садился в машину, мужик сказал мне:

– Клавка уже пять раз на «Минуту славы» ездила. Денег издержала! Но всё равно своего добьётся. Покорит… – Что покорит, я так и не узнал. Слово будто застряло у мужика в горле. Его затрясло. И я заметил, что лет ему не меньше шестидесяти, а то и семидесяти.

Я завёл машину, поехал и уж больше не оглядывался. Из неправильно повёрнутого зеркала заднего вида на меня глядела чумазая рожа в саже. Руки слегка дрожали. Это ещё из детства, от сильных переживаний. Мама рассказывала, что меня всегда трясло, если происходило что-то неожиданное. Всем телом чувствовал грязь, которая на мне.

Вскоре выехал к небольшому озерку, с которого спугнул уток. Не задумываясь я полез в воду мыться, хотя она была очень холодная. Одевшись во всё чистое, сел в машину и включил печку. Меня разморило.

Дидж треснул, и его, видимо, придётся выкидывать. Вместе с чехлом, который так провонял куриным помётом, что его, наверно, никогда не отстираешь. Вдали, то ли на берегу озера, то ли уже за ним, терялось в кустах несколько домов. И всё казалось, что дома эти уходят и пропадают за горизонтом. Я врубил скорость и поехал. Дрожь ещё не унялась. Всё, на что меня хватило, это выскочить из этих диких мест на трассу, проехать километров десять и свернуть по узкой дорожке в лес. Я остановился на небольшой полянке. Перелез на заднее сиденье и уснул. Сквозь сон чувствовал запах остывающей машины, слышал, как что-то пощёлкивает в моторе. И мне казалось, что сам я машина, робот.

Проснулся часа в четыре утра, от холода. Спросонья прямо через заднее сиденье полез за спальником, достал его, полностью расстегнул, превратив в одеяло. И только тут заметил, как хорошо на улице. Стёкла запотели, а по поляне густой туман. Накинув на плечи одеяло, я выбрался из машины. Тишина нечеловеческая. Свежесть, влага. Лучи красного солнца выглядывают из-за леса и напоминают струны. Поют птицы, они только-только начинают, словно появляются, разбуженные мной. Откуда-то поднялись то ли журавли, то ли лебеди (я всегда их путаю). И крича они пронеслись прямо над машиной. Я поднялся на верхний багажник, сел и стал слушать. Птицы разошлись, радовало, что моя машина казалась им частью полянки. Солнце всходило, туман пропадал. Мне казалось, что он крутясь ползёт мне под полу одеяла и тает там, согретый человеческим теплом. Играть я не мог, мне было страшно спугнуть мгновение. Казалось, что дидж не сыграет этого. Похоже, то, что я видел, появилось ещё до того, как дидж изобрели.

Следующим пунктом назначения была деревня, в которой жил мой сослуживец Андрюша Опехтин. Мы были с ним из одной области и сразу сдружились. Плотный, немного неуклюжий, он всегда говорил: «Если вернёмся, то уж будем такими корешками – водой не разольёшь». А вот ни разу после службы не виделись. Его демобилизовали чуть раньше, а потом и меня. Наши матери какое-то время ещё переписывались, и я знал, что Андрюша женился.

Дом Пехти нашёл легко. Спросил мужиков, коривших лес, знают ли они его. «А какого тебе Пехтю – молодого или старика?» Я сказал, что молодого. Они указали на дальний дом на склоне к ручью. Запах свежеокорённых еловых брёвен, их нагая белизна без шкуры навсегда связалась для меня со встречей с Пехтей.

Когда я подъехал, он сидел на крылечке дома и курил. Пехтя не обратил внимания на машину. Не поднял он головы, когда я специально громко хлопнул дверкой. Дом рублен из толстого лафета, который уже посерел, стоило обить вагонкой. Крылечко самое обычное, в три ступеньки и безо всякой крыши. Такое, наверно, зимой заносит снегом, и приходится его отрывать.

– Пехтя! – крикнул я через забор. – Пехтя!

Он всё сидел, опустив свою лохматую голову. Мне вспомнилось, что у него была тяжёлая контузия, когда меня ранило осколком, и он плохо слышал:

– Пехтя Гной!

Он встрепенулся и посмотрел в мою сторону. Прозвище Гной получил Андрюша ещё в Чечне. У него вдруг по всему телу пошли волдыри, которые он то и дело ковырял иголкой. Его даже хотели перевести обратно, но потом демобилизовали по контузии. Меня тогда ранило. Но после госпиталя я остался, сам не поехал. Правда, вскоре пришлось лететь вслед за Гноем, ещё и с дополнительной дырой в голове.

– Толян, – сказал Пехтя. Глаза его засияли. – Толян.

Он пошёл в мою сторону, отворил калитку, мы обнялись. Долго стояли так. Не знаю про Пехтю, а я плакал и не хотел отпускать его, чтобы он не заметил слёз.

Мужики, что корили лес, завели пилу, и мы отошли друг от друга, видимо, стыдясь своих объятий. Отошли подальше, чтобы не обняться снова.

– Твоя? – кивнул он на машину.

– Ага, дядька отдал.

– Ну понятно. Пойдём в дом.

Пехтя чуть располнел, лицо стало круглое, красное. Но весь он был каким-то упругим, как мячик. И ступал упруго.

– Женат? – спросил я, так как знал о нём только это.

– Женат! Двое детей! Дом сам построил!

– Молодец!

– Заходи! – рявкнул он, поднявшись на ступеньки крыльца.

На пороге нас встретила полная женщина в халате и с невыразительным лицом:

– Ты чего орёшь?

– А что мне, на цыпочках по своему дому ходить?! Пошли на кухню. – Он схватил меня за руку, словно боялся, что я уйду, и прямо в обуви провёл меня мимо женщины.

Где-то в доме заплакал ребёнок. Несмотря ни на что, я не мог думать, что Пехтя в чём-то не прав. Он достал из навесного шкафика початую бутылку водки и радостно поставил на стол.

– Я помню, что тебе пить нельзя. А я выпью! Помню, что тебе пить нельзя, голова проломлена. – Он говорил громко, потому что плохо слышал.

Я пожал плечами: ну, нельзя так нельзя. Среди обычных кухонных шкафчиков, рядом с мойкой стояла стиральная машина-автомат. Над ней висел огромный бак для горячей воды с электронагревом. Рядом с машинкой плетённая из лозы корзина описанного детского белья.

– А ты знаешь, Лысый волосы отрастил и бороду. Недавно мне звонил, хвастался. Ты представляешь Лысого с бородой?! А ведь у него не росла, не брился.

– И у меня не росла и не растёт.

Улыбнувшийся Пехтя обнял меня, не вставая со стула.

– А ведь у Лысого все документы потеряли. Он ничего не получает.

– Как?

– Да так! Прошляпил кто-то. Он в военкомат обращался, запрос делал – бесполезно. Там же всё перемешалось. Советовали съездить, всё на месте узнать. Да туда одна дорога во сколько обойдётся? Он, правда, хотел поехать. Меня взять да тебя. Да ты тогда по больницам валялся. В дурке? Сколько лет ты лечился, четыре? Не помню, мать говорила.

– До сих пор лечусь, – ответил я резко, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Ну ты представляешь Лысого с бородой… Жалко, интернета нет, а то бы посмотрели в «Контакте». А тебя почему в «Контакте» нет? Переписывался бы со всеми.

– А с кем?

Он кивнул мне, улыбаясь: видимо, опять не расслышал. Налил и выпил не закусывая по своей привычке.

Мы долго болтали, каждый вспоминал свои школьные годы. Пехтя рассказывал про женитьбу, про нынешнюю жизнь. Наконец бутылка кончилась. Когда Пехтя ставил её на пол, он заметил жену. Она стояла в дверях с ребёнком на руках и смотрела на нас. Пехтя резко встал из-за стола и одёрнул свою камуфлированную курточку.

– А не пойти ли нам на рыбалку? Я давно на рыбалке не был. Приготовь нам! – обратился он к жене.

– Ты его покормил?

Пехтя немного смутился и тяжело засопел. Наконец спросил у меня:

– Жрать хочешь? – Не дожидаясь ответа, он пошёл с кухни, уже через плечо крикнул: – Дай ему!

Я ничего не ответил, и что можно было ответить.

Жена прямо с ребёнком разогревала на газовой плите и одновременно укладывала в пакет необходимое для рыбалки. Она своей кротостью напомнила мне Бэлу Печорина.

В окно было видно, как по двору бегает Пехтя, слишком энергично размахивая руками. Он выкатил из маленького дощатого гаражика ижак с коляской. Похоже, мотоцикл был собран из двух или даже трёх разного цвета. Пехтя кинул в его люльку большой рюкзак, присел на сиденье и закурил. В мотоциклетном зеркале играло солнце, словно кто подмигивал мне весёлым глазом.

Из вежливости, чтоб не обидеть хозяйку, я слегка поклевал вермишель с котлетами и вышел на улицу. Пакет с едой был тяжёлый. Пехтя, как только увидел меня, не туша откинул сигарету и стал топать ногой по топалке. Он был в броднях, собранных около колен. Бродни от резких движений колебались, мотоцикл весь трясся, но двигатель не схватывал. Наконец раздался треск. Я сел сзади, приткнувшись к широкой спине Андрюши, пахнущей чем-то лесным. Потом оглянулся. Мне показалось, что в окно на нас глядит не только жена, но и ребёнок.

Пехтя вставил скорость, и мы поехали. Ворота забора уже были открыты: одна створка внутрь и не до конца, а вторая прямо на дорогу.

Перескочили ручей по узкому мостику, выехали на противоположный берег. Здесь проходила грунтовая дорога. Мы помчались по ней. Ветер бил в лицо, мотоцикл трясло на неровностях, коляску подкидывало. Видно было далеко, солнце заходило за лес, и я что-то закричал от радости.

Мы проехали поля, потом сосновый бор, потом весёлый березняк. Дорога становилась всё хуже и хуже, вдруг она выровнялась, и мы выскочили на чистое место. Впереди виднелась широкая вода. Пехтя обернулся ко мне и крикнул:

– Что, с лёту туда?

– Давай, – ответил я.

Встречный ветер ворвался в открытый рот и, кажется, достиг горла.

Пехтя прибавил газу, и мы разлетелись, приближаясь к воде. Но в последний момент он затормозил, резко повернув мотоцикл в сторону. Мы остановились на берегу, который был здесь обрывом метра полтора. По его голому глиняному боку бегали солнечные отсветы лёгких волн. С воды сорвались утки и как сумасшедшие закрякали. Дёрн перед крутым берегом был весь изрыт колёсами.

– Давно уже хочу, да железного друга жалко, – похлопал Пехтя по боку мотоцикла. – На Озёрки пойдём, – сказал, словно Озёрки самое лучшее место на земле.

Он засунул в свой огромный рюкзак пакет с едой и взвалил его на одно плечо, мне ничего не дал понести. Только тут я вспомнил, что совсем не приготовился: так и остался в одежде, в которой приехал, и в кроссовках. Даже дидж не взял. Уже темнело. Появлялся туман. Мы шли по болоту или сырому месту, кишевшему горланившими квакушками. Дорога была устлана где брёвнами, где горбылём, густо посыпана гниющим опилком. Там, где горбыль под ногами хлюпал, пахло потревоженным торфом. То и дело впереди нас бежала смешная птица с длинным носом. Я думал, что это одна и та же, но Пехтя сказал, что разные. Когда я спросил, как её зовут, он ответил:

– Кулик, их ести можно.

Часа через два мы пришли. Я сильно устал, видимо с непривычки, и признался в этом. Уже совсем потемнело, как может темнеть весной. Пехтя всё стоял с рюкзаком на плече и осматривал полянку, на которой мы оказались, словно видел её впервые. Где-то в Озёрках – маленьких озёрах, соединённых между собой чуть ли не сообщающимися подземными протоками, гуляла рыба. Казалось, там что-то кишит. Может, туман, цепляющийся за прошлогоднюю прибрежную траву и ветки. Где-то совсем рядом громко прокричал коростель. Я не знал, что это коростель, но где-то читал про него и догадался.

Наконец Пехтя пошёл. Звуки от его сложенных ниже колена, хлопающих друг о друга бродней показались слишком громкими. Тут он, видимо, вспомнил обо мне, оглянулся и, вытирая пот с лица, сказал:

– Сетки тогда не будем ставить, пошли к шалашику.

Шалашиком оказалась ржавая кабина от какой-то грузовой машины. В темноте в этой глуши она казалась чем-то с другой планеты. Капот раскурочен, а в самой кабине настланы нары из досок.

Пехтя пошёл за дровами, а я залез внутрь шалашика, снял кроссовки и отжал носки. Вскоре в капоте запылал огонь. Стало теплее и веселее, а вокруг потемнело. Иногда искры залетали в кабину. Коростель всё кричал, и костёр вздрагивал от его крика. Из-за треска костра не слышно было кишения на Озёрках, и это радовало. Приятно пахло дымом, только нельзя понять, где туман, а где дым. Мы легли рядышком, я ближе к костру. Грело хорошо, и только до голых моих ног не доставало тепло.

– А ты, Толян, вовремя приехал, ведь я сегодня повеситься хотел.

– Ты что, дурак?

– Баба у меня вот эта, которую ты видел, та самая, что с армии ждала. Люблю её сильно, женился. А детей всё нет и нет, нет и нет. Я на что только не думал. Потом, когда обустроились, дом свой, они вдруг и родились. Сначала один, а потом другой. Так где же она раньше-то была, где? Что делала? Говорят: если баба от мужика рожает – значит, любит, а не рожает – значит, не любит. Нет, дети от меня, и похожи. Но те-то где, те? Что она делала? – Он помолчал. – А сегодня с бабой не ругались, ни ночью, ни днём. Рассвет красивый-прекрасивый. День хороший, ласковый. Вот, думаю, повешусь в такой день, чтоб запомнить. Нет больше мочи жить. Спасибо, что приехал.

– Ты дурак, Гной. И жена у тебя есть, и дети, и дом. Невмоготу ему. Живи. – Я лежал к костру правым боком. Бок нагрело сильно. Я встал и перелёг в другую сторону, чтобы греть левый бок. – Валетом перелягу.

– Что, брезгуешь? Перелёг?..

– Квадратный дурак ты, Гной. Брезговал бы – к твоим лопушистым сапогам не повернулся бы. – Он почему-то спал прямо в броднях.

– Сам знаю, что дурак.

Мы долго молчали. Было, конечно, нехорошо, что крыша закрывала небо и на него нельзя глядеть. На крыше играли блики и тени от костра. Наконец, когда мой бок накалился, я сел в том месте, где должен быть руль. Ногам стало теплее. Пехтя словно ждал этого и тоже сел. Только когда сядешь, по-настоящему чувствуется дрёма и понимаешь, как хочется спать. Костёр спокойно горел в капоте, особенно жарким было квадратное бревно. Огонь – он и есть огонь. Шалаш напоминает чем-то палатку. Но вспоминать не хотелось. Да я ничего и не забыл. А вспоминать – только врать да портить.

– Пехтя?

– Чего? – ответил он не сразу.

– Пехтя, у тебя фотографии Лысого, Пехти – тебя, меня есть? Я ведь скоропостижно уехал, ничего не осталось.

Он понял, про какие фотографии я говорю.

– Есть, только общая.

– Как это общая?

– Ну, общая, все там.

– Все? – У меня спина похолодела.

– Все. К рыбалке готовился, с собой взял.

– Давай.

Пехтя достал из-за пазухи небольшую фотографию, на которой мелкие люди в три ряда. Я взял и стал засовывать во внутренний карман. Вдруг спохватился и посмотрел на Пехтю.

– Бери-бери, – сказал тот, – у меня ещё есть. Специально взял для тебя… – он хотел что-то ещё говорить, но я прервал.

– А ведь мне, Андрюша, уже за тридцать, а всё кажется, что двадцать, что пацан.

Пехтя ничего не ответил. Может быть, он обиделся, что я не стал рассматривать фотографию, разговаривать с ним. Да даже не поблагодарил, не сказал спасибо.

Рыба на озере уже не плескалась: видимо, спала. Мы посидели минут пятнадцать, пока костёр осядет, и тоже легли. Я примостился на место Пехти, а он на моё. Теперь мне стало намного легче, и вскоре заснул. Мы ехали с Пехтей на мотоцикле. На летающем мотоцикле. Когда летаешь – растёшь. Одно огорчило меня, что с нами нет Лысого, который был где-то рядом в тумане с такой длинной бородой, что её приходилось затыкать за пояс. И вот мы уже едем по этой бороде, как по дороге, и всё не можем доехать до головы.

Разбудила меня девчонка. Она наклонилась над моей головой и шептала: «Братик, братик, братик».

Я вскочил, её волосы скользнули мне по лицу. Она отпрянула:

– Не тот, не тот!

Недалеко от нашей стояла настоящая машина, легковая, с горящими фарами. От неё к нам шёл высокий, широкий в плечах, да и весь какой-то широкий, словно квадратный, мужик в пиджаке. Около машины, оперевшись о неё, стояла ещё одна девчонка, белокурая.

Пехтя тоже поднялся и прихрамывая, так как отлежал ногу, пошёл навстречу мужику. Девчонка, которую я напугал, опомнилась и с лёту, подогнув ноги назад, повисла на Пехтиной шее:

– Братик, привет!

Он так и подошёл к мужику вместе с ней.

– Здорово, Руслан! Как ты доехал-то?

– Да вот, доехал, кое-как прополз. – Он достал из кармана пиджака руку и поздоровался. – Через хутор. Не знаю, как ещё обратно. – Улыбнулся. От Руслана пахло силой и, кажется, можно было спички зажигать. А наш костёр подёрнулся пеленой, красные угли чуть дрожали под ней.

– По делу?

Руслан ничего не ответил.

– А мы тут с Толяном на рыбалке, – радовался чему-то Пехтя, словно часть энергии через рукопожатие перешла к нему. – Служили вместе.

– Служили вместе, – оживился Руслан и обернулся к машине, – Аня, разбуди его.

Белокурая послушалась. Скоро с заднего сиденья появился высокий парень в форме и берете. На груди значки. Приехавшие подошли и поздоровались со мной прямо в шалашике. Парень представился Валентином. Пехтя обнял его, и я немного приревновал. Как можно обнимать кого-то так же дружески, как меня?.. Они пошли в лес за дровами. Чтобы что-то сказать, я окликнул Пехтю и спросил: «А что это за сестра?»

Он вернулся и шепнул на ухо:

– Да какая она сестра? Пятая вода на киселе. Если хочешь, можешь с ней. Видишь: ей и хочется, и колется, и мама не пускает.

От этих слов мне стало неприятно, словно меня предали.

Разжигать костёр в капоте больше не стали – жарко. А моя кроссовка, которая сушилась у огня, упала на угли и так оплавилась, что носить нельзя, разве только привязать подошву к ноге верёвкой.

Для нового костра Пехтя с Валентином, кроме обычных дров, притащили два деревянных креста. Ножки у них изгнившие, некрашеные, а сами ещё ничего. У одного видны саморезы – там, где была фотография.

– Тут раньше, Толян, деревня была – Хутор, – пояснил Пехтя, ломая об колено мелкие ветки и подкидывая в огонь. – Так это старые кресты. Наоборот, надо жечь! – Это он уже девчонкам сказал, строго, и засмеялся. – Памятники – оно надёжнее, чтоб не думалось.

– А самого Хутора почему не стало? – спросил Руслан, глядя на кресты. Он всё так и стоял как истукан, руки в карманах. И казалось, сможет стоять бесконечно.

– Ну почему? Нельзя стало жить, дед говорил. Запретили. Переехали. Кладбище ещё монастырское. Хотя я-то не знаю. Пустынь какая-то. – Пехтя ухмыльнулся так, словно соврал. – А что, разве нам уху сварить? Тогда надо сети ставить, – сказал он, чтобы перейти к более важным, по его мнению, вещам.

– У нас рыба есть, – спокойно ответил Руслан, не вынимая рук из карманов. – Валентин, девочки.

Валентин пошёл к машине, долго там недовольно возился, потом врубил музыку. (Я заметил, как Руслан поджал губы, но даже не оглянулся.) Вскоре Валентин вернулся с пакетами и ведром. Вывалил рыбу на пакет. Три рыбины, ещё живые и хищные. В отсветах огня они были страшны. Огонь играл на зрачках Валентина. Ведро с водой поставили на огонь. Девчонки, присев на корточки, чистили картошку. В темноте, без кожуры, белая, она была красивой и пахла крахмалом. Пехтя вызвался потрошить рыбу. Он крепко прижимал рыбину к доске и сдирал чешую, а она била хвостом по ножу. Это уже было чересчур: громкая музыка, издевательство над рыбой, горящие кресты – какой-то сатанизм. Подошёл к Валентину:

– Выключи музыку.

Он сначала не понял.

– Выключи музыку.

– Мне нравится. – До этого он сутулился, а тут встал прямо.

Я подождал немного.

– Ты давно пришёл?

– Пять дней назад.

– А что, всю жизнь теперь в форме будешь ходить? Всю жизнь?! Да?! Да?! – Я толкнул его в грудь, и мы сцепились, покатились по земле. Пехтя ловко подскочил и разнял нас, схватив за одежду на спине. Руки его воняли свежей рыбой. Ещё по армии я знал небывалую силу Пехти. Валентин задыхался от надавившего на горло воротника, я просто висел в воздухе, как щенок.

– Всё! Всё! Всё! – кричал я в истерике. И Пехтя поставил меня на землю. Валентин сходил в машину и принёс двуствольное ружьё. От нечего делать он несколько раз выстрелил с одного края по костру, который, получив дробовой заряд, взметал кверху огромный столб искр. Девчонки каждый раз вздрагивали. Мне стало плохо, и я потихоньку ушёл в лес. Прямо в одной кроссовке. Босой ноге было холодно и непривычно. Вдруг вспомнил, что могу наткнуться на старое кладбище. Мне стало от этого ещё хуже, чем было. Я сел на землю. По костру стреляли ещё несколько раз. Издали взметавшееся пламя было красивее, чем вблизи. Вдруг что-то зашипело, и костра не стало видно вовсе. Послышалась громкая ругань Пехти и ещё кого-то, восклицания девчонок. Так бывает, когда на вечеринке вдруг вырубается и свет, и музыка, или в кинотеатре, когда прервётся фильм.

Я закрыл глаза, а когда открыл снова, костёр горел как ни в чём не бывало. Оказалось – пролилось ведро с водой для ухи.

Нашёл меня Пехтя.

– Вот он, наш горячий парень! – услышал я сквозь дрёму.

Он взвалил меня на плечо, отнёс к костру и положил в шалашик. Но мне почему-то стыдно было лежать, я поднялся и сел. А может, только подумал об этом.

Наверно, и в деревню меня унёс Пехтя. Иначе как бы я оказался на крыльце его дома. Рядом на земле валялся огромный рюкзак. Мотоцикл стоял около гаража. Из трубы бани поднимались клубы дыма. Вдруг из бани выскочил Пехтя и мимо меня босиком пробежал в дом. Он, видимо, не заметил, что я проснулся.

Я решил уехать, встал и пошёл к машине. Но потом всё-таки надумал проститься. Пехтя глядел в одно из окон и звал меня. Я побежал к нему. Это оказался не Пехтя, а географический глобус с надетой на него шерстяной шапкой.

Если вы увидите, что встречная машина ведёт себя как-то странно: её носит по дороге туда-сюда, – это значит, что сидящего в ней человека только что предал лучший друг, а потом спас.

Случайно проведя рукой по груди, я обнаружил на левой её части двух маленьких клещей, которые только-только успели впиться. Знакомый с этими зверями ещё по армейке, я их легко вытащил с помощью перекрученной нити. Этому способу научил меня Пехтя. Я ехал к Лысому. Пехте я соврал, что меня нет в интернете. Меня нет «Вконтакте», но не в «Фейсбуке». Правда, и здесь я ни с кем не переписываюсь. Такой соглядатай. Наверно, никто и не догадывается, что я там есть. Но недавно пришлось выйти из засады. Через жену Лысого (на фотографии – стройную, красивую женщину) я узнал их точный адрес.

В обед у меня закололо в паху. Там оказался ещё один клещ, который уже напился крови. Его я не видел, самому с ним мне было не справиться.

Зная всю опасность, которая мне угрожает, при первой возможности я свернул в большую деревню, прокатился по ней туда-обратно на большой скорости, пугая местных. Остановился около черноволосой девочки лет двенадцати, такой налитой, пухлой. Опустил стекло и спросил:

– Где у вас медпункт?

– Вон, – показала она рукой, приоткрыв рот, – напротив храма.

Храмом оказался обычный белый кирпичный вытянутый дом с двускатной крышей. Медпункт – это вообще деревянный домик. На крыльце медпункта я нашёл объявление: «Ушла в огород». Из этого стало понятно, что фельдшер женщина. Я вернулся к машине. Боль в паху усилилась. По дороге шёл высокий мужик лет пятидесяти. Его пошатывало.

– Слушай, где у вашего фельдшера огород?

– А у дома.

– А где дом?

– А у огорода.

– Ну и где огород и дом?

– А всё в одном месте. – И мужик пошёл дальше, довольный, что нагрубил мне.

Я хотел остановить его и чем-нибудь заинтересовать. Но из-за _{забора соседнего дома} появился седой старик в майке и подтяжках поверх неё.

– Чего этот у тебя просил? На водку? – сказал он грубо. – Ты ему не давай, не отдаст никогда. Пришёл раз ко мне: «Выпить есть?» – «А отработаешь?» – «Отработаю». Ну, я ему дал. В другой раз пришёл опять выпить. «Ты ещё за прошлый раз не отработал». – Дал ему колун в руки: коли дрова. А здоровья у него много. Расколол, приходит. Я забрал колун да и говорю: «Захочешь выпить, ещё приходи». Больше после того не бывал.

Я вежливо выслушал ещё кой-какие его замечания и спросил про дом фельдшера.

– В начале деревни, третий дом от начала по правую руку. Ты ему денег не давай и вообще не связывайся. Сторонись его. – Старик, наверно, плохо видел и спутал меня с кем-то местным или часто здесь бывающим.

Я доехал до конца деревни, развернулся и остановился около третьего дома. Дорога здесь шла выше строений, которые спускались к ручью. Поэтому весь огород с ровными, длинными грядками был как на ладони. На нём в самом деле копалась какая-то молодая женщина в больших резиновых перчатках. Мне не поверилось, что это фельдшерица. Увидев меня, она побежала к калитке, топая высокими резиновыми сапогами. Вслед за ней бежала большая белая собака, которой я сначала не заметил.

– Чего случилось?!

– Фельдшера надо, – ответил я сухо.

– Так чего случилось-то?

– Нужен фельдшер.

– Ладно, сейчас. – Она убежала в дом и вернулась уже в лёгких тапочках и летнем платье вместо халата. На плече висела большая дорожная сумка. Всё-таки она была фельдшером. Круглолицая, русоволосая. С толстой заплетённой косой и красивыми ногами. Она села на заднее сиденье.

– Ну, куда едем? – спросила, ища что-то в сумке.

Я не ответил сразу, и ей это не понравилось:

– Куда едем, говорю?

– В медпункт.

– В медпункт? – удивилась она. – Ну, поехали.

Я ехал потихоньку, всё ещё думая, рассказывать ей или нет. Вслед за машиной бежала лохматая собака. Прохожие смотрели на нас с удивлением, словно что-то случилось.

Первым делом фельдшерица добежала до крыльца медпункта и, сняв объявление, крикнула оттуда:

– Где больной?!

Я не стал ей кричать в ответ, подошёл и тихо сказал:

– Я больной.

– Ты больной? – опять громко удивилась она. – А что случилось?

Я оглянулся на забор, из-за которого до этого выглядывал старик, и показал на дверь.

– А? – сказала она, словно всё поняла, и стала открывать большой ржавый замок. Собака сидела на крыльце и смотрела на меня. За первой тяжёлой дверью была ещё одна и ещё один навесной замок. Она провела меня вовнутрь. Через двойные рамы шёл какой-то особенный свет, освещая старое здание, словно это картина и мы внутри неё.

– Ну так чего? – Ей явно было любопытно.

– Ко мне клещ присосался.

– Клещ? – Она сразу стала серьёзной. – Куда?

Я сказал куда.

– Ну, пошли, – и повела меня в другую комнату, на двери которой было написано: «Акушерское отделение».

– Не обращай внимания, – сказала она, увидев, что я прочёл. – Акушерского отделения давно уже нет, а койка одна.

Я улёгся на эту койку и заметил, что руки фельдшерицы, хотя и помыты под звякающим рукомойником, пахнут внутренностью резиновых перчаток. Она вытащила клеща пинцетом и обработала ранку. Я оделся, краснея и обливаясь потом.

– Теперь температуру надо мерить каждый день, – сказала, садясь за стол.

Записала все мои данные в тетрадь. А я всё сидел на койке.

– Теперь у меня паралич может быть? – спросил зачем-то.

– Какой паралич?

– Ну, паралич. От укуса. – У нас в городе, где многие мужики работают на лесозаготовках, часто можно было услышать, как действует энцефалит.

– Чего паралич?

– От укуса.

Вдруг она расхохоталась, отвернулась от меня и спросила:

– А что, проверить, что ли, хочешь?

Бесцеремонность её вопроса так поразила, что я не сразу встал с кушетки. А она всё хохотала. Я выскочил на улицу, ветер приятно обдул пот на лице. Собака, сидевшая на крыльце, тявкнула раза три, как механическая. Старик опять выглянул из-за забора:

– Увезут девку, за косу да в город и утянут.

Благодаря этой выходке фельдшерицы я остался без градусника. Пришлось мне заезжать в соседний городок, петлять по улицам в поисках аптеки, тратить время. Вообще, я всегда встречаю на своём пути женщин (начиная с многочисленного медперсонала) и чем-то задеваю их, выбиваю из колеи, а они на мне ставят своё клеймо, чтоб я не забыл, чтоб мог отыскать их. Но где бы найти тихую, спокойную? Таких не бывает. Неужто во всей стране нет пары женщин? Или одной?

На следующий день я порадовался, что проснулся нормальным. Измерил температуру утром, несколько раз днём.

На фотографии Лысый отвернулся, и его почти не было видно. А так хотелось увидеть, обнять. Это желание, нервы, настоящая трясучка от них долго не давали найти дом по адресу на маленькой бумажке. Город, в котором жил Лысый, небольшой, ещё меньше моего. И почему-то нет номеров некоторых домов. Как-то всё перепутано, словно специально законспирировано, чтоб враги не догадались. Просто в городе стали строиться новые дома, но они не вписывались в нумерацию и оказывались в самых неожиданных местах. «Номера погуливают». Это всё рассказал словоохотливый мужик, объяснил, как поступать, как искать. Он ещё долго бы болтал, но я сел в машину и смотался. Не знаю, кому он выложил свой нерастраченный словарный запас.

Я зашёл в магазин, купил тортик, винограду и зачем-то мягкую маленькую игрушку, какую-то зверушку. Я засунул её в задний карман джинсов.

Лысый жил в пятиэтажке. За ней, похоже, располагалась котельная, так как были видны две торчащие трубы. От этого дом походил на огромный многопалубный пароход.

Лысого дома не оказалось. Когда я нажал кнопку звонка, открыла его жена. На фотографии в «Фейсбуке» она выглядела намного моложе, словно я в дороге уже десять лет. В длинном платье, с белыми волосами, со свисающей чёлкой, чуть сутулится и по квартире ходит на каблуках: цок-цок, цок-цок.

– А Алёши нет, он в командировке.

Я уже собрался уйти, как она вдруг вскрикнула громко:

– Толя, это же вы! Я вас узнала. И Алёша про вас рассказывал. Проходите-проходите, – она буквально схватила меня за руку. – Вы, Толя, не представляете, как вы хорошо сделали, что зашли.

Жена представилась Гулей, отобрала тортик и виноград и повела мыть руки. Чтобы дойти до ванны, пришлось пройти через дверь из первой прихожей во вторую, поменьше. В ванной комнате всё старое, местами заржавленное, словно установлена сантехника и раковины ещё со времён постройки дома. А так всё чистенько, аккуратно, зубная щётка, зубная паста, шампуни, женский пушистый халатик, полотенце на сушилке. Мне Гуля выдала специальное – для гостей.

Когда я вышел из ванной, хозяйки не было. Куда идти, было неизвестно: слева две двери, прямо две и справа одна. Оставалось ждать. Пахло какой-то старостью и нежилым, по стенам висели огромные иконы, которые обычно бывают в храмах.

Наконец Гуля появилась в одну из дверей:

– Ну что, небольшая экскурсия по квартире. Я вижу, вы заметили, что она довольно большая. Эта квартира досталась мне от отца, а отцу от деда, который был, как бы это сказать, большим политическим деятелем, ну, конечно, местного значения. Пойдёмте. Здесь у нас кухня.

На большой кухне мне стало комфортнее. Тут всё новенькое и современное. Есть микроволновка, хлебопечка, мультиварка и даже посудомоечная машина, которой хозяйка похвалилась.

К двери следующей комнаты она только прикоснулась рукой:

– Здесь спальня, – и повела дальше.

– А вот и кабинет Алёши. Войдите, пожалуйста, войдите, – и для убедительности, чтоб я это сделал, она зажмурила глаза и энергично закивала. Я заметил, сколько у неё морщинок на лице.

Со стены, с большого плаката, прямо на меня глядел Лысый в камуфляже и с автоматом. Ещё армейская фотка. Стрижка короткая, волос почти не видно. Глаза колючие, упрямые, глядящие немного надменно. По стенам всё фотографии в рамках, а на них всё Лысый, Лысый, с людьми, без. И везде он в рубахах с длинными рукавами, в водолазках. Я знаю почему. Обе руки у него изуродованы. Правую он обварил в детстве манной кашей, а левую ожёг, когда горел в окопе. Пехтя рассказывал, что теперь Лысый говорит, что он обе обварил манной кашей. И верят. Среди фотографий большой пенопластовый стенд со множеством георгиевских ленточек разных оттенков, словно это бабочки. Внизу его значки. Такие давали нам всем. На тумбочке, на столе, на полу изоржавевшие патроны, гильзы, гранаты, какие-то осколки, две каски, штык от винтовки.

Я обернулся назад. Гуля всё так и стояла в дверях и не хотела войти.

– Фотографии и предметы – это всё из поисковых экспедиций. Алёша долго этим увлекался. Каждое лето. Вообще, в кабинете он редко бывает. У него на работе есть служебный. Он ведь правая рука владельца фирмы, занимающейся карельским гранитом. Гранитные памятники.

В углу около окна стояла двухъярусная кровать из казармы. Она была застелена обычным верблюжьим одеялом, таким серым, с голубыми полосками. Рядом валялись берцы. Я сел на кровать. Немного поскрипел, покачался. В головах лежала книга: Эрих Мария Ремарк. «Три товарища».

– Всё ещё читает? – спросил я. Это была моя книга. Я её попросил у матери и подарил Лысому, когда мы ехали в Чечню.

– Я ему то же самое говорю. Эта книга для подростков, а он читает. Вообще у нас большая библиотека в спальной и гостиной.

Следующая комната была гостевой, и я почувствовал, что мне не выбраться из квартиры без карты.

– Гостевую мы оборудовали под старину. Отец собирал антиквариат. Шкафы, стулья, кресло, часы-ходики с боем…

Я не слушал. От посещения «кабинета» мне стало нехорошо. Правда, заметил, что половину потолка в гостевой занимает огромная люстра медного цвета, а на стенах картины и опять большие иконы.

– Единственная вещь, которая здесь современная, – это электрокамин. Чтобы создать уют для гостей. Правда, никто у нас пока ещё не ночевал: может быть, вы станете первым.

Мне стало ещё хуже. Ночевать вдвоём в одной квартире с женой друга совсем не хотелось. Мне казалось, что Гуля схватила меня мёртвой хваткой и душит.

– А теперь, собственно, гостиная, где мы встречаем гостей и друзей. Прошу! – Она пропустила меня вперёд в открытую дверь.

Посерёдке просторной комнаты стоял накрытый стол. На нём салаты, маринованные помидоры, нарезка из ветчины, сыра и колбасы. В центре печёная крупная рыбина, осётр, трёхэтажная ваза с фруктами, две бутылки вина и бутылка водки. Сервирован стол на двух человек.

По стенам комнаты книжные шкафы до потолка. Над диваном висит оружие или имитация его: сабли, ножи, пистолеты. Напротив дивана, между двумя окнами, огромный жидкокристаллический телевизор. Кое-где ещё мягкие пуфики, расставленные беспорядочно.

Я обернулся на Гулю. У неё из глаз потекли слёзы:

– Алёше сегодня день рождения. И не говорите, что вы приехали не специально, не говорите.

Я сунул руку в задний карман джинсов и достал зверушку.

– Подарок! – вскрикнула Гуля. – Я сейчас отнесу, – и пропала в дверях.

Когда она вернулась, я сказал, чтобы что-то сказать:

– Хорошая у вас квартира.

– Неплохая, ещё если бы не этот крематорий, – она кивнула головой на котельную в окне. – Давайте с вами выпьем за здоровье Алёши, а потом вы закусите хорошенько.

Я взялся за бутылку вина, но она сказала:

– Водки. Сегодня можно водки.

Я открыл бутылку и накапал. Не люблю эти дурацкие бутылки с дозаторами, никак не получается к ним привыкнуть. Мы чокнулись стоя и опрокинули стопки. Причём она именно опрокинула, а потом закусила зелёным лучком.

– Вы ешьте, ешьте. А я пока приготовлюсь. У меня всё есть. Я вам расскажу про Алёшу. У меня есть и фотографии, и видео. Кушайте.

Она положила в одну тарелку кусок рыбы, в другую – салатов. Чтобы не обижать её и чем-то заняться, я налёг на угощения и, что называется, вошёл во вкус.

Гуля передвинула один из пуфиков, поставила на него ноутбук и принялась настраивать. Подобрав платье, она встала перед компьютером на колени, двигала мышкой по полу и смотрела на экран. Платье у неё застёгивалось на спине длинной молнией, и я подумал, как же она изловчилась застегнуть его сама.

Во всё время моего пиршества на экране стоял Лысый, склонивший голову, бородатый. Он что-то держал в руках. Когда Лысый пропадал и по тёмному экрану начинала бегать заставка компьютера, Гуля, севшая за стол рядом со мной, шевелила мышкой на длинном проводе. Шевелила резко, нервно. Она выпила ещё две стопки, и теперь, видимо, кровь закипела, желая деятельности. Лицо её слегка покраснело, но не всё, а пятнами.

Наконец я поел и отставил тарелку. Гуля едва дождалась этого момента:

– На этом видео крестный ход в Пасхальную седмицу. Алёша несёт крест. Он помогает храму деньгами и делами, поэтому священник разрешил ему нести крест. Смотрите!

«Христос воскресе! Христос воскресе!» – кричал священник.

«Воистину воскресе! – невпопад гудели все, и Лысый тоже. Видно было, как у него напрягаются жилы: – Воистину воскресе!»

Я смотрел на это всё как ошарашенный. Впереди знамёна с изображением Иисуса Христа и Богородицы, крест, иконы, иконы. Время от времени священник брызгал на людей водой с большой кисточки, словно рисовал их небрежными мазками художника: «Христос воскресе!»

Лысый по повадкам и по бородатости походил на Высоцкого из «Вертикали».

Когда всё кончилось, меня можно было выжимать. Даже красивый тёмно-коричневый стул, казалось, мокрый подо мной. Встань я, и останется след.

Гуля смотрела на меня и ждала, что я скажу.

– А можно мне в душ? – спросил я.

Когда у меня такое состояние, мне для расслабления надо принять воздушную или водную ванну. Воздушную я принять не мог, поэтому попросился в душ.

Гуля ничего не ответила. Потом принесла халат и полотенце:

– Халат не ношеный, гостевой.

Халат этот мне очень помог: свободный, лёгкий. После душа стало намного лучше.

Потом мы смотрели, как Лысый причащается. Правда, его почти не было видно в толпе. Священник всех поочерёдно кормил с ложечки из большой чаши. Я всё это смутно вспоминал, что со мной это было, поэтому так и прошибало. Потом лес, небольшой рубленый домик, и в нём купальня со спускающейся в воду лесенкой. А Лысый окунается. Он окунался в длинной белой рубахе. Рукава этой рубахи длинные, даже слишком длинные, свисают. Поэтому Лысый похож на бородатого состарившегося Пьеро.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» – и с головой под воду. Потом выскакивает наверх, весь облитый тонкой блестящей водной плёнкой. И снова под воду, и снова на нём плёнка.

– А вас почему нигде нету? Это вы снимаете?

– Нет, это его друг. Как бы вам сказать. Алёша говорит, что я всем хороша. Отличная женщина, хозяйственная жена, лучший друг. Но есть у меня один маленький недостаток. – Она сделала паузу. – Я мусульманка!

Мы помолчали. Казалось, что вентилятор в ноутбуке вдыхает воздух как-то очень громко.

– Я до этого вам сказала, что он уехал в командировку по работе. А ведь Алёша уехал в монастырь на несколько дней.

Час от часу не легче. Она ещё долго показывала монастыри, рассказывала о них. Ещё какие-то фотографии, видео. Один раз открылась папка, в которой сплошняком различные надгробия. Я понял, что это по работе. Честно говоря, я Гулю совсем не слушал и ждал, пока мои джинсы и рубаха подсохнут на полотенцесушилке в ванной, чтоб улизнуть. Мне становилось всё хуже и хуже. От нечего делать я время от времени накладывал себе в тарелку салат, один и тот же, и вяло ел его. Когда с ним управился, взялся за другой. В желудке было тяжело. На улице темнело, а в комнате стало душно. Гуля вся раскраснелась, видимо, платье её было жаркое. Казалось, что именно Гуля своим разгорячённым телом нагрела комнату.

– А у вас есть градусник? – спросил я. Вспомнил, что мой в бардачке машины, а я уже давно не мерил.

– Возьми в шкафу за стеклом около Гёте.

Я с трудом встал – всё отсидел себе. Живот мой вздуло – наверно, так чувствуют себя беременные женщины.

Градусник показал, что всё в норме, температура была даже ниже, чем положено. Правда, мне всё равно было нехорошо. Врачи предупреждали, что у меня плохой иммунитет, организм не хочет бороться, и температура может не подниматься. Я посмотрел назад в окно: там почти совсем потемнело, а мы всё так и сидели при свете от экрана компьютера. В сумраке лицо Гули стало не красным, а коричневым, зато белые волосы красиво отсвечивали.

В таком состоянии, которое было у меня, ночевать в машине совсем не хотелось. Предложение о хорошенькой, уютной гостевой всё больше и больше мне нравилось. Наконец я твёрдо решил остаться, от этого даже живот отпустило, а сам я стал подрёмывать, словно лежу уже в чистенькой тёплой постели. Гуля давно ничего не рассказывала, а включила какой-то фильм-мелодраму, наполнивший комнату отсветами экрана.

– Ой! Ой! Сколько времени? – Гуля вскочила со стула и зажгла свет.

Я, сощурив глаза, заворочал головой и с трудом открыл их. Меня слепило.

– Сколько на твоих часах?! Сколько на твоих часах?! – Она чуть не топала ногой в истерике. От её крика у меня заработал желудок, главное, что в правильном направлении.

– Сколько времени?

В компьютере смеялись.

Я никогда не носил часов, но у меня в руках был мобильный:

– Без двадцати двенадцать.

– Когда будет ровно одиннадцать сорок семь, – сказала она, очень чётко разделяя слова, и захлопнула ноутбук, – скажешь мне. Ты должен мне сказать.

Эти несколько минут были для меня непростыми. Я ждал, что произойдёт, поглядывая на Гулю. Она всё ещё держала руку на выключателе. Лицо сосредоточенное, а сама ещё больше сутулится, чем обычно. Одна нога выставлена в разрез платья, по подолу оно помято, так как Гуля долго стояла на коленях перед компьютером. Вспомнился Пехтя, и почему-то подумалось, что Гуля хочет взорвать квартиру.

Я посмотрел несколько раз в окно, где должна была быть кочегарка, но там ничего не видно, чуть светлеет полоса неба, как тело в темноте.

– Сорок семь.

Гуля быстро сделала какие-то манипуляции на своей руке. Я вскочил со стула.

Она подошла и протянула к моему лицу руку:

– Идут. Слушай!

Полноватое белое запястье с нежной кожей стягивал браслет. Часы самые обычные, невзрачные, с трещиной на стекле, похожей на дополнительную стрелку. В тишине слышно, как они лихорадочно тикают.

– Потерялась подводочка, стрелки переводить. А батарейка кончилась, надо было новую вставлять, чтоб время совпало. Вчера не смогла. Алёшин подарок.

Я даже сглотнул. Стало понятно, что она сумасшедшая, фрик, ненормальный фрик.

– Пойду я, пора уже.

– Ну куда ты пойдёшь на ночь глядя… А твой тортик «Прощай, талия»? Мы же ещё его не попробовали.

Она ушла, а я на цыпочках побежал одеваться. В ванной всё оглядывался на дверь, чтоб не заперла.

Свет горел теперь только в зале, в ванной, где я его оставил, и на кухне. Я прошёл мимо кухни. Там, что-то напевая, готовила чай ссутулившаяся Гуля. Замок входной двери оказался таким же, как у нас дома, кроссовки я надел уже на нижней площадке. Ночь в машине теперь не пугала меня.

Проснулся я от холода. Уже рассвело, и в салон с улицы проникал белый нежный свет. И всё потому, что все стёкла машины с внешней стороны были покрыты мелкими капельками росы. Словно машина облеплена пузырьками газировки. И вот сейчас шевельнись, чуть качни машину – и вспугнутые пузырьки помчаться вверх. На самом деле мне очень повезло застать момент нетронутости этого бисера капелек. Никакая из них ещё не натяжелела, не набухла. Но вот первая сорвалась и пробежала по лобовому стеклу, оставив дорожку, сметая своих соседок. Вот появилась вторая дорожка, третья.

Я осторожно открыл дверку, высунул руку и провёл пальцем по холодной крыше. Там тоже капельки. Облизал палец – роса вместе с пылью.

Солнца ещё не видно. Оно вот-вот выйдет, прячется за домом, в котором я вчера был в гостях. Перед домом тень, а сам он очерчен чётко, ярко, как на картинке. Трубы кочегарки за домом зарозовели с одной стороны, словно перекалились в работе. Солнце вот-вот вырвется огнём. Я завёл двигатель, включил передние и задний дворники. Вылез из машины. Ёжась от холода (отчего вспоминалась ссутулившаяся Гуля), отёр рукавом боковое стекло. Нырнул поскорее на сиденье и поехал. Мне без разницы было куда, лишь бы ехать, я потерял ещё одного друга. Вернее, я знал, что больше не увижу его. Лысый всегда был сам по себе. По-настоящему с ним сошлись только я да Пехтя.

Я нёсся по какой-то асфальтированной дороге где-то под сто десять и только в деревнях сбавлял скорость. Солнце уже вышло и весело бежало сбоку, пересчитывая верхушки деревьев. По лесу было ехать комфортно, хотя в глазах от теней, бросаемых деревьями на дорогу, рябило. А когда ехал по полям, на которых зеленела молодая трава, солнце било мне в боковое стекло, и становилось жарко. Всё время приходилось щурить левый глаз от солнца, словно я кому подмигиваю. Стекло не опускал: казалось, что у меня температура и продует.

Вдруг впереди блеснула река, довольно широкая. Она была прямо у дороги. С большим песочным пляжем и таким же островком посередине. Это была удача и возможность освежиться. С правой стороны дороги вытянулась деревня, вся из одноэтажных домиков, кое-где в деревьях. Я остановил машину на обочине, словно в специально сделанном для парковки расширении. Здесь уже стояла одна. Двое мужиков доставали что-то из багажника. Я взял дидж и вылез. На воздухе всё-таки не так душно, как в машине. С реки тянет свежестью. Пахнет пылью дороги, машиной и, почти неуловимо, только-только начинающим нагреваться асфальтом. У мужиков в руках были удочки, а сами они в шерстяных шапках, тёплых свитерах и броднях. На меня, и особенно на дидж, мужики посмотрели недружелюбно. Я глянул на реку, блестящую на солнце, и отвернулся к деревне, чтобы незаметно улыбнуться подозрительности этих двух смешных рыбаков. И вдруг увидел невдалеке от дороги храм. Старинный, деревянный, с зелёною головушкой наверху. Головушка эта склонена чуть набок, словно глядит невидимыми глазами на меня. Я больше не стал смущать мужиков, перешёл дорогу, перелез через забор и напрямую пошёл к храму. Раньше я бы, наверно, не сделал этого, но после рассказов Гули мне хотелось знать.

На траве ещё роса, и она как-то проникает сквозь кроссовки. Лопушки мать-и-мачехи, растоптанные мной, издают мягкий тонкий запах.

Когда я обошёл храм и оказался около закрытых дверей, то увидел, как по грунтовой песочной дороге, залитой солнцем, ко мне бежит старушка. Она бежала, часто маша руками, часто переставляя ноги, но шажки её были очень короткие, так что она передвигалась медленно и походила на заведённую куклу-робота.

Напротив меня старушка остановилась:

– Фу! Фу-у-у. Думала, батюшка приехал, а это рыбачки. – Она посмотрела вниз на реку и на дорогу, отделяющую от неё деревню.

Я тоже посмотрел. Рыбаков уже не было видно. Машины калило солнце, а стёкла их словно плавились, светились как-то особенно. Я сразу вспомнил самый рассвет, капельки на «четвёрке» и особенное свечение. Из-за насыпи дороги вдруг появились рыбаки, они стали что-то расстилать на берегу, приседали, наклонялись. В солнечных лучах они истончались и походили на маленьких рисованных человечков, у которых и тело, и все конечности из палочек. По дороге пронеслась машина и даже не притормозила.

– А вы в церковь? – спросила старушка, заметив у меня на груди выбившийся из-под рубахи крестик.

Она, правда, была вовсе не старушкой, а пожилой женщиной. Чуть располневшей. В длинной юбке и кофточке. Из-под платка выглядывают крашенные в неестественный каштановый цвет волосы. Глаза посажены близко, чёрные и деловые.

– Да, в храм, – ответил я и спрятал крестик под рубашку.

– Ну и хорошо.

Её почему-то совсем не смущал дидж за моей спиной. Она поднялась на крыльцо в несколько ступеней и стала открывать большой замок:

– Кушали сегодня с утра?

– Нет, не кушал. – Ведь я и вправду сегодня не ел.

Женщина сняла замок, но дверь не торопилась открывать.

– Причащаться будете, – то ли приказала, то ли спросила.

Я промолчал. Ей, видимо, это не понравилось, и она стала объяснять:

– Батюшка не любит, когда мало причастников, едет к нам из города. У него теперь одно требование: чтоб утром не ели и исповедовались. А то нашим людям скажешь, что надо молитвы читать, так они испугаются и не пойдут: «Какие ещё молитвы?»

– Будете причащаться? – в этот раз уже спросила.

Я только развёл руками:

– Буду.

Скрипнула тяжёлая входная дверь, потом вторая. Брёвна внутри отёсаны, оструганы, цвета запылённого янтаря, а по ним между маленьких окошек иконы. Под каждой из них написано название на русском.

Сначала большой зал, рубленная перегородка, а там маленький зальчик, в конце его новая перегородка из свежих досок, которыми сильно пахнет. Этот запах перебивает вековой пыльный. Вспомнилась пилорама. У перегородки три прозрачных двери. Вернее, не прозрачных, а вместо дверей навешаны только их прямоугольные каркасы с укосинами. Может, их будут обшивать потом, а может, это примерка какая. Я оглянулся. В углу около рубленной перегородки несколько не навешенных дверей, красивые, полудужьем сверху и непрозрачные. Тут же куча стружек, веник, маленькие козлы, неровно стоящий из-за намотанного на него провода электрорубанок. Провод в одном месте обёрнут синей изолентой.

Я подошёл к этой мини-столярке и спрятал за двери свой дидж.

– Сейчас лампадку зажгу, – сказала женщина и зажигалкой пошла поджигать фитили зелёных чашечек, вставленных в песок в деревянных самодельных ящичках на ножках.

«Подсвечник», – вспомнил я простое слово. Мать водила меня, когда я лежал в больнице.

У женщины под мышкой книга, и поджигать неудобно, приходится сильно кособочиться. По всему маленькому залу, вдоль, почти посередине его, в полу заменена плаха. Свежая, светлая, среди серых она похожа на ориентир взлётной полосы для самолётов.

– Ну, меня зовут Галина, – протянула мне руку.

– Толик.

– Читать вы будете. Всё-таки мужчина.

Неожиданно и впервые я почувствовал невероятную ответственность того, что я мужчина, но книгу не взял.

Она постояла и начала сама. Повторял за ней. Вообще, мама учила меня, как это делать, она часто ездила в соседний монастырь. Галина читала, её косынка слегка подёргивалась. А меня вдруг унесло, я чуть раскачивался на ногах из стороны в сторону. Сами звуки произносимых молитв вводили в транс намного сильнее, чем дидж. Казалось мне, все янтарные половицы вместе с новой, похожей на клавишу фортепьяно, гудят каким-то древним гудом.

– Проходите, проходите, пожалуйста, – оборачивалась вдруг Галина. – Деньги положите на столик, а свечки возьмите.

Появлялись люди, неслышно и вдруг. Если бы не Галина, я бы их не заметил. А она вновь и вновь оборачивалась:

– Сейчас молитву дочитаю.

Я злился на неё: выходить из транса, из этого гуда, не хотелось, и было неприятно. Я даже был готов читать сам, но не умел. Странно, но ставящие свечки, всё в те же ящички, меня вовсе не раздражали.

– Всё! – наконец сказала Галина и захлопнула книгу. Пошла в первый большой зал, где стоял стол со свечками и стеллажик с книгами и иконами.

Народу набралось уже человек пятнадцать. Одеты все кто во что горазд. Один парень вообще в поношенной футболке и зелёных резиновых сапогах. Так что я не чувствовал себя чужим. В окна одной стороны храма чуть наискосок ярко пробиваются солнечные лучи, ударяются в пол, бегут полосами на противоположные стены, рисуют на них едва заметные перекрестья рам. Мелкая пыль, освещённая этими лучами, курится дымом. Когда человек проходит сквозь них, он на миг преображается до неузнаваемости. Мне захотелось пойти к ним, но я не решался. Лучи эти напомнили мне прожектора на сцене театра. Только они не носятся в поисках чего-то перед началом представления.

Вдруг входная дверь отворилась и в храм влетели два небольших паренька, два молодца – одинаковых с лица. И даже одежда на них была одинаковая: рубашка и штанишки.

– Вовка, сегодня причащаться будем, – сказал один громко. – Не смей от бабы Гали конфеты принимать.

А Галина уже увидела их:

– Кто приехал! – обняла обоих сразу.

Через минуту вошли их отец и мать.

Молодой мужчина с пушистой просвечивающей бородой. На руках он держал малыша в пелёнке и, казалось, доверчиво и просто улыбался вместо него. Вместе с женщиной вошла девочка лет десяти. Она была вся в белом, а женщина в чёрном, только косынка светлая. Была женщина очень стройная и строгая. Она так взглянула на двойняшек, что они сразу присмирели и встали около стены. Сначала я думал, что это священник и его семья. Но позже оказалось, что люди эти приехали из Тулы. Жить. И живут в дальней деревне. Сюда из своей глуши выбираются редко и удивляют местных чужим непонятным видом и поведением, как заезжие цыгане.

– Вот и помощники приехали. А я думаю, как мы сегодня? Опять путаться. И помощники, и причастники. На чём вы, Глеб?

Глеб повернулся к Галине всем телом, даже ногами переступил, не мог ответить сразу, казался каким-то заторможенным.

– А мы пошли пешком до трассы, а там думаем: попутку поймаем или не поймаем? И поймали.

– Ну и хорошо. А как… – Я не расслышал, что она спросила. Кто-то очень громко сказал мне почти прямо в ухо:

– Ты чего к алтарю спиной стоишь?

На меня быком смотрел парень в сапогах, хотя сам стоял так же, как и я.

– А ну, уходи! – повысил он голос.

– Ты что опять творишь? – Галина поспешила меня спасать. – Отойди от человека, стой и молись.

Она повела парня за руку к дальней стенке, и он, вывернув назад голову, улыбался чему-то, может, тому, что я встал к алтарю боком. В это время и вошёл священник. Это был высокий мужчина в чёрной одежде, обвязанный поясом. Молодой. На плече его сумка, такая полосатая, с какими ездят торговцы на рынок. Он шёл по церкви, пересекая солнечные лучи, а собравшиеся люди отходили в сторону. Некоторые целовали у него руку, а он их крестил. Это походило на выход боксёра на поединок. Он идёт по коридору, все кричат, кое-кто хочет хотя бы прикоснуться к нему.

Началась служба. Жена Глеба читала молитвы, а потом запела. Голос у неё был высокий и, казалось, иглой взлетал к потолку, но там не мог воткнуться в затвердевшие плахи. На потолке вместе с этим голосом дрожит и бегает солнечный зайчик от чьих-то часов.

Несколько раз слышал, как кто-то сказал потом, что священник побывал на Афоне. Про Афон мне было известно, но что это такое, я не знал. У меня даже почему-то связалось, что с Афона он приехал прямо сегодня, со своей дорожной сумкой. Позже я спросил у Галины об этом. «Ты что? Нет. В сумке облачение, чаша, всё с собой возит, у нас ведь ничего своего нет». А тогда она потащила меня на исповедь. Не дала нормально послушать звуки чтения молитв. Даже сама на бумажке написала грехи, чтобы я не забыл. Шёпотом спрашивала тот или другой грех, а я наугад, чтоб только отстала, отвечал. Священнику не знал, что сказать. Он сам взял мою бумажку и прочитал, а потом порвал на несколько частей и вернул мне. Я подумал, что он отвергает меня, раз порвал. Он спросил:

– Готовились?

Я обернулся назад. Галина как заведённая кивала головой и даже что-то шептала.

Мне разрешили причащаться. Служил священник здорово. Двери были прозрачны, и всё было видно. Как он надевает золотые одежды, как пускает дым, особенно красивый в солнечном свете. А как он вскидывал к небу руки! Это было пронзительней и ярче высокого голоса Глебовой жены. А когда священник вынес и поднял перед всеми чашу, я вдруг вспомнил все свои грехи, вернее, мне показалось, что вспомнил. Дальше всё помнится обрывками, словно изображения людей, церкви, батюшки наложились одно на другое и шевелятся все вместе. К причастию все подходили по очереди. Я делал всё так, как делал Лысый на видео.

Священник, его рука, золотая чаша освещены солнечным светом. Ложечка опускается во внутреннюю тень чаши и появляется вновь. На ложечке довольно большой кусочек блекло-красного, чуть ноздреватого, чем-то похожего на кусочек говяжьего лёгкого, пока оно не сварено. Глеб, помогающий священнику, отёр мне губы. Целуя чашу, я оказался в луче света. Это было моё первое осознанное причастие в жизни. После причастия все запивали кусочек водой из большой в красный горошек чашки, которую держала всё та же вездесущая Галина. Вот оно, братство, которое, наверно, и понравилось Лысому: общая чаша, и все запивают из неё. В такой важный для меня момент я почему-то подумал о Галине: «Если в церковь буду ходить, за неё буду Бога молить». Я часто слышал это выражение «Бога молить» от матери по отношении к врачам. С каждой минутой, проведённой в церкви, я всё чаще вспоминал мать, открывалась завеса той жизни, которую я не помнил.

При выходе на стене висел небольшой ящичек для сбора денег: «Братья и сёстры, мы собираем на золотой куполок. Необходимо восемьдесят тысяч. Рады любой помощи». А у меня ничего не было с собой, даже в машине. Только на карточке кое-что на бензин.

– Что, нету? – спросила Галина, очутившаяся сзади.

– Нету.

– Ну на, потом отдашь.

Я взял протянутые десять рублей, опустил в щель ящика. Монета глухо стукнулась, и Галина пригласила меня на трапезу, которая была после причастия.

В самом первом помещении храма («предбаннике», как говорит Галина), там, где вела лесенка на несуществующую уже колокольню, напротив неё, была дверь в небольшую комнату, где стоял длинный стол и две лавки. Тут же ржавая электроплитка на шкафу с посудой, ведро, в котором плавал ковшик. На трапезу остались не все: священник, несколько женщин, Глеб со всей семьёй, ненормальный, который меня гнал, я да Галина.

На столе стояла картошка, пара рыбников, салаты, конфеты и сухари. Священник совсем не походил на того, что служил. Он, видимо, хорошо знал всех собравшихся людей. Постоянно шутил, расспрашивал о жизни. Вообще, он был всех выше ростом и напоминал какого-то богатыря. И даже больше не богатыря, а знатного боярина из какого-то мультфильма. Чёрная одежда его чуть приподнималась на плечах, что давало ещё большее сходство. Вот сейчас смеётся, шутит, а что-нибудь не понравится – махнёт руками влево, вправо – и все полетят с лавок. Обладающая красивым высоким голосом жена Глеба потеряла всю свою строгость и смеялась над любыми шутками. Смеялась она мелко, с придыханием, словно задыхалась. Кривила лицо, а сама клонилась к столу и мелко тряслась. В эти моменты она походила на молодую старуху Шапокляк. Удивительно, что ребёнок, лежащий на её коленях, не просыпался. Глеб – это однозначно добряк Лунтик с хлопающими глазами. А тип, выгонявший меня из церкви, какой-то водяной или какая-то ещё похожая живность, уродливый жаб, который хотел жениться на Дюймовочке. Сам же себя я чувствовал этой самой Дюймовочкой.

Он сидел за столом напротив меня и поглядывал исподлобья почему-то одним глазом. Несколько раз уже повторял, не отрываясь от еды: «Как хорошо поесть, я очень люблю ести. Я много могу съесть». Говорил он громко и невпопад, и на эти несколько секунд общий разговор прерывался. Так прерывают важный разговор, когда в ресторане к столу подходит официант.

– Как хорошо поести, я очень люблю ести. Я много могу съесть. Сегодня батюшка сырым мясом причащал, кусочек мяса давал.

Все вокруг зашикали, зашумели. Помню серьёзное озадаченное лицо священника, не знающего, что сказать. Женщина, сидящая рядом с ненормальным, поднимала его из-за стола:

– Коля, Коля, опять объелся.

А тот закатывал глаза, и видны были одни только белки.

От сказанных им слов мне стало нехорошо, я больше не мог есть. Встал и пошёл. Меня остановила Галина:

– А ты куда?

Я обернулся. Она посмотрела внимательно и вдруг решила, что догадалась:

– А! Пойдём-пойдём. Туалет в дровянике, все дрова пройдёшь – и там. Не закрыто.

Она проводила меня на крыльцо и дождалась, пока я войду в дровяник, словно боялась, что спутаюсь и не найду. Пока я сидел в дровянике, было слышно, как провели по улице бубнившего Колю. Я не хотел встречаться с ним, боялся и поэтому выждал несколько минут, которые дали мне возможность вспомнить о забытом дидже. Я пролизнул незамеченным мимо приоткрытой двери трапезной. Потом подошёл к иконе в центре и поцеловал её. Вернулся в угол к ненавешенным дверям и уже сунул руку за диджем, как вдруг неожиданная мысль пришла мне в голову: остаться в храме на ночь и поиграть. Я пробрался за двери и спрятался там на неубранных стружках. В трапезной приглушённо разговаривали, потом прощались.

Минут через двадцать быстро прошёл священник. Он размахивал руками и напевал что-то, как обычный школьник. Обратно прошёл со своей сумкой и не заметил меня.

– Батюшка, на две тысячи сегодня наторговала, да принесли за прошлые крестины, – сказала Галина.

– Нормально. Половину на храм оставь, половину давай на бензин.

– Когда ещё приедете?

– Позвоню.

Потом дверь закрылась, и я остался один. Я выждал полчаса на всякий случай, боясь, что кто-то вернётся, потом ещё полчаса. Иногда было приглушённо слышно, как по трассе проезжают машины. Два раза мимо храма с моей стороны проходили люди с ребёнком, который то и дело смеялся, словно его щекотали. В храме было тепло. Я вдруг почувствовал, что очень хочу спать. Засыпал и отключался затылок, словно мозги у меня там, а вся остальная голова пустая и ничего не соображает, и глаза плохо видят. Сонливость от затылка пошла на спину, а потом к рукам и ногам. Я выполз на середину храма, на свежую плаху, которая была освещена солнцем, и лёг на неё спиной. Мне хотелось лежать на солнце. Вспомнил, откуда здесь появилась эта плаха. Галина рассказала, что однажды причащающаяся женщина стала креститься перед чашей, задела её рукой – и пролилось. Немного. Капли упали на плаху. Молодой священник попросил топор и стесал топором всё пролитое. Куда он увёз стружки, никто не знает. Тогда и поменяли плаху целиком, чтоб не было на полу заруба.

Мне приснилось, что у меня на лоб приклеена ленточка, как у Иваныча. Его из милосердия хоронили прихожане. И вот чьи-то руки начинают сбоку, где-то над ухом, прикручивать эту ленточку шуруповёртом на саморез. А кто-то другой отталкивает эти руки:

– Ты что, ему же больно.

– У него там пластина металлическая, он ничего не чувствует.

И снова стали вкручивать саморез.

Тут я проснулся. На улице разгуливала гроза. В храме темно и свежо от влажного воздуха. Таким хочется дышать, и я не мог надышаться. Дождь хлестал в стены и особенно в окна. Часто гремел гром, молнией освещало даже внутри храма. Казалось, что его покачивает из стороны в сторону, как корабль на волнах, а я в трюме. Я подполз к одному из окон – ничего не видно. Вода каким-то образом проникала через раму и каплями сбегала по подоконнику на пол. Я вспомнил свой сон и осторожно притронулся к голове – на виске пульсировала вена. Ничего не оставалось делать, как ждать. Вскоре гром ушёл далеко и приглушённо ворчал. За ним ушёл и дождь, молний уже давно не было видно. В храме стало светлее.

Я потихоньку выглянул в окно. Небо светлое, и только чуть-чуть виден хвост уходящей за горизонт тучи. Солнце пытается спрятаться за дальний лес, но всё ещё яркое, слепит. Окна такие чистые, намытые, что кажется, что они впитали в себя воду. Я вдруг вспомнил о чудесных звуках молитвы, которую читала Галина, и на четвереньках (чтоб меня не заметили в окна) полез к стеллажу с книгами. Перебрал несколько книг и нашёл «Закон Божий», учебник. Я знал, что это учебник. По привычке открыл наугад:

«Фимиам, расстилающийся по церкви во время каждения, указывает на Духа Святого, носившегося над творением, светильник в руках диакона указывает на слова Божии при творении в первый день света: “Да будет свет”, отворённые Царские врата – на блаженство человека в раю…»

Передо мной вставали преображённые картины сегодняшнего дня. Темнело. Я так увлёкся, что включил фонарик на мобильном и светил им в книгу. Вдруг я опомнился – свет могли увидеть с улицы.

В храме почти совсем темно и жутко. Сначала я слышал, как проезжали машины: маленькие легко и быстро, а большие с рёвом. Где-то в деревне разговаривали люди. Голоса звучали то ясней, то глуше – словно люди поворачивались в мою сторону сначала лицом, а потом спиной. Я так и представлял их: выстроившихся в шеренгу и поворачивающихся по команде. Потом все эти звуки куда-то ушли, и стало слышно только тишину храма, как эта тишина разговаривает и поёт брёвнами и плахами. Сам храм то съёживался – и потолок почти касался меня, то расширялся до невероятных размеров. Я уполз в свой домик из дверей. Здесь на стружке было спокойно. Держась за ручку двери, очень долго не мог уснуть, всё боялся умереть. Об игре на дидже не могло быть и речи. Начинало знобить, наверно, поднималась температура. В темноте едва заметно темнели контуры дверей и новая плаха. Казалось, что по ней то и дело кто-то проходит.

Проснулся я, когда уже рассвело. Опять эти чудесные снопы света. В вымытые дождём окна они, кажется, проникают ещё лучше. Стукнула входная дверь – это пришла Галина. А ведь могла бы и не прийти. Что ей тут делать? Когда ещё служба? Но вот пришла. Она опустилась перед иконой на колени. Один раз, второй, третий. Я вылез из своей конуры весь в стружках и встал рядом с Галиной. Чувствовал себя деревянным дурачком Буратино, сунувшим свой длинный нос куда не следует.

– Ты откуда здесь?! – вдруг заметила меня Галина и вскочила, лицо её побледнело.

Я только пожал плечами и, придерживая дидж, поспешил из храма. Она поплелась за мной, догнать боялась и всё повторяла: «Откуда ты? Откуда?»

Я откинул крючок на входной двери и толкнул её. На улице хорошо. Тёплое солнце, тёплый воздух. Пахнет травой. Шум деревьев, чей-то разговор, звуки проезжающей по трассе машины, вздохи ветра и звуки ударов моих собственных ног по ступеням крыльца ворвались в мою грудь вместе с глотками воздуха. Казалось, что всё вокруг происходит только для меня. Я оглянулся на Галину, застывшую на крыльце и всё ещё бледную. Подскочил к ней и обнял. Потом вприпрыжку прямо через огороды побежал к машине. Я не мог удержать себя от того, чтобы не прыгать, иначе меня бы разорвало от счастья. Слышно было, как Галина, видимо, испугавшись, сказала вдогонку:

– Господи, помилуй, спаси и сохрани!

«Четвёрка» уже нагрелась от солнца, и внутри не продохнуть. Пришлось сначала проветрить. Завелась она с ходу и вообще всегда работает как часы. Мне это нравилось, и за путешествие я уже несколько раз говорил спасибо дядьке. Машина шла на предельной скорости. Мне словно хотелось встречным ветром остудить её и себя. Я знал, что возбуждение продлиться несколько часов и всё это время я буду гнать машину.

Прошла очередная неделя ожидания смерти. Я уже привык к мысли о ней, привык мерить температуру. Просто неприятно умереть от какого-то жалкого насекомого. Часа два играл на дидже, сидя на верхнем багажнике машины. Но никто не остановился, пролетали на скорости, чуть только пошатывая мою «четвёрку» ветром. Никому не было дела до меня, вскоре была Москва.

Но если я никого не удивил, то удивился сам. Чтобы немного отдохнуть от центральной трассы, я свернул на небольшую дорогу, в надежде потом снова выскочить обратно, и вообще все дороги ведут в Москву.

И как же я удивился, когда в десяти метрах передо мной на дорогу опустился парашютист. Он пробежал несколько шагов и упал на бровку, белый огромный парашют лёг рядом, перегородив мне путь. Парашютист был маленького роста. Он вскочил, стал ругаться, снова упал, запутавшись в стропах. Был он в жёлтом, цыплячьего цвета, особенно ярком при солнечных лучах, комбинезоне и шлеме. Походил этот человек больше на космонавта. Когда я вышел из машины, космонавт уже отстегнул парашют.

– Ну, чего стоишь?! Чего смотришь?! Не видел никогда?

В полукилометре высокое здание и разгоняющийся по полю самолёт. В воздухе же висело десятка два разноцветных пушинок одуванчика.

Космонавт был уже не молод, с чёрными усами и с чёрными маленькими глазками. Он суетливо собрал парашют в охапку и спросил:

– Увезёшь на аэродром? – и подошёл к задней двери машины.

– А пустят?

– Пустят.

Я только пожал плечами и сел в машину. Мне хотелось побывать там. Перед шлагбаумом космонавт высунулся в окно, и нас пропустили. Когда он вылезал из машины, то даже не сказал спасибо: видимо, ему не хотелось вспоминать неудачный прыжок с вылетом из зоны. За зданием открывалось огромное поле, на столбиках висело несколько полосатых колпаков Буратино, показывающих ветер. Народу было много: половина нормальных, а половина – космонавтов. Они ходили повсюду, сидели на лавочках, на траве. Многие шли с поля, скомкав свой парашют и закинув его на плечо. На месте того самолёта, что улетел, разворачивался другой, его потряхивало на неровностях, и он походил на выделывающего ножками белого командирского коня.

Около здания было организовано кафе. Я сел на лавку и стал смотреть в небо: ждал тех парашютистов, что увёз взлетевший самолёт. Но их всё не было. По громкой связи объявили: «Двенадцатый – подъём на посадку». И тут я увидел, как высоко в небе появились маленькие, едва заметные, парашюты. Они словно материализовались из воздуха. Сначала я подумал, что такой эффект от смотрения вверх и глаза устали, а может, я просто моргнул в это время. Но нет, парашютики всё появлялись и появлялись, а те, что раскрылись первыми, становились больше. К самолёту шли новые космонавты уверенной походкой, так идут люди, отправляющиеся в фильмах на ответственное задание. Вскоре самолёт взлетел, а на его месте появился другой, с красными полосками по бокам. Снова объявили о подготовке нового подъёма. А парашютисты приземлялись и, скомкав парашют, шли к зданию. Те, наверно, которые хорошо владели парашютом, вдруг пикировали вниз и пролетали метров шестьдесят над самой землёй, прежде чем коснуться её и пробежать. Пробежав шагов десять, они останавливались. Самые-самые прилетали прямо к выходу с поля, чтобы идти ближе.

Вдруг ко мне подсел молодой парень с пышной бородой.

– Что, хочется в небо, а не пускает? – спросил он весело.

Мне не нравится, когда вот так подсаживаются. Поэтому я достал из-за пазухи давно поставленный градусник:

– Нет, температуру меряю. 36 и 7 – всё нормально.

Весёлость его куда-то пропала, и он поспешил отсесть. Мне тоже надоело смотреть в небо, я заказал себе жареной картошки с котлетой, чаю, сел под брезентовый грибок, вздрагивающий на ветру, и насладился едой. Потом вошёл в здание. Там ещё больше было космонавтов, в кассе продавали билеты на прыжки, причём очень дорого, а первый прыжок, по-моему, с инструктором. На стене висела огромная карта, изображающая вид сверху. У некоторых космонавтов костюмы были с крыльями под мышками, чем-то похожими на крылья летучих мышей, только очень маленькие. Кто-то пристраивал к шлему камеру, кто-то словно плыл по-лягушачьи, показывая, видимо, как надо лететь в свободном падении. Несколько человек скручивали парашюты, прижав их с одного конца пластиковыми канистрами с водой. Я вдруг понял, что всё это напоминает: сказочный мультик про Алису и её отца, путешествующих на другие планеты. Как только я это понял, сразу стало скучно, появилась сонливость, а может, это от еды. Мне даже не хотелось играть. Я сел на крайнее кресло и, никому не мешая, хорошо выспался, несмотря на громкую связь.

Когда я пришёл на стоянку, то заметил, что около машины крутится тот бородач, что подсел ко мне. Теперь он стал намного вежливее:

– Извините, пожалуйста. А куда вы едете, не в сторону Москвы?

– В сторону.

– А не возьмёте меня с собой? Я заплачу.

– Сколько заплатишь?

– Ну, на бензин.

Мне надоело играть строгого, и я махнул ему:

– Поехали.

Но он не садился:

– А вы не болеете? Вы температуру мерили.

– Как хочешь, – сказал я, и он сел на заднее сиденье.

Мы долго молчали. Я то и дело поглядывал в зеркало заднего вида на бородача. Он сидел, расставив ноги. Полный, с порядочным животом под рубахой на голое тело. А сам улыбается чему-то. На лице его какая-то краснота, видимо, отсвет от экрана планшета, по которому он смотрит фильм, засунув наушники в уши. Борода ему, конечно, не идёт, особенно к этому детскому лицу.

У меня бывают два состояния: когда я болтаю без умолку и когда молчу. В этот раз был второй случай.

– А ты в первый раз на аэродроме? – спросил наконец бородач, чуть наклонившись в мою сторону.

– Аха.

– Мне тоже летать нельзя. Сердце, врачи не разрешают. А так хочется. Представляешь, другая планета. Пятнадцатый подъём, пятнадцатиминутная готовность. Ты был в аэропорту? Взлетает один самолёт – произвёл посадку другой. А тут каждый человек как самолёт, летит куда хочет. Взлёт у них один. Пятнадцатый подъём! Но потом они отделяются от самолёта и летят, рождённые этой махиной. Приближаются друг к другу, отлетают. А ты был на аэродроме в туалете? Какие там мощные сушилки для рук, как двигатель самолёта. Меня это в первый день поразило. Я включил все пять сушилок по очереди: первый подъём! второй! третий!.. Можно приклею? – И не успел я ещё ничего ответить, как он сунулся к заднему стеклу, разглаживая на нём что-то рукой. Это был прозрачный парашютик, напоминающий медузу.

Бородач перелез на переднее сиденье и протянул руку:

– Паша.

В это время мы выехали на большую многополосную трассу, и я едва справился с управлением. Паша не обратил на это никакого внимания и всё болтал без умолку. Я его не слушал. Движение было оживлённым. Многие водители обгоняли меня, некоторые сигналили и явно ругались. Сам я обливался потом. Вообще, хорошо, что я взял этого Пашу, он оказался отличным навигатором, без него мне было бы очень трудно. В пробке я тоже не отдохнул, постоянно приходилось трогаться с места. Наконец мы въехали в небольшую улицу, а потом в переулок и оказались около дома Паши. Он предложил мне переночевать у него. Я, конечно, согласился, взяв с собой только дидж.

Паша жил на четвёртом этаже в однокомнатной квартире. Первым делом мне были выданы белые мохнатые тапочки. Сам хозяин потопал босиком. Квартира, конечно, не соответствовала тапочкам: вся она была заляпана, засалена, грязна. На стенах нарисованы пародии на синих и красных драконов. Мебель вся старая, словно выцветшая. Унитаз жёлтый, в ванной тихонько бежит вода, а под тапочками что-то скрипит. И всей этой старостью пахнет. Меня заинтересовало трёхстворчатое трюмо в прихожей. Оно было какое-то настоящее, из крепкого дерева, всё заставлено шампунями, лосьонами, пенками, кремами. Рядом с трюмо на стенке на одной основе множество клеёнчатых кармашков. В них, как в патронташ, воткнуты разные ножницы: большие, маленькие, кривые; пилочки для ногтей, расчёски, расчёсочки, даже большой гребень, каким затыкала волосы моя бабушка.

– А баба твоя где? – Мне почему-то показалось неуместным сказать «женщина» или «жена» и вырвалась эта пехтенская «баба».

Паша вышел из ванны в одних трусах-семейниках, посмотрел на лосьон, который я держал в руках:

– А это всё для бороды. А ты что думаешь? За ней, знаешь, как надо ухаживать, как за хорошей лошадью.

Паша вернулся в ванную и включил воду. Я прошёл на кухню, глянул в окно. В песочнице играли дети, рядом на скамейке сидела девушка в белом платье и читала книгу. Может быть, это были её дети. Вода в ванной полилась с особенным звуком, словно кто-то играл на дидже. Звук этот, наверно, таился в одной из труб. Меня передёрнуло, дрожь пошла по телу. Я расчехлился, сел спиной к трюмо и заиграл. Мне хотелось снять напряжение, накопившееся за день, будто это не Паша мылся, а я. Минут через пятнадцать он появился из ванной комнаты. В коротком халате, с мокрыми волосами и красными короткими ногами. Небольшого роста, он бегал по комнате в такт музыке, делал неловкие смешные прыжки и походил на мячик. Казалось, драконы на стенах подтанцовывают ему. Вдруг Паша снял халат с одного плеча, натянул обратно, потом с другого. Так несколько раз. Потом вдруг скинул халат с плеч, оголив грудь. Мне стало противно, я вскочил, заметив в трюмо сразу нескольких полуголых Паш. На улицу я выбежал прямо в тапочках. Девушки на лавочке уже не было, и я сел на её место. Почти сразу же высунулся из окна Паша и стал ругать меня дураком и ненормальным. Но потом выдохся и пропал в окне. Дети всё ещё играли в песочнице: девочка лепила куличики из песка, а мальчик с маху, с предвкушением в глазах, давил их попой. Оба они смеялись над этим. Идти было некуда. Не знаю, сколько просидел я на скамеечке. Видимо, уснул. Разбудил меня всё тот же Паша. Он крикнул в окно:

– Иди жрать! Иди жрать, говорю! – И, может, кричал так давно.

Похолодало, начинало темнеть. Детей в песочнице не было. Я заметил, как кто-то высунулся из окна этажом ниже Паши и стал смотреть вверх. Паша всё кричал. Я подумал и вошёл в подъезд.

На кухонном столе стояла приготовленная для меня тарелка макарон с двумя котлетками. Рядом красовался тёплый ещё пирог.

– Ешь, да пойдём в одну общагу к подругам. – Паша был чисто одет, борода невероятно пушистая, а волосы прилизаны и даже чем-то помазаны. От него пахло одеколоном. Я почувствовал, что стол под руками липкий.

– Ешь, ешь, – повторил Паша, – к подругам пойдём.

Мне было всё равно, что делать, и я сказал:

– Пойдём.

Он сразу оживился и заходил по кухне. Вскоре мы вышли. На улице потемнело, но больше от туч, время от времени покрапывал мелкий дождик. В воздухе стало сыро, влажно, но от этого уютно внутри. Минут через пятнадцать мы оказались около метро. Паша с ходу, снова как мячик, перескочил через турникет и крикнул:

– Прыгай!

Я тоже прыгнул, но неловко, и меня больно ударило по ноге и сыграло полонез Огинского.

– Побежали! – сказал Паша и, быстро перебирая ногами, покатился по ступенькам спускающегося эскалатора, хотя нас никто не преследовал.

Я первый раз был в Москве. Вообще, в Москве я уже бывал после армии, когда оклемался и прилетел на самолёте. Но тогда меня провезли на такси от аэродрома прямо к вокзалу.

В конце эскалатора Паша повернулся ко мне и сказал:

– Вообще ты на своей трубе можешь деньги зарабатывать в метро или по электричкам. У тебя ведь денег нет?

– Нет, – ответил я и не стал откладывать надолго его предложение. Когда вошли в вагон, расчехлился, сел на пол и заиграл.

Паша засмеялся и отошёл от меня. Вскоре в открытый чехол посыпались первые монеты. Странно, что механическая электричка очень сродни диджу. Народу становилось всё больше, но мне никто не мешал. Потом люди снова почти пропали. Я не смотрел на них, играл с закрытыми глазами, но чувствовал это. Вдруг мне сильно попали по зубам. Я вскрикнул и закрыл лицо руками. Просто кто-то ударил ногой по диджу. Этот кто-то был в берцах, коренастый парень в футболке. Он стоял ко мне спиной. Футболка в одном месте выбилась из джинсов. Видимо, я что-то пропустил, так как перед ним стоял другой парень, высокий, в безрукавной рубашке. Он, вынимая наушники из ушей, спросил:

– Зачем? – и кивнул в мою сторону.

Тот, что стоял спиной, не стал объяснять и сразу ударил. Потом ещё и ещё. Все, кто был в вагоне, шарахнулись к дальней двери. Мой защитник упал на сиденье, словно устал и присел отдохнуть. Коренастый схватился за верхний поручень и ногами ударил сидевшего в лицо. В это время вагон остановился. Все высыпали из него. Меня схватил за руки Паша и тоже выдернул. Остался только высокий парень, лицо его было в крови. Он чему-то улыбался, словно радовался, что его побили, и возил правой рукой по щекам и рту. Тот, что избил, быстро шёл к выходу, оглядываясь по сторонам.

– Ну, чуть тебе хана не пришла, – сказал Паша, – штырять – это тоже дело опасное. Поедем на следующей.

И мы поехали на следующей электричке. Вскоре была наша станция. На улице совсем ночь, но от фонарей светло. Дождь так и не собрался. Около общаги Паша позвонил по мобильному, и к нам вышли две стройные девушки. Одна на каблуках, в короткой юбке и блузке, с пушистыми, как-то ловко закреплёнными волосами. Другая – в спортивном светлом костюме, стриженная под мальчика и с узкими плечами.

– Пончик! Привет! – Они обе буквально подскочили к сидевшему на скамейке Паше и обняли его.

Паша расплылся в улыбке. Довольный. В желтоватом свете фонарей он и правда походил на пончик. Но не телом, а лицом, под бородой угадывались аппетитные щёчки.

– А Зойка где? – спросил Паша озабоченно. Он даже не представил меня. Но девушки заинтересованно поглядывали в мою сторону.

– Зойка на работу опять пойдёт, ей за учёбу платить надо.

Вскоре вышла Зойка. Совсем худенькая девочка, словно истаявшая. В джинсах и джинсовой курточке, с длинной косой. Худые её ноги чуть пружинили при ходьбе. Глаза накрашены (особенно сильно намазано в уголках голубым), щёки нарумянены.

– Слушай, друг? – сказал Паша удивлённо, словно увидел меня в первый раз. – А иди-ка ты с Зойкой. Тебе ведь деньги нужны. Реально заработаешь и не пожалеешь.

Девушки засмеялись, одна что-то шепнула другой на ухо.

Я посмотрел на Зойку, она показалась мне жалкой и беззащитной, смотрела в землю и ножкой в огромной кроссовке чего-то чертила. Я подошёл к ней. Она подняла голову и спросила:

– Пойдёшь?

– Пойду.

И мы пошли. Паша и девушки махали нам вслед руками и чего-то говорили напутственное, но я не слушал. Мы всё брели, брели.

Около большого круглосуточного магазина она остановилась и долго стояла, а потом повернулась ко мне:

– У тебя деньги есть? Водички хочу.

Я расстегнул чехол диджа и высыпал деньги прямо на тротуар. Она присела на корточки и быстро отобрала, что ей нужно. Минут пятнадцать мне пришлось ждать её, и было очень одиноко. Наконец самооткрывающиеся двери раздвинулись, и она, улыбаясь, сбежала с крыльца с маленькой бутылкой воды и двумя пирожными. Мы шли и ели эти пирожные, запивая поочерёдно водой из бутылки. На тротуаре так и остались несколько монет моей мелочи.

В метро я вошёл по пластиковой карточке, на которой фотография девушки, наверно, той, что была в спортивном костюме. Мы едва успели на последнюю электричку. Это Зойка сказала: «Похоже, что электричка последняя». Поднявшись наверх, опять тащились по пустынной Москве. Долго тянулся высокий каменный забор. На проходной нас сразу пропустили. Вход в здание был закрыт. Дверь долго не открывали, наконец она запиликала, и Зойка недовольно дёрнула ручку. Впереди был ещё турникет, с другой стороны которого стоял худой охранник в очках, в охранницкой форме и кепке. Он стоял, заложив руки за спину:

– Куда?

– На работу, – ответила Зойка.

– На какую работу?

– На работу, и всё.

– А этот – кто?

– Он со мной на работу.

– Мыть будете? – спросил охранник.

Зойка ничего не ответила.

– А это что у него за дрын? – он заинтересовался моим диджем. – Покажь.

Я расстегнул чехол. Охранник потрогал дидж рукой, словно не верил, что это он, и даже заглянул внутрь. Потом внимательно посмотрел на меня, на Зойку, будто всё понял, и сказал:

– Проходите.

Мы прошли через поворачивающийся турникет и уже пошли дальше, когда охранник остановил нас:

– А расписываться кто будет?

Зойка вернулась, взяла из его рук толстый журнал и что-то там написала. Мы долго шли по длинному коридору. Освещение было тусклое: редко-редко горели слабые лампочки в плафонах на стенке. Наконец около одной железной двери остановились.

– Я сейчас, постой. – И она побежала, топая по гулкому полу, дальше, вошла в соседнюю дверь. Минуты две её не было. На меня снова напали тоска и одиночество. Обратно Зойка снова бежала. Она бежала, ставя ноги не прямо, а чуть наискосок.

Когда мы вошли, я почувствовал тяжёлый запах подвала. Включился свет. Везде стеллажи, уставленные квадратными прозрачными банками. Когда я пригляделся, я понял, что в банках человеческие законсервированные органы. Я никогда не видел такого, но сразу догадался, потому что заметил несколько маленьких аквариумов с плавающими в них младенцами, прямо с пуповиной.

Я не мог кричать и начал задыхаться. Зойка заметила это и стала бить мне кулаком в грудь:

– Ты чё, дурак?! Дурак?! Это музей патологий человека.

От слова «музей» отлегло. Честно говоря, меня даже пот пробрал. Я сел прямо на ступеньки, спускающиеся в подвал.

– Тебя чего, Пончик не предупредил, чего мы будем делать? – Зойка суетилась около меня.

Я помотал головой.

– Тебе, может, чаю согреть? У меня тут кипятильничек есть.

Я отказался.

– Ну, как хочешь.

Она в самом деле стала кипятить воду в литровой кружке. Вскоре нагревающаяся вода зашумела. Подвал довольно большой, и всё железные стеллажи, стеллажи. В углу две белые эмалированные раковины с отбитой кое-где краской. Краны большие, с вентилями. Запахло свежей заваркой. А так запах подвальный, тягостный. Пахнет каким-то лекарством и пылью. Тусклый свет. Пол выложен мелкой кафельной плиткой. На столе, за которым сидит Зойка, новенький зелёный тазик, который очень не идёт к обстановке.

Зойка сидит и спокойно пьёт чай с печеньем. Я заметил, как под конец она плеснула себе в чашку из плоской маленькой бутылочки.

– Ну, значит, так! – сказала она бодро. – Работа состоит в следующем. Берём старую банку с органом, вскрываем её, орган моем и шлёпаем в тазик. Потом отдраиваем банку и крышку. – Тут она замолчала и показала мне кулак. – Но сначала записываем в тетрадку название, год и номер. Потом ещё бумажку с этими данными кладём под банку. Мы ведь не знаем, что это такое, и можем перепутать, а перепутать нельзя. – Голос её давал эхо. – Банку вымыл, орган – обратно, залил формалином, сверху приклеил крышку на «Момент». Короче, крышки я буду клеить сама, а то ты мне наклеишь. Делаем вот этот стеллаж, я беру вот эту, выбирай.

Зойка надела большие резиновые перчатки, в которых моют полы, и приступила. Я слышал, как зашумел кран, а потом плюхнулся в тазик орган. Шёл вдоль стеллажей и рассматривал: матка, что-то по-латыни, 1936 г.; сердце, 1930 г.; почки; печень. Хозяева их уже давно истлели, а вот что-то осталось. Сердце. Банки все мутные, с чуть потемневшей жидкостью. На стеллажах густая пыль, какая-то жирная, липкая. Кажется, что это усыпальница, гробница, про которую не знали, а вот теперь нашли археологи – и надо изучать.

– Ты долго там будешь бродить? Работать надо! – Её голос опять поймало глухое эхо.

Я тоже надел перчатки и взял первую попавшуюся банку. Она вовсе не была закрыта, крышка лежала рядом. Из банки неприятно шибало в нос.

Записывая данные, я спросил:

– А это вредно?

Раскрасневшаяся от работы, Зойка поправила рукой чёлку:

– Не вреднее, чем жить! – и засмеялась.

В тазике лежали теперь два сердца. Это очень романтично, хотя у Зойки, может быть, было и не сердце. Шум воды, скрип губок по стеклу как-то успокаивает. Я на пилораме часто работал в ночные смены и знал, что несколько раз за смену надо себя перебороть и не заснуть. В подвале было душно, и я вспотел, а может, это от горячей воды. Органы на ощупь все плотные, крепкие, словно резиновые.

Часа через два мы вымыли по три банки.

– Перекур, – сказала Зойка, привычно прошла и села на спускающиеся в подвал ступеньки. Я сел рядышком с ней. От рук моих пахло внутренностью резиновых перчаток, и я вспомнил, как недавно фельдшерица мне вытаскивала клеща.

– А там, по соседству, что?

– Там морг, но я бываю только в комнате отдыха. Подозреваю, что и здесь раньше был морг.

– А я один раз был в морге. У нас на пилораме умер старик, и меня зачем-то водили на опознание. А я случайно попал в само место, где разрезают. В куче лежало несколько сердец, ещё чего-то. Кто-то был прикрыт тряпкой, кто-то нет. Запомнилась молодая красивая женщина, совсем голая. Мне сказали, что она утонула.

– Пойдём работать.

Больше мы не перекуривали и, казалось, в азарте, в угаре, старались перегнать друг друга. Если Зойка брала маленькую банку, и я брал маленькую. Если она брала большую, и я брал большую. Хорошо, что не было младенцев.

Вдруг, когда я пошёл за очередной банкой и уже протянул к ней руки, вырубился свет. Стало темно до страха.

– А, а! – закричала Зойка, словно встраивая свои вскрики в шум бегущей воды. – А! Я боюсь! Ты где? Ты где?

– Здесь.

– Иди сюда, я боюсь, иди сюда, – голос её дрожал и вот-вот мог сорваться на плач.

На ощупь я пошёл к ней, выставив вперёд руки. Зойка уже не кричала, а что-то булькала своим голосом. Вдруг я почувствовал её ладонь. Она была такая холодная и в перчатке, что сначала я отдёрнул руку. Зойка кинулась в мою сторону с едва понятным звуком и сшибла с ног. Пол был грязный, какой-то липкий. Она прижалась ко мне, я поцеловал её несколько раз. Она вся дрожала и была холодная, но крепко обняла меня и до боли вцепила свои пальцы мне в спину. Я пытался разомкнуть её руки, чтобы встать. Она не давала этого сделать и ничего не говорила. Оказалась очень сильной. От удара о пол мне стало нехорошо, не знаю, сколько прошло времени. Врубился свет. Сначала глазам было больно после темноты, а потом они привыкли. Свет, казалось, стал тусклее, чем до этого. Лицо Зойки бледное, особенно выделялись накрашенные, с чуть смазанной краской, глаза и румяные щёки. Я встал и помог Зойке подняться. Её шатало. Из-под стола с органами она взяла бутылку и отхлебнула прямо из горла. Потом пошла и села на ступеньки.

– Говорила мамочка мне: «Молись утром, вечером и перед каждым делом». – Она достала из внутреннего кармана джинсовки молитвослов и стала шептать, наклонившись над самой книгой. Потом посмотрела на меня: – Хорошо, хоть ты тут привёлся, не дал умереть со страха.

Я сел рядом с ней. Мне тоже было не по себе, и я старался прижаться к её боку. Из крана всё ещё лилась вода, и никто не собирался её выключать.

– Слушай, Зоя, а как они в общагу попадут?

Она ответила не сразу:

– Пончик, что ли? А у них золотой ключик есть от запасного выхода. Завобщагой потерял или в дверях оставил, а мы пользуемся. По очереди, уже даже график составлен. Ну, чтоб проблем не было. Знаешь, прикольно. У нас на каждом этаже камеры слежения. И что должен видеть охранник на своём мониторе? В закуток к запасному выходу поворачивают девушки, а обратно возвращаются девушки и два парня. Что, они материализовались? Из воздуха? Вообще надо стараться по одному приводить, чтоб не попасться.

– Хочешь я тебе на дидже сыграю?

– Давай. – Зойка положила мне руку на коленку и взглянула уже веселее.

Я расчехлился и представил, что шум воды – это шум водопада. Мне казалось, что и Зойка то же самое представила. Звуки бежали по полу между стеллажами, добегали до противоположной стенки, поднимались по ней кверху и около потолка исчезали. Наверно, так же, как исчезали те парни в закутке в конце коридора, возвращаясь от своих девушек. Мне казалось, что звуки диджа поднимают пыль. Я чувствовал, что Зойке становится веселее – её грязные кроссовки с цветными шнурками двигались в такт музыке. Старался я изо всех сил. От бессонной ночи, от перенапряжения перед глазами пошли круги. Я закрыл глаза, но круги всё равно расходились, что-то позвенивало где-то в углу.

– Перестать! – раздался над нами голос.

Я не смог оглянуться назад: голова, шея и плечи словно онемели. Казались какими-то бесформенными. Вспомнилось, как мама говорила: «Все мозги выдуешь».

Мимо нас спускался высокий плечистый мужчина в огромных коричневых ботинках, джинсах, белом халате и белой шапочке.

– Вы что сдурели, Палова? Нельзя.

– Александр Григорьевич, это же музыка. А который час? Наверно, уже пора? – Зойка сразу ловко перевела разговор на другую тему.

Александр Григорьевич посмотрел на часы:

– Конечно, шабашьте, через полчаса сотрудники придут^{. Ну,} как темноту пережили? – спросил он примиряюще. – Во всём квартале электроэнергию отрубило. Мы на автономке работаем. Ну, чего вы тут намыли?

Первым делом Александр Григорьевич перекрыл воду. Потом подошёл к столу с нашими банками. Они были чистые, кристально чистые. Даже органам внутри них, кажется, стало веселее, они словно новенькие.

– Да вы стахановцы! – изумился Александр Григорьевич. – Так, подсчитаем. – И он стал считать банки, каждую касаясь пальцем. Мне не нравилось, что наши чистые банки трогают пальцем.

– Восемнадцать экспонатов! Перемножим на четыреста рублей. Итого… Знаете шутку про Итого? «А ему всех больше». Семь двести.

Он отсчитал Зойке купюры. Она расписалась.

– Из своих отдаю, надеюсь, что мне всё оплатят. Знаю я, Палова, что тебе деньги нужны край. Несколько деньков осталось. Я всё знаю. А вы молодцы – продолжаете род человеческий. Я всё знаю. Терапевты всё знают, но ничего не умеют, хирурги всё умеют, но ничего не знают, а патологоанатомы всё знают и всё умеют, но уже поздно. Идите давайте! Экспонаты сам наверх подниму.

Я взял дидж, и мы пошли. Прежний охранник, наклонившись над миской, хлебал чего-то. Рядом с ним стоял термос. Охранник в этот раз даже не обратил на нас внимания: сразу нажал на кнопку.

Мы снова брели по Москве, солнце поднималось и становилось жарко. Зойка отдала мне мою долю. Я прикинул в уме: на пилораме зарабатывают намного меньше. Я хотел отдать часть денег Зойке, но она не взяла ни в какую. Людей становилось всё больше и больше. Хотелось спать. Глаза мои сами по себе закрывались и открывались, и мне казалось, что люди материализуются из воздуха, когда я с трудом открываю глаза. В метро и вовсе не протолкнуться. Мне сильно поплохело. Я стоял на ногах только благодаря Зойке, и ей пришлось меня провожать:

– Куда ты с деньгами? Сейчас быстро без денег окажешься в таком состоянии. – Она говорила в самое ухо, прижав меня к стенке. – А может, и менты заберут, там то же самое. У тебя паспорт с собой?

Я глупо заулыбался и отрицательно мотнул головой.

На самом деле это и к лучшему, что она поехала со мной, а то я бы так и увёз пластиковую карточку её соседки по комнате.

Когда мы поднялись наверх, я еле отдышался. Здесь была тень, и мы долго сидели на лавочке, не обращая внимания на прохожих. Я, кажется, спал. Вдруг к нам подсел какой-то вонючий бомж и попросил покурить:

– Братан, закурить есть?

Только тут я заметил, что вся джинсовка бедной Зойки в грязи, коса растрепалась, красная резинка на кончике её лопнула и висит вниз верёвочкой, словно продолжение волос. Я, наверно, был в таком же виде, и бомж принял нас за своих.

Мы встали со скамейки и ушли. Зойка проводила меня до самого дома Пончика. Я вошёл в подъезд и дождался, пока она уйдёт, потом перегнал машину в соседний двор, поставил её в тени и лёг спать на заднем сиденье. Не знаю, сколько времени продрых, но проснулся от жары. Машина нагрелась на солнце, и нечем было дышать. Я открыл обе задние дверки и в одну вытянул ноги. Приятный ветерок побежал по вспотевшему лицу. Тут я заметил на площадке всё тех же детей, видно, они не ходили в садик. Девочка лепила куличи, а мальчик их давил. На скамейке сидела девушка, только теперь не читала, а писала чего-то. Мне стало стыдно своего присутствия, и я решился перегнать машину ещё раз. Но везде были детские площадки или жаркое солнце. Наконец удалось найти местечко под деревьями. Второй раз я проснулся ночью в прохладе и тишине. Москва жила, но где-то в стороне. Здесь же было тихо и спокойно. Первым делом пришлось пойти на разведку, чтобы узнать, как выехать на трассу. Помог мне, по-моему, тот самый утренний бомж. Он снова принял меня за своего и оказался знатоком дорог, словно всю жизнь на машине разъезжает. А может, он мечтает об этом или каждый раз представляет.

– Только тебя не посадят, можешь не пробовать, – сказал он напоследок.

Я только пожал плечами. Самое сложное было выехать из дворов. Везде стояли припаркованные машины, и я боялся их задеть в ночи. А потом всё пошло как по маслу: никаких пробок, всё по прямой и по прямой, ну почти по прямой. Мне казалось, что бомж сидит рядом со мной не пристегнувшись и показывает руками, как проехать, а в салоне от этого пахнет нестерпимо. В салоне на самом деле пахло. Москва выплёвывала меня, пожевав перед этим. Глаза, сначала уставшие в ночи от света фар встречных машин и уличных фонарей, теперь пригляделись, словно сами загорелись, как фонари, и светились, воспалённые. Выскочив на трассу, я вспомнил о деньгах в кармане, заехал на первую же заправку и залил бак под завязку. Неплохое, конечно, посещение Москвы, столицы нашей Родины. Главной достопримечательностью её оказался музей патологий. Просто замечательно. Наверно, специально для таких, как я. Да нечего было и соваться, если не туда ехал. Вообще, в Москве я один раз был, когда возвращался из армии. Правда, тогда меня из аэропорта провезли на такси до вокзала, и я ничего не видел.

Оставалась последняя точка моего путешествия, или, как говорит Паша, крайняя. Парашютисты никогда не говорят: «последний прыжок», а всегда говорят: «крайний». Я мчал по ночной трассе, не вполне уверенный, что еду в нужном направлении. А сам выжимал из машины всё, что мог. Она гудела, дрожала, тряслась, и казалось, что вот-вот развалится на запчасти.

Я знал, что не может быть, чтобы Иваныч был из Москвы, ведь он рвался к себе на родину в какую-то южную деревню. Пришлось долго расспрашивать его сожительницу Валентину. Она не понимала, что я от неё хочу. Худая, седая, сморщенная, этак браво сидела, закинув нога на ногу, и отмахивалась от моих вопросов:

– Да не знаю я.

Вдруг её осенило, она даже подавилась своей догадкой и встала:

– Так это где мать его похоронена?!

Валентина проковыляла в другую комнату и вернулась с ворохом писем. Она надела очки, и было странно видеть её в очках.

– Вот здесь и телеграмма есть, и письма. Всё хранил в пакетике. Смотри адрес, а писем читать не дам.

Я записал адрес. Мне показалось, что Валентина всё-таки любила Иваныча или поняла теперь, что любила. Пожелтевшая телеграмма среди таких же писем единственная. На ней печатными буквами написано: «Иван мама умерла приезжай».

Дома в интернете я посмотрел, как проехать. На Зойкином телефоне ещё раз проверил маршрут, который уже начал выветриваться из моей головы. И вот теперь машина мчалась по зову той телеграммы, а я был вместо Иваныча.

Несмотря на то что у Зойки в телефоне проверил адрес, через день пути понял, что всё-таки спутался. Попал на ремонт дороги, старый асфальт был снят, подсыпали гравия, и машина моя ехала в пыли, словно по пустыне. Деревни Иваныча так и не нашёл. Район тот, а деревни нету. Машина сломалась, её подцепил к своей «Ниве» Председатель. Это прозвище – Председатель. Коренастый, плотный, в белой футболке, мокрой на спине, и шортах. Он всё время улыбался, радовался чему-то. Вообще, был настолько энергичный, сильный на вид, что мне было страшно подавать ему руку для пожатия – а вдруг сломает.

Председатель затащил «четвёрку» к себе во двор. Стоял и бесцеремонно разглядывал меня и мой дидж, правда, какими-то доверчивыми глазами.

Чтобы изменить ситуацию и отблагодарить за помощь, я спросил:

– Сыграть?

– Давай! – И, восторженный, сел в большую летнюю беседку. Голос у него басистый, словно в лёгких мини-органчик.

Я упал на землю и расчехлился. Играл долго, выдул, кажется, всё, что мог. А Председатель всё сидел такой же восторженный и слушал. Когда я закончил, он сказал радостно:

– Хорошо! Даже яблоки с яблонь падают, – и показал рукой себе за спину.

Только тут я заметил, что во дворе несколько яблонь, груша, а беседку оплетает неспелый ещё виноград.

– Ну что, выпьем? – спросил Председатель и, не дождавшись ответа, поспешил в дом. Стало понятно, что он уже навеселе и ему ещё хочется выпить. Я не мог отказаться. Но, выпив, перевернул стопку.

– Понятно! – сказал Председатель и многозначительно приподнял бровь. – А ты фольклор приехал собирать?

Я вспомнил Клавдию, которой тоже было очень важно, чтоб я собирал фольклор, и ответил:

– Да, собираю.

– Ну, это устроим! – Он даже рука об руку потёр. – Сам песни пою, а фольклора не знаю. Но у меня всё есть. Вечером будет.

– А не знаешь, что у меня с машиной?

– А ты ехал по пыли? – спросил он весело и ещё налил себе.

– Да, по пустыне Сахара.

– Вот это правильно. Сахара. …Ну, там и забил фильтр. А заодно и карбюратор. Тебе теперь карбюратор разбирать. Да промывать в бензине. Разбирай, бензин найду! – разрешил милостиво.

Я посмотрел на «четвёрку», но с места не сдвинулся. Расспросил про деревню Иваныча – Председатель такой не знал. Я снова посмотрел на «четвёрку»:

– Ну, значит дальше надо ехать, искать.

– А куда дальше? Дальше Украина. Ты чего?

– Как Украина?

– Ну, так.

Эта новость меня ещё больше огорчила. Я решил прогуляться по деревне.

– Вечером приходи, фольклор будет! – сказал он напоследок.

И туту меня окружили гуси.

– Гуси, гуси!

– Га-га-га!

– Есть хотите?

– Да-да-да!

– Ну, летите, раз хотите, только крылья берегите.

Столько гусей, как в этой деревне, я нигде не видел. И вообще на юге их много. Плавают в маленьких озерках, лужах, корытах. Кажется, куда ни пойдёшь – сейчас увидишь гуся. Выйдет из-за забора, наклонит к земле голову и зашипит. У нас в деревнях, а особенно в городе, гуси в диковинку. У соседа был во дворе маленький хлевок, где он держал поросёнка, а потом забил. Вместо него поселил трёх гусей. Так вся округа ходила глядеть. Можно было деньги брать за просмотр. А когда гусыня снесла первое яйцо, то сосед со своим знакомым целый вечер просидели на лавочке около дома, глядя на яйцо. Размышляя о том, сварить его или зажарить, мужики выпили бутылку водки. А тут скорее я был для гусей в диковинку вместе с диджем. Они, переваливаясь, приходили целыми стадами штук по тридцать. Галдели, шумели и в нескольких метрах вдруг останавливались. Гомон стихал, и они начинали слушать, чего-то ожидая. Я пытался сыграть им. Что тут случилось: пыль, пух! Гуси, заминая и затаптывая друг друга, убежали куда-то по дороге. По крайней мере, было понятно, как обороняться. Они, наверно, приняли меня за огромного гусака с длинной шеей и громовым голосом.

В деревне мне не понравились высокие заборы, через которые нельзя заглянуть во двор. И сначала показалось, что вокруг только гуси, но это, конечно, не так. Люди были. Кто-то шёл в магазин, кто-то гулял с детьми, кто-то сидел на лавочке. Я двинулся к высокому белому храму, который стоял в стороне. Внутри никого, на всех иконах белые вышитые полотенца, словно иконы кто руками обнимает. Вдруг из дверей, которые здесь были плотно закрыты, выскочил маленький быстрый священник. Подошёл ко мне, взял с небольшого столика пакет и протянул:

– Берите, если надо!

В пакете печенье и конфеты. Я взял и сказал: «Спасибо!» Вот и разжился угощением для Председателя.

От храма я побрёл на кладбище, надеясь хоть там найти какое-то упоминание об Иваныче. Но это, конечно, бесполезно. На памятной доске около обелиска воинам, погибшим в 1941–1945 гг., тридцать девять раз повторяется одна и та же фамилия Говориха, только инициалы разные. Говориха, Говориха, Говориха… Мне казалось, что этого Говориху убивали, а он снова вставал, воскресший. Только в конце списка погибших одна-единственная другая фамилия: Ромм. Откуда взялся здесь этот Ромм? Где работал и зачем приехал?

Стало вечереть. Пришла прохлада. А вместе с ней и коровы, довольно большое стадо, всё чёрно-белые. И только впереди шла рыжая. Запахло свежим навозом и коровьим потом. Всё вокруг наполнилось шумом бредущих животных. Стук копыт о землю, скрип суставов, фырканье. Вдруг появился в жизни какой-то смысл. Пастух ехал на лошади сбоку, никого не погонял и, казалось, едва не спал. Коровы сами заходили в открывающиеся калитки и пропадали за ними.

Я шёл рядом со стадом. Вошла корова и в калитку Председателя. Её встретила черноволосая женщина в нарядном платье. Когда она впустила корову, то выглянула ещё раз и посмотрела на меня. Я вошёл вслед за ней.

Женщина стояла на крыльце дома, поставив руки на бока. Председатель был в чёрных брюках и белой рубашке, а на голове натянул панаму. Между ними уместилась светленькая, высокая, вытянувшаяся как струна, девочка.

– Здрасте, здрасте! – заулыбалась Председательша, хотя я и не думал ещё поздороваться. – Просим гостя дорогого! – и показала обеими руками, куда войти.

– Заходи! – сказал Председатель. Он стоял, чуть раздвинув в стороны руки, словно рубашка была мала в подмышках.

В большой светлой комнате дома был накрыт стол. Помидоры, огурцы, салаты, картошка, небольшие тарелочки с магазинной колбасой. В центре, как главное угощение, стояло жаркое из гуся. Я положил на стол свой пакет с печенюшками и конфетами.

– А вы случайно не из Института мировой литературы? – спросил Председатель.

Я чуть не захлебнулся слюной, набравшейся при виде всех этих вкусностей, и решил не противоречить ему:

– Оттуда.

– Ну, тогда можно и выпить, – сказала Председательша и поставила на стол бутылку.

Но я наотрез отказался от этого предложения.

– Тогда и мы не будем. – И бутылка исчезла.

На какое-то время я остался с Председателем вдвоем. Жена вместе с дочкой убежали доить корову.

– Ну, ты меня не подведи, я через тебя с бабой помирился. Очень она любит, которые фольклор собирают. Всё думает, что про нас книгу напишут. А то, что от водки отказался – это правильно. Потом, без бабьих глаз. Если уж бутылка выглянула на свет, то её надо выпить.

Вскоре вернулись дочка с матерью. От Председательши сильно пахло коровой. Кажется, она на это не обращала внимания, не замечал запаха и муж. Мне же даже был приятен этот будоражащий живым запах.

Когда поужинали, Председатель встал и из шкафа достал самый обычный DVD-диск.

– Вот здесь весь фольклор нашей деревни. Из Ленинграда приезжали, всё записали на диктофон и нам отправили. Ты бери, бери, я копировал, у меня ещё есть.

Жена и дочка внимательно смотрели за тем, какой эффект произведёт на меня такой подарок.

Я взял диск в руку, так, чтоб не заляпать, повертел немного, но убрать было некуда. Пришлось бережно завернуть в несколько салфеток с рисунком, горочкой лежащих на столе. Председатель стоял растерянный и походил на фокусника из домашнего представления, фокус которого не удался.

– Хочется, чтоб о нас узнал весь мир, – стал оправдываться он смущённо.

Председательша принесла большой пакет.

– Тут у нас от мамы, прабабушкино подвенечное платье. Младшей дочери передаётся. Лерке будет.

Я посмотрел на Лерку, и она отвернулась.

Мать с дочерью ушли в другую комнату одеваться. Наверно, это было непросто, они провозились не меньше получаса, и всё время слышался их резкий шёпот.

Наконец Лерка вышла, и я обомлел. Это была такая красота, что мне показалось вдруг, что появилась она не в проёме дверей, а вдруг материализовалась из воздуха. На голове что-то наподобие короны, платье белое, всё в бисеринках, мушках, разноцветные ленты спускаются по плечам. Лера и сама понимала, что очень красива. А может, уже понимала, что именно в этом платье будет выходить замуж, и уже чувствовала себя невестой.

– Как это вы сохранили? – вырвалось у меня.

– Каково? – спросил Председатель, улыбнувшись так, словно это он в наряде.

– Красиво. Хоть сейчас женюсь!

Видимо, я сказал это слишком эффектно.

Лерка побледнела.

Председатель хмыкнул, а Председательша толкнула дочку обратно в соседнюю комнату. Потом пошушукалась с мужем. Я ждал вердикта.

Председатель под руку вывел меня на улицу:

– Ночевать тебе придётся в мазанке. Жена сомневается, что ты фольклор собираешь.

На улице темно, да так, что ничего не видно. Только и свету от фонаря на крыльце да от окон дома.

– Какой мазанке? – спросил я.

– Есть тут у нас одна хата, где уже сто лет никто не живёт и хозяев нету. Всегда туда пускаем фольклористов жить.

– А чего тогда пускаете, раз сомневается?

– Поэтому и пускаем.

Председатель взял большой ручной фонарь и постельное бельё, и мы пошли вдоль высоких заборов. Темень, конечно, страшная. Я только и видел изуродованного светом фонарика Председателя да белое постельное бельё у него под мышкой. Мазанка тоже оказалась белой, словно из какого-то камня. Когда Председатель порыскал по ней фонариком, я заметил, что крыша на четыре стороны, в виде маленького мавзолейчика. Мы добрались по высокой, чуть влажной и холодной траве вперемешку с крапивой к разломанному крыльцу. Из-под отошедшей от стены доски Председатель достал ключ, огромный, больше ладони, и ржавый. Поворачивал в скважине он его двумя руками, видимо, что-то заедало. Хоть в мазанке уже сто лет никто не живёт, но электричество проведено. Проводка толстая, грубая, как червяки по стенам и потолку.

– Ну вот, – сказал Председатель.

Я быстро взял из его рук бельё, кое-как расстелил и улёгся, показывая этим, что хочу остаться один.

Председатель не стал разговаривать и даже присаживаться. Выходя, он ещё спросил:

– Свет выключить? – и, не дожидаясь ответа, нажал на клавишу.

Темнота в мазанке такая, что не видно своих собственных мыслей. Уже позже я узнал, что все окна в домике наглухо заколочены. А тогда лежал и думал о чём-то важном, только не помню о чём.

Разбудила меня Председательша:

– Эй, фольклорист, ты живой?

Я сначала подумал, что она пришла ко мне ночью. Вспомнил энергичного Председателя, весь сжался и залез под одеяло с головой.

– А то почти сутки спишь, весь день проспал.

И тут я поверил, что всё так и есть: в открытую Председательшей дверь сочился дневной свет и свежий воздух.

– Всё нормально, вскоре встаю.

– Ну, тогда ладно. А то муж боится мертвяков, сходи, говорит, погляди. – Она захлопнула за собой дверь, и снова стало темно.

Я быстро оделся и вновь улёгся в постель. Вскоре пришёл Председатель с бутылкой водки, той же самой, вчерашней, а может быть, другой, только похожей. Он врубил свет и уселся на мою постель. От выпивки я отказался. Председатель не стал меня уговаривать.

– А я выпью, – и сделал несколько глотков прямо из горла, словно утолял жажду.

Мы посидели молча.

– Слушай, а сыграй, чтоб все эти мыши подохли! – и только тут я заметил, что всё вокруг: и стол, и стулья, и пол – поперчено мышиными говнами.

– Не скреблись? – спросил Председатель.

Я честно признался, что не помню, расчехлил дидж и сыграл. Но мыши не подохли.

– Скоро уже поеду опять на вахту. – Председатель опять отхлебнул водки.

– А куда?

– Ту-ту в город Воркуту. Там на машине до общаги, а с утра на вертолёте на месторождение. До нас даже дороги нет.

– Я тоже с Севера, – и протянул ему руку.

Председатель равнодушно пожал.

– Жена меня всё больше не понимает. Там совсем другая жизнь. Это же нефтяники! Татары, цыгане, алкоголь, наркотики, – лицо его изменилось. – У нас шесть скважин, и только одна – кормилица. Хлебная. Ещё одна немного даёт. А остальные воду откачивают, одна воду закачивает, чтоб пустоты заполнять. Пустоты, – повторил, задумавшись на секунду, словно понял что-то такое. Глотнул ещё из бутылки. Подмигнул. – Нефть тяжёлая, не то что в Арабских Эмиратах. Зимой геморроя хватает. В морозы. Но в день мы пятьсот кубов даём стране. Но там я кто? А здесь я Председатель.

Я вспомнил о своей сломанной машине и спросил:

– Слушай, тебе домкрат и насос-компрессор не нужны?

– А зачем мне?

– Мне бы продать.

Председатель поднял руку с бутылкой кверху, помолчал немного и сказал:

– Погоди. Это идея. Жене продадим, а ты мне немного подкинешь. Соображаешь?

– Соображаю.

– Она машину думает купить, иномарку. На молоке, наверно, ездить. У тебя насос-то хороший?

– Новьё. Пару раз только пользовался.

– Ну, тогда возьмёт. Она учится сейчас. Ей там сказали, что надо постоянно практиковаться. Ходит теперь и при левом повороте левым глазом подмигивает, при правом – правым. Уеду, будет тут ходить подмигивать всяким.

Я вспомнил Председательшу и Лерку и решил защитить их:

– Зачем ты так о жене?

– Иногда хочется правду сказать. Пошли делать бизнес. Сейчас самое время. После общения с коровой она добрая, можно тёпленькой брать.

На улице уже вечерело. Солнце ещё, правда, висело на горизонте, но вот-вот собиралось опуститься за лес вдали. На небе небольшие тучки. Они окрашены заходящим солнцем и не похожи на настоящие. Такие рисуют в мультфильмах. По дороге нам встретилась, загомонившая при нашем появлении, стая гусей.

– А чего они не улетают? – спросил я.

– Крылья подрезаны. Да и куда им лететь?

Он кинул в них пустой бутылкой, но потом неуклюже сбегал и подобрал её. Пристроил около забора. Странно, что Председатель совсем не опьянел от целой бутылки. Мне даже подумалось, что жена разбавляет водку водой, чтоб муж не упился.

Как только мы вошли во двор, Председатель крикнул:

– Галина! Галина, выйди! – и вдруг обратился ко мне: – Галина – ведь это курица. На куриных кубиках написано: «Галина Бланка – буль-буль».

Через пару минут вышла Галина и поставила руки на бока. Я понял, что это её боевая поза и встаёт она в неё, не замечая этого.

– Ну чего?

– Ты учишься, хочешь стать водителем?

– Ну.

– Собираешься покупать автомобиль, машину?

– Ну и чего?

– Вот человек.

– Вижу.

Мужу никак не удавалось найти в супруге слабое место, какой-то хитрый подход, и он пошёл напролом:

– Купи домкрат и насос у него.

– Зачем? Мне не надо. – Галина опустила руки с пояса. Видимо, что-то поняла своё и боевая поза больше была не нужна. Стала заниматься делами: трясти какими-то тряпками, низко нагибаясь, переставлять обувь на крылечке. Мне даже показалось, что это хитрый продуманный ход, чтобы показать, что товар неинтересен, и сбросить цену.

Муж не сдавался:

– Новые, почти не пользованные. Месяц назад в Москве купил. Тащи! – махнул он в мою сторону рукой.

Я подскочил к багажнику и открыл его. Он у меня никогда не закрывался. И услышал в спину, но сказанное чуть громче, чем обычно, Галинино: «Не надо». Но я всё-таки достал домкрат и насос. Они висели у меня в руках, как два убитых гуся. Я вспомнил, откуда это: однажды во время службы, уже там, убили двух прибившихся к нам собак, на шашлыки. И я вот так же держал этих собак.

Муж всё уговаривал и уговаривал жену, а мне казалось, что в руках моих с каждой секундой тяжелеют домкрат и насос.

Вдруг Галина спросила:

– А ему зачем деньги?

– А тебе зачем деньги? – повторил Председатель и повернулся ко мне.

– Поехать дальше хочу. Я ещё никогда не видел моря. Автостопом поеду. Машину пока у вас оставлю, можете даже со двора выгнать, я потом заберу.

– Везёт тебе, – сказал Председатель и пожал мне руку, да так сильно, что я чуть не выронил домкрат.

– Так тебе деньги нужны, чтоб уехать? – спросила Председательша. – Уехать хочешь? Бедный. – Она посмотрела на меня с таким участием, словно лицо моё выражало мировую грусть. А может, так и было.

– Дам я тебе денег. А ты, – обратилась она к Председателю, – возьми у него инструмент и отнеси в гараж. Приедет за машиной и заберёт.

На деньги Галина не поскупилась. Он и она уговаривали меня остаться на ночь и даже разрешили ночевать в их доме, но я ни в какую не согласился. И только спросил:

– А позвонить от вас можно? Маме.

– Звони по скайпу, – сказал Председатель.

Я, конечно, удивился, что у них есть интернет. У мамы скайпа не было, поэтому я написал ей письмо по почте. Жив-здоров, и всё такое. Заодно написал точный адрес деревни во всех подробностях. Зная свои проблемы, я боялся, что вскоре забуду напрочь, где находится моя машина.

Напоследок я похлопал её по капоту, достал рюкзак с заднего сиденья, перекинул дидж через плечо и перед самой темнотой вышел из деревни. Когда я у калитки протянул Председателю две сотни, он оттолкнул их, словно ворованные. Последний пункт моего назначения не оказался последним, и вот новый крайний прыжок в неизвестность.

Интуиция не подвела меня. Как только вышел на дорогу и стемнело, меня догнала машина с громкой музыкой и остановилась. Водитель открыл дверь:

– Ты куда ночью с гранатомётом? Садись! Ноги не казённые! Как говорил мой сослуживец: «Этими ногами ещё в баню сходишь».

Я залез на заднее сиденье разбитой «семёрки». Пришлось переложить на одну сторону большие свёртки, перевязанные верёвкой. На переднем сиденье сидел пассажир. Долгое время ехали молча. Громко долбила иностранная музыка, выбивая из моей головы все мысли. Видимо, мы ехали по какой-то другой дороге, а не по пустыне Сахара.

Пассажир закурил и, затягиваясь, обернулся назад. Красное его лицо от сигаретного света казалось худым и с большим носом.

– Так ты кто такой, что по ночам шарахаешься?

Водитель убавил звук на магнитоле. Я вспомнил, как обрадовался Председатель, когда узнал, что я собираю фольклор, и ответил:

– Фольклор собираю.

– Хрен тебе сейчас, не фольклор, – сразу отрезал водитель.

– А куда едешь? – спросил носатый. – Вот мы тебя взяли, едем. А ты даже не знаешь, куда.

Я ехал в город мастеров. Так его называла Наташа. Я повстречал её в самом начал пути. И кажется, эта встреча сильно подействовала на меня, заточив моё путешествие на особый лад, вывернув его наизнанку. Наташа дала адрес, засунув записку в карман чехла от диджа: «Съезди, съезди. Обязательно съезди и впишись к ним. Это мои друзья. Сама бы там жила, но врачи говорят, что на юг нельзя. Вот и живу на севере».

Я так понимаю, что это какое-то экопоселение. А оттуда, по словам Наташи, – рукой подать до моря. Перебрав в уме все ближайшие ориентиры, которые посмотрел у Председателя в интернете, я ответил носатому:

– Мне бы до трассы «Дон».

Водитель с пассажиром переглянулись.

– Ну, тогда нам по пути. Держи! – Пассажир протянул мне какие-то бумаги. – Включи боковую лампочку.

Я включил и тут же закашлялся. В салоне накопилось столько сигаретного дыма, что нельзя дышать. Водитель чуть опустил стекло своего окна, свежий воздух со свистом ворвался в узкую щель. Бумаги оказались чёрно-белыми газетами, очень чёрными, с ярко чёрными буквами. Называлась газета «ДОН» – «Движение освобождения народа».

– Двух хватит или все номера дать? – спросил носатый.

– Давай!

Он протянул мне ещё десяток газет.

– Я тебе сейчас объясню, – начал рассказывать водитель, но носатый его остановил:

– Пусть сам прочтёт.

После этого оба они замолчали и больше почти ничего не сказали мне. Было заметно, что водителю очень хочется поговорить, он стал постоянно елозить на сиденье, вертеть головой и неаккуратно вести машину. Они оставили меня на ночной заправке.

Освещены колонки, стеклённый холодильник с водой да большое квадратное окно и входные двери кассы. Внутрь можно зайти. Там за толстым стеклом двое ребят в форменных бейсболках. В освещённое окно их хорошо видно. А двое, наверно, потому, что по одному боятся: мало ли – грабанут.

Машины приезжали редко, слепили фарами, и никто меня не брал с собой. Когда я спрашивал – смотрели с подозрением, словно я беглый каторжник. А когда говорил: «Мне бы доехать до трассы “Дон”», отмахивались:

– Не знаю, не знаю такой.

Недалеко от заправки ночевал дальнобойщик. Раза три стучал ему в кабину, но так ничего и не добился – хоть колёса снимай.

Наконец под утро меня взял к себе в «каблук» армянин:

– Садись-садись, конечно, подвезу.

Он заправлялся полчаса, а то и больше, наливая дизтопливо в канистры, наставленные в кузовок.

Когда поехали, чувствовалось, как передние колёса иногда приподнимаются от веса топлива в кузове. Армянину не было до этого никакого дела, ехал и пел песни. Пахло соляркой, вокруг большие поля и только кое-где перелески. Из-за горизонта вставало огромное солнце. Такое показывают в фильмах, и я даже подумал, что за горизонтом море.

Вдруг водитель остановился и вышел из машины.

– Ну, тебе прямо, мне направо.

– Как – направо? Ты же говорил, что подвезёшь?

– Я немного подвёз, другой немного подвезёт, так и доберёшься.

– Спасибо! – ответил я, хотя был готов убить его. Подвёз жалкие двадцать километров по какой-то заброшенной дороге и оставил. Да какую тут машину остановишь? Разве гранатомётом.

Я долго следил за «каблуком», с лязгом трясущимся на ухабах полевой дороги, всё надеялся, что тот развалится или встанет на дыбы от перегруза. Но он благополучно утянул за ближайший перелесок и пропал из виду. Хотя время от времени всё ещё слышались скрипы. Солнце поднялось, и все до этого приглушённые краски, разлитые по полям, вдруг стали яркими. Освежённые росой цветы и травы вдруг сильнее запахли. Ветер дунул слегка, и, кажется, дунул так ловко, чтоб все эти запахи направились к моим ноздрям. В ответ на это я сыграл ветру и солнцу на дидже.

Как оказалось, зря ругал армянина. Не прошло и часа, вдали появилась машина. Это была родная «четвёрка». В лучах солнца, с круто изогнутыми оленьими рогами багажника, она походила на грациозную лань. Мне даже подумалось, что это моя «четвёрка», которая по моему зову несётся ко мне, как Сивка-Бурка.

Машина, конечно, была не моя, зелёного цвета. Я, перегораживая путь, помахал диджем вместо руки. «Четвёрка» остановилась. Из открытой двери высунулся водитель, этакий кудрявый, с усиками. Он как-то радостно, с любовью, посмотрел на меня и спросил:

– Тебе куда?

Я объяснил.

– Садись, подвезу.

Я забрался на заднее сиденье, на котором уже сидела худенькая девочка на подушке, пристёгнутая специальным ремнём. Впереди, видимо, сидела её мать. Она даже не обернулась в мою сторону. Волосы густые, хорошо расчёсанные. Несколько десятков волосинок улетели за сиденье, льнули к нему и выглядели жутко, словно живая паутина.

– Что, карты рисуешь? – спросил мужик весело.

– Почему карты?

– Труба-то у тебя, там карты.

Сразу я не понял его, а потом отвечать не имело смысла. Сам он больше не спрашивал и полностью переключился на женщину. Когда разговаривал, всё время шмыгал носом.

– Я сегодня у себя ночую?

– Ночуй.

– К Анне ещё надо заехать.

– А зачем тебе к Анне?

– Ну, как? Не знаю зачем.

– Тогда и не заезжай.

– Ну и не поеду. Мою кандидатуру уже точно утвердили. Буду начальником, – перевёл он тему. – Ещё документы надо принести. Шеф сказал – всё.

Так они и говорили о разных вещах. Вспоминали в подробностях вчерашний день, прогулку, поход в кафе, что они там заказывали. Я так понял, что они ехали из каких-то чудесных мест, где совместно провели выходные. И весь разговор сводился к вопросу: когда он к ней переедет?

Худенькая девочка на заднем сиденье время от времени вклинивалась в разговор взрослых:

– Можешь быстрее?! Поедь быстрее! – Ей, видимо, нравилось называть мужчину на «ты».

Он ехал какое-то время быстрее, а потом опять сбавлял скорость.

Когда подъехали к широкой трассе, пересекающей нашу дорогу поперёк, водитель неожиданно вспомнил про меня:

– Тебе куда ехать?

Я назвал большой город, ближайший к тому райскому местечку, о котором говорила Наташа. Он захлопал глазами, соображая. Видимо, нам было совсем не по пути, а помочь очень хотелось.

– Я тебя сейчас на хорошей заправке высажу, там скоро возьмут. – И повернул направо.

Ему пришлось проехать не меньше десятка лишних километров. На заправке не стал подъезжать к колонкам, остановил машину чуть в стороне и обернулся, весело глядя на меня. Я выбрался на улицу, поблагодарил, но не стал давать денег. Был уверен, что это может его обидеть. И добрый мой водитель, разворачиваясь, лихо выехал на трассу сразу вслед за огромной фурой, набрал скорость и тут же пошёл на обгон, успев мне гуднуть на прощанье.

Хотя заправка и была хорошей, следующей попутной машины мне пришлось ждать до самого вечера. Никто не хотел брать, все куда-то поворачивали, были переполнены и тому подобное. Я то стоял у колонок, изображая из себя памятник путешественнику, то сидел в заправочном кафе и заправлялся кофе. Оно бодрило, но и дурило меня: я начинал раскланиваться с посетителями, выделывал разные па. Наконец перед самой темнотой к заправке подъехала шикарная машина. Высокая, красивая и немного страшная своей мощью. Из машины вышел высокий худой парень в светлом летнем костюме. Брючки узенькие, пиджак фасонистый. Волосы чуть длинные и чёрные, слегка кудрявятся. Он заметил меня:

– Ну чего, как дела?

Я стал вспоминать, откуда меня знает. Всего скорее, по армейке. Перед глазами поплыли лица ребят из госпиталя.

– Чего застыл? Я тоже раньше играл на такой трубе. Баловался. Ты куда добираешься?

Я рассказал.

– Хороший город. Садись, довезу! – и ушёл платить за бензин.

Когда вернулся, то укоризненно посмотрел на меня, что я всё ещё не в машине. Потом вдруг что-то вспомнил. Открыл дверь и через своё сиденье добрался до пассажирского, убрал оттуда какие-то вещички и кинул назад.

Идёт машина неслышно, мягко, не чувствуешь трясков, толчков, и кажется, что мчишься в какой-то нереальности. Даже свет встречных машин не бьёт в глаза, пробегают гирляндами фонари освещения, блестят всевозможные отражающие элементы.

Панель машины вся в светящихся кнопочках, и это, по правде говоря, мне сильно напомнило огромную радиолу.

Парень в костюме постоянно разговаривал, но только не со мной, а по телефону. Я вообще удивляюсь, как он на такой скорости мог вести машину, то и дело перекладывая мобильный из одной руки в другую. При этом лицо его почти ничего не выражало.

Из телефонных разговоров я узнал, что зовут его Сашей, едет он на море отдыхать, отель уже заказан. Жена и ребёнок прилетят на самолёте, а он на машине, так как без своего «малыша» чувствует себя некомфортно. Саша владелец строительной фирмы, руководит сорока рабочими, такими же, как я. И ещё нанимает: откуда-то с юга, с Украины, пользуясь моментом заедет и сам посмотрит. Сдача объектов, аукционы, госзакупка… Я слушал его с открытым ртом. Исподтишка поглядывал. Мне не верилось, что такой молодой парень, немного моложе меня (а может, выглядит так), является владельцем строительной фирмы. Настоящий босс, как из кино. Нет, у нас, конечно, тоже есть свои предприниматели: ИП. Они в основном занимаются лесом: вырубают, пилят на пилораме и продают. Но они простые мужики, которым улыбнулась удача. Отличаются от нас только тем, что у них шикарная машина да двухэтажный коттедж. Саша этот – человек другого покроя, новое поколение людей. Другая раса, инопланетяне.

Только однажды он вдруг оживился по-настоящему:

– Смотри, смотри! Цыгане, – и показал мне на впереди идущую машину, на красные габариты и номер, освещённый одной лампочкой. – У них своя радиоточка. Слушай! Цыганское радио.

И только тут я догадался, что Саша говорит ещё и о той музыке, которая звучала из магнитолы. Он подворачивал настройку, точнее налаживаясь на волну.

– Смотри, сейчас мы сбавим скорость. Видал, радио теряется. У них три машины идёт. На одной включено, а другие ловят. Теперь прижмёмся к ним – опять отличный звук. Здорово?

– Здорово.

После этого Саша с ходу обогнал все три машины и быстро оторвался от них, музыка пропала. Именно в этот момент я решился задать единственный вопрос:

– А как ты свою фирму открыл? – Почему-то подумал тогда, что тоже смогу открыть какую-нибудь фирму.

– Ну, после института взял да как-то и открыл.

Больше он ничего не сказал. Понятно, что таким калекам, как я, с проломленной головой, думать вредно, а тем более об открытии фирмы.

Саша снова включил радио и гонял его по разным частотам, наверно, чтобы я больше ничего не спрашивал. То пели песни, то браво разговаривали. Попалась даже волна каких-то охранников. Я представил, как с разных сторон летят волны, мысли, звуки, машины, самолёты. И всё это пересекается и соединяется в ночи. Слышен характерный шуршащий звук от переселения и перемещения народов.

Высадил Саша меня на объездной в полной темноте. Слева кипел огнём котёл города, справа виднелось только несколько слабых огоньков, как светлячки. Это, конечно, было удивительно, что за объездной, словно мёртвая зона начинается. Что мне было делать?

На счастье, по дороге побежала машина с шашечками такси. Я не задумываясь тормознул её. Ехать, так с музыкой. За проезд пришлось отдать компрессор и две трети домкрата. Весёлый темноволосый водитель сказал:

– Можешь не пристёгиваться. Сейчас новый закон вышел, каждый платит за своё нарушение.

После этого я решил пристегнуться, больше домкратов у меня не было.

Перед самой деревней мы на скорости попали на «лежачего полицейского» и даже подскочили в воздух. Свет фар выхватывал по сторонам небольшие домики. Около одного дорожного знака с отражающим элементом стоял высокий мужчина в плаще и прикрывался от наших фар ладонью на вытянутой руке. Казалось, что это колдун, а из ладони выскочит светящийся пучок энергии, чтобы испепелить такси.

– Куда? – спросил водитель.

В темноте искать Наташиных знакомых было бы глупо, и я сказал:

– В центр.

Центр, конечно, оказался очень странным местом. В темноте машина высветила только одно полуразрушенное здание, разделённое на равные отсеки, этакий местный Колизей. Именно к нему я и пополз, когда таксист уехал. Забрался в одну нишу, видимо подвальной части, и затихарился.

Пахнет старой штукатуркой и нежилым. Темно и ничего не видно. В этой темноте и сам ты словно растворяешься. Тихо-тихо, кажется, что и нет тут никакой деревни. Под утро пошёл дождь, сначала маленький, а потом всё сильнее. Я порадовался, что под крышей. Засырело и захолодело. Мне даже показалось, что изо рта идёт парок – вот тебе и юг. Притопали два ослика. Самых настоящих. Грустные, они долго смотрели на меня, а может, принюхивались. Потом приняли за своего и вошли в соседнюю нишу. Они стояли так тихо, что я подумал, что они пропали. Стали появляться дома. Невдалеке был виден купол церкви. Вниз по склону всё дома, дома, а дальше горы, покрытые лесом. Дождь кончился, по дороге, скрипя копытами, прошли никем не подгоняемые коровы. Ослики, переждавшие сырость, выглянули из своего укрытия и, уже не обращая на меня никакого внимания, снова куда-то утопали. Из-за лесистых гор появилось солнце, и сразу стало теплей и ярче. Очень приятно тепло после дождевой стылости. Мне даже показалось, что я понимаю растения, которые, умытые дождём, теперь радуются ласке солнечных лучей. На улицах стали появляться люди. То один пройдёт, то другой. Босая женщина с двумя девочками. Высокий мужик в кирзовых сапогах и с палочкой в руке. Старуха с тачкой, другая с вёдрами. Из-под ближайшего забора высыпали куры. Чёрный петух важно ходил перед ними, и почему-то вспомнилась чёрная курица из сказки. Вообще, мне казалось, что прямо сейчас, у меня на глазах, рождается мир. Вот ничего не было, кроме моего колизея, потом художник нарисовал землю, горы, солнце и воздух, дома. Людей, кур. И так бывает каждый день, каждый день всё обновляется в мире.

А я сидел в своём укрытии, и меня никто не замечал. Люди разговаривали, и я слышал обрывки фраз. Где-то вдалеке тарахтела техника. Проскакал всадник на коне. Топот лошадиных копыт, кажется, отдавался в стене. Я бы мог долго так сидеть, никто бы не заметил, но вдруг понял, что так нельзя. Если я не выйду, то меня не будет в этом мире. Когда встал, почувствовал себя цыплёнком, вылупившимся из яйца. Затёкшие ноги подгибались, ремень перекинутого через плечо диджа и сам дидж почему-то представлялись обвитой вокруг тела пуповиной. Солнечный свет так сильно ударил в лицо, что всё вокруг стало жёлто и я тоже жёлтый.

В разные стороны по горам или, скорее, огромным холмам, были раскиданы дома. Местами они стояли кучно, а местами на большом расстоянии друг от друга. Внизу между холмами видна центральная дорога, а за ней узенькая речка. К центральной дороге спускаются грунтовки. В садах яблоки, груши и сливы.

Где узнать о жизни деревни? Конечно, в магазине. Маленький такой магазинчик. Худощавая пятидесятилетняя продавщица, которой совсем не идёт спецформа с шапочкой и фартуком. Я спросил у неё о свежих яблоках, так просто, ради шутки. Она, конечно, удивилась. Яблок не было. Тогда пришлось купить кукурузные палочки. Хлеб должны были привезти к десяти, к этому времени все придут за покупками. А пока продавщице делать было нечего, и она охотно поговорила со мной. Внешний мой походный вид её совсем не оттолкнул.

В одной части деревни живут местные жители – аборигены. Они держат коров, бычков, лошадей, кур и большие огороды. Вторую половину деревни скупили приезжие из больших городов. Там, в городах, у них есть свои квартиры, которые они сдают и здесь живут на эти деньги припеваючи. Приезжие – это приветливые ребята, потому что явно с приветом. Не ужились в городе, вот и приехали. А может быть, там чего натворили – и на поезд ту-ту. Общаются приветливые с аборигенами только для того, чтобы купить у них молока, творога, сыра и яиц. Но, вообще, я так понял, что обосновались они неплохо. Есть у них свой врач, свой парикмахер, свои учителя… Короче, вполне автономная и замкнутая система. Нет только президента или предводителя.

Мне нужно было попасть на улицу Колхозную, дом три. Улица находилась в самом глухом углу станицы, примыкавшем к лесу. Здесь было много одичавших заросших садов. То, что там сады одичавшие, рассказала мне продавщица: яблоки мелкие, груши мелкие, сливы мелкие. Я, правда, эти яблоки нашёл вполне нормальными, а падающие с дерева груши оказались довольно вкусными. Дома в этом месте были раскиданы далеко друг от друга, и нужный адрес я нашёл не сразу – прошёл мимо. Пришлось вернуться. Но и со второго раза дом не обнаружил, потому что дома не было.

Вместо него за корявыми, увешанными сливой деревьями я различил большую армейскую палатку советского образца. Именно здесь и жили знакомые Наташи – Женёк и Ксюша. Войдя в калитку, я увидел, что на палатке большими красными буквами написан адрес: «Ул. Колхозная, дом 3». Конечно, странно увидеть армейскую палатку с адресом, словно тут их целый город. Но больше палаток вокруг не было. Да и эта, поставленная на небольшом склоне, чуть покосилась и была похожа на огромную улитку, ползущую по своим улиточным делам. Недалеко от палатки стояла машина и был оборудован круглый каменный бассейн. Чтоб вода в нём держалась, на дно кинута толстая плёнка. Концы её свисали с каменного ограждения бассейна.

Я подошёл к палатке, постучать, понятное дело, было не во что. Зато висел электрический звонок и табличка: «Позвони мне, позвони». Я нажал кнопку, ещё и ещё раз, но звонок не работал. Правда, сигналы мои каким-то образом подействовали. Из палатки вышел высокий загорелый парень с чёрными волосами и бородкой. Он был в одних плавках и бандане.

– А! Здорово! – протянул руку. – А звонок не работает, батарейку надо менять, – сказал, зевая, обернувшись назад.

В это время из палатки выглянул белобрысый паренёк лет пяти. Можно было подумать, что именно он сигнал и ему надо менять батарейку. Загар паренька был просто чёрный. Особенно это было заметно при его светлых волосах.

Чтобы меня ни с кем не путали, я сразу сказал, что от Наташи, и объяснил, кто она такая. Но Женёк, по-моему, совсем не помнил её и вспоминать не хотел.

– Женёк, – снова протянул руку.

– Толян. – А что оставалось делать…

– Ну, пойдём в дом, – сказал он и кивнул на палатку, но, заглянув внутрь, остановился. – Погоди, жена оденется. Жара, ходим налегке. Пойдём окунёмся.

И мы пошли к бассейну. Женёк с ходу как-то боком и спиной плюхнулся внутрь, обрызгав меня довольно холодной водой.

– Освежиться самая тема, – поплыл по-лягушачьи, цепляя дно ногами. Поднялась зелёная муть.

Вслед за отцом прыгнул и совершенно голый сынишка. Ему было по самое горлышко.

– Хороший бассейн, – похвалил я.

– А это не бассейн, это дом, – сказал Женёк, сплюнув в воду. – Пока, конечно, фундамент дома. Я, может, сюда переехал только для того, чтоб круглый дом построить. Ну, круглый. Из глины и сена, так какая разница. Вот уже фундамент заложил.

– А зимой как будешь?

– Ну, две зимы в палатке прожили – и третью проживём. Тут зимы такие, знаешь, пару недель, а остальное время я в футболке ходил. У нас на Урале это не холод.

Из палатки вышла высокая женщина в зелёном платье на лямочках. Она была беременна. Я не знаю по срокам, но живот большой.

Мне почему-то сразу подумалось, что сейчас из палатки высыпет человек пять голых загорелых пацанов и девочек, но этого не случилось. Булькающийся в зелёной воде бассейна паренёк был один.

– Заходите, пожалуйста, только у нас немного не прибрано, – сказала женщина улыбаясь.

– Это моя жена Ксюша, – сказал Женёк. – А это Толян.

В палатке не было ни кроватей, ни нар, а лежали надувные матрасы с закиданными постелями: один – двухместный, другой – маленький. Печка-буржуйка, стиральная машина с большим баком, газовая плита на две конфорки, умывальник, ноутбук на детском столике.

– Я специально палатку на склоне поставил, чтоб вода стекала, правда, немного криво, – сказал Женёк, заметив, что я уставился на стиралку. – Ты пока располагайся в гостевой, а мы сейчас чего-нибудь приготовим. А вечером соберёмся где-нибудь, сыграешь. Все соберутся на концерт.

Гостевой оказалась отделённая шторкой узкая щель около входа, этакий нагрудный карман в куртке великана. Там лежал матрас, на котором плавают на море, правда, совсем сдутый. Но я всё-таки прилёг. И сразу так захотелось на море, хотя я никогда там не бывал. Что-то зашипело на плите, а мне представилось, что это прибой, даже померещилось, что голова чешется от песка.

Проснуться в армейской палатке – чувство особенное. Я долго разглядывал её потолок и стены, за шторкой тревожно горит ночник и кто-то храпит. Минут двадцать, а то и больше пришлось вспоминать, как я здесь оказался. Наконец, когда на моё первое шевеление, как кошка на мышь, под штору заглянул белобрысый паренёк, я всё вспомнил и сел на постели.

Женёк спал совершенно голым, правда, в бандане, а жена под простынёй. Видна только голова с открытым ртом. Словно она кричит во сне, но не слышно. Я выглянул на улицу. То ли темнело, то ли рассветало. Опять шёл мелкий дождь. С одной сливы с бульканьем капало в бассейн.

Взрослые спали, а паренёк притворялся, что спит. Поэтому я тоже улёгся и стал притворяться, но уснуть не мог. Наконец меня начало захватывать забытьё, такое, когда лежишь с открытыми глазами, а встать не можешь. В это время за шторку просунулся Женёк. Он был уже одет. Долго глядел на меня. Потом спросил громко:

– Ты спишь или не спишь?

Видимо, я пошевелился, потому что он сказал:

– Не спит. Димон был прав.

Рядом с Женьком появились его сын и жена. Все они глядели на меня, словно я невиданная зверушка.

– Ну ты спишь! Почти сутки проспал. Богатырский какой-то сон. – Тут я заметил, что на Ксюше вместо платья белая простыня, прошитая в нескольких местах степлером и с прорезями для рук. В центре этого балахона – больничный штамп. Больничный штамп ни с чем не спутаешь. Я не люблю больницу, поэтому на четвереньках пролез между мужем и женой и выбрался из палатки.

Трава мокрая и пахучая. Солнце вовсю палит. Капли, оставленные дождём, блестят на траве и деревьях, они походят на те слёзы, что собираются в глазах, но не капают.

За курящимися лесистыми горами видны белые облака, они очень похожи на снежники. Сам не знаю почему, я вдруг протянул к ним руку. Вся семья, выбравшаяся вслед за мной из палатки, внимательно посмотрела в том направлении, куда я указывал. Особенно интересно выглядела Ксюша. С приоткрытым ртом, в своём балахоне, она, кажется, даже животом глядела.

– Если хочешь, пошли в горы. Давно уже не был, – сказал Женёк и упал спиной на мокрую траву. Он подложил под голову руки. – Сейчас только глаза полечу. Когда на солнце с закрытыми глазами смотришь, зрение улучшается. Ксюша, приготовь нам.

Я тоже стал смотреть с закрытыми глазами на солнце.

– А дождь утром был?

– Да. У нас часто по утрам дождь – микроклимат. Нормально, утром просвежит, огород поливать не надо. А потом днём палит.

После лечения глаз мы набрали в саду яблок и груш. Ксюша приготовила ещё какой-то еды. Женёк пошёл в тельняшке, бандане, смешных шароварах и босиком. Я сначала не хотел брать дидж. Мы вышли за калитку и даже прошли метров двести по дороге. Кажется, Женёк совсем не чувствовал под ногами мелких камешков. Вдруг он обернулся:

– А дудка где?

В его взгляде был такой укор, словно я свою душу продал или Родину. Поэтому без вопросов вернулся за диджем. Женёк всё это время опять лежал на траве и лечил глаза солнцем.

– Тебе, кстати, ещё играть, – сказал он. – Вчера ребята приходили, но я сказал, что спишь. Сегодня или завтра вечером концерт устроим.

Горы эти, конечно, какие-то странные, невысокие. А самое главное – везде бродят бараны и коровы. Ну, бараны только около деревни, зато коров, кажется, со всей страны согнали. Чёрные, чёрно-белые, рыжие, бродят по лесу с колокольчиками и без. Поэтому не ощущаешь дикости природы. Кажется, вышел за город и рядышком вонючая ферма. Тропинки всюду коровьи, сырые места истоптаны коровами. Казалось, что здесь вообще больше не водится никаких других животных. Наконец мы ушли очень далеко, километров за пять, за шесть. Думалось, что коров уже больше не будет. Но тут я углядел среди толстых, высоких деревьев, которые истончались в белом свете, корову с бубенчиком. Она тоже истончалась и превращалась в грациозную лань.

Вдруг Женёк побежал, а я за ним. Мы бежали долго. Я слышал только тяжёлое дыхание да топот ног. Давно не бегал, было тяжко, дорога неровная, поэтому казалось, что деревья перед глазами падают то в одну сторону, то в другую.

Перед крутым спуском мы остановились и повалились на землю.

– Ты понял, что это был бык? – сказал Женёк, еле выговаривая слова.

– Понял, – ответил, чтобы что-то ответить, и лёг на спину делать вид, что лечу зрение, но забыл закрыть глаза, и солнце ослепило меня на несколько секунд.

Оттуда, где мы лежали, открывался прекрасный вид на травянистые горы, а дальше опять шёл лес. С одного края этих гор виднелась скала буквой «Г», с другой – гора, на которой застряло облако, словно это дым, выдыхаемый вулканом.

Вниз мы спускались не меньше часа, цепляясь руками за деревья. Одно радовало, что коровам сюда не добраться.

Наконец мы оказались на вершине одной из травянистых, совсем пологих гор, кое-где поросшей кустами.

– Ну вот и долина дольменов. Я тебя оставлю. Побудь, – сказал Женёк.

И я остался. Месяца два назад от таких слов меня бы прошибло током. Дольмены, захоронения, где скифы хоронили своих великих воинов. Кладбище тел и, может, душ… Сейчас к словам Женька я отнёсся довольно равнодушно.

Только штук пятнадцать – двадцать дольменов оставались целыми (маленькие домики из тяжёлых плит, с полукруглым отверстием с одной стороны). Остальные разрушены. Вообще-то похожи они чем-то на ульи на пасеке.

Я уже расчехлился, когда увидел внизу трактор с прицепленным к нему вагончиком на колёсах. Рядом сидел на траве мужик и, наверно, курил. По низине бродили, конечно же, коровы. Как я узнал позже, стадо из другой деревни. Мне это не понравилось: коровы ходят по древнему захоронению, кладут свои лепёшки, а мне хотелось почувствовать древнюю силу скифов. Я забрался подальше в кусты, нашёл совершенно разрушенный дольмен, может быть, самый древний, и стал играть. Целые дольмены мне не нравились – они уже все изучены, обляпаны руками и взглядами. Мне казалось, что играл очень долго и чувствовалась сила, исходящая из скифского камня, на котором я сидел. После игры сильно устал – палило солнце. Высоко в небе кружила какая-то хищная птица и изредка вскрикивала. Я решил отдохнуть в одном из целых дольменов. В нём было прохладно и пахло землёй. Дидж оставил наполовину снаружи, чтобы Женёк мог меня по нему легко найти, свернулся калачиком и уснул. Но долго поспать мне не дали, снизу пришла организованная группа туристов. В разноцветных футболках и шортах, они подходили почти к каждому домику, заглядывали внутрь, фотографировались. Человек десять. Я расчехлил дидж, прицелился и тихонько дунул, а потом заиграл. Группа дёрнулась, словно по ней ветер прошёлся. Один человек сорвался и отбежал на несколько метров.

Я вышел и помахал им рукой. Экскурсовод, вернее проводник наподобие Женька, долго ругался на меня. Я удивляюсь, как Женёк не проснулся от этой ругани. Он спал под небольшим деревом, подложив под голову рюкзак с нашей едой. Когда я потряс его за плечо, он испугался. Лицо было какое-то круглое, припухшее.

– Ты что, уже всё? – Чтобы скрыть свой испуг, он добавил: – Я по первости целыми днями здесь пропадал и даже ночевал в дольменах. Что, попоседов встретил? – показал на туристов в разноцветных футболках и шортах, которые спускались к жёлтому микроавтобусу под горой. – До дольменов лень пешком дойти, не могут. Попоседы. Давай-как чайку попьём.

Женёк стал развязывать рюкзак. Хмель сна уже сошёл с его лица, и он стал обычным.

Чай в термосе оказался горячим, а сыр слепился в один большой комок-лепёшку. Я подозреваю, что это от усердного подкладывания рюкзака под голову. Яблоки и груши тоже размялись, и у нас оказалось два пакета великолепного яблочно-грушевого пюре, которое мы высасывали прямо из пакетов, сколько могли. Сыр ломали на куски и ели с чаем прямо без хлеба. Мне показалось, что мы пастухи и вот сидим, питаемся сыром. А дольмены – это наши коровы: некоторые стоят и жуют траву, а некоторые лежат. Но сейчас все повернули головы в нашу сторону. И я сыграл для них. Микроавтобуса внизу уже не было. А около вагончика всё так же сидел мужик.

Вообще, дольмены есть и у нас на Севере. Ну не совсем дольмены, жертвенники. Один такой недавно нашли мужики, которые валили лес в делянке. Огромный, абсолютно плоский камень, наверно, специально срезанный. В центре его круглое углубление. Стоит камень на трёх других. Мужики использовали его как стол, а в углубление кидали окурки.

Следующим местом, которое Женёк хотел мне показать, была пещера. Травянистый холм, на котором мы обедали, перешёл в лесной, а мы всё шли вдоль него. Ни мужика с вагончиком, ни коров уже не было видно. Наконец с дороги повернули направо по узенькой тропинке. Стали подниматься вверх. Здесь деревья стояли между камней и валунов, а впереди виднелись невысокие скалы. Наверно, такие же твёрдые породы и под травянистым холмом, только они сверху присыпаны землёй. А камни и скалы – это кости гор, на которых нарастает мясо.

Если не знать, то никогда не определишь, где находится пещера. Отвесная скала метров пятьдесят высотой, а рядом несколько огромных камней выше человеческого роста. Кажется, что именно этими камнями был когда-то завален вход в пещеру, а потом их отвалили. Отверстие пещеры уходит вниз и напоминает отверстие морской раковины, к которой прикладывают ухо, чтобы услышать море. В пещере прохладно и влажно, откуда-то выбивается и бежит по дну небольшой ручеёк.

Я придерживаюсь за влажные холодные камни, чтобы не упасть, меня чуть качает. Женёк идёт свободно. Прошли всего метров двадцать, а стало намного темнее, словно пещера заглатывает свет и хочет сомкнуть свою пасть.

– У тебя фонарик есть? – спрашивает Женёк, и голос его ударяется в своды, тоже становится каким-то каменным.

Я мотаю головой, чтобы не услышать своего каменеющего голоса.

– А мобильный?

Я опять отрицательно мотаю головой. Телефон у меня давно разрядился, а потом потерялся.

– Ну, тогда пойдём с моим! – Он включил фонарик на своём телефоне. Это жалкий светлячок в такой темноте. За поворотом уже скрылся вход, едва заметно свечение, как тень дневного света. Оборачиваясь в очередной раз, я вдруг упал, чуть скатился к самому ручейку. Всё здесь в какой-то неприятной слизи, будто моллюск-улитка с маленькими рожками, втягиваясь в свою пещеру-раковину, оставил эту слизь. Слышно стало, как впереди капает. От этих неприятных звуков у меня на спине задрожала какая-то жила. Пещера становилась всё уже и уже. Фонарик выхватывает потолок над самой головой. Вдруг, страшно изменившийся в тусклом свете, Женёк поднёс палец к губам, чтоб я молчал, и выключил свет. Темнота невыносимая. Я так и сел на слизкие камни. Мне показалось, что вся эта тяжесть, всё, что было над нами, вдруг упадёт на нас и даже уже упало и завалило нас, так как я ничего не чувствовал. Обвала я испугался и в метро. Я понимаю, что это неправильный страх, что это какая-то фобия, но ничего не поделаешь. Ещё секунда, и я бы закричал. В этот момент Женёк зажёг фонарик. Лицо его опять было круглое, припухшее, как тогда, когда я его разбудил у дольменов. Мы пошли дальше. Была бы моя воля, я бы не пошёл дальше, а вернулся, но оставаться здесь одному без света и Женька – это было страшнее всего. Я заметил вдруг, что стал повторять все движения за своим проводником, боясь, что если не буду делать этого, то отстану. Неожиданно из щели в потолке одна за другой стали вылетать летучие мыши, а казалось, они вылетают прямо из головы Женька, который стоял прямо под гнездом и глядел на него, приоткрыв рот. Одна из мышей чуть не задела моё ухо. Они пищали, шуршали и свистели крыльями, наделали много шума. Их было не меньше полусотни. В соседней высокой зале стали клубиться где-то под потолком, и казалось, что пещера шепчет. Наконец проход стал шире, залы стали встречаться чаще. Впереди опять показалась тень света. Вскоре появился проём, а в проёме небо, невысокие скалы и деревья. Казалось, что они стоят на берегу озера, со дна которого мы выплываем, и вот сейчас упадут эти деревья, подмытые водой. При выходе я уже не боялся разговаривать и спросил:

– А зачем ты свет выключил?

– Слушал экзистенциальную тишину.

– Ну, тогда мы будем сейчас видеть экзистенциальный свет.

Наконец мы выкарабкались из пещеры и оказались сбоку огромной чаши, образованной скалами, которые обступали нас вокруг. Поверху скал (видимо, там была земля) росли деревья. Поэтому чаша даже больше напоминала корону, а деревья – это зубья короны.

У выхода из пещеры везде куски мутно-белого стекловидного минерала.

Мы сели на камни и долго сидели просто так. После пещеры тёплый и свежий ласковый воздух казался чудом.

– Это разве горы… Вот у нас на Урале горы так горы. Я здесь в первые недели всё излазил, изучил. Я ведь с двенадцати лет в горы ходил. В клубе занимался. А какие у нас пещеры – закачаешься. Однажды вся группа могла погибнуть. Вошли с одного конца пещеры, а подняться должны были в другом. Верёвку забыли скинуть. Пришли и так уже на морально-волевых, а верёвки нет, верёвку забыли скинуть. А там метров пятьдесят по колодцу подниматься. Был у нас один паренёк. Он без верёвки, без страховки поднялся. Теперь профессионально занимается скалолазанием, клуб свой. А там, в пещере, холодно. Я прислонился к стене и опустился на корточки. И показалось мне, что лёг я в горячую ванну и так хорошо-хорошо. До сих пор помню. А сам заснул, добудиться не могут. Так прямо, как мешок, обвязали да подняли кверху. Нет, горы у нас замечательные.

– А зачем переехал тогда? – Я вдруг удивился, что мы разговариваем как самые обычные люди.

– Тут тепло. Зимой можно в футболке ходить. Вообще, настоящая зима недели две. Я в прошлом году машину зимой чинил в футболке. Фрукты, овощи и всё такое. Мы сначала переехали в городок на море. Я работал по специальности, почти. Хирургом на травмопункте. А потом, знаешь, так надоело ножевые и колото-резаные зашивать, челюсти ремонтировать, что тошно стало. Как праздник или курортный сезон – так одно мясо. Так всё надоело, что решили куда-нибудь, где поспокойнее, к своим, которые тоже устали и уехали. Многих сейчас гонит, переезжают с места на место. Выдумали даже ген какой-то – ген бродяжничества. А мне кажется, это просто шило в одном месте. Ген бродяжничества… Ищут себя люди, просто ищут. Костюмы один за другим примеряют. Сам понимаешь – в чужом костюме туфли жмут. Вот почему я Женёк? Ну, почему? – Он взял несколько стекловидных камешков и кинул в пещеру. – Так мне сказали. Я поверил. Может быть, я Иван, например, или Толя. А то развили, научили, обучили, а что толку, если я не Женёк? Мне-то важно себя найти. Только никто этого не знает, один Бог.

При последнем слове меня как-то взбодрило, я не ожидал услышать его от осевшего на одном месте хиппи. Скалы стали казаться не короной, а крепостью или даже, скорее, стенами тюрьмы.

– А ген бродяжничества уже зашевелился во мне, – продолжал Женёк. – Строю я круглый дом. А круглый, ведь он покатится куда-нибудь. – Он улыбался. Отсветы солнца красным красили его лицо. – Без углов и упоров, видно, не обойтись. Мать звонила.

Жилец с моей квартиры съехал и за три месяца не заплатил. Ещё снаряжение стащил. Мать другого никого найти не может. Просит приехать. Поеду, наверное.

Что я мог ответить Женьку? Мать моя, наверно, с ума сходит. Как Ярославна, наверное, кукушкою плачет. Телефон у меня разрядился, и я его давно за ненадобностью потерял.

– Ну чего, отдышался? Назад пойдём? – спросил Женёк весело.

Лезть снова в пещеру совсем не хотелось. Я оглянулся на кольцо скал вокруг, понял, что по-другому не выбраться, и пошёл. На обратную дорогу не хватило соображения. Я полушёл, полуполз как заворожённый, оцепеневший. Чистый зомби. Помнил только одно – не отстать от Женька. Где-то далеко-далеко пещера опять шепчет, и я догадался, что это всё ещё не успокоившиеся мыши.

Когда выбрались на свет, я едва стоял на ногах от перенапряжения. И слёзы выступили из моих глаз. Это были одновременно слёзы жалости к себе и слёзы радости.

У Женька замарана левая рука и на лбу полоска грязи. Свежий, здоровый воздух – это, конечно, великая ценность. А может, это свежий здоровый свет? Я весь в грязи: и лицо, и футболка, и шорты. Только тут я понял, что это попросту мышиный помёт.

– Ну что, начинающий спелеолог? – засмеялся Женёк. – А ты знаешь, что от укуса летучей мыши можно умереть и от дерьма тоже. Где-нибудь в пещере висят, спят, погладишь животик – пушистый. Одна девочка решила поцеловать, она цапнула её за губу – не спасли. Ладно, пойдём на умывальник. Всё продумано, есть тут один водопад.

Водопад был небольшой, метров пять в высоту, он разделялся на две пряди, между которыми было что-то вроде площадки или гнезда. Казалось, что шумные пряди обхватывают «гнездо» руками и удерживают его, чтоб не упало. Водопад назывался Водяной.

Мы спрыгнули на площадку. На двоих тут еле хватило места. Женёк разделся догола и первым бухнулся в купель, пробитую одной из прядей водопада. Ушёл под воду с головой, волосы поднялись кверху, его не стало видно, только пена и брызги от падающей воды. Вторая прядь спускалась постепенно и никакой купели не пробила. Женёк вынырнул:

– Хорошая водичка! Освежает! – и снова ушёл с головой в купель. В этот раз он нырнул чуть сбоку, и видно было под водой что-то светлое, словно там огромная рыба. Ныряние его напоминало окунание в прорубь на Крещение. Мать брала меня несколько раз посмотреть.

Пока Женёк булькался и нырял, я быстро разделся и поширкал свою грязную одежду под второй протокой. Потом придавил камнем, пусть само полощет. Хорошо хоть, рюкзак и дидж с собой в пещеру не брали – стирай сейчас.

Женёк уже вылезал наверх по скользким камням, прямо по струям водопада, вздрагивая и поскальзываясь. Казалось, тело его стало упругим от холодной воды.

– Ты только сразу не прыгай, лицо умой, на сердечко поплещи, а то остановится.

Я последовал его совету, спустился потихоньку, умылся. И в купель я погрузился не как в холодную прорубь, а как в горячий котёл с кипящей водой. По крайней мере, представил. Холодная вода на самом деле обжигает.

– А ты нырни дальше, достань ногами дна, а то я не мог. Проверить хочется, сколько метров, – сказал всё ещё голый Женёк из гнезда, когда я вынырнул в первый раз, уворачиваясь от струй, бьющих сверху в лицо. Все слова вплетаются в шум водопада, и они не так чётки.

– Только мне и нырять. Я понимаю, что у меня есть запасная дырка в голове и пластина для утяжеления, – и снова нырнул.

– А что такое? Что у тебя? – спросил Женёк, когда я появился.

– Сейчас расскажу, – окунулся в третий раз, но только лицом, всё-таки вода очень холодная.

– В армии проломили голову. Был в бессознании, – рассказывал я, поднимаясь на площадку. Женёк подал мне руку. – Несколько операций. Вместо кости стальная пластина.

– Ну-ка, ну-ка… – Женёк схватил меня за голову и стал ощупывать в месте пролома. Он что-то мерил, шептал, гладил кожу кончиками пальцев, заставил пересказать всё, что знаю про операцию в подробностях. На минуту мне показалось, что Женёк хочет проломить мне голову и посмотреть, как это.

– Здорово! – сказал он наконец мечтательно.

Я отошёл немного от края площадки, чтоб до меня не долетали мелкие брызги и можно было скорее обсохнуть. Воздух тёплый, ласковый. От недавней ледяной воды по телу пробегают приятные горячие волны. Иногда кажется, что ты одной консистенции с воздухом, и если подпрыгнуть, то полетишь.

– А что ты своей головой хвастаешься? – вдруг сказал Женёк. – Нормальный мужик. Ты чё, ещё не женат? Сколько тебе лет?

Мне вдруг стало стыдно своей наготы, и я ответил не сразу. Наверно, сначала весь покрылся краской.

– Тридцать шестой.

– Тридцать шестой! И всё не женат? Ты чё делаешь-то? Мне тридцать два. Сыну уже пять лет! Второй на подходе! Я ещё в институте женился. Говорят, такие браки долго не живут, а ты погляди на меня. Живём. Слушай, а ведь я против тебя вполне успешный и респектабельный? Ты давай женись?! Чего?

Я снова спустился к водопаду, и нырнул настолько, насколько мог. Смотрел вверх на изумрудное и голубое свечение сквозь кипящую от водопада воду. Когда вынырнул, Женёк сказал:

– Уважаю!

– Не достал до дна, – ответил я ему, переводя дыхание.

Вылез, по телу снова пошли приятные горячие токи. Обсохший Женёк стал одеваться, а моей одежды под камнем не было, как не бывало, словно я всю жизнь так и ходил нагишом.

– Ты куда мою одежду спрятал? – спросил я.

– Какую одежду? – Женёк и правда не знал.

– Под камнем стиралась.

Женёк посмотрел вниз в ручей:

– Водопад унёс.

И я представил, как водопад стащил футболку и шорты, чтобы приодеться в них и выйти в люди. Я засмеялся. Мне кажется, мой хохот был громче шума водопада. Женёк засмеялся за компанию.

– Слушай, жизнь моя повторяется по кругу, – сказал я ему. – Какое-то сплошное издевательство. Упал в курятник – остался без штанов. Упал в мышиное дерьмо – остался без одежды.

– Дурную привычку сложно искоренить. – Он быстро вновь разделся, и мы полезли вниз искать чисто выстиранную одежду.

Шорты обнаружились сразу, они зацепились ремнём за камень. Мне всегда приходилось таскать ремни и делать в них дополнительные дырки – с моей тощей фигуры падают любые штаны. Футболка уплыла метров за тридцать, а мы как дураки, совершенно голые и, наверно, синие от холода, искали её между камней в самом начале. Хотя было здорово. Бродили по колено в бурлящей воде, среди солнечных отсветов от этой воды и игры теней шевелящихся на ветру деревьев. Первым её заметил Женёк:

– Да вот же она! – Лёгкая белая футболка зацепилась за стоящую торчком утычину. Трепыхалась на течении, старалась сорваться и убежать, но не могла. Со стороны походило, что вверх по течению поднимается подводное войско, а впереди всадник-знаменосец. Минут пятнадцать я играл водопаду хвалебную песню за то, что он вернул одежду, которая висела на кусте и обтекала.

Хорошо, что не догадался и трусы постирать. Мокрую одежду нёс на двух палках, помахивая ими. Два разных знамени. Зашедшие в кусты коровы даже не посмотрели на нас. Мужика около вагончика не было. Наконец, когда одежда моя вполне высохла и я оделся, Женёк сказал:

– Я тебе сейчас ещё один водопад покажу. Закачаешься!

Я закачался сразу. Он, наверное, хотел меня снова вымочить. Мы долго шли по натоптанной тропинке между камней и деревьев, потом спустились к ручью, тоже, как и тропинка, петляющему между огромных валунов и скал, на которых росли деревья. Наконец впереди послышался тихий шум водопада. Он становился всё громче и громче, и Женёк, словно маньяк, с каждым метром ускорял шаг.

Этот водопад оказался чуть выше Водяного. Если тот расходился на две протоки, то этот падал сверху ровной сплошной полосой, словно это тонкое полупрозрачное полотно с вшитыми серебряными нитками. Даже не верилось, что такое бывает. Купели в том месте, куда ударял его хвост, почти не было, поэтому купаться нет смысла. Мы стояли минут десять, смотрели и слушали. Говорят, что шум и перелив воды очень приятен на слух. Некоторые специально включают кран в раковине на кухне или в ванной и слушают. Звуки эти успокаивают, от них можно уснуть, истончиться и стать похожим на эту прозрачную ткань воды. Кажется, у всего вокруг: травы, деревьев, камней и скал – есть чуткие уши и зоркие внимательные глаза. Все они слушают шум водопада, смотрят на него. Словно для этого только родились. Пересохни ручей, пропади – всё вокруг с ужасным рёвом начнёт разрушаться. Скалы, ломая как спички толстые деревья, упадут вниз и засыплют место, где только недавно ткали чудесное серебряное полотно.

Вдруг Женёк схватился за стену обрыва, с которой срывался водопад, и полез вверх. Струи воды иногда задевали его левый бок. Особенно трудно было перевалиться через трамплин, с которого срывается вода. Когда Женёк поднялся и повернулся в мою сторону, я заметил блестящие капли на его волосах, лице и бороде. Сначала мне показалось грубым и неприличным то, что сделал Женёк. Но потом меня что-то толкнуло, я быстро скинул кроссовки и тоже полез наверх. Женёк уже стоял надо мной, как какой-нибудь великан-индеец, перегораживающий бледнолицему путь в свою страну. Вода, огибая его щиколотки, зажурчала по-другому, а в чудесном полотне, в самом начале, появились изъяны.

Вот индеец опустился на корточки и подал мне руку. Теперь мы уже вдвоём наверху. Хотя мы на возвышенности, но видно недалеко, ручей поворачивает в сторону, и впереди почти отвесная скала, которую он огибает. Внизу одиноко лежат мои кроссовки, одна наступила на другую. Рядом дидж. Он наполовину скрылся в траве и кажется, что это вылезающая с шипением змея. Снизу мы с Женьком на своём постаменте смотрелись, наверно, как памятник современным людям.

Если внизу ручей петляет и изгибается среди камней, то вверх по течению идёт почти ровной аккуратной полосой, словно это лунная дорожка на озере. А самое главное, дно у ручья гладкое и ровное, белого цвета. Мы шлёпали по воде босиком. А вокруг были высокие деревья. Сквозь них пробивался особенный молочный яркий свет, который бывает на вершине горы. Хотелось идти всё дальше и дальше, и мы всё шли и шли, и дорожка воды вела куда-то вверх среди огромных деревьев. Я бы, наверно, взял Женька за руку, чтобы счастье не переполнило меня, но не смел. Вдруг он обернулся ко мне, сам схватил за плечо.

– Дальше я ни разу не был. Давай не пойдём? Давай? – сказал он.

И мы не пошли.

В деревню мы вернулись только ночью. Когда спускались с водопада, Женёк сорвался и подвернул ногу. Мы шли медленно, часто останавливались и отдыхали. И я чувствовал, как гудит от боли моя нога вместе с Женькиной.

Темнеет здесь раньше, а ночи тёмные, как у нас осенью. В деревне неожиданно заплутали, долго не могли найти палатку. Некоторых коров, видимо, совсем не загоняют на ночь в хлев: время от времени то тут, то там слышны глухие взбрякивания колокольчиков.

Наконец мы нашли палатку, Ксюша с мальчиком уже спали, но Женёк её разбудил, показал свою опухшую ногу, стал просить поесть. В доме почти нет съестного, Ксюше было нехорошо, и она не смогла сходить в магазин, даже помидоры не обсобирала. Они разругались, проснулся ребёнок, Ксюша принялась готовить какую-то кашу.

Я вышел наружу. Палатка изнутри освещена, но особенно ярко вырывается этот красноватый свет из приоткрытой полотняной двери. В палатке ругаются, шумят, ревут, обвязывают детской мочой подвернутую ногу, чтобы сошла опухоль. А со стороны кажется, что они шаманят. Внутри нет даже хлеба. Мне захотелось прогуляться, я просунул голову в палатку. Мальчик уже весёлый, кувыркается на подушке. Родители всё ещё ругаются. Женёк грызёт жёлтую варёную кукурузу. Ксюша сидит на табуреточке и помешивает что-то на плите, со своим животом она чем-то напоминает толстых тряпичных баб, которых сажают на заварочные чайники, чтобы заварка была крепче.

– Я пойду к соседям за хлебом схожу, – сказал я весело. Лицо бабы на чайнике вытянулось, она, всё помешивая, повернула голову в мою сторону, словно не могла наглядеться.

– Ты что, сдурел?! – сказал Женёк и чуть не запустил в меня початком. – Ночь! Какие соседи! Да они меня не любят.

Но я всё равно пошёл.

– Куда? Держите его! – кричал он, но не мог подняться. Видимо, один раз расслабившись, он уже не мог заставить себя встать на больную ногу.

Около калитки меня догнал мальчик:

– На, папа сказал отдать, – и протянул мне пистолет-фонарик.

Нажимаешь на курок – и из ствола идёт тоненькой полоской свет. Наверняка этот пистолет не предназначен быть фонариком и просто детская игрушка. Но всё-таки с ним спокойнее, хоть что-то видно. Жалкий лучик света выхватывает узкую тропинку, всю истоптанную, изрытую коровами. Ох уж эти коровы! Ноги сломаешь. Фонарик помогает не наступить в коровьи лепёшки. Пахнет спелыми плодами. Далеко Женёк от соседей живёт, я ещё днём заметил: луга да одинаковые сады вокруг. Может, раньше и были дома, но теперь нет. Если сбиваешься с тропинки, то обязательно наткнёшься на какой-то колючий куст – значит, не туда идёшь.

Вдруг мне стало страшно в темноте. Звёзды на небе почти не светили, словно нарисованные. Я почувствовал, что после сегодняшнего похода очень устал, ноги заболели сильней и даже задрожали, как до этого в пещере. Захотелось спать, но я не мог – голову понесло, она закружилась, этот её круговорот не даст заснуть. Я уже знал, что если лечь, то станет невыносимо плохо, покажется: земля содрогается и переворачивается. В таком состоянии главное не потеряться. Поэтому, когда наткнулся на жердяной забор, обрадовался. Жерди были шершавые и влажные от росы. Там, за жердями, кто-то шевелился. Вдруг мимо пробежала огромная собака, я едва успел высветить её. За ней с топотом пробежала вторая, эта вообще не попала в луч фонарика. Всё мерещилось, что воздух впереди шевелится, там какие-то тени. Собаки были где-то рядом, но ничего не делали мне. Показалось, правда, что они подходят ближе с разных сторон. Внизу, где дома стояли чаще, светились огоньки деревни.

Вдруг одна из собак сбоку метнулась на меня и повалила на землю. Я сбрякал головой. Как-то особо сильно пахла примятая трава, словно кто-то её специально растирал для меня в ладонях. Запах этой травы привёл в чувство, как нашатырный спирт. Я почувствовал, что правая моя рука сильно заломлена назад, а на голове, на месте пластины, похоже, чья-то коленка.

Через секунду к моему лицу упал фонарик и меня отпустили.

– Застрелись из своего нагана.

Я не сразу встал, соображал, что делать. А что было делать? Я просто медленно, показывая, что беззащитен, повернулся. Надо мной стоял широкий коренастый мужик в светлой рубахе, штанах и сапогах. Он прикуривал от зажигалки. За спиной его была видна новая винтовка с оптическим прицелом.

– Ты чё по ночам шарахаешься?

Я ответил не сразу. Стал медленно показывать, что встаю. Мужик не предпринимал никаких действий, и я встал:

– Да вот до соседей решил дойти, за хлебом. К Жене с Ксюшей приехал в гости, – пояснил.

– А, к Евгеньке с Аксиньей? Так я и думал. За хлебом, значит? Было бы зачем красться, хоть бы к бабе, а то за хлебом.

К загородке подошли лошади и потянули морды к мужику. Он не глядя похлопал одну из них. Она, ободрённая, встряхнула головой. Я, чтобы перевести разговор на шутку, спросил:

– А что, где-то бабы тут есть, к которым можно?

– Ты не к моей ли хотел? – спросил мужик резко и строго. При затяжке его лицо осветилось и показалось мне особенно грозным.

Я ничего не ответил. Он засмеялся, и лошади шуганулись в темноту.

– А ведь я мог в тебя стрельнуть. Стрельнул бы, да и всё.

Мужик приблизил своё лицо к моему и, чуть щурясь, сказал:

– Неспокойно что-то стало, коней воруют.

Я промолчал. Он отошёл шага на два, оглянулся и спросил:

– Тебе хлеб нужен был?

Я кивнул.

– Постой здесь, только никуда не уходи. Никуда не уходи, сейчас принесу.

Я опёрся о жердины и стал ждать. Мне показалось, что стоял очень долго. Не сходил с места, боялся чего-то. Внизу огоньки деревни.

Наконец мужик вернулся. Он был уже без винтовки и показался мне не таким широким в плечах и страшным. Первым делом протянул руку:

– Павел.

Я представился.

Он передал мне целый каравай хлеба, правда, самый обычный, магазинный, завёрнутый в целлофан.

– Так ты чего приехал сюда? – спросил Павел.

– Отдыхать, – соврал я, чтобы не объяснять.

– Отдыхают на море. А здесь чего?

– А далеко до моря?

– Через горы один день на коне.

– А пешком сколько?

– А пешком я не хожу, я на коне хожу. – И снова засмеялся, опять показался мне неприятным и страшным. – Передавай привет Аксинье и Евгеньке от меня, – кинул он напоследок уже через плечо.

Разговор с Павлом и удар о землю меня взбодрили. Я решил на следующий день отправиться на море, ведь я ещё никогда на нём не был. Ещё по армейке знаю, что усталость, боль в ногах – это всё ерунда. Просто надо сразу же на следующий день пройти столько же, сколько мы прошли сегодня. Тогда ноги разойдутся, разомнутся, и всё тело тоже. Как говорит Пехтя, втянешься в работу. А если будешь отдыхать, то пиши пропало: неделю будешь как на костылях – считай, калека.

Обратно до палатки Женька я дошёл намного быстрее, чем до соседа. Самое главное, что сразу нашёл её. Мне даже показалось, что сосед живёт совсем близко. Даже звёзды как будто стали ближе или просто ярче горят. Они слегка бликуют в заполненном водой фундаменте круглого дома.

В палатке уже все спали. Я не светил в их сторону, но слышалось их тёплое дыхание. Кастрюля каши с влипшей ложкой стояла на полу около плиты. Каша была совсем не тронута. Лучик фонарика наткнулся на початок кукурузы. Я захватил его и пробрался на свою постель. Хлеб положил у головы, принялся грызть золотой плод, который подействовал на меня, наверно, так же, как и на Женька, – я уснул.

Проснулся позже всех. Около плиты стояла ополовиненная кастрюля каши. Я тоже к ней приложился и только после этого вылез на улицу. На небе сияло яркое солнце, купающееся одновременно в бассейне. Между двух деревьев в гамаке, свесив больную ногу наружу, качался Женёк. Гамак привязан неправильно, и Женьку неудобно, но он всё равно качается.

– Ксюша с малым в магазин пошла, – сказал он.

Нога у Женька перевязана очень аккуратно и даже сеточкой какой-то покрыта. Время от времени, когда он качается слишком резко, с деревьев, к которым привязан гамак, падают спелые сливы.

Я рассказал Женьку, что собираюсь на море через горы.

– Иди, – сказал Женёк спокойно. – Ксюша не скоро придёт, насобирай себе сам помидоров. Крупы возьми. Короче, чего надо.

Я вспомнил, что помидоры очень вкусные с чёрным хлебом.

– Вам с Ксюшей от Павла привет!

– Ему тоже передавай! Нашёл всё-таки хлеба. А ты у нас поисковик. – Он засмеялся, и сливы градом посыпались на землю.

Я поднял пару штук, побулькал в бассейне и съел. Собрался быстро. Я всегда так делаю, чтобы не передумывать. Первым делом положил в рюкзак хлеб и пустую баночку из-под зелёного горошка, которую мне любезно предоставил Женёк из своей мусорки. Накидал с десяток яблок, в отдельном пакете сунул помидоры. Соль, овсяной крупы и складную ложку раздобыл в палатке. Когда я пошёл прощаться с Женьком, он протянул мне исцарапанную, всю исшарканную зажигалку из сплава цвета меди:

– Бери! А то спичек, наверное, не взял.

Мы обнялись с ним как старые друзья под ударами спелой сливы.

Мне пришлось пройти мимо дома Павла. На огороде и в окнах никого не было видно. Похоже, Павел отсыпался после своего ночного дозора.

Сначала я шёл той же дорогой, что и вчера, – Женёк рассказал, как идти. Коровы дружелюбно провожали меня взмахами своих хвостов. А может, это были знаки вопросов, на доли секунды застывшие в воздухе.

К обеду я сбился с дороги, она просто пропала, выйдя к пересохшему руслу реки. Видимо, до этого коровы своими хвостами спрашивали: «Ты куда идёшь-то, ненормальный?» С горя я решил перекусить. Когда развернул каравай, в стороны разлетелась пыль плесени. Мне даже показалось, что это волшебные бабочки вспорхнули, смахивая пыльцу со своих крыльев, так густо было плесени на нижней корке каравая. Некоторые от пыльцы бабочек могут летать. А корку от каравая пришлось отрезать. Она получилась в виде небольшой лодочки. И мне всё казалось, что река не пересохла, выше по течению её кто-то перегородил, но вот разберёт дамбу и меня снесёт потоком.

Дальше пришлось идти по компасу. У Женька он странный, встроенный в ручку складной ложки. Конечно, странно править путь по ложке. Хотя, по правде говоря, я специально её открыл – кажется, что в ложке несёшь солнце, которым можно пообедать, как хлебом.

Эти невысокие горы интересная штука. Поднимаешься, поднимаешься на какую-нибудь одну. Думаешь, дальше будет простор. А там ещё одна такая же гора и сбоку такая же. Словно это волны океана. Меня даже чуть пошатывает от усталости – ноги болят. Поэтому чудится, что волна подо мной шевелится. Странное дело: я опять счастлив и пьян счастьем. Ведь я уже был в горах, и, с точки зрения людей, мне там было нехорошо. А мне там было хорошо. Может, я потерял там себя, как Женёк, и вот ищу. Душу потерял, зацепилась за какой-нибудь камень или завалило её. А я живу бездушный.

Вечером пошёл дождь. Тёплый. Я с радостью подставил ему всё свое тело, хватая капли ртом. Сначала капало редко, как слёзы, а потом разошлось. Достал и подставил консервную банку, чтобы в неё хоть сколько-то набралось. Я представил, что сейчас наполнится водой пересохшая речка, поднимет корочку хлеба и понесёт.

Вдруг я опомнился – всё вокруг намокало. Теперь нельзя поджечь сухие травинки и листья. Я схватил несколько сухих веточек и спрятал, закрыл руками и телом. И так лежал, словно надеялся, что эти мёртвые веточки пустят листья. К сожалению, когда дождь кончился, веточки не смогла разжечь даже бывалая зажигалка Женька.

Я был уверен, что придётся спать в мокрой одежде, на мокрой земле и без костра. Меня освободило движение «ДОН». В рюкзаке сохранились совершенно сухими довольно толстые газеты. Двух хватило, чтобы разжечь спасённые мною веточки. Я смотрю, как горит «ДОН», как огонь чернит и без того чёрные буквы и фотографии. Становится как-то не по себе.

У костра тепло, хорошо, одежда запарила, нагрелась и подсыхает. Стало лениво и сонно. Говорят, что есть на ночь вредно, поэтому, подкинув дров, я ложусь без ужина.

Утром я выпил всю скопившуюся в консервной банке воду. День жаркий, всё время хочется пить. Яблоки я экономлю и утоляю жажду кизилом.

Интересно, сколько человек может прожить без воды? И без еды? Неужели на коне до моря всего день? Я уже иду несколько, не помню сколько. Правда, конь на четырёх ногах и ему быстрее. Скоро тоже поползу на четвереньках, но от этого скорость не увеличится.

Нашёл водопад! Правда, он пересохший. Высоко вверху на скале блестит водичка, а не достанешь. Ниже к земле солнце пьёт и всё выпило, напиться не может. Есть щель между камней, там тоже водичка. Ободрал всю руку, она в щель не лезет. Я уже хотел сыграть последний раз на дидже. И тут он сослужил мне хорошую службу. Я вставил трубку в щель. Не скажу, чтоб из неё побежало, но потихоньку полилось. Холодная. У нас такие мини-воды делают из борщевика и болиголова на маленьких ручейках, чтобы пить было удобно. А то мелко – в ладонь не почерпнёшь – одна муть, а по-собачьи языком не хочется. Из борщевика, кстати, мёд хороший.

Ещё сок берёзовый похоже гонят. Напарьей прокрутят в дереве дырку и туда палочку с желобком вставят или, если по-современному, трубку от капельницы, на банку крышку и в ней тоже дырочку. Тогда и муравьи не проползают.

Всё это я думал, пока сидел и смотрел на свой дидж, блестящий на солнце, как какая-то молния. И я всё думал, что, если вырву его, вода больше не побежит, её больше никогда и нигде не будет. Я уже набрал всё что мог в себя, и в бутылку, и в банку, а она всё лилась и лилась – и было жалко, что она пропадёт зря.

Наконец я решился и дёрнул, но с первого раза не получилось, словно дидж уже пустил свои алюминиевые корни. Я шёл и не убирал его в чехол, он долго ещё оставался холодным и мокрым.

Ещё несколько дней без воды. Знал бы – не уходил бы от водопада никогда. Мне теперь уже совсем не хочется моря, а хочется пресной мокрой воды.

Снова оказался на русле пересохшей реки. Как же обидно найти речку без воды! Я бреду по её дну, камни скребутся и скрипят под ногами. Словно тоже просят пить. Иногда мерещится, что я всё-таки глубоко под водой и поэтому тяжело передвигать ноги. Когда поднимаю глаза вверх, то вижу, как на поверхности воды играют солнечные лучи. Миражом кажется что-то вкрадчиво блеснувшее впереди под правым берегом. Небольшая лужа. Я похлопал по ней ладонью. Это даже не лужа, вода здесь проточная и холодная, течение едва заметно, но оно есть.

Я долго лежал около воды на спине, глядел через какой-то куст на небо и не притворялся, что лечу глаза. Время от времени набирал полную консервную банку воды, выпивал её или выливал на лицо. Наконец меня стало воротить от воды, небо с зелёным кустом поплыли перед глазами. Я с трудом поднялся. Всё во мне отяжелело, особенно живот. В воде плавают мальки, но моментально уплывают, увидев меня, и прячутся в тень.

Сегодня я ночую у речки и блаженствую. Хорошо, что она не совсем пересохла, кое-где даже бежит. Река просто ушла под землю, под камни, спряталась, как прячутся вены, когда в них часто делают уколы. Дождя давно нет, всё вокруг сухое, поэтому мне пришлось выложить костровище из камней. Это так искусно получилось, что костровище больше походит на оправу для драгоценного камня – пылающего костра. Само кольцо перстня, как и вода в реке, ушло под землю. С мыслью об этом, умиротворённый, наевшийся овсяной каши, я засыпаю.

Ночью меня разбудили страшные крики. Кто-то по-сумасшедшему смеётся. Эхо этого смеха прокатывается по горам, словно его хозяин летит над землёй с большой скоростью. А может, это пьяные или кто-то заприметил меня беззащитного, а теперь издевается и пугает.

Я порылся в костре палочкой, но углей нет совсем, одна зола. Темнота страшная. На выручку опять приходит «ДОН». Я поджигаю газеты одна за другой, темнота раздвигается и кольцом сжимается вокруг света от костра. Зато криков больше не слышно. Достаю дидж и играю очень долго. Меня радует, что от этого тоже кому-нибудь страшно. Утром я узнаю, кто меня пугал. Костёр уже не горит, но это не важно – рассветает. Видно плохо, но уже видно. Я пошёл к моей потаённой реке, чтобы умыться, и тут увидел их. Невысокие собаки со стоячими торчком ушами. Это шакалы. Я вспомнил, что Женёк предупреждал, что в горах их много. Они стояли в воде и при виде меня срываются с места, подняв брызги, два останавливаются на берегу, оглядываются и только потом исчезают в кустах.

Вода взбучилась, замутилась. Я сел по-турецки и долго ждал, пока муть осядет. Рассвело. Рыбок в воде не видно, наверно, переловили шакалы. Перед самым восходом солнца так захотелось спать, что я только попил воды, чтобы размочить рот и горло, и вернулся к костру, улёгся и заснул. Приятно, сладко отдохнуть несколько часов кряду. После такого сна столько сил, что можно и не есть. Но я всё-таки решил вскипятить чаю.

Набрал воды в консервную банку. Рыбок так и нет. Шакалы. Хотя, может, рыбки тоже ушли под землю, может, там тоннель и живут огромные родители этих мальков.

Хорошо, что я не стал сразу разводить огонь, а сначала наломал об колено и накидал в мою оправу из камней нетолстого сушняка. В золе, рядом с самым большим камнем что-то зашевелилось. В остывшем костре сидел какой-то зверёк размером с крупную крысу. Толстый, пушистый, с пушистым хвостом. Я представил, каково бы ему было в огне, и стал стучать по камням палкой, чтобы испугать зверька, но он не уходил. Тогда я взял вторую палку и стал выбивать такт барабанными палочками. Звук мне понравился. Наконец до зверька дошло, он выскочил из костровища, пробежал полметра и снова замер, а может, уснул. Наверно, этот зверёк пришёл утром, увидел, что я сплю, и тоже улёгся отдохнуть за компанию, только в костровище, где ещё тепло от огня. А может, он примостился на золе, пока я был у воды. Теперь, при виде этого создания, и я лёг рядом с ним, чтобы ему не было одиноко. Но спать не хотелось.

Идти по компасу-ложке смысла не было никакого – он показывал туда, куда я хочу. Поэтому решил спуститься по руслу реки. «Все реки впадают в море». Через несколько километров вода появилась уже не маленькими оазисами, а полноценной рекой и как-то сразу. То не было, не было, совсем сухо, а тут из-под одного берега к другому наискосок и бежит. Может, конечно, в этом месте ключ из-под земли. Пришлось подняться на берег. Здесь шла едва заметная тропинка, которая привела меня к плотине из камней. Нет, река и после неё тоже бежала, но около плотины было особенно глубоко. На противоположном крутом берегу стояла палатка, на верёвках сушилось бельё, висел гамак, а к воде спускалась деревянная лесенка. «Вот он где, Робинзон, переехал и живёт-поживает». Меня и раньше не тянуло к людям, а теперь это чувство усилилось. Что это, одичание? Я побыстрее прошёл мимо незамеченным, чтобы этот Робинзон не сделал меня своим Пятницей.

Километра через полтора встретился лагерь ещё одного Робинзона. Видимо, он жил вместе со своей Робинзонихой, потому что на верёвках висело одно-единственное платье. Высокий седой старик долго и внимательно смотрел на меня. С огромной бородой он походил на старого льва. Смешно было глядеть на его длинное загорелое тело в одних коротеньких шортиках. Теперь палатки стали попадаться примерно каждые полкилометра. В одном месте среди деревьев было наставлено сразу пять или шесть разного цвета. Рядом, сколоченные из досок, стол и лавки. Молодые ребята и девушки, заметив меня, перестали разговаривать. Я непроизвольно улыбнулся им, они так были похожи на меня. В непонятной незапоминающейся одежде, загорелые, с изодранными об колючие кусты ногами и руками. Я понял, что попал к своим, что я ничем не отличаюсь от них. И мне стало хорошо и легко.

Вы когда-нибудь видели мусорный контейнер среди леса, появившийся здесь неизвестно каким образом, может, с вертолёта упавший? Как какой-то сундук из сказки: «Двое из ларца, одинаковых с лица!» Только вот контейнер был закрыт на ржавый замок. Кто-то уже пытался открыть его гвоздём или чем-то другим – на ржавчине свежие царапины. Что, интересно, в этом ящике современного образца?

Рассвело уже давно, но солнце всё ещё не выползло из-за гор, поэтому правая часть от реки ярко освещена, а левая – в тени. Но уже тепло, словно приятную ласковую ванну принимаешь. И совсем нету комаров, ну нету – и всё. А вообще, ванну мне принять давно бы надо, а то, наверно, грязь скоро кусками будет отваливаться. Трёшь там, где чешется, – и под пальцами липкий комочек грязи.

Когда я вышел на дорогу, то сначала не поверил своим глазам. Самая обычная грунтовая дорога и даже со свежими следами от колёс легкового автомобиля. Я пошёл по этим следам и специально сбивал их ногами. От этого за мной пыль, словно я бедуин, идущий по пустыне, а вся зелень вокруг – один мираж. Дорога нырнула в высохшее русло реки, побежала по камням, и я даже не сразу определил, где она выскочила на противоположный берег. Так и шла вдоль реки неразлучно. Солнце всё дремало за горой, наверное, утонув всей головой в этой горе-подушке. Палатки людей больше не попадались.

Если уж увидел потайной сундук-ящик, то, не иначе, увидишь и чудо-юдо рыбу-кит. Это, конечно, был не кит, а, скорее, огромная акула или щука. Поросшая мхом или чем-то таким, одеревеневшая. Огромное суковатое дерево, притащенное сюда течением в большую воду, опиралось о берег и возвышалось над дорогой своим носом чуть наискосок. Хвост этой деревянной рыбины лежал в пересохшей реке. Сверху два изогнутых, обломанных сучка – два плавника, снизу плавники. Вот-вот зашевелит рыба этими плавниками. По телу рыбы – краской, крупными буквами: «Добро пожаловать в рай!» Рядом с рыбой стоят два человека. Они сделаны, наверно, из тех же сучков дерева, воткнутых в землю, каким-то образом скреплённых между собой. На сучки натянута старая одежда. Кажется, что люди танцуют быстрый танец. Мужчина и женщина. Мужчина в дырявых на коленах брюках, безрукавке и кепке. Женщина в неожиданно длинной юбке, сделанной из большого платка или тряпки, в тёплой кофточке с дырой на животе и в широкополой шляпе, проткнутой сучком головы насквозь. Чуть дальше рыбы и людей дорогу перегораживал железный шлагбаум.

Как-то неожиданно выглянуло солнце. В доли секунды по затенённой части гор пробежала едва заметная световая волна, преображая и окрашивая всё в новый цвет. Мне неудержимо захотелось пойти вслед за этой волной. И я пошёл в гору. Всё поднимался и поднимался, специально не оборачивался. Часа два. Капли пота падали прямо с кончика носа. Иногда склон становился настолько крутым, что моё лицо почти вплотную приближалось к земле, и я видел каждую травинку, мусор между ними, каких-то мурашей. Только тогда, когда поднялся на самый верх, я оглянулся. Передо мной было море. Я сел на землю и заметил, что сильно поцарапал руку об какой-то колючий куст. Словно следы трёх когтистых пальцев, протянулись три царапины от плеча к локтю. Море, окаймлённое с двух сторон горами, походило на голубоватый колобок, мячик. По касательной к этому колобку шли лучи солнца, просвечивающего сквозь листву ближайших ко мне деревьев. Я сделал ладони так, словно могу взять в руки этот мячик. И вдруг почувствовал, что на самом деле взял. Я почувствовал это кончиками пальцев. Их защипало, заподёргивало. Стонущая боль побежала по пальцам к рукам и дальше, особенно отдаваясь на соединениях суставов. Все мои царапины, не только свежие, но и старые, защипало, будто помазали йодом или на них попала соль. Может быть, это пот. Когда я волнуюсь или переживаю, меня всегда бросает в пот. Руки дрожат. Но через несколько секунд всё проходит, становится намного легче. А от ветра даже прохладнее. Словно выкупался только что.

Умиротворённый, я долго сидел на горе и смотрел на море. Мне казалось, что если я спущусь, то моря уже не будет. Вернее, пропадёт ощущение чуда. Чтобы встать, пришлось сыграть на дидже.

Было уже далеко за полдень, когда я снова оказался на дороге. Посмотрел на рыбу, на суковатых людей, толкнул рукой шлагбаум. Он оказался закрыт на ржавую цепь, хотя замок новый. Шлагбаум от моего толчка прошёл весь свободный ход, чуть звякнув, натянул цепь, потом вернулся к моей руке, со скрипом, словно жалуясь или показывая этим всхлипом-скрипом, что его не пускают вольно.

Я сел на шлагбаум верхом и покачался из стороны в сторону. Зря, конечно. Все шорты и руки замарал в ржавчине. За шлагбаумом, заросшие кустами, полуразвалившиеся домики. Вдоль дороги одичавшие яблоньки с мелкими яблоками, ещё какие-то ягоды. Всё оплетено хмелем. Пахнет затхлостью. К развалинам домов в траве и хмеле протоптаны дорожки. Они похожи на звериные, но их сделали люди: в одном месте валяется обронённый обломок доски, в другом – кусок рубероида. Вот так рай, рай в шалаше. В детстве я всегда думал, что есть такой специальный шалаш, в котором рай. Вот эти домики, наверно, и есть тот шалаш, не хватает только гипсовой скульптуры. Мне рассказывали, что однажды такую видели в каком-то заброшенном пансионате. Без головы. Рука кверху поднята, вещает, а кажется, что на голову показывает. «Где она?!» – хочет крикнуть, а не может. В одном месте прямо у дороги сложено из строительных красных кирпичей с отверстиями что-то вроде маленькой печки. На ней солдатский плоский котелок и весь закопченный эмалированный чайник. О, видимо, был раньше белого цвета. Крышка светлая, с одного бока заметно нарисованное яблоко. Не хватает только нескольких ребят в форме с ложками наготове.

И вдруг мне стало совсем плохо. Голова закружилась. Вернее, всё вокруг закружилось и зашаталось. Не знаю, как я не упал. В висках колотит, да так громко, словно вокруг гром гремит. В таких случаях надо сразу закрыть глаза и представить, что земля совершенно ровная, не шатается, не вздымается вверх, как эти горы вокруг. Если представить и будешь идти по ней, то ты спасён. Вскоре домики кончились и стало легче дышать. Горы словно раздвинулись в стороны. Все они здесь поросли невысокой сосной, поэтому сильно пахнет смолой и хвоей, как живой, разомлевшей на деревьях, так и прелой, рассыпанной по земле. А впереди уже широкое пространство и чувствуется море. Над ним особый цвет неба и воздуха. Такой бывает над пропастью. Цвет едва голубоватой тюлевой занавески. Кричит чайка, это очень похоже на скрип шлагбаума, и мне кажется, что я всё ещё качаюсь на этом шлагбауме. Воздух насыщенный, густой. Слышны всплески набегающих на берег волн. Море дышит, оно широко блестит на солнце, всё в движении, кажется, только для того, чтобы ударить в берег да наделать немного пены, наверно, приятной, мягкой на ощупь. Пляж, накалённый солнцем, галечный, вернее, даже каменистый, ведь не может быть галька с кулак. На пляже воткнуты два полосатых грибка, бегают дети, на полотенцах и покрывалах лежат и сидят взрослые. Несколько человек в море. Одна женщина залезла в надувной круг, качается на волнах. И все они совершенно голые, только на ногах сланцы да у некоторых на голове повязки и солнечные очки, загар на теле равномерный шоколадный. Три-четыре из них щеголяют подсветлёнными задами.

В стороне от всех, на большом валуне сидел парень в брюках, в рубашке с рукавами, в белой повязке на голове, и я пошёл к нему. Сел рядом. Нагретый солнцем камень прожигает даже сквозь шорты. Это как русская печка.

– Здорово!

– Здорово!

Когда он повернулся ко мне, я увидел, что узкое красное лицо его всё в бисеринках пота. Рубаха мокрая местами, а сам дышит тяжело. Повязка на голове – это всего лишь его собственная футболка, но в ней он похож на бедуина.

– Ты чего в одежде?

– Протестую.

– А чего отдельно сидишь?

– Ну, как-то неприлично сидеть в одежде рядом с ними.

Я посмотрел на голых. Им, по-моему, было совершенно наплевать на этот протест. Даже если бы я присоединился, ничего бы не изменилось. Я расчехлился и стал играть. Дидж даже в чехле нагрелся, а на солнышке нагревался всё сильней и сильней, и вскоре невозможно его стало держать в руках. С одного бока к нам собрались шоколадные дети разного возраста. Когда я, с выпученными глазами и открытым ртом, буквально уронил на камни накалившийся дидж, они дружно засмеялись и запрыгали на месте. Такого цирка они, наверно, давно не видели.

– Ну, на самом деле у меня всё на солнце сгорело. Тяжело, не могу, – обратился вдруг ко мне сосед по камню. – Меня Рома зовут.

Дети опять убежали к родителям, словно Рома чумной и с ним разговаривать нельзя. Солнце жжёт, калит, но между тем и расслабляет, разнеживает, поэтому уходить совсем не хочется, а хочется лечь и лежать. Один воздух чего стоит, словно кальян.

спел Рома, посмотрел на меня и добавил: – Но море, как говорится, не водка, много не выпьешь.

Зря он так. Море – это мечта моего отца. А может, матери. Отец раньше обещал ей: «Вот накопим денег, поедем на Чёрное море». Я этого не помню, мама рассказывала. Наконец мне удалось исполнить мечту. Сижу на камне, плавлюсь на солнце. Ноги выставил к самой воде. Сижу, дышу горячим воздухом и пытаюсь это делать в такт дыхания моря, но у меня не получается. Волны набегают одна за другой, ложатся головами на камни и исчезают. Этакий бег на месте. А может, это выходят из воды невидимые великаны. И перед каждым бежит волна. Тридцать три богатыря. Волны всё выбегают, всё пропадают на камнях. Беги, не беги – а от моря не убежишь.

– Всё-таки море – это хорошо, – сказал вслух.

– Набери в бутылку и носи с собой.

Мне нисколько не обидны его слова, я уже в лёгком трансе, и мне хорошо. Видимо, он сам не рад вырывающейся из него грубости, поэтому говорит:

– Ты где остановился?

– Нигде.

– Хочешь, я тебе свободные стоянки покажу?

– Чьи стоянки?

– Стоянки человека, в смысле, оборудованные.

Вместе с запахом раскалённых камней ветер вдруг принёс запах разгорячённых шоколадных тел и каких-то духов.

– Я пока не знаю, где остановлюсь.

– Ну, тогда о достопримечательностях расскажу, – оживляется Роман.

Я ложусь на спину и закрытыми глазами гляжу на солнце, под головой мой рюкзак. Рома долго не начинает.

– Ну, это дикий пляж. – Он, видимо, лёг на живот, потому что голос его почти у самого уха. От жары кажется, что этот голос очень громкий, рвёт перепонки. – Некоторые дикари живут здесь с весны до самой осени. Есть даже годовасики – круглый год умудряются прожить. Бывает, что женщины рожают прямо в море. Представляешь Чёрное море в виде акушерки?

Вообще, в августе здесь рай, если не считать того, что никто не закапывает своих туалетов. Это же естественно: где прихватило, там и присел. Так что ты осторожнее.

– А на рыбе написано, что рай, – я перевернулся на живот, на спине больше было лежать невозможно. Переворачиваясь, ожёг о камни ладони, так что пришлось открыть глаза. Всё вокруг такое неестественное, яркое. Кажется, даже камни излучают свет, а не только солнце.

– На какой рыбе? – спросил Рома. Он явно удивился, мол, «кажется, всё знаю, а тут какая-то рыба ещё есть». – Ты имеешь в виду дерево? – он усмехнулся. – Но рай, к сожалению, в другой стороне. Там, за шлагбаумом, где-то в горах. Когда прочищали дорогу, трактором это дерево развернули. Рекой дерево не унесло. Но факт тот, что рай где-то здесь. Дерево – как стрелка рулетки: попал – не попал. Или стрелка компаса. Наверняка есть пятая часть света. Как думаешь, есть? – снова усмехнулся и, видимо, сел. Ему совсем не лежалось. – Стоит рассказать о местном населении. Дикари живут совсем недалеко, в палатках замаскированных среди сосен на склонах гор. Раз в три дня из города приезжает моторка с продуктами. Некоторые ходят до города пешком по берегу. После зоны дикарей стоят заброшенные домики. До последнего времени эти домики имели вполне сносный вид. Я так думаю, что годовасики жили по зимам именно там. Но в этом году домики захватили бомжи, и те сразу же стали разваливаться на глазах. Нет, ты представляешь: бомжи приехали отдыхать на море. Собрались и приехали. Ты их ещё увидишь. Борадачи, купаются, видимо тоже в знак протеста, прямо в одежде, а уже потом раздеваются. Я не знаю, откуда они взялись, но уверен, что на следующий год их будет намного больше. Ещё дорогу перегородят и будут деньги за проезд брать. После шлагбаума, после дерева, где потеряны ключи от рая, начинаются стоянки человека. Люди оттуда на море приходят обычно рано утром, купаются в плавках, вытираются полотенцем. Короче, всё по фэншую. Я успел побывать и дикарём, и человеком. Бомжевания, к счастью, миновал. Та дорога, что уходит в горы, ведёт к месту, куда нас не пустят. Педантично, в одно и то же время, приезжает на море чёрный «Патриот», заезжает прямо на камни. Оттуда выходит молодой человек в плавательных очках, голый и без сланцев. Купается и уезжает. Кто это – нам не стоит знать. Вот такая вот достопримечательность. Кстати, есть ещё одна. Вон там, на горе, стоит гранитный памятник. – Он показал рукой, и мне пришлось приподняться и посмотреть. Я почувствовал, насколько солнце расплавило мышцы, всё словно варёное.

– Вообще, поднять памятник на такую гору – это надо постараться. Я не знаю, как они это сделали. Наверно, на осле. Тут, знаешь, приезжают иногда на ослах, на конях, помыть их. Короче, сюда, тоже дикарём, лет двадцать подряд приезжал один мужик. А потом помер. В своём завещании написал: «Меня не хоронить, сжечь, а прах развеять над морем». Жена выполнила его просьбу: сожгла и развеяла с той горы. Ну и памятник поставила, натуральный памятник, гранитный. Тебе точно не надо показать свободные стоянки?

Я отрицательно помотал головой, почти задевая нагретые камни, дыхание моё тоже тёплое и даже горячее.

– Я тогда пошёл.

И он точно пошёл, слышны были только его удаляющиеся шаги. По камням хорошо слышно. Кажется, что уже море нашло на меня и я в его волнах, тёплых, лёгких и полупрозрачных. Такое море изображают на сцене с помощью тонкой колеблющейся ткани. И только редкие крики чаек будоражили.

Я и не думал, что солнышко так быстро и сильно может ударить по голове. С другой стороны, моя голова не очень крепкая. Мне вообще париться в бане нельзя и загорать нельзя. Кто поднял меня под обе руки и унёс в тень, я не разглядел. Правда, помню, что дидж мой одним концом тащился прямо по камням и это меня сильно злило. Успел ещё заметить, что дикарей на пляже стало намного меньше. Меня посадили под толстой сосной, сняли рубашку, намочили её водой и положили мне на голову. Помню, как капли побежали по спине, по лицу и наконец удалось разлепить глаза, чтоб не закрывались, чтоб не смотреть сквозь ресницы. Рядом уже никого не было. Я сидел на земле, раскинув ноги в стороны. Земля – не то серый песок, не то пыль, усыпанная сосновыми иголками. Капли воды, упавшие на неё, тёмные, словно вздулись. Мои ноги показались мне длинными-предлинными. Носки кроссовок далеко. С пляжа уходили последние дикари, они, видимо, тоже не любили самой жары. Я сидел как идиот: с дурацкой блаженной улыбкой на лице, с приоткрытым от удовольствия ртом. Даже видел себя со стороны. Но именно в этот момент я понял, что за счастье быть идиотом. Я стал понимать Мышкина Достоевского, когда с ним случались эти приступы. Высочайшее счастье смотреть на широкий простор моря, на каменистый пляж. Меня как будто даже немного приподняло над землёй, я был в лёгком полёте, а звуки приглушённы: и всплески набегающего на меня моря, кажется, несущего свою влагу прямо в открытый рот, и вскрики чаек. Кажется, все эти звуки я не слышу, а они касаются моих ушей, немного их гладят. По этим касаниям я определяю звуки. Так и картинки перед глазами. Я их не вижу, а чувствую прикосновения ко лбу. Вдруг я вспомнил, что надо идти обратно в горы к Женьку. И так мне не захотелось этого! Я даже заверещал от страха, когда меня потянули обратно к земле:

– Не-хо-чу!!!

Тут в затылке что-то отпустило, ушло по спине вниз. Я почувствовал, что стал прежним, легко поднялся на ноги, чтобы оглядеться. Осталось, правда, одно ощущение: словно меня разобрали на части, смазали и собрали заново. Дикари все были на ногах и смотрели в мою сторону. Видимо, я их здорово напугал своим криком. Когда они только вернулись на пляж? Рядом со мной сидел Рома. Он, наверно, до этого лежал, а потом вскочил: на земле осталась скомканная куртка, служившая подушкой. Вид у Ромы, наверно, такой же, как только что был у меня: улыбка идиотская, рот приоткрыт. Может, это вообще заразное.

– Ну ты даёшь, – сказал он, – щас эмчеэсники из Москвы прилетят на твой крик.

Вместо эмчеэсников прибежало несколько дикарей из леса. Они почему-то были одеты. Впереди всех торопился черноволосый парень с густой кудрявой шевелюрой. Он опирался на палочку, а правая нога предательски подламывалась. Парень приковылял прямо ко мне, смотрел в упор, но словно не видел: глаза его за толстыми линзами очков глядели в другую сторону.

Рубашка на моей голове уже подсохла, и я надел её, как полагается, на тело.

– Певец и музыкант, пробует свои связки, – пошутил Рома. – Всё нормально.

Когда они ушли, он сказал:

– Ну, ты, конечно, меня поразил. До глубины души. Есть хочешь? Я даже проголодался.

– Хочу.

Рома взял свою куртку, отряхнул от иголок, я поднял с земли рюкзак и дидж, и мы пошли. Палатка его оказалась совсем недалеко, метрах в ста. Да и то это была не совсем палатка, а биви. Сейчас, правда, спальник был вытащен наружу, а сама биви завалена на сторону – просыхала.

У Ромы оказалась в запасе отличная тушёнка. Причём такая, которую не надо вскрывать ножом, а можно потянуть крышку за кольцо. Мы съели по одной, закусывая хлебом, потом ещё по одной. Запили всё это чаем. Стало совсем хорошо.

– Многие здесь не едят мяса, вегетарианцы. А я этого не поддерживаю, – сказал Рома, зевая. – Ну конечно, жара и всё такое. Но ведь совсем неплохо, правда? Вообще, тебе надо озадачиться, где будешь спать, скоро ночь. Я бы мог, конечно, уступить тебе своё место. Но тогда где буду спать я? Так что думай. А сейчас давай поспим. – И он получше улёгся на спальнике, подоткнув под голову всё ту же куртку. По правде говоря, меня тоже клонило ко сну, и я лёг. В этой его биви мне ночевать совсем не хотелось, она мне почему-то напоминала гроб.

Уже перед самой темнотой вернулся на берег. Ночью кто-то пришёл купаться: мужчина и женщина. Сначала они шли с фонариками, а потом погасили их. Мужчина смеялся весело, но голос его то удалялся, то приближался вновь. Женский заливистый смех почему-то казался мне русалочьим. Потом всё стихло. Вообще, хорошо, что я выспался днём, а то бы уснул. Включил свой пистолет-фонарик и подошёл к самой кромке воды, которая едва шевелится и шуршит о берег. Посветил в море, вода прозрачная, луч фонарика добирается до дна и ползёт по нему, как сказочная светящаяся рыба. Я выключил её и сел на камни. Откуда-то снизу, из-под земли, чувствуется холодное и мокрое. Видимо, там, под землёй, море пробралось на берег. Неожиданно впереди увидел корабль со множеством светящихся иллюминаторов. Причём он не приплыл, а явился как привидение. Видимо, до этого его закрывала пелена тумана. Так же неожиданно корабль пропал. На небе высыпали звёзды. Время от времени они окунались в туман облака, словно ныряли в море, а потом снова выбирались на свои места, чтобы обсохнуть. Потом и звёзды пропали. Чтобы понять песню, надо дослушать её до конца, чтобы её почувствовать – достаточно одного куплета. Вот этот куплет морской песни я и слушал всю ночь. Человеческими голосами завыли шакалы. И можно было подумать, что это дикари во сне затосковали по своим чистым домашним постелям.

Под утро стало очень холодно. И я решил сыграть песню моря. Достал дидж. Сначала, вынутый из чехла, он был совершенно сухим, но алюминий быстро-быстро стал собирать на себя капельки невидимой влаги. Я играл, поводя диджем в разные стороны, чуть пристукивая ногами, чтобы скорее согреться. Рядом со мной кто-то зашевелился, и я почему-то подумал, что это камни. Море тоже услышало мою песню. Оно вдруг чудно замерцало то тут, то там, а потом всё больше и больше. Мне даже показалось, что передо мной чудесная ткань, из которой скроено всё живое, которая объединяет весь мир. Я даже хотел нагнуться и потянуть ткань к себе, чтобы пощупать, но не посмел. Вскоре мерцание потухло. С моря побежал едва заметный туман. Он клочками набегал на меня, огибал, кажется, пытался зацепиться за что-нибудь, но не мог. Я вспомнил, как недавно днём звуки нежно касались моих ушей, гладили их. Вот так же касался и туман. Только я ничего не слышал, он безмолвно бежал мимо меня куда-то туда, на землю.

Как узнать о том, что скоро рассвет? По птицам. Они всегда встречают его и очень любят это пограничное состояние. Закричали, невидимые пока, чайки. Одна, светлая, огромная, шла прямо по кромке воды и проверяла, что же ей тут за ночь выкинуло море.

Она дошла до меня и остановилась. Повернулась в мою сторону. Вообще птицы и звери не воспринимают меня как человека и часто не боятся. Наверно, чайка приняла меня за камень, которого здесь раньше не было, а может, подумала, что я выкидыш моря и нельзя ли здесь поживиться. Я долго сидел молча. Наконец мне надоело это противостояние. Я встал, чайка чуть отступила. Дидж мой был уже в чехле и за плечом, а иначе она бы испугалась. Я пошёл за птицей чуть согнувшись и всё надеялся взять её в руки. Но она уходила и уходила. Вдруг я заметил край спальника. Было ещё темно, и пришлось снова зажечь фонарик. В спальнике спали двое. Чуть дальше нашёл ещё один такой. Птица между тем сорвалась, облетела меня вокруг и наверняка села на том месте, где я за ней начал охотиться. Ну как же, не дал спокойно исследовать берег. Мне не хотелось оставаться, где спят влюблённые, чтобы не потревожить их утро. Я вспомнил про гору, на которой памятник, и пошёл к ней. Если на берегу хоть что-то видно, а от моря идёт слабый свет, то между деревьев совсем темно. Здесь без фонарика не обойтись, его лучом я нащупываю тропинку, ведущую в гору, всё выше и выше. Тропинка вполне натоптанная. Правда, иногда из неё вылезает крупный камень или корни деревьев. Когда я оборачиваюсь назад, на месте моря что-то светлое, беловатое, словно бездна. Вдруг я запнулся за натянутую верёвку и упал.

– Кто идёт?!

Верёвка тянется к замаскированной палатке, установленной на деревянном щитке. И я сразу оценил, что это хороший наблюдательный пункт. В палатке загорелся свет, видны тени людей.

– Кто идёт?

– Свои. Я к памятнику.

– К памятнику правее, здесь не пройти.

Свет гаснет, я держусь правее. Иногда теряю тропинку, она становится едва заметной. Вскоре слева от тропинки начинается обрыв, довольно крутой. Поэтому иду всё медленнее и медленнее. К рассвету добираюсь до вершины и памятника. Это самый обычный тёмный могильный прямоугольник. А на нём молодой парень – десантник. Это во мне сначала не состыковалось. Я думал, что если он много лет жил здесь дикарём, то и будет голым.

А он в форме и даже с беретом. Памятник стоит почти на самом обрыве. И если земля осыплется, то полетит вниз. Море уже хорошо видно, кое-где бьются белые барашки, волны стали гулять норовистее. Слышен шум прибоя. Я зацепился рукой за памятник и посмотрел с крутизны вниз. Белой каймой пены касалось море галечного берега. И мне всё казалось, что оно не набегает на него, а, наоборот, убегает, а убежать не может. Хотя какой это галечный берег, там внизу, наверно, огромные валуны. И только сверху они кажутся маленькими. В голову пришла кровь, и стало нехорошо. Я опёрся спиной о холодный ещё памятник, конечно, не со стороны пропасти, и стал играть. Всё уже ждало сам выход солнца. Но ждать пришлось долго. Оно появилось не вдруг и ярко, а лениво, в мареве облаков, словно глазок желтка в яичнице.

К обеду тучи разогнало, и они виднелись только далеко-далеко. Но море не утихало: хоть и не сильно, ударяло по берегу дружескими пощёчинами тренера, взбадривающего борца перед поединком. На горе между деревьями гулял ветерок, поэтому было не так жарко, как вчера. Откуда-то издалека слышны время от времени детские крики. И мне всё хотелось вскочить и побежать туда. Словно там играют в футбол. Мы в детстве часто играли в футбол за старым Домом культуры. У нас в городе был свой городской стадион со свободным входом. Но нам почему-то больше нравилось играть за Домом культуры. Наверно, потому, что днём на стадионе занимались команды, а вечером в любое время могли выгнать старшие ребята.

Пока я сидел у камня, мне всё казалось, что этот Глеб, которому поставили памятник, погиб прямо здесь: упал и разбился. А вовсе не где-то далеко. Был сожжён прямо здесь и развеян над морем…

– Нет, я бы не хотел быть развеянным по свету – теперь, когда нашёл душу.

И я отделился от камня, поднялся и пошёл, а он, написанный на граните, остался.

Шоколадные дикари безмятежно грелись на солнышке. Было, правда, несколько вновь приехавших. Их тела едва загорелые, а на месте снятых плавок – бледные. Эти новенькие были какие-то невероятно активные, то и дело вскакивали, бежали к морю и ныряли в волны. Один из них, высокий мужик, каждый раз при этом взвизгивал тонким девичьим голосом или даже скорее детским.

В тени под соснами сидел Рома. Рядом криво собранный рюкзак и охапка каких-то палок. Он обрадовался мне:

– Ну что, ещё по одной?

Я вспомнил вчерашнюю тушёнку и согласился. Сегодня, конечно, не так жарко, хотя солнце палит. И всё из-за ветра. Правда, и волны большие. Они с шумом набегают на берег и даже чуть заворачиваются перед самой своей гибелью, словно разевая пасть: «У-у-у-у-хам!» И опять ничего не откусила. «У-у-у-у-ха-ам!» Камни на пляже крупные, не по зубам таким волнам.

– А это у тебя что за палки? – спросил я сонно. Во рту всё ещё вкус тушёнки, и даже в зубах застряло несколько волокон мяса.

– Да вот жалко оставить, да, наверно, не повезу, – оживился Рома. – Это всё принесло после шторма. Я насобирал интересно изогнутых веток и бамбук. Откуда здесь бамбук – это, конечно, тайна. Наверно, с какой-то реки принесло. А мне всё казалось, что из морских глубин, что там где-то, знаешь, подводное царство. Чего только не было: огромные пни, коряги, стволы деревьев, обвитые лозой винограда, как змеями, кусты. И вся полоса прибоя в морских или каких-то водорослях, которые резко пахнут. Волны вместе с пеной вышвыривают всё это на берег, а берег отталкивает, не сразу принимает. Вот тогда я насобирал, мини-ножовкой опилил аккуратненько. И вовремя это сделал. Потом дикари всё стащили в кучу и сожгли. Полночи горело, море огненным светом красило.

Рома заметил, что я поглаживаю рукой ровные спилы сучков на бамбуке.

– Ты выбирай, что тебе надо, всё равно сожгут.

Я выбрал две бамбучины: одну тонкую – для посоха, другую в рост человека и с руку толщиной – для диджа.

Бамбучины пахли морем, песком и своей высохшей плотью.

– Слушай, как тебя звать? Извини, конечно.

– Толя!

– Толя, а поехали со мной. Чего тебе тут делать? За мной сейчас моторка придёт. Поехали. У меня машина. Я в Москву еду, тебя увезу. В прошлом году приезжал – всё нормально. В этом году приехал – тоже всё нормально. А сейчас обгорел немилосердно. Даже знобит немного. А знаешь, что первое сгорело – ступни. Не намазал кремом – и готово. А потом был полный расслабон. Поехали!

В самом деле, чего мне тут делать. Это был реальный шанс легко добраться до Женька и забрать свой паспорт, который сдуру там оставил. Я покосился на облюбованные мной бамбучины.

– И их бери, увезу. Мне не нужны. Я ведь православнутый, захожатый храмов. Разругался, разуверился. Жил сначала на стоянке, потом дикарём. А тут солнышко мозги подплавило, подправило немного – решил вернуться.

Вскоре пришла моторка. Мы по пояс замокли, забираясь в неё. Водитель, мужик в оранжевом жилете, подхватывая нас, всё торопил:

– Скорей! Скорей!

Видимо, он боялся волн, а может быть, по такой погоде запрещено плавать.

Полчаса подпрыгивания на волнах, которые, не жалея себя, бьются о борта и даже иногда запрыгивают в лодку, и вот мы уже совсем на другом пляже, песочном. Весь он усыпан людьми – негде лечь. Все они в купальниках и плавках. Я поймал себя на мысли, что это очень странно. Вот ведь! За пляжем бетонный забор набережной, а ещё дальше и выше многоэтажный город.

Лодка без мотора подходила к берегу. Я спрыгнул в воду. А Рома дождался, пока нос ткнётся в песок, и только после этого прыгнул прямо на берег. Волны захлёстывали в лодку, и я боялся, что какая-нибудь её проглотит или перевернёт. Нас встречал лысый пузатый мужик в шортах и безрукавной рубашке на голое тело. Рома с ходу отдал ему свой рюкзак и зашагал к набережной, легко угадывая ногами между телами. Вдруг резко обернулся и буквально рявкнул:

– Где?!

Мужик в безрукавной рубахе побежал обгонять прямо с рюкзаком в руках. Загорающие шарахались от него в стороны, недовольно ругались. Следом, с бамбуковым посохом, с бамбуковой дубиной наперевес, шёл я. Осторожно, не поднимая головы. И всё боялся получить от кого-нибудь. Но обошлось. Мужик привёл нас на автостоянку к шикарной серебряной машине. Шикарной она казалась потому, что была невероятным образом намыта, надраена. Буквально блестела. Поэтому меня аж передёрнуло, когда мужик своей лапищей прикоснулся к ней и открыл переднюю дверь для Ромы, потом сунулся к багажнику, чтобы убрать рюкзаки.

Мы с трудом уместили бамбучины вдоль по машине, а я всё не решался сесть. Внутри пахло духами.

– Зря ты, конечно, взял эти палки, – сказал недовольным голосом Рома. – Мы с ними пугало пугалом. Садись давай!

Я сел на переднее пассажирское место. Рома за рулём. Мы отъехали метров сто, но потом он дал задний ход и стал высматривать в зеркала. Заметил, видимо, своего водителя и выругался:

– Побежал, торопится. Хоть бы подождал немного. Ну что ты: машину пригнал, бесплатно на море можно полдня отдохнуть.

Первым делом мы остановились около небольшой гостиницы.

– Посиди, – сказал Рома и пропал за стеклянными дверями. Сквозь эти двери было видно, как стройные мужчина и женщина с пляжными сумками на плечах разговаривают о чём-то на ресепшене. Я почему-то подумал, что это иностранцы. Осторожно открыл дверь машины, чтобы дохнуть свежего воздуха. Он пахнет разогретым на солнце бетоном и асфальтом. Я посмотрел вверх. На балконе четвёртого этажа стояла девушка в купальнике. Она опёрлась руками о ограждение балкона, и у неё был такой вид, словно она хотела плюнуть сверху. И наверно, этот плевок зашипел бы, коснувшись земли или машины, так всё было нагрето. Я захлопнул дверку. Так и осталось в моей голове сопоставление курортного городка и девушки, собирающейся плюнуть с балкона.

Рома вернулся минут через сорок. Он переоделся в тёмный лёгкий костюм, а в руках держал портфель.

– Давно уже мечтал переодеться. Знаешь, даже легче стало, и озноб прошёл.

Сев в машину, он сразу же скинул на заднее сиденье пиджак и галстук. Расстегнул ворот рубашки. Волосы были мокрые и пахли шампунем.

– Всё равно как за проживание взяли, хотя только один портфель там хранился.

Тут я ему рассказал, что в Москву не еду, что у меня нету паспорта. Объяснил, куда мне надо.

– Короче, высадишь, где тебе удобнее. Я доберусь.

Он посмотрел на меня с обидой и презрением. Именно в этот момент я почему-то заметил, что обгоревший нос его немного приплюснут, словно прижат к стеклу.

– Довезу.

Больше всю оставшуюся дорогу он не разговаривал со мной. На заправках из машины не выходил, говорил заправщику, чтоб заплатил, и давал деньги на чай.

При первом удобном случае я пересел на заднее сиденье, и мне стало спокойнее и комфортнее. Даже успел немного вздремнуть. Разбудили меня тряски на плохой станичной дороге.

Приехали на место опять ночью, вернее, в темноте. Рома не вышел из машины, и я сам доставал рюкзак из багажника и вытягивал бамбучины, стараясь не испортить сиденья.

Видимо, он сильно на меня обиделся за то, что я не еду в Москву. Правда, когда я уже пошёл к знакомому мне полуразвалившемуся зданию, в котором ночуют ослы, стекло машины опустилось.

– Давай, с Богом! – выдавил Рома.

– Давай!

Меня вообще удивляет, как резко могут меняться люди. Я заметил это ещё по матери. Однажды мы ездили в монастырь на несколько дней. Я тогда ещё плохо ходил после операции. Поехали обратно, денег не было. Купили билеты в общий вагон. Ночь. Спать охота. Подошёл поезд. И вот в этот общий вагон попёр народ. И моя хрупкая мать стала расталкивать всех руками и плечами, забралась одна из первых. Мне, конечно, нельзя было в свалку, и я с трудом забрался по лесенке с низкой платформы, когда объявили отправление. Ковыляя по тускло освещённому вагону, я вдруг увидел маму. Она заняла одну из нижних полок в «купе». Сидела по её серёдке. С одной стороны – рюкзак, прижатый рукой, с другой – её сумочка. И вот меня поразило это перевоплощение. Только что спокойная обстановка, тихое пение, напутствие какой-то старицы, кроткая мама. И вот драка за полку, и мама натуральный пахан. Я, конечно, понимал, что это для меня, но сначала неудобно было сидеть на этой полке.

Рома дал задний ход и стал разворачиваться. Фары его машины, выхватывая кое-где ночных бабочек, ударили светом прямо в глаза какому-то парню. Он прикрылся рукой и чуть наклонил бритую голову – со стороны казалось, что плачет.

Ещё слышны были звуки уезжающей машины, когда парень подошёл ко мне и подхватил под руку. Он посветил дрожащим фонариком прямо в лицо:

– Ты к Женьку? На шабаш?

– К Женьку, – ответил я.

– Ну, тогда пошли.

И мы пошли. Мимо палатки Женька пройти было просто нельзя. Недалеко от неё горел огромный костёр, вокруг которого толпились люди. Парень, с которым мы шли, выхватил у меня обе бамбучины. Большую поставил на лоб, запрокинув голову, а тонкую вращал в руках. Так вошёл в калитку и прямо к костру.

Все зааплодировали. И казалось, что это костёр защёлкал. Мужские и девичьи голоса закричали:

– У-у-у! У-у-у-у! Молодец, Серёга!

Я нашёл Женька. Он несказанно обрадовался мне. В тельняшке, как заправский моряк. Полез обниматься.

– Ну, ты вовремя. Нога уже почти прошла, но всё равно стараюсь далеко не ходить, – он показал на перетянутый бинтом голеностоп. – Но, если Магомет не идёт к горе, гора придёт к нему. Поэтому всё у меня проходит.

– А жена где?

– В роддом рожать поехала. Решили не дома рожать, всё не как у людей.

– А ребёнок? – Вокруг громко кричали, и мне всё казалось, что Женёк меня не слышит.

– Дома спит.

Мы оглянулись. Из палатки выглядывал мальчик. Из-за бликов костра его серьёзное лицо, казалось, то приближается, то удаляется.

– А ну, спать, кому сказал! – прикрикнул Женёк.

Высунутая в прорезь двери голова исчезла, палатка заметно дрогнула всей конструкцией.

Серёга между тем не глядя, через спину кинул в мою сторону бамбучины. Это было так неожиданно, что я едва не получил по голове той, что побольше. А Серёга выхватил из костра три головешки, наверняка специально для этого приготовленные, и начал ими жонглировать. Три девчонки в этот момент пошли колесом в разные стороны. Две были в штанах, а одна в длинной юбке. При каждом обороте юбка красиво взлетала крылом птицы, а потом задиралась, иногда закрывая девушке лицо, и тогда видны были тёмные гимнастические трусики и светлые тощие ноги. Те девчонки, что были в штанах, быстро устали. А юбочница крутила всё новые и новые обороты, каждый раз громко взвизгивая при переходе на руки.

Серёга, заметно уставший, сделал пару кругов около костра и скинул свои головешки. Люди, стоявшие вокруг костра и отбивающие ладонями ритм, снова радостно закричали и зааплодировали.

После Серёги вышел совсем маленький и худой парень. Я даже подумал, что это ребёнок. Правда, у ребёнка виднелась чёрная козлиная бородка. Он был раздет по пояс. Поджёг шарики на верёвках и стал очень ловко крутить. Чтобы было лучше видно, отошёл чуть в сторону от костра, к бассейну. В воде, словно дрожащей в каком-то нетерпении, отражались быстрые полёты огненных шаров. Я всё силился прочесть эти огненные начертания, тут же пропадающие в ночном воздухе, но не мог.

Потом парень стал плеваться огнём. В одну сторону, в другую. И мне всё казалось, что ему нехорошо и его тошнит этим огнём.

Где-то запищала губная гармошка. Скинув покрывало, вышла женщина в одном купальнике. Она изящно прогулялась туда-обратно. Взяла какой-то узел и развернула его. Там были осколки стёкол. Она присела и ласково их погладила, раздвигая по всей ткани равномерно. Потом встала и занесла ногу, чтобы ступить на стёкла. На секунду замерла. И в этот момент пронзительно и тонко запела скрипка. Женщина встала на стёкла обеими ногами и стала танцевать, поводя руками. Правда, это было некрасиво. Она просто ступала и ступала на стёкла. Такой танец больше походил на неуклюжие па медведя в цирке. Но вот женщина легла и игриво перекатилась с бока на бок, на спину. Я увидел и скрипача. Он появился откуда-то из темноты. В строгом костюме музыканта. Длинные чёрные волосы распущены; когда он слишком близко подошёл к огню, я испугался, что они загорятся. Наконец женщина встала, а акробатка в юбке принялась ладошкой смахивать с её спины прилипшие осколки. Словно та родилась из стекла, а осколки – обломки скорлупы.

Зрители ещё стояли в оцепенении. Никто не хлопал. Но тут музыкант закончил, и всё вокруг взорвалось криками и аплодисментами. Несколько парней и девушек подбежали к женщине, стали её целовать и обнимать. Наконец кто-то догадался укрыть её покрывалом. А музыкант стоял в стороне и целовал гриф своей скрипки. Вдруг невдалеке взметнулись два красных пламени и послышались звуки выстрелов. Все притихли. Двое влюблённых чуть в стороне, около бассейна, ударились в ствол вишни, и с дерева прямо в воду посыпались спелые ягоды.

– Павел волнуется, – сказал Женёк. И потом крикнул куда-то вверх и в темноту: – Павел! Мы скоро заканчиваем! Сейчас счастье будет.

Ребята вокруг костра приободрились и стали кричать, сначала тихо, а потом всё громче и громче:

– Счастье! Счастье! Счастье!

И хлопать в такт словам.

С некоторым, но вполне простимым опозданием, к костру вышел невысокий парень лет тридцати. На нём тёмная лёгкая курточка и брюки, как будто специально надетые небрежно. От этого костюма исходила какая-то чистота, новизна и добротность. Вообще, по одежде парень сразу выделялся среди всех остальных. Волосы у него почти до плеч, чуть вьются, закреплены на затылке в хвостик. Маленькая бородка, глаза добрые, по-детски добрые. И сам он улыбается, немного приоткрыв рот, словно дышит осторожно. На щеках ямочки. Сначала мне показалось, что в руках у парня какой-то камень, но, когда он сел по-турецки и положил камень на ноги, я понял, что это барабан с какими-то знаками, возможно, медный.

Парень погладил свой барабан по кругу сначала одной рукой, потом второй; исподлобья, всё ещё улыбаясь, посмотрел вокруг, проверяя, все ли смотрят. Потом первый удар пальца, ещё, ещё.

Руки залетали над барабаном, и казалось, их уж не две, а, по крайней мере, три или четыре. Мелодичная музыка гипнотизировала. Казалось, воздух от неё стал изменяться, шелушиться и осыпаться. То же самое с костром, людьми и землёй. Казалось, что молекулы сдвинулись и стали меняться местами. Я почти почувствовал на ощупь общую ткань, объединяющую всё и вся. Она словно вычленилась из воздуха и по ощущениям напоминала частички мелкого песка между пальцами.

Сквозь огонь и дым фигура барабанщика чуть расплывалась и искажалась. И вдруг я понял, что он попросту шаманит.

Когда всё кончилось, никто не захлопал, люди стояли в оцепенении. Только костёр горел по-прежнему и иногда потрескивал. У соседа Павла в загоне тонко-тонко заржал конь.

– Хлопать нельзя, – шепнул мне на ухо, как новенькому, Женёк. – Счастье любит, чтобы была тишина и музыка ещё долго висела в воздухе. – Тут он заметил у меня на плече дидж. – Слушай, ты нам можешь сыграть. Эй, у нас ещё музыкант!

– Ура! – крикнул кто-то.

– Ура! Ура! Ура! – подхватило несколько голосов.

Я не стал ломаться, тем более что мне и самому хотелось. Сел к костру, а с противоположной стороны его встал Счастье. Подхватывая барабан с колен, он мне улыбнулся.

Я играл как обычно. Выдувал, что видел сегодня. Иногда казалось – огонь приплясывает в такт. Тепло костра наполняет негой. В какой-то момент я случайно взглянул на окружающих. Никогда в жизни я не видел, чтоб на кого-то с такой силой действовала моя музыка. Многие из присутствующих впали в транс, их словно парализовало. Поэтому я закончил раньше. Никто не аплодировал. Я стал убирать дидж в чехол. Один конец его сильно нагрелся от костра, так что можно руку обжечь. Чувствовалась какая-то неловкость, словно кто-то сказал гадость и не понятно, как это замять. Поэтому все обрадовались, когда Женёк хлопнул в ладони и крикнул:

– Давай, ребята, по домам, а то сейчас Павел начнёт по нам стрелять!

Все сразу заулыбались. Первым ко мне подошёл бритый жонглёр огненными головешками. Я встал.

– Ну ты молодец! Приходи завтра в гостиницу. Давай пять!

Последовав его примеру, почти все подошли ко мне и ударили по ладони или хлопнули по плечу.

– Молодец!

– Приходи в гостиницу!

– Молодец!

Счастье по-отечески обнял.

По станице слышны были весёлые голоса удаляющихся в разные стороны компаний, то тут, то там мелькали лучи карманных фонариков. Снова тонко заржал конь у Павла.

Последней ко мне подошла акробатка в юбке.

– Меня зовут Юля, я стоматолог из Москвы. – Лицо её светилось от счастья. – Ты хорошо играл, поздравляю.

Я не стал говорить, кто и откуда. Может, это и неприлично, но я просто отвернулся. Девушка не уходила, я чувствовал это спиной. Женёк уже давно сидел на земле, натруженная за день больная нога всё-таки давала знать о себе. Вдруг Женёк поманил меня пальцем. Я нагнулся.

– Что, не можешь девушку удовлетворить? Видишь, стоит, – шепнул он мне на ухо.

Я почему-то не ответил и тоже сел на землю. Девушка постояла ещё несколько секунд, вздохнула и ушла.

Женёк пошерудил палкой в костре. Мы долго сидели молча. Я думал, что он сейчас заговорит о девушке, о том, что я некрасиво поступил. Но он завёл разговор совсем про другое:

– Ты понял, что свой талант в землю зарывать нельзя. Всем понравилось. А в гостинице ты неплохо можешь зарабатывать. Там почти каждый день концерты. Кому понравится – дают деньги.

– Вообще-то они мне нужны на билет домой. Думаешь, можно насобирать?

– Да ты за неделю не только на билет, но и для родни на привет заработаешь.

Я погладил свой дидж и подумал, что это мой хлеб. Вдруг у меня закралось подозрение, что всё это злая шутка и какая может быть гостиница в такой глухомани. Я посмотрел на Женька, лицо его нехорошо освещал огонь. Под глазами огромные мешки, щёки обвисли тенями, а лоб изуродован огромными морщинами. Мне даже захотелось потрогать этот лоб – настоящий ли он.

– А гостиница – это что? – спросил я строго и вызывающе.

– Ну, гостиница, куда люди приезжают, чтобы остановиться. Сходить полюбоваться на дольмены и водопады. Серёга её открыл, тот, что палку на голове носит. Правда, те люди, что хотят полюбоваться дольменами, обычно останавливаются в палатках. А те, что не хотят, просто не едут. Так что гостиница пустует. Зато концерты. Ты хоть Серёге отстегни от заработка, – спохватился он.

Гостиница – деревянный двухэтажный дом. Внутри большой холл, по стенам которого фотографии дольменов, водопадов и гор, да двери в номера. На второй этаж ведёт узкая лестница и галерея с резными перилами. Вот в этом холле и проходили концерты. Люди обычно садились прямо на пол, кто-то на ступеньки лесенки. Один парень лежал на галерее, прижавшись к перилам, словно он за решёткой. Именно этого парня я выбирал главным слушателем. Музыка моя всем очень нравилась, правда, зарабатывал я совсем немного. Видимо, когда люди в трансе и оцепенении, руке совсем не хочется доставать кошелёк из кармана или сумочки. К тому же половину выручки приходилось отдавать Серёге.

После третьего концерта Счастье преградил мне дорогу. Волосы его были растрёпаны. И почему-то запомнились мне именно эти растрёпанные волосы, словно только они настоящие, а всё остальное вокруг мираж. Счастье, оглядываясь на уходящих, которые кидали деньги в пластиковую канистру из-под пива, буквально затолкал меня в угол:

– Толя, нам надо поговорить. Толя, подожди немного.

Он говорил так, словно я вырывался. Когда все ушли, Счастье вдруг спохватился и показал на пол:

– Давай присядем!

Мне совсем не нравилось сидеть на полу и разговаривать, другое дело играть на полу, но я сел. В это время в дверях появился Женёк. Счастье опять вскочил:

– Нам надо поговорить, можешь ты уйти?

Женьку, видимо, не нравилось, когда ему грубят:

– Вообще-то мне не хочется одному шататься по ночи с больной ногой. Я надеялся, что он со мной пойдёт.

Счастье метнулся в одну сторону, в другую. Мне казалось, что я слышу, как быстро стучит его растревоженное сердце.

– Я отвезу тебя, – решился наконец он. И сразу же обратился ко мне: – Ты посидишь? Посидишь? – Его свободная рука тряслась. Похоже, он хотел мне дать свой барабан, который был во второй руке, чтобы я посмотрел, но потом передумал.

Как только они уехали, из крайней комнаты вышел Серёга, он ради шутки нёс швабру на лбу. Потом ловко подхватил её.

– Ну что, поделим?

– Считай. – Мне не хотелось возиться с деньгами.

Он снял с канистры отрезанный верх и стал считать.

– Опять десюнчиков накидали.

Наконец он запихнул то, что ему полагалось, в карманы, а мне принёс в целлофановом пакетике.

Когда вернулся Счастье, он спросил с ходу:

– Слушай, Толя, ты можешь уехать? – Казалось, что левый глаз у него немного косит от волнения.

– Не могу, денег на билет не заработал.

– Я куплю тебе билет. Поехали прямо сейчас? Поехали? – Он схватил меня за руки.

Приоткрыв одну из дверей, Серёга показал свою лысину. Мне так всё надоело вдруг, что я ответил:

– Поехали.

Машина у Счастья большая, и сам он кажется в ней карапузом на переднем сиденье. Мы неслись в темноте со страшной скоростью – в поворотах меня то прижимало к дверке, то наклоняло в салон: видимо, Счастье боялся, что я передумаю, и спешил. Сидел я на заднем сиденье; на переднем, бережно пристёгнутый ремнём безопасности, располагался барабан в большом кожаном чехле в виде коробки. Впопыхах чехол был не до конца застёгнут, и, когда попадалась встречная машина, блестящий барабан выглядывал отблеском улыбочки. И вот уже город, горящий множеством огней. Я оглянулся: позади черно, словно мёртвое поле. Вообще, я не успевал понять, что со мной происходит, так быстро действовал Счастье. На вокзале он ловко и почти незаметно вытянул из моего нагрудного кармана паспорт, а потом погрозил пальцем:

– Ай-ай-ай! Храни во внутреннем.

Народу на вокзале немного. Как раз что-то объявили, и почти все, кто с сумками и рюкзаками, встали и пошли к выходу. Счастье, проскочив между ними и глянув на табло, быстро обошёл очередь из четырёх человек и сунулся к окну. Мужчина, в очках и в тонком летнем плаще, как раз собирался покупать билет. Выходка Счастья ему явно не понравилась, он схватил его за руку. Но Счастье и мужчине погрозил пальчиком, потом показал на время и на меня. Мужчина уступил.

И вот уже Счастье мчится ко мне:

– Давай, давай, скорее, хватай всё. Тебе повезло. Билет на отходящий, плюс в купейный вагон – поедешь со всеми удобствами. Прямой поезд.

Этот прямой поезд уже медленно двигался вдоль перрона. Сонная проводница проверила билет и пропустила меня, в её вагон садился только я. Счастье стоял внизу, довольный, счастливый, забирал волосы в хвостик. По крайней мере, ему стало хорошо. Мне же казалось, что меня силком, как пробку из бутылки, вытолкнули из какого-то хорошего места. Я даже хотел спуститься обратно на перрон, но передумал.

В вагоне душно, плохо работает кондиционер. Я не сразу нашёл своё шестое купе, проводнице пришлось помочь мне и открыть дверь на колёсиках. В купе не спали.

За столиком друг напротив друга сидели молодой парень и женщина лет пятидесяти. Верхний свет выключен, зато горят ночники, этакая романтика. На столе стаканы, что-то съестное. Парень передвинул большую двухлитровую коробку сока и закрыл ею бутылку вина. Лицо у парня доброе и некрасивое одновременно. Широкое, с широкими щеками, немного приплюснутое и улыбающееся. Такой может и в морду дать, и помочь бескорыстно. Женщина плотненькая, кругленькая, мне всегда кажется, что такие могут скакать как мячики.

Я хотел войти, но дидж, висевший на плечах, встал поперёк двери и не дал мне.

– Ничего себе у тебя гриб! – весело сказал парень.

– Какой гриб?

– Ну, гриб, здоровый такой, на пляже ставят от солнца.

– Это не гриб. – Я протиснулся в дверь.

Постель на моей верхней полке была уже аккуратно расправлена. Это хорошо, сервис. Я закинул в багажник рюкзак, пристроил туда дидж и бамбучины, а потом забрался на свою полку. Слов нет, приятно оказаться на свежем белье и довольно мягкой постельке. На соседней полке храпел какой-то мужик, укрывшийся с головой простынёй. Я повернулся лицом к стенке.

– Тебя как звать? – спросил парень.

– Толя.

– Олег. Где бамбука набрал?

Я ничего не ответил. Через несколько минут Олег попытался ещё раз заговорить со мной:

– Давай, Толя, спускайся к нам. Посидим.

Но я притворился спящим.

– Серьёзный, – сказал Олег значительно.

Женщина хохотнула. И они продолжили свой разговор про север, про юг. Засыпая, я ещё успел узнать, что Олег работает в Мирном на космодроме и возвращается из своего первого отпуска, который провёл в родном южном городе.

Но поспать мне не дали. Не знаю, сколько времени тянулось забытьё. Вдруг в соседнем купе истошно закричали:

– Почему в Украину?! Почему в Украину?!

Я сел на полке. В купе душно. Парень уже был на ногах, может, и не ложился. Женщина выбарахтывалась из простыни. Она успела переодеться в светлую широкую пижаму. Мужик на соседней полке всё ещё спал. С чёрной густой бородой, в футболке и шортах. Его простыня теперь стекала белым вниз. В соседнем купе всё ещё орали, к первому голосу присоединились другие, кричащие что-то своё. Казалось, даже поезд стал притормаживать. За окном в темноте огни какой-то станции. Мы вышли в проход. Там озирались в разные стороны несколько человек. Почти из каждого купе вопросительно выглядывали люди. Огибая их, по вагону шёл пожилой мужик со смартфоном в руках. Загорелый, небритый, в трусах и модной майке-боксёрке. Ноги волосатые, кривые. Его шатало из стороны в сторону, и он то и дело опирался о стенки и окна.

– Почему на Украину? Почему? – повторял тихо, видимо, не было сил кричать.

Я пошёл за ним. Из своего служебного купе появилась проводница. Сонная, в безрукавном домашнем халате, а не в форме, с обгоревшими красными плечами, кажется, и сейчас пышущими болью.

Мужик сел на корточки и чудом удержал равновесие.

– Почему наш поезд идёт на Украину? – повторил он почти плача.

– Как на Украину? Не знаю. Не знаю, – испугалась проводница и обхватила себя руками, но тут же отдёрнула их – к ожогам нельзя прикоснуться. – Я обычно по области езжу, а тут подменилась, чтоб на море выкупаться.

Почти из каждого купе выглядывало уже по два, а то и по три человека, некоторые шли в начало вагона. На лицах блестит пот. В тусклом свете эти лица кажутся страшными. Поезд идёт еле-еле, словно крадётся. Огней за окном никаких. Из тамбура несёт то ли углём, то ли чем-то ещё. Водонагреватель пахнет кипятком.

Успокоил всех высокий мужчина с большим животом. Опёршись руками о поручень прохода, он внимательно всматривался в черноту окна. Спросил басом:

– Кто вам сказал, что мы на Украине?

– СМС пришла, – мужик на корточках показал на телефон в руке. – «Добро пожаловать в Украину. Подключите опцию “Весь мир”»… – казалось, он впервые вгляделся в эсэмэску.

Проводница выдохнула и одним рывком подняла мужика на ноги.

– Не на Украине мы, не на Украине! – У неё неожиданно прорезался звонкий полный голос. – Вдоль границы едем! Ещё в ту сторону ехали, флаг ихний висел и колючая проволока.

– А почему написали «Добро пожаловать»? – уже защищаясь, по инерции спросил мужик. Только тут я заметил, что он держит смартфон на отлёте, словно какую-то диковинную вещь из сказки. И вообще, наверно, всю жизнь проработал в деревне в колхозе, а потом в лесу и первый раз куда-то выбрался.

– Вы кому больше верите: людям или телефону?! – вспылила моя соседка по купе.

Мужик посмотрел на неё испуганно, ещё более испуганно, чем минутой раньше, когда боялся оказаться на Украине. Он снова хотел сесть на корточки, но проводница его удержала и не дала. Получилось такое своеобразное па из какого-то танца. Самые умные и догадливые отправились восвояси. Соседка моя отводила душу на мужике, то ли за духоту в вагоне, то ли за ещё какие-то свои неприятности, а проводница ей изредка подлаивала, а, может, пыталась остановить. Было слышно, как кто-то, уходя, сказал: «Фу-ты ну-ты, русско-американские горки, братья Карамазовы!» В вагоне ещё долго успокаивались, и всё мерещилось какое-то шептание. Мне очень хотелось сыграть. Я представил, как этот мужик садился на одной из станций, пьяный, едва держался на ногах. Его друг, взявший над ним шефство, обливаясь потом, занёс вещи и гостинцы, уложил приятеля на полку, сунул под подушку початую бутылку водки. Ещё недавно этот мужик в последний раз искупался в море, потом сидел в каком-нибудь ресторанчике всё с тем же другом. И вдруг понял, что это больше никогда не повторится, ему никогда больше не приехать и не шикануть так. И он, конечно, заплакал и перебрал лишнего. Среди ночи мужик проснулся от прикольного звука эсэмэски. В темноте и духоте вагона, потный. Влажными ладонями протирая глаза, посмотрел на экран нового, ещё не освоенного телефона. Там большими буквами: «Добро пожаловать в Украину». А может, даже телефон (сейчас есть такие) сказал: «Хозяин, добро пожаловать на Украину». С улыбочкой-смайликом. «Наверно, мужик спал на нижней полке, а то с верхней он бы упал», – подумал я засыпая.

– …После первого потопа все звери у нас остались живы, а вот после второго потопа осталась только одна курица, – говорил кто-то.

– Да ведь только один потоп был, насколько я знаю, – возмутился Олег. Ему, видимо, не нравится рассказчица.

Я приоткрыл глаза и глянул. Это женщина лет пятидесяти, накрашенная, хорошо смотрящая за собой, с серёжками в ушах. Белые брючки, светлая блузка, золочёные очки, скрывающие живые голубые глаза. Волосы русые, пышные, до плеч. На запястье часики, на пальцах кольца. А может, ей вовсе и нет пятидесяти. Похоже, от скуки она заглянула к нам из другого купе.

Я взглянул в окно. На улице вовсю день. Я вспомнил, что ночью мне снились кошмары, но о чём, не помнил.

– …Дом этот мы купили три года назад. Трёхэтажный. Стоит прямо напротив Олимпийского парка. Достался нам вместе с курами и бесчисленным количеством кошек. За ними мы не следили, и они жили сами по себе. И вот в первый год сильные ливни: вода пошла с гор и нас затопило. Но немного, по колено. Через год ещё один потоп. Вода пришла так неожиданно, что не успели уехать. Затопило весь первый этаж. Куры залезли на деревья, на пальмы. Там и сидели, там и неслись дня четыре. В мутной воде – змеи, пиявки, улитки. Мы выплывали до земли на надувном матрасе. Потом вода ушла, а куры все погибли. Одна осталась, до сих пор бродит. А почему наводнения? Раньше было у нас у дома болото, и вода туда вся уходила, и потопа не было. А когда строили парк, всё болото засыпали сначала огромными камнями, потом средними, потом совсем маленькими. И всё забетонировали. Куда воде уходить? – Она помолчала и вдруг добавила устало: – И каждый раз в поезде трястись. Боюсь на самолётах летать, упадёт – и косточек не соберут.

– Все под Богом ходим, – сказала женщина-мячик. – Душно до невозможности. Раньше хоть окна можно было открыть. Ну что это за окна – зимнее проветривание какое-то.

Я посмотрел: сверху окна открыта форточка, но не до конца, видимо, на стопоре.

– Раньше окна откроешь так откроешь, – не унималась женщина. – Я раньше любила ноги в окно выставлять, когда лежала на верхней полке.

– А зачем ноги выставлять?

– Ну, я любила, когда молодая была. Хорошо, свежо, приятно. Один раз выставила, уснула. А проснулась, ноги наполовину наружу свешиваются. На одну ножку ленточка красная навязана. Вывалиться, конечно бы, не вывалилась, попа бы не дала.

– А если бы украли? – спросил Олег.

– Кого?

– Да тебя.

– Не знаю… – И потом надолго она замолчала, раздумывая, наверно, о том, что было бы, если бы украли. Вся жизнь, наверно, по-другому пошла бы.

Олег не мог терпеть длинных пауз в разговоре:

– У вас на севере вечно так. Все как мороженые. Сидят и молчат, нормально не поговоришь. Мы тут как-то поесть решили, пообедать. Приехали в кафе, а нам говорят: «Не время ещё». Как это – не время ещё? Человек хочет есть, желает заплатить деньги… Да у нас на юге круглые сутки кафе работают, а тут: «Не время ещё». Как мороженые.

– У нас сейчас грибы пошли, с картошкой знаешь как вкусно, – сказала женщина-мячик.

– У нас тоже грибы есть. Маленькие, жёлтые. Съел один и улетел, кайфуешь.

– Да иди ты! – толкнула его женщина в бок. Они, видимо, хорошо сговорились за вчерашний вечер.

– Ничего нет удивительного. Всё, что естественно, от природы – это можно. Химии – нет. У нас на юге каждый второй мужчина несколько раз пробовал.

– И ничего в этом нет хорошего. Дрянь какая. …А ты зря говоришь, что мы замороженные. – Она снова толкнула Олега в бок. – У нас просто ядерный двигатель внутри: нет-нет да как шибанёт.

Пережившая потоп женщина, всё это время молчавшая, согласно хмыкнула. Олег довольно улыбнулся. А женщина-мячик продолжала:

– Вот слушай-ка. Был у нас в этом году праздник города. Ну, ходим, гуляем. И вдруг слышу, что поёт Алексей Глазин. А это мой любимый певец из молодости. Должен был Ибрагимов приехать, а приехал Алексей Глазин. Меня понесло. Мужа бросила. Ну, сцена на улице, бесплатно. Я туда, людей расталкиваю как танк. Поёт в белом костюме. Смотрю: с одной стороны перед сценой какая-то молодёжь танцует, с другой – бабки, некуда и приткнуться. А давай сама, прямо посередине. Тут он на сцене, а я напротив него.

Ну, понесло, крыша поехала, я теперь понимаю этих фанатов: «А-а-а-а!» Друг друга давят, заборы, машины крушат.

А он мне как раз рукой показывает: иди сюда. Ну, я к нему на сцену. Он движения показывает, а я повторяю. Так мы эту песню всю и отплясали. А она у него последняя. Я сошла со сцены и жду. А куда он пойдёт? Только тут можно спуститься. Ну, идёт. А я ему так по плечу: «Слышь, ты откуда здесь, должен Ибрагимов быть?»

А он мне тоже по плечу. Вот так вот. Вот как раз по этому: «Слышь, а я сам не ожидал. Позвонили, говорят, надо выступить. Праздник города у вас. Вот и приехал». – «Ну, спасибо, – говорю, – удружил. Сладко удружил».

И показываю, чтоб автограф дал, пальцем рисую в воздухе, а что автограф называется, не помню. И показываю. Мычу только.

«А на чём?» – спрашивает.

Я живо рукав закатала. Он тут раз, быстро так. Долго потом не смывала, всем показывала. В душе с пакетом на скотче мылась. А потом как-то стёрлось. Ещё я худела две недели. После пяти не ела. Но не выдержала. С работы с мужем приехали. Первым делом к холодильнику. Раз! – рывком его открываю. Ломоть колбасы, ломоть сыра, всё это на кусок хлеба – и в рот. Ну а уж потом ему на тарелочке, себе на тарелочке – всё чин чинарём.

– Ну ты молодец! – захлопал в ладоши Олег. – Вот так и надо жить, вот это и есть жизнь.

В купе постучали, и, не дождавшись разрешения, дверь открыла проводница:

– Обед. – Она стала выкладывать на столик небольшие коробочки. Заметила нашу гостью: – А вы из какого купе?

– Из четвёртого.

– Я вам уже принесла.

И женщина ушла вслед за проводницей:

– Пойду.

Вид её говорил: ну и что, что мои рассказы про потопы хуже.

Первым расковырял свой паёк Олег.

– Что это такое? – рассматривал он на свет маленький пакетик, потом стал читать: – Безопасная зубочистка. Ну, я хренею, безопасная зубочистка. Это вообще как понимать? Безопасная.

Я спустился с верхней полки, взял свою коробку и вышел. Стал пробираться по поезду, хотелось пройтись. В закутке, где сцепляются и скрежещут два вагона, стояла давешняя ночная проводница и курила. Она спрятала сигарету за спину. Дальше пошли плацкартные вагоны. Кажется, что в них народу набито больше, чем положено. Жарко, душно, поэтому многие мужики по пояс раздеты. То тут, то там обедают кто чем. Кажется, что запах еды никогда не выветрится, такой сильный и стойкий. Кто-то читает газету, в последнем «купе» пятеро играют в карты. Туалеты вроде и био, а воняют. Я прошёл один вагон, второй. Наконец попался свободный боковой столик. На верхней полке кто-то храпел, свесив руку. И пока я ел, мне всё казалось, что в спущенную руку надо что-то вложить: бутылку воды или галету.

Пообедав, ещё долго смотрел в окно, но почти ничего не мог там увидеть. Мне всё казалось, что вижу какой-то фильм, причём прокручиваемый в обратную сторону. На одной из станций ко мне подсела высокая, от этого немного нескладная, девушка. Когда она стала пристраивать свою сумку на колёсиках под стол, я встал и ушёл.

В купе нарвался на жёсткое выяснение отношений. Бородач, побивший все рекорды по бесперебойному сну в любых обстоятельствах, сидел внизу и тонким противным голосом что-то выпрашивал у жены. Та не давала. Я вернулся в проход, чуть-чуть отошёл в сторону, опёрся о поручень и снова стал смотреть в окно. За дверью темпераментная северная женщина сразу повысила голос. Тут я впервые в жизни увидел начало и конец поезда. Это удивительно. Я прижимался к стеклу то левой щекой, то правой. При этом то, что мелькало прямо за окном, пробегало мимо какими-то полосками, бороздками. Мне всё казалось, что и я могу изогнуться дугой, как поезд. Через несколько минут ситуация повторилась. Долго ещё после этого ждал, но безрезультатно. В купе уже давно всё затихло. Я заглянул: женщина лежала лицом к стенке, мужчина сидел за столом, на котором литровая пластиковая бутылка прозрачной жидкости и домашняя фарфоровая чашечка с оранжевыми цветочками на белом фоне. Я забрался на свою полку и от безделья скоро уснул. Проснулся уже в темноте. Полежал подремал, когда бока намяло, спустился вниз. Опять горят только ночники. Муж и жена сидели друг напротив друга. Женщина сцепив руки на груди. Она всё глядела в темноту окна. Бутылка почти пуста. Лицо бородача морщинистое, побагровело, а может, это так кажется из-за освещения. Спустившись, я сел на что-то, передвинулся. На постели кучкой лежали смартфон, паспорт, билет, какой-то пропуск и наручные часы Олега.

Бородач обрадовался мне, пригнулся поближе. Он показался мне совсем не пьяным. Только вот лицо багровое и словно расплывается или дрожит. Кажется, ударь по такому лицу, и оно загудит, как гонг.

– Друг, слушай притчу, – он поманил пальцем, чтобы и я пригнулся к нему через стол.

Жена вдруг стукнула по этому столу кулаком. Бородач внимательно посмотрел на неё, скосив глаза, но всё-таки стал рассказывать:

– …Когда Всевышний раздавал земли, одним народам он отдал жаркие страны с буйной растительностью и тёплым морем, другим – холодные снежные страны, искрящиеся серебром, третьим – высокие горы, уходящие в небо. А к абхазцу в это время пришёл гость, и он опоздал. Верный своему гостеприимству, угощал и развлекал гостя.

Когда же он пришёл, Всевышний сказал ему:

«Ты опоздал. Все земли я уже раздал. Ты, наверное, был с женщиной, и она задержала тебя?» – «Нет». – «Тогда, может быть, напился чачи и не стоял на ногах?» – «Нет, я не бываю пьян». – «Где же ты был?» – «Ко мне пришёл гость. Я не мог его оставить. Угощал и занимал разговором».

Тогда Всевышний сказал:

«Ты мне нравишься. Я вспомнил, остался у меня один райский уголок. Там есть и тёплое море, и плодородные земли, и высокие горы, на которых серебрятся снега. Я дам его тебе, живи и трудись на нём. До времени я не буду строг к твоим потомкам».

А землю эту в честь абхазца назвали Абхазией.

Бородач долго молчал, словно слушая перестук поезда и вспоминая, что он только что говорил, и, видимо, вспомнил:

– Абхазия – рай. Но какой же это рай, если там была война, если там стреляют? Сейчас это курорт, живёт туристами. Такими, как мы с тобой. А так нищета и разруха. Экскурсовод болтал, что война много уничтожила и разорила. Контакты о поставках продукции прерваны, поэтому трудно. Правда, «абхазцы не унывают и надеются на лучшее». – Он посмотрел в темноту окна, куда уже смотрела женщина. Вслед за ним посмотрел и я.

Веки мужика время от времени сонно закрывались, и тогда морщины на лбу почему-то были видны отчётливее. В равномерных толчках поезда я вдруг уловил на доли секунды самую настоящую невесомость. Пришлось прижаться спиной к стенке.

– Но почему в нашей стране, в наших деревнях то же самое? – продолжил противным раздражающим шёпотом бородач. – Там тоже была война? Разве может быть райским уголок среди разрухи и войны? Разве может? Но потом я спустился в пещеру и понял: вот она, настоящая Абхазия. Внутренняя… В эту пещеру спустился тот великий абхазец, на канате, в неизвестный провал, и увидел чудо гор, внутреннее чудо. Неужто у нас нет таких провалов и щелей, трещин, морщин? Правда, пещера открыта ещё при Советском Союзе, в шестидесятые годы. А со времён войны прошло тринадцать лет. И всё разруха. Так где же Абхазия, где внутренняя сила? – Многозначительно замолчал, а может, уснул.

Поэтому каждый раз особенно неожиданно было, когда он снова начинал шептать безо всякой подготовки:

– Священник в церкви говорил про сундучок. – Бородач хлопнул обеими руками по полке, на которой сидел, словно собирался встать. – Что у нас внутри сундучок с райскими благодеяниями и помощью Божьей. Дан с самого начала, заложен. – Поводил пальцем перед своим носом. – За-ло-жен! Слово-то какое. Уже заложен… Но когда мы просим помощи у Бога, Он не сразу помогает, так как крышечка сундучка прижата нашими плохими поступками. Всем плохим, что мы берём из внешнего мира. Надо их скинуть самим, и тогда сундучок с помощью от Бога откроется. Но если сундучок с раем внутри нас, то и грехи и всё плохое внутри, тогда и внешний мир со всеми его неправдами внутри нас только, а так он не существует и жить без нашего внутреннего не может? Вот мы едем внутри тебя и внутри меня. А так ничего нет вокруг, бездна.

Я вдруг снова ощутил невесомость в толчках поезда, который разогнался. Казалось, мужик тоже разгорячился от скорости поезда:

– …Вот я сижу и думаю об Абхазии, России, внутренней силе и плачу. Пью их чачу, проданную от всей души. Нет, я сойду с ума.

Жена быстро нашлась на эту фразу:

– Сойдёшь – в психушку сдадим. Баба с возу – кобыле легче. Плачет он… А мне в Абхазии понравилось. Особенно как мёд определяли, что настоящий. Когда водой залили и он стал сотами, рисунок сот показал. Генетическая память мёда.

Бородач посмотрел на жену презрительно и налил ещё:

– Будешь?

Я отрицательно помотал головой.

– А я пью чачу, «ракетное топливо», из бутылки от минералки. Нет, я с этими людьми сойду с ума.

Он выпил и скорчил рожу, поджав губы. Видимо, чача была крепкой:

– Ох и люблю эту заразу.

И непонятно было, про кого он говорит: жену или водку. В эту секунду в купе вошёл потерявшийся Олег. На круглом его лице улыбка до ушей.

– Да я уже давно знал про «Сочи Парк», – начал он без подготовки. – Несколько раз думал съездить, да всё не получалось. А тут люди были. Хотите, хохму расскажу? – Олег вальяжно повёл рукой. – «Сочи Парк», несколько видов американских горок, башня падения. Заплатил за вход – и катайся. Так вот, там вход детям до пяти лет и гостям после семидесяти бесплатный.

– А кто-то пойдёт в семьдесят? – спросил я, чтобы услышать свой голос и поверить, что я тут.

– Ну, может быть, какая-нибудь старушка захочет отдать душу дьяволу там, наверху. Да, ведь гостям после семидесяти бесплатно! – обратился он к женщине.

– Вы меня обижаете, – ответила она ему без обиды и в тон. – Я ещё женщина хоть куда.

– Извините, девушка.

– По-моему, быть девушкой в семьдесят лет – это просто неприлично.

Мужик громко засмеялся.

Нет, это я с этими людьми сойду с ума. Я вышел из купе в проход, снова схватился за поручень. И вдруг ощутил себя бомжом в этом поезде. То ли на фоне этих людей в купе, то ли благодаря им. Благодаря ночному происшествию, проводнице, женщине, пережившей потопы. А может, оттого, что на меня косо смотрят, отворачиваются. Такое ощущение у меня уже было однажды. Давно. Ещё когда учился. Жил на квартире. Попивал пивко да читал книжки. В одном шкафу у меня скапливались пустые поллитровки от пива, в другом – прочитанные книжки. Я их не сдавал, но библиотекарша, молодая девчонка, выдавала и выдавала мне новые. Чем уж я её очаровал. Но однажды мне всё так приелось, вся учёба. Я стал быстро собирать вещи в рюкзак, чтобы успеть на поезд. Отдал деньги хозяйке, чем сильно её удивил, потом отдал соседке. Оставался час времени, несданные книги и бутылки из-под пива. Решение пришло быстро: прямо по ходу движения на вокзал сдать бутылки (это деньги), потом – книжки (девушек нельзя подводить). Первым по пути следования находился ларёк, где принимали бутылки, а потом библиотека. Самыми дорогими считались как раз пивные бутылки, ведь это евростандарт. Водочные были в разную цену – в зависимости от знака на дне. Самые дешёвые – тяжеленные, от портвейна и шампанского.

На дно огромной дорожной сумки я положил все книги, сверху бутылки и не спеша отправился в пункт назначения. Но ларёк оказался закрытым. Так и написано: «Закрыт! Совсем закрыт! Вообще закрыт!» Я метнулся к другому, бежал, позвенивая тарой. Но и он оказался совсем закрытым: видимо, один хозяин. Что было делать? В ближайший контейнер пришлось вывалить содержимое сумки. Но вместе с бутылками я вывалил и все свои библиотечные «знания». Контейнер оказался почти пустым. Сначала я пытался достать книги, свесившись и задрав ноги вверх. Потом меня что-то подтолкнуло, и пришлось забраться внутрь.

Мимо проходила женщина и всё никак не могла оторвать от меня взгляда. Сама она уходила дальше, а глаза, как привязанные, смотрели на меня. От этого голова всё поворачивалась, поворачивалась. И я побоялся, что сверну ей шею своими нехорошим поступком. Она, видимо, думала: «Такой молодой, а уже бомж». Тогда бомжи были ещё в диковинку. А мне было нехорошо и противно. Вот и в поезде я ощутил себя бомжом. Вернулся в купе: снял с полки для багажа рюкзак, дидж. Бамбучины решил оставить, одна из них хорошо подходила для диджа – кому-то радость. Все молчали, бородач снова спал.

– Ты чё, сходишь? – спросил Олег.

– Да, кое-что забыл.

– Я смотрю, жизнь бьёт ключом.

Москву мы уже проехали несколько часов назад.

Станция была небольшая. В темноте накрапывал дождик, поэтому свежо. Проводница сказала мужику, побывавшему на Украине:

– Две минуты стоим только!

А он на перроне в своих шортах и майке делал первую затяжку с блаженным лицом.

На этом дневники Анатолия заканчиваются. И по вполне банальной причине: кончилась тетрадь. Последние строчки выведены на обложке. Хотя, возможно, у него была ещё тетрадь, которую он мне не отдал. Может быть, ему было важно записывать свою жизнь прямо сейчас, выводить на бумаге. А то, что было давно – теряло всякий смысл.

Иногда мне кажется, что никуда он не ездил, шатался всего в нескольких деревнях. Всем надоел. А в его воспалённом мозгу рисовались картины путешествия. Хотя откуда такие подробности, мелкие детали? У меня ещё оставалась пара свободных дней, и я решил заехать к Сивому в шиномонтаж. Мне припомнилось, что у него что-то вроде гостевого дома, где сдаются койки. Переночевать можно вполне сносно. Хотелось узнать: не приезжал ли к ним их долгожданный Анатолий. А днём можно погулять по Степаново, порасспрашивать мужиков, глянуть одним глазом на Бурачиху.

Рейсовый автобус заезжал в Степаново. Из города в свой домик я приехал на такси и не знал этого. Вот так прокатаешься всю жизнь на такси и не будешь ничего знать о каком-нибудь Степаново. А автобус заезжает. Водитель высадил меня прямо около шиномонтажа, а сам порулил в деревню. На доме Сивого, на покрышках, на клумбах – на всём лежала какая-то пыль. Видимо, осень в этом году сухая и дожди никак не соберутся смыть всю эту грязь.

Собака сначала лениво вылезла из будки, но потом я вызвал у неё подозрение, и она зло залаяла, кидаясь и позвенивая цепью. Собака линяла, что делало её страшной. Везде валялись клоки шерсти. Шерсть начёсана на углу будки, застряла в цепи.

Успокаивать собаку вышел сам хозяин. В коротких штанах, в серой заношенной рубахе, галошах и всё той же панаме, что и два года назад. Он, не говоря ни слова, схватился за цепь и потянул собаку к будке, укоротил там цепь за какой-то гвоздь. Я опять невольно удивился ширине спины Сивого и скрывающейся в плечах силе.

– Проходите, проходите, пожалуйста, – открыл он дверь в дом, смотря мне на грудь.

Внутри ничего не изменилось. По стенам картины и охотничьи трофеи. Стол посерёдке, обставленный тяжёлыми стульями. Только всё как-то поблекло, словно на всём тоже, как и на улице, пыль. Может, её и нету, но кажется: проведи пальцем – и на нём пыль останется. Я глянул вбок через плечо Сивого: диджериду на лосиных рогах не было. Наверху в одну из дверей вышла Лидия в светлом платье и стала спускаться по лестнице, вдруг замерла посередине ступеней.

– Чем могу быть полезен? – спросил хозяин своим басом. Он, видимо, узнал меня.

Мне стало не по себе, и я, на удивление заискивающе, начал:

– А Анатолий Сергеевич, мой знакомый, племянник вашего друга, приезжал к вам?

Сивый не сдвинулся с места, но было слышно, как скрипнул пол под его ногами. Лидия нервно вздёрнула голову вверх, стала хватать ртом воздух, задыхаясь.

– Нет, он к нам не приезжал, – спокойно ответил Сивый. – Чем могу быть полезен?

– Я, в принципе, только об этом хотел спросить.

– Автобус, на котором вы приехали, возвращается из Степаново. Вы ещё можете на него успеть. Следующий – через два дня.

За высоким окном, где-то вдалеке, трясся на ухабах пазик. Пассажирам, наверно, было несладко ехать в нём. Сивый смотрел прямо на меня, я не мог долго выдержать этот взгляд и отвёл глаза. В самом деле, что мне тут делать – поеду. «Вы ещё можете успеть», – слышались слова. Я вышел на улицу и побежал к дороге. Собака с силой дёрнулась в мою сторону и сорвала цепь с гвоздя с таким звуком, словно заработал какой-то механизм.

Автобусник, открыв дверь, крикнул мне весело:

– Что, не глянулась гостиница?!

В салоне загоготали. В этот момент я увидел Анатолия. Он стоял с другой стороны дома и копал грядки. Вернее, грядки он давно уже не копал, просто стоял, держась одной рукой за черенок лопаты. Смотрел с приоткрытым ртом куда-то в небо. Располневший до безобразия, с мелкими поросячьими глазками, с оттопыренной в удивлении губой. Его с трудом можно было узнать. Так я и уезжал, смотря на этого Анатолия, наверно, так же удивлённо, как и он куда-то в небо. Мне даже показалось, что я каким-то образом заразился его болезнью.

Салон был полон. На моём месте сидел невысокий, но сутулый, словно придавленный сверху, мужичок с густыми усами. Кепка натянута на самый лоб и уши, из-под кепки торчат давно не стриженные волосы, словно накладные. Заднее, свободное до этого сиденье, тоже всё полностью занято. На нём несколько молодых людей смотрят что-то в планшете и то и дело громко хохочут, откидываясь на спинку. Строгая пожилая женщина внимательно посматривает в их сторону, но замечания сделать не решается. Кто-то оживлённо разговаривает, кто-то старается уснуть. Двум пассажирам не хватило места, и они стоят в проходе. Пришлось и мне ехать стоя. И чего я повёлся на слова Сивого. Поглядел бы спокойно на Степаново, порасспрашивал, а потом уехал на такси. Так нет, руки в ноги – и на автобус. Насмешил только всех.

Автобус бежал по новому асфальту весело и быстро. Навстречу бежали насыщенные цветом белые полоски. По бокам – сплошные, а посередине – то прерывистая, то сплошная. Там, где примыкали второстепенные дороги, появлялись полосы разгона и торможения. Вообще, красиво разлинованный новый асфальт впереди казался нереальным и рисованным. Движение по нему больше напоминало компьютерную игру по преодолению трассы.

Вдруг автобусник резко тормознул и выругался. Автобус остановился. Меня кинуло вперёд, и я едва удержался за поручень и за одно из сидений. Прямо перед автобусом стояли невзрачные малинового цвета «жигули». Из них вылезли двое. Сивый вылез проворно, несмотря на свой рост. Появился как джинн из лампы. Я вообще удивляюсь, как такие здоровые мужики ездят в таких маленьких машинах. Анатолий долго брыкал ногами, прежде чем выбрался.

– Операция «Перехват», – сказал водитель полушутя-полусерьёзно.

В салоне обсуждалось случившееся. Слышались слова: «пьяный», «водитель ему денег должен», «забыл чего-то». И это всё спокойно, словно таким образом каждый день автобусы тормозят.

Шофёр посмотрел на меня и спросил:

– Пойдёшь?

– Пойду. – Я засмеялся. Слишком уж он серьёзно спросил.

Автобус лениво обогнал нас и уехал. Сивый поставил машину на обочину. Мы с Анатолием пошли вдоль по дороге.

– Когда вы меня высадили, – заговорил он через несколько минут, словно мы виделись вчера, – я понял, что там уже был. Ехал на машине. У меня же машина была, «четвёрка». «Четвёрочка» моя, мой конь железный. А ты чего безлошадный? – Анатолий посмотрел на меня лукаво, словно знает, зачем я приехал. Стало даже не по себе. – Там, за озером, в стороне, ещё одна деревня, где живёт одна сумасшедшая тётка, а недалеко ненормальная… молодая женщина.

Я подумал: «А сам-то ты нормальный?»

– Дорога там закольцована, знаешь? – продолжал он, немного отпыхиваясь при ходьбе. Правой рукой мелко тряс при этом, словно пытался выразить переполняющие его чувства. – Можно выехать на трассу через те деревни. И ещё я вспомнил об одной чудесной деревне. Мы въехали в неё через лес на тракторе. Я сидел на багажнике машины и играл на дидже. Дети встречали нас и бежали вслед. Я вспомнил, что в той деревне живёт самая лучшая девушка. Я помнил дорогу и пошёл. Но зайти к ней в первый раз побоялся, посмотрел издали. Надо было домой. От соседей узнал, что мать лежит в больнице. Ключ под подоконником, как обычно. На столе в моей комнате бутылка водки, а рядом с ней ещё чекушка. Прижимает листок бумаги: «“Четвёрку” забрал, пригнал, все документы оформил. Плату за неё возвращаю, с процентами». Я у дядьки её за пол-литра купил, представляешь?! Купил, а потом ехал, ехал и потерял её дорогой…

Он, видимо, приготовился рассказывать весёлую историю, но я зачем-то прервал его:

– Знаю.

Анатолий не сразу нашёлся, что сказать. Похватал ртом воздух.

– …Позже, когда приезжал к нам сюда, дядька рассказывал, что новая навороченная машина ему не понравилась. Чуть его не убила. Поехал за грибами, забрался в глушь. Вышел покурить, встал перед машиной. А она вдруг поехала. Там какой-то бугорок. Она взяла да и завелась от движения, или скорость включилась. Короче, прёт, кинула на землю, подмяла под капот и наехала задним колесом на ногу, а перескочить не может – препятствие. Гудит, жужжит, передними колёсами по песку прокручивает тихонько. Как-то вывернулся, машина – в кусты. Нога сломана. Доехал до больницы. Потом сразу продал и с другом за «четвёркой» махнул, мать адрес дала. – Он выдал это всё какой-то механической скороговоркой, словно выученное алиби.

– А я думал, ты опять того, идиот, честно говоря, – сказал я несколько зло. Мне всё ещё было обидно, что Сивый отправил меня на автобус.

– Почему?

– Ожирел весь. Стоишь, в одну точку смотришь. Я видел.

– Ожирел, – повторил он. – Кости целы – мясо нарастёт. Знаешь, хочется в свою церковь ходить.

– Как – в свою?

– Свою, самопостроенную, выстраданную, в которую пот и кровь вложил. Вот и строим. Уже проект есть. Мне одна бабка однажды десять рублей дала, чтобы пожертвовать на их храм: «Потом отдашь!» А я откуда могу помнить, где эта церковь? Россия у нас немаленькая. Вот и отдаю.

– Ты пишешь?

– Пишешь? – Он не понял вопроса или сделал вид, что не понял.

– Играешь?

– Нее. Я её закопал, эту трубу. В неё дуешь хорошее, доброе, а выдуваешь дурь.

Почему-то подумалось, что он закопал её только что, когда стоял с лопатой.

– У меня мама болеет. Ей надо таблетки строго по времени пить. Геннадий Семёнович придумал ноу-хау. Взял пять пустых спичечных коробков, склеил вместе. В каждый кладём нужные таблетки. А на коробках написано: «утро» и солнышко нарисовано весёлое, «завтрак», «обед», «ужин», «на ночь» – и опять звёздочки весёлые. Правда, здорово?

Анатолий явно перенервничал, устал и тяготился мной. Он оглянулся назад, и Сивый тут же подогнал машину, которая, оказывается, ехала вслед за нами на аварийке.

Сивый открыл переднюю пассажирскую дверку:

– Толя, иди обратно вдоль по дороге, никуда не сворачивай. Я отвезу гостя и тебя заберу.

Анатолий закивал.

Я сел на переднее пассажирское место и захлопнул дверцу. Сивый молча показал мне на ремень безопасности. Анатолий помахал нам, и мы поехали, быстро набирая скорость.

– Моя дочь любит его. Они расписаны, обручены. Лечатся от бесплодия. И, Бог даст, скоро будут детки. – Он посмотрел в зеркало заднего вида, наверно, на маленькую фигурку Анатолия, которая быстро уменьшалась. – Ты понял меня?!

Я ничего не ответил. Так мы и подъехали молча к ж/д вокзалу. До поезда оставалось несколько часов.

Я всю жизнь свою на машинах. Ещё школьником уроки пропускал и с мужиками катался, а когда уборочная, меня и дома не видали. Потом колхоз захирел, но стали лес стричь. Мне в рейсы понравилось ходить, далеко. Иногда и из леса кругляк таскал, но больше в рейсы с доской. Напарников никогда не брал, чтоб больше получить. Ибрагим сначала не верил, что один смогу, а я сутками крутил. Часа на два прикорну, стакан кофе выпью – и опять пошёл. Чего только не было. Чего только не видел. Всяко бывало.

И всё для детей, для жены. Ещё успею в какой-нибудь магазин заскочить, игрушек куплю, каких ни у кого нету, шоколадок. Это в девяностые. Приеду.

– Папочка, папочка!

Уже стол готов, на столе бутылка. Я выпью стопки две, и меня можно из-за стола вытаскивать под белы рученьки да на постелю. А назавтра опять погрузка – и в новый рейс. Иду без остановок, чтоб доски не согрелись и не посинели (фургон).

А кому это надо было? Сердце посадил. Теперь детям слова не скажи. При жене прихлебало-выпивало, да и выпивало плохой.

А, может, ещё и ничего! В больницу попал, уколы сделали. Врач говорит: «Полежите спокойно до вечера – сердце может не выдержать. Жить хотите – курить больше нельзя». Как это так – нельзя? Вышел на улицу, сигарету стрельнул – и взатяжку. Потом по лесенке на четвёртый этаж, а потом обратно – и снова на четвёртый. Сердце вроде как забулькало словно, но ничего – живо. «Ну, – думаю, – врёшь! Ещё посмотрим…»

А случаев всяких было: и так и этак; и плохо и хорошо. Но всё, знаешь, отпало как шелупень, как кора с сухого дерева, и вспоминается только один случай.

…Выехал ещё по темноте, отмотал уже несколько сотен. Но это всё ничего – по асфальту. А тут пошла грунтовка, вся разбитая, яма на яме. Лето, жарко. Но уже ближе к осени: листва, знаешь, словно чуть позолоченная. Недавно дождь прошёл, и вся дорога в лужицах зеркальных. Машина бух, да бух, да хлюп. И жалко её, и ехать надо. На скорости каждый трясок втройне отдаётся. Вот тебя ударь тихонько – больно, ударь сильнее – синяк. А ещё сильнее – что будет? Вот и у машины так. А ехать надо.

Натрясло меня уже, иногда бзик в голове сыграет, и кажется, что еду по болоту, а не по лужам. Иной раз и по тормозам дашь, прежде чем очухаешься. А я любил раньше за клюквой ходить. Последние солнечные деньки, бабье лето. Тепло, но не жарко, аж разморит, дремать захочется. А на болоте никого, а клюквы насыпано. Красная, бордовая… И вот тогда тоже ехал, а перед глазами всё клюква мерещилась. Уже давно перевалило за обед, уже к вечеру ближе, солнце уже притухать стало, остывать. Но всё равно жарко и душно. Окно открыто, а что толку… Уже давно бы надо остановиться и перекурить, да вокруг глушь, ни одной деревни, – неохота. Засыпаю, сигареты не помогают, уж несколько конфет шоколадных съел, кофе из термоса глотнул – бесполезно.

И вдруг целое стадо молодых девчонок, все в красивых костюмах и бальных платьях разных цветов, голосуют, руки вытянули белые. Я, знаешь, аж взбодрился, проснулся.

Остановился. Одна дверь пассажирскую открыла с трудом, видно только голову с хвостом на затылке.

– До Мошкино довезёте?

Как будто я каждое Мошкино должен знать.

– Довезу. Дорога-то одна.

И вот они с птичьим гвалтом полезли в машину. Ползут и ползут. Мне даже стало неудобно, что они сядут на засаленные сиденья в своих платьях. А их уже битком в кабине, и верхнюю и нижнюю спальные койки заняли, и на сиденье натолклось. Наверно, человек пятнадцать, но все уместились. Мне только пришлось вылезти да дверку захлопнуть:

– Смотри, чтоб не щипнуло ничем! – и хлопнул.

А как в кабину стал забираться, чувствую, все мои запахи перебило духами и слегка женщиной. Ближнюю девчонку прямо ко мне прижало, она уж и так изогнулась. Меня к самой дверке вытолкало. Врубил кое-как первую скорость. Едем потихоньку. Вторую уж никак не врубишь – некуда, всё везде девчонки.

– А откуда вы здесь материализовались? – спрашиваю.

– Из Култы. Со свадьбы. Нас ребята на моторках по озеру привезли. Думали, на автобус, а автобуса нет.

– А где ребята-то?

– Уехали, им на рыбалку надо.

Я вспомнил, что тут в самом деле большое озеро и рыбы много, бывал как-то.

– А сколько по озеру до Култы?

– Пятнадцать километров.

– Далеко. Замёрзли, наверно, девчонки, пока ехали? А?

Притихли чего-то.

– А сколько до Мошкино?

– Сорок пять.

– Далеко.

Тащимся еле-еле. Ну, думаю, опять засну. Мы уж с мужиками так ездили, двумя бригадами. Крайней говорю:

– Перекинь ногу через рычаг скоростей, быстрее поеду.

И тут слышу:

– Остановите машину!

– Чего?

– Остановите машину.

Я остановил. Девки её выпустили, и ни одна ничего, как будто так и надо. Хоть бы одна сказала: останься, пересядь.

Вылезла она, стоит и даже в сторону отвернулась, мне в зеркало заднего вида её видать, как на фотографии.

А в кабине словно не убавилось. И тут девки загалдели, а у меня голова болит, в ней отдаётся, гудит, и словно подшипник на сухое заскрипел – переворот мозгов. Я на девок рявкнул, не знай чего-то. Одна сразу за рычаг ногу. Я раз, раз, юбка задирается, но поехали быстрей. Эти молчат, боятся, что высажу. Но всё равно едем не больно шибко. Довёз, вылезли все:

– Спасибо! Спасибо!

А я из кабины не стал выходить, сижу. А уж темнеет. Развернулся на первом перекрёстке, только в глазах одно мелькнуло – белое бельё на длинной верёвке, трепещется на ветру. И у меня тоже вот так что-то затрепетало в груди. Еду да всё гляжу по сторонам. Думаю, уехала и уж больше не увидать её. И хорошо.

Вдруг фары высветили, платье светится как свечка, и сама даже вроде улыбается. Развернул машину кое-как туда-обратно, бровки захватил. Смотрю, а она выпрямилась и шагает, как солдат. Я подъехал – не садится. Еду рядом на первой передаче. Опять на первой. Она уже идёт спокойно, свет на неё слегка попадает и вокруг насекомых каких-то выхватывает, словно искры. И мне опять кажется – свечка. Идём и едем.

Тут нас легковая машина обогнала и просигналила. Свечка моя вздрогнула, оступилась (там ямка на бровке была). Смотрю – плачет.

Я остановился, вылез. Она посмотрела на меня, на машину и полезла в кабину.

Едем.

– Ты извини, – говорю. – Я ничего плохого не хотел.

– Не надо! Я поняла, что вы хороший человек. – Она помолчала и добавила осторожно, словно стесняясь этих слов: – Я тоже хорошей быть хочу.

И вдруг заплакала:

– Как же я испугалась! Как же я испугалась, когда одна осталась, когда темнеть стало. Спасибо, что приехали!

Я скинул кепку и вытер пот со лба. Говорить больше ничего нельзя было. Скажешь, и разрушится что-то хрупкое. Она попросила остановить метров за двести до дома. Я выключил фары и оставил только габариты. Теперь впереди едва угадывалось её светлое платье, а может, мне казалось. Через несколько минут после того, как свечечки не стало видно вовсе, я снова поехал.

Андрей ехал в поезде, ехал в свою деревню, домой. Во сне, в мечтах, ездил он туда уже много раз. А наяву давно не бывал – жена не пускала: «Что ты, маленький? Жить без своей деревни не можешь!» Иногда он скандалил из-за этого с женой. По телефону брал отгулы у начальника, который был ему другом, хлопал дверью квартиры, спускался в метро и катил на вокзал. Ему казалось, что от него пылает. И, может, поэтому люди немного сторонятся, смотрят настороженно.

У билетной кассы он вдруг остывал, устраивался где-нибудь в зале ожидания на кресло между спящим мужиком в спортивном костюме и женщиной с книжкой. Долго сидел как бы в беспамятстве. Наконец его отпускало. Он шёл в туалет, приводил себя в порядок и ехал домой уставший и умиротворённый, как после удачно проведённого эксперимента в главном боксе лаборатории.

Дома жена словно знала, что он приедет именно сейчас, и на столе ждал ужин. Она вообще как-то очень хорошо умела налаживать быт, и чтобы всё было вовремя и удобно. Дети заняты своими делами, им не до отца. А он сидел перед полной тарелкой и ничего не ел. После каждого такого срыва Андрей говорил жене, что он неправ, а она права, хотя знал, что прав именно он, но всё равно говорил. Жена молчала в ответ и делала вид, что ничего не произошло.

А в этот раз она купила билет сама: «Поезжай, поезжай. Это тебе подарок на сорокалетие». Он долго не верил, что всё получится. Но потом подумал про жену: «Надо ценить». Эту фразу он усвоил ещё в институте и всегда, когда кто-нибудь что-нибудь делал ему, говорил себе: «Надо ценить». Правда, сразу забывал об оказанной услуге или помощи. Зато если помогал сам, то всегда помнил, что ему должны.

В поезд он надел белую рубаху и светлый костюм. В этом костюме Андрей женился. Теперь он ему немного маловат, зато выглядел как новенький, в отличие от двух тёмных, в которых он ездил на конференции. Андрей почему-то хотел появиться в деревне именно в костюме. Сам не знал, почему. Может, потому, что раньше в костюме всегда ходил учитель химии Иннокентий Павлович, и это казалось солидно. Что уложила в большую дорожную сумку жена, Андрей не знал и пока узнавать не собирался.

Вагон ему попался удачный. Сначала он ехал один на своей боковой полке, поэтому мог спокойно проститься с Москвой, сказать ей: «До свиданья», хотя уезжал совсем ненадолго. Была у Андрея такая особенность: каждый раз прощаться с городом, из которого уезжал, словно уезжал навсегда. Думал, думал в такие минуты, нагонял на себя тоску, и становилось невыносимо тяжко. Тогда он открывал чекушку, спрятанную в сумочку от видеокамеры, и потихоньку выпивал её. После этого отпускало.

На первой же станции в вагон подсела весёлая компания, и стало ещё лучше. Три женщины и старик. По их разговорам Андрей понял, что познакомились они на вокзале и хотели выпить, но пить в поезде нельзя (с этим сейчас строго). Поэтому они поочерёдно рассказывали друг другу истории. Вернее, так: хотели выпить женщины, а старик сидел с ними за компанию. Мужики, если бы захотели выпить, то всё равно выпили бы, а женщины стесняются. И вот рассказывали истории. Одна из женщин часто вместо историй пела частушки. Если частушка неприличная, то она пела её тихо-тихо тоненьким голосом. Старик, когда смеялся, весь морщился, а редкие волосы на его голове дрожали.

Андрей тоже смеялся вовсю, круглое его лицо краснело от смеха. Он сидел расстегнув пиджак, развалившись, уперевшись в спинку только лопатками и чуть выставив ноги в проход. Одна женщина была очень похожа на жену Андрея, две другие тоже, но они немного старше.

Андрей слушал истории про медведей, грибы, ягоды, кошку, какую-то старую бабку, про мужика, перепутавшего в общей бане мужское отделение с женским. Сам он ничего не рассказывал. Да и зачем кому-то знать про холеру, про передачу грызунами опасных болезней или про очаги чумы в наше время. Можно было бы, но зачем пугать людей, пусть спокойно живут в стерильном мире и не знают, сколько вокруг всякой заразы, от которой можно умереть.

Наконец рассказчики устали и не знали, что ещё рассказать. Старик повторялся, частушечница просто поджимала губы и отрицательно качала головой. «Совсем неприличная», – говорила она и не пела. Но старик, словно заведённый, смеялся даже над этим. Иногда казалось, что он не в себе, а может, просто недослышит. Андрей понял, что женщины всё-таки успели выпить на вокзале, но чуть-чуть не хватило. Речь в компании пошла об алкоголиках, о том, кто, где и чем отравился, кто от этого помер. Стало скучно. Старик, расстелив постель, уже спал, иногда во сне вздрагивал, и казалось, что он смеется. Рассказывала в основном та женщина, что похожа на жену. Андрей, прислонившись левым виском к холодному стеклу, уснул на том, что после белой горячки человек может больше вовсе не пить, если его вытащить с какого-то порога, с которого он увидит что-то очень страшное.

Лето в небольших городках и в деревне намного ярче и чувствуется отчётливее, чем в Москве. В Москве есть какое-то своё особое, московское время года, пятое. Оно борется и с весной, и с летом, и с зимой, и с осенью. Отчего всё как-то сглаживается, становится однотипным. В маленьких городках таких сил и амбиций, как в Москве, нет, поэтому они живут по-обычному. Правда, если лето холодное или дождливое, то это уже и не лето вовсе.

В этом году июль стоял жаркий, немного пыльный, на солнце воздух чуть дрожал от жары и какого-то нетерпения, а в тени железнодорожного вокзала, где стоял Андрей, холодно до ощущения мёрзкого подвала. Около чугунной урны валялось несколько окурков. Посерёдке вокзальной площади – полосатая, под старину, столбовая верста с цифрой «0» наверху. Наискосок по площади прошла высокая красивая девушка в шортиках. Как-то очень сильно обрадовала Андрея эта девушка. Он глубоко вздохнул и глянул влево, где должен был находиться небольшой деревянный автовок-зальчик. Он там был, только не деревянный, а каменный, выложенный из кирпича. И Андрею понравилось, как прямо на его глазах, вернее где-то в голове, один вокзал перестроился в другой. Около вокзала, прямо на солнцепёке, стояла женщина в серой юбке по колено и сером пиджаке. «Учительница», – решил Андрей и зашагал в её сторону. Чуть за вокзалом видны машины такси. Одна совсем в тени, а другая уже чуть высунула свой нос на солнце. Из нее вылез высокий мужик и крикнул:

– Куда ехать надо?!

Андрей ничего не ответил, ему показался очень неприятен мужик, и всё потому, что из-за него не удалось вблизи посмотреть на женщину. На такси он, конечно, не поедет. Деньги есть, но неизвестно, как там чего пойдёт. Банкоматов в деревне нет, и карточкой ни с кем не расплатишься. Он вошёл в прохладу автовокзала, не сразу определил, где касса. Пахло чем-то пыльным. Оказалось, что автобуса до деревни сегодня нет.

– Как это нет? – спросил Андрей. – Как это нет? – повторил ещё раз, прислушиваясь к словам, настолько они показались ему неправдоподобными.

– Два раза в неделю ходит: в понедельник и в пятницу. И то невыгодно. Может, вообще отменят, – сказали из-за мутного стекла.

Голос показался каким-то немного дефективным, и захотелось узнать, кто говорит: старушка или молодая девушка. Андрей даже заглянул в маленькое окошко, но так по-хорошему ничего и не рассмотрел.

– Что мне тут, две ночи ночевать?

– Не знаю, – засмеялись в кассе.

Андрей посмотрел в окно. На вокзальную площадь въехала белая машина с фургоном, попала передним колесом в яму, с лязгом подпрыгнула и остановилась, загородив собой нулевую версту. Из машины выскочил водитель в светлой рубашке и чёрных штанах, присел на корточки около колеса. Женщина в костюме стояла к автовокзалу спиной, и на неё можно было смотреть сколько хочешь. Чтобы поправить туфлю, женщина ловко приподняла правую ногу назад. «А мы с ней очень даже подходим друг другу. Она в костюме, и я в костюме», – подумал Андрей и улыбнулся. Кассирша словно прочитала его мысли:

– Можете на такси поехать. Если четыре человека с разных поездов наберётся, то совсем недорого будет.

Андрей поправил ремень сумки на плече, одёрнул пиджак и пошёл к выходу. Уже около двери кассирша его окликнула:

– Стойте, стойте! Я знаю, знаю, на чём вам уехать. Погодите меня. Я сейчас к вам приду, сейчас закрою.

Андрей решил подождать, ему даже стало интересно посмотреть на кассиршу. Минуты через две она пришла. В тёмной длинной юбке, в серой кофточке, в тёмной косынке – словно у неё траур. И опять: понять её возраст сложно. В руках держала какой-то завязанный верёвочкой пакет. Черноволосая, совсем небольшого роста, глядела на Андрея снизу вверх и хлопала ресницами. Чего-то ждала, словно надеялась, что ей сейчас скажут: «Как вы хорошо выглядите!» или даже: «Выходи за меня! Я давно тебя искал». Но Андрей ничего этого не сказал, толкнул дверь: «Прошу!»

Кассирша легко выпрыгнула за порог и глубоко громко вздохнула.

«А может, это знакомая какая-то, с молодости, а я её не узнал», – подумал Андрей, но развить свою мысль не успел – женщины в костюме не было.

– Тьфу ты! – сказал он.

– Что такое?

– Ничего уже.

– А знаете, на чём вы сможете уехать? Вон на той продуктовой машине, – засмеялась кассирша. – Она через вашу деревню поедет. Пойдёмте, пойдёмте!

Шофёр стоял около открытой дверки, опустив вниз большие тяжёлые руки и чуть откинувшись всем телом и головой назад. У него наверняка просто болела спина, но можно подумать, что все ему надоели.

– Привет, Витя! Вот, маме передашь. – Она сунула в руки водителя пакет. Тот машинально взял, но всё смотрел на Андрея, чуть приоткрыв рот.

– А я тебе пассажира нашла до Реки. Увезёшь?

– В фургон, – ответил водитель.

– А может, место в кабине есть?

– В фургон. Товаровед поедет.

– Ну, я тогда побегу, – сказала кассирша. Она, видимо, боялась водителя.

Тот положил пакет на сиденье и снова отрывисто сказал:

– Пошли. У церкви высажу.

Когда он открыл большие двери фургона, Андрей даже улыбнулся: среди продуктов, как какая-то королева, сидела женщина в сером костюме. Он забрался внутрь. У самого края коробка с водкой, бутылки стоят кверху горлышками.

– На ящик пустой садись, – сказал водитель и захлопнул дверь.

Стало совсем темно. В фургоне пахло хлебом, колбасой, ещё чем-то вкусным. Машина завелась и поехала. Но непонятно, куда везут: когда окон нет и темно, совсем теряешься в пространстве. Запах продуктов стал таким насыщенным, что, кажется, невозможно стало им дышать. Заныло где-то в животе, заболела голова. Андрей не ел с вечера. «Как газовая камера», – подумал он. Раньше были такие машины: гибкий шланг от выхлопной трубы проводили в фургон, и люди постепенно задыхались от газов. А здесь легко захлебнуться от слюны. Глаза огляделись. Можно стало рассмотреть предметы, наверно потому, что наверху между дверьми маленькая дырочка, пропускающая свет.

Рядом с Андреем светлели вытянутые ноги женщины. Он долго смотрел на них, зная, что в темноте не видно, куда он смотрит. Вдруг ему показалось, что женщина чего-то ждёт от него. Он повернулся всем телом: она, едва заметная, качалась на трясках из стороны в сторону. Андрей подвинулся ещё ближе и осторожно протянул руку. Когда оставалось только опустить ладонь на коленку, он замер. Решил, что вполне всё видно, если ничего не скажет – значит, можно.

Коленка оказалась гладкой, холодной и неприятной на ощупь.

– Куда?! – сказала женщина. – Вроде в пиджаке, а колбасу ворует.

– Тьфу ты! – Андрей уже отдёрнул руку и даже потряс ею, так ему было неприятно ощущение, которое осталось на ладони.

– Ты смотри, я Вите скажу, – она постучала по железной стенке фургона, но не очень громко.

Он не стал ничего отвечать, повернулся на ящике и стал смотреть в противоположную от дверей сторону. И вдруг был вознаграждён. Он любил это слово «вознаграждён». И всегда говорил его, когда с ним происходило какое-нибудь чудо. На стенке в светлом пятне появились картинки: деревья, дома, машины. Это камера-обскура. Большая, огромная. Свет проникает в фургон через маленькое отверстие, преломляется – и вот видны картинки. Только всё кверху ногами. Настоящий чистый эксперимент. В школе он делал такие камеры-обскуры из коробки, из пивной банки. А здесь можно сидеть внутри и смотреть. Несколько раз Андрей порывался сказать женщине, но боялся её и ничего не говорил. Наконец, когда дома очередной деревни стали настолько видны, что в подробностях можно было рассмотреть резные наличники, он не утерпел:

– Смотрите, видите картинки? Камера-обскура.

– Чего? – спросила женщина.

– Свет преломляется, и мы видим всё, что происходит на улице, только в перевёрнутом виде.

Женщина ничего не ответила. Андрей встал и, сохраняя равновесие, не отрывая ног от пола, подобрался к двери. Он даже намеревался поставить пустой ящик и с него посмотреть в отверстие наружу, а потом закрыть его. Машина резко затормозила, и Андрей повалился навзничь, левая рука его оказалась больно загнута за спину. Попытался перевернуться на бок, одно порадовало его: что он не упал ни на женщину, ни в продукты.

Водитель открыл двери, а Андрей всё лежал, прижавшись щекой к грязному металлическому полу.

– Витя, проверь всё, а то этот хотел колбасу забрать.

Витя почти не посмотрел на ящики:

– Вылезай!

Яркий свет слепил. Видна грунтовая серая дорога, нагревшаяся на солнце. От проехавшей машины всё ещё стоит пыль, она мелкая-мелкая и буквально висит в воздухе. Высокая крапива вдоль обочины тоже вся в пыли или, можно сказать, в песке. Андрей не сразу смог подняться. Наконец он выпрыгнул, радуясь, что в темноте схватил колбасу, а не ногу, а то бы прославился.

Водитель молча закрыл двери.

– У тебя там камера-обскура! – весело сказал Андрей, всё ещё радуясь своему везению.

– Чего?! – спросил водитель.

– Спасибо, говорю!

– Спасибо не булькает.

Андрей расплатился и подождал, пока машина уедет. Потом размял левую руку, пошагал немного на месте и оглядел себя. Костюм мятый, в пыли и муке.

– Как бомж последний, – чихнул от пыли, глядя на высокую крапиву. Охлопал брюки, снял пиджак, встряхнул и повесил на руку. Только после этого поднял глаза. Деревня ничего, жила, много было ярко крашенных домов.

Высокая крапива росла вокруг наполовину развалившейся церкви из красного кирпича. Рядом стояли покосившиеся сарайки и туалет – какое-то время в церкви располагался магазин. Среди крапивы на высоких столбиках красовался щиток с плакатом: «Восстановим храм Николая-угодника сообща!» Внизу фотография церкви, какой она была раньше, и телефон человека, собирающего пожертвования. Окна и двери церкви заколочены светлой струганой доской. На крыше несколько заплат нового шифера. «Консервация», – вспомнил Андрей. Он знал, что сейчас многие храмы консервируют до лучших времён, чтоб совсем не развалились.

Идти было недалеко, и он пошёл. Дома всё добротные, весёлые, трава около них, в отличие от той, что рядом с церковью, выкошена до низкого газона. Огороды ухоженные, почти на каждом из них современная магазинная теплица. Около ягодных кустов пугала, похожие на людей. То тут, то там во дворах стояли хорошие, дорогие машины. «Ещё говорят, что в деревне плохо живут», – подумал Андрей. А он-то напялил пиджак, в котором когда-то женился. Какая глупость. Это, наверно, навязчивая идея из того далёкого времени, когда он хотел поехать домой в первый раз, а жена не отпускала.

– Дура! – сказал он, зная, что неправ.

Андрей чувствовал себя чужим, инородным. Он не подходил по костюму ни к деревне, ни к лету. Шёл, чуть склонив голову, но никто бы, наверно, его не узнал: идёт и идёт какой-то, ну и ладно. Над головой кружились то ли слепни, то ли стрекозы. Правда, в ушах и без них от усталости и жары гудело. Около одного из домов попалась зелёная пальма с коричневым стволом – это из пластиковых бутылок. Около другого дома стояли большие цветные грибы, около третьего – расписные птицы. Наконец Андрей встретил первого человека. Вернее, трёх. Впереди шла девушка с коляской, а за ней – пожилая женщина. У обеих большие чёрные очки. Девушка в велосипедках и коротком топике с рисунком двух сочных яблок на груди. И Андрей сразу почувствовал, как сильно хочет есть и пить. На футболке у женщины по-английски большими буквами написано: «Я люблю быть дикой!»

«Кошмар какой-то», – подумал Андрей. Но, повстречавшись с женщинами, спросил:

– А почему никого людей нет?

– Так жарко, – ответила молодая. – Все по домам отсиживаются.

– А это деревня Река? – спросил он ещё.

– Да, Река.

– Что-то обмелела наша Река? – сказал он весело.

– А вы к кому? – спросила та, что любит быть дикой, и сняла очки.

– А я проездом! – крикнул Андрей зачем-то. От его крика ребёнок заплакал, и он обрадовался, что ребёнок заплакал. Стало как-то легче. Пожилая сразу наклонилась над коляской, а молодая долго и, наверно, пристально смотрела на Андрея. Но тот не мог понять, что выражает её взгляд – она так и не сняла очки и походила на огромную стрекозу.

Трава около дома скошена и сено убрано. На месте огорода высокая картошка и красивые цветы. Стояло даже своё пугало: мужик в лыжном костюме, куривший трубку. Правда, пугало это казалось бесполезным. Тощее, пряталось в тени дерева почти у самого ствола. Одним отличался его дом от жилых – окна и двери его заколочены широкими досками. Мать переехала к старшему брату Андрея ещё лет семь назад, с тех пор, наверно, и заколочены. Хотя, когда трава скошена, гряды есть, приезжать, наверно, намного проще. А если картошку разрешат подкапывать, то вообще забот никаких – живи в своё удовольствие. «Это, наверно, дядя Лёня», – подумал Андрей. Положил сумку на лавочку около дома, отряхнул пиджак, надел его и пошёл к соседу.

Когда-то у дяди Лёни было большое хозяйство, а теперь всё похирело, подряхлело, краски словно смазал кто. Правда, огород хороший, большой, теплица хотя и не покупная, но новая.

Андрей со скрипом открыл калитку на пружине и вошёл во двор, не сразу заметив чёрную собаку, прячущуюся в тени. Правда, собака тоже почти не обратила на него внимания: приподняла голову и опустила назад. Жарко ей, наверно. По огороду бродило несколько рыжих самодовольных кур, которые тоже не испугались. Андрей даже хотел хлопнуть в ладоши, чтоб побежали и закудахтали, но передумал. Поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Ему никто не ответил. Он подождал немного и вошёл внутрь.

Откуда-то из дальних комнат, темноты и прохлады появился дядя Лёня. Медленно-медленно, словно собираясь с мыслями, в накинутой на голое тело белой рубахе. Постарел, но не сильно, чуть как-то оплыл, на ходу крикнул:

– Здорово!

А когда подошёл, поздоровался ещё раз.

– Ну, первым делом, с приездом! – он протянул руку для пожатия, раскрытой пятернёй вверх.

Андрей пожал приятную теплоту. Руки у соседа всегда были горячими.

– Пойдём-ка, Москвич ты наш, покурим. Солнышко, наверно, уже с лавочки ушёл.

Как только вышли на крыльцо, собака залаяла и долго не могла угомониться, рвала цепь. Дядя Лёня не пытался утихомирить её, спокойно сидел и курил, видимо, обдумывая, о чём поговорить.

Наконец Андрей спросил:

– А как тётя Саня?

– А уехала в город. А мне что: баба с возу – коню веселее. Да и хозяйства у меня, Андрюха, больше нет. А куда? Вон всё хозяйство: эти яйценосы да цепная кобелица.

– Как зовут-то её? – спросил зачем-то Андрей.

– Угадайка, – ответил дядя Лёня и потушил окурок в стоящую на земле большую жестяную банку с землёй и сухим остатком какого-то комнатного растения.

У Андрея отлегло. Наконец-то приехал домой, и можно отдохнуть. А то привыкал, привыкал, тренировался даже, чтобы не отличали от москвичей, а всё равно как-то отличают, определяют. Он прикинул в голове несколько кличек собаки и, зная, что не угадает с первого раза, сказал наугад:

– Стрелка!

– Стрелками теперь не называют. Улетели в космос. Угадайка.

Андрей посмотрел на собаку, которая стояла, вытянув морду в его сторону, прищурился, опираясь руками о скамейку, немного поёрзал туда-сюда задом и весело крикнул:

– Чернушка!

– Какая Чернушка? Ты чего? – грубо остановил его дядя Лёня. – Я же сказал: Угадайка. Так её и зовут – Угадайка.

Собака замахала хвостом и даже немного заскулила. Андрей тяжело вздохнул и спросил:

– А как деревня живёт? Я смотрю, богато?

– Чего богато? Это всё отпускники да пенсионеры, на лето приезжают. А зимой поди поищи кого! Старший сын приезжал – тоже как твои – богатый. Стали скважину бурить. Крутили-крутили. Уже далеко проделали, метров семь. И вдруг дерево. Откуда там дерево, а? – Он внимательно посмотрел на Андрея. Тот ничего не ответил, ему почему-то подумалось, что дерево – это не бревно какое-нибудь, а с листьями, например берёза. Собака с шумом протащила цепь по земле, забралась в свою будку – похоже, она всё это знала. Куры тут же окружили её миску и стали клевать, гоняя друг друга. В теньке, где сидели мужики, лениво кружило несколько комаров, настолько лениво, что их даже не хотелось прихлопнуть.

– Ничего, – сказал дядя Лёня, – на другой год сын обещал какую-то специальную пилу привезти, будет этак пилить, – он показал руками что-то непонятное. – Проделаем дыру. Всё одно проделаем.

– А можно посмотреть? – спросил Андрей.

– Чего посмотреть? Скважину? А зачем? Дыра и дыра. Вон, в малиннике. Я её ступицей от колеса закрыл, палку воткнул да флаг повесил, чтоб место не забыть.

В высоких кустах малины и в самом деле висело что-то цветное, но непонятно было, что.

– А я думал, ворон пугать.

– Ворон пугать! – сосед даже как будто обиделся. – Сын хотел сначала пиратский повесить. Но зачем это? Тогда он по интернету посмотрел: нашёл флаг с крестом. «Этот, – говорит, – можно». Но я сказал: «Не дам!» Богохульство – с крестом-то. У нас, кстати, церковь хотели восстанавливать. Приехал какой-то, заагитировал людей. А денег мало собрали – только заколотили, чтоб не ползали, чтоб хоть чуток чего осталось. А агитатор этот после пропал вовсе. Но у людей зачесалось уже, и зачесалось-то где-то на спине, а хворостинки-то, чтоб почесать, нету. Так и чешется. – Дядя Лёня, словно демонстрируя, сам схватился за спину. И стало заметно, что он всё-таки здорово постарел.

Андрей кивнул в знак своей догадки, что сосед постарел. А тот продолжал рассказывать:

– Тогда мы решили наш российский повесить. Только в магазине не оказалось. И купили французский, да и всё. Цвета похожие, только не так расположены. У нашего сверху вниз. – Он стал глядеть мечтательно в сторону собачей будки и медленно, но не до конца, загибать толстые пальцы.

– Бейси-к – белый, синий, красный. А если снизу вверх, то КГБ – красный, голубой, белый.

Они помолчали немного.

– Не, чего там глядеть, – сказал дядя Лёня, видимо, ему тоже хотелось залезть в малинник и отвернуть ступицу. – Дыра и дыра. Ещё осыпется, потом нам работа лишняя. А про деревню я тебе сейчас расскажу. Чего у нас и осталось всех жителей – ничего. В этом году семь мужиков, почти одного возраста, как скосило. Эпидемия какая-то. Вот я знаю – ты работаешь в этом деле?

Андрей помолчал немного в ответ, чтобы объяснить попроще:

– В Противочумном центре.

– Ну вот, в прошлое лето меня сын на юг возил к своим знакомым. Там у них и коровы есть, и гуси. По десятку коров у хозяина. Пасутся там себе по лесам, по горам. Там у них горы. Ну вот, у соседа поросёнок сдох. Ещё не сдох, посинел весь, и успели прирезать. Он стал мясо отдавать. Лето, куда с ним? Мы сначала не хотели брать, а потом взяли. Шашлыки под пиво, под водку – отлично пошло.

Дядя Лёня сделал паузу и глянул на Андрея. Тот сидел, оперевшись руками о колени, смотрел на свои запылённые ботинки и слушал.

– Ну вот, приехали мы домой, а недели через две оттуда звонят: «У нас в районе дохнут свиньи, синеют и дохнут. Эпидемия.

Утилизируем». У меня аж челюсть отвисла. Я и им, и сыну такого матюга загнул! «Но если у вас до сих пор всё нормально – значит, ничего страшного. Мясо прошло термическую обработку – и всё нормально». Вот такая у нас история. Чего ты на это скажешь?

Но Андрей ничего не ответил, всё смотрел на свои ботинки, думать ему не хотелось. После поездки сильно устал и даже слегка подрёмывал теперь. Дядя Лёня решил, что наука на это ничего сказать не может, залихватски выдернул сигарету из пачки и закурил.

– А про деревню я тебе сейчас расскажу. Народу осталось немного. Деревня, она умерла. Нету её больше. А эти дачи, фермеры – это уже всё не то: пародия, одно издевательство. А если умерла, то что это такое вокруг? – он обвёл свой двор рукой. – Это кладбище. А знаешь, Андрюшка, как больно и неприятно живому ходить здесь, жить среди гробов и могил, вдыхать этот запах. Ты знаешь, наверно: трупная палочка. Поэтому все, кто может, сматываются отсюда в город к чёртовой матери. А кто остался – пьёт вино – поминает. А про наших я тебе сейчас всё расскажу, всё до копейки. Поговорить, Андрюшка, с живым человеком хочется. Младший летом со мной: приедет, поест и в телевизор уставится. А мне хочется рассказать о том, что думаю, да никто не слушает.

И начал рассказывать про каждого деревенского в самых мелких подробностях: кто куда ходил, что построил, сломал, сколько заготовил дров, кто что сказал про кого. Если кто-то умер недавно, то дядя Лёня рассказывал, как он умер: угорел ли в бане, запился ли, погиб при пожаре. Рассказывал, как его хоронили, как копали могилу и как кто-то чуть не упал на гроб. Потом вспоминал, что предвещало смерть, находил какие-то почти незаметные мелочи. И получалось так складно, будто на самом деле можно легко узнать, кто умрёт. Не успокоившись, дядя Лёня начинал искать у живых людей признаки смерти и находил их.

Андрей давно уже его не слушал, всё так и сидел, опершись руками о колени и склонив голову. Дремал, иногда даже храпел довольно громко. Дядя Лёня не обращал на это внимания и говорил с вдохновением, с размахиванием руками, словно руки – это крылья, которые выросли недавно, и ими ещё надо научиться управлять. Сначала он рассказал от середины деревни в одну сторону, потом – в другую.

Время шло, куры убрели куда-то, собака дремала, прилетели комары, они кусали Андрея, но он этого не чувствовал. Солнце клонилось к западу. Стало прохладнее. Тени от дома убежали далеко в сторону, забрались теперь в малину. Солнце слушало дядю Лёню, но не могло видеть его напрямую, а ему хотелось посмотреть на этого человека. Поэтому оно во всю мощь своего глаза ярко глядело в запотевшее плёночное зеркало теплицы.

Наконец Андрей очнулся. Дядя Лёня толкнул его в плечо:

– Ирку-то Алёши-развалёхи помнишь?

Андрей очнулся и с трудом разогнул затёкшую спину, стукнулся затылком о стену дома.

– Помню, конечно. Мы с ней вместе учились.

Посмотрев на стукнувшегося головой Андрея, дядя Лёня загоготал неестественно. Угадайка выскочила из конуры и залаяла. По крыше сверху что-то покатилось и остановилось у самого края.

Дядя Лёня, послушав, как что-то катится по крыше, стал серьёзным:

– Ворона, наверно, на князьке сидела и кость долбила, а тут испугалась и выронила. Гуляет Ирка-то. Пока муж дома, то ничего, всё хорошо. А он вахтами работает. Как уехал – сразу к ней мужики откуда-то приезжают. А так всё: «Санечка, Санечка, шу-шу, шу-шу, милый мой». Сама в другой раз в город съездит, билет купит. В городе не знаю чего, но сюда мужики как мухи прут, откуда и берутся.

Андрей резко встал. Наверно, от этого стало нехорошо, а лицо словно загорелось.

– Гуляет? – спросил он.

– Гуляет, пока мужа нету.

– А я тут с женщиной в хлебовозке ехал. В костюме ходит. Ты не знаешь кто?

– А кто её знает. Приезжая, наверно. Много их тут, женщин.

Андрей посмотрел на соседа, который сидел теперь в старой шляпе с полями и походил на гриб. Собака лаяла, через неё идти не хотелось, и Андрей пошёл напрямую к своему дому через малинник. В конце малинника стояло пугало в пиджаке. Андрей остановился.

– Поздоровайся, поздоровайся! – крикнул дядя Лёня. – А я-то думаю, почему, когда ты пришёл, моя сигнализация на тебя не залаяла. – И опять загоготал.

– А как же скважина? – вспомнил Андрей вдруг.

– А что скважина?

– Так дерево. Археологов вызывали?

– А чего дерево? Старики мне сказали, что тут раньше колодец был, овец поили. Так от него сруб, наверно, попался.

Андрей перелез через забор и прямо по грядам картошки, назло притаптывая ботву, добрался до дому. Взял сумку и медленно пошёл к калитке, всё ожидая оклика в спину.

Наконец сосед крикнул:

– Так ты всё, что ли, поехал?

– Да, – ответил Андрей и не знал, что ещё сказать. Повернулся как-то виновато в сторону соседа. Тот стоял около угла своего дома и правой рукой придерживался за стенку, словно у него приступ.

– А то бы сын увёз, у меня сын извозом занимается, пока здесь живёт. Моста-то напрямую нет, вброд придётся. Машины кругом ездят.

– Ничего, надумал уже.

Сосед хотел что-то ещё сказать, но не сумел. Андрей вышел в калитку, осторожно закрыл её, не глядя назад. Солнце толкало в спину. Вокруг от всего длинные-длинные тени. Впереди Андрея его тень в виде вытянутого уродливого человека. Ему вдруг стало очень радостно, что он уходит по прохладе, а не в жару. Со стороны казалось, что Андрей старается наступить на свою тень, поймать её, а она убегает, дразнит его, но убежать не может.

Я страстный любитель литературы. Буквально дрожу при словах «книга», «рукопись», «публикация». Сейчас мне шестьдесят два года, и почти всю жизнь свою я пишу. По строчке, по две, иногда страницами. Но могу ли я назвать себя писателем? Что вы! «Литератор» и то говорю с запинкой. А вокруг пишут многие, пишут и пишут, печатаются, издаются. Я же не то что не публиковался, а даже никогда никому не показывал ничего своего.

Первое, что я написал (с большой буквы), – это сочинение в шестом классе. В сентябре учительница по русскому языку предложила нам сочинение на свободную тему. Ох уж эта свобода!

Я тогда был захвачен недавним путешествием с отцом за грибами, во время которого мы попали в жестокую грозу. Мы ехали на велосипеде, и непогода нас застала посерёдке поля. Вдруг стало темно, налетел ветер, пошёл проливной дождь, и страшный гром обрушился на нас сверху. Помню, как близко я почувствовал отца. Никогда больше не было у меня такого. Казалось мне, что во всём мире теперь только он и я, и никого. Отец испугался, что велосипед железный и в него ударит молния. Я испугался вслед за ним. Но мы всё равно поехали. Помню дождь вокруг и тёплую спину отца. При въезде в деревню строился новый дом, и мы вместе с раскатами грома забрались в дверной проём. Окон в доме не было, пола и потолка тоже (только подпольные и потолочные балки). Зато была крыша. Мы были мокрые с ног до головы, но весёлые, что добрались до жилья. В доме пахло опилками, и хозяин его в засаленной одежде угостил нас кофе из термоса и бутербродами с колбасой. До этого я никогда не пил кофе. До сих пор помню ощущение от тёмного горячего в тёплой кружке и вкус, как и вкус бутербродов. Ничего вкуснее не ел я в своей жизни.

И всё это я описал в сочинении. Учительница похвалила его и сказала, что отправит в район на конкурс. И я даже подозреваю, что моё сочинение что-то там заняло, так как меня хотели везти в город. В тот день я пришёл в школу раньше обычного. Но наш автобус сломался, так что даже ребята из других деревень, которых он по утрам привозил, не смогли попасть в школу. Я ходил по этой школе в красивой рубашке, а не в форме (ходил по полупустой школе). Больше учительница про сочинение ничего не говорила, а я боялся спросить.

С тех пор стал писать. Стихи, зарисовки. Родители со страхом смотрели на моё увлечение. Случалось, мне и самому было непонятно, что выходило у меня. Но я старался. Иногда, если мне не удавалось что-нибудь, у меня болела голова. Так прошло три года. Однажды я узнал, почему родители не любят моих стихов, почему лица их становятся стариковскими и некрасивыми, как только начинаю читать. Я подслушал разговор. Под вечер мама заставила меня выпить много морса, так как я простыл. Ночью захотелось в туалет, и я проснулся. На кухне шептались.

– Надо показать его врачу.

– Ты думаешь?

– Ты помнишь свою бабку? Может быть, это передаётся по наследству.

– Ты думаешь, он ненормальный? – с запинкой спросил отец.

– Дурак! – громко ответила мама. И тут же спохватилась: – Тише.

Я заткнул уши и больше не стал слушать. Всю ночь лежал и ждал рассвета.

После такого откровения я затаился. Нет, я не перестал писать. Больше я ничего не показывал родителям. Тетради прятал. Благо после девятого класса я поступил в техникум на бухгалтера. Мечты о гуманитарном образовании пришлось оставить. Отец одобрил мой выбор, мать стала спокойнее, морщины на её лице разгладились.

В райцентре меня мало кто знал, и таиться мне было несложно. Точные дисциплины давались легко, поэтому оставалось больше времени на изучение литературы. И я читал целыми днями. Помню это счастливое время. Я стал подражать великим писателям. И, надо сказать, у меня неплохо получалось. Это, конечно, было моей ошибкой. Со временем я понял, что нужно что-то своё, чтоб я был наравне, а не как они. И я стал ломать себя. Однажды сжёг целую пачку своих работ. Специально выехал за город, туда, куда ездят на отдых, и поджёг бумаги. Невдалеке были рыбаки. Они, наверно, думали, что я просто жгу костёр. Они ничего не знали. Я помню, что ни один мускул не дрогнул на моём лице, уже тогда я догадывался, что никогда не женюсь, чтобы посвятить себя творчеству. Но стоит ли рассказывать обо всех перипетиях моей жизни? Чего только не было. Я так и не женился. Теперь мне немного страшно. Я боюсь, что будет впереди, когда я умру. Ведь я не оставил после себя никого. Но всё это глупости, я ни о чём не жалею. Расскажу о самом важном отрезке моей жизни, о работе в газете.

Помню, как пришёл в редакцию нашей районки устраиваться корреспондентом. Я принёс собой самые лучшие свои работы, рука, державшая ручку кожаного портфеля, вспотела. Я открыл входные двери, прошёл небольшой тамбур и оказался в длинном коридоре. До этого я никогда не бывал в редакции, не смел себе этого позволить даже для того, чтобы подать объявление. А в этот раз я шёл по коридору. С обеих его сторон были двери с табличками, но от волнения я не мог прочитать, что на них написано: буквы расплывались в моих глазах. Наконец я толкнулся в первую попавшуюся, она была закрыта. Это заметила весёлая девушка. Я её почти не помню: наверно, она вскоре уволилась, и я не успел с ней толком поработать. Девушка сказала:

– Вы куда? Посторонним нельзя.

– Нельзя, – повторил я. На мне был костюм с галстуком, серый плащ и шляпа с полями. В этой одежде я чувствовал себя всего уверенней, иногда надевал её, чтобы писать, и ходил по дому.

– Я на работу устраиваться.

Девушка подвела меня к одной из дверей и даже толкнула её, так как сам я долго не решался.

За столом сидела Анжелика Валерьевна, маленькая пожилая женщина с седыми волосами. Она тогда совмещала должности директора и редактора. Я поздоровался. Она кивнула на моё приветствие, встала, подошла к одному из стульев, подержалась за его спинку и сказала:

– Садитесь.

Я послушно сел и тут вспомнил, что всё ещё в шляпе. Я занёс руку, чтобы снять её, но вместо этого просто сбил назад. Она упала на пол. Я оглянулся и посмотрел на неё, но поднимать не стал. Анжелика Валерьевна быстро встала, подняла шляпу и подала её мне, а сама вернулась на место. На одной из стен висело штук двадцать дипломов. Перед Анжеликой Валерьевной стоял компьютер; когда она наклонилась к нему, лицо её осветилось. Я ещё раз посмотрел на дипломы, на толстую подшивку газеты и поправился на стуле.

– Слушаю, – сказала Анжелика Валерьевна.

– Я к вам пришёл устраиваться на работу на должность корреспондента, – выложил я заученную фразу, и, как мне показалось, уверенно.

– А вы в цифрах что-нибудь понимаете? – спросила она. – Нам бы бухгалтера. Корреспонденты приходят и уходят, а есть хочется всегда. Ещё немного, и наша газета умрёт. – Она так и сказала: «умрёт».

– Я бухгалтер.

Мне показалось, что я сказал это про себя. Но нет, Анжелика Валерьевна заметно оживилась:

– Бухгалтер? Самый настоящий?

«Самый настоящий» рассмешило меня. И я рассмеялся тоненьким писклявым смехом. Я почему-то смеюсь всегда тоненько, даже самому иногда противно. Но тут ничего не поделаешь. После этого у меня словно отлегло и стало проще разговаривать.

– Конечно, самый настоящий, – сказал я. – Тридцать пять лет стаж. Вы в бухгалтерию администрации когда-нибудь заходили?

– Нам вас сам Бог послал! – сказала Анжелика Валерьевна. Она как будто даже выросла, так широко раскрыла свои объятия. – Пойдёмте устраиваться.

Так рассказы мои, побывав в редакции, непрочитанными вернулись домой. Надо сказать, что для хранения моих работ я использовал не письменный стол, а комод. На каждом выдвижном ящике были таблички с годами, за которые написаны произведения. Внутри ящиков всё разложено по пачечкам. Это очень удобно: всегда можно найти всё что хочешь, перелистать или исправить. Внизу комода был ящик с исправленным и дополненным.

Дела газеты нашёл я в самом плачевном состоянии. К тому же на носу была проверка. Первым делом пришлось урезать зарплаты, свою я даже и не думал получать. У меня был накоплен небольшой капиталец, он тоже был пущен в дело и, кстати, очень пригодился. Через полгода удалось наладить работу рекламных полос – появились живые деньги. Через три года в здании редакции сделали ремонт. Через пять лет купили новую машину. Я, как своим, радовался успехам газеты. Каждая новая статья, новая рубрика казались мне седьмым чудом света. Иногда я забывал писать своё, даже по вечерам занимаясь делами нашей районки. Но со временем я стал замечать, что корреспонденты пренебрежительно смотрят на меня, как на человека второго сорта. Но что было с них взять, ведь это были новые корреспонденты, которые не знали, в каком состоянии газета была до меня. Теперь те же самые статьи, что до этого радовали меня, стали огорчать. Я читал их уже не как читатель, а как критик. И находил множество недочётов. Я написал бы намного лучше!

Мне очень нравится стихотворение Роберта Рождественского:

Я знаю его наизусть. Иногда мне даже кажется, что это я его написал. Параллельно с Робертом. Или даже совершенно автономно от него, в другое время. Я совсем маленький человек. И портфель у меня маленький, и работа. Но после смерти моей все увидят, каким я был исполином, падение которого сотрясёт землю.

Я стал неохотно начислять зарплату нашим журналистам, отказывать в поощрениях, урезать премии, командировочные всегда задерживал до последнего. Иногда я даже стал подумывать о том, чтоб вернуть свои деньги, что вложил в газету, но теперь это было бы подсудное дело. Начальство стало выказывать мне недовольство. Анжелика Валерьевна уже не работала, совмещаемые ею должности разошлись. Редактором был молодой парень лет тридцати. Надо сказать, что он был профессионалом. Газета с его приходом преобразилась, стала красочнее, интереснее. Её против воли хотелось и было приятно подержать в руках. Он всегда был в работе и практически не замечал меня, иногда даже не здоровался. Я немного обижался за это на него, понимал, что обижаться не за что, но всё равно обижался. Иногда он писал сам статьи, и они были плохие.

Другое дело директор Анна Андреевна, высокая, стройная и строгая женщина. Она почти всегда носит всё тёмное, часто приходит в юбках, открывающих колени. Чёрные волосы забирает в хвостик. Она годилась мне в дочери. Приходит ко мне в кабинет и подолгу разговаривает. Об общефинансовых вопросах, о возможностях газеты, о том, кому какую премию можно дать. Мне кажется, что она просто бесполезно тратит моё время.

Однажды Анна Андреевна пришла по другому вопросу.

– Павел, – сказала Анна Андреевна. Если она с человеком беседует наедине, то называет его по имени, а если в коллективе, то по имени-отчеству.

Я встал со своего места и не придал значения помахиванию её руки, обозначающему, что можно садиться. Мне всегда кажется, что в такие моменты я мальчик на побегушках. Я стал смотреть на родинку под её левым глазом. Всегда смотрел на эту родинку, чтобы не смотреть вниз, на пол или ещё куда. И вся Анна Андреевна превратилась для меня в одну сплошную родинку.

– Павел, вы знаете, что никого из нашей пишущей братии нет на месте: один на больничном, другая в отпуске, третий в командировке. – Мне было приятно, что она никого не назвала по имени, словно немного пренебрегала ими. – А нам бы надо съездить в деревню на происшествие. Нужна небольшая заметка. Не возьмётесь за это? А то в кабинете, наверно, уже засиделись, немного проветритесь.

Я чуть не подпрыгнул на месте. Это был шанс заявить о себе. Мне кажется, что я даже помолодел, столько сил у меня прибавилось.

– Вижу, что вы согласны, – сказала Анна Андреевна, улыбаясь.

И мне стало неприятно, что я так явно показал свои чувства.

– Перед отъездом зайдите ко мне. Я вам напишу точный адрес и что надо сделать. Не забудьте взять у меня фотоаппарат и диктофон.

В дверях она остановилась и легко повернулась ко мне. Хвостик её волос как-то особенно встрепенулся от её резкого движения.

– Павел, только, к сожалению, придётся ехать на старой машине, новая в отъезде.

Надо сказать, что один из корреспондентов никогда не брал с собой водителя и всегда сам управлял автомобилем. Но мне было неважно, на чём ехать. Мне даже хотелось проехать на нашем стареньком уазике, так долго служившем нам средством передвижения. Это был мой шанс заявить о себе. Не надо говорить, что я собрался в пять минут. Наш водитель Сан Саныч, рано поседевший мужик, которого почти все звали просто Саныч, и урчащая машина уже стояли около дверей редакции. Видимо, Анна Андреевна, оправдывая свою должность директора, уже предупредила его.

Мы поехали. Я подпрыгивал от трясков на сиденье. А мне казалось, что от радости. Лицо моё, наверно, было похоже на лицо идиота. Город был залит солнечным светом. Весна. На деревьях распустились листочки. Из земли ползла трава. Даже не весна уже – лето. А я ничего этого не замечал, копался в своих бумажках. Как только мы выехали за город, машина сломалась. Саныч открыл капот и долго смотрел чего-то там. А я всё сидел на переднем сиденье в своей шляпе с полями, в костюме, с портфельчиком и фотоаппаратом в руках и, наверно, с идиотичной счастливой рожей. Только не подпрыгивал на месте.

Наконец Саныч сказал:

– Всё, Павел Антонович, дуй в город, – и добавил что-то матерное.

Я не поверил и остался сидеть в машине. Тогда ему пришлось ещё раз повторить то же самое, только другими словами. Я их не помню, меня словно заклинило. Думать я был не в состоянии. Саныч посоветовал мне идти обратно по тропинке через поля. И я сдуру пошёл. Иногда тропинка шла через сырые места. Вскоре туфли мои все стали в глине, костюм, руки и даже лицо – в траве и земле. Шляпу я потерял и не стал возвращаться за ней. Голову напекло солнце, сам я взмок как мышь. Единственное, что я сохранил и чему не дал упасть на землю – это был фотоаппарат. Давно уже я не проходил зараз расстояние больше полкилометра (до работы). А тут пришлось преодолеть путь во много раз больше. Через три часа я был в редакции.

Анна Андреевна, видимо, заметила меня в окно и встретила в коридоре.

– Что с вами, Павел Антонович? – спросила она удивлённо, то ли сдерживая смех, то ли намереваясь перевести всё в шутку, но не зная, как это сделать.

Я до глубины души обиделся. Чувствовал спиной, что из рекламного отдела высунулись в двери и смотрят.

– Павел Антонович, давайте сюда фотоаппарат, – сказала Анна Андреевна уж слишком заботливо, как маленькому. – Можете идти домой и на работу сегодня не возвращаться.

Я отдал фотоаппарат, достал из портфеля диктофон и тоже протянул ей:

– Заметки не будет. Машина сломалась за городом. – Голос мой показался мне чужим.

– Эта заметка была не очень значительная. Не переживайте так, Павел Антонович, что вы. – Она подступила ко мне и показалась особенно высокой. – А про машину мы знаем, её уже в ремонт увезли.

Это «мы» буквально убило меня: «…мы знаем». Значит, уже все в редакции знают. А может, она говорит «мы», потому что есть второй человек, который выглядывает из рекламного отдела.

– Павел Антонович… Кто-нибудь, вызовите скорую! – этот её крик я часто потом вспоминал, иногда со злорадством. Может быть, я даже упал специально. Хотя нет. У меня не было сил, и я на самом деле потерял сознание.

Я пролежал в больнице четыре недели. Неожиданно открылось у меня множество болячек. Сосед по палате, толстый, постоянно пыхтящий и скрипящий у себя на кровати, часто говорил мне, что это всё оттого, что я не был женат и не имел детей. Он вообще очень много говорил, ворчал. Не слушать его я не мог, так как нам назначили лежать в одной палате, а выходить в коридор не хотелось. Когда он подолгу курил на улице или его забирали на процедуры, я мог спокойно подумать. Радовало меня, что я не завёл домашних животных или цветов, поэтому никого не надо было просить кормить и поливать их. Несколько раз ко мне приходили из редакции. Наверно, им было удобнее прогуляться на часок до больницы, чем отработать его. После их посещений у меня появились мысли уволиться из газеты. Благо был хороший повод – состояние здоровья.

Мой лечащий врач спросил меня, не знаю ли я Анжелику Валерьевну. Я ответил: «Конечно, знаю». И он рассказал мне, что она лежит в соседнем отделении и состояние её совсем плохое. Я решил навестить своего бывшего редактора. На другой день меня выписывали. Через несколько минут после того, как вышел из дверей больницы, я вернулся назад с пакетом фруктов. Гардеробщица, выдающая бахилы и халат, удивилась, но не сказала ни слова, когда увидела специальный пропуск от моего врача. Сначала я по привычке пошёл в своё отделение, но потом опомнился и спустился этажом ниже. Анжелика Валерьевне лежала в трёхместной палате одна – летом люди не любят болеть. Волосы её были совсем белые, лицо тоже бледное, дряблое и худое. Голова утопала в большой, явно не больничной подушке. Одеяло, покрывающее её, было ровно и аккуратно застелено – видимо, сама она уже не вставала и даже не поворачивалась на постели. Я подошёл, положил фрукты на тумбочку и сел на стул рядом с кроватью. Она узнала меня, лицо её оказалось неожиданно живым: губы задёргались, заподжимались, вслед за ними задёргалась правая щека, глаза стали часто моргать. Она едва заметно пошевелила пальцами руки. Я понял её и положил свою ладонь под её маленькую и худую. Она всегда любила подержать человека за руку, маленьких погладить по голове, женщин приобнять. Рука её была холодной и с длинными острыми ногтями.

– А ведь вы пришли устраиваться в редакцию газеты корреспондентом, – сказала она вдруг довольно внятно, хотя я думал, что она не может говорить. – Антон Павлович, ведь вы пишете и всегда писали. Ай-яй-яй.

Я едва удержался на стуле от неожиданности. Она снова задёргала губами, и так сильно, что моё лицо тоже стало слегка подрагивать.

– Что ж вы никогда не показывали свои рассказы, Антон Павлович? А, Антон Павлович? Принесите, обязательно принесите в редакцию. Я похлопочу, чтоб опубликовали.

Губы Анжелики Валерьевны ещё дрожали какое-то время, но она так ничего больше и не сказала. Вскоре и вовсе закрыла глаза, словно уснула. Видимо, разговор её всё-таки сильно утомил.

Я испугался, выбежал в коридор, нашёл врача и объяснил ситуацию. Он сказал, что это нормально и что ей сейчас ничего не повредит и ничего не поможет. Я всё же не уходил и просил его пойти посмотреть её. Мы вместе дошли до палаты. Он пробыл там не больше минуты: «Да, действительно она устала и спит, и это нормально».

Я ушёл из больницы хотя и удручённый всем увиденным, но внутри во мне всё ликовало. Чувство радости переполняло меня от тех слов, что сказала Анжелика Валерьевна. Я готов был расцеловать её, даже такую больную и немощную. Она назвала меня Антоном Павловичем. Я как Антон Павлович, как Чехов.

Придя домой, первым делом я нашёл в старых подшивках нашей газеты статью про юбилей Анжелики Валерьевны и вырезал оттуда фотографию. Наклеил на жёсткий картон, подождал, пока высохнет, и положил в нагрудный карман рубашки. Фотография была маленькая, но мне это было неважно, главное, что её. Дома от волнения я не мог сидеть и пошёл в парк, где можно было глядеть на людей и детей. Поужинал в кафе. Но сердце моё всё рвалось куда-то. Я никак не мог уместить в себе то знание, что вскоре из Павла Антоновича стану Антоном Павловичем.

Ночью я перебирал свои рассказы и стихи. Довольно спокойно и методично, но никак не мог найти чего-нибудь толкового. Через какое-то время я догадался, что это из-за бумаги, что в электронном виде они будут выглядеть по-другому. Я включил компьютер и стал просматривать те рассказы, которые у меня были набраны. Но и тут было то же, и я вернулся к бумажному архиву.

Утром я пришёл в редакцию без единой своей работы. Глаза мои были воспалены и припухли, но я не придавал этому значения. Дверь в мой кабинет оказалась открытой. Я нашёл там молоденькую девушку. Она не знала меня и поэтому спросила:

– Вы к кому? – но тут же догадалась, кто перед ней, и смутилась.

Я сообразил, что эта девушка – заменяющий меня бухгалтер и наверняка знакомая или даже родственница Анны Андреевны.

Поглядев бумаги, я убедился, что все они в порядке и девушка довольно легко справляется со всем объёмом работы. Можно было уходить с чистой совестью.

В обед в редакцию принесли печальную весть и некролог: Анжелика Валерьевна умерла. В течение следующего дня я удивился, сколько людей её хорошо знали и помнили. Соболезнования несли и несли, так что пришлось отдать под них целую полосу.

Хоронили Анжелику Валерьевну через три дня. Народу собралось много: всем она чем-то помогла, что-то сделала для них. Приехали и две её дочери. Они обе рано вышли замуж за военных: сначала одна, а потом вторая – и уехали далеко отсюда. Как сказал один человек из толпы: они ей не мешали, и она им не мешала. Анжелику понесли в церковь отпевать. Оказалось, что её крестильное имя Татьяна. Священник, который совершал службу, тоже знал её, он даже прослезился немного. Я как-то не умею постоять за себя: меня постепенно оттесняли, оттесняли из центра собравшихся, и наконец я оказался совсем с краю. Когда прощался с покойной, я поцеловал её в лоб и упал перед гробом на колени, может быть для того, чтобы выделить себя среди всех этих людей. Плакать я не мог и не хотел, но встать сам был не в состоянии. Это было сильное потрясение. Когда меня подняли, я заметил удивлённое лицо Анны Андреевны. В платочке она выглядела нелепо. Двое мужчин несли меня, а ноги мои волочились по земле. Я чувствовал себя Германном, который пришёл к старухе. Только я был другой Германн, не проигравший. Старуха открыла мне три карты, но играть я не стал.

Теперь подолгу смотрю на её фотографию и вспоминаю, как она сказала:

– Антон Павлович, Антон Павлович.

Знаю, что это не так, не так. Но не могу сдержаться и вслед за ней повторяю:

– Антон Павлович. Антон Павлович.

Иногда я даже так представляюсь где-нибудь в парке. Наедине же, когда дома, сам себе говорю: «Эх, Антон Павлович, стареем мы с тобой!» – и от этого немного легче.

Уважаемая редакция любимого моего журнала «Стойло Пегаса», опубликуйте хотя бы одну из моих работ, я отправляю их вам прикрепленными файлами. Пожалуйста, не откажите в моей просьбе.

А.П.

От редакции:

К сожалению, файлы с работами, о которых идёт речь, видимо, не прикрепились. На наши просьбы выслать рассказы заново Павел Антонович ни разу не ответил. Розыски через знакомых тоже не дали результата. У нас даже закралась мысль, что такого человека вовсе не существует. Между тем, не дождавшись произведений автора, мы решили опубликовать это письмо, надеясь, что многим будет интересно прочитать его в эти тёплые летние дни. Как вы заметили, уважаемые читатели, назвали мы его Павел Антонович, а опубликовали под псевдонимом А. Павлов. Мало того, после публикации мы разошлём это произведение на адреса всех районных газет в надежде, что оно обретёт своего автора.

Н.К., главный редактор и издатель общественно-политического и литературно-художественного журнала «Стойло Пегаса».

На окраине Москвы строился деревянный храм. Бригада рабочих жила в двух небольших вагончиках, а в третьем располагалась кухня. Из техники остались только колёсный трактор да кран. Мусора на территории стройки, обнесённой забором, почти не было – по вечерам приезжала машина и забирала всё лишнее. Сам храм уже готов. Из толстого северного дерева, с крышей, покрытой дранкой, с тремя главками, выложенными осиновым лемехом, с резным крыльцом. Стоит среди многоэтажек крепышом-красавцем, как какое-то чудо, мираж. Теперь идёт внутренняя отделка и благоустройство территории. Два раза уже приходила на стройку демонстрация. С плакатами. Кричала, что попа надо повесить за ноги. Поэтому поверх забора натянута колючая проволока, по ночам часто проезжает мимо патруль, а в избушке под полатями спрятано незаконное ружьё.

Сегодня краном переставляли на другое место вагончики и никто не работал. Цепляли, помогали, кричали, смотрели. Когда подняли столовую, оказалось, что под ней крысиное гнездо. Первым его заметил Володька, парень лет семнадцати, но его уже берут на серьёзные работы. Он с четырнадцати лет на колымах, так и не окончил девятый класс.

– Я вас уверяю, что крысы, – сделал Володька удивлённое лицо. – Я в детстве поймал один раз крысёнка, думал, что это мыша, а он как схватит меня.

– Эти небось не схватят, – сказал Спокуха. Полный, в засаленной на животе куртке, с каким-то словно закопчённым лицом. В оранжевой каске. Он жевал семечки прямо с кожурой и считал, что так полезнее. – Голые ещё, но тоже живность.

Все подошли посмотреть. И только крановщик потихоньку поворачивал на стреле последний вагончик. Со стороны казалось, что он хочет засунуть его на балкон одного из жилых домов.

Крысята, совсем маленькие, розовые, лежали в небольшом гнезде возле кирпича и не походили на крысят.

– Вот, есть, – сказал Спокуха уважительно. – А то говорят, в Москве живность не водится. Излучение.

– То другое дело, – ответил высокий худой Нильсон. Всегда казалось, что он не знает, куда девать свои длинные, будто на шарнирах, руки. – Это мерзость одна, а не живность.

Каждый из мужиков хотел бы что-нибудь сказать, но не знал что. Может быть, вспомнилась им благодаря «живности» их родная деревня, где всё своё, настоящее, живое. Когда уже достроят? А то живут как зэки за колючей проволокой. Иногда хочется посмотреть на московскую жизнь, да некогда. Из-за забора ничего не видно. Машины шумят, гудят, иногда проедет высокий автобус, и видно его крышу. Да ещё развлечение: на седьмом этаже панельки, что совсем рядом с храмом, вдруг откроется окно и баба с короткой стрижкой и мужским голосом начнёт что-то громко говорить, кричать, ругаться. Сначала думали, что это на них, но потом догадались, что у тётки не всё в порядке с головой. Нильсон ходил курить к местным мужикам, оказалось, что так и есть. Раз в полгода её кладут в психушку, а так она не опасная.

Крановщик между тем повернул стрелу так, как надо, но опускать один побоялся. Он высунулся из дверей кабины и загнул такого матюга, что трое бегом побежали помогать. Нильсон дёрнулся на месте, но потом презрительно улыбнулся в сторону тех, кто убежал.

– Щас раздавлю, – сказал он и ловко запрыгнул в свой трактор, – отойдите.

– Сжегчи надо. – Спокуха не двинулся с места. С ним рядом стоял Гоша. Он ростом ещё меньше Володьки, хотя старше. Никогда не носит шапки, а если холодно, надевает капюшон. Он и сейчас в серой толстовке с капюшоном. Руки в карманах. Гоша единственный местный из бригады. Как-то не хватало человека, Гошу взяли на время, а потом оставили.

– Не дам, – сказал он вдруг, присел на корточки и стал собирать крысят прямо за пазуху.

Нильсон высунулся всем телом из открытой дверки заведённого уже трактора и внимательно посмотрел в спину Гоше.

– Ты что, дурак?

Около вагончиков машет руками Володька, показывает, куда поставить. Кажется, что он делает сурдоперевод или подаёт кому-то тайные знаки. Может, той женщине с седьмого этажа.

– Ты что, дурак? – повторил Нильсон. Он с самого начала невзлюбил Гошу, потому что тот во многом понимает лучше его.

Нильсон сплюнул сквозь зубы, спрыгнул на землю и пошёл к Гоше. Спокуха встал между ними. Гоша, не замечая ничего этого, сутулясь побежал к сараю, где хранился бензин. Вагончик стукнулся о землю, опускавшие мужики засмеялись чему-то. Нильсон постоял немного, смотря на замасленный живот Спокухи, и, словно боясь запачкаться, отошёл и забрался в трактор.

– Я теперь ему руки не подам, – сказал он и включил магнитолу. На улице громко просигналила машина. Спокуха сунул руки в карманы, не нашёл там семечек и поплёлся вслед за Гошей. Заглянул в сарайчик. Гоша укладывал крысят в маленькую коробку из-под анкеров, которые, новые и красивые, лежали рядом на чурке.

– У нас обычно сжигают, – сказал опять Спокуха. – Прямо с гнездом. Найдут мышиное где-нибудь на сеновале или в копне и сожгут. И всё чисто и хорошо.

Гоша вышел из низенькой сарайки, и они пошли посидеть на крыльцо храма. Было смешно смотреть на них. Спокуха толстый, грузный, в каске, а Гоша маленький, с капюшоном на голове, руки в карманах. Словно только что танцевал брейк-данс и зашёл на стройку к отцу.

– Крысы, они умные, – рассказывал Спокуха. – У меня дядька в войну на заводе работал, ещё пацаном. Масло растительное делали. Стал кто-то масло отливать. Не хватает всё время. Друг на друга стали думать. А война, тут, может быть, и без суда. Чуть до плохого не дошло. Потом кто-то увидел. Пока людей нету, конвейер стоит, бутылки не закрыты. Крысы. Одна заскочит на бутылки, хвост в горлышко опускает, а другая его облизывает. И так по очереди одна за другой меняются. Тоже конвейер. А их много, и все по кругу, никоторая очередь не перепутает. Или, знаешь, как они яйца воруют? – Спокуха оживился, лицо его засветилось радостью и стало не такое копчёное на вид. – Придёшь в хлев, а яичек-то и нету. Придёшь в другой раз – опять пусто. Тут и задумаешься. А скорлупы-то нет. Кто их ест? Ну, если крысы, то как? Катают? Взял у соседа яйцо, попробовал пальцем. Нет, не получается. Оно не круглое, всё в сторону норовит. Этак по хлеву не укатишь, там же сено да всё такое. Как там покатишь? А они знаешь как? – Он помолчал и посмотрел куда-то любовно. – Одна схватит яйцо всеми четырьмя лапами, а другая её за хвост и тащит. Вот как!

Спокуха засмеялся так громко, что Нильсон выключил магнитолу, выпрыгнул из трактора и лениво пошёл куда-то. На хохот из столовой выглянули мужики и позвали пить чай, но они не пошли.

– А ещё был у меня один профессор, крыса-профессор. У капканчика дугу закидывала лапой и проходила. Я и так, и так, и никак.

– Так и не поймал?

– Попалась. Я сделал самодельный капкан с хитростью. В этот только и попала.

– А я пожалел этих крысят. Очень пожалел.

– А чего? Живность какая-никакая.

– У меня девушка была. Мы три года встречались. Дело к свадьбе шло. Олеся. Но ты знаешь, у нас с ней ничего не было. То есть всё по-настоящему. Я даже не думал, что так бывает. Она заканчивала музыкальный колледж, я – строительный. Мы шутили, что я построю дом, а она будет мне играть на фортепьяно или на гитаре или просто петь песни, чтоб мне было веселее. А дом у нас будет двухэтажный. Внизу большая зала, где Олеся будет давать концерты. А когда захотим, будем собирать там друзей. Представляешь, если придут все её одногруппники, какой концерт можно забахать! А жить мы будем на втором этаже. Однажды я сказал Олесе: «А где же будут жить наши дети?» Она, почти не думая и не стесняясь, ответила: «Значит, надо построить третий этаж». И вдруг мы поняли, насколько близки друг другу. Обнялись. Это было как раз перед тем случаем.

Олеся сдавала экзамены: мастерство актёра (в колледже это называлось оперой), ансамбль и вокал. За свои я даже не волновался, диплом уже сдал, а остальное всё – несложное. В последний день перед экзаменом Олеся никогда не готовилась. Её мама говорила, что в этот день надо отдыхать. Они в своё время всей группой спускались к реке и пели песни. Мне нравится её мама, я много раз бывал у них в гостях.

В день перед концертом мы пошли гулять. Мы хотели пойти вдвоём, но с Олесей напросилась её подруга, которая очень боялась экзамена и не могла сидеть на месте. Я позвал своего друга. С нами увязался ещё этот Лёша-Газик, который тоже никогда не может сидеть на месте. Сначала он шёл просто за компанию, потом разговорил всех, рассмешил девчонок, и уже было не отвязаться от него. В парке мы с ребятами выпили по бутылке пива. Обычно я не пью при Олесе. Мне как-то стыдно, и даже кажется, что она решит сама выпить, а мне этого не хочется. Тем более что в их колледже многие пьют, а она нет. Потом мы погуляли по парку, посмотрели, как на спортивной площадке какие-то мужики играют в волейбол. Уже вечером, на обратном пути, на широкой асфальтированной дорожке вдруг увидели крысу. Первым её заметил Газик: «Ребята, смотрите, кто тут!»

Мы окружили её. Она прижалась к земле и не знала, куда бежать. Газик пнул её, и она подкатилась к моим ногам.

«Давай в футбольчик!» – сказал он. И я тоже пнул. Мы с пацанами стали тихонько перепасовывать крысу друг другу, но так, чтобы она нас не укусила.

«Вы что! Она же беременная!» – закричала Олеся. И тогда я понял всю подлость того, что мы делали.

«Наоборот, надо пинать, – сказал запыхавшийся Газик. – Сразу всех укокошим».

Он всегда быстро запыхивается: и от ходьбы, и от волнения. Даже от физкультуры освобождён.

Я больше не пинал, но и ребят не унимал. Стоял и смотрел на Олесю. Я знал, что, перед тем как крикнуть, она замирала на несколько секунд. Она всегда замирает, когда её что-то поражает, словно у неё сердце останавливается. Вдруг она подбежала и выхватила крысу прямо из-под ног. Прижала к себе. Олеся была в одной блузке с открытыми рукавами. Крыса вырывалась, кусала её. Олеся донесла крысу до кустов и положила в траву. Подружка бежала за ней и верещала. Я не знал, что делать. Вдруг заметил, что все её белые, красивые руки по локоть в кровавых струйках, и кинулся к ней. Но она резко повернулась ко мне и крикнула: «За мной не ходить!»

Даже подружка немного отстала от неё, но потом догнала. И всё повторяла как заведённая: «Олеся, Олеся, Олеся…»

Я не пошёл вслед за ней, и даже не из-за крика. Неприятное чувство того, что я сделал, не пустило. Я обернулся, ища глазами Газика, но его уже не было. Ему позже досталось от меня, но это никак не помогло.

На следующий день я пришёл на концерт. А там родственники и знакомые могут приходить. Меня не пустили. То ли сторож, то ли какой-то музыкант. Высокий толстый дядька с лысиной.

– Не ходи, не ходи, – сказал он тихо, как маленькому, – не пущу.

Как он меня вычислил, не знаю. Неужели Олеся дала ему мою фотографию? Ушла она с концерта другим выходом. А чем дольше длятся такие ссоры, тем пропасть между людьми всё больше – не перепрыгнешь сразу, и как хочешь теперь. Девчонки потом рассказывали, что, когда в общагу, в комнату, Олеся вошла, держа окровавленные руки кверху, они закричали от испуга. Все почему-то подумали, что она беременна, а я не хочу ребёнка, поэтому она порезала вены. Но они вообще молодцы. Сразу обработали раны, забинтовали. Там они все творческие. Одна разрезала свою чёрную блестящую кофточку и сшила перчатки по локоть. Правда, одноразовые: прихватила их нитками прямо к бинту. Олеся так и спала в перчатках. На концерте её похвалили за особый костюм и вживание в образ.

После того я несколько раз встречался с её мамой. Втайне, конечно. Мы подолгу гуляли и разговаривали. Объяснял, что не могу жить без Олеси. Она сказала, что понимает. Что Олеся тоже не может забыть меня, но не может забыть и ту крысу и как я пинал её. Мама у неё хорошая, она похожа на Олесю, только старше.

– Попробуй ещё раз, может быть, уже отмякла, – сказал Спокуха.

Это было неожиданно для Гоши. Он настолько погрузился в воспоминания, что не сразу понял, где находится. Оглядываясь, заметил высокого Нильсона, который входил в сарайку, где хранился бензин. Секунду Гоша посидел, а потом сорвался с места и побежал к сарайке. Вслед за ним поковылял отсидевший ногу Спокуха.

От столовой опять крикнули:

– Чай идите пить! Пуншиком!

Но Спокуха махнул рукой. Нильсон встретил их около входа.

– Что, заморыш, где твои крысы? – крикнул он с вызовом.

Гоша не обратил на это внимания, обогнул Нильсона и вошёл в сарайку. Он единственный, кто не нагибался в дверях. Крысят в коробке не было. В сарайке прохладнее, чем на улице. Пахнет бензином, соляркой. Стоят большие и маленькие канистры, двухсотлитровая бочка и четыре пилы. Новые анкеры всё так же лежали на чурке. Вошёл Спокуха и тоже глянул в коробку. Гоша посмотрел на него и хотел спросить: «Где они?», но не спросил. Спокуха понял его без слов:

– Матка унесла. Нашла схоронку какую и унесла через дыру. Я говорю, крысы – они умные.

Нильсон стоял у двери, облокотившись о косяк и курил. Чему-то ухмылялся. Вдруг выругался в адрес крысы, но добро и ласково.

– Достало меня уже всё. Там у меня баба одна. Ещё выходной этот.

Сквозь двери и сигаретный дым было видно, как Володька опять машет руками. Привезли тротуарную плитку. Большая тяжёлая машина сдавала назад, а он показывал, куда надо разгрузить.

– Во дирижирует, артист! Будто без него не справятся, – сказал Спокуха и засмеялся. Вслед за ним засмеялся и Гоша. Нильсон только щурился и улыбался, но было понятно, что и ему стало хорошо.

Батареи шпарят вовсю, но благодаря кондиционеру в комнате вполне сносно. Еле слышно гудит небольшой холодильник. Он вжат в угол огромным шкафом – до потолка и во всю стену. Этот громоздкий шкаф выглядит несколько необычно. И не сразу можно понять почему. Множество небольших створок, открывающихся в одну сторону. Словно это какие-то сейфы или отсеки. И на каждой створке большое прямоугольное зеркало. В зеркалах отражается карта России. Она висит на противоположной стене. Огромная. Рядом с ней, в углу под самым потолком, прижимаясь боком к карте, настенный телевизор. Он работает без звука, а его картинки причудливо отражаются в зеркалах и на карте. Но особенно выделяется в комнате, поставленный посерёдке, массивный деревянный стол под дуб. Очень крепкий и тяжёлый. Настенные круглые часы с выпуклым стеклом, повешенные над входной дверью, неслышно тикают и смотрят на всё с нескрываемым удивлением.

Сан Саныч сидел за столом и, не привыкший ещё к новому директорскому креслу, слегка покачивался в нём. В непринуждённой обстановке обсуждали последние законы президента. Обсуждали в основном Сашка и Володя Миронов. Они приткнулись к столу с двух сторон: один – прижавшись к карте России, другой – к шкафу с зеркалами, – и перекидывались словами через Сан Саныча. Он не очень прислушивался к разговору и только иногда поддакивал, поглаживая ручки кресла.

Сашка успевал следить за тем, что происходит на экране телевизора, возможно, понимая всё без звука.

В это время в дверь постучали и, не дожидаясь разрешения войти, в комнату буквально вломилась высокая красивая женщина в новенькой униформе.

– Сан Саныч, научную конференцию проводим на сто человек. Готовимся. Приходите.

Тот никак не отреагировал, думая о своём, и женщине ещё раз пришлось сказать то же самое:

– Сан Саныч, научную конференцию проводим на сто человек. Приходите!

Сан Саныч скривился. Ему не хотелось ни о чём думать и даже шевелиться. Но он тут же переборол себя:

– Надо значит надо! – и стукнул кулаком по столу.

Сашка нажал на пульте паузу. На экране замер мужик с букетом цветов. Он бежал, поэтому кажется, что летит. Левая рука отставлена чуть в сторону и отведена назад, а правая с букетом вытянута перед собой. На лице мужика приклеена улыбка.

Сан Саныч, Володя и Сашка встали почти одновременно. Жилет надет только на Сан Саныче. Володя и Сашка старались обходиться без них. Женщины уже не было. Она ушла неслышно, словно испарилась, правда, не закрыв дверь. Все трое заметили это. Сан Саныч вздохнул, и они гуськом поднялись по крутой лесенке и вышли на улицу. Пересекли внутреннюю территорию института и остановились около небольшого крыльца.

В низенькие, почти вровень с землёй, окна их рукой пригласили войти. Но они сделали вид, что не заметили этого.

Сашка закурил. Зима в этом году стояла бесснежная, поэтому работы мало. Кое-где по территории островки льда, а в основном – лужи. Светало. Светлело пасмурное небо. Деревья голые, мокрые. Уличные фонари горели красноватым светом, и уже зажглось больше половины окон института, вразнобой и рядами.

Минут через десять Андриана Витальевна вышла сама. Это была маленькая плотненькая женщина с короткими волосами и очень визгливым голосом. Когда она переходила на визг, это напоминало звуки из кабинета стоматологии. Вернее, действовало так же.

– Ну что, тунеядцы, алкоголики! – Витальевна пару раз прошлась мимо мужиков, выстроившихся перед ней в рядок.

С краю худой вертлявый Сашка Огурец в камуфляже. Посерёдке высокий, сутулый, широкий Сан Саныч в своей синей униформе и грязной оранжевой жилетке. Руки его свисали, словно неживые, словно здоровенные ладони тянут гирями. Володя очень сейчас был похож на Сан Саныча, будто специально копировал его стойку: так же сутулился, так же руки свисали. Только роста был небольшого и не так широк в плечах. Сходство особенно бросилось в глаза, так как униформа у них – одинаковая. Правда, Володя без жилетки.

Отсутствие жилеток было сразу замечено Андрианой Витальевной. Она «полечила зубы» одному, второму, досталось и Сан Санычу. Потом начальница перебрала все повседневные дела дворников и только тут, словно опомнившись, стала говорить о том, зачем, собственно, позвала их.

– На носу конференция, а у нас ничего не готово.

– Нос-то какой? – спросил Огурец, достал сигарету и закурил.

– Какой нос?

– Длиной носа интересуюсь?

– Какой длиной?! – вскипала Андриана Витальевна.

– Ну, конференция, которая на носу, когда?

– Пошёл ты! Через три недели. Короче, в восемь пятнадцать в актовом зале быть. И жилетки наденьте.

Когда дворники уже расслабились и словно по команде вольно сошлись вместе, Андриана вдруг крикнула от крыльца:

– По урнам прошли?!

– Прошли, прошли, – закивали все.

– Ладно, отдыхайте пять минут. – И она чему-то улыбнулась.

Обсуждать задание на улице не стали, спустились в свой подвал. Зеркала на шкафу расширяли пространство их маленькой комнаты, и в них, как в осколках, отражались целиком и по частям несколько Сан Санычей, Сашек и Володей.

У всех вместо стульев – кресла. Но кресло Сан Саныча выделялось особенно. Оно выше, кожаное, подлокотники мягкие, и спинка регулируется в три положения. Сашка достал из зазерка-ленного шкафа чайник и поставил греться. Под шипение чайника Сашка ещё раз объяснил Сан Санычу, что надо сделать, потому что тот плохо слышал и ничего не понимал, когда Андриана повышала свой визгливый голос.

– Посолимся-ка таранкой. – И Сашка выудил откуда-то вяленого леща, постучав о стол, стал ломать его.

Сан Саныч быстро встал, едва протиснулся между Сашкой и шкафом, так близко прижимаясь к шкафу, что на зеркалах напотевало от его дыхания. Потом внимательно посмотрел на своё огромное кресло и вышел. Поднялся наверх. Заглянул зачем-то в кладовку под лесенку. Мётлы, грабли, лопаты – всё стояло на месте. Он вышел на улицу, на свежий воздух, уже почти совсем рассвело. Постоял с минуту, подставляя лицо ветру. И побрёл к крыльцу хозотдела, к тому месту, где им сегодня «лечили зубы». Ходил он, почти не сгибая ног, а ступни ставя наискосок, поэтому походил на большого пингвина. Около крыльца Сан Саныч долго стоял, морща лицо, словно что-то вспоминая.

– Это я его так выгоняю, – рассказывал в дворницкой Огурец. – Не любит, что ли, запаха вяленой рыбы – сразу на улицу. Как пробка.

Он почистил леща на газету, оторвал кусочек и протянул Володе:

– Будешь?

Тот ничего не успел ответить, а Сашка уже полез в шкаф со своими вещами и из кучи обуви достал бутылку и стопку. Быстро налил, снова спросил:

– Будешь?

Володя, развалившись в кресле, смотрел не на Сашку, а на его отражения в зеркалах. Поэтому отрицательно повертел головой тоже отражениям.

– Ну, как хочешь. А то надо быстро. – Сашка выпил и зажевал рыбой. Подумал о чём-то сосредоточенно, нацедил ещё стопку и вылил в себя. – А то не знаю, как что дальше, – добавил, перейдя почему-то на бас. Тут же спрятал бутылку и стопку обратно в обувь: – Сейчас явится обратно.

Сашка быстро доел подлещика, свернул остатки в газету и выкинул в мусорку. Выглядело это так, словно он старается для Сан Саныча, чтоб к его приходу всё было чисто.

Сан Саныч вернулся только минут через десять. Внимательно осмотрел обоих напарников своих, потом осторожно обошёл Володю и плюхнулся в кресло.

Сашка с Володей о чём-то разговаривали, но он не стал прислушиваться к их болтовне. Откинулся на спинку и прикрыл глаза. До чего же хорошо было в новом кресле, хоть вовсе не вылезай. Он добыл его три дня назад. Попросили из директорской отнести кресло в четвёртый подвал. Сан Саныч, как обычно в таких случаях, переоделся в чистую куртку. Поднялся к директору, сняв шапку и смотря прямо под ноги, вошёл в приёмную. Секретарь показал на кресло. Он схватил его и так резко закинул на спину, перевернув колёсиками вверх, что секретарша вскрикнула. Поэтому пошёл он осторожно, низко приседая в дверных проёмах, чтоб не задеть верхний косяк. Но он не понёс кресло в четвёртый подвал, а понёс прямо в дворницкую. В самом деле, зачем в четвёртый подвал? Сан Саныч давно уже знал, что любая вещь, попадающая в четвёртый подвал, отстоявшись там два месяца, отправлялась потом на помойку. Он знал со слов бывших начальниц, что за это время вещи списывают по бумагам. Так зачем ждать, если всё равно… А у него, так получилось, как раз было плохое кресло. Маленькое, да ещё механизм удерживающий сломан: сидушка под весом опускалась почти до пола. На этом кресле Сан Саныч сидел, как на детском стульчике, а Сашка шутил: «Как на горшке». А ребятам достались хорошие. Они знали, что будут выкидывать мебель, и отобрали себе, а ему не сказали. Уже что-то унесли к себе котельщики, когда он спохватился и побежал на помойку. Из бункера торчали колёсики только одного кресла. Когда он достал его, оказалось, что сидушка заляпана чем-то белым. Сан Саныч всё-таки взял его и понёс к себе. Сидел и мучился. Вот теперь, наконец, избавился, поменял на директорское. Вообще-то все вещи в дворницкой – с помойки. Сан Саныч помнит эту комнату ещё голой. Стены до половины обложены плиткой, пол грязный и тоже какой-то плиточный. В одном углу стояла небольшая лавочка и витая вешалка для одежды. А в другом углу мозолил глаза грубый железный ящик с инструментами.

Всё началось с телевизора. Он достался по случаю. В комнате отдыха делали ремонт, и плотник Николай шепнул Сан Санычу, чтоб он крутился где-то рядом. Сан Саныч не знал, как «крутиться рядом», поэтому встал около окна, из которого выкидывали строительный мусор и разный хлам. Наконец в окно высунулся Николай весь в белой пыли, словно напудренный:

– Сейчас. Погоди.

Сан Саныч подошёл под самое окно, наступив на ломкое крошево побелки.

Николай высунулся из окна до половины и подал большой телевизор, накрытый сверху чёрным мусорным мешком, теперь почти белым от пыли.

– Заныкай, Саныч, где-нибудь, а я потом заберу. – Николай облизал губы по кругу, но так сильно, что слизнул побелку вокруг рта. От этого рот его стал казаться больше.

– Умничка! – громко сказала Андриана Витальевна. Она подошла незаметно. – Умничка. Телевизор списан, отнеси на помойку и разбей.

От неожиданности Сан Саныч выпусти телевизор из рук, и он упал на газон, задняя крышка лопнула.

– Ну, вот даже и разбивать не надо – неси так на помойку.

– Неси теперь, – сказал Николай.

Сан Саныч растерялся, кинулся сначала в одну сторону, потом в другую.

Андриана Витальевна, вытянув руку, показала, куда идти, а Николаю сказала:

– Дурдом.

Сан Саныч (ставя по привычке ноги в стороны) быстро засеменил по тропинке между деревьями, по которой в обед прогуливались сотрудники. Мимо Ленина, тот тоже вытянул руку, но показывал в противоположную сторону: на Андриану Витальевну, на институт. Сан Саныч испугался вдруг Ленина и вжал голову в плечи, зажмурил глаза и открывал их только изредка, поэтому около альпийской горки и лавочек чуть не сбил Сашку. Он узнал его сначала по определённому запаху курева изо рта и по запаху пропитавшейся помойкой робы. А уж потом узнал по голосу и виду.

– На помойку? – спросил Сашка. – Давай отдыхай, донесу, – добавил.

Сан Саныч с радостью отдал свою ношу и быстрее побежал в дальний угол институтского парка, где у него припрятаны грабли, и стал грести, хотя грести было уж нечего.

Потом, когда он пришёл в дворницкую, то увидел, что телевизор висит на стенке и даже показывает, правда, без звука.

– Пантомима! – сказал Сашка значительно. Он сидел на лавке, положив ногу на ногу.

Сашка чуть подвинулся на лавке, уступая место. Хотя места и так было достаточно.

Несколько дней Сан Саныч боялся, что за телевизором придут, а его будут ругать. Но никто не пришёл. Правда, недели через две Витальевна телевизор всё-таки увидела и признала его.

– Та-а-ак, – протянула Витальевна ещё в дверях, запрокинув голову и смотря на светящийся экран. – Та-ак!

– Из двух половинок собрал. Звука только нету, – нашёлся Сашка.

– Звук я вам сделаю. Как в «Простоквашино»: «Я сама к вам дошла на лыжах». Почему сидите? Чтоб через три минуты были наверху! И старайтесь, чтоб я к вам не спускалась.

– Им, верхним, нас не понять, – шепнул Сашка, как только дверь закрылась.

Словно в ответ на это Витальевна крикнула с лесенки:

– Работайте, негры, солнце ещё высоко!

Телевизор выключился и тут же включился снова. Он часто так гасил свой экран. А при выключении и включении издавал звук, похожий на причмокивание. За такое подмигивание и причмокивание Сан Саныч не любил телевизор, он казался ему глазом великана, который через дыру подглядывает за ним.

После этого случая с телевизором Сан Саныч стал уважать Сашку и признал его главным. Больше уже не стал рассказывать начальнице, если кто-то что-то тащил с помойки. Да и сам вместе с Сашкой и другим дворником, имя которого он забыл, притащили в их каморку списанные тумбочки, полки, плечики и разную другую мелочь.

Из тумбочек, скрепляя их железками и саморезами, они составили шкаф до потолка.

– Ноу-хау! – хвастал Сашка. – В нашу конуру такой шкаф ну никак не запекарчишь, а мы как из конструктора! И в каждой ячейке своё!

Со временем удалось обзавестись холодильником и кондиционером.

Так же беспрекословно, как тумбочки, Сан Саныч таскал старые зеркала, снятые со стен туалетов. Он, правда, не понимал, зачем их прикручивать к дверкам шкафа, но и тут не сопротивлялся.

Зеркала ему не нравились, от их количества болела голова. И он не всегда понимал, где телевизор настоящий – на стене или в зеркалах. Нет, он, конечно, понимал, но иногда почему-то путал: «А вдруг?» Бывало, правда, Сан Саныч, пока никого не было, подходил близко-близко к какому-нибудь зеркалу и строил рожи.

В шкафу за дверками с прикрученными зеркалами появлялись и пропадали электрочайники, микроволновки, кофеварки, различные блокноты, папки, степлеры. Куда это всё пропадало, Сан Саныч не знал, да и не собирался узнавать, но иногда сам приносил с помойки какую-нибудь вещь и показывал для оценки Сашке. Особенно Сан Санычу нравились шариковые ручки, которыми были набиты три пол-литровые банки. Ручки были разных размеров, цветов, видов. С фотографиями городов, с подписями. Некоторые ещё писали, правда, в основном были без стержней. Однажды они даже нашли металлическую ручку в специальной коробочке.

Но вся эта мелочь: эти холодильники, шкафы, телевизоры – ничто. Главным украшением комнаты, конечно, считался стол. Тяжеловатый. Они с трудом спустили его по ступенькам. Сашка с другим дворником несли вдвоём, а Сан Саныч один. Когда перетаскивали порожек, он рванул так сильно, что помутнело в глазах, будто кто палкой по голове стукнул. Каким-то чудом Сан Саныч успел шлёпнуться на лавку. По-настоящему очухался, только когда позвали из медпункта врача Татьяну Ивановну. Сан Саныч помнит близко-близко её встревоженное лицо в белом берете и с маской:

– Саша! Саша!

Они когда-то давным-давно вместе поступили на работу и всегда были на «ты». Даже раньше, когда у Татьяны Ивановны не было машины, ездили на одном автобусе домой.

– Саша! Саша!

Он не сразу понял, что это обращаются к нему, и не отвечал ничего. А за спиной Татьяны Ивановны суетливо металась по комнате и причитала Андриана Витальевна, она с трудом обходила не поставленный на место, прижатый к дверному проёму стол.

…С Андрианой Витальевной связано самое сладостное и самое неприятное воспоминание. Как-то она попросила Сан Саныча унести большой пылесос в сауну:

– Сан Саныч, пойдём, пылесос в сауну принесёшь.

– А зачем носить? На тачку – и поедем, – неожиданно весело ответил Сан Саныч.

– Ну, поедем… – сказала Андриана, удивлённо взглянув на весёлость Сан Саныча.

Сауна была оборудована в пристрое котельной на месте бывших душевых и спортзала. С отдельным входом. Перед крыльцом небольшой садик из трёх вишен и двух яблонек, с низенькими декоративными заборчиками, кормушкой для птиц, игрушечной мельницей из фанеры. В центре сада беседка, обвитая диким виноградом. В сауне есть и бассейн, и комната отдыха. И даже две комнаты, где можно ночевать. Парилось в сауне время от времени высшее начальство и самые большие гости института. Сан Саныч за всё время работы один раз был в комнатах наверху и один раз в бассейне, когда что-то надо было внести. А так его не пускали дальше прихожки.

Он поставил пылесос и тут же взялся за ручку двери. Андриана посмотрела на него, поморщилась, взяла пылесос и потащила наверх сама. Сан Саныч вышел. Чтоб не ходить пустому, собрал в тачку палочки, яблоки, даже кое-где листья прямо руками сгрёб. Отвёз на задний двор. Подмёл вокруг бункера для мусора. И только после этого вернулся в дворницкую. Его встретили хохотом. Смеялись и Сашка, и Володя Миронов. Сашка весь трясся и вытирал слёзы под глазами. Володя Миронов смеялся резким отрывистым смехом, словно кашлял, словно душит кто. У него даже лицо покраснело.

– Ну-у, ка-ак?! – наконец выговорил Сашка.

– Чего как?

– Как сауна? – взорвался с новой силой Огурец.

– Да я не был.

– А чего тогда долго так?

– Нет, не долго, как раз сколько надо.

Мужики снова засмеялись, переглядываясь.

– Тут просто Людка, старшая уборщица, приходила: где, говорит, Андриана?

– Ну, мы и признались: «С Сан Санычем в сауну уехали». Что тут было! Наверно, на первом этаже столы подрагивали. Людка сказала, что еле живая от нас ушла, чуть не померла со смеху.

Сан Саныч молча прошёл, сел на маленькое своё кресло, взглянул на экран телевизора и только тут понял, над чем смеялись мужики. Приятная сладость растеклась по всему телу, и он покраснел. Никогда никто не говорил о нём так. Даже в мыслях не держал. Он представил Андриану. Вспомнил, как недавно дарил ей на тридцать два года цветок в горшке. Цветок вырастил сам. Его в кабинете уже не было: значит, он ей понравился, и она унесла его домой. Андриана выглядела старше своих тридцати двух, и ему это нравилось. Роста небольшого, полненькая, поэтому фигуры не заметно. Фигура как у рыбы. Она была похожа на сильную рыбу, которая приучилась жить без воды. Она постоянно куда-то рвалась, что-то делала. Энергии у неё было на нескольких. Сан Саныч после этой сауны уже ни о чём больше не мог думать. Ночью спал плохо и на работу пришёл на час раньше. За этот час сделал всё, что от него требовалось: прошёлся по урнам, собрал мусор вдоль дорожек и обочины, подмёл крылечки.

А потом встречал почти каждого сразу за проходными и громко здоровался:

– А-а-а! Павел Иванович!

– А-а-а! Семёну Петровичу привет!

Он знал в институте почти всех по фамилии и отчеству, знал, в каких кабинетах они сидят, чем занимаются. Поздоровавшись, Сан Саныч шуткой рассказывал поразившую его историю:

– …Людка-уборщица спрашивает: «Где Андриана?» А ребята ей: «С Сан Санычем в сауну уехали».

После этого Сан Саныч, хлопнув себя по колену, смеялся так громко, что оборачивались уже прошедшие работники. Вскоре ему это надоело, стало противно. Может, оттого, что он повторил историю много раз. Но даже сама мысль об этой истории казалась противной. Шутка эта казалась грязной, и Сан Саныч словно замарался об неё. Он долго мыл руки в туалете, потом оттирал холодной водой лицо. Наконец спустился в дворницкую. Но как только открыл дверь в дворницкую, на него посыпались ругательства. Ругался муж Андрианы Виталий Семёнович. Маленький лысый мужичок в новом рабочем комбинезоне, в очках. Он был старше жены на семнадцать лет и работал начальником отдела снабжения. Виталий Семёнович наступал на Сан Саныча, и тот стал уходить от него, огибая стол. Он не понимал ругательств. Слышал только шум, словно работает снегоуборщик на полную мощность.

Сан Саныч сел на своё маленькое кресло-горшок, вжал голову в плечи и закрыл глаза руками…

– …Саныч? Саныч? Пора, наверно, – потрогал его кто-то за плечо.

– Вырубился опять, – сказали другим голосом, и по этому голосу Сан Саныч узнал Володю Миронова.

– Саныч, пойдём, наверно? А то опоздаем, – спросил Сашка.

Сан Саныч открыл глаза и увидел, что часы показывают без пяти восемь.

– Да, да, пойдём! – Он легко встал и первый вышел из дворницкой. Он уснул в куртке и шапке, запарился и даже вспотел, поэтому хотел скорее на свежий воздух.

Когда поднялись на третий этаж в большой актовый зал, оказалось, что всё начальство уже там. И первый зам с лысиной на затылке, и всегда улыбающийся председатель профсоюза, и долговязый пожилой начальник хозяйственного отдела. Он стоял дальше всех у самой стенки, но всё равно выглядел выше остальных и в своей кепке походил на жирафа… Не было только директора.

Высокие окна с отдёрнутыми шторами хорошо освещали актовый зал. Бордовые кресла стояли рядами, через равное расстояние, а в конце зала жались друг к другу, даже залезали одно на другое, потому что не хватало места. Казалось, что кресла шли задом, но потом упёрлись в стенку и там получились затор и давка.

– Что, улитки несчастные! – не сдержалась Андриана Витальевна.

Это было так неожиданно при начальстве, что Сан Саныч даже отступил на шаг назад обратно в дверной проём.

Все рассмеялись, кроме зама. Он тут же подошёл к дворникам. В своём светло-сером костюме, совсем близко, словно не боясь испачкаться. Он словно не замечал грязной одежды мужиков. Особенно грязной она была у Огурца. Куртка и штаны потеряли свою камуфляжную расцветку и стали грязно-зелёными с засаленным блеском. Сигнальная жилетка из весёлой оранжевой превратилась в кроваво-коричневую и уже никому ничего не сигнализировала. А может, зам и в самом деле не замечал?

– Мы проводим конференцию большого масштаба. Будет более ста человек. Необходимо расставить кресла пошире, чтоб было удобно людям.

Он посмотрел на Андриану Витальевну, та сразу всё поняла:

– Так, ребята, берём кресла и начинаем расставлять вот отсюда, – она провела какую-то невидимую черту в двух метрах от сцены. Начальство подошло ближе, к самой линии установки. Сашка и Володя Миронов тут же схватились за первую секцию. Тяжёлая, на металлической основе, с четырьмя креслами-откидушками.

Андриана схватилась за вторую секцию.

– Сан Саныч, помогай, – сказала приглушённо.

Но начальник хозяйственного отдела, опять стоявший дальше всех, остановил:

– Пусть сначала на сцене уберут, а потом от сцены пляшут.

Председатель профсоюза тут же легко поднялся на сцену. Его назначили ответственным за конференцию, поэтому он суетился.

На сцене был беспорядок. На ней не убирались ещё с праздника, посвящённого первому сентября. Потом мероприятия проходили в маленьком зале, а сюда стаскивали всё ненужное.

– Начнём, наверно, с трибуны, поставим с правого края, – предложил председатель женским надтреснутым голосом.

В этот раз Сашка с Володей уже не стали торопиться. Они сначала сняли шапки и куртки, в которых уже становилось жарко, и уложили их аккуратно на одну из секций кресел. И только потом поднялись на сцену. Сан Саныч посмотрел на куртки мужиков, но свою снимать не стал. Работы оказалось много. Собирали и разбирали столы, передвигали их с места на место, расставляли стулья. Уносили декорации. Носили какие-то коробки, мешки. Вытаскивали всякую дрянь из-за штор, снова затаскивали туда что-то. Зачем-то двигали тяжеленное пианино и разворачивали его «к зрителям» то одним боком, то другим. Под пианино оказалась куча мусора, которую пришлось подметать. Этим занялась давно включившаяся в работу Андриана Витальевна. Особенно неприятно почему-то было выносить буквы из проволоки, которые когда-то были украшены воздушными шариками разных цветов. Теперь шарики почти сдулись и, пыльные, дряблые, были противны на ощупь.

Наконец спустились со сцены в зал, без перекуров с ходу выставили три ряда кресел.

– Стоп! Обратно! – выкрикнул вдруг зам. Но спохватился, что сказал слишком резко, успокаивающе помахал рукой. – Не спешите.

Дворники и их начальница замерли на несколько секунд в тех позах, что их застал окрик зама. Каждый держался за свой край секции, готовясь поднимать. Раскрасневшаяся Андриана Витальевна часто сглатывала, видимо, стараясь скрыть, что запыхалась. Сан Саныч почувствовал, как по мокрой его спине текут струйки пота, но снимать куртку так и не стал. Володя Миронов замер, чуть присев, чтоб легче было поднимать, а Сашка стоял, опершись на ручку кресла, словно спину прихватило.

Пауза затянулась. Начальство обсуждало что-то, часто слышалось слово «проектор».

Первым очнулся Сашка, он с трудом разогнулся, у него в самом деле болела спина, и он упёр в неё руки:

– Море волнуется раз – морская фигура замри.

Ожили и другие.

Андриана Витальевна подошла ближе к мужикам и шепнула:

– Мне уже только от вида этого всего плохо становится, – она кивнула в сторону рядов кресел. Теперь казалось, что они не просто идут задом, а пятятся от них, дворников. Там, в конце зала, у стены, – давка, каждый толкает соседа впереди, все лезут друг на друга в надежде спастись от беды.

– Придётся отодвинуть кресла назад. А впереди поставить стулья, – рассуждал зам. Он обращался к остальным начальникам, ища их поддержки. – Между ними поставим проектор. На стулья посадим выступающих, чтоб удобнее было вставать. И им хорошо, и нам лучше.

– На пятнадцать метров сдвигаем кресла, – пробасил Жираф, который присел на сцену. Даже присев, он был всех выше и внушительнее.

Пришлось сдвигать кресла где-то с трети зала одно к другому, одно к другому. Но и тут не удалось очистить пятнадцать метров. Несколько передних кресел перенесли на края и поставили в проходы. Теперь походило, что парад бордовых кресел, сгрудившихся около стены и в конце шествия, принимают такие же кресла, выстроившиеся по краям в шеренги. Казалось даже, что они вздёрнули свои ручки к голове, отдавая честь.

Чёрные мягкие стулья таскали из реквизитной, где они стояли один на другом и забивали почти всё помещение. Вместе с дворниками ходил председатель профсоюза. Сначала он тоже таскал стулья, но потом перестал и просто ходил впереди, как барабанщик перед группой пионеров. Видимо, боялся, что дворники что-нибудь украдут. Хотя что там было красть? Костюм Деда Мороза? Костюм Снегурочки? Может быть, мешок под подарки такого же бордового цвета, как и кресла? Он был натянут зачем-то на спинку одного из стульев. Ещё, правда, стояло несколько коробок минеральной воды, в шкафу пылились графины с хрустальными стаканами и большой чайный сервиз, да потом за стульями обнаружилась гора крыльев для костюмов бабочек и ангелов.

Дворники хватали стулья, вскидывали рывком и, перевернув, ставили сиденьем на голову. Так и несли на головах. А в проёме дверей приседали, чтоб не задеть ножками за верхний косяк. Казалось, что они делают реверанс перед начальством. Андриана Витальевна расставляла стулья. Это, видимо, дворникам не доверяли. Андриана едва успевала за своими подчинёнными. Раскраснелась. Но всё улыбалась. В итоге пришлось передвигать. Оказалось, что стулья двух видов: одни чуть повыше. И когда разные стулья стоят рядом – это некрасиво. Стали передвигать стулья, менять местами, выстраивать одинаковые в ряды. Это чем-то походило на пятнашки. К работе подключились Сашка и Володя Миронов. Запарившийся, в куртке, промокшей насквозь, Сан Саныч отошёл к окну. Он не понимал, что происходит. Особенно его удивлял председатель профсоюза, который быстро бегал кругами и выискивал нужные стулья. Он то и дело оборачивался к заму и Жирафу и быстро спрашивал:

– Так нормально? Так нормально? – Видимо, тоже не понимал, что происходит.

Наконец, когда после стульев выставили два ряда бордовых кресел, начальство ушло.

Первой бухнулась на стул Андриана Витальевна.

– Осторожно, не сдвинь его! – пошутил Сашка и тоже шлёпнулся на стул.

Володя Миронов сел осторожно, словно и в самом деле боялся сдвинуть стул. У него болела спина, а ещё в последнее время появилась какая-то болезнь типа астмы – он начинал задыхаться, если долго находился в помещении с плохой вентиляцией.

Не садился только Сан Саныч, он всё так и стоял у окна, как статуя.

– Да сними ты куртку, Саша! – не выдержала Андриана Витальевна и крикнула на него.

Сан Саныч очнулся, покорно снял куртку, казалось, отяжелевшую от пота. Пиджак спецовки тоже был мокрый, даже на рукавах. Сан Саныч не сразу решился сесть, боясь, что его пот впитается в обшивку стула, но потом сел.

– Ну, как банька?! – весело спросила у Сан Саныча Андриана Витальевна. – С парилкой?! – и пригладила свои мокрые волосы на лбу.

Сан Саныч кивнул. У него вдруг что-то отлегло внутри, и стало хорошо. На радостях он облокотился на спинку стула, забыв, что пиджак спецовки такой мокрый, хоть выжимай.

Они сидели, отдыхали и не знали, что в углу над сценой включена маленькая видеокамера. Охранники уже давно забросили свои дела и с хохотом следили за перемещением стульев-пятнашек. Теперь, правда, весёлое кончилось, но охранники всё ждали.

Сверху в этом пустом зале дворники со своей начальницей выглядели какими-то совсем маленькими. Они сидели на стульях ближе к окну в рядок и смотрели на пустую сцену, словно там фильм показывали. Теперь направление шествия кресел поменялось: они шли вперёд, к сцене, а не назад. Сначала чёрные стулья, авангард. На них даже ехало несколько седоков. За стульями, где-то толпясь, где-то рядами, вышагивали бордовые кресла. У стены они ползли друг на друга, видимо, выбираясь из какой-то ямы и нацеливаясь на сцену, где располагался президиум – несколько чёрных стульев, усевшихся за столы.

– Ну всё, кина не будет, – сказал один из охранников и переключил экран на другую камеру.

Дворники ещё долго сидели и смотрели перед собой – отдыхали. Андриана Витальевна наконец оглянулась назад, оценивая предстоящую работу, и сказала:

– Вы извините, мужики, что так получилось. Но всяко бывает.

– Ничего, бывает, – тут же нашёлся Сашка.

– Практиканты должны прийти. Где-то потерялись. – Она посмотрела на свои ручные часы. – К девяти приходят, а сейчас без двадцати десять. Пойду искать.

Напоследок зачем-то крикнула грубо:

– Перекур пять минут!

«Пять минут» у Андрианы – и десять, и двадцать, и час – пока не позовут.

Как только она вышла, Сашка побежал к сцене:

– Давно хотел в президиуме посидеть!

Но на сцену подниматься не стал. Захлопнул входную дверь и сразу к окну:

– Перекур есть перекур.

Он открыл большие створки деревянных рам. Сам сел к шторе, так, чтоб его не было видно с улицы, и закурил. Володя Миронов в который раз удивился Сашкиной живости и энергии. Володя бросал курить, правда, сейчас очень хотелось, но он боялся в форточку. Ещё боялся, что его продует, поэтому пересел подальше. Сан Саныч, наоборот, радовался свежему воздуху, сидел и пялился на сцену. Три раза с этой сцены ему вручали грамоту, а один раз юбилейную медаль. Как пришёл Сан Саныч в институт восемнадцатилетним парнем, так и проработал здесь двадцать семь лет. Он стал подрёмывать, но заснуть не дали. Сашка закричал:

– Во! Ведут нашу рабпомощь!

Сан Саныч не сразу понял, что происходит, но, когда увидел, что Володя Миронов, потирая спину и прихрамывая, идёт к окну, тоже встал.

В окно видно часть институтской площади и небольшой скверик, в двух местах перерезанный дорожками. Вдоль дорожек несколько лавочек и урн. Листьев на деревьях нет и на земле тоже, их сгребли они, дворники. Сверху серый Ленин какой-то не такой. Вытянутая рука его кажется какой-то несоразмерно длинной. От этого слишком тяжёлой. И Ленину трудно держать её. Вот сейчас она отломится, упадёт и разобьёт плитку под памятником. Может быть, об этом же думали трое ребят-практикантов. Один маленький и два высоких. Они стояли напротив Ленина, каждый вытянув правую руку вперёд. Вдруг маленький быстро прыгнул на спину высокого. Тот сначала заартачился, задёргал спиной, стараясь скинуть наездника, а потом быстро побежал за вторым высоким. Они обогнули клумбу, две лавочки, и тут их остановила Андриана Витальевна. Было слышно, как она визжит, но слов не разобрать. Маленький спрыгнул со своего скакуна и стал спокойно что-то объяснять. Он всё время показывал рукой на Ленина. Два высоких украдкой смеялись.

– А маленький-то у них заводила, – сказал, улыбаясь, Сашка.

И тут заржал Сан Саныч. По-другому этого и назвать нельзя. Андриана Витальевна моментально запрокинула голову и, с ходу определив окно, сунула в их сторону кулаком. Сан Саныч отпрянул назад. Теперь засмеялись Сашка и Володя Миронов и долго ещё улыбались, хоть слышно было, как снизу идёт гроза. Поднимаясь по лесенке, покрикивала Андриана Витальевна, и казалось, что впереди себя на вытянутой руке она несёт несоразмерно огромный кулак.

Вслед за начальницей гуськом вошли практиканты. Вообще-то на практику они попали в котельную как слесаря-сантехники. Но до слесарных работ и слесарных инструментов дело не доходило. Их кидали на все недоделки.

Два высоких (они были чем-то похожи, может, длинными волосами до плеч) остановились сразу, а коротышка пошёл за Витальевной как привязанный.

– А здесь курить можно? – сказал он, принюхиваясь.

– Что?! Курить?! Курить?! – закричала Витальевна. – Курить! – Она задыхалась. – Нельзя курить. – И зло посмотрела на Сашку.

Потом прошлась вдоль по залу несколько раз и вдруг сказала совершенно спокойно:

– Короче, задание такое. Кроме чёрных стульев, надо расставить кресла на сто двадцать мест. Расставляем ровными рядами, так, чтоб людям любой комплекции было удобно пройти. Оставшиеся кресла спускаем на второй склад.

– Чего? – Лицо Огурца из весёлого превратилось в такое неприятное, что хотелось отвести глаза. Худой, в своей грязной робе, он словно выражал общее недовольство.

Володя Миронов, выдохнув, просто сел.

– Приказ начальства.

Андриана Витальевна ещё несколько раз повторила, что надо сделать, упирая на «сто двадцать, кроме чёрных» и «все остальные кресла унести во второй подвал».

После её ухода начавшие что-то делать мужики уселись и сидели минут пять. Только вертлявый коротышка всё ходил по залу, всё что-то рассматривал, приподнял несколько раз за край секцию кресел. С улицы доносились шум проезжающих машин и крики ворон. Свежий воздух, проникавший через окно, растекался по залу струями. Хотелось ловить эти струи носом, хватать ртом и дышать. Из столовой этажом ниже пахло чем-то жареным.

Распределились по двое: Сашка и Володя Миронов, Сан Саныч взял себе в напарники коротышку. Сашка отсчитал нужное количество кресел. После этого пришлось освободить задний конец зала, где кресла грудились одно на другое. Теперь кресла стояли в холле, в коридоре, на лестничной площадке, по-разному повёрнутые друг к другу.

Ряды расставили быстро и так широко, что между ними вдвоём можно было под ручку пройти. Но два ряда не влезло. Пришлось сдвигать обратно, делать проходы эже. И теперь Огурец, во время обеда успевший выпить, плюхался на каждую вновь установленную секцию кресел, задирал ногу на ногу:

– Удобно! Удобно!

Невесело ему стало, когда отнесли несколько кресел вниз. Его мотало из стороны в сторону. Правда, непонятно, что так действовало: алкоголь или усталость.

Сначала перекуривали после трёх ходок, потом после двух, а потом после каждой.

– Давай! Давай!

– Осторожно! Не пихай.

– Разворачивай. Разворачивай.

– Выше поднимай.

Выкрики мешались с топотом и шарканьем ног, с сопением. Особенно тяжело было поворачивать на лестничной площадке, чтоб не поцарапать стен.

Сашка часто бегал «покурить» и возвращался весёлым. Улыбка на его красном лице тянулась к ушам. Он уже в который раз расспрашивал практикантов:

– Так вы где учитесь?

– В политехе на слесарей.

– Так это в нашем? А до этого где?

– В двадцать седьмой школе.

– Так это же дурка. Тьфу! Спецшкола.

– Ну да.

– Вы же нормальные?

– Ну да.

Оказывалось, что такой «нормальный» класс последний. Теперь набирают только действительно умственно отсталых. Коротышку Степана за плохое поведение отдали в школу родители. Самый высокий – Коля – не хотел учиться, а длинноволосый, длиннорукий Конь (Конев) напросился сам.

– Мать говорит: «А чего? Мне даже удобнее. Только через дорогу перейди. А то езди на трамвае за две остановки».

Судьба ребят была уже решена. Им можно учиться только в двух ПТУ на определённые специальности. И никакого высшего образования. Устроиться на работу практически невозможно.

При рассказе ребят Сашку особенно забавляло, что Сан Саныч вдруг начинал плакать.

Володя несколько раз пытался остановить разболтавшегося Огурца, по своей привычке кладя ему руку на плечо. Но тот только недовольно скидывал руку.

– Значит, не берут на работу?

– Нет. Старшие рассказывали: очень трудно устроиться. Мы хотели к вам в институт. Говорят, что после нашей школы нельзя.

Сан Саныч когда-то учился в этой школе. Он начинал плакать сильней.

– Как нам было весело там, как мы резвились! – проговаривал иногда или шептал: «Это мама подписала давать таблетки», «Теперь каждый день прощения просит».

И когда он тихо, почти беззвучно, плакал, было непонятно, вспоминает ли он школу, жалеет ребят или горюет о своей судьбе. В институте знали, что Сан Саныч давно не хочет делать осенних и весенних профилактических уколов. Самым близким своим знакомым он иногда говорил на ухо: «Меня залечили».

Все кресла за день перенести не успели. Хотя пришлось задержаться минут на сорок, чтобы освободить лестничные площадки и коридор. Задерживало ещё и то, что кладовщик каждый раз медленно приходил из основного склада и медленно открывал замок и дверь. Места внутри оказалось мало, и приходилось ставить секции стоя боком одна к другой. Худой длинноволосый, длиннорукий Конь так устал, что садился на кресла каждый раз, как только их ставили, чтоб перехватиться. Длинные его руки, казалось, ещё вытянулись.

– Коня заездили! – кричал Сашка.

На следующий день все пришли с больными спинами. Хотя у Сан Саныча спина не болела, он не знал, что это такое. Но всегда, повторяя за другими, делал вид, что болит, кряхтел. Сашка был особенно грустным и почти не разговаривал. У него ничего не было выпить. А охранник, который выручал его в этих случаях, на больничном. Если Сашка не пил, глаза его темнели. И читалась в этих тёмных глазах пугающая пустота, которую ничем не заполнить, не залить. А внизу этой пустоты огонь, раскалённое нутро. Именно на эти угли падала вся выпивка. Пары и дым сразу вздымались вверх. Нутро – словно камера сгорания, а топливо – водка – двигала поршень, глаза от этого загорались. Становился Сашка живой и весёлый. Но было заметно, что всё это механическое, от движения поршня.

Сегодня выпить ему было нечего, и он мучился. Выгребли мусор, собрали мусор по территории. С девяти, когда пришли кладовщик и практиканты, принялись за кресла. У ребят тоже болели спины. Конь похвастал, что сосед дал ему специальный утягивающий и согревающий пояс. Он даже задрал всю свою одежду кверху, чтоб показать. Пояс сдавливал такую тонкую талию балерины, что стало даже неприятно. И вообще, Конев оказался тощим, словно из лагеря. Обычно постоянно шутивший Сашка и на это промолчал. Коротышка Стёпа, которому нравились вчерашние Сашкины шутки, пытался его расшевелить, растравить. Сашка молчал, оставался грустным, с тёмными глазами.

Андриана Витальевна с утра пыталась подгонять мужиков. Потом поняла, что это бесполезно, и ушла. Несмотря ни на что, работа сегодня спорилась лучше, чем вчера. Может, потому, что не было долгих перекуров с разговорами и шутками. Часам к одиннадцати повалил снег крупными снежинками. И сначала на улице вроде потемнело, но потом стало светло от белого покрова. И мужики со своими бордовыми креслами особенно сильно выделялись на белом ковре. Так что, наверно, было видно сверху, из космоса, в особо мощный телескоп. Но пока несли секцию через институтский двор, пока перекуривали посредине его, кресла так облепляло снегом, что они уже почти не выделялись на белом. И, наверно, инопланетные разумные цивилизации теряли их из виду даже в свои сверхмощные телескопы.

К обеду всё было сделано. И Андриана Витальевна не докучала больше мужикам, не ставила им новых задач. Даже не заставила их разметать крыльца от снега. Хотя и так было понятно, что до завтра снег наверняка растает сам.

Володя Миронов приходил позже всех из дворников. Потому что расписание автобусов такое неудобное. Иногда он появлялся за пять минут до работы, иногда за две, а бывало, и ровно в шесть. Поэтому в проходные института Володя всегда влетал бегом и прикладывал пропуск к считывающему устройству вертушки проходных, чтоб не было опоздания. Только пройдя турникет, Володя взглядывал на большие настенные часы и, заметив, что минутная стрелка ещё не пошла на новый круг, успокаивался. Железный ящик с ключами он никогда не открывал: знал, что кто-нибудь уже пришёл и ключ от дворницкой забран. Вот и сегодня он проскочил турникет, словно за ним гонятся. И только после этого схватился за больную спину. На улице ещё темно и будет темно почти два часа. Выйдя на внутреннее крыльцо проходной, Володя ещё раз порадовался, что весь снег с крыльца стаял. А то бывает так, что растает наполовину, а потом замёрзнет. И тогда надо посыпать солью и долбить. Вообще снег ещё белел кое-где около кустов и в скверике, но было ясно, что он скоро растает.

Володя пересёк институтский двор, спустился в подвал, открыл дверь дворницкой и замер прямо в проёме. В кресле Сан Саныча утопала Андриана Витальевна. Сан Саныч сидел на его кресле. Посерёдке стоял порезанный уже тортик, а Сашка, как заправская хозяйка, наливал чай.

– Проходи, проходи, – попросила Андриана.

Сан Саныч тут же вскочил с кресла. Заметив это, встала и Андриана Витальевна:

– Ну всё, я ушёл. Вы, ребята, меня поняли: пейте чай; когда освободитесь, то… – она не договорила, а, сжав губы, просто покачала головой.

Когда Витальевна ушла, Сашка послал ей вслед несколько резких слов, передразнил её манеру разговаривать, её походку. И только после этого объяснил, что начальство забыло, что у директора юбилей. До этого помнило, помнило, а теперь забыло. Директор в отпуске, но вчера сам позвонил, поинтересовался, как дела, и попросил, чтоб зал был заставлен креслами по максимуму. Чтоб было мест как можно больше, чтоб все влезли. И теперь им, дворникам, «ребятам», придётся таскать кресла назад и расставлять заново. Чёрные стулья не пойдут, нужны только кресла.

Володя не мог сразу поверить услышанному и взглянул на Сан Саныча, но тот уже положил себе на тарелку большой кусок торта и уплетал его прямо без чая.

Сашка выругался:

– Тортиками покупает!

– Будешь?! – спросил он у Володи.

Тот, может быть, и полакомился бы, но сейчас всё было как-то непонятно и неожиданно, и он отрицательно покачал головой.

– Саныч, ешь! Пошли тогда покурим.

Володя кинул сумку и, не переодеваясь, поднялся наверх за Сашкой. Они молча ожесточённо покурили и молча вернулись в дворницкую.

Сан Саныч уже доедал торт, шумно прихлёбывая чай.

– Как свинья! – не сдержался Сашка.

Но, увлечённый едой, Сан Саныч не обратил на это никакого внимания.

С утра, как обычно, прошлись по урнам, собрали мусор по территории. Попили чаю теперь уж с таком и к полдесятому, дождавшись практикантов, пошли двигать кресла, или «науку», как сказал Сашка. Практиканты тоже не ожидали такого поворота событий и шли на работу, как на расстрел. Длинный Коля всё время ныл:

– И зачем я сегодня пошёл? Ведь можно было не ходить. Мама говорила идти к врачу…

Он почти плакал. Наконец Сашка накричал на него, и тот успокоился.

Сначала под руководством Андрианы Витальевны убрали в реквизитную стулья, а уж потом сами стали расставлять кресла. Сашка из всех оказался самым бодрым и энергичным. Недаром прозвище у него было Огурец. В самом деле, что бы ни произошло накануне, как бы он ни надрался, на утро следующего дня он являлся на работу вовремя, свеженький, как огурец (если, конечно, успевал опохмелиться стопкой-другой). Может быть, за это и держали его на работе, и смотрели сквозь пальцы на его пьянки. Сан Саныч вроде не выглядел уставшим, но объелся тортиком, неприятно икал и рыгал, и словно спал на ходу.

Ряды кресел расставляли совсем близко один к другому. Так, чтоб только сидушка открывалась и можно было просунуть ноги. Сашка и в этот раз пробовал, удобно ли будет сидеть, но теперь изредка.

Оставшихся кресел хватило только на ползала.

Когда спустились вниз и вошли в склад, количество кресел, хотя они и были к этому готовы, удивило. Секции жались одна к другой стоя на боку и выставив в сторону ноги. Мужики не сговариваясь поставили две секции, как им следует стоять, и уселись на них отдохнуть. Кладовщик не стал поторапливать и тоже уселся рядом. За спинами мужиков высились неровной стеной бордовые секции стоймя, словно это солдаты-великаны. А ножки кресел – железные руки. Что если эти солдаты попытаются пойти, не смогут. Повалятся один за другим и задавят мужиков. Но никто не оборачивался и не замечал этого.

Когда сделали несколько ходок, Коля снова заныл и теперь уже плакал взаправду. Когда в очередной раз зашли в актовый зал, коротышка Степан вдруг подпрыгнул высоко, как мячик, и врезал Коле кулаком в лицо. У того хлынула носом кровь. Он закапал ею несколько кресел, прежде чем бухнулся на пол, сел по-турецки и, чтоб кровь шла обратно, так сильно запрокинул голову и прогнулся назад, что длинные волосы почти касались пола. Он затыкал нос своей грязной перчаткой, которая быстро побагровела. Но и кровь остановилась.

Это Стёпкин фирменный приём: «удар в прыжке», – похвастался Конь. Для него всё произошедшее было в порядке вещей. Впрочем, как и для Коли. Когда кровь перестала идти, он около зеркала вытер лицо второй перчаткой, поплёвывая на неё. Потом той же перчаткой затёр капли крови на полу, а про кресла сказал:

– Хорошо, что бордовые – почти ничего не видно.

Володя Миронов подошёл к креслам и посмотрел. Крови в самом деле почти не было видно.

Перчатки пришлось выкинуть. Сашка дал Коле свои запасные. А тот больше уж не ныл и работал нормально.

После обеда Сашка договорился с водителем институтской открытой «газели», и оставшиеся секции перевезли от склада к главному крыльцу всего за два рейса.

Вдохновлённые этой помощью мужики стали работать веселее и треть кресел подняли наверх на ура. Тем более что уже приходили ругаться люди, которым не нравилось заставленное крыльцо и предкрылечье. Но вскоре эйфория прошла, и стало казаться, что каждая секция сопротивляется, не хочет лезть наверх и цепляется за перила невидимыми руками. Коля опять плакал, только теперь незаметно. Андриана Витальевна, помогавшая расставлять кресла в зале, уже получившая тумаков за перегороженное крыльцо, пообещала каждому поочерёдно по отгулу, потом по два. И даже практикантам. Может быть, это подействовало. А может, хотелось поскорее уйти, поскорее закончить. Мужики словно отупели, плохо слышали друг друга, натыкались на стены и перила. Но вместе с этой тупостью притупилось и ощущение усталости и боль. При этом каждый понимал, что их никуда не отпустят, пока с крыльца не исчезнет последняя секция. Отступать было некуда.

К вечеру, опять задержавшись с работы, все кресла расставили. Ряды теснились так близко друг к другу, что теперь не казалось, что кресла идут. Они стояли по стойке смирно, ожидая приказа главнокомандующего.

На другой день Коля и Конь взяли обещанные отгулы. Пришёл только Стёпка. Не появился и Володя Миронов. Ночью у него так схватило спину, что он не смог встать с кровати и, вспомнив про отгулы, благоразумно решил ими воспользоваться и подлечиться. А может, и зря.

Огурец и Сан Саныч пришли, как обычно, к без пятнадцати шесть. Но Андриана Витальевна сказала, чтоб они отдыхали, а то тоже сломаются:

– И чтоб сидели и носа из своей конуры не высовывали!

Весь день они отлёживались в креслах в дворницкой. Сашка даже не ходил курить на улицу и дымил прямо в каморке. Сан Санычу было всё равно. Примерно так же провели они и следующий день. Снега не было, поэтому не докучали им всю неделю. Правда, одно событие вскоре перетряхнуло дворницкую, дворников, да и весь институт.

Как раз выпал снег. Подморозило. Крылечки уже были выметены. Институтская площадь светлела чистотой. Пока ещё было не скользко, и не надо было подсыпать песком. В сквере сквозь снег просвечивала трава. Тёмные деревья, подбелённые с одной стороны, выделяются особенно чётко. На деревьях сидят вороны и переставляют по веткам лапы, словно специально ссыпая вниз крупинки снега, которые, падая, успевают сверкнуть на солнце.

Володя Миронов, Огурец и Сан Саныч как раз возвращались с заднего двора, где в бункере утаптывали мусор, чтоб больше влезло. Эта грязная работа показалась им весёлой и радостной. Может, потому, что день такой светлый. Они уже подходили к двери, ведущей в дворницкую, как вдруг дверь эта резко распахнулась. Кто-то выскочил и прижал дверь спиной к стене, чтоб не закрывалась. А из тёмного проёма повалил народ. Первый зам и зам по научной части, суетливый председатель профсоюза, ещё какие-то начальники. Все без курток, прямо в пиджаках с галстуками. Выделялся среди процессии Жираф. Тоже в костюме и при галстуке. Он нёс перед собой тяжёлое кресло Сан Саныча. Было удивительно, какой же Жираф обладал силой, если нёс кресло перед собой на вытянутых руках. Некоторые из маленьких начальников то и дело пытались помочь ему, но он огрызался и рычал:

– Са-ам! Са-ам!

– Только не заденьте ничего, только не сломайте, – семенил перед ним толстенький зам по научной работе.

Чуть в стороне шёл муж Андрианы и часто повторял шёпотом, словно для того, чтоб не забыть:

– Надо протереть, надо протереть…

Сан Санычу от криков Жирафа, от шума, от непонятности происходящего вдруг стало нехорошо. Он хотел сделать шаг к своему креслу, но не смог, упал на колени. На него никто не обратил внимания.

Сашка и Володя Миронов подняли его и под руки увели в дворницкую.

В конуре их был настоящий переворот. Дверь нараспашку, свет не выключен. Тяжёлый стол сдвинут в сторону. Оба оставшихся кресла зачем-то перевёрнуты кверху колёсиками. Многие дверки шкафа открыты, а одно зеркало с краю разбито и пустило трещины в разные стороны.

Сан Саныч не участвовал в нецензурном обсуждении инцидента и наведении порядка и сразу сел на пол по-турецки.

Сашка, когда переворачивал своё кресло, вдруг замер на секунду:

– Саныч, садись на моё, я что-нибудь придумаю!

Тут же спохватился и предложил своё кресло Володя.

– Так буду сидеть, – пробубнил Сан Саныч.

Через какое-то время он стал постепенно выгибаться назад и запрокидывать голову. Наконец и шерстяная шапка упала на пол, медленно и неслышно. Саня, сначала смотревший на это с улыбкой, вдруг испугался и вскочил с места. У Володи Миронова вышибло пот на лбу:

– Чего он?

– Аа, – махнул Сашка рукой, – я понял. Он как этот, практикант, делает, чтоб кровь в носу осталась, – и сел на место.

Но через минуту снова вскочил:

– Нет, так не годится.

Они с Володей подняли Сан Саныча и усадили на Сашкино кресло. Сашка сбегал куда-то и притащил для себя запылённую совсем новую, ещё даже с упаковочной лентой кое-где, табуретку.

Всё происшествие случилось из-за того, что директор приехал не в день своего рождения, как рассчитывали, а накануне его. Прилетел из Сочи на самолёте и сразу явился в институт. Не нашёл на месте своего кресла и расскандалился. Ему предложили новое дорогое кресло, специальное, релаксирующее. Объяснили, что дарят его к дню рождения…

– Что!!! – кричал директор, и дальше можно было не слушать. Нормальных человеческих слов больше не было, но и без того можно было догадаться, чего хочет начальник.

Свита его кинулась искать злополучное кресло. Но нигде его не было. Уже закрадывалась мысль, что кто-то его выкинул, поэтому потеряно безвозвратно. Но тут Андриана Витальевна вспомнила, что недавно по случаю была в дворницкой и там утопала в похожем кресле. Тут же все начальники, которые тряслись от страха и безысходности, кинулись в дворницкую. Они словно даже забыли, что начальники, и помнили только одно: надо вернуть кресло.

И вот трон шефа был торжественно водружён на прежнее место. Долго ли ещё это кресло служило директору или он пересел на подаренное?.. По крайней мере, Санычу взамен старого кресла нового не принесли, да и старое больше не выкидывали. Вскоре из каких-то секретных мест Огурец добыл узенькое кресло с одним сломанным колёсиком. Сан Саныч едва втискивался в него. Креслице из-за своей неисправности, когда двигаешь его, когда садишься или встаёшь, крепко засыпаешь – вдруг кособочилось на сторону. Сашка каждый раз смеялся над этим, а Саныч ругался. Отсмеявшись, Сашка помогал ремонтировать колёсико с помощью деревянных клинышков и каждый раз обещал, что теперь-то уж надёжно. Но через час-другой кресло снова не выдерживало.

Юбилей шефа прошёл отлично. Набился полный актовый зал, так что вдоль стенок стояли. Сходил и Сан Саныч, он как-то благоговел перед директором и своеобразно любил его. Даже успел вручить подарок. Это видел Володя Миронов. Утром, надев обычную городскую куртку, Сан Саныч покараулил директора у крыльца, пока тот шёл от машины.

– Здравствуйте, Александр Алексеевич! С днём рождения! Чтоб под старость до ста лет жить досталось! Вот подарочек приготовил, – засмеялся он.

Директор, плотный мужик в одном тоненьком плащике поверх костюма, сначала отшатнулся, но потом признал Сан Саныча.

– Спасибо! – и пожал руку.

Сан Саныч от радости даже заподпрыгивал на месте, задёргал плечами.

– Как работается? – кинул директор, поднимаясь на крыльцо. Видимо, он не знал, что делать, но ему было неловко уйти просто так.

– Тружусь!.. – Сан Саныч снова нервно засмеялся, похлопал себя руками по бёдрам и подпрыгнул на месте, словно пингвин, который решил научиться летать и замахал своими крылышками.

Подготовка к конференции шла размеренно и неспешно. Начальники не торопили и словно боялись: «А вдруг ещё про какое мероприятие забыли?» С «газелью», чтоб перевезти кресла, договориться не удалось. Водитель объяснил, «что у него ещё с прошлого раза шея болит».

Коля и Конь бюллетенели, поэтому из практикантов приходил только Стёпка. Он тянулся к Огурцу, слушал его приоткрыв рот и, может, даже выпивал с ним.

Мужики перетаскивали из зала в склад за день секций пятнадцать. Медленно, с перекурами. И теперь эти бордовые кресла на снегу, да в ясную погоду, наверно, видны были из космоса не одной разумной цивилизации и даже, может, невооружённым глазом. Теперь инопланетные учёные уже не теряли кресел из вида и знали, что их переносят из одного здания в другое. За последнее время несколько раз выпадал небольшой снег, и его приходилось убирать кое-где, но совсем немного, в охотку. Светлый и радостный, он словно обновлял всё вокруг. Закрывал, что натоптано, насыпано, словно всё заново. Удивительно, но этот снег ложился как бинты на душевные раны мужиков. И уж им не казался вид актового зала и кресел невыносимым.

В последний день перед конференцией, к шапочному разбору, пришли Конь с Колей. В этот день практикантам выдавали зарплату на руки, и они не могли не прийти.

Ряды стульев и кресел на нужном широком расстоянии уже были расставлены. Занимались холлом. Распаковали и собрали пять новых вешалок. Так получилось, что собирали Сашка со Стёпой, а все остальные распаковывали. Как обычно, сборочные ключики-шестигранники оказались из сыромятины, и их быстро сорвало. Пришлось Володе Миронову бежать в дворницкую за своими. Позже принесли и свои болтики.

– Конструкцию усовершенствовали, – посмеялся Сашка.

К каждой вешалке приставили лавочку, чтоб участникам было удобно переобуваться, если надо. Около лавочек постелили коврики. Их притащили из подвала, и они пахли плесенью. Но когда выколотили на заднем дворе на снегу, а потом опрыскали духами, то стало ничего. На одну лавочку коврика и вовсе не хватило, его проела мышь. Пришлось Андриане Витальевне хватать снабженца с машиной и мотаться по магазинам в поисках похожего. Поэтому она не мешала мужикам.

На вешалку полагалось по двадцать плечиков. Они были хорошие и крепкие. Вертелись на крючке вокруг своей оси. Когда вынимали из целлофана, Стёпка спросил:

– Может, стянуть несколько?

– А на кой они тебе? Костюма-то нет? – засмеялся Сашка. – А надо будет – найдём.

Когда всё закончили, до обеда оставался ещё час. Решили не спускаться вниз и не отчитываться. Потом. Пока есть возможность, стоит посидеть, отдохнуть. Надо пользоваться такими моментами. Посидели минут пять в первых рядах на стульях, и Сашка вдруг вскочил:

– Не могу, давно хотел попробовать!

Он быстро поднялся на сцену и подошёл к трибуне:

– Таскать – таскал, а выступать не случалось.

В зале смеялись, выкрикивали разное практиканты. Сан Саныч вытаращил глаза: он никогда бы не позволил себе такого.

Сашка достал ключик-шестигранник и постучал по стакану:

– Прошу тишины.

Все сразу успокоились.

– Мы проводили сегодня очень важную конференцию, от которой, может быть, зависит судьба цивилизации: жизнь или гибель.

– Конференция дворников! – выкрикнул Коля.

– Да, конференция дворников. Зал полон, я бы даже сказал, переполнен. Поэтому попрошу не шуметь, не болтать. Выкрики с места тоже не приветствуются. – Тут он заметил Сан Саныча, который вжался в кресло и схватился за голову руками.

Огурец развеселился, рассмеялся. Стёпка поймал момент и сфотографировал его на свой смартфон.

Практиканты захлопали. Огурец стал позировать. А Стёпка, как заправский фотограф, выбежал к сцене, упал на одно колено и делал снимок за снимком.

До этого Огурец уже хотел уйти, но поддержка практикантов и особенно фотосессия вдохновили его, поэтому продолжил говорить и уж больше не останавливался. Ему даже казалось, что перед ним в самом деле гудит полный зал.

– Я думаю, что этой аудитории не стоит объяснять, кто такой дворник. Все тут либо попробовали на себе эту замечательную профессию, либо готовятся к её освоению. Не стоит, наверно, говорить сухими цифрами отчёта: столько-то километров дорожек прометено, столько-то тонн снега убрано, столько-то тысяч урн пройдено, столько-то самосвалов песка подсыпано. Кому это интересно? Но стоит отметить: если бы не дворники, весь наш научный институт погряз бы в мусоре, а наука, движение прогресса остановились. Нельзя было бы, как сейчас, запросто выглянуть в окно и полюбоваться природой. Откроешь створки – повалит такое зловоние, что скорее захлопнешь обратно. По воздуху вместо птиц летят пакеты, чертежи, обрывки обёрточной бумаги. Внизу не видно дедушку Ленина с протянутой рукой – он утонул в мусоре. А люди превратились из людей в зверей, свиней…

И всего этого не происходит только потому, что есть такая профессия, как дворник – чистильщик грязи человеческой. Мало того, дворнику вперяют всё новые и новые обязанности: вынести коробки от оборудования, вынести и разобрать старую мебель, расстелить ковровое покрытие, втащить материал для ремонта, принести в тот или иной кабинет минералку или канистры с водой, да мало ли чего ещё! Нет дела, которого бы не поручили дворнику, и нет дела, которого он не смог выполнить!

Но сейчас я бы хотел поговорить о конкретном человеке. Об Александре Александровиче Козлове.

Сан Саныч закрыл лицо руками, но Сашка, словно увлечённый своей речью, не замечал этого, а может, ему даже нравилось смятение товарища.

– Двадцать семь лет назад, ещё не окрепшим юношей, можно сказать подростком, пришёл он в институт устраиваться слесарем-сантехником, профессию которого он освоил в соседнем ПТУ. Но всё-таки поступил в институт на другую должность, дворника, более необходимую тогда, чтобы принести намного больше пользы.

Двадцать семь лет отработать на одном месте! Это ли не подвиг! – Иногда Сашка так вскрикивал, что голос его разлетался по всему залу.

Володя Миронов, глянув на окно, подумал: не прикрыть ли его? Но вставать не хотелось. Он обернулся назад. Практиканты слушали, открыв рот.

– …И Александр Александрович, тогда просто Саша, оправдал возложенные на него надежды. День за днём не покладая рук он осваивал искусство снегоуборки, мётлоподметания, урновытряхивания. Узнавал и изучал территорию института, узнавал каждый уголок. Кто теперь знает каждый кабинет, каждого сотрудника в лицо и по имени-отчеству?

Кто знает, где лежит списанная метла, где доживает свой век неисправный принтер или ждёт своего часа электрический рупор-матюгалка? Сан Саныч знает всё. Двадцать семь лет – это не шутка. На его глазах строилось новое здание института, возводились гаражи, росли деревья. Умирали и рождались люди. Этот человек живёт уже вне времени, в какой-то вечности. Однажды мы высаживали маленькие кусты. И потом, отдыхая, стояли, опершись о лопаты.

«Не заметишь, как они поднимутся и ягоды дадут», – сказал Сан Саныч задумчиво.

«Да?» – удивился я. И подумал, что, может быть, в самом деле. Кто знает? Кустами, цветами в основном занимается у нас Александр Александрович. Дома на приусадебном участке у него не картошка и морковка, а цветы, цветы, цветы…

«Не заметишь, как вырастут», – продолжил тогда свою мысль Александр Александрович. – Лет семь пройдёт, и всё.

Семь лет для него ничто, а день может тянуться годами. Он потерялся во времени. Да, иногда он забывает, кто он такой, как его зовут, когда родился и чем занимается. Но всё от чрезмерного напряжения. Повторюсь: весь институт держится на нём, весь институт. Он, как исполин, расставив пошире ноги, чуть согнув спину, стоит и не шелохнётся. А сверху, залезая один на другого, сидят сотрудники, как перевёрнутая пирамида. И выше всех директор. Но что директор? Настоящий директор института – наш друг Александр Александрович! Чуть что, все бегут к нему, советуются с ним, зовут по имени-отчеству. Уже стало крылатым выражение: «Силами нашего института мы решим эту невыполнимую задачу!!! Александр Александрович, приступайте!»

А теперь мне хотелось бы сказать несколько слов о наболевшем.

Посмотрите, в каких условиях работает наш гений. Ютится в маленькой каморке в подвале, на двери которой написано: «Техническое помещение». Сама каморка чудом оснащена самым необходимым. Откуда? С помойки, самой обычной помойки, завалы которой приходится разгребать такому благородному человеку. Ну это ладно! – Сашка махнул рукой и указал этой же рукой на Сан Саныча, да так убедительно, что сердца всех кресел в зале вздрогнули, а их невидимые глаза устремились на главного дворника.

– Александр Александрович, – воззвал Сашка, – встаньте и покажитесь, в чём вы ходите!

Прошла секунда, вторая, но Сан Саныч не вставал.

– Ну что ж, – улыбнулся Сашка, – я такой же дворник, как и он. Я сам такой, Сан Саныч! И одет не лучше. Смотрите!

Он выскочил из-за трибуны на середину сцены и покрутился немного, распахнув полы пиджака, а потом снова нырнул за трибуну.

– Мы больше похожи на бомжей, чем на людей приличных. Да, эта одежда грязна. Но можно ли её стирать? Она просто рассыплется от стирки. Грязь, как клей, удерживает волокна, иначе я останусь голый. А между тем мы люди. Володя Миронов – наш коллега. У него высшее образование, недописанная кандидатская. Но – такова жизнь…

Я! Моя фамилия – Самоцветов. И может быть, я бы сверкал на весь мир своими талантами… Я хотел учиться, но так сложилось, что сразу после девятого класса пришлось идти на производство, зарабатывать себе на хлеб. За это время я успел окончить ШРМ[4] с отличием. На этом, к сожалению, официальное моё образование закончилось. Дальше, дальше пошли другие университеты.

Да что вспоминать прошлое?! Вот недавний вопиющий случай. У Александра Александровича тайно, пока он отсутствовал, отобрали кресло, обычное кресло, на которых сидят. При этом варварски разворотили и разломали всё в нашем доме, в нашей любовно оборудованной дворницкой. А что дали взамен кресла? Ни-че-го. А до этого нашему уважаемому человеку долгое время приходилось сидеть, я извиняюсь, на ночном горшке…

Конечно, мы не бросим своё дело и будем дальше так же работать. Двигать науку, держать на своих плечах весь институт. Разбитое зеркало уже поменяли, а кресло кой-какое нашли…

– А-а-а-а!.. – закричал не своим голосом Сан Саныч и отшатнулся так, что упал бы вместе со стулом, если б его не подхватили сидящие сзади практиканты.

– Директор, – пискливо прошептал Сан Саныч.

Все посмотрели на входные двери. В проёме в самом деле стоял плотный краснолицый мужчина в пиджаке и галстуке. Это был директор. На крик и падение Сан Саныча он не обратил никакого внимания.

– Здравствуйте! – нашёлся Сашка.

Но и на приветствие директор никак не отреагировал. А потом вдруг резко пропал, словно его не было.

После этого все быстро стали одеваться. Сначала думали, что оцепеневшего Сан Саныча с большими круглыми глазами придётся тащить волоком. Но когда ему сказали, что надо убегать в дворницкую, он вдруг очнулся:

– Да, да, в дворницкую, в дворницкую, – и быстро собрался.

По лесенке спускались, почему-то оглядываясь. Володя Миронов поймал себя на этом, и ему стало неприятно.

Всё оставшееся время почти безвылазно просидели в своей каморке, только пару раз выходили курить.

Сан Саныч всё время тихо плакал, а иногда вдруг поскуливал, как маленькая собачка, которая жалуется о чём-то. Эти поскуливания не нравились Володе Миронову. Он сидел молча, то бледнел, то краснел и зло посматривал на Сан Саныча. У него были проблемы в семье, а вот теперь ещё могли быть проблемы на работе. Вообще-то с двух прошлых работ его попросили, когда он часто стал сидеть с детьми. А на этой, хотя и малоденежной, можно было отпроситься, а потом отработать в выходные или праздники.

Один Огурец, виновник всего произошедшего, оставался весёлым. Он достал бутылку прямо при Сан Саныче, не боясь, что тот сдаст. И так как совсем не закусывал, то быстро опьянел. Болтал без умолку. Всё что-то рассказывал, объяснял. Его никто не слушал, но он поминутно обращался то к Санычу, то к Володе. Казалось, что с шумом, бормотанием, размахиванием руками, с отражениями в зеркалах его уж слишком много. Иногда думалось, что он даже к своему отражению в зеркале обращается.

Все ждали грозы. Но ни Андрианы Витальевны, ни какого другого начальства в дворницкую не пожаловало. За полчаса до окончания рабочего дня Сашка вдруг успокоился и уснул. А у Володи в разболевшейся голове ещё долго звучал его голос. Словно голова – это пустая кастрюля, по которой ударили чем-то железным.

Через полчаса Огурец проснулся, оглянулся вокруг, узнал себя в дворницкой и засмеялся. После сна он сделался вполне трезвым, только заторможенным. Володя обрадовался этому и, несмотря на больную голову, тоже засмеялся. Он рад был тому, что теперь ничего не надо придумывать, чтоб провести Сашку через проходные.

Всю ночь Сан Саныч не спал. Вернее, вскакивал через каждые пять минут. Ему снились кошмары. Он ничего не помнил из них, кроме директора, неожиданно появляющегося каждый раз: то большого, то маленького, обычно по пояс, и всегда смотревшего прямо на него. Сан Саныч каждый раз вскрикивал и просыпался. Он с надеждой смотрел на часы, но они словно замирали, каждый раз проходило всего несколько минут, хотя Сан Санычу казалось, что он проваливался в сон на целую вечность. Снова засыпать не хотелось, но мозг отключался помимо его воли.

Поднялся Сан Саныч раньше обычного на час. И неизвестно, что было бы, не встань вместе с ним мама. Она сварила какао, хотя давно этого не делала, и, он видел, положила в обеденный пакет не один шоколадный батончик, как обычно, а целых два.

Первый батончик Сан Саныч съел ещё в трамвае, пока ехал.

На проходной Петрович, усатый охранник, встретил его как обычно. Но потом спросил:

– Чего-то рано сегодня? Тоже к конференции готовишься?

Сан Саныч закивал головой и, открыв двери, вышел с проходных.

В институте, вернее на его территории, ничего не изменилось, весь институтский мир остался прежним: запахи, здания, а деревья росли на прежнем месте. Их дворницкая каморка тоже осталась такой же. Он переоделся и долго сидел и ждал мужиков. Наконец ждать стало нестерпимо сложно. Он быстро достал второй батончик и съел его. Тогда полегчало.

Когда наверху он услышал голоса Володи и Саши, то даже заулыбался от радости. Те непринуждённо и весело разговаривали, и Сан Саныч даже подумал, что ничего вчера не произошло, и теперь всё как прежде. Но Сашка тут же опроверг это:

– Здорово, Саныч! Ну что, казни ждёшь? Не переживай, два раза не казнят!

Володя потрогал Сашку за плечо и посмотрел ему в глаза. Тот помолчал и добавил:

– Ты, Сан Саныч, не переживай, тебя не уволят. Это мы давно на карандаше. Если бы ты где ещё работал до этого, а то ведь ты ничего, кроме института, не знаешь, вся жизнь твоя здесь. Куда тебе на другую работу? А так бы с нами. Сам понимаешь, может, и за проходной окажемся – неизвестно, что шеф учудит.

Директор в последний год и в самом деле стал не таким. Прикапывался к мелочам, входил в совсем не нужные ему тонкости. Прошлой зимой мешали слишком высокие сугробы. Кто-то – может, даже директор – придумал новый способ борьбы с ними. Дворников заставляли (правда, недолго) рыть в сугробах туннели и пещеры. И тогда сугроб обваливался под своей тяжестью. Однажды Сан Саныча засыпало в пещере. И непонятно было, то ли она сама обвалилась, то ли мужики сделали это специально. Но смеялись они очень громко, пока Сан Саныч, весь заснеженный, вылезал наружу.

Осенью директору не давала покою лужа. Тогда три дня шли дожди, и три дня они, дворники, с помощью лопат и метёлок перегоняли эту лужу в низину. Воду приходилось перегонять через бугорок на асфальте, поэтому от основного ручейка разбегались маленькие, вода не хотела уходить, ей и в луже было хорошо. От метёлок летели брызги, мокрили штаны, иногда брызги попадали на лицо и в глаза.

– Кораблики пускаем! – кричал Сашка. – Как в детстве.

А потом Сашка придумал кое-что. Он достал новую, не дырявую ещё тачку. Они набрали её водой с помощью совковой лопаты и за десять минут и в три тачки разделались с лужей. Больше проблем с этим не было.

Но особенно удивило Сан Саныча, когда директору не понравилось, что ёлочка, посаженная к юбилею института, растёт криво. Сколько было возни и мучений! Плотники выточили огромный кол для поддержки ёлочки. Его пришлось заколачивать с лесенки кувалдой. Но кол всё равно шатался. Поэтому и кол, и саму ёлочку растянули на растяжки – шпагатом к земле за колышки. Теперь вокруг бедной ёлочки около десятка растяжек разной длины. Иногда кажется – голубая она оттого, что посинела от удавок. Мало того, к верхушке «незаметно» привязали ручку от швабры, чтоб ёлка росла прямее. А ведь ёлочка всё равно будет тянуться в сторону, на свободное место, потому что с одного края её поджимает высокая яблоня. Как этого не понять?

Неожиданно Сан Саныч вспомнил, что директор почему-то уменьшил уборщицам рабочий день на два часа, а зарплату оставил прежнюю. Это была не его обида, а Сашкина. Но сейчас, чтобы прервать молчание, которое длилось минут десять, сказал вслух:

– А уборщицы меньше нас работают.

Володя Миронов, уже допивший свою законную утреннюю чашку чая, ответил тихо:

– Ты не переживай, Саныч, тебя никак не могут уволить, если только на пенсию сам уйдёшь.

И снова в голове Сан Саныча зароились мысли… Об уходе на раннюю пенсию по инвалидности он никогда и не думал. Но последнее время стали заговаривать с ним об этом. И уборщицы, и дворники, и знакомые сотрудники, Андриана Витальевна, повариха тётя Густя из столовой и даже Жираф один раз. Теперь Сан Санычу эта мысль о пенсии казалась вполне законной, раз все об этом говорят. Ему даже казалось, что он и сам так всегда думал. Но слово «пенсия» ему пока было непонятно. Ему слышался только звук от падения монетки: пенсия. А иногда слышалось, что это лопается пружина. И почему-то думалось, что пружина сдерживала какую-то дверь. Он представлял, как дверь медленно открывается: а за дверью пустота и тишина.

В семь утра к ним в дворницкую спустилась Андриана Витальевна. Она притащила с собой три больших пакета и уличную свежесть. На тёмном пальто её кое-где лежал снег, а на шапке и меховом воротнике – капельки.

– Снег? – спросил Сашка.

– Снег, – небрежно ответила Андриана и кинула пакеты на стол. – Здорово, тунеядцы, алкоголики! Ну что?!

Никто ничего не ответил, только Сан Саныч захлопал быстро-быстро глазами.

Андриана Витальевна засмеялась:

– Короче, приказ по армии: берём куртки, штаны и шапки, меряем и подгоняем, – она кивнула на пакеты. – Чтоб всё было, как у кутюр! Понял, Саша?

– Витальевна, всё будет в лучшем виде. – Сашка тут же, по своей привычке выполнять задание сразу же на глазах у начальства, схватился за пакеты и, шурша упаковкой, стал раскидывать вещи по размерам на три кучи.

– Погоди, – остановила его Андриана. – Урны пройдите заранее. А в девять двадцать чтоб все были при параде. При мётлах. Володя Миронов – на входное крыльцо проходных, Сашка – на внутреннее. Сан Саныч пусть идёт на крыльцо второго корпуса. Сначала сметаем то, что налетит, а потом прометаем за каждым зашедшим-вышедшим. Если даже снега не будет, то на ногах они понесут. Чтоб ни снежинки не было! Стоите где-нибудь в сторонке и ждёте. Поняли?

– По стойке смирно? – пошутил Сашка.

– Да, по стойке смирно. Участники соберутся, я вас сниму.

Как только Андриана Витальевна ушла, сияющий Огурец достал свой «волшебный сундучок» – старую пластмассовую хлебницу с откидной крышкой. В сундучке у него хранились нитки разных цветов, иголки, булавки, ножницы, пуговицы, различные тесёмочки и резинки и даже несколько выпоротых из старых вещей молний.

– Меряйте, мужики! – сказал Сашка в приказном тоне.

Никто не стал спорить. Все знали, как хорошо шьёт Огурец. Его сундучок обслуживал половину простых работяг института. А расплатиться всегда можно было бутылкой. Поэтому после каждой удачной подработки Сашка пьяно хвастал: «Я и костюм могу сшить на глаз!»

Сначала он взялся за Сан Саныча, да тот и переоделся быстрее. Штаны ему оказались как раз, даже чуть узковаты. Но это мелочи. На куртке Сашка сделал две ушивки и поставил на спине специальную резиночку, после чего куртка стала выглядеть не рабочей, а выходной. Такие же резиночки Сашка поставил остальным.

Особенно всем понравились новые шапки. Это были ушанки. Наполовину из меха, наполовину тканевые. Мех, конечно, искусственный.

– Как на олимпиаде у наших олимпийцев, – посмеялся Володя Миронов.

– Да, и мы олимпийцы, – неожиданно до конца не понял сказанного Сашка. – Только Олимп наш в подвале. На эти шапки звезду надо красную. Во!

У шапок была одна особенность – на ушах закрывающиеся небольшие отверстия-клапаны. Они выглядели как маленькие ушки. С одной стороны пришиты, а с другой – цеплялись петелькой за пуговицу. Если клапан открыт, чтоб лучше слышать, мини-ушки подняты кверху и так смешно оттопыриваются мехом наружу, словно к шапке в самом деле специально уши пришили. Мужики завязывали ушанки по-разному, кто как умел, со смехом выхватывали друг у друга, мерили, смотрелись в зеркала.

С Володей Мироновым Огурцу пришлось повозиться. Фигура у него нестандартная: он широкий в плечах, а ростом низкий. Штаны пришлось подгибать внутрь сантиметров на десять. Сан Санычу было страшно глядеть, как Сашка ловко вкалывает английские булавки прямо на ноге, чтоб приметать, а Володя сидит смирно и не боится, что его поранят. В талии штаны тоже пришлось чуть ушивать. За последнее время Володя сильно похудел. Но особенно Сашке не нравилось, как сидят штаны: «Как портки кустарные». Он отходил от Володи, просил его не прятаться и наконец нашёл решение:

– Снимай!

Что уж он там ушил, но после доработки штаны стали сидеть «как на показе мод».

– Можем ещё иголкой ковырять! – похвастал Огурец. – Тут был ещё один аспект – пропорции. Светоотражающие полоски стали ниже на штанах, когда я их подогнул! Во!

Сан Саныч смотрел на все эти чудесные действия с нескрываемым восторгом. Иногда он взглядывал на себя в зеркало и видел, что он как из магазина.

Свою одежду Огурец подтыкал без примерки, уже и так всё зная.

Около девяти на Сашкин телефон позвонила Андриана (последнее время она редко-редко звонила Сан Санычу, а всё время Сашке). Мужики уже одевались, казалось, похрустывая новой одеждой. Сашка схватил телефон и по привычке переключил его на громкую связь:

– Да, Витальевна! Всё сделано, как у кутюр!

– Сделали? – Механический голос начальницы, наверно из-за плохого динамика, казался совсем неестественным.

Сан Саныч невольно глянул на телевизор, работавший без звука, и ему до боли стало неприятно это несоответствие.

– Сделали, сделали, Витальевна.

– Молодцы! Вы где щас есть?

– В казематке своей.

– Зэки, – посмеялась Витальевна. – Вы тогда выходите потихоньку.

– В новой одежде! С новыми силами! К новой работе! – рапортовал Огурец.

– Ты знаешь что?.. – ответила начальница. – После конференции новую одежду аккуратно сложите в пакеты, а потом подпишите, ну, маркером: «Миронов», «Самоцветов». Или бумажку вложите. Будет ваша парадно-выходная. – Голос замолчал.

И все даже подумали, что связь оборвалась. Но потом Витальевна добавила:

– Сан Санычу сдавать не надо.

– Понял! – Сашка тут же достал из шкафа чёрный маркер и положил его рядом с телефоном, из которого уже слышались сигналы сброса.

На улице рассвело. Это всегда удивительно, когда приходишь на работу в темноте, а поднимаешься из подвала, где нет окон, – уже светло. Или идёт дождь, или снег выпал. Всё это без тебя.

Дышать после подвала хорошо. Слегка мело, падал мелкий редкий снег. На дорожках он лежал как пыль, совсем тонким слоем. Словно только для того, чтобы следы остались. Но под ногами поскрипывал.

Сразу же разошлись по своим «постам», как сказал Сашка.

Первым делом Сан Саныч промёл крылечко второго корпуса. Следов было немного, поэтому сильно не притоптали. Но Сан Саныч не просто смёл снег, но и вышаркал всё из каждого шва между плитками. Дальше он не знал, что делать, встал в сторону и стал ждать. Сначала стоял просто, но потом вспомнил, что надо по стойке смирно. Оправился, подобрался, а метлу поставил рядом с собой справа веником вверх.

Ждал довольно долго, но никто не проходил. Он вспомнил, что инженеры, наверно, на конференции, а остальным велено не показываться лишний раз. К тому же к главному корпусу можно пройти по переходу на третьем этаже. Наконец входная дверь второго корпуса отворилась. Сан Саныч вздрогнул. Но то была ложная тревога. Выскочила уборщица Леночка и тут же расхохоталась:

– Уморишь ты меня когда-нибудь, Сан Саныч! Словно с ружьём у памятника.

Этой Леночке было к сорока, но по фигуре можно было спутать с девочкой. Она постоянно меняла наряды. «В секонде яркие шмотки набирает, чтоб мужиков цеплять», – говорил Сашка. По институту Леночка всегда ходила в коротком белом халате, с голыми ногами. И по двору института так, в любой мороз. Вот и сейчас выскочила налегке и усеменила к главному входу. Сан Саныч не любил этой Леночки, потому что она жалела его в шутку и называла «бедный вечный дворник».

Сан Саныч промёл за ней, постоял немного и, может быть, ушёл бы, потому что ему надоело. Но он видел, что к главному входу подъезжают машины, там ходят люди, а Сашкина оранжевая жилетка мечется в разные стороны. Поэтому Сан Саныч снова встал по стойке смирно, а метёлку поставил справа. Вскоре ему стало холодно голове, и он натянул капюшон. Прошла в ожидании минута, другая, третья, и Сан Саныч сам не заметил, как уснул. Ему и раньше доводилось засыпать стоя. Но сегодня, после бессонной страшной ночи, он уснул особенно крепко и только благодаря опоре на метлу не падал с ног. Снег засыпал его одежду, скапливался в складках, а Сан Саныч всё стоял и стоял. И не знал, сколько времени был в этом забытьи-оцепенении. Проснулся он от того, что кто-то громко разговаривал. Сначала его качнуло, так что здание института словно через голову перекувырнулось, но он не упал.

От главного входа к нему спешили два парня лет по двадцать пять. Оба в одинаковых тёмно-синих костюмах, с бордовыми галстуками. Они были в летних ботинках, поэтому часто поскальзывались, но не падали. Один из них на ходу подхватил снег и стал есть его.

– Здравствуйте! – сказали они почти одновременно.

Сан Саныч хотел ответить, но рот словно застыл, и он просто кивнул.

– Я же говорил, что живой! – весело выкрикнул один. – А можно с вами сфотографироваться?

Сан Саныч опять кивнул. В капюшоне, весь засыпанный снегом, он походил на алеута, вернее, представителя какого-нибудь малочисленного племени где-нибудь далеко в тундре.

Парни встали по обе стороны «алеута». Один далеко вытянул свой смартфон на палочке и раз за разом повторял:

– Ещё! Ещё!

Наконец второй парень запротестовал:

– Я замёрзну сейчас! – Он первый пошёл к главному крыльцу.

– Спасибо большое! – поблагодарил фотограф и, поскользнувшись, тоже пошёл.

У Сан Саныча, пожевавшего губами и сглотнувшего комок, прорезался голос:

– А конференция уже началась?

Оба парня обернулись:

– Да ты что, отец, уже час, как идёт. Мы давно отстрелялись, а чего там сидеть.

Фотограф поднял руку и медленно-медленно помахал, как Юрий Гагарин перед полётом.

Сан Саныч тоже медленно (да по-другому, закоченевший, он и не мог) помахал в ответ. Он не знал, что за ним и за всей сценой в окна третьего этажа с интересом наблюдают десятка два глаз.

На фотографии засыпанный снегом Сан Саныч получился неважно, размыто. Может, это на фоне ребят в синих пиджаках. Они, наоборот, на снегу получились так хорошо, словно фотошопом вставленные. Ещё портил снимок довольно сильный отсвет от правой руки Сан Саныча – на плече слетел снег и отражающие полосы спецкостюма фонили. Между тем эта фотосессия стала главным впечатлением от конференции для двух ребят, приехавших из далёкого города. Сама фотография пошла в альбом и на страницы в соцсети.

Несмотря на полуденную жару, народу на набережной было много, на пляже тоже. Самые умные, конечно, прятались в тень под зонты и пережидали. Остальные особенно густо натирались и брызгались средствами против загара. От этого в накалённом воздухе стоял стойкий запах этих средств. Кажется, он был таким сильным, что даже перебивал запах моря, вздыхающего негромко.

Прибой можно было увидеть, только если подойти к самому каменному парапету набережной и встать на цыпочки. И сразу хотелось на берег. Бродить вдоль по кромке воды, купаться, смотреть в голубую даль, туда, где море соединяется с небом. Любоваться небольшим парусником, словно приплывшим с картины.

Самые нетерпеливые из только что приехавших залезали на парапет, спрыгивали вниз. И вот они уже на пляже. Остальные долго шли вдоль каменной ограды до официального входа. Кое-где на набережной ларьки с напитками и фруктами. В тени палатки проката велосипедов парень поставил один велосипед кверху колёсами и вовсю крутит педали. Видимо, он что-то отремонтировал. Загорелые его руки в смазке. Заднее колесо гудит, спицы слились в движении, посверкивают немного.

По набережной шла женщина. Она ничего этого не замечала. Не молодая уже. В лёгком платье, с маленькой белой сумочкой, без головного убора. Волосы неумело собраны в косу. Женщина сейчас думала только об одном: как сняла обручальное кольцо и увидела, что под ним кожа не загорела. Пальцы у неё чуть растолстели. Кольцо сидело плотно, и она сдёрнула его с трудом, и вот думала только о том, как сдёрнула и какая светлая кожа осталась на его месте. Палец слегка ободрался на сгибе и сейчас ныл и казался неродным.

Она не думала и о сыне, загорелом мальчике лет шести, который ехал на самокате впереди неё и всё озирался по сторонам, словно никогда не видел ничего подобного или кого-то искал. В ярко-синих шортах, красной футболке и синей бейсболке он походил чем-то на рыбацкий поплавок, который покачивается на волнах в ожидании поклёвки. Перещёлк колёс его самоката по плитке набережной далеко разносился в разные стороны. Наверно, на того, кто перегрелся на солнце, этот треск действовал особенно болезненно. Он выделялся среди общего шума разговоров, детских вскриков, перестуков ног и вздохов моря. На прогуливающихся по набережной перещёлк действовал как звонок велосипеда. Они заранее отходили в сторону.

Наверно, удивительно, когда все расступаются перед тобой. Зазевался лысый мужчина в одних плавках:

– Тихо, ноги не отдави.

Он даже пошевелил пальцами босой ноги, представив, что было бы, наедь на них самокат.

Молодая пара не стала расцеплять пальцы, подняли руки вверх и пропустили мальчика словно в арку. Черноволосая смуглая продавщица в палатке попыталась завлечь, протягивая пластиковый стакан с клубникой.

А впереди всё люди и люди, в шортах и плавках, ноги и ноги, какой-то лес ног, который расступается перед самокатом… И тут мальчик упал. Ни с того ни с сего. Сразу заревел намного громче недавнего перестука колёс. Все, кто был недалеко, обернулись в его сторону. Мальчика поднял мужчина, но тот стал вырываться, стараясь сесть обратно на землю.

В это время опомнилась мать. Она побежала к сыну. Шлёпанцы спадали с ног, и казалось, что женщина хромает. Она опустилась перед сыном на колени. Плитка набережной накалена на солнце, едва не обжигает и чуть-чуть шершавая. И вдруг женщина почувствовала, как сыну больно. Ноги его были в крови. Он всё ещё ревел, не унимался. Мужчина снова приподнял его. Она достала из сумки бутылку с водой и полила на рану. Мальчик вскрикнул с новой силой, словно вода была ядучей. Женщина закрыла рот ладонью, видимо, чтобы тоже не вскрикнуть.

Её успокоило, что ранки были небольшими. Из них медленно сочилась кровь. И тут женщина вспомнила красный крест, который видела, когда бежала. Крест казался чёрным оттого, что её ослепило солнце.

Она поднялась и взяла сына за руку:

– Пойдём!

И мальчик вдруг успокоился, словно рассмотрел мать сквозь слёзы, потянулся за ней. Самокат женщина тащила во второй руке. Он касался набережной только одним колесом и перестукивал тихо, будто били по чему-то пустотелому и пластмассовому.

Крест был нарисован на вышке платного пляжа. Под вышкой небольшая будочка для отдыха. Около будки стоял и смотрел на море молодой загорелый спасатель в белой бейсболке, белой футболке, белых шортах и белых кроссовках. Он так внимательно наблюдал за волнами, что казалось, море чуть покачивает его на борту собственной яхты.

– Здравствуйте! У вас йод есть? – спросила женщина.

– Что?

– Сын колени разбил. Прижечь. Йоду, йоду.

– Конечно. – Он вошёл в свою будку.

Его не было около минуты. Мать успела вытереть кровь влажной салфеткой. Подошли парень с девушкой, высокие, стройные. Девушка удивлённо посмотрела на женщину с ребёнком:

– Очередь?

Женщина только помотала головой. Девушка подошла к будке и постучала по ней согнутым пальцем.

– Зелёнку нашёл, вату ищу, – ответил спасатель.

– Нам бы полотенца и лежаки, – почему-то виновато сказала девушка.

– Чего? – спасатель, согнувшись как старичок, выглянул в дверь. Но тут же выпрямился.

Он быстро обслужил пару.

– А вата, вата нужна, – напомнила женщина.

– И вату найдём. Пошли, малой! – позвал мальчика в свою будку.

Она была совсем небольшая, и матери в ней места не нашлось. Внутри маленький столик, стульчик, кушетка, на которой вряд ли можно вытянуть ноги.

Спасатель сел на стул, мальчика посадил на кушетку:

– Садись, малой! Как это ты так?

– Да как-то так, – нашёлся мальчик.

– Ничего, бывает. Я в твои годы вообще весь в синяках и ссадинах ходил. Как зовут?

– Алёшенька.

– А меня – Андрюшенька. Оба на «А», на первую букву в алфавите.

Он достал ватную палочку, поворочал головой, разминая шею, и тут вспомнил про женщину, которая стояла в открытых дверях и смотрела.

– Сейчас, сейчас всё сделаю.

Женщина уже хотела взять флакон с зелёнкой из его рук и обработать сама, но не решилась. Ранка была не такая и большая, чтоб вмешиваться, сын сидел спокойно, и ему, видимо, даже нравилось сидеть на кушетке в маленьком домике.

– Сейчас, Алёха. Терпи, – говорил между тем спасатель. – Откроем.

Он попытался вытащить колпачок-затычку, но не смог. Порылся в выдвинутом ящике стола. Достал большой охотничий нож. Подцепить колпачок никак не удавалось, лезвие было слишком толстым, и нож срывался, скребанув по стеклу флакона.

– А у тебя нож такой есть? – спросил Алёша. – Зачем тебе?

– Чтоб ты спросил. Во! – Он достал из ящика какую-то металлическую пластинку. Но и пластинка не помогла.

– Что, силы не хватает?

Спасатель засмеялся. Вместе с ним засмеялся и Алёша.

– Нет, брат, силы хватает. Мне бы чем подцепить. Руки не хочу замарать.

– Почему? – снова засмеялся Алёша. Ему стало вдруг весело.

– А потому, – тоже весело сказал спасатель. – Зелёнка – это дело такое, понимаешь. Мне бы только подцепить.

– А как?

Наконец спасатель нашёл что-то наподобие шила:

– Вот оно! Говоришь: как? А вот так! – он проткнул колпачок и стал вытаскивать, победно смотря на мальчика. – Чепок!

От резкого движения часть зелёнки буквально выскочила из флакона будто живая.

Замарался столик, шорты и ноги спасателя, его обе руки. Особенно та, в которой он держал флакон.

– Ну, это вообще, – только и сказал весь измазанный зелёнкой Андрюшенька.

Мальчик смеялся, он даже забыл про свои раны. Женщина едва сдерживалась от смеха, закрывая рот рукой.

Спасатель повернулся к ней:

– Сейчас, сейчас. Сейчас.

Он поставил флакон на стол, снова взял, снова поставил. На столе появилось два дополнительных круглых отпечатка.

– Фу, – вытер пот со лба ладонью, нарисовав над бровями полосу. Сделал он это так естественно и с таким отрешённым лицом, что можно было подумать, что это индеец, готовящийся к смертельной битве. Женщина не удержалась и засмеялась вслед за сыном.

– Да кто только эти колпачки выдумал! – крикнул вдруг индеец. В голосе его проявились визгливые нотки.

На крик неизвестно откуда появился второй спасатель. Высокий, с пивным животиком и залысиной от лба.

– Ты чего? – он осторожно заглянул через плечо женщины, стараясь её не задеть.

– Посмотри чего!

– Чего это? – удивился напарник.

– Обрабатываю, чего, – ответил Андрюшенька и наконец помазал ранки зелёнкой. – Иди, малой, и больше не падай.

– Спасибо! – сказала сквозь смех женщина.

– Да не за что. – Он не знал, куда девать руки.

– Нет, в самом деле: огромное спасибо!

Через час спасатель в плавках спустился к морю. Он побулькал в воде, словно между делом, свои кроссовки и пошёл обратно. На правой ноге его чуть выше лодыжки остались незамеченными два зелёных пятнышка, как будто ему, как маленькому, прижгли укусы комаров.

Он отдыхал на Чёрном море второй раз – это, можно сказать, была его вторая жизнь. Солнце палило, горячо лежать на раскалённом камешнике пляжа. Но и спускаться в море, вздыхающее под боком, совсем не хотелось.

Хозяева топили его, били, подкидывали вверх, прыгали на него. А уходя с пляжа, закрывали в багажнике машины, а иногда сдували. Он был обычным плавательным кругом средних размеров, но сам себя называл спасательным. Так в начале жизни назвал его сын хозяина.

Воздух внутри круга нагрелся, и его резиновое тело раздулось до предела. Он с гордостью посматривал на настоящие спасательные круги, которые были выставлены вдоль моря по всему пляжу. Они держались очень важно на своих железных стойках ярко-оранжевого цвета, украшенные верёвками с мелкими поплавками.

«Ничего, что я чёрного цвета, – думал круг. – Зато в волнах не так заметен».

К обеду задул ветер, стали набегать волны, на горизонте появилось марево туч, но они не закрывали солнца. Заплывать в море по волнам решался не каждый, отдыхающие булькались в основном у самого берега. Зато загорать, видимо, стало намного приятнее. Солнце палило, а ветер обдувал тела и уносил лишний жар. Иногда с моря долетали мелкие, как пыль, брызги и освежали. Казалось, что кто-то специально прыскает из пульверизатора, каким освежают цветы. Дышать этим невидимым морским туманом было одно наслаждение.

Многие из тех, кто обычно уходил в самую жару, остались на пляже. Остался и хозяин с семьёй. Утром круг слышал, как хозяин сказал: «Сегодня последний день, завтра уезжаем». Это тревожило, и круг вздрагивал от ветра.

Они договорились накануне, когда лежали рядом, и вот теперь каждый понимал, что другого такого шанса может не быть.

Первой сделала попытку побега плавательная подушка. Она ловко ударилась о волну и вырвалась из рук молодой женщины. Сначала подушка словно растерялась и оставалась на месте. Потом опомнилась, выбрала направление, и её погнал ветер наискосок от берега. Хозяйка пыталась догнать подушку и даже поплыла за ней, но вернулась назад, достав ногами дна, помахала рукой:

– Прощай, прощай.

Женщину сбило с ног волной, и она, смеясь, стала выбираться на четвереньках на берег.

Круг весь напрягся, чуть приподнялся, чтобы лучше видеть траекторию, по которой уходила подушка. С берега уже кричали. В море в два шага забежал высокий мужчина и нырнул в волну. Это был явно хороший пловец. Он, почти не поднимая головы, работал руками и вскоре догнал беглянку. Подкинул её и ударил так сильно, что она долетела почти до берега.

Вторым убежал гусь. Он был сделан не из резины, а из пластика, поэтому круг пренебрежительно относился к нему. Разноцветный, далеко заметный. В туловище два отверстия для ног. На таких верхом плавают малыши. Девочке, упустившей гуся, было лет восемь, он тонул под ней. Она обычно держалась за гуся сзади или обнимала за шею. Неожиданно для самой себя девочка вдруг погрузилась в волну сильнее, чем обычно, и только после этого поняла, что руки соскользнули с пластика и потеряли опору. Сначала девочка поплыла за гусем, стараясь высоко держать голову, выпучив глаза и быстро-быстро работая руками по-собачьи. Хорошо, что вовремя опомнилась, повернула к берегу, всё так же высоко подняв голову, выпучив глаза и булькая руками. Теперь она думала только о том, чтоб не утонуть, хотя до берега было всего метра два. Круг тоже испугался за неё, оглянулся по сторонам в поисках матери. Гусь же весело и, как показалось кругу, даже ехидно улыбался, покачиваясь на волнах. Он тоже, как и подушка до этого, стал убегать наискосок от берега, используя течение и ветер.

Гуся взяли хитростью. Бородатый толстый мужчина плавал в море. Торчала только одна голова, и гусь не заметил его. Мужчина поплыл наперерез и без лишних усилий схватил гуся за шею, а потом за крыло.

Круг долго ждал момента. И дождался. Хозяин разомлел на солнышке после купания. Хозяйка натиралась кремом. И только сын хозяина плескался, убегая от волны и каждый раз громко вскрикивая. В море на линии побега никого не было. И круг решился. Сполз в воду, вода подхватила его. Он напряг все свои силы для прыжка, потянулся за волной, и его откинуло от берега сразу метра на полтора. Ещё одно усилие, ещё. Помогали течение и ветер. Круг радовался, что хозяин подкачал его сегодня до предела. Омытое водой тело блестело на солнце. Поблёскивало и кипело вокруг море, всё качалось в глазах: берег, небо. Сначала никто не мешал побегу. Наверно, потому, что круг умоляюще смотрел на сына хозяина, чтоб не выдавал. Мальчик уже не играл с волнами, а, заворожённый тем, как удаляется круг, сидел, раскинув ноги в стороны. Но вот мальчик опомнился, подпрыгнул и закричал. Хозяин схватил сына; поворачивая в руках, осматривал и не мог понять, что произошло, стал оглядываться по сторонам. Круг постарался вжаться в воду, но его выкидывало на поверхность. Тут хозяйка указала тюбиком крема прямо на него. Хозяин, как собака за палкой, прыгнул в море. Круг не мог больше на это смотреть и отвернулся к линии горизонта. Даже перестал помогать ветру и течению. Он чувствовал, что обречён, чувствовал, как с каждой секундой приближается хозяин, и с жадностью вдыхал воздух свободы.

После того как остался позади оранжевый буёк, привязанный тросом за дно, круг решил обернуться. Хозяин был метрах в трёх. Он как раз приостановился, осматриваясь, правильно ли плывёт, перевернулся на спину и пошёл торпедой. Далеко на берегу кричали что-то мальчик с матерью. Хозяина захлестнула волна, одна, вторая. Он остановился совсем, стал трясти головой, отплёвываться, с трудом повернул к буйку. Круг в первые секунды по привычке даже метнулся к хозяину, чтобы помочь, но течение и ветер несли его, и было уже поздно. В этот момент он почувствовал себя совершенно свободным. Вскоре не стало слышно человеческих криков с берега. Долго ещё качалась полоска земли, становилась всё тоньше, пряталась за волнами. Вода в море как будто сделалась холоднее, и тело круга съёжилось. Стало страшно и одиноко. Особенно пугало бездонное небо. Оно, наверно, ещё больше моря. Круг закрыл глаза. Он представил, что сейчас ночь, всё небо усеяно звёздами, которые отражаются в воде. Уставшего, его быстро укачало на волнах.

Снился кругу мальчик, играющий с прибоем, и он вместе с ним, тоже играющий. Снилось, как хозяин подкидывает его высоко в небо, наверно, специально, чтоб показать мир. Снилось, что хозяин тонет, пытается ухватиться за что-нибудь и не может. Круг содрогнулся от этого и ударился боком о что-то твёрдое. И вдруг догадался, что спит в багажнике автомобиля. Он обрадовался этому, уже специально стукнулся о стенку. Чья-то тёплая рука подняла его. Круг открыл глаза. До слепоты резануло ярким светом, солнцем. Но круг всё-таки заметил, что его перевалили через борт спасательной лодки. Точно такая же лежала у них на пляже. Правда, спасатель был другой. Их спасатель молодой, всегда шутил. Но когда сын хозяина начинал играть под зонтиком или на лежаке, вежливо прогонял. Этот спасатель был пожилым, сухотелым, с усами, с шрамом на правой щеке.

Он пнул круг ногой. Потом закурил. И долго сидел сгорбившись. Кругу стало страшно. Он понял, что его вернут, поэтому зажмурил глаза. Всё старался представить, что спит в багажнике, но в борта и дно ударяли волны. Эти удары отдавались в теле круга, от особенно сильных он даже вздрагивал. И никак не получалось уснуть. Вдруг послышался детский крик. «Неужто так скоро?» – подумал круг. Он оглянулся. Но через борта не было ничего видно. Между тем явственно донеслось ещё несколько голосов. Спасатель, подгребая вёслами, смотрел куда-то через плечо. И вот уже лодка ударилась носом в берег. Её медленно потащили по камешнику, подо дном неприятно скрипело. Наверно, лодке было очень больно терпеть. Утащили далеко от воды и оставили. Видны шляпы открытых зонтов, вышка спасателей.

Когда в лодку заглянули два малыша, круг, неожиданно для себя, очень обрадовался этому. У того, что пониже ростом, из-за борта видно только голову. Оба в одинаковых бейсболках. Малыши долго стояли и, как загипнотизированные, смотрели на круг. Потом пропали. Много ещё раз слышал круг, как кто-то проходил мимо, скрипя галькой. Каждый раз он вздрагивал и сжимался – боялся, что появится хозяин и будет бить. Но за всё время так никто даже и не заглянул в лодку. Пришла прохлада. Когда стало темнеть, круг очень разволновался и даже чуть задрожал. Между тем уже с хлопками закрывались большие зонты, а по камешнику всё время что-то тащили. Круг не сразу сообразил, что это белые лежаки убирали в одно место.

Когда стемнело, на пляже не осталось ни одного человека. А по набережной гуляли, там горели фонари, слышались смех и разговоры. Но вскоре и это всё куда-то словно пропало. С моря приполз густой туман. Он обнял круг, забрался в дырку, в которую обычно забирался сын хозяина, когда плавал. На теле круга от тумана появились мелкие капельки, и стало совсем страшно.

Алёшу разбудил петух. Голосистый! Он, наверно, специально подбирается под окна и будит хозяина, делает своё дело. Хотя окна ещё задёрнуты небольшими светлыми шторками, комната залита светом. Он врывается в дом вместе с петушиным криком. Прямо над Алёшей, на выбеленном потолке, распустился цветок люстры, рядом с ним несколько тёмных пятен – это младшие ягодами из рогатки стреляли (никак не закрасится). У дальней стенки – книжный шкаф, доставшийся от родителей. Плечом к плечу с ним новый, этот он сделал своими руками, для одежды. И оригинальные полки, об устройстве которых думал ночами, тоже сам. А на кухне все шкафчики, горку для посуды, стол и табуреты… Никогда бы не поверил, что будет делать что-то своими руками.

Алёша повернулся на кровати и посмотрел на место рядом с собой. Солнышко, как он называл свою супругу, уже встала – корову доит. На подушке остался отпечаток головы. Алёша скинул одеяло и ловко повернулся на кровати, угадав спиной на место любимой. Он полежал немного. Кажется, простыня ещё сохранила её тепло, а может, так и было. Алёша встал, натянул спортивки и пошёл на кухню. Аня только подоила, поставила подойник на стол и собиралась процеживать молоко. В синем рабочем халате и белой косынке, она прижалась к подойнику и обхватила его руками, думала о чём-то. Алёша тихонько взял её сзади за плечи, обнял.

– Солнышко моё, доброе утро!

– Доброе утро!

От Ани тепло. Он прижался к ней плотнее, прижался своей щекой к её щеке. Лица его касались золотые завитки, выбравшиеся из-под косынки. Аня, наверно, специально прячет волосы под косынку, иначе ослепит всех. В детстве Рыжей дразнили, а она, видишь, какая? – золотоволосая. Как тут её солнышком не назвать?

– Солнышко моё, – повторил Алёша, положил свои большие ладони поверх Аниных. (Всегда так делал, любил.) Потом опустил ладони на подойник. Он тоже тёплый, от молока.

– Ну ладно, иди буди молодежь, скажи, к бабушке поедем. – Она легонько толкнула его локтем. – Иди, иди давай!

Алёша напоследок ещё раз крепко обнял Аню. В детской нежный свет. Дочка уже проснулась, но не совсем. Она удивлённо хлопает глазами на отца.

– Проснулась, Люба, молодец! Вставай, сегодня к бабушке поедем.

Оба сына ещё спят, развалившись на одной кровати. Погодки. Рядом с кроватью стоят два игрушечных грузовика-самосвала и автокран.

– Богатый у нас с вами, ребята, колёсный парк. – Погладил сыновей, скинул одеяло. Повременил, пока проснутся. – Эй, шофера-водители, подъём!

Никого звука в ответ.

– Шофера-водители, так работать будете, пожалуй, уволят.

Опять молчок, правда, подглядывают, слегка приоткрыв глаза, – ждут, что будет. Алёша хотел в этот раз применить щекотанье-пробужденье, но передумал.

– Сегодня к бабушке поедем! Кто первый до умывальника?

Один за другим вскочили. Бегом! – с звонким топотом о пол босых ног, с криками на весь дом. С ними хорошо – один другому не уступит.

Летом умывальник установлен на улице. Босоногие, в светлых пижамах, ребята дожидались отца. День приветствовал солнцем, полным-полно света; правда, холодит с утра.

Умывальника два: один на высоком столбике – для взрослых, второй на низком – для детей. Ребята хотят умыться из взрослого, хотят, чтоб отец взял их на руки и, может быть… подкинул раз-другой в небо.

– Ну-ка, – Алёша решил поднять младшего, но заметил, что старший насупился… Подхватил обоих! Каждому по руке!

Малыши долго умывались-плескались, опять же с криками, забрызгали отца. Случайно Алёша заметил дочь. Худенькая, она стояла и терпеливо ждала. Может быть, тоже хочется поскорей, может быть, даже вперёд хочется, девочка. Но ждёт и не плачет. На два года старше братьев. Алёша подмигнул Любе, и ему показалось – она поняла, что её считают взрослой, что она теперь помощница, что на неё надеются.

Алёша опустил сыновей на землю. Легонько подтолкнул в спины, словно погладил:

– Ромка, Санька! Бегом к матери молоко пить!

Взял дочь на руки, тоже поднял к умывальнику для взрослых.

– А ты одна будешь, Любушка, – царицей!..

Вдруг во второй раз запел петух. Это где-то у соседей. Но не понятно где – туман вокруг. Туман такой густой, что не видно столбика с умывальником, не видно дочери на руках, не видно и самих рук!

Алёша долго хлопал ладонью по прикроватной тумбочке, разыскивая мобильник. А тот надрывался, теперь не только кукарекал, но и мычал, блеял, лаял. Удивительно, что в таком маленьком устройстве помещается целый скотный двор.

Потолок оклеен плиткой. С потолка свисает хрустальная люстра, напоминающая сталактиты. На стенах широкие обои. Дорогие, зато на много лет хватит. Мебель финская. Мягкий уголок, журнальный столик, высокий, до самого потолка, комод, модное трюмо с огромными зеркалами. Из-за плотной шторы на окне выглядывает батарея центрального отопления. На стене электронные часы с зелёными цифрами – время вставать.

– Олег! сколько можно, выключи ты свой будильник!

– Чего?!

– Извини. Сон. – Рита села на кровати и поставила ноги на прохладный ламинат. Нашла на своей тумбочке сигареты, зажигалку. Закурила. Раньше она не позволяла себе этого в спальне, потолок берегла. Но во время последнего аборта ей сказали, что она не сможет иметь детей. Алёша тогда напился и разбил новую машину.

В соседней комнате, услышав, что люди проснулись, скулил и скрёбся пудель, купленный меньше года назад. На ночь его не пускали в спальню.

Аня посмотрела на своего мужа. Он спал на боку, сжавшись калачиком, подобрав под себя всё одеяло. Она улыбнулась, встала с кровати, укрыла его покрывалом и пошла доить корову.

Вдалеке в лесу что-то еле слышно выло или ныло.

– Бежим! – сказал старший, несколько секунд внимательно слушавший этот звук, и сорвался с места.

Молодой постоял немного, раздумывая, и побежал за старшим, уже пропавшим за деревьями.

Удивительно, но старший бежал сноровистее и словно быстрее, легко перепрыгивая через пни и поваленные деревья. Может, потому, что был в кирзовых сапогах. А у молодого разогнуты бродни, сковывающие движения.

Эту ночь молодой так и не спал, всё шевелил в костре палочкой, вздымая искры, подкладывал дрова. А выпил вчера больше, маленькую заканчивал один. Штаны ему великоваты, подвязаны верёвкой и на заду с правой стороны большая заплата. Коричневая ветровка с подкладкой короткая: если поднять руки, то сразу оголяются и спина, и живот. За плечами у молодого болтается ружьё и рюкзак, в рюкзаке что-то брякает. У старшего ничего не брякает. На лысеющей голове тонкая шерстяная шапочка. На плечах светло-серый распахнутый плащ, полы которого развеваются на ветру. Рюкзачок у него маленький, подбористый, словно прилип к спине, а ружьё он и вовсе держит в руках, прижав ремень к цевью, чтоб не болтался.

Они бежали по сосновому бору, залитому солнцем. С шумом. Под ногами трещали маленькие сухие ветки, хрустел высохший белый мох.

Иногда из-под ног старшего вздымались облачка пыльцы: видимо, он наступал на какие-то грибы или растения. Молодой чему-то всё время улыбался, он вспоминал, как стреляли вчера по банкам и потратили почти все патроны. А на охоту так и не пошли, тем более что она открывается только через неделю.

Ноющий звук мотора стал слышнее.

– Он! – обернулся на ходу старший. Лицо его было красным и потным.

Вскоре показался и сам автобус. Тёмно-коричневый пазик замелькал между деревьями. Грунтовая дорога здесь делала большой поворот. И хотя автобус показался слева, старший повернул вправо, чтоб успеть наперерез. Выбежав на бровку, он упал; уже с колен успел махнуть ружьём и крикнуть:

– Стой!

Автобус резко затормозил. Пассажиры дёрнулись вперёд. Хвост поднятой пыли понесло в лес.

Молодой, всё ещё улыбаясь, прибавил ходу, и к двери автобуса подбежал первый. Поднявшись на ступеньки, вдруг замер. На него был направлен пистолет участкового. Тот стоял, широко расставив ноги. Пиджак снят и повешен на спинку сиденья. Голубая форменная рубашка под мышками тёмная от пота. Фуражка в пыли. Это был не местный участковый.

Молодой растерянно оглядел пассажиров. Прямо перед ним сидели две женщины. У одной на руках ребёнок. Он смотрел, удивлённо приоткрыв рот, но в карих глазах его зарождался страх, какой-то глубинный, всё охватывающий, как у загнанного зверя. Водитель обернулся со своего сиденья, высунувшись из-за загородки. Он словно застыл в этой позе. На его лысине блестели капельки пота. Рядом с водителем, на перегородке, большой портрет какой-то певицы с длинными кудрявыми волосами. Почти прямо перед лицом она держит микрофон, а рот широко открыла.

Пыхтя, в автобус поднялся старший. Схватившись руками за половинки дверей, сложенных гармошкой, и встав на первую ступеньку, он хотел что-то сказать, но замер на полуслове:

– Ао…

С минуту все молчали. Мальчик уткнулся матери в грудь и еле слышно плакал. Теперь мать смотрела с тем же страхом, который до этого копился в глазах малыша. Она до мелочей была похожа на сына внешне.

Гудел двигатель автобуса. Чувствовалась вибрация механизмов, работающих вхолостую. С бора доносило запах смолы и слышались тревожные вскрики сойки, где-то далеко-далеко стучал дятел. Мимо окон автобуса пролетела, порхая, бабочка. И почему-то эта глупая всем известная бабочка сильно взволновала молодого. Он, глядя на пистолет, хотел поднять руки вверх, но старший вдруг опомнился:

– …Нас двое, – тихо сказал он, наставляя на участкового ружьё, – ты в одного пальнёшь, а второй в тебя.

Тот не шелохнулся. Старший подтолкнул молодого в салон.

– Поехали, – сказал водителю.

Молодой тоже взял ружьё на изготовку.

Участковый глянул на пассажиров и едва заметно кивнул водителю, но руку с пистолетом не отпустил. Казалось, что рука у него занемела и даже существует отдельно от него: отойди он в сторону, рука с пистолетом так и останется на прежнем месте.

Автобус затрясся на ухабах, запылил песком. Этой сухой неприятной пылью слегка запахло в салоне. На ухабах ствол пистолета подпрыгивал, подёргивались ружья в руках мужиков.

Водитель громко просигналил, и у молодого так дёрнулось сердце, что ему показалось – он его проглотил, а потом сердце медленно обратно поползло из желудка.

Пассажиры в салоне как будто ожили, дорожная пыль, лежащая на всём, поднялась и зашевелилась. Никто не знал, что водитель только что чуть не сбил учителя математики, возвращавшегося с рыбалки. Тот вышел прямо на дорогу и голосовал. Автобус промчался с учителем так близко и так быстро, что он едва успел схватиться за кепку, чтоб её не сдуло.

После сигнала участковый осторожно опустил пистолет и спрятал в кобуру. Тогда старший повесил своё ружьё на одно плечо стволом вниз. Но молодой продолжил держать ружьё в руках. Он, правда, не направлял его на участкового, так и не смог направить на человека. Стоял, прижавшись к одной из стоек, обхватив её согнутой в локте рукой. Его мутило, и хотелось спать. Очнулся он от слов старшего:

– Друг, останови в начале деревни.

Уже выехали из леса. Вокруг поля с небольшими перелесками. Автобус, оставив позади несколько первых домов, мягко остановился. Старший сказал: «Спасибо!» и вышел демонстративно-непринуждённо. Молодой – тот вылез задом, как стоял. Захлопнулись гармошки дверей, автобус поехал.

Оказалось, что водитель остановился удачно, прямо напротив тропинки к дому. Старший уже поднимался по ней, как-то тяжело шагая.

Дом был ярко освещён солнцем, так что казалось, можно различить все щёлки серых брёвен. Только внизу дома, с угла, тень от небольшой баньки. Молодой вдруг почувствовал такую сильную любовь к своему старшему другу и к этому дому, в котором гостил третий день, что даже сам удивился. Попытался бежать, но это у него получилось плохо, ноги были словно ватные.

Иван испытывал перед ним какой-то парализующий стыд. И было ему от этого некомфортно, плохо и даже больно. Он злился за такую слабость на себя и на него. Какое-то время вовсе въезжал прямо на территорию храма и ставил машину там, где ставили служки. Лишь бы не проходить мимо него. Но потом он понял, что это просто малодушие, и стал парковаться как все.

Обычная храмовая парковка располагалась сразу за дорогой. Вот здесь-то, около дороги, и просил милостыню инвалид.

Он появился в середине октября. Осенью сидел на вазоне с умершими цветами, а зимой прямо на снегу, ничего под себя не подкладывая для тепла.

Последнее время его, видимо, попросили перейти от ворот забора подальше, и он сидел на другой стороне дороги, на бруствере рядом с парковкой.

В плотном чёрном то ли пальто, то ли бушлате, всегда расстёгнутом, таком же чёрном свитере и клетчатом вылинялом шарфе. В чёрных штанах. На голове шапка-обманка с неразворачивающимися ушами. Когда-то дорогая, из норки или выдры. Лицо багровое, а волосы чёрные, без седины, и усы и борода чёрные. Хотя он уже не молодой, лет к пятидесяти. Одной ноги у него не было выше колена. В снегу сидел как в кресле, развалясь. Рядом лежали костыли. Под милостыню инвалид ставил прямо перед обрубком ноги маленькую жестяную коробочку. Крышка коробочки открывалась на навесочках. И на внутренней стороне этой крышки приклеены маленькие иконы и какая-то молитва. Иконки украшены по краям фольгой.

Утром его обычно не было, а вот после службы, когда люди шли из храма, он всегда сидел на своём месте. Не пропускал ни одной субботы и воскресенья, ни одного праздника. И даже на грязном снегу бруствера в своей чёрной одежде выглядел особенно чётко. «Нарисовался – не сотрёшь!» – услышал однажды Иван, словно его мысли подслушали.

Половина прихожан ничего не давали ему, половина кидали свои монетки с радостью.

Иван сначала проходил мимо, просто не было наличных денег. И каждый раз чувствовал себя, словно его палками побили. Шёл и старался распрямить побитую спину, руки и ноги, но не мог. Иван думал, что будет лучше, если давать милостыню, поэтому стал расплачиваться в магазинах наличными и копить мелочь.

В коробочку почему-то никто не клал бумажных денег: рублёвки, двушки, пятирублёвки, даже десяток не было, одно серебро. Время от времени инвалид складывал монеты аккуратными стопками соответственно номиналу.

Коробочка была маленькая и совсем не глубокая. Поэтому, чтобы попасть в неё и не разбить стопки, приходилось наклоняться и буквально класть свою милостыню. Инвалид искренне радовался каждому человеку, повернувшему к нему. Так радуются совсем маленькие дети, которые кричат: «Э! Э-э! Э-э!», взмахивают руками и даже подпрыгивают на месте.

– Здоровья крепкого! С праздником! – говорил он, смотря прямо на клавшего милостыню, и крестился. Одутловатое круглое лицо его светилось в этот момент.

Вскоре Иван узнал, почему клали только монетки. Как-то у него совсем не было мелочи, и он решил подарить сотню. Но когда привычно нагнулся над коробочкой, то положить её туда между стопками монет как-то неловко, да и некуда. Тогда он протянул инвалиду. Тот взял, быстро развернул вчетверо сложенную бумажку и стал размахивать ею, весь потянулся в сторону Ивана:

– Во-озьми! Во-озьми! Не надо! Во-озьми! – Лицо его при этом выражало такое страдание, что любой бы опешил.

Сторублёвка, зажатая посерёдке двумя жёлтыми пальцами, трепеталась на ветру и казалось бабочкой, которая вот-вот улетит.

Иван взял её, словно попрошайка он. В этот раз не только сковало тело, но и до боли зажало мышцы плечей. Ноющая боль отдавала в сердце. Отпустило только к вечеру, когда он догадался принять ванну.

С этого дня мелочь в кармане Ивана звенела в кармане брюк, в кармане пиджака, в кошельке, лежала в целлофановом пакетике в бардачке машины. Жена, увидев пакетик, стала в шутку звать мужа мелочным. Иван делал вид, что его это не трогает, а сам злился.

– …Один нищий только серебром берёт, – говорил обычно.

Несколько раз инвалид даже снился ему.

Удивляло то, что инвалид столько времени может сидеть на снегу.

Однажды после Рождества Иван опоздал из-за пробок к началу литургии. Выскочил из машины, пикнул на ходу сигнализацией и, придерживая шапку рукой, неловко побежал в сторону храма. Но тут же остановился: на снегу, на своём месте, сидел чёрный человек и улыбался ему.

Иван положил монету в ещё пустую коробочку.

– Спаси Господи! С праздником! Здоровья крепкого!

На секунду ему даже показалось, что служба уже закончилась и он возвращается из храма. От этого ощущения удалось отделаться только у ворот забора, когда из динамика на колонне раздался громовой возглас дьякона.

Иван оглянулся, чтобы проверить: не померещился ли ему чёрный человек. Нет, тот сидел на прежнем месте и словно для того, чтоб показать, что он живой, неловко переложил костыль.

Уже позже, когда Иван возвращался из храма и второй раз кинул монетку в коробочку, его поразила мысль, что всё это время этот человек просидел на холоде на снегу. Он впервые взглянул инвалиду прямо в глаза. Тот чего-то испугался и повторил:

– С праздником! Здоровья крепкого!

В следующее воскресенье Иван специально припозднился на литургию. Попрошайка чернел на своём обычном месте. Иван помедлил немного, чего-то боясь, и прошёл мимо инвалида только вслед за маленькой торопливой женщиной. Почему-то склонив голову и даже чуть сгорбившись. Сам себе показавшись при этом собакой на поводке. Женщина ничего не положила, и он тоже.

Эту свою робость перед чёрным человеком он прижёг в который уже раз сигаретой. Нет, сам он не курил. Но знал тайну, что чёрный человек курит. Как-то раз Иван долго наблюдал за попрошайкой из машины. Служба уже давно закончилась, и весь народ прошёл, даже задержавшиеся. И тут чёрный человек закурил. Он достал сигарету неизвестно откуда, словно из воздуха, как фокусник. Правда, насладиться дымом ему не удалось. В воротах забора появилась полная, а может, беременная женщина в короткой куртке и юбке по колено. На ногах у неё ботинки и колготки телесного цвета, а на голове летняя косынка, отчего казалось, что уже вовсю весна или даже лето. Женщина чему-то улыбалась всем лицом.

Попрошайка тут же безжалостно потушил свою сигарету в снег, так, словно она растворилась в этом снегу, и весь обратился к женщине, даже чуть подпрыгнул на месте. Но та его не заметила, всё так же улыбаясь, прошла мимо.

Иван не стал смотреть, что будет дальше, и сразу поехал. Случай этот примирил его с инвалидом. И лечил каждый раз стыд и неловкость перед чёрным человеком.

Больше Иван старался не опаздывать в храм. Приходил ещё до чтения часов. И конечно, никакого чёрного человека не сидело в снегу. Но, несмотря на это, Иван, подъехав, каждый раз взглядывал на место инвалида и убеждался, что того нет. Иван старался избавиться от этой, кажущейся ему постыдной привычки, но не мог. Против его воли глаза всякий раз устремлялись к ямке в бруствере дороги.

Однажды он всё-таки опоздал. Ещё паркуясь и с трудом втиснув свою машину на свободное место, Иван удивился, что уже приехало столько народу. Инвалид сидел на своём обычном месте. После недавних оттепелей ноздреватый снег бруствера весь усыпан вытаявшим песком; от заледенелых лужиц на дороге отражается и слепит солнце. Поэтому инвалид в этот раз не вырисовывался так чётко и выпукло.

Иван приостановился. Он приехал с холодной ещё дачи на маленькой неудобной машине жены. Дать ему было нечего: в кармане лежала тысяча, которую надеялся разменять в храме. Из динамиков донеслись молитвы перед чтением Евангелия. Он вспомнил, что службу перенесли на час раньше, и поспешил в храм. Благо инвалид не обратил на него никакого внимания, он слушал литургию.

Из-за праздничных торжеств, связанных с юбилеем восстановления храма, вместе с двумя постоянными священниками служил ещё один. Пройдя притвор и скося глаза в угол, Иван увидел, что исповедь всё ещё идёт. Одно это чудо заставило его забыть обо всём на свете и выдохнуть горечь опоздания. Он успел исповедаться и причаститься. Не стал оставаться на братское чаепитие в честь праздника. Купив свечи, разменял тысячу. Тут же поставил их и с лёгким сердцем вышел на улицу.

На залитом солнцем церковном дворе везде узкие дорожки ручейков, оголивших под коркой хрупкого льда песок, подсыпанный в оттепель. Иван шагал ходко, от хруста ледка хотелось идти ещё быстрее и даже как-то подпрыгивать, но он сдерживал себя. В кармане брюк то сжимал пальцами, то отпускал несколько монеток.

Вдруг за узорной решёткой кованых ворот забора Иван увидел полицейскую машину, стоявшую прямо на дороге. Она закрывала то место, где обычно сидел инвалид. Сначала Ивану показалось, что он оглох, – мигали огоньки на крыше машины, а звука сирены не слышно. Но потом он догадался, что мигалка включена, а сирена – нет.

Иван ускорил шаг, чтобы поскорее заглянуть за машину: «Прогнали или нет? Приехали разбираться?»

Инвалида не было. Костыли лежали на прежнем месте, один прямо, а другой на нём чуть наискосок, словно попытался сделать первый шаг. Коробочка тоже стояла на прежнем месте. Монеты в ней сложены аккуратными стопками с одного края. И тут Иван увидел чуть дальше по дороге большой кожаный мешок около бруствера. Из-под мешка торчала нога, единственная нога в поношенном сапоге-дутике. До этого Иван никогда не обращал внимания, что у него на ноге, почему-то отводил взгляд. Он с силой сжал монеты в кармане. Посмотрел на коробочку: деньги лежали ровными стопками, значит, только что он их уложил, и никто не успел кинуть новой монетки.

Вдруг Иван повернулся к двум полицейским, что-то записывающим:

– Кто его?! Кто его?! Он сам?! Он сам?!

– Сам.

Иван вернулся в храм. Чаепитие только началось. Все весело оживлённо разговаривали. И только по глазам священника, не глядя благословлявшего людей, подошедших к нему, Иван понял, что тот всё знает.

Коля вышел из храма и остановился. Он думал, что жизнь его после причастия резко изменится, станет другой, в мозгах что-то прояснится, но словно ничего не произошло. Так и сказал себе: «Ничего не произошло». Вспомнились, правда, слова священника из проповеди:

– Сейчас принято говорить: «Надо пойти грехи сдать». То есть это как мелочь в банк сдать. Мешает, карман тяжелит, звенит и окружающих этим тревожит. А так сдал. Только, грехи-то остаются, и последствия их остаются. Обменяют мелочь на бумажную сторублёвку. Легко, хорошо стало. Потом на тысячную…

Коля постоял немного и поплёлся к матери, надо пообедать, а дома у него ничего не было.

Мать поздравила его с причастием. Правда, Коле показалось, что как-то не особенно радостно. Хотя обед приготовила шикарный. Коля даже объелся. Он вспомнил, как пару месяцев назад мать сказала ему, что он ни разу не причащался. Что крестила она его болезного, с отставанием в развитии и готового умереть, ещё младенцем, и батюшка говорил, что на следующий день надо принести на причастие. А мать не принесла, и на следующее воскресенье не принесла. Потом одно за другим, и так остался Коля без причастия. Его сильно поразило это. Может быть, вся его тридцатилетняя жизнь такая несуразная только от этого.

Два месяца он готовился, ходил на разговоры к священнику, читал книги, которые тот советовал, постился. И вот ничего.

После еды и беспокойной от волнения ночи клонило ко сну, но Коля не хотел засыпать у матери и пошёл к себе на съёмную квартиру. По дороге заскочил в магазин, взял три пачки сухого завтрака. Вообще, мать ругается на эти завтраки: «Ничего лучше придумать не могут», «Приходи ко мне и завтракай», «Да и переезжать ни к чему было». А ему нравятся сухие завтраки, особенно детские. А со стороны можно подумать, что он их покупает детям. И вот придёт домой, а они скажут: «Привет, папа!»

Очередь в кассу человек пять. Впереди полная женщина с тележкой. Тележка битком набита. «На месяц люди закупаются», – подумал Коля. Он определил и мужа женщины. Около выхода стоял скучающий тоже плотненький мужичок с ключами от машины в руках. Чувствовалось, что он в любой момент готов подскочить к кассе и начать укладывать продукты в пакеты. Очередь не продвигалась, что-то случилось с оплатой по безналичному расчёту. В это время открылась соседняя касса, и Коле посчастливилось оказаться на ней первым. После того как заплатил, уже у выхода, обернулся на женщину с полной тележкой: она ещё только начала выкладывать. Сам не зная чему, довольно улыбнулся. Украдкой глянул на мужа. Вспомнил о чеке и по привычке проверил его: вместо трёх сухих завтраков там было пробито два. Коля постоял несколько секунд рядом с мужем женщины, потом вернулся к кассе. Продавщица обслуживала следующего клиента. Пикал прибор, считывающий штрихкоды.

– Извините, – сказал Коля громко и неловко. – Извините.

Продавщица замерла прямо с товаром в руках. Она была маленького роста, поэтому работала стоя, в кресле ей, видимо, неудобно. Очередь заволновалась. Коля нагнулся к продавщице и прошептал, показывая чек:

– Здесь у вас неправильно: надо три пробить, а вы два.

Продавщица глянула в чек, потом на Колю и ответила спокойно:

– Спасибо! Сейчас. Подождите немного.

Пришлось подождать. Стало вдруг стыдно чего-то, и он старался не смотреть на людей. Когда доплачивал, ему всё казалось, что он украл, а теперь сознался. Поэтому поскорее вышел на крыльцо. И по улице тоже шагал быстро, не замечая прохожих. И только около своего дома опомнился, ещё раз глянул в чек, скомкал его и кинул в урну.

В квартире у Коли пока довольно пусто. Диван, пара стульев, старый шкаф с на сторону повисшей дверью да холодильник на кухне. Рычит, просит, чтоб ему продуктов подбавили. Особенно не нравятся Коле обои, они наводят тоску. Когда Коля смотрит на них, вспоминается почему-то школа, то время, когда он ничего не понимал, ничего не успевал, но всё равно каждый день надо было идти на уроки, где его ругали. Обои придётся переклеивать, только как? Немного помечтав о ремонте, вспомнив свой хороший поступок, Коля прилёг на диван и уснул.

Проснулся он с ощущением радости. На улице вечерело. Открыл один пакет с сухим завтраком и поел, загребая хлопья прямо рукой. Оделся, в прихожей подхватил туристический рюкзак, в котором потихоньку переносил вещи от матери, и пошёл в магазин.

Той маленькой продавщицы на месте не оказалось. Коля сделал пару кругов по торговому залу и стал набирать продукты. В основном то, что долго лежит: консервы, макароны, каши.

Когда брал гречневую крупу, одна пачка хлопнулась на пол. От удара пластиковая прозрачная упаковка разорвалась надвое. Крупа рассыпалась во все стороны. Коля отступил назад, словно это была не гречка, а грязь или даже кровь. Он обошёл стеллажи с другой стороны. Гречку веником на совок уже заметал продавец-консультант. Коля снова вспомнил о том, как сегодня помог продавщице, подумал: «Это я, извините, пожалуйста». Потом неловко подступил к консультанту:

– У вас тут много лежало, я другую брал, а эта упала.

– Упала и лопнула? – спросил тот.

Коля только кивнул и пошёл на кассу. Рюкзак набил под завязку. В хозяйственном отделе ещё взял зелёный пластиковый тазик, а то стирать не в чем.

На улице уже настоящая ночь. Кое-где горели редкие фонари. Люди в их свете совсем другие, чем днём. Рюкзак оттягивал плечи, тазик в руках казался рулём, и Коля всё усмехался этому. Он свернул в узкую улочку, где нет тротуаров, и пошёл прямо посерёдке дороги. Фонарей здесь не было, свет из окон домов не справлялся с темнотой. Иногда приходилось идти маленькими шажками, чтобы не оступиться и не попасть в лужу.

…Из какого проулка вывернули два мужика, Коля не мог определить. Они вдруг оказались прямо перед ним. Один высокий, другой маленький.

– Братан, выручи, пропадаем.

Коля не сразу сообразил, что обращаются к нему.

– Не-е. Не, – ответил нерешительно. И потом уже, делая вид, что не понимает, прошёл дальше.

– Тебе рюкзак-то не тяжело нести? – крикнули вдогонку.

Коля остановился, повернулся в их сторону и пошутил:

– А что, хочешь помочь?

Мужики сразу, как по команде, развернулись и пошли на него.

– Да, хочу!

– Брат, постой немного.

И вот они уже рядом с Колей. Перегородили дорогу. Высокий суёт руку для пожатия:

– Славик. – Большого пальца нет.

Второй взял тазик в руки:

– Тазик. Жалко, что не медный. Слушай, брат, дай тридцать рублей.

– На водку не дам.

– А на молоко? Я жрать хочу.

– Нет.

– Причина какая?

– Не дам.

– Причину скажи.

Высокий схватился правой рукой без пальца за куртку Коли. Маленький подёргал за лямки рюкзака:

– Тебе ведь тяжело. Мы сейчас рюкзачок твой снимем и куртку. Мы можем, но мы ведь по-честному просим, напрямую.

– Не дам.

Маленький вдруг отступился. Но высокий продолжал держать за куртку. И даже откинул левую руку в сторону для замаха.

– Славик, отпусти. Если человек сказал – нет, значит – нет.

Славик ничего не мог сказать и только пыжился, показывая, что хочет ударить.

Коле вдруг стало весело от этого, и он улыбнулся:

– Не так просишь.

– А как?

– Ради Христа надо.

– Ради Христа, ради Христа, пожалуйста, – вновь оживился маленький.

Коля достал из нагрудного кармана пятьдесят рублей и протянул маленькому.

– Спасибо, брат, от души! Спасибо! От души, – тот пожал ему руку.

Славику это не понравилось.

– Ты крещёный, значит? – сказал он. – И мне дай сто рублей. Я молитву знаю: «Еже еси на небеси…»

Коля легко вырвал куртку из ослабевшей руки.

– Стой! Я же не дочитал, – крикнул Славик.

– Ну и читай!

Коля пошёл ходчее. Спину холодит. Она вспотела то ли от рюкзака, то ли при разговоре с мужиками. И вот теперь холодит. Торопясь, он чуть не вошёл в лужу, огромная, она едва поблёскивала пугающей чернотой на всю дорогу. Коля стал присматриваться, как обойти. И вдруг на той стороне лужи заметил стоящего человека. Человек показался подозрительным. Коля помедлил с минуту. До этого, пока шёл, не чувствовал, какой рюкзак тяжёлый, а приостановился и почувствовал. Человек всё стоял. Наконец Коля осторожно пошёл в обход по бровке. Человек в ту же секунду ступил в лужу и быстро-быстро зашлёпал по воде. Это была женщина. Она чуть приподняла свою длинную юбку, из-под которой светлели голые икры. Проходя мимо, женщина заторопилась ещё больше. Коля дождался, пока она уйдёт, и тоже прошёлся прямо по луже.

Дома выложил продукты на пол рядом с газовой плитой. Мясные и рыбные консервы банка на банку. Каши, макароны кучками по сортам и видам. Показалось, что в квартире стало совсем пусто. Коля оделся и пошёл гулять. Ботинки были мокрыми, и ногам неприятно. Долго шёл в сторону центра, но людей никак не попадалось. Наконец впереди заметил мужика. Тот стоял на перекрёстке. Все четыре светофора перекрёстка мигали жёлтым светом. От этого мигания казалось, что мужик дёргается в конвульсиях и вот-вот упадёт, но никак не падает. Как только Коля приблизился, мужик перешёл дорогу и стал уходить вдоль по улице. Но как-то медленно, вразвалочку. Коля быстро догнал его. Это был невысокий коренастый мужчина в толстовке, капюшон надет на голову. Когда Коля поравнялся с ним, тот неожиданно повернулся и спросил резко:

– Закурить не найдётся?

Коля даже присел от испуга. Внутри его словно была натянута до предела какая-то жила, и вот теперь лопнула.

– Не курю. Нету. Ничего у меня нету. Ничегошеньки. – Слёзы сами хлынули из глаз, он стал выворачивать карманы. – Нету! Совсем ничего нету…

Мужчина, уже немолодой или молодой, но осунувшийся, тоже как будто испугался в свою очередь и побежал обратно к ритмично мигающим жёлтым светофорам, остановился у перекрёстка и снова стал ждать.

Общие вагоны отменили, а мне надо было проехать всего несколько станций, и я купил себе билет в сидячий. Внутри такой вагон похож на салон междугороднего автобуса или самолёта. Такие же кресла, такие же откидывающиеся столики, на которых можно поесть.

Как обычно при посадке, люди долго разыскивали свои места, путаясь в номерах на спинках. Я вошёл одним из первых и смотрел в окно на товарный поезд, гадая, кто тронется первым: мы или он. Наконец все уселись. Рядом со мной уместилась полная высокая женщина. Перед тем как сесть, она весело сказала: «Разойдись, народ, Дюймовочка идёт!» И я пожалел, что не взял билет в плацкартный. У женщины была короткая стрижка и длинные качающиеся серёжки в ушах. Отодвигаясь от её крупной руки, которая не влезла на подлокотник, я даже глянул зачем-то в сторону выхода, словно на самом деле намеревался сойти. В этот момент во входных дверях появился щупленький мужчина. В чёрной шерстяной шапке чулком, в серой курточке, свободно висевшей на нём, и чёрных брюках, тоже великоватых. Будь он чуть поменьше, ему бы пришлось покупать вещи в детских магазинах. На плече его болталась небольшая сумочка, а сам он разговаривал по телефону, немного картавя, что ещё больше сближало его с ребёнком.

Мужчина как-то быстро нашёл своё место, оказавшееся сзади меня. И мне поневоле пришлось слушать его разговор. Полная женщина, намереваясь поспать, опустила кресло. Отвлёкшись на мужчину, я прозевал момент, когда мы тронулись, от этого мне стало неприятно.

– Да, ключ под подоконником в щели. Да, мы с Верочкой погуляли, – говорил он отрывчато, словно в такт разгоняющемуся поезду. – Я тебя не обязан спрашиваться. Ходили на аттракционы. Ели мороженое.

– Да. Еду к маме, буду там жить. Всё! Да, летом Верочку туда увезу.

– Что ещё? Нет, денег не дам. Тебе не дам. Дочери дам.

– Да, да. На день рождения приеду. Конечно. Куплю куклу, куплю. Да, разговорчивую, как мы мечтали… – Он замолчал. А я повторил про себя понравившиеся мне слова: «разговорчивая кукла».

– Всё! Достала ты меня! Всё! Я для тебя умер! Умер! – Он выключил телефон. Полная женщина удивлённо посмотрела на него через плечо и ничего не сказала. Я глянул в окно: там всё ещё тянулся товарняк, а может, это уже был другой.

Через несколько минут мужчина стал просить свою соседку выпустить его. «Шебутной», – подумал я.

– Тут, наверно, у проводника что-нибудь продаётся. Пойду схожу.

Соседка встала. Я оглянулся. Это была довольно молодая блондинка. На улыбающемся лице её то ли крем, то ли искусственный загар солярия. В волосах заколка в виде цветка.

Мужчина пролез в проход, умудрившись стукнуться подбородком об опущенное кресло Дюймовочки. Выбравшись, он зло посмотрел на неё, но ничего не сказал.

– Вам что-нибудь принести? – спросил блондинку как-то слишком громко, так что все вокруг оглянулись. Казалось, что он стесняется смотреть в глаза и поэтому смотрит на цветок в волосах. Вагон покачивало. Блондинка, усаживаясь, только смущённо покачала головой. Кто-то невежливо свистнул.

– Я вам шоколадку куплю, – сказал он и зашагал по вагону браво, по-молодецки. Казалось, что и вагон качается от его шагов.

Куча мыслей пришла мне в голову. Я даже забыл глядеть в окно. Представлял, что сейчас произойдёт. Соседка моя задремала.

Мужчина вскоре вернулся, какой-то тихий, спокойный, с пластмассовым стаканчиком чая.

– Вот, – сказал он, – шоколадок не было. Пересядьте на моё место, там столик можно открыть. Вы для меня как мама, добрая и хорошая. Берите-берите. А я приятеля встретил, пойду к нему.

И он ушёл, оставив её с ненужным ей чаем. Она так опешила, что даже забыла сказать спасибо. Когда опомнилась, обернулась назад, но было уже поздно.

Чтобы выйти на своей станции, мне пришлось разбудить Дюймовочку. Я улыбнулся ей и был доволен, что она не заворчала, выпуская меня. Даже зачем-то извинилась:

– Всю ночь не спала, у меня дочь родила. Еду к ней, надо сил набраться.

Я поздравил её. Женщина с чаем тоже была рада, что дочь у Дюймовочки родила, улыбалась. Она сидела перед открытым столиком и комкала в руках пустой стаканчик, не зная, куда его деть.

А мужчину я видел ещё раз. Он стоял в очереди в билетную кассу. Мне надо было купить обратный билет на следующую неделю, и я встал вслед за ним. Было интересно, куда он едет. Он тоже купил обратный билет, только на отходящий поезд.

Вышли из храма, а храм у нас в другой деревне и автобусы не ходят. Заказали такси. Таксисты не очень-то любят к храму ездить. Не любят. Иногда двойную цену заламывают.

Таксист приехал, музыка на полную, сидит курит. Зоя Михайловна своим зычным голосом:

– Выключи ты свою бандуру!

Промолчал, но выключил.

Садиться в машину стали, тут уж я … не удержалась:

– Не курите, пожалуйста, у меня непереносимость.

А у меня и правда в груди давит.

Он сигарету потушил. Поехали. То на нас смотрит в зеркало заднего вида, то на дорогу, словно спросить что-то хочет.

– Чего это вам ничего не нравится? – спросил. – Из церкви?

– Да, из храма.

– Недомолились, что ли?

– Да, недомолились.

Довёз нас до подъезда. Отдали деньги. Он пересчитал.

– Только дверками сильно не хлопайте.

– Ладно.

Ушли и не закрыли совсем.

Он музыку врубил. Вышел из машины и закурил. Дверки все открыты, словно это не машина, а птица с крыльями, сейчас полетит. А он курит. Только вслед как будто сказал:

– Калики перехожие.

Иногда даже у нас на Севере бывают такие жаркие дни, что не знаешь, куда и спрятаться. Думаешь только о том, чтоб стало попрохладнее. Вот и тот день был таким.

По улице шёл маленький мальчик. С ним женщина и мужчина. На мальчике лёгкая курточка, штанишки и кепка. Но всё какое-то большое и широкое. От этого он казался взрослее. Мужчина был в кожаной чёрной куртке, в джинсах и тёмных очках. Лицо красно-рыхлое. Такие лица бывают у некоторых людей, когда они обгорят на весеннем солнце, а может быть, у них аллергия на какой-то первоцвет.

Мужчина что-то рассказывал. Один раз он слишком широко открыл рот, и оказалось, что у него нет нескольких передних зубов. Но не в одном месте, а через раз.

Женщина, державшая мальчика за руку, в белом обтягивающем фигуру платье. Волосы до плеч, хорошо расчёсанные, прямые. Глаза небольшие, постоянно немного смеющиеся. Она ведёт себя совсем как девочка и говорит так же неосновательно, просто. Даже не верится, что мальчик её сын, а не младший брат.

Они заметили на другой стороне улицы большую тень от тяжёлого на вид старинного храма. Посмотрели по сторонам все по очереди: машины далеко, словно игрушечные. Женщина наклонилась к мальчику и что-то ему сказала. Мужчина тоже что-то сказал и взял за вторую руку. Они быстро-быстро, так что малыш едва успевал (хотя ему очень хотелось наступить ножкой на тень от креста, а никто этого не понимал), перешли дорогу. Здесь намного прохладнее, не хочется опять на жару и солнце. Даже туда далеко, где на площади виден перевозной ларёк с мороженым. По тротуару процокала каблуками высокая женщина, около храма накинула на голову косынку, перекрестилась и вошла внутрь.

Мальчик называл тёть на каблуках цокотухами. Он однажды случайно придумал такое слово и наверняка забыл бы его, но мать несколько раз рассказывала родственникам и друзьям про «цокотух». При виде высокой женщины все трое вспомнили это слово.

– Ма-ам, а пойдём в церковь, – протянул мальчик.

Мужчина едва заметно улыбнулся одними скулами. Посмотрел на солнечную сторону улицы.

– Вася, а зачем тебе в церковь?

– Ну, хочет ребёнок, пусть зайдёт! – вдруг вспылила женщина и сразу сама удивилась своей вспыльчивости: – Ничего ведь страшного не будет.

– В церкви вода есть, я хоть попью, – сказал Вася.

– Месяц назад у меня живот пять дней болел. Мы в церковь пришли, я воды попила, и сразу перестал. На самом деле.

– Самовнушение, – тихо сказал мужчина. Снова посмотрел на солнечную часть улицы, словно не хотел смотреть на женщину, и едва заметно улыбнулся. Сквозь тёмные очки не было видно его глаз, и непонятно, чему улыбается. Похоже, это больше всего не понравилось женщине.

– Я просто пить хотела! Просто пить! – Она топнула ножкой, её белое обтягивающее платье задралось выше колен. Она стояла, некрасиво расставив ноги, не умела красиво ходить. Мальчик запрокинул голову, скуксил лицо и хотел заплакать, мать слишком сильно сжимала его ладошку своей, вдруг вспотевшей.

Мужчина обнял женщину, загрубевшие рукава его кожанки больно коснулись её голых плечей. Она попыталась вырваться, но он не дал. Сказал тихо и обиженно, словно маленький:

– Зайдём, конечно. – Чтобы не совсем потерять солидность, добавил: – Там сейчас прохладно и лавочка есть.

Морозы в этом году на Рождество стояли страшные: под сорок и больше. Обычно в Крещение самые сильные морозы, а в этом году – на Рождество. А может, и на Крещение будут. Хотя обещали, что потеплеет. Кто его знает? – до Крещения ещё дожить надо.

Ирина Ивановна топила обе печи по два раза в день. Толку от этого было мало. К вечеру, правда, удавалось поднять столбик термометра до восемнадцати градусов. Уже это казалось победой. И каждый раз радовало. Ирина Ивановна не сразу находила термометр на стенке под часами. Термометр сливался с голубенькими выцветшими обоями. Ирина Ивановна подходила ближе и даже вела пальцем по шкале, чтобы не ошибиться. Потом поднимала глаза: девять вечера. Перекрестившись, она выключала свет и ложилась.

К утру всё тепло из дома выносило и термометр показывал пять, а то и три градуса. Поэтому цветы на подоконниках держать нельзя, и все они были составлены ближе к печке на стол, горшок к горшку, словно жались один к другому, чтобы не замёрзнуть. Сама Ирина Ивановна спала в закутке за занавеской, когда-то специально оборудованном для матери, на той же самой кровати. И каждый зимний день жалела, что когда-то не поставила вместо плиты русскую печку с лежанкой, хотя мама просила.

Дом был щитовой и, наверно, поэтому такой холодный. Боялся он и ветра, и морозов. Ирине Ивановне с мужем достался уже неновым. Всё обещали дать квартиру сначала в одном строящемся двухэтажном доме, потом во втором, но так и не дали.

В морозы Ирина Ивановна долго не решалась вылезти из-под одеял. А самое главное, боялась угадать мимо валенок, специально поставленных около кровати. Оступишься или зацепишься за одеяло – и коснёшься босой ногой пола, а там и вторая нога обязательно на пол шлёпнется. Ступни обожжёт – пол ледяной; ещё когда жив был муж, то забирался под дом и говорил, что уже весь подполок выгнил. И ковра стелить нельзя, под ним собирается изморозь, а потом плесень.

Спала Ирина Ивановна в одежде, и только ступни босые, чтоб отдохнули. Поэтому, сунув ноги в валенки, она сразу бежала к печи, на ходу включив свет. За окнами с толсто намёрзшим льдом только рассветает, хотя уже к девяти. В доме так холодно, что кажется, что ты на улице, а там, за окнами, тёплая изба. Печь уже вся выстыла, и сменные валенки на её плите только что не холодные. Но Ирина Ивановна всё-таки надела их, а те, прикроватные, поставила на приступок около плиты. Дрова принесены ещё с вечера и лучины нащипано. Дрова в этом году не берёзовые, не жаркие. Ирина Ивановна затопила печку и долго не закрывала дверку – всё грелась. Вообще чугунная плита накаляется быстро и сразу отдаёт свой сухой жар. Ирине Ивановне всё хотелось сесть прямо на плиту и погреться, чтоб прокалило всю внутри. Стояла и не отходила от печи, как приклеенная.

Наконец она решилась: поменяла валенки на тёплые, приятно согревшие ноги, надела подкладку от пальто, меховую жилетку, мужнин тулуп и выскочила на улицу. Вчера на морозе лопнуло, когда она его выносила и чистила снегом, пластиковое ведро-горшок, которое сильно выручало её зимой. И вот теперь приходилось ходить в холодный туалет.

Когда протопилась вторая печь, а Ирина Ивановна позавтракала горячей отварной картошкой, в доме как будто стало вполне сносно. С окон закапало, и даже захотелось дремать. Но сегодня было не до того. Ирина Ивановна достала белые узкие валенки с вышивкой по голенищам и поставила их к печи, чтоб нагрелись. Валенки эти привезла в подарок сестра, выгуливались они только в особых случаях.

Вспомнив младшую сестру, которая жила в Архангельске, Ирина Ивановна словно проснулась во второй раз. Она быстро прошла к большому ящику цветного телевизора, купленного по случаю давным-давно. Сверху на нём стояло четыре больших миски. Ирина Ивановна внимательно осмотрела каждую, глядя чуть сбоку и принюхиваясь.

– Вот какой холодец получился! – сказала громко.

Голос у неё оказался неожиданно звонким и тонким. Она даже сама удивилась этому голосу, поэтому сказала ещё:

– Мама так учила варить. И желатина я не добавляла. Даже есть захотелось от запаха.

На каждую миску она крышкой положила тарелку и закрепила скотчем. Три таких «контейнера» составила один на другой, переложив пластами белой медицинской ваты. И снова скрутила скотчем. Потом осторожно снизу надела на свою пирамиду пакет, на него второй для укрепа. Подумала немного и сунула туда же оставшуюся миску. Попробовала на вес: «Тяжеленько». Но ничего не поделаешь.

Ей почему-то вдруг показалось, что на улице оттепель. Она даже поскребла ногтем в верхнем углу окна, чтоб посмотреть, но ничего не получилось – не оттаяло, да и не оттает.

Надела длинное вязаное платье, кофточку с пуговицами. Но в морозы много не пофорсишь. Пришлось снова надеть подкладку от пальто и мужнин тулуп. В этом тулупе руки плохо гнулись, словно они замёрзли. Ощущение было неприятным, и Ирина Ивановна передёрнула плечами, чтобы избавиться от него. Перед зеркалом причесала волосы, густо намазала лицо детским кремом «Морозко» и так ловко перемотала голову платком и шарфом, что остались видны только глаза. Сверху на этот ком натянула большую шерстяную шапку. Когда поменяла валенки, почувствовала, как сильно они нагрелись, и даже испугалась – не испортились ли они от жаркой печки. Стала неловко поднимать то одну, то другую ногу, рассматривая их. С валенками всё было хорошо. Она перекрестилась на иконы, а уже после надела шубницы и взяла пакет. Снова почувствовала, какой он тяжёлый. Вздохнула, выключила свет и вышла.

Она ошиблась или, вернее, обманулась в том, что на улице потеплело. Холод стоял собачий. Она поняла это, уже когда приставляла палку и навешивала замок. Замок давно замёрз и цеплялся для виду.

Все местные машины стояли несколько дней на приколе, и никто не ездил по деревне. Если кому-то надо было в город – вызывали такси. Но два дня назад приехавшее такси заглохло, что-то там перехватило. Машина несколько часов стояла прямо на дороге, а водитель отсиживался у Крехалёвых, так как легко был одет и не мог уйти пешком. Теперь такси в деревню ехали только за тройную плату, и то если попросишь.

Ирина Ивановна решила пойти пешком. Первые полкилометра она всё думала вернуться, но потом пообвыклась. Долго спасали нагретые на печке валенки, но вот и их стало как будто прохватывать, стало казаться, что идёшь босиком. «Это кровь плохая – не греет», – подумала Ирина Ивановна. Раньше, по молодости, у неё была любимая поговорка: «Не сапоги греют ноги, а ноги сапоги». Тогда она часто, не дожидаясь автобуса, бегала пешком в городскую школу, где работала. Просто так, чтоб прийти пораньше, от избытка энергии. А вот теперь шесть километров до города даются нелегко. Сильно мешал пакет: рука, отягощённая им, затекала. Поэтому постоянно приходилось перекладывать свою ношу из одной руки в другую. Чтобы согреться, старалась чаще перебирать ногами. А вокруг никого. С одной стороны лес, с другой – зарастающие поля. Снег блестит, искрится. Над лесом висит солнце, а с боков его на расстоянии радужные полоски. Под ногами накатанный снег дороги громко скрипит, и кажется Ирине Ивановне, что она идёт по огромному музыкальному инструменту, который будит тишину вокруг. А радужные полоски, исходящие от солнца, – это нарисованные звуки – так их рисуют в детских книжках.

Когда показалась деревня Стругово, плавно перетекающая в город, Ирина Ивановна широко улыбнулась и почувствовала, что платок на лице чуть закостенел. Она представила себя со стороны. Весь платок в белой изморози и шапка тоже. «Ну, ведьма, чистая ведьма!» Смеяться в открытую она боялась, чтобы глубоко не вдохнуть холодного воздуха, и мелко затряслась. Вдруг почувствовала, что сильно замёрзла. И последние метры до Стругово дались особенно тяжело. Казалось, что мороз вот-вот обнимет так сильно, что ноги не смогут двигаться. Чувствовалось, как мороз студит кровь, пробирается внутрь тела и хочет остановить сердце. Одно радовало Ирину Ивановну, что дом её знакомой, Натальи, был первым в деревне, сразу после таблички, по правую руку.

Стучаться, конечно, не стучалась, когда открыла дверь в жилую избу, угодила в ватное одеяло, повешенное для тепла, и запуталась в нём.

Отдёрнула одеяло Наталья. И первым делом закричала от испуга.

– Это я, это я, – едва слышно повторила несколько раз Ирина Ивановна. Видимо, холод в самый последний момент всё-таки перехватил дыхание.

– Ну ты даёшь, женщина!

Наталья всегда называла Ирину Ивановну женщиной, и ей это нравилось. А сейчас это слово показалось самым нежным и тёплым. Даже на глазах появились слёзы.

– Ну ты даёшь! – Наталья стала разматывать, раскутывать Ирину Ивановну, и вот из страшного огромного существа, наполовину запудренного спереди белой изморозью, появилась худенькая женщина в вязаном платье.

– Пойдём, пойдём к печке.

Её посадили к стенке горячей печки, на ноги надели тёплые валенки, в руки вставили чашку чая. И сразу как-то отлегло, тело расслабилось, как-то обмякло. Ирина Ивановна вспомнила из школьной программы, что человек на семьдесят пять процентов состоит из воды. И подумала, что внутри её эта вода замёрзла, а вот теперь оттаивает.

У Натальи в доме намного теплее, чем у Ирины Ивановны. Несмотря на это, хозяйка в валенках, тёплых рейтузах и кофте. Наталья чуть моложе Ирины Ивановны, полненькая, всегда румяная, с чёрными густыми волосами до плеч.

В комнате очень чисто и уютно. Но Ирине Ивановне кажется, что слишком много мебели. Два дивана – один большой, другой маленький. Кресло, стул с высокой спинкой, полированный стол у окна. Два тёмных, немного мрачных шкафа по дальней стенке. В одном – книги, во втором – посуда. Кажется Ирине Ивановне: как эти шкафы были поставлены тут, так и стоят, и ничего внутри их никогда не меняется.

Около телевизора красуется небольшая искусственная ёлочка. Огоньки гирлянд лениво перебегают среди игрушек, меняют цвет.

– Поставила уже? – тихо спросила Ирина Ивановна.

– А то как же! Новый год уже прошёл. Тебя под ёлочкой ещё подарочек ждёт.

– А я вот не поставила. Хотела к Рождеству принести, но не смогла. На Старый Новый год поставлю.

– Дело хозяйское. Иди-ка, женщина, приляг.

Ирина Ивановна отдала пустую чашку Наталье. И так это получилось ловко, словно она её не отдала, а просто выпустила из рук, и чашка сама улетела куда-то. Потом Ирина Ивановна послушно прошла к дивану и прилегла бочком…

Проснулась она часа в два. На улице, за обросшими льдом стёклами окон, голубоватый свет – скоро будет темнеть.

Ирина Ивановна откинула одеяло, которым была прикрыта, и вскочила.

– А я думаю, ты у меня того, заболела. – Наталья сидела в кресле напротив и читала газету в очках. Она даже не отстранила газету, разговаривая с подругой.

– Кушать будешь?

Ирина Ивановна не знала, что ответить.

– Короче, сейчас поешь безо всяких разговоров. – Наталья взяла её за руку и отвела на кухню за маленький аккуратный столик, на который поставила тарелку горячей гречневой каши и чашку чая. Ирина Ивановна перекрестилась и покорно начала есть. Наталья подсунула ей под руку кусок хлеба с маслом. Ирина Ивановна осторожно отодвинула его. Она уставилась в тарелку и старалась не смотреть на Наталью. Знала, что та стоит и надменно смотрит на неё. На самом деле совсем не надменно, а оценивающе.

– Такси вызывать? – спросила Наталья, когда гостья справилась с едой и отказалась от добавки.

К Ирине Ивановне после каши, после сладкого чая вернулись силы, их стало даже как будто больше, чем с утра.

– Мне бабушка говорила: «В церковь только пешком!» – сказала она задорно и заулыбалась.

Наталья осталась серьёзной.

– Значит, так. Пойдёшь в церковь, поставишь свечку куда следует, пять штук, бери потолще.

Ирина Ивановна взяла протянутые деньги и сразу отнесла их в прихожую, сунула в карман тулупа. В кармане нашёлся крем «Морозко». Он был замёрзший в ледышку (так и не оттаял за несколько часов). Видимо, у Натальи всё-таки не очень тепло. Зато и холодцу ничего не будет. Она стала искать глазами свой пакет, но его нигде не было. «Выпал из руки на улице», – прижала ладошки к щекам и почувствовала, что кожа на лице чуть воспалённая. Сразу представила себя со стороны: бежевое платье, чуть темнее кофточка и лицо красное, как у алкоголика, пылает.

– Чего, холодец свой потеряла? В рюкзаке он, я его уже в коробку уложила. Рюкзак на спину закинешь и будешь двумя руками махать, так не замёрзнешь.

Около стенки стоял рюкзак, на котором было написано: «SUPERKID». Ирина Ивановна улыбнулась подруге за заботу. Та тоже улыбнулась ей в ответ. И вдруг спросила:

– Может, всё-таки не пойдёшь?

Улыбка с лица Ирины Ивановны сошла. Идти совсем не хотелось. Вернее, выходить на мороз. Это один раз хорошо и не так страшно. А второй, когда уже лицо нащипано, чуть болит, совсем не хочется. Но Ирина Ивановна потянулась за подкладкой от пальто. С помощью Натальи она оделась и закуталась. Напоследок, когда уже вышла, услышала Натальино: «Скорей двери закрывай!»

На улице темно, а мороз как будто стал ещё крепче, как будто даже снег скрипит как-то зло. Скрип раздражает. Ещё и ветер встречный подул. Хотя по городу идти легче: светят кое-где фонари и окна домов, встречаются прохожие. С каждым из них чувствуешь кровную связь только потому, что он тоже вышел на улицу и мёрзнет.

Ирина Ивановна зашла в первый же небольшой магазинчик, чтобы погреться. Продавщица никак не отреагировала на её появление и за все десять минут, пока Ирина Ивановна грелась, не сказала ей ни слова. Продавщица была в тёплой кофте, под которую, наверно, что-то ещё надето. В магазине совсем не чувствовалось Рождественского сочельника. Зато следующий магазин весь был изукрашен. По стенам бегали огни нескольких гирлянд, была развешана мишура, на прилавке стояла серебрёная ёлочка.

– Что для вас?

– Тепла.

– Ну да, – сказала продавщица и сунула руки в карманы безрукавной суконки, надетой поверх формы.

Ирина Ивановна сняла рюкзак и осторожно положила на пол. Без ноши куда как легче. Она вспомнила, что за всю дорогу с ней никто не поздоровался, а ведь она была учительницей и её знает полгорода. Ладно, она не узнала: зрение, да и ребята были маленькие, теперь уже взрослые. Почему не здороваются? И тут она спохватилась, вспомнила, что вся укутана, умотана так, что даже самые близкие люди не узнают в таком наряде, самая настоящая ряженая. Она засмеялась.

– Что для вас? – снова спросила продавщица.

Ирина Ивановна помедлила немного и ответила:

– Тепла.

Продавщица отвернулась от неё.

Ирина Ивановна замерла, не зная, что предпринять. Внутри всё сжалось – на улицу совсем не хотелось. Помогли ребята, зашедшие в магазин гурьбой. Одеты ребята были на удивление легко. Они шумно стали выбирать бомбочки и хлопушки, советуясь с продавщицей. Та как будто даже расцвела.

Когда ребята ушли, стало неловко стоять просто так. Ирина Ивановна прошлась туда-обратно. Сделала вид, что рассматривает товар. И вдруг ей стало противно от этого. Она, качнувшись, надела рюкзак и, оттого что чуть подвернулась нога, неловко вышла на улицу. До храма оставался последний магазин. Она поймала себя на той мысли, что меряет расстояние не метрами, а магазинами.

В окне маленького магазинчика, на который она надеялась, не горел свет. Ирина Ивановна испугалась: «Может, уже девять часов давно и служба началась». На двери магазина висело объявление: «С сегодняшнего дня магазин не работает по выходным дням и православным праздникам».

Пришлось пойти быстрее, чтоб не замёрзнуть. На площади поставлена высокая, немного кривая ёлка. Гирлянды из экономии не горели. Около ёлки возились ребята. Рядом стоял мужчина в шапке-ушанке с козырьком. Уши шапки были подняты кверху. «Как ему не холодно?» – подумала Ирина Ивановна. И мужчина словно прочитал мысли и опустил уши. Когда Ирина Ивановна обернулась, то ей показалось, что он даже верёвочки завязал.

Храм стоял среди деревьев, покрытых инеем. Весь он был словно вычерчен на тёмном фоне неба, так как за ним и сбоку светились фонари учреждений. Настоящий великан. Основной храм, конечно, не натопишь, да там и печек нет, службы в нём идут только летом. Зато есть маленький придельчик, тёплый и уютный.

Несмотря на холод, Ирина Ивановна перекрестилась, правда, прямо в шубнице. Быстро просеменила по летнему храму и буквально ворвалась в тёплый. На пороге её встретила Леночка, которая сегодня в свою очередь стояла за свечной лавкой и присматривала за печкой.

– Куда?! – строго спросила она.

– Как куда? В храм пришла, на службу, – развела руками Ирина Ивановна.

Леночка сразу успокоилась:

– Так это вы, Ирина Ивановна?

– А то кто же?

Остановленная на пороге, Ирина Ивановна вспомнила о холодце, вернулась в холодный храм и поставила рюкзак в уголок.

Уже раздеваясь, спросила:

– А что, не пустила бы, если бы не я была?

Лена быстро перекрестилась и, не ответив ничего, ушла в лавку.

– Не очень пока тепло.

– Топлю печку, Ирина Ивановна, скоро нагреет.

Храм был празднично украшен. На аналои и клирос была натянута белоснежная ткань, на крючках, держащих лампады, красовались белые банты, на главных иконах – белые полотенца. С двух сторон Царских врат, прямо перед солеей, высились две ёлки. Без всяких украшательств, без «снега», насыщенно-зелёные. Словно сейчас лето, а не зима. Одна ёлка стояла в холодном углу. Эта уже вся в игрушках, покупных и самодельных, редкий дождик на ней едва заметно пошевеливается от движения воздуха. Над южными и северными вратами, над Царскими сплетённые еловые и сосновые веточки, украшенные белыми ленточками и цветами. На центральном аналое, над иконой Рождества Иисуса Христа, устроен символический вертеп из еловых лап. Ирина Ивановна перекрестилась три раза, заглянула внутрь, как в пещеру, и поцеловала икону. Около вертепа особенно сильно пахло ёлкой.

Что-то стало подёргивать всё тело, то ли от холода, то ли от усталости. Ирина Ивановна прошла к печке, прислонилась к ней спиной. Тепло побежало по телу, и как будто полегчало. Но через несколько минут её разморило и стало совсем нехорошо. Лицо горело. Она даже притронулась ко лбу тыльной стороной ладони, словно могла померить температуру. Лене про недомогание ничего не сказала:

– Я пойду в закутке погреюсь.

– Конечно, конечно.

Ирина Ивановна обернулась на Лену, та даже не смотрела в её сторону, что-то подсчитывая на листке бумаге, низко наклонившись к прилавку сама и наклонив настольную лампу.

Ирина Ивановна пробралась в запечье, села на дрова и прижалась к небелёному здесь и даже нештукатуреному тёплому кирпичному боку. Через какое-то время стало даже жарко. Но не было ни желания, ни сил, чтобы отодвинуться. Голова её отяжелела, стала такой тяжёлой, что продавила печную стенку. Посыпались кирпичи. Ирина Ивановна повалилась в пролом, внутрь печки, в самую жару. Падая, стукнулась обо что-то. Вокруг шум, гам, треск. Но это не шум, это люди вокруг, а она маленькая девочка в белом платочке. Люди высокие, но для неё оставили свободное место, и она в кружке. Вдруг батюшка поманил её пальцем: иди, мол, сюда. Она оглянулась на кого-то. И вот уже в алтаре оказалась. А батюшка снова пальцем манит, потому что говорить нельзя, потому что причастие. Батюшка по мягким коврам неслышно подошёл сам. Он погладил её по голове один раз, второй. Ладонь тёплая, даже горячая и пахнет ладаном. Успокоенная, она не заметила, как в её руках оказалась чаша со Святыми Дарами. Внутри у Ирины Ивановны что-то сжалось, она задрожала, как содрогаются при кашле. Чаша тяжёлая, и она обязательно бы её уронила. Но священник держал её руки, присев на корточки. Потом усадил её на стульчик рядом с внутренней стороной иконостаса, да так, что к створке открытых Царских врат прижались коленки. Вдруг из чаши свет. Такой клубочек светится, а потом всё ярче и ярче. И уже, наверно, прихожане его видят, но ничего не знают, откуда он. А свет заполнил собой всё вокруг, и Ирина Ивановна проснулась.

Она всё так и сидела в запечье на дровах. Кирпичи прокалились, и Ирина Ивановна удивилась, что не обожглась. Она растёрла ладонями потное нагретое лицо, подумала, что, наверное, оно ещё краснее, чем было. Вдруг услышала, что уже поют. Она хотела вскочить, но не смогла – ноги и спина затекли. Ирина Ивановна опёрлась о поленья, которые поехали под рукой. С трудом поднялась. Спина и ноги разгибались медленно, словно суставы заржавели. К людям вышла прихрамывая, стараясь скрыть это. Народу в храме немного. Несколько женщин в тёплых горнолыжных комбинезонах, поверх которых надеты юбки. У самых входных дверей прижался к стенке лупоглазый Серёжа, её бывший ученик. Высокий, но тощий, с покатыми плечами. Двадцать лет парню, а кругленькое личико всё ещё по-детски удивлённое. Пальто на Серёже короткое, в правой руке держит ушанку и всё смотрит, смотрит.

Уже шла литургия. Ирине Ивановне стало невыносимо горько, что всё проспала. И она со слезами бухнулась на колени. После первого поклона остановилась. Перестала реветь и, чтоб не привлекать внимания, стала совершать поклоны хладнокровно. Ей никто не мешал. Она вспомнила весь сегодняшний день, разговор с Натальей. И почему отказалась от такси: из-за гордыни? – сама, мол, дойду. Скажут: «Денег жалко». А может, жалко? Может, жалко?!

Вспомнив Наталью, Ирина Ивановна купила на её деньги свечи и поставила их за подругу. Потом купила свечей для себя, самых дорогих, сунула сотню в ящик для пожертвований. К ней подошли женщины, обняли, поздравили с праздником. Кто-то молча отряхнул с левого бока красную кирпичную крошку и мусор от дров. Екатерина, староста, участливо спросила:

– Болеете, Ирина Ивановна?

Она вспомнила, что в храме у неё как будто поднялась температура, а теперь всё было нормально, и ответила:

– Болею.

Батюшка исповедовал её по «Отче наш».

– Из-за морозов попозже приехали? – понимающе кивнул он.

Она снова заплакала и грехи, записанные ровным почерком, под цифрами, читала всхлипывая.

От причастия наконец полегчало, и она стала лучше понимать, что происходит.

После небольшой проповеди батюшка заговорил про неё. И всё хорошее, хорошее. Её, как бывшую старосту, много сделавшую для прихода, наградили архиерейской грамотой. Батюшка сказал, что на недавнее собрание, на котором Ирину Ивановну освободил от должности, грамота не поспела и вот пришла сейчас.

Ирина Ивановна считала себя недостойной всего этого, но, когда взяла в руки грамоту и букет цветов, неожиданных в такую холодину, стало очень радостно. Она ничего не смогла сказать и только поклонилась. Ноги её подгибались от переполняющей радости, поэтому сразу села на скамейку. Женщины уже накрывали на стол для трапезы. Она вспомнила про холодец и даже почувствовала, как засияло её лицо оттого, что она может отблагодарить всех вкусным.

Дрожь в ногах прошла. Она положила грамоту, достала из шкафа вазу, опустила в неё цветы и поставила рядом с иконой Рождества. Долго стояла в закутке, где располагался гардероб, и улыбалась чему-то. Она забыла, кто она и где, забыла, что пришла сюда, чтобы надеть тулуп и выйти в холодный храм. За перегородкой, в кухоньке, разговаривали. Она стала прислушиваться, всё так же улыбаясь, но ничего не могла разобрать. Потом голоса стали громче – видимо, люди подошли совсем близко. Лена рассказывала, что на Пасху ездила к родителям в Тулу. И там кто-то в местный храм на трапезу принёс мясо. Замерев, Ирина Ивановна повторила про себя: «Там на трапезу в храм мясо принесли. Представляешь?»

Она глянула в сторону входной двери. Серёжа, нахлобучив ушанку, выходил. Ирина Ивановна догнала его в холодном храме и схватила за руку:

– Серёжа, стой.

– Что, Ирина Ивановна? – Хотя лицо и осталось детским, голос был баском.

– Вот! – вытащила она из рюкзака свой пакет с холодцом. – Это холодец, очень хороший. Помнишь, я такой на школьные вечера приносила?

Серёжа стоял и не шевелился.

– Возьми, возьми! Ради Христа возьми. Только никому не говори. В храм мяса нельзя, не позорь меня, возьми. Спаси ты меня, – она сунула пакет ему в руки.

И он взял. Но, видимо, не ожидал, что в нём такая тяжесть – чуть не выронил.

– Спасибо!

Ирина Ивановна вернулась в храм, и сразу к печке – греться. Она даже хотела уйти в своё запечье, чтоб не садиться за стол, но не успела. Батюшка прочитал молитвы перед едой.

Тут же её позвали в несколько голосов:

– Ирина Ивановна!

– Ирина Ивановна, идите сюда.

– Ко мне за стол.

Всех остановила Екатерина:

– Посадим в центр. Садитесь рядом с батюшкой.

– Без Ирины Ивановны и Рождество не Рождество.

– Ирина Ивановна наше всё, – пошутил батюшка. – Это столп, на котором всё держится.

И пришлось пройти боком между лавкой и столом, стараясь не задеть тарелки с едой.

От запаха всех этих бутербродов и салатов почему-то подташнивало. Но было очень хорошо с близкими людьми. Она уже давно считала всех прихожан только близкими людьми.

За столом шутили, оживлённо разговаривали. Батюшка весело рассказывал о сегодняшней службе, как бы между делом указывая на ошибки хора. Немного поев, Ирина Ивановна поняла, что сил у неё больше ни на что нет. Все их она потратила на пост, на дорогу до храма и молитву во время службы. Ужас наводила та мысль, что надо возвращаться домой, снова по морозу, в ночи и, может быть, без единой остановки. Она знала, что любой из сидящих за столом, если она попросит, будет рад приютить её. Если попросит, вызовет такси. Но она почему-то подумала, что не надо. Когда прочли благодарственную молитву и стали расходиться, Ирина Ивановна, присев с краю стола, спросила, надо ли помочь с уборкой. Женщины на неё только руками замахали.

На открытом крыльце храма стоял Серёжа и курил. Заметив Ирину Ивановну, он быстро спрятал сигарету куда-то в кулак, а может, и в карман.

– Ирина Ивановна, – выпучил он глаза особенно сильно, – пойдёмте к нам ночевать, вам ведь далеко до деревни. Мама звала.

– Спасибо, Серёженька, мне надо домой, печи топить, а то всё там замёрзнет.

– Утром пойдёте. – Он подумал немного. Изо рта у него шёл пар, словно он всё ещё курил. – А мороз-то спал, так что, может, ничего, не выстудит.

– Как спал? – ахнула Ирина Ивановна. Даже сквозь намотанный на лицо платок вырвалось облачко пара.

– Пятнадцать градусов уже. Всё показывало на это. Может, завтра затает. Пойдёмте к нам, Ирина Ивановна. Ради Христа, – добавил он как-то механически. – Мама звала.

– Ну, если пятнадцать градусов, – засмеялась она отчего-то, – дом не промёрзнет. Пойдём.

Серёжа взял у своей учительницы большую грамоту в рамке, сунул под мышку, и они пошли. На улице и правда потеплело. Снег поскрипывает, но уже не так резко и жёстко, и на небе не видно звёзд. Вообще, после больших морозов пятнадцать градусов кажутся настоящей оттепелью. Ирина Ивановна стянула с лица платок. Вспомнила, что забыла в холодном храме рюкзак, но возвращаться не хотелось. На лицо упали первые после холодов снежинки.

Серёжа жил недалеко от храма в старом деревянном многоквартирном доме. Приземистом и неприглядном. В подъезде пол как будто немного под углом, уходит вниз. И кажется, что входишь в подземелье. Видимо, что-то просело. Пахнет одновременно собачиной и кошатиной и септиком. Ирина Ивановна даже остановилась, так ей шибануло в нос. Серёжа не обратил на этот запах никакого внимания. Он уверенно с серьёзным лицом поднимался по исшарканной лестнице с частыми ступеньками на второй этаж. Грамоту теперь держал обеими руками перед собой. Ирина Ивановна пошла вслед за ним. Если бы не лампочка на площадке второго этажа, то подниматься попросту было бы сложно.

В квартире ничего не изменилось. Ирина Ивановна была здесь лет десять назад по школьным делам. Те же обои, тот же неумело крашенный пол, подновляемый иногда, на стене в прихожей вырезанная из журнала фотография какого-то певца.

Когда Ирина Ивановна сняла верхнюю одежду, из кухни в длинный коридор выглянула мать Серёжи Марина.

– Здравствуй, Ирина Ивановна! – сказала она весело. – Прямо в валенках проходи! У нас не больно-то.

Чёрные короткие волосы, вязаная кофта непонятного цвета, переходящего от жёлтого в голубой. На ногах обтягивающие джинсы. Сколько помнит Ирина Ивановна Марину, она всегда носила джинсы и дома, и на улице. Бёдра у неё узкие, а сама таким шариком и чуть-чуть сутулится.

– Ну, Ирина Ивановна, твой холодец чистый камень, так замёрз. Я уж его резала, резала. Но уж когда этот камешек в рот положила да он растаял, так словно до седьмого неба поднялась. Чай будешь?

Ирина Ивановна помотала головой. После поста она и так переела на трапезе, и было нехорошо. Да ещё в носу стоял этот запах из подъезда.

– Ну, тогда давай спать. Серёга, отведи к Паше. Ты, Ирина Ивановна, не смотри, что я такая бодрая, я только со смены.

Серёжа молча проводил её в детскую, постоял немного и ушёл. В свете, который проникал в открытую дверь из кухни, Ирина Ивановна сразу увидела Пашу. Он спал на маленьком топчанчике, глаза его были закрыты, но казалось, что он смотрит прямо на неё и хочет сказать что-то доброе. Ирина Ивановна знала, что у Марины четверо детей, разброс по возрасту довольно большой, и Паша младший.

В комнате уютно, даже в полумраке заметно, что недавно здесь сделан ремонт. Ирине Ивановне приготовили подростковую, но вполне подходящую для неё кровать. Рядом стоял включённый обогреватель. Постельное бельё хорошо пахло. Было видно, что его долго сушили на улице на морозе. Ирина Ивановна разделась и легла. На кухне приглушённо разговаривали. Она вспомнила, что сказала Марина про холодец. Засыпая, всё представляла, что у неё во рту камешком мясное мороженое, которое постепенно тает.