Авторское право © 2024, Сара Вендел.

Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть использована или воспроизведена, распространена или передана в любой форме любыми средствами, включая сканирование, фотокопирование, загрузку и распространение этой книги любыми другими электронными средствами без разрешения автора и является незаконной, за исключением кратких цитат, содержащихся в критических обзорах, и некоторых других некоммерческих видов использования, разрешенных законом об авторском праве. Для получения разрешения обращайтесь к издателям по указанному ниже адресу.

S. E. Wendel

se.wendel.author@gmail.com

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия являются плодом воображения автора или используются вымышленно и не должны быть истолкованы как реальные. Любое сходство с реальными событиями, местами действия, организациями или людьми, живыми или мертвыми, является полностью случайным.

Иллюстрация к обложке от Бетани Гилберт Арт

Графика интерьера предоставлена Adobe Stock

ASIN: B0CPZYX8GN

Для всех, кто когда-либо был влюблен. Разве это не ужасно? Все эти муки и тоска!

Но что, если бы они чувствовали то же самое? Что, если бы все пошло как надо…

Эйслинн перечитала письмо дважды, просто чтобы убедиться.

К третьему разу ее глаза начали затуманиваться от слез. Паника сдавила горло, и она приложила ладонь к щеке, чтобы почувствовать, как она горит.

С юности у Эйслинн были проблемы не только с чтением эмоций других, но и со своими собственными. Они бурлили внутри нее, иногда такие мощные, что она могла ощутить их вкус на тыльной стороне языка. По мере взросления, она лучше умела справляться с ними, понимать, когда их становилось слишком много, и ей нужно было либо уединиться, либо перенаправить свое внимание.

Именно тогда, когда эмоциям не было выхода, как пару в чайнике, оставленном кипеть слишком долго, она взрывалась. Она не могла контролировать или остановить это, все выливалось из нее мощным потоком, который оставлял ее опустошенной, дрожащей и напуганной.

Она так сильно боялась своих припадков, что приложила огромные усилия, чтобы научиться контролировать их. Сначала ее родители, а затем сама Эйслинн строго контролировали ее окружение, постепенно внося изменения — доверенный персонал сохранялся годами, подавались знакомые блюда, а сюрпризов было немного. Занимаясь этим и пытаясь узнать, что может вызвать приступ, она годами не чувствовала даже всплеска тех бурлящих эмоций, которые угрожали захлестнуть ее и взять верх.

Но письмо Начальника Тюрьмы, его новости…

Эйслинн сделала еще один вдох, воздух застрял в ее сдавленном горле.

Ее язык прилип к небу, и внезапно насыщенный зеленью воздух стал слишком густым. Она ахнула и упала на колени, слезы текли, быстрый и горячие, когда разочарование и горе захлестнули ее.

Как он посмел?

Как он мог это сделать?

Слезы приходили легче, чем дыхание, Эйслинн схватила большие пригоршни разросшейся травы и начала рвать. Земля забрызгала ее юбки и распущенные волосы, но она вырвала еще одну пригоршню.

Ее никчемный брат был где-то там, вытворяя бог знает что!

Что бы он сделал?

Что я скажу отцу?

Эйслинн подавила рыдание, до крови прикусив внутреннюю сторону щеки. Судьба распорядилась так, что ей придется рассказать отцу.

Каждый пучок травы в пределах досягаемости был вырван со своего места, пока Эйслинн не осталась задыхаться и трястись.

Она присела на корточки и вытерла влажную щеку тыльной стороной грязной ладони.

«Возьми себя в руки», резко сказала она себе. «Это ничего не даст».

Постепенно ей удалось сдержать все, что хотело вырваться и расплескаться. Ей нравилось представлять, как рыбак вытаскивает свои сети. Все возвращалось на лодку, где и должно быть.

Шли минуты, и Эйслинн смогла взять себя в руки. Когда она встала, чтобы отряхнуть грязь с юбки, ее колени почти не дрожали.

Она подождала, пока жар сойдет с лица, и понадеялась, что глаза не будут слишком опухшими и красными. Бренна узнала бы признаки, и последнее, чего она хотела, — это властной заботы Бренны.

Вместо этого она оглядела сад, опустошенная слезами. И пока смотрела, перед ее мысленным взором возникла новая идея.

Я должна привести в порядок мамин сад.

Хакон закрыл за собой дверь кузницы, оборвав ворчание Фергаса. Несколько дней назад он сказал мастеру-кузнецу, что собирается посетить деревню, но это не помешало старому человеку ворчать на о том, что его работа останется невыполненной.

Хакон, несомненно, опережал график, так что Фергасу действительно не о чем было беспокоиться. Ну, по крайней мере, кроме самого Фергаса.

Волнение застряло у него в горле от перспектив дня. Он получил известие от Орека, что еще один из их группы полукровок обзавелся фермой. Он и многие другие планировали навестить Варона и поздравить его, а также взглянуть на земли его новой фермы. Ходили слухи, что Дарроу, возможно, захотят расстаться и с другими землями, и Хакон захотел взглянуть на них сам.

Хотя он полностью наслаждался своим положением в замке — и служил некой блестящей наследнице — он понимал, насколько важна земля для людей. Когда-нибудь он захочет получить землю, чтобы предложить ее своей паре, построить для нее прекрасный дом и все, что она пожелает. Основание собственной кузницы тоже очень привлекало его.

Он спрятал несколько необработанных драгоценных камней, которые дала ему Сигиль, поглубже в карман, на случай, если они помогут ему сегодня.

День выдался ясным и светлым — самое время для прогулок.

Рядом с ним трусил Вульф, Хакон прошел через внутренний двор, окруженный кузницей и гончарными мастерскими с одной стороны, каменной лестницей, ведущей в сам замок, и южной крепостной стеной, и вышел в главный двор замка Дундуран. Пространство было создано для того, чтобы по нему было приятно гулять, и Хакон всегда здесь прогуливался.

Симметрично уложенная брусчатка из белого известняка и декоративные фонтаны, разбрызгивающие сверкающие капли, порадовали его художественный вкус. Аккуратно подстриженные деревья и кустарники тянулись с трех сторон, перемежаясь мраморными статуями и колоннами, создавая своего рода воздушную колоннаду из листвы, арок и каменной кладки. Цветочные клумбы добавили в атмосферу желтых, синих и зеленых оттенков и едва уловимый сладкий аромат.

Многие бродили по внутреннему двору в поисках досуга в течение дня; как стражники, так и слуги замка и ремесленники. Он наблюдал, как служанки сидели в тени тополиной рощи на ближней стороне, завтракали и сплетничали. Он видел, как рыцари тренировались на дальней стороне, возле сторожки у ворот, выполняя упражнения по бегу и спарринги.

Каким-то образом здесь было одновременно и безмятежно, и всегда шумно, суета замка немного замедлялась в широком внутреннем дворе.

Среди этой уникальной смеси звуков Хакону почудился звук голоса леди Эйслинн, когда он приближался к конюшням.

В самой большой из хозяйственных построек замка, расположенных внутри крепостной стены, находились конюшни, вмещающие более сотни лошадей: боевых коней для рыцарей, тягловых лошадей для перевозки тяжелых грузов и холеных белых каретных лошадей.

Он замедлил шаг, думая, что услышал ее голос.

Судьба, разве я недостаточно слышу его во снах?

Достаточно плохо, что ему снилась леди Эйслинн Дарроу. Достаточно плохо, что он жадно впитывал ее присутствие всякий раз, когда она приходила навестить его в кузнице, — и что он искушал ее в ответ обещаниями воплотить в жизнь еще больше ее идей.

Теперь он действительно слышал ее.

И последовал на звук ее голоса в конюшню, туда, где ему не место. Он едва ли даже прикасался к лошади, не говоря уже о том, чтобы ездить верхом.

— В самом деле, капитан, это смешно. Мне не нужна охрана.

Как мотылек на пламя, он неумолимо следовал к ней. Разум говорил ему оставить Эйслинн в покое: это был ее замок, и если он ей понадобится, она сама спросит его.

Его зверь не желал слышать ничего из этого, подталкивая его дальше.

В конюшне стоял тяжелый запах лошадей и сена, хотя он обнаружил, что здесь светлее, чем он ожидал. Десятки людей и лошадей двигались вокруг, и где-то кузнец-коваль подковывал лошадей.

Леди Эйслинн было легко заметить: она стояла недалеко от входа, золотистые волосы были собраны в косы и заколоты на голове. Зверь внутри него заурчал от желания, скользя взглядом по изгибу ее длинной шеи, где пряди выбившихся из прически волос падали на затылок.

«Ради богов, прекрати это», сказал он зверю и самому себе.

Ему нечего было делать здесь, в конюшнях, или с хозяйкой замка, если бы ее не было в его кузнице. Если бы он вернулся в Калдебрак и стал ухаживать за одной из трех дочерей вождя Кеннума, вождь без колебаний отрубил бы Хакону голову тупым боевым топором.

Полукровке не пристало думать ни о дочери вождя орков, ни о дочери человеческого дворянина.

Он должен был перестать мечтать о ней, когда ее не было с ним, и с тоской ждать момента, когда она вернется. Он должен перестать наслаждаться звуком ее голоса, когда она говорит в своей обычной оживленной манере, размахивая руками, когда объясняет тот или иной проект или идею. Он должен перестать восхищаться остротой ее ума и ярким блеском глаз. И он, несомненно, должен перестать мечтать о том, как изгиб ее талии переходит в широкие бедра, которые завораживающе покачивались, когда она шла в этих свободно ниспадающих синих юбках, и которые идеально легли бы в его руки.

Он намеревался найти пару — чего не сможет сделать, если будет продолжать мечтать о леди Эйслинн. Даже мысль о том, чтобы назвать ее своей парой, была непозволительна, не говоря уже о том, что она сама могла принять подобное оскорбление.

Как бы ни был он недоволен старым главным кузнецом, но то, что сказал Фергас, было правдой. Хакон должен был помнить свое место, и оно было не с леди Эйслинн.

Однако не его рациональная часть натуры привлекла к себе внимание, когда леди Эйслинн издала звук разочарования при виде стоящего перед ней мужчины. То был зверь, который предупреждающе зарычал внутри него, когда мужчина, — Аодан, капитан стражи, твердо стоял, хмуро глядя на нее сверху вниз.

Он знал, что Аодан был хорошим, благородным человеком. Стоический и строгий, его каштановые волосы и борода были коротко подстрижены. Левую сторону загорелого лица пересекал шрам, из-за чего оно постоянно выглядело хмурым. Тем не менее, судя по тому, что Хакон видел и слышал о нем, он был честным капитаном, которого очень уважали рыцари и прислуга замка.

Но прямо сейчас, когда он вот так хмуро смотрел на нее, Хакон ненавидел его.

— Я настаиваю, миледи. Вы не можете оставаться без охраны.

— Я всего лишь еду в Гранах! На час!

— Этого часа хватит любому бродяге, миледи.

Леди Эйслинн проворчала, скрестив руки на груди.

— В этом просто нет необходимости. Я ездила в поместье Брэдей сотни раз — без сопровождения.

— Охранники, а не сопровождающие, — сказал капитан Аодан голосом, который говорил о том, что говорил уже много раз. — И это было раньше.

Хакон не мог видеть лица леди Эйслинн, но воздух был пропитан ее недовольством, и почти все остальные в конюшне разошлись, когда наследница и капитан столкнулись в споре.

Зверь заскрежетал зубами:«Кто такой этот мужчина, чтобы отказать ей?» И, на следующем вдохе:«Как посмели оставить ее без защиты?»

Если кто-то и защитит ее, то это он.

— Я пойду с леди Эйслинн.

Его предложение было встречено молчанием.

Леди Эйслинн повернулась и с удивлением посмотрела на него. Капитан Аодан только поднял бровь.

Прочистив горло, Хакон отважился сделать еще несколько шагов внутрь. Черт бы все побрал.

— Я сам направляюсь в Гранах. Я могу сопровождать леди Эйслинн.

Еще одна молчаливая пауза, леди Эйслинн, моргая, смотрит на него, прежде чем…

— Это меня вполне устраивает. Хакон пойдет со мной.

— Миледи, — вздохнул капитан Аодан, — вам все равно нужна охрана. Не в обиду мастеру Хакону, но вам нужна вооруженная защита.

Хакону хватило здравого смысла и контроля над своим зверем прижать клыки к деснам и удержаться от того, чтобы сказать капитану, что он с радостью разорвет любую угрозу леди Эйслинн голыми руками — или показать ему кинжал и топорик, которые он всегда носил с собой. Готовность никогда не помешает.

— Кто осмелится напасть, если рядом со мной орк?

— Преступники всегда осмеливаются. Подонки, напавшие на Сорчу Брэдей, все еще на свободе. Так что у вас будет полный состав охраны.

— Мне не нужны шесть охранников, чтобы навестить подругу. Что подумают люди? Одного и Хакона будет достаточно.

— Четверо.

— Двое, и я сама правлю повозкой.

Капитан Аодан открыл рот, но, немного подумав, с щелчком закрыл его. Наконец, он кивнул.

— Очень хорошо, миледи.

Леди Эйслинн вздохнула с облегчением, когда капитан рявкнул через плечо:

— Тиран, Гринбрайер, в седла. Подгоните экипаж наследницы.

Хакон шагнул вперед, чтобы последовать за леди Эйслинн дальше в конюшню, все еще немного ошеломленный таким поворотом событий. Прежде чем он успел уйти далеко, его перехватил капитан Аодан. Большая рука в кожаной перчатке опустилась ему на грудь, и хотя капитан-человек был на голову ниже Хакона, он посмотрел на него с достаточной серьезностью, чтобы остановить на полпути.

— Я доверяю тебе безопасность нашей наследницы, — сказал Аодан низким, угрожающим голосом.

— Я защищу ее ценой своей жизни, — зверь недовольно заурчал, что кто-то может подумать иначе.

— Проследи за этим. Я пошлю кого-нибудь в оружейную, чтобы…

— В этом нет необходимости, — откинув куртку, Хакон показал спрятанные кинжал и топорик.

Аодан покосился на них, прежде чем спросить:

— Ты хорошо с ними управляешься?

— Я полукровка, и, как видите, у меня целы все конечности.

Капитан оценивающе посмотрел на Хакона светло-карими бескомпромиссными глазами.

Хакон непоколебимо смотрел в ответ.

Для нее нет места безопаснее, чем рядом со мной.

Что бы ни увидел капитан Аодан, это, очевидно, удовлетворило его.

— Не подведи меня, полукровка.

— Я бы никогда не подвел ее, капитан, — и, решив, что терять уже нечего, он добавил: — Завтра приходи в кузницу, и я вправлю эту вмятину на твоей кирасе.

Взгляд капитана Аодана упал на крошечную вмятину сбоку на его нагруднике, почти незаметную, обозначенную лишь небольшой тенью.

Со смешком капитан отступил в сторону, когда рядом с ними остановились две лошади. Пара этих холеных белых лошадей была запряжена в небольшую… Хакон даже не знал, что именно. Она была не похожа на те колесницы, на которых, как он знал, гоняли в человеческом королевстве Пиррос на юге. И на те повозки, которыми пользовались фермеры и ремесленники, и на ту величественную карету, в которую, как он видел, забирался лорд Меррик.

По сути, это была скамейка на двух больших колесах, с длинным мягким сиденьем, защищенным деревянным ковшом, выкрашенным в блестящий черный цвет, с установленным за ним отсеком для хранения вещей. Леди Эйслинн сидела сбоку, держа в руках длинные кожаные поводья.

— Ну что, поехали? — спросила она.

Хакон сглотнул. Она хотела, чтобы он поехал на этом?

Капитан Аодан хлопнул его по плечу.

— Привезите нашего кузнеца в целости и сохранности, миледи.

Подарки были быстро розданы, а затем Эйслинн, Сорча, ее мать Эйфи и тетя Софи устроились за большим кухонным столом с чаем и выпечкой. Каждый из младших детей ушел со своими угощениями, а охранники удалились, пока женщины готовились к свадебным разговорам.

— Я не знала, что существует такой выбор цветов — или сколько их нам на самом деле понадобится, — провозгласила Сорча.

Если их руки не были заняты питьем или едой, женщины занимались цветами. Всего за два часа Эйслинн уже сплела десятки стеблей и прижала сотни лепестков. Столовая была отведена для хранения вещей для свадьбы и до краев заставлена корзинами и ящиками.

Эйфи беспокоилась о том, где будет спать вся приезжая семья — она и Софи происходили из обширного клана.

— И, конечно, ты и твои спутники, — сказала Эйфи Эйслинн. — Мы разместим твоего отца в нашей комнате, но для тебя я бы…

— Пожалуйста, не беспокойся за нас, — настаивала Эйслинн. — Мы захватим походную палатку отца. Она довольно просторная и может с комфортом вместить нашу свиту.

Эйфи скорчила гримасу.

— Я не знаю, могу ли я позволить сеньору и наследнице спать в палатке во дворе.

— Отец пользовался ею множество раз.

Эйфи продолжала недовольно бормотать, пока, наконец, Сорча не сказала:

— Позволь им, мама. Это же не односпальная палатка. Он больше, чем эта комната и передний холл вместе взятые. С ними все будет в порядке.

— Я обещаю, что так и будет, — согласилась Эйслинн.

Если не обрадованная, то, по крайней мере, успокоенная, Эйфи налила Эйслинн еще одну чашку крепкого чая и положила ей на тарелку еще печенья.

Так они проболтали весь день, и Эйслинн впитывала в себя теплое совершенство визита к друзьям. Женский смех и подшучивание, мягкое поддразнивание и похвала — все это питало что-то внутри нее, что увяло и почти погибло вместе с ее матерью.

Однако, когда день пошел на убыль, Эйслинн поняла, что ей все еще нужно рассказать им о главной причине своего прихода. У нее были новости гораздо важнее, чем то, какие гильдмейстеры враждовали, и какие рыцари ухаживали за какими служанками. И все же она не хотела, чтобы день заканчивался, ведь кухня Брэдей была такой теплой и гостеприимной. И… новость вернула тошнотворный ужас, который она испытывала с тех пор, как узнала, что натворил Джеррод.

Тем не менее, когда она закончила с последним из своих плетеных стеблей, она заставила себя сказать:

— Есть кое-что, что я должна вам сказать.

Их взгляды потухли от ее тона, словно они готовились к чему-то, и Эйслинн ненавидела быть той, кто это делает.

Сложив руки на кухонном столе, она сказала, глядя Сорче в плечо:

— Не так давно мы получили известие из Палаты. Джеррод сбежал.

Кухню наполнил хор возмущенных вздохов.

— Куда он направился? — спросила Эйфи.

— Кто-нибудь слышал о нем что-нибудь? — спросила Софи.

Эйслинн посмотрела на Сорчу, лицо ее подруги было мрачно нахмурено. Она знала, что это выражение было адресовано не ей, но она ничего не могла поделать со своим чувством вины и стыда. Ее собственная кровь сотворила такую ужасную вещь с Сорчей, с семьей, которая приняла ее как свою собственную. Их семьи всегда были так близки, и так жестоко разрушить эти узы…

Чай с тортом заурчал в желудке Эйслинн.

— Отец сказал, что поищет его, когда они с сэром Кьяраном отправятся на юг после свадьбы.

Все женщины Брэдей недовольно заворчали.

— Да, — сказала Эйфи, — нам рассказали о новом плане.

— Мужчины, которые чувствуют, что их дела не улажены, никогда не смогут успокоиться, — сказала Софи, качая головой. — Они не понимают, что их дело никогда по-настоящему не может быть решено, а только передано другим.

— Я подумывала попросить Коннора разыскать его. Я знаю, что он хотел отправиться с ними на юг, но если Найл тоже уезжает, я бы хотела послать хотя бы кого-нибудь выяснить, куда подевался Джеррод.

Сорча оживилась при упоминании старшего брата.

— Найл знает Джеррода лучше, но я бы больше доверяла Коннору в его поисках.

Эйслинн и Сорча обменялись кивками. Найл, второй по старшинству брат, и Джеррод с ним когда-то были друзьями, до того, как Найл серьезно занялся своим рыцарским обучением. Хотя Эйслинн доверяла Найлу как рыцарю, она не знала, может ли она доверять тому, что он будет служить ей, а не Джерроду.

И, кроме того, когда был выбор, она всегда выбирала старшего, более спокойного и мудрого Коннора. Он был добрым человеком, плотником и ремесленником в душе, вот почему многие были удивлены, когда он последовал за своим отцом в рыцарство. Возможно, это было не его настоящим призванием, но Коннор был благородным, верным и эффективным.

— Все это, конечно, будет после свадьбы, — поспешила добавить Эйслинн, увидев обеспокоенное выражение лица Эйфи.

— Тебе придется рассказать все своему мужчине, — сказала Софи Сорче. — Сомневаюсь, что он хорошо это воспримет.

— Нет, он захочет напасть на Джеррода завтра с первыми лучами солнца, — хитрая улыбка появилась на ее лице. — Хотя, у меня есть свои способы убедить его. Я скажу ему сегодня вечером.

Ее мать и тетя захихикали и закатили глаза.

Эйслинн улыбнулась шутке, но не смогла сдержать охватившую ее ревность. Она видела, как Сорча вела себя с Ореком — и, что более важно, как Орек относился к ее подруге.

Эйслинн никогда не видела мужчину, более преданного своей женщине, и она чувствовала себя почти вуайеристкой⁷, наблюдая за тем, насколько они тесно связаны. Они словно читали мысли друг друга. Между ними проскальзывали взгляды, легкие прикосновения и нежное подшучивание — у них был свой язык.

Она немного завидовала тому, что внимание ее подруги было отвлечено, но еще больше — тому, какой может быть настоящая история любви.

Эйслинн знала, что им было нелегко, и союз между людьми и другими народами всегда будет сопряжен с трудностями. И все же, когда Эйслинн увидела их вместе, она поняла, насколько незначительны для них были эти испытания. Жертва, битва стоили того.

Ее подруга не заслуживала меньшего.

Прошло много времени с тех пор, как Эйслинн видела такую любовь между людьми или пару, которая так хорошо подходила друг другу и поддерживала друг друга. Конечно, в замке всегда происходили флирты и интрижки. Время от времени служанки выходили замуж за других слуг, за рыцарей или за кого-нибудь из горожан. Многие из ее подруг-дворянок выходили замуж по любви, и она видела, какими счастливыми они выглядели на своих свадьбах.

Ничто из этого не имело такого блеска и глубины, как любовь, которую она чувствовала между Сорчей и Ореком.

Она предположила, что это была именно та любовь, которая могла бы соблазнить ее, заставить захотеть того, чего у нее никогда по-настоящему не было раньше.

Эйслинн поклялась никогда не беременеть, никогда не оказаться в положении, когда ее жизнь могут украсть, как у Ройсин. Проще говоря, это означало, что она никогда выйдет замуж. Конечно, были способы избежать беременности, не связанные с воздержанием, например — порошок сильфия, и Эйслинн тоже употребляла его, но любой дворянин, имея высокородную жену, хотел бы детей, наследников. И при дворе, где доминируют пирросси, он хотел бы сыновей.

До сих пор ее план работал превосходно. Отец, казалось, никогда не стремился выдать ее замуж. Он и Ройсин поженились по любви и дружбе, как и многие в Дарроуленде и в других регионах Эйреана. И все же Эйслинн не была настолько наивна, чтобы думать, что мир, в котором поженились Меррик и Ройсин, был таким же сейчас. В Эйреане, опустошенной после войн за наследство, дворяне, особенно дворянки, ожидали иного.

Этому изменению сопротивлялись многие сельские лорды, как и ее отец. Права женщин всегда были равны с правами мужчин, а наследование и родовые имена в Эйреане часто передавались по материнской линии. Сорча сама была Брэдей, а не Бирн, и, как старшая дочь старшей дочери, должна была унаследовать поместье и семейное дело.

И все же выбор Эйслинн никогда не мог быть таким простым, как любовь, партнерство и совместимость.

Она знала это с детства. Поэтому решила никого не выбирать.

Однако, увидев Сорчу с такой подходящей парой, с мужчиной, который смотрел на нее так, словно она была солнцем в его небе, Эйслинн почувствовала боль.

Не то чтобы Эйслинн никогда не была влюблена. Далеко не так. В юности она воображала, что влюблена в своего учителя математики. Он был лихим вундеркиндом из столицы, всего на несколько лет старше нее, и она была ослеплена его умом. Отец привез его в Дарроуленд специально для нее, поскольку в начале обучения она превзошла других своих наставников.

Разум Брендена работал такими интересными, разными способами — иметь кого-то, кто тоже думал по-другому, более аналитично, было довольно увлекательно. Бренден был первым человеком, которого она подпустила близко после смерти матери, и они полюбили друг друга среди теорем и диаграмм.

Со временем, однако, его блеск начал тускнеть. Он верил всему, что люди говорили о нем, что он создан для величия. Эйслинн не оплакивала его отъезд обратно в столицу.

Затем был сэр Алаисдэр, второй сын благородного происхождения и новоиспеченный рыцарь. Он приехал тренироваться к лорду Меррику и сэру Кьярану и служил под их началом несколько лет. Эйслинн позволила расцвести их роману, очарованная его привлекательной внешностью и непринужденной уверенностью. С ним было легко разговаривать, и Эйслинн была польщена его вниманием.

Тем не менее, как и Бренден, Алаисдэр тоже начал настаивать на браке. Заявил, что бы он сделал по-другому, если бы он был сеньором Дарроу.

Эйслинн не скучала ни по одному из них к тому времени, как они покинули Дундуран. Возможно, какое-то время ее сердце горевало, но она знала, что никогда не сможет по-настоящему полюбить того, кто любит не ее, а то, что она значит для их политического будущего.

Она ни для кого не станет ступенькой на пути.

Любовь между Сорчей и Ореком затмила все, что Эйслинн когда-либо знала. Она поняла, что их отношения были редкостью, и что такая любовь не была необходимой для удовлетворения.

И все же…

— Говори как есть, — съязвила Софи. — Вот они.

Эйслинн, оторвавшись от своих мыслей, выглянула из кухонного окна и увидела две огромные зеленые фигуры, пересекающие двор.

Орек был эффектен в своем кожаном костюме, и его рост доминировал в любом пространстве, где он находился.

Хакон был на волос ниже, но шире, его плечи и руки выпирали из-под плаща.

У нее екнуло сердце.

— Интересно, смотрели ли они землю на обратном пути, — рассеянно сказала Сорча, начиная собирать их чашки и тарелки.

В голове Эйслинн с металлическим лязгом прокрутились ее слова.

— Землю?

Сорча кивнула, сосредоточившись на том, чтобы складывать тарелки.

— Прежде чем получить должность в замке, Хакон сказал, что также заинтересован в приобретении земли. Я не знаю, хотел ли он заниматься фермерством, но землю — точно.

— Было бы неплохо иметь в этих краях еще одного кузнеца, — сказала Эйфи. — Особенно если бы мы могли прибрать его к рукам. Лошадям всегда нужны подковы.

Сорча улыбнулась через плечо, поставив грязную посуду у раковины.

— Осторожнее, Эйслинн. Похоже, моя мать намерена украсть твоего нового кузнеца.

Эйслинн выдавила из себя улыбку.

— Что ж, тогда придется использовать его по максимуму, пока он у меня.

Даже если он никогда не сможет заполучить ее в качестве своей пары, Хакон решил, что мог бы, по крайней мере, быть другом леди Эйслинн. Конечно, это было бы хорошо. Это насытило бы зверя, который был беспокойным и несчастным, пока она не рядом, и дало бы его более разумной голове время выбрать кого-то, с кем он действительно мог бы построить жизнь.

Его зверь, возможно, и ворчал при этой мысли, но Хакон знал, что фантазии ни к чему не приведут. Жизнь, которую он планировал построить, должна была быть простой и стабильной. Та, что была у его бабушки и дедушки.

Поэтому он мог поболтать с наследницей, восхититься ее умом и сконструировать для нее новые хитроумные приспособления, чтобы доставить ей удовольствие. Если так случилось, что он сохранил в памяти образ ее улыбки, золотистый оттенок ее кудрей, освещенных послеполуденным солнцем, или угол наклона ее бровей, когда она ломала голову над проблемой, что ж, пусть будет так.

Он был уверен, что когда кто-то другой вскружит ему голову, он не будет помнить эти вещи так ярко. Просто нужно было дать возможность кому-то вскружить ему голову.

Хакон принял предложение леди Эйслинн поужинать с другими сотрудниками в столовой. Вульф освоился быстрее него, поняв, что, когда он величественно сидит на месте, множество рук будет подсовывать ему объедки.



Эйслинн склонила голову в ответ на изящный учтивый поклон барона Баярда при входе в большой зал.

— А, Эйслинн, вот и ты, — с облегчением сказал ее отец. Ни одному из них не доставляло особого удовольствия развлекать Падрейка Баярда, когда сосед решал посетить Дундуран.

Баярд шагнул ей навстречу, протягивая руку. Эйслин прикусила щеку, подавая ему свою руку как можно менее охотно. Ей никогда не нравился этот обычай, особенно когда приходилось терпеть прикосновения и поцелуи незнакомцев — а уж тем более Падрейка Баярда. Используя кончики пальцев, которые она предложила, он притянул ее ближе и склонил голову, чтобы поцеловать тыльную сторону ее ладони.

— Леди Эйслинн, вы прекрасны сегодня и каждый день, — произнес он.

— И ваши комплименты многочисленны, как всегда, барон Баярд.

Он тепло улыбнулся, отчего у нее сжался живот. В этом и заключалась проблема Баярда — она никогда не могла точно сказать, сколько в нем было правды, а что было уклончивостью или тактичностью.

Баярд, близкий ей по возрасту, унаследовал поместье Энделин и его обширные виноградники совсем юным. В нем было мальчишеское обаяние, хотя, возможно, оно исчезало по мере того, как они оба приближались к тридцати. Тем не менее, он был красивым мужчиной с каштановыми кудрями и сверкающими голубыми глазами, что использовал с большим успехом.

Он и Джеррод были в некотором роде друзьями. В основном им нравилось переигрывать друг друга. Они жили, чтобы посмотреть, кто сможет спровоцировать другого на более нелепую выходку или устроить самый роскошный банкет. Если Баярд купил нового мерина, то Джерроду тоже нужно было обзавестись таким же — если Джеррод соблазнил красивую вдову, то Баярд должен был ухаживать за еще более красивой наследницей.

К несчастью для Эйслинн, она была последней в череде его попыток ухаживания. Она много раз ясно давала понять о своих чувствах к нему и суждениях о браке как таковом, и все же его нельзя было разубедить.

Она надеялась, что с проступком Джеррода, возможно, Баярд отступит. Частично она подозревала, что его интерес был продиктован желанием каким-то образом взять верх над Джерродом, переспав с его сестрой. То, что она могла поверить в такое о нем, и и о своем брате, вызывало у нее отвращение к ним обоим.

Теперь, когда она стала наследницей, Баярд стал только более пылким.

Как и Бренден, как и Алаисдэр, Падрейк Баярд был амбициозным человеком. Рука леди Эйслинн Дарроу имела вес, предлагала престиж и сулила положение.

Не то чтобы это изменило ее мнение о нем, но Эйслинн не могла с уверенностью сказать, что все заявления Баярда были лишь тщеславием. Иногда он казался… искренним. В те моменты она думала, что, возможно, за элегантной одеждой и учтивыми манерами скрывается человек, который мог бы ей понравиться, а если не понравиться, то хотя бы тот, кого она могла бы вытерпеть.

Однако сегодня его обаяние проявилось в полной мере, когда он бросал улыбки ей и ее отцу.

— Неужели что-то случилось, раз вы вернулись так скоро после совета? — спросила Эйслинн. Конечно, это было маловероятно, но спросить стоило — все-таки Баярд как раз из тех, кто о нуждах простого народа вспомнит в последнюю очередь.

— Начался сбор урожая, и я только вчера открыл погреба, — он жестом подозвал своего слугу, который нес зеленую стеклянную бутылку вина, запечатанную черным воском. — Это был особенно хороший год, и я подумал, что мы могли бы отпраздновать это.

Эйслинн обменялась взглядами с отцом.

Меррик протянул руку, и слуга послушно подал вино. Отец издал необходимые звуки удовольствия, поднеся бокал к свету, чтобы посмотреть, как темно-красный цвет не пропускает ни единого луча.

— Девятилетнее?

— Десятилетнее, — сказал Баярд, излучая гордость. — Я подумал, что оно будет прекрасным дополнением к вашему столу, и хотел преподнести его сам.

— Тогда ты должен присоединиться к нам за ужином, — сказал Меррик, возвращая бутылку и давая Баярду именно то, за чем он приехал.

Эйслинн подавила вздох.

— Я попрошу Бренну организовать проживание. Надеюсь, ваша обычная комната подойдет? — хотя Баярд был их ближайшим соседом, он никогда не приезжал с коротким визитом.

— Будьте так добры, — сказал он. — Из той комнаты открывается самый прекрасный вид.

Снова качнув головой, Эйслинн отступила, несмотря на очевидное выражение лица отца «не смей оставлять меня с ним». Бренна уже знала, что Баярд здесь, поскольку отправила Фиа искать ее, и, следовательно, также, вероятно, полным ходом готовила для него комнату.

Тем не менее, Эйслинн воспользовалась предлогом и на время сбежала.

Когда в тот вечер она присоединилась к отцу за ужином в обеденном зале, она была готова к расплате. Возможно, Меррик рано уйдет и пригласит кого-то еще, чтобы заполнить места за высоким столом.

Вместо этого она застала отца в одиночестве. Третье место было отведено Баярду, но барон еще не прибыл. На столе стояла нераспечатанная бутылка вина.

Проскользнув на свое место, Эйслинн почувствовала облегчение, по крайней мере, от того, что их трапезу не перенесли в меньшую, более уютную столовую, примыкающую к кабинету ее отца. Она предпочитала, как и ее отец, обедать в большом зале, в окружении своих людей.

Когда она осмелилась поднять на него глаза, то обнаружила, что взгляд отца отрешенный и задумчивый. Морщинки от смеха вокруг его глаз и рта напряглись, снова напомнив ей о его возрасте.

Он не казался угрюмым, а это уже что-то.

Эйслинн дала ему время, наливая себе кубок любимой медовухи.

Она как раз подносила его ко рту, когда отец спросил:

— Ты все еще полна решимости не выходить замуж, дитя?

Едва не дав меду проникнуть в легкие, Эйслинн закашлялась в салфетку и поставила бокал на место. Она уставилась на отца.

— Почему ты спрашиваешь?

Тяжело вздохнув, Меррик наклонился вперед, сложив руки на столе.

— Теперь все… по-другому. Ты наследница. Ожидается, что ты выйдешь замуж.

— Ты этого не сделаешь.

Меррик поднял глаза на ее холодные слова, но только для того, чтобы оскорбленно нахмуриться.

— Нет, нет, дитя, я бы этого не сделал. Ты знаешь, что я о нем думаю, и я знаю, что ты о нем думаешь. Я только имел в виду, что как наследница, ты должна будешь обзавестись супругом.

— Должна? — прошептала она.

Его лицо стало почти изможденным, когда он посмотрел на нее, чтобы ответить.

— Да. Король ищет способы укрепить свою власть в стране. Вот почему он посылает архитектора для простого проекта загородного моста. Когда он услышит, что наследница не замужем, даже не помолвлена…

Тишина и ужас Эйслинн заполнили пустоту, оставшуюся после его намека.

Она никогда не думала… даже не предполагала…

Она встречалась с королем Мариусом ровно один раз, обменялась необходимыми любезностями, в общей сложности они произнесли друг другу двадцать три слова. Она нашла его царственным мужчиной, красивым, как и некоторые мужчины постарше, с сединой на висках. Он не обратил на нее особого внимания, в то время его больше интересовал Джеррод.

Чтобы этот мужчина, которого она однажды встретила, осмелился диктовать условия брака — ее брака…

Ее зрение сузилось, дыхание стало затрудненным.

Вероятность того, что ее продадут как мясо, заставят вступить в союз с одним из кузенов короля, отдать свой народ, свой дом, свое тело незнакомцу…

Теплая рука обхватила ее и сжала.

— Дыши, дитя. Черт возьми, прости, я не хотел тебя волновать.

Эйслинн сжала руку отца и сделала пару глубоких вдохов. Через несколько мгновений ее желудок перестал бунтовать.

Когда она наконец смогла поднять глаза, на лице отца было раскаяние. Едкий стыд обжег ей горло при мысли, что он может увидеть в ней неспособность справиться с трудной реальностью их ситуации. Она ценила то, что он говорил с ней так свободно и доверял ей достаточно, чтобы говорить правду.

Еще раз сжав ее руку, Меррик тихо сказал:

— Да, для тебя, как для наследницы, было бы разумно выйти замуж. Пока король не поставил тебя перед выбором. Вот почему я поднимаю этот вопрос сейчас — чтобы дать тебе время. Я уверен, ты сможешь найти того, кто тебе понравится. Того, кто будет хорошим мужем, хорошим партнером.

Эйслинн неуверенно кивнула, давая отцу знать, что с ней все в порядке.

Вот только это было не так.

Она едва слышала шум столовой вокруг себя, едва заметила, когда Баярд, наконец, присоединился к ним, в богато украшенном бархатном камзоле. Она послушно потягивала вино, которое он привез, едва ощущая его вкус.

Ей удавалось минимально участвовать в беседе, ровно настолько, чтобы не показаться грубой, но ее мысли были далеко.

Муж. Партнер.

Ее душа не протестовала против этой идеи, как это бывало, когда она была моложе, но ее нежелание все еще было непоколебимым.

С чего вообще начать?

Ее взгляд, прикованный к столу во время еды и разговора, поднялся, чтобы посмотреть на обеденный зал. Без проблем она обнаружила большую зеленую фигуру кузнеца, сидящего с работниками, а Вульф развалился рядом с ним.

Сердце заколотилось в кулаке отчаяния, крепко сжимающим его.

«То, что у Сорчи получился сказочный роман с полукровкой, не означает, что и у тебя он будет таким же», сказала она себе.

И все же…

И все же.

Эйслин услышала, как Бренна суетится в ее комнате, но не смирилась с тем, что пора вставать, пока тяжелый балдахин на ее кровати с четырьмя столбиками не был откинут. Свет разлился в темноте ее убежища, и Эйслинн застонала, крепко зажмурив глаза.

— Не извивайся, пожалуйста, иначе твой завтрак разлетится.

Она осторожно села, прислонившись к изголовью кровати, пока Бренна ставила поднос с завтраком ей на колени.

Накануне Эйслинн сама попросила Бренну о таком раннем пробуждении — день предстоял долгий, — но сейчас, под резким утренним светом, эта предусмотрительность не вызывала в ней ничего, кроме раздражения. Откусывая кусочек хлеба, разрезанного на четыре идеальных ломтика, Бренна вытащила из кармана свой печально известный список.

Шателен похлопала Эйслинн по колену, заметив, как она скривилась.

— Я знаю, дорогая. Но такова жизнь богатой наследницы.

Эйслинн приглушила свое ворчание тостом.

Бренна не была впечатлена, но в ее глазах появились морщинки, как иногда бывало в тех редких случаях, когда она проявляла нежность. Пока Эйслинн послушно ела и слушала, Бренна перечисляла задачи на день и различные вещи, по которым ей требовалось мнение или указания наследницы.

— Есть вопрос с вином, которое прислал барон Баярд — вы хотели бы, чтобы на кухне держали запасы?

Судьба, вино. Баярд приехал с таким количеством бутылок, что у большинства сотрудников несколько дней болели головы, и они были раздражительны. И как только он наконец вернулся домой после двух мучительных дней визита, он прислал еще больше.

«Мои лучшие вина для лучшей наследницы королевства», гласила его записка.

— Пусть Хью возьмет для кухни все, что захочет, а остальное отправит в винный погреб.

— Очень хорошо, — сказала Бренна, оставляя для себя заметку с помощью портативного пера, которое смастерила для нее Эйслинн. Подобные вещи были обычным делом в больших городах, таких как Глеанна или Килгаран, но Эйслинн создала свои собственные прототипы.

— Он будет ожидать ответа, — прокомментировала Бренна, пробегая глазами свой список.

— Добавь это в список моей корреспонденции, — вздохнула Эйслинн. Судьба распорядилась так, что никогда не было конца тем, кому нужна была записка от нее. Чаще всего это были простые благодарности или поздравления, но помимо них юридические запросы, иски и просьбы со всего Дарроуленда, ее личная переписка с друзьями и дальними родственниками, а также покупки, судебные приказы и гранты для самого Дундурана.

Дарроуленд процветал, за что она была благодарна, но это означало настоящую гору бумажной работы. Когда она была маленькой, ее родители часто держали священников, помогавших управлять поместьем. Однако после смерти матери, когда министры ушли на пенсию или скончались, отец не заменил их. Вместо этого он решил взять на себя все обязанности: как подозревала Эйслинн, чтобы отвлечься.

Для сеньора было удивительно проявлять такой интерес к своим владениям и управлять ими, и ее отец провел несколько популярных реформ. Однако эти обязанности легко начали накапливаться, когда Меррик отвлекался на другие дела — например, на свои походы на юг. Теперь большая часть этих обязанностей легла на плечи Эйслинн, поскольку отец готовился к следующему походу с сэром Кьяраном. Кое-что ей нравилось, многое она терпела, а кое-что и вовсе ненавидела. Ее любимым занятием по-прежнему было помогать другим людям, которые…

— Ох! — Эйслинн села прямее, не донеся ломтик яблока до рта. — У нас есть какие-нибудь ходатайства из лагеря иных людей о предоставлении земли? Конкретно от Аллариона?

— Насколько я знаю, я такого не видела, — сказала Бренна. Тон ее был таким же, но на щеках выступили странные красные пятна.

— Странно. Он разговаривал со мной, когда я ходила к Сорче, и сказал, что отправил уже два прошения, и я сказала отправить еще одно.

— Возможно, он передумал.

— Хм. Не могли бы вы оставить мне записку, чтобы я написала Сорче? Я попрошу ее навести справки в лагере.

— Конечно.

Бренна возобновила перечисление списка, хотя Эйслинн не могла не заметить, что ее поведение изменилось. Завтрак Эйслинн тяжестью осел у нее в желудке, она подумала, что, возможно, чем-то рассердила Бренну. Хотя, казалось, она всегда это делала, тем не менее ей не нравилось разочаровывать шателен. Бренна была последней ощутимой ниточкой, связывающей ее с матерью.

Возможно, ее поведение было суровым, но Бренна глубоко заботилась об Эйслинн и семье Дарроу. Она всегда защищала Джеррода, всегда следила за тем, чтобы потребности Эйслинн были удовлетворены. Сеньор и леди Дарроу многих сотрудников держали длительные сроки не только потому, что они были хорошими людьми, которые хорошо выполняли свою работу, но и потому, что перемены были трудны для Эйслинн. Бренна тоже теперь следила за тем, чтобы жизнь текла как можно более гладко.

Хотя Эйслинн и жаловалась, она была бы абсолютно потеряна без стойкой шателен. Бренна была ее волнорезом, сдерживающим наводнение.

Закончив со списком, Бренна положила его обратно в глубокий карман и взяла пустой поднос. Перед уходом она выгнула одну из своих суровых бровей, сказав Эйслинн:

— И не сбегай тайком в кузницу сегодня. Слишком много дел.

Щеки Эйслинн вспыхнули под этим предостерегающим взглядом. Она снова почувствовала себя двенадцатилетней, которую ругают за то, что она сделала что-то неприличное.

Эйслинн кивнула, что, казалось, удовлетворило Бренну.

— Хорошо, — сказала она. — Я пришлю Фиа помочь тебе одеться.

Внезапно с тяжелым сердцем Эйслинн выбралась из своей большой кровати, хотя ей хотелось снова погрузиться в мягкую, успокаивающую темноту. Впереди ее ждал долгий и трудный день, без надежды на визит в свое убежище, которого она ждала с нетерпением.

Часть ее оплакивала то, что оно больше не было секретом.

Большая же часть уже скучала по встречам с кузнецом.

Пот и влага стекали струйками по напряженной шее и спине Хакона, не давая облегчения, даже когда теплая вода и пар из ванн окутывали его. Костяшки пальцев обеих рук побелели, одна — от усилия удержаться у дальней стены, в то время как другая яростно трудилась с членом, пока вода плескалась о яйца.

Ежевечернее купание стало его ритуалом, способом смыть с себя дневную сажу и копоть — и похоть. Он отправлялся в баню поздно ночью, когда там больше никого не было, чтобы стать свидетелем его слабости.

Ритуал был прост — схватить возбужденный член и выпустить насколько может свое разочарование. Он очистил себя от грез наяву, очистил свои фантазии и в горячей воде и паре бань обновил свою решимость окончательно отбросить желание к леди Эйслинн.

Не имело значения, чего хотел он или его рычащее, несчастное чудовище, потому что она не хотела его.

Все было так просто.

Хакон в мучительной ярости оскалил клыки на стену и сильнее задвигал кулаком.

Она не приходила к нему больше недели. Ни проектов, ни просьб. Она даже не обедала в столовой, так что, когда он все-таки увидел ее там, ему пришлось сделать вид будто он ест.

Ты ей не нужен.

Вот что это должно было означать. Она находила его приятным и достаточно полезным, но у нее были дела поважнее. Он был всего лишь слугой.

Это то, в чем он неделями пытался убедить своего зверя, но упрямая тварь не желала слушать.

И вот результат: леди Эйслин больше нет рядом. Отвергнутая потенциальная пара — и Брижитт, вероятно, рассказала о нем другим служанкам, а значит, в ближайшее время ни у кого в замке он не сможет рассчитывать даже на намек на флирт или интерес.

«В замке нам нужен только один человек», прорычал зверь.

Хакон яростно дернул головку члена, наслаждение и боль пронзили его. Его зверь повторял только это. Никогда ничего полезного, ничего, что помогло бы ему построить жизнь, которую он хотел.

Было достаточно тяжело жить полукровкой среди людей и искать потенциальную пару. Было достаточно тяжело найти женщину своей мечты только для того, чтобы обнаружить, что он никогда не сможет заполучить ее.

Ему не нужен был бесполезный, упрямый зверь, усложняющий задачу.

И все же, это именно то, что он получил.

Хакон потряс головой, когда его пронзил оргазм, ослепительный момент удовольствия, который никогда не длился достаточно долго и никогда не оставлял его удовлетворенным.

Он мог представить ее здесь, с ним, ее кожу, светящуюся и розовую от пара. Он мог представить золотистые волосы, расплывающиеся по воде вокруг них, когда она улыбается ему снизу вверх. Умные глаза с дрожащими ресницами, когда ее пальцы коснулись его. Ее прекрасный рот улыбался драгоценной легкой усмешкой, прежде чем осыпать дразнящими поцелуями вдоль его длины. Она мучила бы его столько, сколько пожелала, проверяя его характер, а он смаковал бы каждое мгновение агонии, ожидая того восхитительного момента, когда она погрузит головку члена в горячий колодец своего рта.

Ее образ в его сознании, пухлые розовые губы, обхватывающие его зеленый член, заставил Хакона рычать на камни, струи спермы падали в воду.

Когда все было закончено, он стоял, тяжело дыша. Почти обрушившись всем весом на стену, он едва держался на дрожащих ногах, заставляя воду колыхаться вокруг.

Ритуал был завершен. Дневное разочарование и безответное желание исчезли.

Но он боялся, что никогда не освободится от нее. Каждый новый день приносил новую надежду, новые мечты, которые увядали по мере того, как солнце пересекало небосклон.

Он был пойман в свою собственную ловушку, и не знал, как выбраться. Все, чего он хотел, жертвы, на которые он пошел, чтобы приехать в Дундуран, — все это было напрасно, если он не мог собраться с мыслями и отказаться от нее.

Хакон со вздохом плюхнулся спиной в воду и бесцельно поплыл на спине.

Насыщенный паром воздух наполнял тяжестью нос и легкие, но он не мог заставить себя уйти.

Кроме кузницы с леди Эйслинн в специально отведенном для нее кресле, бани были его любимым местом в замке Дундуран. Купальни, берущие начало из природного источника под замком и дополненные гипокаустом⁸, представляли собой разветвленную сеть бассейнов с подогревом. Природный источник был обрамлен скальными образованиями с прожилками сверкающих минералов, а также колоннами, поддерживающими сводчатые переходы. Полы были выложены замысловатой мозаикой из мелкой плиткой и стеклянных квадратов.

Ванны были разделены по центру металлической сетчатой перегородкой, отверстия были достаточно большими, чтобы пропускать воздух, но не позволяли заглядывать на другую сторону. Если бы женщина купалась на противоположной стороне, он смог бы разглядеть ее силуэт, но не черты лица.

Он всегда был осторожен, выжидал и убеждался, что в ванне никого нет, прежде чем взять себя в руки. Даже если женщина могла видеть только силуэт, его можно было узнать в Дундуране.

Хакон долго плавал, его тело было теплым и измученным.

Ситуация еще не вышла из-под контроля. Если он сможет избавить своего зверя от одержимости наследницей, возможно, тогда он, наконец, сможет серьезно подойти к поиску потенциальной пары. Той, которую он действительно мог бы заполучить, и с которой устроил бы свою жизнь.

Судьба, все это звучит так просто.

На самом деле все было совершенно не так.

Хакон заворчал и выпрямился. Выбравшись из воды, он схватил банную простыню и быстро вытерся, сунул ноги в свободные льняные штаны, которые надевал только для принятия ванны, и повесил простыню на шею.

Полный решимости оставить мрачные мысли позади, он начал подниматься по лестнице обратно в замок.

Он уже дошел до площадке, соединяющей лестницы двух частей купален, когда услышал тихие голоса и шаги, спускающиеся ему навстречу.

Хакон удивленно поднял глаза.

Леди Эйслинн и Фиа посмотрели на него почти так же, их лица были частично в тени от фонаря, который держала Фиа.

Обе явно направлялись в баню, льняные сорочки выглядывали из-под парчовых халатов. Платье леди Эйслинн было насыщенного бордового цвета, который отражал свет фонаря там, где оно изгибалось вокруг ее тела — плеч, бедер, пышной груди. Золотистые волосы мягкими, распущенными волнами ниспадали на плечи и спину, обрамляя прелестное лицо.

Она выглядела такой разбитой, какой Хакон никогда ее не видел, и он знал, что этот образ навсегда запечатлеется в его памяти.

Уши Хакона горели, он опустил голову.

— Миледи, простите меня, я…

— Нет, нет, не обращайте на нас внимания, — настаивала Эйслинн. Она прочистила горло, когда тишина затянулась.

Хакон осмелился поднять голову, не в силах сдержать жадного взгляда, устремленного на нее. Судьба, она была сама мягкость в свете фонаря.

Хорошо, что там была Фиа, потому что в противном случае Хакон не знал, смог бы удержаться от того, чтобы не натворить глупостей.

По крайней мере, еще больших глупостей, чем пробормотать:

— Рад видеть вас, миледи.

Он не представлял, как отчетливо бьется пульс у нее на шее. У него самого вырвалось мурлыканье желания, и хотя он знал, что должен отвести взгляд, он не мог.

— Я тоже, — сказала она низким, с придыханием голосом, который потянул его вверх по ступенькам, пока он не оказался всего на одну ступеньку ниже ее.

Ее блестящие золотые глаза изучали его лицо, и он задался вопросом, слышит ли она, как он взывает к ней: «Отошли Фиа, вернись ко мне, пойдем со мной».

Если она и слышала, то ничего не сказала. Ее губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни слова. Хакон уставился на эти губы, его тело качнулось к ней, как будто она была небесным телом, и его неумолимо притягивало в ее сферу.

— Спокойной ночи, мастер Хакон.

Он ошеломленно посмотрел на Фиа, увидев ее изогнутые в ожидании брови.

Хакон с трудом сглотнул. Блядь, что я делаю?

Он отступил как можно дальше назад, еще раз склонив голову.

— Спокойной ночи, миледи, Фиа, — сказал он и поднялся по ступенькам, перепрыгивая через две за раз.

К тому времени, когда он был надежно заперт в своей комнате, пульс стучал в ушах, а член торчал в нижнем белье.

Он никогда не забудет, какое зрелище она собой представляла — мягкая, сияющая, совершенная. И она никогда не будет принадлежать ему.

Хакон вытер пот со лба, на сердце у него было легче, чем за последние дни. Его зверь был… если не успокоен, то, по крайней мере, утих, затаившись в засаде. Несколько дней, проведенных в обществе леди Эйслинн, успокоили его гложущее недовольство и вернули энтузиазм к работе.

Даже ворчание Фергаса не смогло испортить ему настроение. Главному кузнецу не на что было по-настоящему жаловаться, по крайней мере, когда Хакон был достаточно вдохновлен, чтобы завершить свою работу и большую часть работы Фергаса с запасом времени.

Если бы в его поведении не было так много кислого, Хакону было бы легче быть дружелюбным. Он взял за правило делать перерывы на улице и болтать с гончарами. Капитан Аодан не раз заходил сюда, чтобы примерить новый нагрудник, который предложил изготовить Хакон, и несколько его рыцарей последовали его примеру.

Оглядываясь по сторонам, пока Хакон измерял и делал углем отметки на металле, капитан Аодан заметил:

— Это самая чистая кузница, которую я когда-либо видел.

Фергас хмыкнул, стоя у своей наковальни.

— О, я так и думал, что это не твоих рук дело, старая крыса, — пошутил капитан.

— В том, как все было, не было ничего плохого, — прорычал Фергас в ответ.

— Нет, не было. И в этом способе тоже нет ничего плохого.

Главный кузнец погрузился в угрюмое молчание. Капитан Аодан бросил на Хакона понимающий взгляд и приготовился к примерке.

Хакон даже подружился с Хью, угрюмым главным поваром. Починка рукоятей ножей и заточка лезвий были постоянной необходимостью, и Хакон был рад сделать это ради нескольких дополнительных костей для Вульфа.

Вдохновленный их блестящей наследницей, Хакон стал полезным. Он заслужил свое место за столом и, где мог, включался в ночные разговоры.

Он не был уверен, что Брижитт его уже простила, хотя вскоре другие служанки снова потеплели к нему. Хакон попытался оглядеть каждого, оценить их качества, но его взгляд был неотрывно прикован к высокому столу.

Не раз он ловил взгляд наследницы. Она мило улыбалась ему, что только делало его зверя еще более решительным. Он не позволял себе думать или говорить что-либо вслух, но чудовище приняло решение.

Вынув пчелиный воск из ушей, Хакон снова привык к шуму.

Или приспособился бы, если бы он был.

Оглядевшись, он увидел, что Фергас прекратил стучать молотком и ошеломленно уставился в окно. Гончарный завод по соседству тоже замолчал.

Хакон повернулся к окну и увидел огромную тень, занимающую двор замка.

Сжимая желудок, он поспешил наружу, не совсем уверенный, что верит своим глазам.

Посреди двора замка стоял Белларанд, его черная шерсть впитывала солнечный свет, просачивающийся с затянутого тучами неба. На спине у него сидел Алларион, его фигура была скрыта пурпурно-черным плащом, серебристо-белые волосы падали на спину звездным каскадом.

Когда Хакон вышел на дневной свет, пристальный взгляд Аллариона упал на него, отчего волосы у него на руках встали дыбом.

— Добрый день, Хакон.

— Привет, Алларион. Что привело тебя в Дундуран?

Ноздри тонкого носа фейри раздулись, и, взмахнув плащом, Алларион спешился. Хотя он был на волос ниже Хакона, его древнее присутствие делало его бесконечно крупнее, его магия пропитывала каждый уголок двора.

— Я пришел подать прошение о поместье Скарборо. Похоже, здесь пропадают послания, поэтому я пришел сам и не планирую уезжать, не повидавшись с Дарроу. — Его губы сжались. — Возможно, мне больше повезло бы с отцом.

— Его здесь нет. Вернется только завтра. — Насколько он понял, сеньор Дарроу навещал нескольких своих вассалов, готовясь к своему путешествию на юг после свадьбы Орека и Сорчи, которая состоится всего через несколько дней.

— Я готов ждать. Я дал девушке достаточно времени.

Шею Хакона покалывало от гнева.

— Леди Эйслинн обещала, что рассмотрит твое прошение. Я уверен, что есть веская причина, почему она этого не сделала.

Ни в облике, ни в позе фейри ничего не изменилось, но температура воздуха во дворе упала. Руки Хакона покрылись гусиной кожей.

— Лучше бы так и было. — Он кивнул на ступени замка. — Отведи меня к ней.

— Нет.

Отрицание удивило Хакона не меньше, чем Аллариона. Они долго смотрели друг на друга, прежде чем Белларанд фыркнул и нетерпеливо тряхнул гривой.

— Нет? — Повторил Алларион. В его голосе не было угрозы, но Хакон почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Нет. Нет, пока твой темперамент не покинет тебя. — Это было всего лишь предположение, что именно так выглядел характер Аллариона, но это настолько отличалось от спокойного, хотя и отчужденного поведения, которое он знал от фейри, что он был готов рискнуть.

Потому что он не стал бы рисковать леди Эйслинн. Он не привел бы к ее двери разъяренного фейри.

Эти ноздри снова раздулись.

— Все предполагают, что я желаю ей зла. Почему? Я ничего подобного не говорил.

— Они полагаются на репутацию.

Алларион нахмурился.

— Фейри не убивали людей сотни лет.

— У них долгая память. Но я не возьму тебя, потому что леди Эйслинн… она друг и хорошая женщина. Она не заслуживает твоего гнева.

Алларион долго смотрел на него, и Хакон напряг колени, чтобы удержаться на месте и выдержать основную тяжесть этого пристального взгляда.

Что бы он ни увидел, фейри в конце концов кивнул. Воздух вернулся к своей мягкой осенней температуре, и Белларанд заржал.

— Очень хорошо. Если ты говоришь за нее, я верю, что это правда.

Хакон постарался скрыть удивление на своем лице, но не думал, что ему это удалось.

— Пожалуйста, — сказал Алларион, — я хочу поговорить с наследницей и решить этот вопрос.

Хакон медленно кивнул.

— Она будет в своем кабинете утром в это время.

— Отведешь меня туда?

Хакон неохотно согласился, развязал свой кожаный фартук и перебросил его через подоконник открытого окна кузницы. Сквозь полумрак он поймал круглые глаза Фергаса.

— Лучше скажи капитану Аодану, что у наследницы есть незванный гость, — сказал он старому человеку.

— Я не уверен, что капитану нужно знать, — сказал Алларион.

— Но он захочет. Он хороший человек. Справедливый. Просто хочет обеспечить безопасность наследницы.

Алларион издал горлом задумчивый звук, но в остальном стоял неподвижно, ожидая, когда Хакон поведет его в замок.

С очередным фырканьем Белларанд развернулся, чтобы рысцой покинуть двор замка.

— Да, все в порядке. Держись подальше от неприятностей, — крикнул ему вслед Алларион.

Единорог взмахнул своим длинным хвостом.

— Осмелюсь ли я спросить, куда он направляется? — спросил Хакон.

— Назад во двор, чтобы внушать ужас и благоговение. Они его любимые.

— Понятно. — Он не понял, но был слишком выбит из колеи, чтобы сказать что-то еще.

Хакон держал фейри в поле своего периферийного зрения, пока вел его вверх по замку. Чудовище внутри него хотело отвести его прямиком в подземелья, чтобы запереть потенциальную угрозу, но Хакон проглотил это идиотское желание. Алларион был прав — он никогда не был агрессивен или угрожал кому-либо, не говоря уже о леди Эйслинн.

Тем не менее, ему не нравилось приводить к ней фейри, хотя бы потому, что дела Аллариона, вероятно, расстроили бы ее. И означали больше работы. Что могло поставить под угрозу их совместный день.

Подземелье начинает казаться хорошим вариантом.

Однако только на третьем этаже Хакон вспомнил одну важную деталь. Он не знал, за какой дверью находится кабинет леди Эйслинн. Он точно знал, где находится ее окно, и мог сделать обоснованное предположение, но не хотел врываться в комнаты.

К счастью, шателен Бренна вышла из одной из комнат дальше по коридору.

— Госпожа Бренна! — позвал он.

Пожилая женщина смотрела на их приближение в шоке — возможно, даже в ужасе. Хакон постарался не обижаться. Как и Фергас, с момента его появления она ясно дала понять, что не одобряет ни его, ни леди Эйслинн, проводящих с ним время в кузнице.

— В чем дело? — спросила она, прищурив глаза.

— Где кабинет леди Эйслинн? У лорда Аллариона важное дело.

К ее чести, шателен не увяла и не дрогнула. Она встретила холодный взгляд фейри, переводя взгляд с него на Хакона.

— У лорда Аллариона не назначена встреча.

— Я могу подождать, — сказал фейри. — Я терпеливый мужчина. Просто проводи меня в большой зал, где я мог бы подождать наследницу.

Сухожилие на щеке Бренны дернулось.

— В этом нет необходимости. — Она кивнула в сторону двери, расположенной двумя ниже. — Это ее кабинет. Но не задерживай леди надолго, у нее есть важная работа. — Выпрямившись во весь рост, она смерила Хакона стальным взглядом. — И она слишком занята, чтобы тратить время на тебя сегодня, кузнец.

— Да, госпожа, — проворчал он.

Решительно кивнув, Бренна протиснулась между ними по коридору.

Они подождали, пока она скроется на лестнице, прежде чем направиться к двери леди Эйслинн.

— Эта женщина неприятна, — сказал Алларион.

— Она может быть такой. — Хакон решил, что это было настолько дипломатично, насколько он мог. Бренна поддерживала порядок в замке, но он никогда не видел, чтобы женщина улыбалась. Она не ела с персоналом и не принимала участия ни в каких посиделках, которые они устраивали в дни отдыха. Казалось, она всегда работала и была полна решимости сохранить леди Эйслинн такой же.

Постучав костяшками пальцев в дверь, Хакон с нетерпением ждал ласкового:

— Войдите! — Звук ее голоса умерил его пыл, и он открыл дверь в ее кабинет с улыбкой на лице.

Внутри была целая сокровищница книг.

Комната была продолговатой, с некоторыми известняковыми блоками замка, просвечивающими сквозь потертую штукатурку стен. На стенах были установлены деревянные полки, книги лежали на полу огромными стопками, которые доходили Хакону почти до плеча. Два арочных окна на южной стене пропускали внутрь поток света.

Лупы, линейки, весы, гирьки, циркули, ручки и точильные ножи были разложены поверх книг и фолиантов. Это была хаотичная пещера научных изысков, пахнущая пергаментом, чернилами и леди Эйслинн.

Хакону он сразу понравился.

Сама леди Эйслинн, сидевшая за обшарпанным столом в дальнем конце зала, удивленно подняла глаза при их появлении. Она была очаровательна, как всегда, ее волосы были собраны в косу, которая повторяла наклон головы, а сама была облачена в прелестное зеленое платье. Кончики ее пальцев были испачканы чернилами, а на щеке виднелось пятно от угля.

— О, ох! Хакон, Алларион! — Румянец залил загорелую кожу ее щек, и она с растущим беспокойством переводила взгляд с одного лица на другое.

— Добрый день, миледи. Алларион и Белларанд пришли к вам сегодня по делу.

Она с трепетом посмотрела на все еще открытую дверь.

— Единорога нет прямо за дверью, не так ли?

— Будьте уверены, он совершенно доволен во дворе, любуясь издалека. — Что-то вроде нежной усмешки изогнулось на губах фейри. Это сбивало с толку больше, чем его вспыльчивый нрав, сковывающий двор.

— Хорошо. — Она откашлялась. — Чем я могу быть вам полезна сегодня, лорд Алларион?

— Я пришел уладить вопрос с поместьем в Скарборо.

Брови леди Эйслинн изогнулись в понимании.

— О да! Я ждала вашего прошения. Не так давно я спросила Бренну, шателен, об этом, и она сказала, что не видела его. — Она поморщилась от смущения. — Прошу прощения, я повсюду искала петиции, которые вы прислали, но не смогла их найти. Мне жаль, что вам пришлось проделать весь этот путь сюда.

Приложив руку к своему сердцу — или к тому месту в груди, где находились сердца большинства других людей, — Алларион заверил ее:

— Это не проблема, моя леди. Я просто хочу решить этот вопрос.

— Конечно.

Повернувшись налево, леди Эйслинн порылась в нескольких томах и пергаментных свитках, вытащив большой фолиант в кожаном переплете. Она открыла большую карту Дарроуленда, землю, покрытую названиями, написанными мелкими каракулями, которые давно выцвели и стали коричневыми. Ведя пальцем по карте, леди Эйслинн проследила за изгибом реки Шанаго на север, к месту, название которого было вычеркнуто.

— Вы уверены, что хотите сдавать поместье в Скарборо? Оно десятилетиями лежало под паром⁹.

— Нет, я не хочу его сдавать. Я хочу его купить.

Леди Эйслинн долго смотрела на фейри.

— Купить? Но там нет ни ферм, ни деревни.

— Именно поэтому он мне и подходит.

— Ты был бы обязан посещать заседания совета как землевладелец.

— Хороший повод пообщаться.

Леди Эйслинн прикусила губу, все еще выглядя неуверенной.

— Похоже, он вам не нужен, — рассуждал Алларион. — Если оно так долго стояло заброшенным, значит, о нем давно никто не заботился. Я восстановлю поместье и землю. Я поклянусь в верности фамилии Дарроу, и никто не будет более своевременным налогоплательщиком.

Это вызвало усмешку у наследницы.

— Вы приводите веские доводы. Меня беспокоит только то, что земля находится далеко от общины, которая есть в поместье Брэдей. Да и вообще далеко от всех.

— Вы только делаете это еще более заманчивым для меня, миледи.

Леди Эйслинн на мгновение задумалась, прежде чем улыбнуться и протянуть руку.

— Тогда все в порядке. Поместье ваше. Я с нетерпением жду встречи с вами на следующем заседании совета.

— Как и я.

Алларион взял ее за руку, и они пожали ее по-человечески.

Хакон подавил нарастающее в груди рычание при мысли о том, что другой мужчина, не имеющий пары, может прикоснуться к тому, что ему не принадлежит.

Хотя он был уверен, что не издал ни звука, неестественный взгляд фейри скользнул к нему, одна бровь заинтересованно приподнялась.

— Вы предпочитаете, чтобы мы сегодня определились с графиком платежей или подождали возвращения моего отца? Для окончательного оформления сделки потребуется его приказная печать.

— В этом нет необходимости, — сказал Алларион. Из-под своего бездонного плаща он вытащил позвякивающий бархатный мешочек и положил его на открытую карту.

— Я полагаю, этого хватит?

Леди Эйслинн уставилась на кошелек с монетами.

— Совершенно верно, — пробормотала она, удивленная не меньше Хакона видом такого объемистого кошелька.

Встряхнувшись, леди Эйслинн вытащила из стопки свежий лист пергамента и начала записывать условия продажи и акт купли-продажи. Когда все было решено окончательно, она подписала его, а затем передала Аллариону на подпись.

Вместо того, чтобы взять предложенное ею перо, Алларион провел кончиком пальца по пергаменту. Искра и внезапный запах пепла наполнили комнату. Выжженная подпись Аллариона появилась рядом с подписью леди Эйслинн.

— Моему отцу тоже нужно будет подписать это и поставить свою печать, — сказала наследница, с изумлением глядя на подпись фейри.

— Это скоро будет?

Леди Эйслинн, моргнув, подняла глаза и кивнула.

— Да, он возвращается завтра на свадьбу. Я лично прослежу, чтобы он подписал его и вручил вам на свадьбе, если вы согласны?

— Конечно. — Довольный, фейри низко поклонился, его длинные волосы почти касались половиц. — Спасибо, что согласились принять меня, миледи.

— Конечно! Еще раз приношу свои извинения за такое долгое разбирательство.

Выпрямляясь в поклоне, лицо Аллариона снова стало суровым. Исчезло приятное очарование, когда он вел переговоры с леди Эйслинн.

— Я не хочу делать предположений, миледи, но вы могли бы подумать о том, как к вам попадает корреспонденция.

Ее губы приоткрылись от удивления, но затем фейри поклонился и попрощался.

— Увидимся на свадьбе.

И, взмахнув плащом, он удалился, оставив после себя шепот магии.

Хакон и леди Эйслинн долго смотрели ему вслед, прежде чем, моргая, посмотреть друг на друга.

— Я не могу поверить, что в моем кабинете был воин-фейри, — прошептала она.

— По крайней мере, он не привел с собой единорога.

Ее губы скривились, а затем леди Эйслинн разразилась взрывом смеха. Хакон присоединился к ней, просияв, увидев ее веселье.

Она откинулась на спинку стула, улыбка все еще играла на ее губах.

— Визит фейри и крупнейшая продажа земли за десятилетие — и все это до обеда.

— Все остальные наследницы будут завидовать.

Леди Эйслинн фыркнула.

— Вряд ли.

Взгляд Хакона скользнул к карте, все еще открытой на ее столе. Сунув руку в карман, он подошел к ней, его горло сжалось.

— Пока нет карты… Я подумал, не могу ли я заявить о покупке своей земли.

Леди Эйслинн посмотрела на него, ее ярко-золотистые глаза расширились от удивления.

— Боюсь, у нас больше нет невостребованных поместий.

— Нет необходимости в чем-то столь грандиозном. Я думал о чем-то вроде фермы Варона.

— Я и не знала, что у тебя есть фермерские устремления, — поддразнила она.

— Клянусь старыми богами, нет. Я не подхожу для этого. Но моя собственная земля — вот к чему я стремлюсь.

Он выдержал ее взгляд, когда прежнее веселье сменилось любопытством. Леди Эйслинн убрала пергамент с карты и провела пальцем от Дундурана к поместью Брэдей.

— Доступно несколько участков. Ты знаешь, какая из них тебе нужна? — спросила она.

Хакон наклонился над столом, приблизив их головы друг к другу, и проследил за движением ее пальца. Его палец столкнулся с ее пальцем над поместьем Брэдей.

— Здесь, — сказал он, — на лугу. Вы знаете о нем?

Он наблюдал за тем, как она с нежностью смотрит на него.

— Да. Мы с Сорчей собирали там цветы весной. Это прекрасное место.

Ей нравился этот участок. У нее остались приятные воспоминания о нем. Он находился рядом с ее подругой.

Его зверь торжествующе взвыл.

Отведи ее туда. Женись на ней там. Построй ей прекрасный дом.

— Что ты будешь с этим делать? — спросила она низким и мягким голосом.

— Построю дом. Кузницу. — Его взгляд опустился на ее губы. — Заведу семью.

— В конечном счете, именно поэтому ты приехал в Дарроуленд? Ради семьи?

Вопрос показался гораздо серьезнее, чем подразумевалось в ее голосе.

Он зачарованно смотрел на нее и знал, что должен мудро выбрать ответ. Он не знал почему, но знал, что так оно и было.

— Я пришел, чтобы найти цель, — наконец ответил он.

И это ты.

Она глубоко втянула воздух в легкие, и Хакон невольно опустил глаза, чтобы увидеть, как от этого ее груди выпячиваются из выреза платья. Он поднял взгляд только для того, чтобы обнаружить, что она наблюдает за ним, ее глаза были прикрыты тяжелыми веками.

Хакон сглотнул пересохшим горлом.

Это движение привлекло ее взгляд к его горлу, а затем ко рту, где он задержался.

Поцелуй ее. Сделай это. Она этого хочет!

Хакон наклонился к ней, едва слыша, как зашуршали бумаги под его рукой. Ее зрачки расширились, а губы приоткрылись. Он чувствовал ее жар на своих губах, и ему требовалось лишь малейшее поощрение, чтобы сократить расстояние между ними на расстояние дыхания.

— Должна ли я составить еще один документ, который должен подписать мой отец?

Она отвернулась, и Хакон отступил. Совсем немного.

Она это чувствует.

Его сердце колотилось в груди сильнее, чем молот по наковальне.

Она тоже это чувствует.

— Да, — сказал он, слишком ошарашенный, чтобы сказать что-то еще.

Он достал из кармана три неограненных драгоценных камня. Этого было недостаточно для участка, но этого было достаточно, чтобы удивить ее.

— Я могу заплатить полную цену за большее количество, — сказал он.

— Это…? — Она осторожно потянулась, чтобы коснуться одного из них кончиком пальца.

— Сапфиры.

Ее рот открылся и закрылся, когда она поднесла один поближе, чтобы рассмотреть. Она повертела его, ловя свет в темно-синих глубинах.

— О, Хакон, они прекрасны. Где…?

— И вполовину не так прекрасны, как вы, миледи. — Она моргнула, глядя на него, и на мгновение он подумал, что она не слышала его неуклюжего заявления. Затем ее щеки порозовели, а губы тронула улыбка.

С сердцем, застрявшим в горле, Хакон обогнул стол и потянулся к руке, держащей драгоценный камень.

— Даже когда его огранят и отполируют, он не будет сиять и вполовину так ярко, как вы.

Ее румянец стал еще гуще, и она, казалось, заерзала на своем стуле.

— Ты мне льстишь.

— Я всего лишь говорю правду.

Он поднес руку, которую держал, к губам и поцеловал каждую костяшку пальцев.

— Хакон… — Возможно, его имя было предупреждением, возможно, мольбой. Все, что он знал, это ее хриплый тон и то, как она манило его ближе.

— Я бы создал для вас самую великолепную корону с яркой вставкой, которая бы привлекала внимание. Никто не смог бы оторвать взгляд от вашего сияния.

Она уставилась на него, приоткрыв губы.

— Я не сияю, — пробормотала она.

— О, вы сияете. Так ярко, что горите жарче, чем огонь в моей кузнице.

У него защемило сердце, когда он увидел, как расширились и стали уязвимыми ее глаза при его словах. Она не была готова услышать его похвалу — что означало, что она не была готова услышать, как глубоко он ее обожал.

Он неохотно отпустил ее руку и занял свое место по другую сторону стола. Выражение его лица оставалось открытым и дружелюбным, пока они обговаривали детали сделки. Он не сказал ей, как в ее волосах отражался дневной свет, сияя, как золотая пряжа. Он не сказал, как восхищался изгибом ее плеча или осторожным изгибом пальцев, когда она подписывала документ. Он даже не признался, как сильно хотел поцеловать ее, когда наклонился, чтобы назвать свое имя.

Он не знал эйрианского письма, поэтому вместо этого подписал свое имя на оркском.

Хакон Зеленый Кулак.

Ему не просто нравилось, как выглядит его имя рядом с леди Эйслинн Дэрроу, — он наслаждался этим.

— Благодарю вас, миледи.

Она застенчиво улыбнулась ему, восстановив самообладание.

— Я с нетерпением жду возможности увидеть жизнь, которую ты построишь там, Хакон.

Последующие дни были такими беспокойными, что у Эйслинн едва хватало времени на сон, не говоря уже о том, чтобы разгадать тайну пропавших посланий.

Когда ее отец вернулся на следующий день после визита Аллариона, у нее было как раз достаточно времени, она успела лишь подсунуть под руку отца договор с Хаконом, прежде чем в дело вмешались другие.

Брови Меррика поползли вверх.

— Поместье в Скарборо?

— Он выглядел решительным. И продажа покроет все дополнительные взносы за год. — Дополнительные средства, требуемые короной, были одной из причин, по которой ее отец был готов продать землю другим семьям, желающим поселиться в Дарроуленде, но ни один из них и представить себе не мог, что кто-то захочет иметь такое большое поместье, как Скарборо, — и будет готов платить.

Ее отец быстро прочитал документ, прежде чем окунуть перо в чернила и вписать в документ свое имя.

— Ну, фейри в качестве вассала. Это должно быть интересно.

— И это.

Он быстро прочитал договор Хакона.

— Хотим ли мы дать нашему лучшему кузнецу повод покинуть нас? — он поднял глаза и подмигнул Эйслинн.

Она попыталась улыбнуться в ответ, но не смогла, слишком беспокоясь, что ее отец знал.

По моему лицу видно, что я чувствую? Ей часто было трудно скрывать свои эмоции — а она испытывала так много к полукровке-кузнецу.

Вопрос о продаже его земли не давал ей покоя. У него были средства, чтобы заплатить, а ее отец обещал другим людям, что они смогут поселиться в Дарроуленде. И все же…

Эйслинн не понравилась мысль о том, что Хакон уедет из Дундурана. Ей не понравилась идея о том, что он строит дом для себя и новой жены. Особенно ей не понравилась идея о том, что он возьмет невесту.

Судьба, я ревную к воображаемой женщине.

Это чувство было ошеломляющим, как и все осознания, которые пришли вместе с ним.

Она ревновала к воображаемой женщине, потому что сама хотела быть той, кого он выбрал. Она хотела быть его женщиной. Она хотела быть со своим кузнецом любым возможным способом.

Потому что она…

— Вот, — ее отец поднял второй договор и подул на свою подпись, чтобы высушить чернила и воск. — Мы просто должны убедиться, что он не захочет покидать замок.

Никогда. Я не хочу, чтобы он уходил.

От этой мысли у нее перехватило горло, паника охватила грудь с такой силой, что она едва обратила внимание на формальные процедуры предоставления ей власти над Дундураном и Дарроулендом. Были подписаны соглашения, утверждены регентские гранты. Все это дало Эйслинн, как наследнице, власть над владениями ее отца и всеми людьми, которые жили в них — от высшего барона до самого низкого бродяги.

Возможно, в другой раз Эйслинн задумалась бы о важности такого поступка. Ее и раньше много раз оставляли во главе Дундурана, но всегда регентскими полномочиями наделялся Джеррод. С бумагами, подписанными и скрепленными печатью ее отца, Эйслинн могла издавать указы, выносить приговоры преступникам и покупать все, что хотела.

Наконец-то мы сможем начать с моста.

По крайней мере, в том, чтобы нести это новое бремя, было одно преимущество.

Тем не менее, даже когда бумаги были надежно заперты в ее комнате, ответственность, которую они на нее возложили, следовала за ней по замку и повседневным обязанностям. Она уже ощущала их тяжесть на своих плечах, а надвигающийся уход отца нависал над ней, как тень.

Выполнение ее обычных обязанностей, а также сборы вещей для их ночлега в поместье Брэдей, было причиной того, что ей потребовалось больше дня, чтобы, наконец, найти Бренну и спросить ее, может ли она объяснить, почему Аллариону было необходимо приехать лично.

— Бренна!

Шателен остановилась, медленно обернулась и дождалась, пока Эйслинн приблизится.

— Миледи, — она вытащила сложенный лист бумаги из кармана. — Вы забыли, что назначена встреча с…

— Я ухожу сейчас. Но сначала я хотела поговорить с тобой. Ты знаешь, что позавчера приходил лорд Алларион? Фейри.

Бренна недовольно сжала губы.

— Да. Эти двое вас беспокоили? Я сказала им не задерживать вас надолго.

— Они не мешали. Я рада, что они пришли. Лорд Алларион был терпелив, он искал решение. Отец подписал его договор — и договор Хакона тоже — этим утром.

— Полукровка тоже покупает землю?

Тон ее голоса был ледяным. Эйслинн напряглась.

— Да. И оба заплатили полную цену, — она прищурилась, заметив, как Бренна избегает ее взгляда, напряженная, будто на грани чего-то. — Алларион прислал третью петицию после нашего визита к Брэдей. Но я их не получила.

— Наверное, горничные забыли, — фыркнула Бренна.

— Служанки и пажи приносят все тебе. Потому что боятся не подчиниться. — В груди сжалось, как от удара. — Почему ты не передала мне прошения?

Бренна молчала так долго, что Эйслинн решила — ответа не будет. Но та тяжело вздохнула и наконец сказала:

— Я сохранила их. Потому что они вам не нужны были. Это не ваше дело.

Эйслинн моргнула, ошеломленная.

— Я отвечаю за расселение в Дарроуленде. Это напрямую связано со мной.

— Но не должно быть, — Бренна подняла руки. — Да, это ваша обязанность, вы стараетесь, но этим чужакам не место здесь. Мы даже не знаем, кто они. Если Сорча Брэдей хочет связать свою семью с одним из них — это ее выбор. Но мы не должны поощрять остальных.

Словно ледяная волна обрушилась на нее, холод и отвращение подкатили к горлу Эйслинн.

— Это не тебе решать, Бренна. Твоя задача — приносить мне всю корреспонденцию. Без исключений.

— Моя задача — заботиться о вас. О вас и о вашей семье. Я делаю это с того самого дня, как приехала сюда с вашей матерью. Если мы впустим чужаков и позволим им стать землевладельцами, это ослабит ваши позиции — и в Дарроуленде, и при дворе.

— Они пришли за новой жизнью. И все, что они делали, — приносили пользу своим общинам. Мы даем им справедливый шанс. Такой же, как и другим.

— Жизнь несправедлива, Эйслинн. Если бы была — ваш брат сохранил бы свое положение. Вы бы уехали в столицу, учились бы в академии, изобретали. А не застряли здесь, на должности, которая вам не подходит. Если бы жизнь была справедливой, ваша мать бы…

Эйслинн отступила, как от пощечины. Слова Бренны были не просто резкими — они ранили.

Не подходит.

Она не всегда справлялась, да. Иногда уставала. Иногда не знала, с чего начать. Но она старалась. Она любила свою работу. Любила народ. Любила искать решения.

Как она могла так думать?

— Мне показалось, — Бренна чуть смягчила голос, — что вам не стоит нагружать себя еще и этим. На ваших плечах и так лежит многое. Я хотела оградить вас.

Слезы навернулись прежде, чем Эйслинн осознала это. Она замотала головой, прикрыв лицо ладонями.

— Не тебе решать.

— Когда ваша мать умерла, я поклялась ей…

— Ты не моя мать! — выкрикнула она, сама вздрогнув от того, как резко это прозвучало. — И я… я тоже не…

Бренна побледнела, но Эйслинн уже не смотрела. Развернувшись, она бросилась прочь по коридору, прикрыв рот рукой, чтобы сдержать рыдания. Она пронеслась мимо растерянной горничной и кинулась вниз по винтовой лестнице.

Буря эмоций захлестнула ее, как шторм судно. Паника и тошнота подступали, дыхание сбилось. Слишком поздно. Припадок приближался, и она не хотела, чтобы Бренна была рядом, когда это случится.

Полуслепая от слез, она споткнулась, пробираясь в розовый сад. Потребовалось несколько попыток, чтобы вставить ключ в замок. Получилось.

Закрыла ли она за собой дверь — она не знала. Шатаясь, вышла на лужайку — подстриженную несколько недель назад Хаконом, когда они очищали сад от старых кустов.

Он думает, что я сияю.

Эйслинн опустилась на траву, закрыла лицо руками и разрыдалась. Она не чувствовала себя сияющей. Не чувствовала себя умной, способной или важной. Она чувствовала себя… не больше, чем трава под ее телом.

Сжав землю в пальцах, она с силой потянула. Грязь вонзилась под ногти.

Бренна думала, что я ненавижу быть наследницей.

Бренна не верила, что я подхожу на эту роль.

Бренна…

Я думала, что могу ей доверять.

Я снова ошиблась.

Еще один человек, которого она считала семьей. И снова — ложь. Разочарование. Боль.

Я глупая.

Слезы хлынули с новой силой. Она стукнула себя по плечам, по груди — эмоции должны были выйти. Грязь размазывалась по лицу, когда она попыталась стереть слезы руками.

Она не знала никого по-настоящему. Все лгали. Все уходили. Все предавали.

Задрав лицо к небу, сквозь щиплющие от слез и грязи веки, Эйслинн плакала. Плакала и плакала.

Ее грудь сжималась от рыданий, и ей даже показалось, будто теплые руки обняли ее — теплые, сильные, настоящие. Воображение рисовало утешение, которого она так долго жаждала.

— Ш-ш-ш… — прогремел тихий, глубокий голос прямо у ее уха. — Все хорошо, виния. Все хорошо.

Эйслинн едва различала что-либо сквозь пелену слез и с трудом верила в происходящее, когда ее бережно подняли с лужайки и унесли в тень деревьев, в глубину сада. Так мягко, так нежно ее опустили обратно на землю, но эти теплые, крепкие руки не отпустили — продолжали обнимать, защищать, удерживать.

— О, боги… — прохрипела она, различая сквозь слезы лишь зеленый оттенок кожи Хакона.

— Я здесь, виния. С тобой все в порядке.

Она резко покачала головой, сжав лицо в ладонях.

— Прости, — прошептала она. Ей не хотелось, чтобы он видел ее такой — растрепанной, сломанной, уязвимой. — Прости… прости, я…

— Тебе не за что извиняться.

Его большие ладони осторожно убрали ее руки от лица, и в следующий миг она снова оказалась в тепле его объятий. Грудь под ее щекой ритмично поднималась и опускалась, сердце билось ровно, успокаивающе.

Против воли, она вцепилась пальцами в мягкую кожу его куртки, будто боялась, что он исчезнет, что лишит ее этого хрупкого утешения. Ее тело трясло от всхлипов, грудь сотрясалась, а слезы, не находя выхода, жгли кожу на щеках.

Завтра у нее будет чудовищная головная боль. Она знала это. Придется положить холодный компресс, чтобы к свадьбе не остаться с опухшим лицом. Все должно было идти по плану. Другого выбора не было.

Но сейчас — под осенним небом, в дремлющем розовом саду ее матери — все это теряло значение.

Имело значение лишь одно: ровное биение его сердца, глухо отдающееся под ее щекой. Движение его руки, скользящей по ее спине — вверх и вниз, вверх и вниз. То, как он убрал с ее лица волосы, позволяя ветру остудить пылающие щеки. Как обнял ее за затылок, словно не позволял ей рассыпаться.

Слова сами срывались с ее губ. Бессвязные, может, лишенные логики — но нужные. И он слушал. Он издавал тихие, успокаивающие звуки, кивал, шептал «да» и «я с тобой», пока она говорила.

Она рассказала ему о Бренне — о том, что та делала, чего ожидала, как держала семью. О Джерроде — о его апатии, о вспышках гнева, о сомнении, не стала бы она лучшей сестрой, если бы он выбрал другую судьбу. Рассказала, как редко покидала Дарроуленд, даже Дундуран. О том, как ей нравилось быть леди Эйслинн — и как часто замок казался клеткой. Тюрьмой.

Будто без этого титула она была ничем.

— Нет, виния, — прошептал он, уткнувшись губами в ее волосы. — Ты — это все.

Она хотела возразить, но не нашла в себе сил. Слезы уже иссякали, рыдания утихали, и усталость — тяжелая, вязкая — наступала.

С каждой секундой дрожь отпускала, и к ней возвращались ощущения. Ветер шуршал в ветвях, по саду пробегал легкий сквозняк. Ее нос наконец уловил запах земли, железа, мыла — и кожи мужчины.

Она моргнула и увидела его кадык — толстый, зеленый, выдающийся, такой реальный.

О, судьба.

Смущение вспыхнуло, но было слабым, почти нежным. Ее тело устало, сердце было разбито — и просто не осталось сил, чтобы стыдиться.

Она осталась там, где была — на кузнеце, как вдруг поняла. Он сидел, прислонившись к дереву, вытянув вперед длинные ноги. А она — устроилась между ними, на его груди, в его объятиях, словно на своем месте. И не было во всем Эйреане другого места, где бы ей сейчас хотелось быть.

Слишком измученная, чтобы сдерживаться, она уткнулась носом в ложбинку его шеи и глубоко вдохнула.

Декадентский. Это было первое слово, пришедшее ей в голову. Она чувствовала себя декаденткой — лежа с ним в осенний день, вдыхая его терпкий, пряный, мужской запах. Кожа, железо, мыло.

Он шевельнул ногами, сдвигая их ближе, и руки его сжались, притягивая ее еще крепче.

Через мгновение ей, возможно, станет неловко. Может, она захочет извиниться — за слезы, за слабость.

Свадьба была такой красивой, как она надеялась, и такой сладкой, что зубы сводило. Эйслинн приехала рано утром на своей двуколке, чтобы помочь Сорче с приготовлениями, ее отец последовал за ней с небольшой свитой несколько часов спустя.

Сорча нервно болтала, ее пальцы находили разные способы беспокойно двигаться, пока Эйслинн заплетала ей в волосы цветы, ее сестры кружились в своих платьях, а мать с заботой запихивала ей в рот печенье и чай.

— Падать в обморок от голода не годится, — мудро напомнила Эйфи своей дочери.

Мужчинам было запрещено входить в дом, хотя несколько братьев Сорчи пытались проникнуть внутрь, чтобы увидеть ее. Эйслинн перехватила каждого и отослала их прочь.

— Ни за что, — сказала она Найлу, помахав пальцем у него перед носом, — мы знаем, что ты шпионишь.

— Ты видела размеры жениха? Попробуй скажи ему «нет»!

— Старайся сильнее, — рассмеялась Эйслинн, захлопывая дверь перед носом Найла.

По правде говоря, ей было приятно знать, что Орек так хочет увидеть свою невесту. Это заставило ее подумать о своем полукровке.

Возможно, часть ее радости и головокружения была вызвана не только свадьбой ее подруги.

Она не нашла минутки поговорить с Хаконом с тех пор, как сад, обязанности и приготовления отняли все ее время и отправили в постель совершенно измученной. Тем не менее, шанс, обещание чего-то большего, чего-то грядущего, заставили ее пылать волнением и ожиданием.

Сегодня была та самая ночь. Что-то должно было случиться, она была уверена в этом.

Свадьбы были временем обещаний, перемен, празднования. Эйслинн была полна решимости присвоить себе немного этого.

Однако сейчас ее внимание было сосредоточено на ее самой дорогой подруге.

Сорча была самой красивой невестой, и когда день клонился к закату, она вышла из дома, словно лесная богиня, пришедшая благословить их. Более красивая, чем принцесса из сборника сказок, она, казалось, скользила по траве к жениху, и все затаили дыхание, благоговея перед ней.

У Эйслинн заболели щеки от такой широкой улыбки, а из глаз потекли счастливые слезы, когда пара обменялась клятвами и дала обещания друг другу, ее отец обвязал красной лентой их соединенные руки, чтобы скрепить. Церемония вызвала слезы почти у всех, даже у некоторых гарпий и мантикор.

Когда Орек склонил голову, чтобы страстно поцеловать Сорчу, объявив их мужем и женой, из большой собравшейся толпы раздались громкие возгласы, затем смех, поскольку поцелуй длился немного дольше, чем необходимо.

Через широкое плечо Орека Эйслинн заметила Хакона, который подбадривал и хлопал вместе с другими полукровками. Его ухмылка стала кривой, когда их взгляды встретились, и Эйслинн покраснела с головы до пят.

Найди меня, когда сможешь, виния, — сказал он. И, о, она собиралась.

Сегодня вечером.

Хотя вскоре в поместье Брэдей опустился прохладный вечер, потрескивающие костры поддерживали праздничный свет и тепло до глубокой ночи. Эйфи и Софи устроили пир, на подготовку которого ушло несколько дней, и более сотни гостей наелись и напились досыта.

Пока лились медовуха и вино, группа музыкантов заиграла, и гуляки столпились вокруг центрального костра, чтобы потанцевать.

С полным животом медовухи и прекрасной готовкой Эйфи, Эйслинн лавировала между танцующими, пока не нашла Сорчу и не увлекла ее в танец.

Ее подруга светилась от счастья, и когда они прыгали и кружились босиком вокруг костра под музыку, подруги хихикали, как маленькие девочки, которыми когда-то были. Сегодня вечером они обе были так же полны надежд и мечтаний, как и в детстве, а завтрашний день был полон обещаний. В свете камина ничто не казалось запретным или недосягаемым, а ритмы музыки и танцев наполняли Эйслинн искрящейся надеждой на грядущее.

Эйслинн смеялась до тех пор, пока у нее не заболели бока, в голове у нее при этом было удивительно спокойно.

Цветы в волосах Сорчи во время танца роняли лепестки и наполняли воздух сладким ароматом. Радость за подругу в счастье, которое излучала Сорча, было неудержимым, неконтролируемым. Казалось, все присутствующие тоже это чувствовали, пение было громким и радостным, надежда и доброжелательность к новой паре переполняли быстрее, чем вино.

Когда песня закончилась, Сорча обняла Эйслинн и крепко прижала ее к себе. Она ответила на объятие, поцеловав подругу в щеку.

Хотя она все еще чудовищно ревновала к новой жизни своей подруги, вид того, как Сорча добилась своего, придал Эйслинн немного больше смелости. Они не были прежними, как и их ситуации, но сегодня вечером ничто не казалось невозможным.

— Ты заслуживаешь любого счастья, — прошептала Эйслинн.

Сорча крепко сжала ее, прежде чем отпустить.

— И ты тоже. Скажешь мне, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы это произошло?

— Конечно, — она ущипнула Сорчу за руку и развернула ее обратно к празднованию, — но не сегодня. Сегодня твоя ночь!

Сорча вскинула руки, с растрепанных кудрей упало еще больше лепестков, а затем сестры увлекли ее в другой танец.

Эйслинн наблюдала за происходящим, затаив дыхание. Это был хороший повод, чтобы…

Вот он.

Пробираясь сквозь толпу людей, Эйслинн улыбалась и кивала там, где было нужно, но не позволяла втянуть себя в разговор. Вместо этого она целеустремленно обошла костер и подошла к тому месту, где стоял Хакон, наблюдая за танцами.

С колотящимся сердцем Эйслинн подошла и встала рядом с ним.

— Красиво, не правда ли?

— Действительно. Они хорошо подходят друг другу, — Хакон нежно улыбнулся. — Честно говоря, я рад, что церемония, по крайней мере, закончилась. Орек нервничал все утро.

— У него не было причин для этого. Хотя, я воспринимаю это как хороший знак.

— Жених должен нервничать?

— По крайней мере, немного, я думаю.

— Что его невеста не появится?

— Что он может упасть в обморок, когда увидит, что его невеста красивее, чем он когда-либо мечтал.

Хакон задумчиво пробормотал.

— Это, безусловно, возможно, — кривая усмешка, которой он одарил ее, заставила желудок сжаться от тревожного восторга.

Прочистив горло, Эйслинн собрала в кулак все свое мужество.

Музыка, танцы, медовуха — все это помогало. Медовуха была ее любимым напитком, ей нравился вкус, и она годами экспериментировала, чтобы точно знать, как действуют на нее определенные количества. После двух бокалов она не была пьяна, просто осмелела — и немного нервничала. Идеальное состояние, чтобы открыть рот и спросить.

— Ты танцуешь?

Густые брови Хакона приподнялись, и он взглянул на гуляк, весело танцующих вокруг костра.

— Я не знаю ваших человеческих танцев, — признался он, и его ухмылка погасла.

Эйслинн улыбнулась, несмотря на внезапное беспокойство.

— Все в порядке! Мы можем постоять и поговорить.

Хакон поморщился, оглядываясь по сторонам, прежде чем поднять палец.

— Оставайся здесь, — сказал он ей, прежде чем исчезнуть в толпе.

Она моргнула ему вслед, не уверенная, как это интерпретировать. Не танцуя с ним, а теперь и не в его компании. Не так она себе это представляла.

Ее брови растерянно нахмурились, и приятное покалывание в губах и пальцах начало исчезать.

Судьба, что же мне теперь делать?

Конечно, не гоняться за ним в толпе. Слишком бросится в глаза. Совместные танцы, возможно, тоже, но это была ночь веселья и возможностей. Была большая вероятность, что кто-то даже не вспомнит о ночи празднования и выпивки. Прекрасная возможность почувствовать, как двигается ее полукровка, и заполучить его полностью в свое распоряжение.

— Моя леди.

Эйслинн вздрогнула, встретившись с бездонным взглядом Аллариона.

— Простите меня, — быстро сказал он, когда Эйслинн потерла то место, где колотилось ее сердце.

Она отмахнулась от его опасений, но затем застыла в шоке, увидев таинственного фейри. Его длинный плащ исчез. Он по-прежнему был одет с головы до пят в изысканный черный камзол, плотно облегающий мускулистую грудь, и темные штаны, заправленные в черные кожаные сапоги. Его конечности были видны, а длинные волосы собраны сзади. Заостренные уши торчали назад, множество колец и шпилек блестели в свете костра.

Без плаща он выглядел почти… непринужденно.

Легкая улыбка тронула его губы, повергнув Эйслинн в шок.

— Это прекрасная ночь. Они вселяют в меня много надежды.

Эйслинн наблюдала, как Алларион всматривается в толпу, его взгляд нашел Орека и Сорчу на другом конце двора, которые тихо разговаривали друг с другом с теплыми, любящими улыбками на лицах.

— Это замечательно, — согласилась Эйслинн. — О!

Щелкнув пальцами, она порылась в кармане, чтобы достать сложенный, но подписанный официальный документ.

— Полагаю, это ваше, — сказала она, вручая ему бумаги. — Как и поместье Скарборо.

Сощурив глаза, Алларион осторожно взял документ, проводя пальцами по пергаменту.

— Я благодарю вас, леди Эйслинн. Вы не представляете, как много это значит для такого фейри, как я.

Тогда Эйслинн захотела задать ему множество вопросов, но фейри и его загадочную улыбку спас сильный бой барабана.

Эйслинн повернулась обратно к костру и увидела танцоров, расчищающих путь всем оркам, чтобы они собрались в большой круг вокруг. Около полудюжины полукровок, включая Хакона и Орека, присоединились к примерно десяти оркам из старого клана Орека, которые пришли на свадьбу. Они стояли, высокие и молчаливые, вокруг потрескивающего костра, в то время как барабанный бой становился все громче и быстрее, а толпа затаила дыхание в ожидании.

Один из орков постарше издал протяжный крик, а затем к нему присоединились остальные, объявив что-то по-орочьи. Барабан набрал темп, и орки, как один, пришли в движение. Они гикали и вопили, их клыки сверкали, а золотые кольца, украшавшие зеленые уши, блестели на свету.

Мускулы бугрились, когда их огромные тела танцевали, их ноги топали по земле, создавая ритм, гармонирующий с барабанным боем. Они хлопали и напевали, опускаясь, прежде чем подпрыгнуть, дрыгая ногами. Они прыгали в воздухе гораздо грациознее, чем предполагали их размеры, вращаясь и снова колотя по земле ногами и кулаками.

Они кружили вокруг костра как единое целое, волнообразно, как набегающая волна, готовая разбиться о берег. Пульс Эйслинн сильно бился на шее и между ног, впечатляющий вид больших тел, покачивающихся и вращающихся, разжигал глубокую, горячую похоть. Она приложила руку к щеке, чтобы почувствовать, что горит.

Она не могла оторвать взгляда от Хакона, от того, как он двигал своим телом во время маневров. Это было что-то вроде танца и упражнений, которые, как она видела, выполняли рыцари, все требовало силы, дисциплины и самообладания. Каким-то образом это было одновременно жестоко и элегантно, и ее губы приоткрылись, чтобы посмотреть, как его руки выпячиваются, а грудь расширяется с каждым тяжелым вздохом, когда он двигается вместе со своими товарищами-орками.

— Это один из их брачных танцев, — сказал Алларион.

— О-о? — заикаясь, произнесла она, совершенно забыв о присутствии фейри.

— Полагаю, это часто делается во время торжеств. Чтобы произвести впечатление на потенциальных партнеров.

— Это, безусловно, впечатляет, — выдохнула она, надеясь, что Алларион не уловил дрожи, вызванной не только волнением.

Она была не единственной, кто наблюдал за происходящим с благоговением и тоской, толпа почти замолчала, наблюдая за демонстрацией силы. Где-то рядом с домом кто-то начал хлопать в такт барабанному бою, а затем все начали улюлюкать и подбадривать каждое впечатляющее движение.

Танец набирал обороты, барабанный бой, подобный сердцу, колотился и пульсировал, когда костер отбрасывал тени на мощные фигуры орков. Не раз Эйслинн ловила себя на том, что затаила дыхание, жаждая увидеть, что произойдет дальше, а также отчаянно желая, чтобы это закончилось и Хакон вернулся к ней.

Когда танец наконец закончился под торжествующий рев орков и соответствующие аплодисменты толпы, тело Эйслинн горело.

Вскоре орки снова влились в толпу, многие спешили поговорить с ними и полюбоваться. Эйслинн наблюдала, как Хакон прокладывает себе путь обратно к ней, ни перед кем не останавливаясь.

— Я оставлю вас, — сказал Алларион, возможно, с ноткой веселья в голосе. — Хорошего вечера, миледи.

Она думала, что пожелала ему спокойной ночи, но все, что она действительно знала, это то, что ее губы были приоткрыты, когда Хакон наконец подошел и встал перед ней.

Его большая грудь поднималась и опускалась, несколько дорожек пота на висках отражались в свете костра. Темно-карие глаза, казалось, горели ярче костра — под стать собственному желанию Эйслинн.

Она не могла заставить себя что-либо сказать, тоска сдавила горло.

Хакон тоже ничего не сказал. Просто снова встал рядом с ней.

Вокруг них возобновилось празднование, полное знакомых звуков и зрелищ. В тот момент она тоже могла возобновить их дружбу. Пусть все возвращается на круги своя.

Возможно, это было бы безопаснее и мудрее, но это было не то, чего она хотела.

И вот…

Она вложила свою руку в его, пульс затрепетал у нее на шее, когда она почувствовала, какой большой была его ладонь по сравнению с ее. Слегка потянув его за руку, она тихо сказала:

— Пойдем со мной?

Он повернул к ней лицо, выражение было полно голода.

— Куда угодно.

Я дурак.

Это было единственное, о чем Хакон мог думать, помимо трясины отчаяния, которая поглотила его в последующие дни. Он почти не видел Эйслинн, пока она и прислуга замка готовились к отъезду лорда Меррика с сэром Кьяраном и прощались с ним. Сам Хакон не спал до поздней ночи, чтобы убедиться, что лошади всех были должным образом подкованы, а каждая металлическая деталь блестела и была прочной.

Он надеялся, что после отъезда отца Эйслинн найдет время улизнуть, но в тех мгновениях, в которые он украдкой бросал на нее взгляд, она всегда была занята, уткнувшись носом в бумаги или слушая трех человек одновременно. Ему хотелось подойти к ней и разгладить морщинку ужаса между ее бровями, но без ее поддержки он не знал, что ему делать.

Хакон вбивал свое разочарование в подковы, нагрудники и все остальное, что нуждалось в взбучке. К счастью, Фергас, казалось, распознал очередное его мрачное настроение и оставил его в покое, вместо того чтобы бередить рану. Это была милость, которую Хакон не оценил, вместо этого он рвался в бой — что угодно, лишь бы отвлечься от часов, которые тянулись без нее.

Я все испортил. Она думает, что я отверг ее и не вернусь.

Сомнения терзали его, их звук был громче, чем стук молотка, даже когда он изо всех сил бил по расплавленному железу.

Как раз в тот момент, когда он посвятил себя планам, ей, он взял и все разрушил. Что он мог сделать? Как он мог вернуть ее?

Хакон проводил все свое свободное время, пытаясь придать форму подаркам из железа и дерева, до боли напрягая пальцы, но ничего не мог закончить. Ни один из подарков не был достаточно хорош и не выражал его преданности. Как он мог заставить железо сказать ей, что она самое совершенное создание на земле, и ему повезло, что он вообще стоит в ее присутствии?

Отбросив бесполезный кусок дерева, который начал принимать форму Вульфа, Хакон с отвращением зашипел на себя. Настоящий Вульф подбежал к выброшенному дереву и начал его грызть, не обращая внимания на несчастье Хакона.

Плюхнувшись в кресло, Хакон запустил руки в волосы, без сомнения, покрывая себя сажей. Ему было все равно. Сегодня она не пришла, и был уже ранний вечер, она никогда не приходила слишком поздно, по крайней мере, на данный момент.

Еще один день без нее, без информации.

Судьба, как кому-то это удавалось? Из-за того, что он страдал от любви, это звучало почти романтично, поэтично. Этот всепоглощающий ужас и апатия ко всему остальному не имели ничего общего.

У него не было ни малейшего желания идти в столовую ужинать — и даже искать остатки на кухне. Он не был голоден, но едва мог уснуть. Его разум просто продолжал показывать воспоминания о ней, мягкой и желанной на том тюке, и о том, как он отказал ей.

Был ли когда-нибудь хоть один мужчина так глуп?

Он пытался убедить себя, что она занята своими обязанностями. С уходом лорда Меррика полная власть над всеми владениями теперь перешла к Эйслинн, и это была нелегкая ответственность, к которой она не относилась легкомысленно. Ему нравилось, что она была предана своей земле и народу, — и в то же время он ненавидел это.

Она была бы замечательной сеньорой Дарроу, но она могла бы быть счастливее в качестве моей пары. Я позабочусь об этом.

Это будет, если он когда-нибудь увидит ее снова.

Судьба… А что, если она не помнит, что между ними было, что он сказал ей? От этой мысли воспаленные пальцы похолодели от ужаса. Он не считал, что медовуха могла так сильно на нее подействовать — она просто была навеселе. Но ведь она была куда меньше его. Могло ли быть, что она забыла, кем он был, и не помнила своих обещаний, если решится прийти к нему?

Хакон нервно сжимал и разжимал руки, не зная, что делать с осознанием случившегося.

Он должен был попробовать еще раз. Другого выхода не было, и пути назад тоже уже не было.

В этом мире ничего не было обещано, ни пары, ни счастья. Хакон хорошо знал это, знал об опасностях супружеских уз и о том, как они поглощают все остальное. Узам было все равно, что он оставляет после себя, поскольку он стремился к самореализации.

Он не мог быть безмозглым зверем, потерянным из-за своей любви и желания к женщине. Он должен был быть умным.

В кои-то веки он хотел, чтобы супружеская связь обошлась с ним правильно.

Хакон встал так внезапно, что напугал Вульфа, и поспешил забрать свою купальную простыню и свободные льняные трико. Во-первых, ему нужно было принять ванну. Он не стал бы добиваться своей возлюбленной грязным после кузницы.

Во вторых… что ж, он надеялся, что разберется с этим к тому времени, как вернется из ванны. По крайней мере, план получше, чем карабкаться по стене ее балкона.

При звуке своего имени в ней вспыхнула паника. Эйслинн обернулась и увидела Хакона в дверях кузницы, который, моргая, смотрел на нее с явным удивлением. Его грудь была обнажена, банная простыня висела на шее, а влажное льняное трико свободно свисало с бедер.

Только что из бани.

Губы Эйслинн приоткрылись, ее тело захлестнул внезапный приступ вожделения, такой мощный, что все мысли покинули ее.

Вульф распахнул дверь пошире и вбежал внутрь, не подозревая или безразличный к тому, почему его хозяин остановился в проеме. Он подскочил к Эйслинн и сел, пыхтя, чтобы его погладили.

— Эйслинн? — снова позвал Хакон низким голосом.

Не миледи или наследница. Она черпала в этом некоторую надежду.

— Ты действительно имел в виду то, что говорил? — выпалила она, сердце бешено колотилось о ребра.

У него перехватило горло, и он сглотнул.

— О чем?

— Обо всем.

Эйслинн с удивлением наблюдала, как неуверенность покидает его, и он каким-то образом выпрямился, широко расправив плечи. В кузнице стало жарко, когда она увидела, как он полностью вошел и закрыл за собой двери, скрепив их вместе.

— Да.

В теплом воздухе завибрировал рокот, и она со вздохом поняла, что это он. Мурлыкает для нее.

Тремя быстрыми шагами он преодолел оставшееся расстояние, обхватил ее руками и притянул к себе. Эйслинн, прижатая к его теплой, влажной груди, не имела иного выбора, кроме как положить ладони ему на грудь и погрузить пальцы в напряженные мышцы.

Его шипение от удовольствия заставило ее клитор запульсировать.

— Я уверена, — сказала она ему. Не о том, к чему это приведет или как это будет продолжаться, но о нем? Безусловно, да.

Широкая грудь расширилась от дыхания, как будто он ждал услышать эти слова.

— Спасибо всем богам за это.

Затем его губы коснулись ее, и все встало на свои места.

Вздохнув с облегчением, Эйслинн погрузилась в поцелуй, в его тело, в его тепло. Ее пальцы зарылись в его волосы, и она провела ногтями по влажной коже головы.

Это мурлыканье зазвучало у ее губ, и когда она ахнула от восторга, его язык погрузился, преследуя ее. Он соединил их рты в горячем хрипе, из глубины его горла вырвался стон, когда он обхватил ее руками за спину и оторвал от земли.

Ее ноги болтались, Эйслинн целовала своего кузнеца изо всех сил.

Судьба, вот это ответ. Это было не совсем то, чего она ожидала, но какие бы другие сомнения или опасения у нее ни были, они утонули в бескомпромиссной волне ее голода по нему. Не имело значения, что принесет завтрашний день — когда обещания той ночи будут выполнены, Эйслинн будет удовлетворена.

Очень, очень удовлетворена.

— Судьба, ты слишком хороша, — пробормотал он ей в губы.

— Обещаешь, что на этот раз не остановишься?

Еще один грохот, и, к своему ужасу, Эйслинн снова оказалась на ногах. Она вцепилась в банную простыню, все еще повязанную у него на шее, не позволяя ему отстраниться.

— Только если ты мне скажешь, — сказал он, и очаровательная легкая усмешка заиграла на его губах. Он запечатлел эту усмешку на устах в поцелуе, прежде чем сказать ей: — Оставайся здесь.

Эйслинн осталась, скорее из-за недоумения, чем потому, что ей так сказали. Она наблюдала, как Хакон закрыл кузницу на ночь, закрыл ставнями окна, загасил огонь и закрыл металлические дверцы кузниц, оставив открытыми только небольшие отверстия в верхней части каждой из них для вентиляции.

Наконец, он вернулся, взял ее за руку и повел вглубь кузницы, вверх по трем ступенькам, к двери в задней части, через которую она никогда не проходила. Вместе они вошли в темную комнату, более прохладную, чем кузница, но не холодную.

Не выпуская ее руки, Хакон другой рукой зажег фонарь, висевший на крючке возле двери. Мягкий свет залил его спальню.

Это была маленькая, но уютная комната с узким окном, выходящим во двор замка. Очага не было, но в этой части замка сохранялось тепло от кузницы благодаря специально спроектированным воздуховодам и дымовым трубам. Большую часть пространства занимала широкая кровать с изящно вырезанным сундуком в изножье. В одном углу стоял маленький столик с умывальником и купальными простынями, в другом — потертый стул с инструментами для строгания.

Оно было скромным. Практичным. А главное — здесь пахло им, насыщенным запахом мужчины, железа и мыла.

Бормоча что-то по-орочьи, Хакон придержал Вульфа, когда тот хотел последовать за ними, закрыв дверь, оставив его на ступеньках, а Эйслинн и себя в спальне. Одних.

С другой стороны двери донеслось отчетливое собачье фырканье и скулеж, за которыми последовал звук волосатого тела животного, спускающегося по ступенькам.

Эйслинн весело ухмыльнулась, но долго сдерживаться не смогла. Ее потянуло дальше в его комнату, и пульс затрепетал у нее в горле от предвкушения.

Кровать была аккуратно застелена и завалена одеялами, подушками и мехами. Несмотря на то, что он работал с огнем и молотом, казалось, ему нравились и мягкие вещи. Она осмелилась протянуть руку и провести рукой по одному из мехов в ногах кровати. Неужели он привез это аж из Калдебрака?

Он подошел к ней сзади, от обнаженной груди исходило тепло, от которого волосы у нее на затылке встали дыбом. Большая рука скользнула вокруг ее талии, притягивая к укутанной части его тела.

Приподняв ее подбородок костяшками пальцев, он поймал ее взгляд серьезным выражением лица.

— Все будет так, как ты захочешь, виния. Я твой, этой ночью и всеми последующими ночами. Но если ты придешь в мою постель, то только как Эйслинн. Просто Эйслинн. А я просто Хакон.

Слегка дрожащими пальцами она обхватила его лицо. Когда он наклонился навстречу прикосновению и повернул голову, чтобы поцеловать ее ладонь, она не смогла удержаться от улыбки.

— Это все, чего я хочу, — заверила она его.

Только она, только он. Ничего не может быть лучше.

Его улыбка расплылась по лицу, обнажив ямочку на щеке, и желание видеть это чаще разлилось у нее в животе. Он был слишком красив, глядя на нее вот так, с более длинными волосами на макушке, падающими на лоб, с черными ресницами, низко опущенными над голодными глазами.

— Пока, — сказал он. Когда она в замешательстве нахмурилась, он наклонился к ее губам, но не поцеловал ее. Вместо этого он позаботился о том, чтобы она не только услышала, но и прочувствовала на вкус его следующие слова. — Скоро ты поймешь, что можешь требовать от меня большего, гораздо большего. Все, что угодно, виния, и ты это получишь.

Его обещание погрузилось в нее с ужасающей радостью. Она не думала, что действительно поняла или осознала его обещание, пока нет, но то, что оно вообще было, питало уязвимую, сомневающуюся часть ее. Под его пронзительным взглядом ничто в ней не могло спрятаться: он видел все и не отводил глаз.

— Я хочу тебя, — прошептала она ему в губы. Однако, когда он захотел поцеловать ее, она мягко оттолкнула его. — И я хочу видеть тебя.

Хакон выпрямился, глядя на нее сверху вниз с таким желанием, что ей показалось, она вот-вот воспламенится. Коротко кивнув, он встал в центре комнаты, расставив босые ноги и свободно опустив руки по бокам.

Проглотив страхи, Эйслинн последовала за ним, сняв с его шеи банную простыню и повесив ту сушиться на запасной колышек. Голая и все еще слегка влажная после ванны, его кожа почти светилась в мягком свете фонаря. Два плоских соска были темнее, чем остальная его кожа, и тени танцевали на массивных мышцах, образующих грудь.

Небольшая россыпь волос спускалась по центру его тела, следуя за ложбинкой между грудными мышцами и разделяя живот пополам. Она исчезала под поясом свободных трико, которые низко висели на бедрах и почти не оставляли простора для воображения.

Закусив нижнюю губу, Эйслинн прикоснулась кончиками пальцев к этой великолепной груди. Она с восторгом наблюдала, как мурашки побежали по его телу, когда она провела пальцем по толстой талии, и пульс ощутимо забился у него на шее. У него не было поджарого, четко очерченного живота, который она видела у некоторых мужчин, таких как сэр Алаисдэр. Хакон был широким и крепко сложенным, на боках бугрились мышцы от работы с молотами и железом.

Он стоял совершенно неподвижно ради нее, если не считать глаз, которые следили за ней, пока она скользила пальцами по каждому кусочку плоти, до которого могла дотянуться.

Ее никогда не переставало удивлять, как приятно к нему прикасаться. Мягче, чем она ожидала, и глаже, это было почти как прикосновение к тончайшей коже, и все же лучше. То, как его плоть дрожала или вибрировала под ее пальцами, было более чем лестно, и к тому времени, когда она обошла его со спины, ее румянец был густым, а улыбка удовольствия широкой.

Настала очередь Эйслинн покрыться мурашками при виде его широкой, сильной спины. Он был сплошь мускулистым, а две раскачивающиеся при движениях лопатки отбрасывали огромные падающие тени. Она проследила за линией его позвоночника, в ложбинке между толстыми скоплениями мышц, покрывающих ребра и бедра.

Ее пальцы скользнули к ямочкам, подмигивающим ей чуть выше его ягодиц, и она не смогла удержаться, чтобы не скользнуть одним пальцем ниже пояса его трико. Не потребовалось особых усилий, чтобы скинуть влажные трико с округлых выпуклостей его зада, и в одно мгновение, когда он затаил дыхание, трико собралось у его лодыжек на полу, а он был абсолютно, восхитительно обнажен.

Пульс какофонией отдавался у нее в ушах, Эйслинн провела пальцами по упругости одной ягодицы, прежде чем провести ими по его боку и бедру и, наконец, обхватила его с другой стороны, чтобы…

О, благослови господь его родителей и всех предков.

Большой член гордо возвышался под нижней частью живота. Толстый ствол торчал из копны волос, а тяжелые яйца были зажаты между бедер. Зеленый, с большой веной, извивающейся снизу, его член выглядел внушительно даже для него, а головка, раздутая и почти сердитая, уже истекала перламутровой жидкостью. Он был знакомой формы, но, безусловно, непривычного размера.

Легкий трепет только подсластил ее любопытство и голод, и она позволила пальцам скользить вниз, вниз, вниз…

Она ахнула, почувствовав тепло на своей руке, но это заглушило его шипение.

Одна большая рука схватила ее, останавливая исследование.

Эйслинн не могла не надуться на него, испытывая легкое разочарование во всех смыслах этого слова. Она увидела свой приз и хотела получить его сейчас.

Эйслинн проснулась в незнакомой постели, под мягкими, чужими одеялами, окутанная неведомым, но восхитительно теплым ароматом. И не менее восхитительная пара губ оставляла теплые поцелуи на ее щеке и в уголке губ.

— Доброе утро, виния.

С неохотой она приподняла веко — и увидела перед собой ослепительно красивое лицо кузнеца. Утром он казался особенно теплым, почти домашним: растрепанные волосы, мягкий взгляд… и ее собственные руки, сжимающие его.

Лицо Эйслинн залило румянцем, и она, не в силах справиться с приливом чувств, свернулась под одеялами клубочком — между шоком и восторгом. Судьба дала ей ответ. Воспоминания о прошедшей ночи вспыхнули с новой силой: его ярость, его нежность, его преданность. Вместе с ними — ноющая, почти сладкая боль. Эхо их прикосновений гудело в ее теле, а пульсирующее желание внизу живота ясно говорило: она хотела еще. Гораздо больше.

— Доброе утро, — ответила она, улыбаясь ему.

Только тогда она поняла, что на самом деле одна в постели. Он опустился на колени рядом с ней, уже одетый.

Она попыталась не обращать внимания на осколок разочарования, застрявший в груди. Она никак не могла решить, что ей больше всего понравилось прошлой ночью — чувствовать, как этот чудовищный член погружается в нее, или засыпать, прижавшись щекой к его твердой груди. На самом деле она… с нетерпением ждала возможности проснуться рядом с ним. Увидеть, как он выглядит во сне. Может быть, даже поцеловать его наяву.

— Ты уже проснулся, — сказала она, стараясь говорить непринужденно. Она села в кровати, прижимая одеяло к груди.

— Для кузнецов день начинается рано. — Он откинулся назад, чтобы взять что-то на сундуке, затем поставил поднос с едой ей на колени. — И я хотел принести тебе завтрак.

Эйслинн удивленно уставилась на него.

— Ты принес мне завтрак?

— Конечно. — Наклонившись, он поцеловал ее в лоб, прежде чем встать во весь свой огромный рост. — Ты должна сохранять силы.

— Для чего?

Он лукаво улыбнулся, и Эйслинн поняла, что он флиртует.

Наклонившись в талии, он приблизил губы к ее уху, чтобы прошептать:

— Для гона.

Сердце забилось в груди от возбуждения, а влагалище снова пульсировало желанием.

— О-ох?

Его ухмылка была невыносимо мужской, и все ее тело покраснело.

— Действительно. Сегодня я намерен держать тебя в плену. Ты не должна покидать эту комнату.

Она растерянно моргнула.

— Но… что мне делать весь день?

— Ты наешься досыта. Отдохнешь. И ты подумаешь о том, что принесет ночь.

Эйслинн показалось, что от ее щек пошел пар, таким горячим был румянец от его слов. Она заерзала на кровати, гремя посудой на подносе.

— У меня… у меня много дел. Я могу вернуться…

— Нет. — Держа ее за подбородок большим и указательным пальцами, его взгляд был уверенным, голодным и воспламенял ее. — Ты моя пленница, помнишь? И я предлагаю тебе взять выходной.

Она провела языком по нижней губе, размышляя, и его глаза проследили за этим движением. Это глубокое, рокочущее мурлыканье пробудилось к жизни в его груди, и Эйслинн чуть не задохнулась, почувствовав, как быстро она отреагировала на звук.

Чувство вины за то, что она впустую потратит целый день, тяжелым грузом лежало на ее плечах, но можно ли было сказать что-нибудь еще, кроме:

— Хорошо.

— Отлично.

Его улыбка была ей наградой, как и долгий поцелуй, которым он одарил, дразня и играя с ее языком.

Она подняла руку, чтобы схватить его за тунику, чуть не забыв о подносе с едой, когда он отстранился. Она не гордилась своим разочарованным стоном, но смогла сдержать его.

— Я знаю, виния. День будет для меня еще длиннее, когда я буду думать о тебе здесь, теплой и обнаженной, в моей постели.

— Что ж, по крайней мере, мы в ней вместе.

Его улыбка стала широкой и счастливой, от нее у Эйслинн перехватило дыхание. Она не могла забыть ее, даже когда он ушел, чтобы поесть и подготовиться к рабочему дню.

Воспоминание об этой улыбке немного смягчило ее стыд за то, что она позволила себе такую слабость. Она неторопливо позавтракала и съела все, ее аппетит был большим после предыдущей ночи.

Она все еще с трудом могла в это поверить, и, покончив с едой, отставила поднос в сторону, чтобы положить его в углубление, которое Хакон оставил на кровати. Все пахло им — и их занятиями любовью.

Он был так нежен, когда мыл их обоих, прежде чем вернуться к ней в постель, но одеяла, запутавшиеся вокруг нее, все еще хранили запах их подвигов. Обычно она этого не делала, но было что-то волнующее в том, чтобы лежать до позднего утра в одеялах, которые пахли ими. Это было интуитивное, первобытное удовольствие, и Эйслинн решила, что оно ей безмерно понравилось.

Ей удалось подремать около часа, но вскоре стало неизбежно скучно. Никогда не умевшая сидеть на месте, она перебирала в уме все, что ей следовало делать. Судьба, Бренна, вероятно, охотилась за ней. Эйслинн подумала, что, скорее всего, она в безопасности, укрывшись в спальне Хакона: Бренна могла бы заглянуть в кузницу, но не стала бы проверять его комнату.

Тем не менее, незаконность не только провести день впустую, но и заняться этим обнаженной в постели кузнеца доставляла удовольствие. Хотя ей было скучно, она, тем не менее, наслаждалась неспешностью дня и обещанием ночи.

Любопытство было резким дополнением к ее желанию наконец увидеть, что это за гон. Ей показалось, что она слышала, как Сорча упоминала что-то подобное, что орки часто уединялись со своим партнером и не появлялись по нескольку дней.

Она сжала бедра в предвкушении. Эйслинн не могла представить себе дней занятий любовью, не говоря уже о том, чтобы оставаться в постели так долго. Она не проводила так много времени в покое с тех пор, как болела в последний раз.

Когда утро подошло к концу, Эйслинн вылезла из постели, не уверенная, что сможет лежать еще. Она хотела выполнить свое обещание, но делать было нечего. Это была своего рода головоломка — она могла снова переодеться в ночную рубашку, но не было ни малейшего шанса прокрасться обратно в свою спальню незамеченной. Позднее утро и ранний полдень были самым оживленным временем суток в замке, и даже ожидая полуденной трапезы, она рисковала быть замеченной.

Персонал, конечно, видел ее в более странном наряде, но ночное белье вызвало бы вопросы. Вопросы, на которые она не знала, как ответить.

Она не стыдилась ни Хакона, ни того, что они сделали — или будут делать. Теперь, когда ее любопытство было удовлетворено, Эйслинн была полна решимости узнать о нем больше. Он был не просто предметом любопытства или страстного желания: она хотела проводить с ним свое время, свои ночи. Судьба сложилась так, что она не сидела без дела, скучая из-за кого попало!

Ничто из этого не давало ответа на вопрос, что делать с этими новыми отношениями между ними. Их дружба была чем-то одним. Она была дружелюбна со всем персоналом в разной степени — в основном это определялось другим человеком. Она могла довериться Фиа, пошутить с Морвен и Хью, но не стала бы мечтать об этом с капитаном Аоданом, который настаивал на соблюдении приличий в их общении.

Теперь Эйслинн и Хакон были далеко не только друзьями.

Ее прошлые связи тоже держались в секрете. Страх быть разоблаченной в связи с Бренденом вызывал особый трепет, и в конце концов о ней и сэре Алаисдэре узнали. Обоим было по-своему хорошо, но в конце концов сам роман увял.

Мне просто нравится секретность? — она не могла не задаться вопросом. Эйслинн не могла отрицать, что три человека — это закономерность, и что тайный характер отношений ее возбуждал.

И все же ей не нравилось сводить Хакона к этому. Если она хотела тайного романа с сотрудником, у нее было много вариантов, и всех их она знала до Хакона.

Логично, что Хакон был особенным.

Да, это ей понравилось гораздо больше.

Он был особенным — сам по себе и для нее. Ей нравилось, как работает его разум, и его руки тоже.

Воспоминание о том, как его пальцы водили кругами по ее клитору, заставило ее обхватить руками разгоряченные щеки.

Судьба, сосредоточься!

С такой скоростью она сгорела бы дотла.

Ей нравилось, каким он был талантливым и преданным. Чтобы добиться успеха, требовалось и то, и другое, и Хакон справлялся с любыми испытаниями. Он был добрым, беззаботным и обладал чувством юмора. Она могла бы перечислить так много превосходных качеств, но он был больше, чем они и их сумма. Он был Хаконом, и прямо сейчас он принадлежал ей.

Эйслинн могла ходить кругами по вопросу о том, что их ждет в будущем. Ее желудок сжался от нервозности, чего не было с Бренденом или Аласдэром. Почему-то, даже в муках ранней, страстной любви, она никогда не думала, что у нее с кем-то из них большое будущее. Когда пришел конец их роману, она не была ни удивлена, ни слишком обижена.

С Хаконом все было по-другому. Она не могла сказать, что представляла себе что-то конкретное или что ей вдруг захотелось замужества и детей. Эта новая, прекрасная связь с Хаконом принципиально не изменила ее.

Но она была готова дать этому простор для развития. Она хотела быть с ним любым возможным способом.

И, возможно, это лучше всего было сделать тайно. Ей не нужны были украдкой взгляды и злобные комментарии, отравляющие то, что у них было, еще до того, как это успело развиться.

Руки в боки, Эйслинн кивнула сама себе, решив. Она бы…

— Я так и знала!

Подпрыгнув от неожиданности, Эйслинн прижала руки к груди и метнулась к узкому окну. Двумя руками вцепившись в подоконник, Фиа держалась за проем, ее медные волосы блестели в дневном свете. Над каменным подоконником были видны только ее изогнутые брови и широко раскрытые глаза.

С замиранием сердца Эйслинн не знала, что с собой делать, когда ее горничная спустилась обратно во двор замка и скрылась из виду.

Неуклюже она схватила ночную рубашку и стянула ее через голову. Она только успела просунуть руки в рукава халата, когда Фиа вошла в дверь со всей уверенностью генерала-победителя.

Быстро закрыв за собой дверь, Фиа бросила долгий взгляд на Эйслинн.

Эйслинн стояла совершенно неподвижно, как будто Фиа не заметила бы ее, если бы она не двигалась.

После ужасно долгой паузы на лице Фиа появилась улыбка. Невыносимая и самодовольная, она подняла брови, прежде чем вручить Эйслинн сверток с вещами.

Она оцепенело взяла их, ожидая, что Фиа что-нибудь скажет.

— Бренна приказала служанкам обыскать замок в поисках тебя сверху донизу, — сказала Фиа, — но у меня было предчувствие, что я найду тебя здесь.

Эйслинн откашлялась, хотя и не знала, что сказать.

Кивнув на сверток в руках Эйслинн, Фиа сказала:

— Я принесла одну из твоих рабочих рубашек, книгу и твой блокнот. Подумала, что тебе уже должно быть скучно.

Вздохнув с облегчением, Эйслинн наконец посмотрела на предметы, которые держала в руках. Как и сказала Фиа, одна из ее поношенных юбок лежала поверх книги, которую она читала о мостах и других морских сооружениях приморского города Эдригулл, а также блокнота с портативной ручкой, воткнутой в корешок.

— Спасибо тебе, Фиа.

Подмигнув ей, горничная сказала:

— Я знаю, ты не из тех, кто валяет дурака.

Эйслинн рассеянно кивнула, прикусив нижнюю губу.

— Фиа…

— Я никому не скажу, — заверила ее горничная. — Кроме того, ты это заслужила. Валяние дурака и красавца кузнеца.

Эйслинн удивленно подняла глаза.

— Правда?

— Конечно, — Фиа похлопала ее по руке. — Он делает тебя счастливой.

Счастливой. Услышав эти слова, признание затронуло что-то глубоко внутри Эйслинн. Она была счастлива. Несмотря на дополнительные обязанности и заботы.

Счастье, которое он подарил ей, перевесило отчаяние, которое всегда таилось на задворках ее души.

— Посмотри на себя, глаза блестят, — Улыбаясь, Фиа вытащила маленькую бутылочку из кармана своей юбки. — И последнее.

Румянец стал еще ярче, когда она увидела флакон с сильфиевой пудрой.

— Подумала, ты захочешь подстраховаться. Если только ты не захотела маленького зеленого наследника.

Эйслинн показала язык, и Фиа последовала ее примеру. Вскоре они перешли к корчению рож друг другу, что и застал Хакон, когда вошел в комнату с ланчем.

Фиа фыркнула от смеха, увидев его удрученное лицо, когда он застенчиво переводил взгляд между ними.

— Я сохраню ваш секрет, — сказала она, похлопав Хакона по руке, и практически выскочила за дверь. — Я скажу Бренне, что видела, как ты уезжала в город. Это должно занять ее. — Фиа потянула за собой дверь, но прежде чем та закрылась, она смерила Хакона серьезным взглядом. — Кузнец. Ты сделаешь ее счастливой, или я разрублю тебя на куски и скормлю свиньям. От тебя ничего не останется.

Дверь за ней закрылась в оглушительной тишине.

Хакон медленно повернулся к Эйслинн, его лицо осунулось от шока.

Эйслинн могла только пожать плечами.

— К сожалению, она не преувеличивает.

Хакон печально усмехнулся, ставя поднос с завтраком на кровать.

— О, я с ней согласен. Мужчину, который не доставляет удовольствия своей женщине, следует скормить зверям.

С книгой и небольшой работой Эйслинн провела день в приятном неистовстве идей. Она набросала еще часть моста и впервые не беспокоилась о том, что не будет готова к встрече с гильдмастерами через несколько дней.

Она действительно рада этому.

По крайней мере, ее временная власть имела несколько преимуществ. Она с нетерпением ждала начала работ и, по крайней мере, возведения лесов до наступления зимы, чтобы показать жителям Дундурана, что Дарроу были привержены усовершенствованиям и более высокие взносы были не напрасны.

День пролетел быстрее, чем она могла предположить. Оставшись наедине с книгой, она позволила разуму блуждать и играть, и черновики свободно перелистывали страницы ее блокнота. К тому времени, как наступила ночь, ее сердце было полно, а дух удовлетворен. Это не было пустой тратой дня, как она опасалась, и время, потраченное на то, чтобы посидеть спокойно и заняться чем-то, что ей нравилось, подпитывало ее так, как она, к сожалению, часто считала само собой разумеющимся.

Тем не менее, к тому времени, когда вечер последовал за Хаконом с ужином, она была более чем готова отложить книгу.

Они разделили поднос с едой, который Хакон принес с кухни. Готовая съесть все, что он не захочет, Эйслинн была удивлена, обнаружив, что все это было одним из ее любимых блюд.

— Разве ты не предпочитаешь больше мяса? — спросила она.

— Да, но я ем не один.

Он не хотел слышать ни ее протестов, ни того, чтобы снова уйти, чтобы найти себе что-то еще. Он съел только то, чего не съела она, прикончив супницу с гороховым супом, ломоть хлеба и блюдо с пряными морковью и свеклой.

Она счастливо слушала, как он рассказывал ей о своем дне, прогоняя искавших ее служанок, пока они с Фергасом готовили крупный заказ капитана Аодана на новые наконечники копий. У Бренны, без сомнения, были свои подозрения, но улаживание их может подождать до завтра.

Когда они поужинали, Хакон взял гребень и расчесал ей волосы. Эйслинн сидела неподвижно, слишком пораженная, чтобы как-то участвовать в разговоре. Только Фиа и иногда Бренна расчесывали ей волосы по вечерам. То, что это делал мужчина, то, как это делал Хакон, было… божественно.

Ее веки закрылись, и она впитывала заботу и комфорт. Гребень приятно царапал кожу головы. Она впала во что-то вроде транса, слушая глубокий баритон, окруженная его теплом и ароматом. Расслабилась, почти лишилась чувств, когда услышала, как он кладет гребень. Его губы пощекотали ей ухо, и пламя пробежало по ее телу, когда он прошептал:

— Ты готова?

Не открывая глаз, Эйслинн откинулась на него, ее голова упала ему на плечо. Она протянула руку назад, чтобы зарыться пальцами в его волосы.

Эйслинн замурлыкала от удовольствия.

— И что мой похититель намерен со мной сделать?

— Все, что захочет. — Горячие поцелуи прошлись по изгибу ее шеи до плеча. — Не каждый день в его объятиях оказывается прекрасная леди.

Руки обхватили ее предплечья, и он начал спускать рукава с ее плеч.

— Первое, чего я хочу, это чтобы ты была обнаженной.

Рубашка распахнулась, подставляя ее груди ожидающим, жадным рукам. Он наполнил ими ладони, поглаживая мягкую плоть и дразня мозолистыми подушечками больших пальцев соски.

Эйслинн выгнулась навстречу, ее хватка в его волосах усилилась.

— А второе? — спросила она, затаив дыхание.

— Второе. — Без предупреждения он развернул ее лицом к себе и, взяв в охапку рубашку, потянул вниз, пока та не оказалась у ее ног. — Я хочу трахать тебя всю ночь напролет.

Эйслинн подавилась вздохом, затрепетав от восторга, когда ее подхватили за талию и посадили обратно на кровать. Она запрыгала среди одеял, сдерживая хихиканье.

У нее перехватило дыхание, когда он резко стянул через голову тунику и принялся расшнуровывать брюки. Не отводя от нее взгляда, он сбросил одежду в сторону. В его взгляде застыла напряженность — он наблюдал за тем, как она смотрит на него, пока он взял член в руку и провел по нему раз, другой.

Она содрогнулась от вожделения, приветственно раздвинув ноги.

— Ты намерен наконец выполнить свои многочисленные обещания?

— Конечно, — пророкотал он.

Эйслинн почти задрожала, увидев, как по-звериному он приближается к ней. Его мощь, сила, нависшая над ней, вызвала в ней порочный трепет, от которого влагалище сжалось от желания. Волею судеб он был ей очень нужен. Больше, чем прошлой ночью.

Она подозревала, что завтра он будет нужен ей еще больше.

Он навис над ней и на мгновение держал ее в восхитительном напряжении, горячим взглядом пожирая с головы до ног. Наконец, его руки поднялись и обхватили ее колени. Он раздвинул их еще шире, открывая для себя, и она вздрогнула от прохладного воздуха, прошелестевшего по мокрому влагалищу.

Неторопливыми движениями он встал на колени и приник ртом именно к тому месту, где она нуждалась в нем. Эйслинн наблюдала за происходящим, затаив дыхание, не уверенная, сможет ли вынести ощущение его горячего рта и дразнящего языка там или сможет ли пережить еще одно мгновение без этого.

Удерживая ее взгляд в плену, он раздвинул ее пальцами и лизнул кончиком языка. Почти приподнявшись на кровати, Эйслинн увидела звезды, ее тело задрожало, когда его рот начал двигаться. Его губы покусывали и дразнили, язык последовал за ними, чтобы успокоить.

Он уделял внимание всему, кроме ее клитора, пробуя на вкус и посасывая, пока она не заскулила и не запульсировала. Запустив пальцы в его волосы, она попыталась притянуть его ближе, туда, где он был ей нужен, но он только улыбнулся в ее гладкую плоть и покрыл ленивыми поцелуями внутреннюю поверхность бедер.

Эйслинн не знала, как долго он держал ее на краю, под лезвием ножа забвения. Его язык пронзил ее изнутри, заставив вскрикнуть, наполнив комнату рыданиями и мольбами об освобождении. Он не проявил к ней милосердия, покрутив злым язычком и дразня пальцем по краю лона.

— Хакон!

Сжав ее бедра, он наконец склонился к ее клитору. Его язык обвел его с такой внезапной жадностью, что она почти потеряла сознание.

Бедра Эйслинн задвигались, но она не нашла облегчения. Ее влагалище сжалось вокруг пустоты, и она зарычала на Хакона с отчаянием.

В ответ он обнажил клыки.

— Мне нужно, чтобы ты нуждалась во мне хотя бы наполовину так сильно, как я нуждаюсь в тебе.

Она открыла рот, чтобы возразить, но затем оказалась на животе, широко расставив ноги и поджав под себя колени.

— Да-да-да, — пропела она, когда его член подразнил ее вход.

Огромная грудь обожгла ей спину, когда он навалился на нее. Зажатая в могучих руках, Эйслинн сделала все возможное, чтобы раздвинуть бедра навстречу.

— Уже начав, я не остановлюсь. — Эти слова обжигающе прозвучали ей в ухо.

— Хорошо, — прорычала она, впиваясь зубами в мякоть его предплечья.

С рокочущим рычанием он проник в нее. Рот Эйслинн приоткрылся, и из него вырвался стон мучительного удовольствия. Ее руки разжались, она упала грудью на кровать, и член Хакона одним толчком скользнул внутрь.

Широко раскинувшись, полная до краев, придавленная им, Эйслинн могла только лежать. В ушах звенело, в голове не укладывалось ни одной мысли, кроме как… еще, двигайся, пожалуйста!

Ее бедра дернулись, а затем отодвинулись назад настолько, насколько она могла. Возможно, меньше дюйма, но этого было более чем достаточно.

Рычание раздалось у нее над ухом, а затем одна из его рук удержала обе ее руки перед ней, растягивая торс, в то время как другая погрузилась под них, чтобы найти ее клитор. Безжалостный палец описывал круги по чувствительной плоти с каждым толчком, погружая ее в ощущения.

Она не знала, на чем сосредоточиться и о чем думать. Сведенная к одному движению, она ничего не могла сделать, кроме как принимать его жестокие любовные ласки.

Его член двигался внутри нее, его бедра врезались в нее в водовороте. Жидкость капала на кровать между ними и пропитывала его руку, его пальцы скользили по ее складочкам в неистовом ритме. Он проникал в нее с каждым ударом, опустошая от всего, что было раньше. Она вскрикнула, когда он отступил, только для того, чтобы закричать в экстазе от его возвращения.

Она не знала, сколько раз достигала оргазма и останавливалась ли вообще. Она потеряла время, она потеряла всякий здравый смысл. Ее тело было единственным обнаженным нервом, окруженным Хаконом. Он обрушился на нее, безжалостный, неумолимый.

Он вцепился зубами в одеяло рядом с ней, наполняя ее страстью, горячие веревки спермы жгли ее изнутри. Эйслинн вздрогнула, и его руки крепко обхватили ее. Его бедра сбились с ритма, и когда он зарычал от наслаждения, ей показалось, что она наконец поняла, что значит быть разбитой вдребезги.

Хотя она понятия не имела.

Ибо всего мгновение спустя он встал на дыбы и перевернул ее на спину. Его член блестел от их жидкости и истекал спермой, и хотя тот стал немного мягким, он, не теряя времени, раздвинул ей ноги и погрузился в нее по самую рукоятку.

Эйслинн ахнула, чувствительная плоть была переполнена. Когда он наклонился к ней, она схватила его в объятия, их губы были ищущими и отчаянными. Их языки имитировали ритм движения бедер, скользкие и причмокивающие.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Эйслинн снова обрела свободу, ее удовольствие граничило с болью, мышцы жадно сжались вокруг его члена. Ее тело никогда не хотело отдавать его, никогда не хотело отпускать. Она обвила его руками и ногами, отказываясь расставаться.

Она едва успела перевести дыхание, как на этот раз он перекатил их обоих, приподняв ее над собой. Все еще погруженный в нее, он направлял ее бедра своими большими руками, чтобы найти ритм. Эйслинн с трудом держалась на ногах, но она положила руки на эту великолепную грудь и задвигалась, добиваясь очередного обжигающего оргазма.

Он сжалился над ней только ближе к полуночи, убедившись, что она поела и выпила. Но вместо того чтобы прижать ее к себе и вновь уснуть под мерное биение его сердца, как она ожидала, он стащил ее с постели и закинул ее ноги себе на плечи. Ее рот раскрылся в беззвучном крике — голос уже сорвался от стонов и криков.

Его член вошел в нее, и с рокочущим рычанием он приказал ей играть со своими грудями. Она подчинилась почти машинально — конечности были словно из ваты, а грудь болезненно чувствительной от возбуждения. Он смотрел на нее с голодной жадностью, каждый ее жест подстегивал его: стоило ей сжать или провести рукой по себе, как он начинал толкаться глубже и сильнее.

Сознание того, что он наблюдает за ней, вызвало в ней новый оргазм — внезапный, ошеломляющий. И хотя она не верила, что способна на большее, за ним пришли следующий… и еще. Он извлекал из нее удовольствие, которого она даже не подозревала в себе.

Ночь растворилась в предрассветных часах, а его жажда ее не утихала.

Только когда первые серые лучи просочились сквозь крошечное оконце, он наконец замедлился. Эйслинн, обессиленная, рухнула в одеяла и позволила ему уложить ее так, как он хотел, укрыться его телом, словно вторым теплым покрывалом.

Мягкий поцелуй коснулся ее лба — и она провалилась в самый глубокий сон за всю свою жизнь.

Моя пара. Моя прекрасная, совершенная пара, — эхом отозвалось в ее снах.

Хакон протянул руку Эйслинн, помогая ей использовать принесенные каменотесами блоки в качестве ступенек. Она благодарно улыбнулась ему, но настоящим подарком было то, что, когда она повернулась спиной к собравшейся толпе гильдийцев, на ее лице промелькнула дрожь.

Она доверила ему свои страхи, и Хакон сделает все возможное, чтобы победить каждый из них.

Он сжал ее руку и кивнул, отступив назад, когда она повернулась лицом к гильдийцам.

Мой храбрая пара.

Будучи в трех кварталах от дома, она стояла достаточно высоко, чтобы все могли ее видеть. Две дюжины или около того гильдийцев молча наблюдали за происходящим, с нетерпением ожидая, что скажет их наследница.

Прошлой ночью, когда они лежали вместе в постели, Эйслинн призналась ему в своих тревогах по поводу этой встречи, в том, как она хотела заручиться их поддержкой и уважением. Он заверил ее, что они выслушают: она работала со всеми ними раньше, и ее планы относительно моста были не только разумными, но и великолепными.

Она покраснела, когда он употребил это слово, заставив его на мгновение подумать, что он неправильно понял. Однако он начинал понимать, что его симпатичная пара не привыкла к похвале.

Возможно, это было удивительно для дворянки. Хакон подумал бы, что самые разные люди осыпали ее комплиментами и лестью, настолько, что она ожидала этого. Эйслинн была полной противоположностью, и Хакону пришлось задуматься, было ли это из-за недостатка или потому, что она не доверяла ему.

Какова бы ни была причина, теперь он был полон решимости хвалить ее при любой возможности, настолько, чтобы она, наконец, начала в это верить.

— Доброе утро, — начала она. — Как вы видите, строительство южного моста должно начаться весной. Сегодня я хотела продемонстрировать размеры, которые я задумала, и дать возможность высказать свое мнение.

Грудь Хакона наполнилась гордостью при виде того, как члены гильдии уделяли ей внимание, как она командовала ими не приказами или страхом, а компетентностью. Ей нечего было бояться; эти мастера проснулись рано не для того, чтобы прийти послушать ее выступление из-за недостатка уважения.

Она изложила свой план в речи, которую отрабатывала с ним в течение нескольких дней, пока он работал в кузнице. Хакон наблюдал, как некоторые кивали, другие делали пометки в блокнотах.

Используя жесты и демонстративные блоки, она описала свои идеи для моста. Хотя было еще рано, она, Хакон и несколько сотрудников прибыли, чтобы вбить колья в землю по обе стороны реки и привязать между ними веревки, показывая планируемые размеры сооружения. Затем прибыли каменщики с образцами блоков местного известняка, демонстрирующими запланированный изящный фасад.

Ей не потребовалось много времени, чтобы завладеть толпой, и Хакон зачарованно наблюдал, как она использовала слова, чтобы помочь им представить элегантные тройные арки моста, широкие переулки и то, как мост принесет пользу каждому жителю Дундурана.

Когда Эйслинн закончила и задала вопросы или опасения, несколько человек выступили вперед — не для того, чтобы бросить ей вызов, а вместо этого спросить о поставках и прогнозах рабочей силы. Они уже согласились с ее планом, независимо от того, осознала она его или нет, и поспешили поинтересоваться, как они могут помочь воплотить ее идеи в жизнь.

Они любят ее.

А как же иначе? Нежная, добрая и блестящая, все они могли видеть, каким лидером она стала. Она встретила их с терпением и хорошим юмором, предложила подробный, продуманный план и заверила, что все выиграют не только от самого моста, но и от работы по его строительству.

Это сделало бы просьбу о ее уходе с поста наследницы еще более трудной.

Чем больше времени Хакон проводил рядом с ней, тем больше сомневался, что сможет. И все же…

Я люблю ее еще больше.

Любовью ее народа, безусловно, можно было восхищаться, но он мог любить ее больше. Он мог дать ей все остальное. Он отдал бы ей себя, был бы ее парой во всех отношениях, ее мужем, если бы она этого захотела. Без титула леди у нее могло быть все.

Когда пришло время показывать свои наброски, Эйслинн спустилась с кубиков. Хакон снова протянул руку, и она взяла ее с благодарной улыбкой. Она выглядела немного бледной из-за того, что приходилось вставать и говорить перед столькими людьми, и ему было неприятно видеть напряжение в ее глазах.

Это будет к лучшему. Она все еще сможет помогать своим людям, все еще сможет рисовать, мечтать и работать — просто без забот и давления, связанных с тем, что она наследница. Он дал бы ей дом, семью, такую полноценную жизнь, что она никогда не скучала бы по замку или положению.

Он сделает все, чтобы это произошло, все, что угодно, ради нее.

Моя пара.

Эйслинн поспешила вниз по ступеням замка во внутренний двор, не обращая внимания на то, что холодный воздух обжигал ей лицо. Сорча встала в подножной нише повозки, когда та с грохотом остановилась, помахала в ответ и позвала ее по имени. Последовал громкий хор, трое ее младших братьев и сестер в задней части повозки перегнулись через борт и радостно замахали руками, увидев ее.

Эйслинн подпрыгнула на пятках, когда терпеливый Орек остановил лошадь. Он ловко спрыгнул вниз, обогнув заднюю часть повозки, чтобы помочь спуститься извивающейся Сорче. Едва ее ноги коснулись булыжников, как она полетела в поджидающие объятия Эйслинн.

Они вместе раскачивались, хихикая, пока Орек вытаскивал младших Брэдей из тележки, покачивая их, прежде чем благополучно поставить на землю. Даже шестнадцатилетний Калум, склонный к приступам угрюмости, завопил, когда его старший брат-полукровка подбросил его в воздух.

Вскоре Блэр и Кили тоже вцепились в Эйслинн, и она была полностью поймана семьей Брэдей. Они все рассмеялись, когда Калум закатил глаза, а Орек смотрел на это с нежным весельем, в уголках его глаз появились морщинки.

— А как поживает мой любимый лошадиный народ? — спросила Эйслинн.

Младшие брат и сестра застонали, прежде чем пуститься в громкое описание всего, что произошло в поместье после свадьбы. Все они перебивали друг друга, пока Сорча тряслась от сдерживаемого смеха.

Эйслинн удалось уловить, что несколько женихов были втянуты в любовную интрижку с одной из садовниц, и ходили разговоры о необходимости Выбора, который является древним эйрианским обычаем, согласно которому потенциальные женихи просили руки суженой, которая должна была в считанные минуты решить, принимать ли какой-либо из сшитых костюмов. Несколько мужчин-мантикор преследовали вторую сестру Мейв, даже когда она готовилась вернуться в академию в Глеанне, Сорча и Орек переехали в их новый дом, но это было так несправедливо, что они не позволили братьям и сестрам остаться на ночь — о, и тетя Софи враждовала с соседом в Гранахе из-за того, что его свиния снова вломилась в ее огород с травами.

— Тот самый мужчина, с которым она спорила из-за тыкв в прошлом году? — спросила Эйслинн.

— Тот самый, — ответила Сорча, сверкнув глазами. — Я думаю, это их способ флирта.

Эйслинн хотела знать все, но еще больше ей хотелось все рассказать Сорче. Как бы ни было захватывающе красться по замку в поисках тайных мест для романтических отношений со своим кузнецом, это походило на агонию, о которой знала только Фиа.

Она чувствовала, как то, что было у нее с Хаконом, становится сильнее, его корни проросли глубоко внутри нее, обвивая самое сердце. Она едва позволяла себе думать о том, что это на самом деле означало или могло означать, и хотела услышать мнение дорогой подруги — и кого-то, у кого самой был любовник-полукровка.

Эйслинн также было очень любопытно, что Сорча знает о культуре орков и ухаживаниях.

Когда младшие из Брэдей закончили перечислять новости, Эйслинн захлопала в ладоши и сказала:

— Как и обещала, Хью сделал вам сладкие булочки и… — Раздались одобрительные возгласы взволнованных детей. — И книги, которые вы просили, доставлены и ждут вас в библиотеке.

— Спасибо вам, леди Эйслинн! — кричали они, направляясь во двор замка. К счастью, персонал замка был заранее предупрежден о грядущем вторжении Брэдей, и дети были любимыми гостями, даже для Бренны.

— Я позабочусь о том, чтобы они попали туда, куда нужно, — сказал Орек. — Кузница в том направлении, да?

Эйслинн попыталась, но не смогла сдержать румянец.

— Да, это там. Со всеми кузницами.

Орек кивнул, то ли не подозревая, то ли достаточно любезно, чтобы проигнорировать ее болтовню.

— А Хакон там?

Она прочистила горло и попыталась пожать плечами.

— Я не видела его этим утром, но, предпологаю, что да. Он часто бывает там.

Орек и Сорча обменялись взглядами, и Эйслинн наблюдала, как между ними протекал задумчивый немой диалог. За несколько секунд они обменялись глубокими чувствами, прежде чем Орек наклонился, чтобы получить поцелуй от Сорчи.

— Наслаждайся ванной, — пробормотал он ей в губы.

— Я так и сделаю. Хотя с тобой было бы лучше.

Эйслинн кашлянула.

— Придется обойтись.

Орек и Сорча усмехнулись, прежде чем он помахал на прощание и направился вслед за детьми.

Сорча, не теряя времени, взяла Эйслинн под руку. Они прошли через замок по пути в бани. Эйслинн всегда наслаждалась визитами подруги и возможностью улизнуть, чтобы неспешно провести день в ванне, наверстать упущенное и поделиться новостями. Она была благодарна, что, по крайней мере, это не изменилось после свадьбы.

— Лошади — стадо, волки — стая. Интересно, как называется группа братьев и сестер, — засмеялась Эйслинн.

— Неприятности, — ответила Сорча с притворным ворчанием. — Но не меняй тему. К чему все это?

В тот вечер Эйслинн смеялась, слушая нелепую историю Сорчи о проделках енота Дарраха за последние недели — в основном он пропадал в конюшнях и съедал почти все яблоки, наживая себе множество врагов среди лошадей.

Обеденный зал гудел от разговоров и смеха, а оживленные людьми столы ломились от вкусной еды. Хью редко показывался, чтобы принять заслуженные аплодисменты за великолепный ужин, а капитан Аодан изредка присоединялся к своим секундантам, чтобы сыграть с ними в питейные игры.

Хотя день выдался не самым продуктивным, на душе у Эйслинн стало легче. Время, проведенное с Сорчей — пусть и породившее больше вопросов, чем ответов, особенно касательно Хакона и орочьих ухаживаний — всегда поднимало ей настроение. Их маленькая компания собиралась остаться на ночь, и Эйслинн уже предвкушала утренний завтрак в их кругу и еще несколько украденных часов с лучшей подругой.

Оживленно беседующие Сорча, Орек и трое младших братьев были приятным дополнением к главному столу. Это резко отличалось от привычных тихих, одиноких ужинов с тех пор, как ушел отец. Обычно она брала с собой книгу, чтобы почитать за едой.

Это было куда лучше.

Хотя…

Ее взгляд скользнул мимо плеча Сорчи, привычно устремившись в дальний конец зала. Словно почувствовав ее внимание, Хакон перевел свой взор с гончара рядом на нее. Эйслинн слегка улыбнулась, сожалея о том, что он не может к ним присоединиться.

И именно в этот момент она заметила фигуру, быстро приближающуюся к главному столу. Переключив на нее внимание, она с нарастающим любопытством наблюдала, как горничная Шивон торопливо направляется к ним. Ее лицо пылало, а выражение было тревожным. Эйслинн, возможно, встревожилась бы сильнее, будь это Фиа, но Шивон славилась своим чувствительным и мягким нравом.

Подойдя, горничная присела в реверансе.

— Простите, миледи, — прошептала она, запыхавшись. — Только что прибыл посланец. Он сказал, что это срочно.

Она протянула аккуратно сложенное послание, запечатанное желтым воском.

Тревога Эйслинн слегка утихла — это была не королевская печать и не знак ее отца. Орек протянул руку, взял письмо и передал ей.

— Спасибо, Шивон. Приятного ужина.

Та вновь присела в реверансе, но прежде чем отвернуться, бросила короткий, тревожный взгляд на послание и заломила руки.

Эйслинн встретилась глазами с Сорчей, прежде чем сорвать печать ногтем. Желтый воск был распостраненным — его можно было найти в любой таверне или на путевой станции, — но вот оттиск гарцующей лошади вызывал куда больше вопросов.

У нее закололо в затылке — предчувствие снова напомнило о себе. Развернув послание и увидев подпись, она поняла, что не ошиблась.

— Это от Коннора, — сказала она, обращаясь к остальным за столом.

Все замолчали.

— Что он пишет? — спросил Орек, уже серьезно.

Эйслинн трижды перечитала короткое сообщение, чтобы убедиться, что все правильно поняла.

Эйслинн кусала кутикулу, пока Сорча не отдернула ее руку.

— Перестань, — шепнула она, сжав ее пальцы.

Они стояли в небольшом фойе у большого зала, дожидаясь, когда соберутся все. Орек уехал с рассветом, чтобы отвезти детей в поместье Брэдей, пообещав вернуться к полудню.

Присутствие Сорчи рядом было утешением. Если днем она не могла искать тепла в объятиях Хакона — по крайней мере, она могла держать руку Сорчи.

Сорча осторожно выглянула в зал.

— Похоже, все собрались.

Глубоко вдохнув, Эйслинн кивнула и последовала за ней. Все взгляды устремились к ней, когда она поднималась на помост.

Она долго обдумывала, стоит ли говорить свою речь. Но эти люди заслуживали знать правду. Пока еще рано было сеять панику за пределами замка — разведка Коннора не подтверждала неминуемой угрозы. Но все же кое-что нужно было сказать.

Ее взгляд скользнул по собравшимся. В углу она заметила зеленый цвет, но не позволила себе остановиться. Когда ее глаза нашли Хакона среди кузнецов, сердце забилось быстрее.

Не то чтобы это что-то значило лично для нее, но Эйслинн была уверена: сегодня Бренна, без сомнения, гордилась бы ею.

Готовясь к заседанию совета, она рано встала и терпеливо сидела, пока Фиа выбирала подходящее платье и укладывала ее волосы в изящные косы и локоны, украшенные жемчужными шпильками. Тонкий полумесяц головного убора, инкрустированный жемчугом и аквамаринами, отводил волосы от ее лица. Длинная нить жемчуга спускалась к шее, где рядом покоились золотая стрела и меч — эмблема ее дома.

Глядя в зеркало, Эйслинн подумала: Я похожа на мать.

Это было не плохо. В подобных ситуациях она всегда стремилась подражать элегантной леди Ройсин. Но все же, глядя на свое отражение, она ощущала отстраненность — словно смотрела не на себя.

Но сейчас так и должно быть.

Ощущение прохладного жемчуга на коже сопровождало ее, пока они с Фиа, Сорчей и двумя телохранителями шли к залу совета. Это не было неприятно — скорее, слегка отвлекало, как напоминание о том, насколько тяжелым может быть внешний блеск. Она чувствовала себя закованной в доспех из шелка и жемчуга, и напоминала себе: Пусть видят оболочку. Пусть судят по ней.

Сорча одобрительно кивнула. Фиа чуть заметно улыбнулась. У дверей ее охранники распахнули створки — и, затаив дыхание, Эйслинн вошла.

Гул стих. Но вместо раздражения в воздухе повисло напряженное ожидание. Как наследница и единственная представительница дома Дарроу, Эйслинн знала: встреча не начнется без нее.

Сделав шаг — неуверенный, но твердый, — она направилась к своему месту во главе стола. Фиа встала чуть позади, с папкой документов в руках. Сорча заняла позицию рядом с другими йоменами — места за столом были только для знати.

Эйслинн стояла во главе и встречалась взглядом с каждым, кого успевала заметить. Падраик Баярд был здесь — он никогда не упускал случая появиться в Дундуране. Эрл Старли, без сомнения, надеялся увидеть леди Лизбет. Барон Морро тоже явился — говорили, он искал любой повод покинуть свое поместье после смерти жены. Кроме них — еще несколько вассалов и йоменов, ранее отсутствовавших на летнем собрании. Теперь их было больше пятидесяти — почти вдвое больше, чем в прошлый раз.

Пришли посмотреть, как будет корчиться наследница.

Она отказалась развивать эту мысль. Щеки запылали.

«Никогда не позволяй им получить больше, чем ты готова», — говорила ее мать.

Она уже собиралась занять место, когда двери вновь отворились.

Один из охранников заглянул внутрь:

Хакон стоял с Ореком под навесом у кузницы, глядя, как дождевые капли барабанят по булыжникам. Во рту еще ощущалась сладость теплого сидра, который один из парней стащил из кухни, но привычного тепла напиток не принес — он почти не чувствовал вкуса.

Дождь стеной завесил двор, скрыв даже ближайшие стены замка. Его непрерывный, плотный шум заполнял уши, а серая, влажная тяжесть точно отражала настроение Хакона.

— Эйслинн почти не появляется в столовой. Ест через силу, — тихо сказал он по-оркски. Хотя новая кузнец, Эдда, понимала их язык, шум дождя должен был заглушить разговор — или, по крайней мере, смягчить его.

— Женщины присматривают за ней, — ответил Орек.

Не так, как это должен был бы делать я. Хакон замечал, как напряжены ее губы, как затенены глаза. Бремя, которое она несла, начинало ломать ее, а он мог только стоять в стороне и наблюдать.

Присутствие Сорчи приносило лишь слабое утешение. Они с Ореком на время переселились в замок, чтобы быть рядом и помогать во всем, в чем Эйслинн могла нуждаться. Сорча была рядом почти постоянно, Орек предлагал силу и поддержку, где требовалось, но чаще оставался в кузнице, рядом с Хаконом. У нее была и Фиа — служанка, больше похожая на сенешаля и посыльного. Эйслинн круглосуточно охраняли два рыцаря — пусть их и было не видно.

Так много людей выполняют мои обязанности.

Я должен быть рядом. Я должен утешить ее. Я должен защитить.

Это — долг пары.

Но она не была его парой. Не официально. В его сердце — да. В разуме — тоже. Но он никогда не объяснил ей эту связь. Она никогда не приняла его притязаний.

Он рискнул — и проиграл.

Охрана стояла повсюду, в замке царила настороженность после раскрытия заговора Джеррода. Он не мог просто пойти к ней. Любое его появление вне кузницы сразу бросилось бы в глаза. Если бы она пришла к нему, как прежде, за ней бы следовали стражники.

Он не боялся сплетен — но раздражение от того, что их отношения держатся в секрете, грызло его изнутри. Он понимал, что ей есть что терять. И никогда бы не стал для нее обузой. Если дистанция — это способ сохранить ее безопасность, он примет это.

Но ему это не нравилось.

Он этого не хотел.

И хотя он понимал, что разлука необходима, от этого не становилось легче. Ее отсутствие сводило его с ума. День за днем, ночь за ночью — несостоявшаяся супружеская связь терзала его изнутри. Если бы он позволил себе, из груди вырвался бы болезненный стон — жалкий, звериный звук тоски.

Фергас и Кейтлин настояли, чтобы он взял перерыв, когда разбил вторую металлическую пластину за день. Кейтлин, аккуратистка, не прощала ошибок. А Эдда, его новая напарница и волшебница, явно что-то поняла — смотрела сочувственно, когда он злился на собственную рассеянность.

— Им нужно дать ей отдохнуть. Это слишком тяжело — все тащить одной, они должны…

— Ты не хуже меня знаешь: Эйслинн нельзя заставить делать то, чего она не хочет, — перебил Орек.

Хакон стиснул клыки. Он знал. Но от этого было не легче. Она нуждалась в отдыхе, в еде, в покое.

Мысль о том, как она плакала тогда, в саду роз, сжала ему живот. А вдруг у нее был новый приступ?

Грудь болела от желания прижать ее к себе, утешить, ощутить тепло ее кожи, вдохнуть ее аромат. Он понимал, почему она держится на расстоянии. Но сколько еще он сможет это выносить?

— Хоть бы хоть какое-то известие… — пробормотал он. Ожидание становилось пыткой. С момента, как почти две недели назад стало известно о планах Джеррода, от Коннора Брэдея и лорда Меррика не было ни слова.

Неопределенность давила на всех. Лицо Эйслинн несло ее отпечаток, а по замку ходили шепоты. Веселье прислуги исчезло, трапезы стали тихими, взгляды — настороженными. Все чувствовали, как вокруг Эйслинн сгущается тревога. Она не жаловалась, но каждый видел — тень беспокойства, будто черная вуаль, преследовала ее из зала в зал.

— Сеньору Дарроу нужно время, чтобы собрать отряд, — заметил Орек.

— Это не оправдание, чтобы молчать, — прорычал Хакон.

Ему не нужна была разумная логика друга. Его душу терзало что-то темное и упрямое. Все было не так. Все было неправильно.

Я должен быть рядом со своей парой.

Его настроение не улучшалось оттого, что Орек каждую ночь спал рядом со своей возлюбленной.

Зависть — мерзкое чувство. Но оно стало его постоянным спутником.

Тем не менее, он ценил, что Орек молчал и просто стоял рядом. Дождь, казалось, пытался смыть гнев и беспомощность с его плеч, но пока оставалось только одно — ждать.

Когда она позовет — я буду готов.

Над Дундураном разгорелся ясный, холодный день, а Эйслинн осталась дома. Несмотря на прохладу, она приоткрыла восточное окно, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха, просматривая последнюю корреспонденцию. По-прежнему — ни весточки от Коннора, ни единой строки от отца. Тишина разъедала её изнутри.

Однако это утро было немного легче. Не только из-за солнца. Сорча организовала ещё одну встречу с Хаконом, и накануне вечером Эйслинн провела с ним час — в его объятиях. Это было немного, и она чувствовала смущение из-за того, как быстро снова задремала, устроившись у него на коленях. Но даже это поддерживало её.

Она почти решилась спросить, не одолжит ли он ей своё пальто — просто чтобы иметь возможность спать, укрываясь чем-то, что пахнет им, — когда в комнату вошла Бренна с подносом.

— Здесь же ужасно холодно, — воскликнула она, поспешно поставив поднос и засуетившись по комнате, чтобы закрыть окно. — Простудишься насмерть.

Эйслинн откусила от тоста, не желая спорить этим утром. Она ела одной рукой, а другой приготовилась делать пометки. Бренна тем временем достала свой список и встала рядом с её столом.

Они обсудили текущие дела и все нерешённые вопросы, требующие внимания. Их становилось всё больше — так много накопилось, что всё несрочное просто складывалось в углу стола. Эйслинн ненавидела этот вид и старалась каждый день разбирать хотя бы одну вещь из этого хаоса.

Этого всё равно было недостаточно. И это становилось всё очевиднее.

Она привыкла справляться со всем сама, но даже ей пришлось признать: сейчас это слишком. Я изматываю себя, — сказал бы Хакон. Она видела беспокойство не только в его глазах — Сорча, Фиа, капитан Аодан, даже юные пажи глядели на неё так, будто ожидали, что она упадёт в обморок.

Иногда это казалось вполне возможным.

Главная её проблема была в том, что несмотря на все свои полномочия, она не имела права передавать их другим. Наследница, исполняющая обязанности регента, имела власть, но не могла делегировать её — только её отец мог сделать это, и до его возвращения она оставалась одна.

Совсем одна.

Ещё немного. Он должен вернуться со дня на день.

Когда список Бренны подошёл к концу, Эйслинн облегчённо вздохнула: сегодня не предстояло ничего нового или особенно срочного. Она уже потянулась к письмам, когда Бренна тихо откашлялась.

— Было ещё одно последнее дело, миледи.

Эйслинн подняла брови — Бренна выглядела напряжённой и тревожной.

— Да?

— Вы просили докладывать обо всём подозрительном или необычном.

— Да. Горничные что-то слышали?

— Не совсем. — Бренна убрала список в карман и пригладила юбки. — Тебе не понравится то, что я скажу. Но, полагаю, должна. Ко мне обратились несколько человек — они слышали, как кузнец разговаривал по-орочьи с мужем мисс Сорчи.

Эйслинн сцепила пальцы на столе.

— Оркский — их родной язык.

— Но здесь им не пользуются. Они оба свободно говорят по-эйриански. Зачем говорить на языке, которого никто не понимает? — Бренна нахмурилась. — Что они скрывают?

— Вероятно, они просто стараются избежать слухов. Или хотят поговорить без свидетелей. Им разрешено говорить на своём языке, Бренна.

— Возможно. Но зачем? Вот в чём вопрос. Что именно они обсуждают?

Эйслинн едва сдержалась, чтобы не ответить резко. Откинулась в кресле — даже если только чтобы позлить Бренну своей осанкой — и, наконец, сказала:

— Единственная причина, по которой Джеррод всё ещё жив, — это потому, что Орека отговорили свернуть ему шею, как цыплёнку. Он никогда не стал бы сговариваться с тем, кто предал Сорчу.

Губы Бренны поджались — словно она впервые об этом задумалась.

— Возможно, — признала она. — Но за кузнецом стоит приглядеть. Не удивлюсь, если у него есть свои замыслы.

— Замыслы? На что?

Бренна метнула в неё тяжёлый взгляд:

— На тебя.

У Эйслинн похолодело внутри.

— Что?

— Все видят, как он смотрит на тебя, Эйслинн. А что хуже — то, как ты смотришь в ответ. — Она разочарованно покачала головой. — При такой обстановке у него могут появиться… мысли.

Я бы с радостью выслушала его мысли. Эйслинн сдержала этот комментарий. Он бы только взбесил Бренну — и, возможно, укрепил бы её симпатию к Джерроду.

Она надеялась, что хотя бы степень её близости с Хаконом остаётся тайной. Об их флирте ходили слухи, но подробности были известны лишь немногим. И это было к лучшему — напряжение в замке и так росло. Последнее, что ей сейчас было нужно — сплетни о том, с кем наследница делит постель.

Что это значит для нас с Хаконом?

Она снова подумала: не пора ли прекратить всё? Хоть на время. Это было бы разумно. Остудить чувства. Но она не могла. Просто не могла. Даже те редкие украденные часы в комнате Сорчи поддерживали её, как капля воды в засуху. Его тепло, его утешение — только это и позволяло ей держаться.

Это была невозможная ситуация. И выхода из неё, похоже, не было… кроме как оставить всё, как есть.

Но хотя бы с подозрениями Бренны можно было разобраться.

— Я полностью доверяю Ореку, Хакону и Эдде. Они говорят на своём языке, чтобы сохранить немного спокойствия. Вот и всё.

Но вместо успокоения Бренна нахмурилась ещё сильнее.

— Значит, ты хочешь, чтобы я шпионила за нашими, а при этом безоговорочно доверяешь полукровкам?

Эйслинн открыла рот, слова сорвались с её губ.

Вот как думала Бренна? Неужели и другие считали её предвзятой?

Она не успела ответить — дверь распахнулась, и вбежала Фиа.

Спасение — пусть и не такое, на которое она надеялась.

— Миледи, — сказала Фиа, запыхавшись, — барон Баярд только что прибыл.

Эйслинн удивлённо моргнула.

— Падраик Баярд? Так скоро после заседания Совета?

Фиа кивнула, хотя по её лицу было видно — это ещё не всё.

— Он привёл с собой роту рыцарей. Сотня, не меньше. Все они во дворе.

Сердце Эйслинн сжалось. Она бросилась к окну.

И действительно — двор замка заполнили рыцари, выстроившиеся в ровные ряды. Во главе, на великолепном чёрном мерине, восседал Баярд. Его рубиновый камзол сиял на солнце.

— Судьба, что он задумал?

Голова разболелась, стоило лишь взглянуть на него. Он уже спешился и передавал поводья слуге. По краям двора рыцари Дундурана и слуги перешёптывались, напряжённо наблюдая за происходящим.

Слишком много дел. У меня нет времени на этого шута.

— Я встречу его в восточном крыле, — вздохнула Эйслинн.

Фиа поспешно присела в реверансе и выбежала из кабинета.

Повернувшись к Бренне, Эйслинн приказала:

— Приготовь его любимую комнату. Похоже, он намерен остаться.

Может, если сунуть ему пачку налоговых документов, он сбежит обратно на свои виноградники.

Хотя нет. Ей бы так не повезло.

— Могу ли я рассчитывать на встречу за обедом? — спросил Баярд, появляясь в дверях кабинета.

Со всей своей воздушной обходительностью и хорошим настроением, он казался воплощением вежливости. Мало кто заподозрил бы, что за этой маской скрывался шантажист. С тех пор как он рассказал Эйслинн о своем плане, он вел себя безупречно — будто хотел доказать, что способен быть сносным мужем.

Эйслинн знала правду.

— Боюсь, что нет, — сказала она, макая перо в чернильницу. — Слишком много дел.

— Я едва видел вас со вчерашнего дня.

Эйслинн прикусила щеку.

— Если скучаете, предлагаю вам вернуться в Энделин. Богатые виноградники наверняка требуют вашего неусыпного внимания.

— Увы, у меня превосходные управляющие. Всё мое время — к твоим услугам, — он поклонился и подмигнул. — Тогда до ужина.

Эйслинн лишь ворчливо фыркнула ему вслед. Письмо, которое она писала, застыло в голове, мысли расплылись. Оно должно было быть идеальным — ведь не каждый день пишешь королю с просьбой о помощи.

Она откладывала этот момент сколько могла. Как наследница большого владения, которую некоторые считали узурпаторшей, она не была уверена, что король Мариус поддержит её. Пока королева Игрейна была здорова, она позволяла сеньорам заниматься своими делами, вмешиваясь только при необходимости. Король Мариус, напротив, предпочитал жесткий подход.

Меррик Дарроу годами избегал королевского внимания. Но теперь, когда Игрейна вновь болела, а власть перешла к Мариусу, вмешательство стало неизбежным.

Эйслинн понимала, что вынуждена просить помощи у того, от кого отец старался держать подальше. Но теперь, не получив от него вестей, у неё не оставалось выбора.

Минимум, что она могла сделать, — предупредить короля о возможном пересечении Королевского Леса отрядом наемников. Те нередко лагерем располагались на границе, дожидаясь найма от маркграфов или начала очередной войны между Каледоном и Эйреаном. Она не могла допустить, чтобы Джеррод, сам того не желая, спровоцировал конфликт.

Тупиком для неё оказалась просьба к королю перехватить наёмников. Броситься к ногам короля Мариуса, моля о пощаде, не вызывало энтузиазма — но и вариантов почти не оставалось.

Эйслинн понимала: это привлечёт внимание короля и, вероятно, его вмешательство. Она также знала, что вмешательство может включать и брачное предложение — как предупреждал отец.

Она не думала, что король сможет предложить кого-то столь же отвратительного, как Байард… но ужасных людей хватало — даже если они щеголяли в парче и лакомились деликатесами.

В сущности, не имело значения, кого именно король предложит, если решит навязать ей мужа — это всё равно будет не тот, кого она хочет. Именно поэтому Эйслинн не могла дописать вторую половину письма, чувствуя, как сердце разрывается от одной мысли дать этому шанс.

Углы замыкались, пути сужались. Надежда на благополучное завершение казалась призрачной, если не невозможной.

Она не хотела терять Хакона. Не хотела уступать Баярду. Но каждый новый день без вестей от отца звенел тревогой в её голове.

Капитан Аодан постучал костяшками по открытой двери, предлагая желанное отвлечение. Когда он собрался поклониться, Эйслинн жестом указала на дверь, без слов попросив закрыть её.

Когда дверь захлопнулась, оставив их наедине, Эйслинн позволила плечам расслабиться. Дело было не в том, что она не доверяла охране или подозревала горничных в подслушивании — просто закрытая дверь давала ощущение безопасности.

Ни одно её слово не должно было выйти за пределы этой комнаты.

— Миледи, — приветствовал он её.

— Спасибо, что пришёл. Есть новости?

— Ничего срочного. Люди барона Баярда размещены в западных казармах. Я держу их отдельно от нашего гарнизона, как вы велели.

— Хорошо, — это не решало всех проблем, но Эйслинн чувствовала себя спокойнее, когда рыцари Баярда находились в изоляции. — Они подчиняются?

Аодан поджал губы.

— Некоторые уже начали кутить в городе. Барон Баярд… менее строг со своими людьми.

Этого Эйслинн и боялась. Люди Байарда в городе, готовые по первому сигналу учинить разгром. Замковая прислуга и без того была на взводе из-за потенциальной угрозы от Джеррода, а теперь ещё и здесь расквартированы незнакомые рыцари. Горожане скоро начнут задаваться вопросом, что происходит. Байард часто наведывался в Дандуран, но никогда — в сопровождении целого отряда.

— Убедились ли вы в их лояльности?

Вчера, взяв эмоции под контроль, Эйслинн немедленно вызвала капитана Аодана и рассказала ему о заговоре Баярда. Она никогда не видела на лице капитана столь мрачного выражения — на мгновение ей даже показалось, что он вот-вот выбежит из кабинета и вызовет барона на дуэль, чтобы защитить её честь.

Аодан был честен до мозга костей, и подобные грязные уловки — угрозы в адрес женщин — выходили за все допустимые границы. Его возмущение принесло Эйслинн некоторое утешение: значит, она не просто избалованная девица, протестующая против интриг Баярда.

Эйслинн поручила капитану Аодану выяснить, есть ли среди рыцарей те, кого можно переманить на их сторону, а также найти способы подорвать авторитет Баярда. И, конечно, держать барона под незаметным наблюдением.

— Пока нет, миледи. Это займёт время. Но их капитан… больше интересуется золотом, чем честью, — он выплюнул эту оценку, и Эйслинн поняла: для Аодана подобное описание было сродни жесточайшему оскорблению.

— Это может нам пригодиться. Если мы сможем подкупить достаточно людей, оставшиеся не представят угрозы.

— Я уже поручил своим лучшим людям держать их в поле зрения. Пока пусть чувствуют себя как дома. Пусть пьют, тренируются, расслабляются. Чем комфортнее им будет, тем больше ошибок они совершат. Вопрос лишь в том, можно ли перехитрить лорда Падраика.

— Я верю, что можно. Но держи кого-нибудь рядом с ним — на случай, если придётся его изолировать. Это даст нам преимущество.

Аодан кивнул. Они были заодно — даже если план был им обоим неприятен.

— Мне больно видеть, как вам угрожают, миледи. Если бы это зависело от меня, Баярд уже гнил бы в подземелье.

— Спасибо, капитан. Но ради безопасности горожан мы должны играть в его игру. Просто нужно переиграть его.

Он ударил себя в грудь кулаком.

— Я вас не подведу. Вы в безопасности в собственном замке. И ваши люди вам верны. Они не скоро забудут это предательство.

— Спасибо, капитан. Ваша вера и преданность многое для меня значат, — без таких хороших людей, как капитан Аодан, вокруг, она бы давно сломалась.

Капитан поклонился и, обменявшись ещё несколькими фразами, удалился.

Он оставил Эйслинн с тяжёлым, но решительным сердцем.

Теперь у них был план. Ей не придётся подчиняться Баярду — она обыграет его в его же игре. Нужно лишь выиграть время, заручиться поддержкой других вассалов, и когда вернётся её отец, она с удовольствием посмотрит, как Байард будет хныкать в тюремной камере.

Его план был безумием — чистым безумием — и дырявее решета, но другого выхода не оставалось, а Хакон отчаялся. Старые саги повествовали о безумных, безрассудных и опасных поступках орков, страдающих от неразделённой связи с парой, и теперь он понимал их как никогда.

Перекинув верёвку повыше на плечо, он скользнул к восточной стене замка, вытянув шею, чтобы разглядеть балкон третьего этажа — тот, что вел в личные покои Эйслинн. Ночь выдалась тёмной, луна — лишь серпом, оставляющим густые, чернильные тени, несмотря на свет факелов во дворе.

Осторожности было мало. По правде говоря, благоразумнее было бы вовсе отказаться от этой идиотской затеи. Но он должен был увидеть свою пару.

Дело было не только в яростном звере, рычащем у него в груди.

Дело было не только в мучительном одиночестве, разрывающем его сердце надвое.

Что-то происходило. Что-то изменилось.

Замок Дундуран и до прибытия барона Баярда с людьми был полон напряжения. Теперь же, когда в казармах разместилось вдвое больше рыцарей — и половина из них, незнакомые, преданные барону, — страх начал пропитывать самые камни. Служанки опускали глаза и спешили по делам, не задерживаясь, чтобы не привлекать внимания чужих рыцарей. Конюшни были переполнены, кухни работали без остановки, и печи не остывали ни на миг.

Никто не мог понять, в чём дело. Рыцари Баярда больше походили на оккупационную армию, чем на подкрепление, о котором твердили капитан Аодан и Эйслинн. Напряжение между ними было очевидным — они обменивались краткими, недовольными взглядами.

Насколько знала прислуга, никаких вестей о лорде Меррике или Джерроде с его наёмниками не поступало. Так зачем Баярд явился с таким количеством вооружённых рыцарей?

Хакон не мог отделаться от ощущения, что опасность сжимает кольцо вокруг Эйслинн, и он не собирался этого терпеть. Он должен был её увидеть.

Присев на корточки на булыжниках, он жестом приказал Вульфу сидеть. Пёс послушно опустился на задние лапы, устремив на него взгляд, пока Хакон показывал новые знаки: вернуться в комнату и ждать.

Хакон рассчитывал деревянный брусок, что он привязал к Вульфу, будет греметь по пути, насколько это возможно.

Дав команду «вперёд», Хакон поднялся. Вульф недовольно заворчал, встряхнул шерсть и, фыркнув, потрусил в темноту, таща за собой грохочущий брусок.

Хакону нужно было всего несколько мгновений отвлечения. И уговорить Хью дать псу вкусную кость в награду.

Выпустив верёвку, он раскрутил крюк, «позаимствованный» из арсенала, набирая скорость, пока тот не засвистел в воздухе. Рывок — и крюк вонзился между балясинами балкона. Проверив надёжность захвата, Хакон обмотал верёвку вокруг пояса, сделал петлю для ноги и рванул вверх.

Перехватывая верёвку, он карабкался.

Его зверь урчал от нетерпения и надежды: скоро, совсем скоро они увидят её.

Он ускорился, когда камни ограждения заскрипели под его тяжестью.

Пот стекал по шее, пока он, перехватывая верёвку и подтягиваясь, добрался до третьего этажа.

Перевалившись через перила, Хакон подтянул верёвку и замер, прислушиваясь.

Восточный двор внизу был безмолвен. Тревогу не подняли. Даже брусок, который тащил Вульф, больше не гремел.

Расширив ноздри, он втянул воздух, пытаясь уловить все запахи, прежде чем повернуться к арочным дверям, ведущим в её покои. Насколько он мог различить, в комнате была только Эйслинн. Это удовлетворило древний, звериный инстинкт в нём — лишь женские ароматы исходили от комнат его пары, и единственный, кроме её собственного, принадлежал Фиа, но он был несвежим.

Он попробовал повернуть ручку — дверь была заперта.

Стиснув зубы от досады, он вгляделся сквозь витражные стекла в покои.

Комната была погружена в полумрак — дорогие ткани штор, ковров и гобеленов поглощали скудный свет шести свечей, мерцавших в дальнем углу. Но его орочьих глаз хватило, чтобы разглядеть Эйслинн, склонившуюся над письменным столом и лихорадочно строчащую что-то на пергаменте.

Один лишь её вид немного успокоил его неистового зверя.

Хакон осторожно постучал костяшкой пальца по стеклу.

Эйслинн вздрогнула, испуганно озираясь по сторонам. Он постучал снова, поймал её взгляд и…

Сердце его ушло в пятки.

В её широко раскрытых глазах блестели слёзы.

Она уставилась на него в шоке, и он осознал: его массивная фигура, нависшая в темноте у дверей, наверняка выглядит угрожающе — как тёмная громада, материализовавшаяся из теней.

— Эйслинн, — прошептал он, не зная, слышит ли она, но имя само слетело с его языка. — Пожалуйста, открой дверь.

Она медленно поднялась, сделала неуверенный шаг, потом другой — и вдруг поспешила к двери. Замок щёлкнул, и Хакон тут же юркнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга.

В комнате было не слишком жарко, но и не холодно — огонь в камине убавили на ночь. Свечи мерцали, отбрасывая мягкий свет, и один фонарь тускло горел в углу. Несмотря на поздний час, Эйслинн была всё ещё в дневном платье, а волосы — аккуратно заколоты шпильками.

Что-то было не так. Он чувствовал это в её запахе: соль слёз обжигала ему язык. Он видел это в её позе — будто малейший порыв ветра мог опрокинуть её.

Когда же её идеальные губы наконец разомкнулись, чтобы заговорить, она сказала ему:

— Ты не должен быть здесь.

Хакон бросил верёвку на пол и подошёл ближе. Взяв её лицо в ладони, прошептал:

— Я должен был тебя увидеть.

— Если кто-нибудь узнает… — её голос дрогнул, ресницы затрепетали, и Хакон похолодел. — Баярд не должен узнать.

— К чёрту Баярда, — прорычал он. — Причём тут он? Что случилось, виния?

Она покачала головой, всё ещё зажатой в его ладонях, пока слёзы катились по её лицу. К ужасу Хакона, её губа задрожала, а затем всё лицо исказилось от боли. Тело Эйслинн сотрясло рыдание, и Хакон поспешно усадил её обратно в кресло у стола, не дав рухнуть на пол.

Он опустился перед ней на колени — его душа рвалась на части при виде её слёз.

— Пожалуйста, виния, — прошептал он, — не плачь.

Хакон мог вынести многое. Но не её слёзы.

Эйслинн покачала головой, закрыв лицо руками. Он мягко положил ладони ей на колени. Пальцы ныли от желания согреть её, стереть боль, но он не осмелился пошевелиться.

Её ладони упали на его руки, влажные от слёз, и на мгновение ему показалось, что она хочет оттолкнуть его.

Но Эйслинн соскользнула с кресла прямо в его объятия. Хакон отклонился назад, приняв её вес, и обвил её руками — именно там, где ей и следовало быть.

В его груди заурчало, и он прижал её крепче к себе — только эта вибрация удерживала его от того, чтобы не разлететься на куски. Слёзы заструились и по его глазам, когда он увидел её горе, и он стиснул клыки, чтобы не издать рёв отчаяния, бушевавший в горле.

Как посмело что-то заставить его пару плакать?

Эйслинн уткнулась лицом в его шею. Он бормотал утешения, цедя их сквозь зубы, пока её слёзы прожигали его кожу, стекая по груди. Боги, он не мог их вынести.

Но вынес. Ради неё он терпел её слёзы и боль. Долго он обнимал её, безмолвно поддерживая.

Когда слёзы начали иссякать, а рыдания потеряли силу, Хакон обхватил её одной рукой, а другой осторожно вытер слёзы большим пальцем.

— Ах, виния, — прошептал он. — Ты разбиваешь мне сердце.

— Прости, — она всхлипнула, — просто… всё это…

— Ты расскажешь мне?

Её горло дернулось, сглатывая, новые слёзы скатились с ресниц, но она сделала долгий, укрепляющий вдох. Затем, запинаясь, рассказала ему. О настоящей причине, по которой Баярд остаётся в Дундуране. О бедственном положении её отца на юге. О том, как прямо сейчас она пишет письма королю и королеве, а также всем своим вассалам, чтобы собрать войско.

— Я никогда не думала… как все дошло до этого?

Хакон не мог ответить, слишком переполненный яростью.

Баярд шантажировал её. Угрожал. Претендовал на то, что ему не принадлежало.

Мурлыканье в его груди переросло в яростное рычание.

— Хакон…?

— Где он ночует, виния? Я разберусь с этим. Сейчас.

Эйслинн в ужасе вцепилась в его тунику, глаза распахнулись.

— Нет! Ты не должен ему угрожать!

— Я и не буду, — он оторвет Баярду голову голыми руками.

— Нет, — повторила она твёрже. — Я хочу решить это… без насилия. Если его люди что-то заподозрят — будут последствия, — она покачала головой. — Мне просто нужно время.

— Он угрожает тебе, — прошипел Хакон. — Это недопустимо. Он должен быть в темнице.

Эйслинн слабо усмехнулась:

— Ты говоришь, как капитан Аодан.

Хорошо. Значит, хоть кто-то еще рассуждает здраво.

— Эйслинн…

— Нет, — она попыталась нахмуриться, но вместо этого в её взгляде снова появилось отчаяние. — Не ругайся со мной.

— Никогда, — прошептал он и склонился к её лицу, покрывая поцелуями следы слёз. Они жгли ему губы — но это не имело значения. — Я с тобой, виния. Всегда. Скажи, как я могу помочь.

Она обхватила его лицо ладонями — нежно, как будто боялась сломать.

— Ты не можешь.

— Я не принимаю этого.

— Ты ничего не сможешь сделать, Хакон. Ты…

Просто кузнец.

Он замер.

Эйслинн выпрямилась, сидя у него на коленях, и посмотрела на него с сожалением.

— Единственное, что остаётся, — ждать, — поправилась она. — Мне нужно время.

— Ты бы отдала свою руку. Свою жизнь.

— Да.

Его губы скривились от презрения.

— Это слишком высокая цена.

Он понял, что она согласна, по тому, как плотно сомкнулись её губы, но она не сказала ни слова.

Горло Хакона сжалось от слов, которые он не мог произнести. Он хотел умолять её позволить ему убить Баярда. Хотел, чтобы она снова пришла к нему — как прежде. Хотел, чтобы она принадлежала только ему. К чёрту политику. К чёрту весь мир.

Хотел унести её в ночь — и никогда не оглядываться назад.

Они сидели в немом тупике, не находя слов.

Его сердце начало учащённо биться — связь с ней, эта нить между ними, натянулась до предела. Дистанция росла, пропасть расширялась с каждым мгновением, и он не знал, как до неё дотянуться.

То, что было между ними, оказалось новым, хрупким, и впервые он по-настоящему испугался, что оно не переживёт зиму.

Но тут, в тишине, новые слёзы брызнули из её глаз. Безнадёжность исказила её черты, когда она прошептала:

— А что, если мой отец умрёт?

Её губы разомкнулись, обнажая зубы в гримасе отчаяния, но Хакон не позволил этому случиться. Он снова притянул её к себе, уничтожив дистанцию.

Это Хакон понимал. Горе и то, как оно разрывает тебя изнутри. И ещё хуже — скорбь о том, кто ещё не ушёл. Хакон наблюдал, как смерть шаг за шагом приближалась к его деду, и никакие мольбы или отрицание не могли её остановить. Вся его любовь, сила и желание изменить реальность оказались бессильны перед лицом смерти. Она всегда приходила. В свой срок.

Он знал, однако, что эти слова не принесут утешения. Это не то, что он сам хотел бы услышать в последние часы своего деда, и не то, что сказал бы теперь своей паре

— Он силён, — сказал Хакон. — Это не его судьба.

Слёзы заглушали её слова, пока она прижималась к нему.

Хакон встал, бережно прижимая её к себе. Когда он начал гасить свечи, она запротестовала, настаивая, что должна закончить письма.

— Они подождут.

Покои постепенно погружались во тьму — Хакон оставил гореть лишь один фонарь, когда взял его и перенёс Эйслинн в смежную спальню.

В комнате доминировала роскошная резная кровать с четырьмя столбами. Тяжёлые зелёные занавеси с вышитыми пасторальными сценами были подвязаны к столбам, а у изголовья аккуратной горкой лежали подушки.

Он поставил фонарь на прикроватный столик и усадил её на постель. Встав на колени, развязал шнуровку её сапог и бережно освободил каждую ступню. Она наблюдала за ним через полуопущенные веки, пока его руки скользили под юбками, отыскивая завязки чулок. Тёплый шёлк скользил между пальцами, когда он стягивал их по округлостям ног.

— Утро придёт, — тихо сказал он. — И ты встретишь его сильной.

Её лицо поникло, и он испугался, что вот-вот хлынут новые слёзы. Но вместо этого она протянула руки, взяла его лицо в ладони. Их лбы соприкоснулись, и в тёплой темноте они слились в одном дыхании.

Его сердце ныло за неё и за всё несказанное и неизвестное, что их ждало.

— Я бы сделал для тебя всё, виния, — прошептал он. Она должна была понять — должна была увидеть, что всё, чем он был и будет, принадлежит ей. Её происхождение, политические игры — ничто из этого не имело значения. Он не откажется от неё — не мог.

Даже если для этого придётся украсть её. Он не позволит грузу обязанностей сломать её. Если она не примет его помощь здесь, он возьмёт дело в свои руки, потому что только она имела значение. Её жизнь, её безопасность. Возможно, она возненавидит его за это, но она будет свободна.

Она тихо вздохнула и коснулась его губ лёгким поцелуем.

— Отвлеки меня, — прошептала она, — хотя бы на эту ночь.

Он понял, о чём она просит, и не смог сдержать разочарования. Попроси от меня большего, жаждал он потребовать. Возьми то, что принадлежит тебе по праву.

Хакон заставит её понять это. Но сейчас он легко мог дать ей то немногое, что она просила.

Он притянул её к себе в захватывающем поцелуе — не быстром, но и не медленном. Он завлекал, искушал, его руки скользили вверх по её ногам, подтягивая её на ноги.

Развернув её, он развязал шнуровку корсета. Платье ослабло, и он не удержался, чтобы не осыпать поцелуями изгиб её шеи и плеча, пока ткань спадала. Она откинула голову, давая ему больше простора, и он провёл губами по шее к уху, где прошептал:

— Я дам тебе всё, виния. Всё, что нужно — просто попроси.

Она содрогнулась под его прикосновениями, и он быстро справился с оставшимися одеждами. Когда она предстала перед ним обнажённой, он замер, проводя руками по изгибам её талии, ощущая её совершенство.

Боги, в мире не было слов, чтобы описать, как она прекрасна.

Её глаза всё ещё блестели от слёз, а выражение лица было таким беззащитным, что это едва не сломало его. Он не мог наброситься на неё, как зверь, каким себя чувствовал — не этой ночью.

Отступив на шаг, он скинул сапоги и стал снимать свои одежды, пока она откидывала покрывало.

Он вновь приблизился к ней обнажённым и не пропустил её почти стыдливый взгляд, скользящий по его телу. Слишком много времени прошло с тех пор, как он чувствовал её кожу на своей, и он издал шипящий вздох удовольствия, когда она прижалась к нему.

Он провёл ладонями по её спине — мягко, почти медитативно, настраиваясь на неё.

Когда она хотела лечь в постель, он остановил её движением руки. Она удивлённо посмотрела на него, когда он лёг на спину, его член подергивался в возбуждении и нетерпении. Но ему придется подождать.

— Возьмись за изголовье.

Её брови изогнулись, но она послушалась. Забралась на него, перекинула ногу через его бёдра, усаживаясь верхом. Он обхватил её, притянул выше по своему телу.

— Я хочу почувствовать тебя на языке, виния. Позволь мне попробовать твой вкус.

Она выдохнула прерывисто, смотрела на него, будто желая убедиться, что он серьёзен. Он не отвёл взгляда, пока она медленно двигалась вверх по его телу, её руки скользили по его бокам. Её волосы ниспадали на него мягким шелковым облаком, пока её лицо склонялось к его.

Когда она потянулась к нему за поцелуем, он ответил — лишь на мгновение, прежде чем легко шлёпнуть её по ягодице.

— Нет, виния. Другие губы.

Она ахнула от его вульгарности, прежде чем наконец выпрямиться. Опираясь руками на изголовье для равновесия, она опустилась на колени по обе стороны от его головы.

Хакон обхватил её бёдра руками, притягивая к себе. В его груди прорычал голодный рык, когда её аромат ударил в ноздри. Он ещё даже не начал, а уже чувствовал её тепло на своих губах.

Ухмыляясь, он поймал её взгляд, наслаждаясь тем, как она дрожит от нетерпения. Её волосы рассыпались по лицу, пока она не сводила с него глаз.

Он начал с медленного движения языка, проведя им от ее входа до клитора

Эйслинн дернулась, почти потеряв равновесие, но его руки крепко удерживали её. Он замурлыкал, когда губы сомкнулись вокруг её клитора, и её тело отозвалось судорогой, но Хакон удержал, заставляя ее принять все, что он был готов ей дать.

Хакон пировал.

Его рот двигался с голодной страстью, вбирая её в себя, лаская, пробуя, исследуя. Он чередовал посасывание с лёгкими прикусываниями, пока её вкус не заполнил его целиком. В нем было что-то дикое и первозданное — как весенний ливень, как влажная земля и раскат грома вдалеке. Он утопал в ней, его язык скользил, кружил и погружался внутрь, чтобы пить из самого источника.

Ее тело содрогалось, а руки тряслись от усилий удержаться на ногах, но Хакон не сдавался. Он ласкал ее влагалище, его голод нарастал с каждым движением языка. Его член скользил по животу, яички пульсировали от желания, но он был слишком очарован, чтобы остановиться.

Она сжала в кулаке его волосы и потянула, побуждая его двигаться дальше. Он громко замурлыкал от удовольствия, поощряя этим звуком и прижимаясь к ее клитору.

Наслаждайся. Возьми то, что твоё по праву.

— Хакон… — выдохнула она срывающимся голосом.

Ее спина выгнулась дугой, великолепные волосы были отброшены назад, когда она кончала. Сухожилия на ее шее резко напряглись, рот широко раскрылся в беззвучном крике. Бедра двигались на его лице, покрывая его соками, поглощая каждую крупицу удовольствия, и это было восхитительно.

Он поддерживал ее за талию, чувствуя, как дрожат и сокращаются ее мышцы, когда она достигала своего пика. Судьба, ничто не сравнится с этим. Ни слава, ни богатство. Он мог бы провести так все свои дни и быть счастливейшим человеком, который когда-либо жил.

Он ощутил последний всплеск ее оргазма, когда его язык проник внутрь нее.

Ее рука соскользнула со спинки кровати, и она упала на его грудь.

Хакон поднял ее и положил на кровать. Зрелище, которое она представляла, было настоящим праздником, и он долго наслаждался им, просто пожирая ее взглядом и проводя руками вверх и вниз по ее трепещущему телу.

Эйслинн наблюдала за ним с легкой улыбкой на губах, перебирая пальцами его волосы, пока он покрывал поцелуями ее тело. Она приняла его в колыбель своего тела, раздвинула бедра и потянулась, чтобы взять его лицо в ладони и притянуть к себе для долгого, одурманивающего поцелуя. Такой поцелуй заставлял мужчину забыть свое имя и все клятвы чести.

Когда их языки переплелись, Хакон поймал одну из ее рук и завел ей за голову. Он взял ее за другую руку и сжал ее пальцы в своей. Оторвавшись от ее поцелуя, он не сводил с нее взгляда, обхватывая ее ногу своим бедром.

— Ты погубила меня, виния… — сказал он, дразня головкой члена ее вход.

Эйслинн застонала и выгнулась, открывая себя ему — без остатка.

Он с легкостью проскользнул сквозь ее влажную плоть и вошел внутрь. Проникать в нее было все равно что возвращаться домой, горячая хватка ее тела была такой восхитительной, что граничила с болью. Прошло слишком много времени с тех пор, как у него была его пара, и пот градом катился у него по спине от усилий, которые он прилагал, чтобы не ворваться в нее и бездумно овладеть.

Его самообладание висело на волоске, когда он начал двигаться, вид ее, распростертой под ним, руки над головой, груди, покачивающиеся в такт, розовая киска, широко раздвинутая вокруг него, почти лишил его сил.

Что подействовало, так это то, как она посмотрела на него: взгляд стал нежным и страстным, улыбка дразнила ее мягкие губы. Он хотел целовать ее везде каждый день на глазах у всех. Он хотел, чтобы все знали, что она принадлежит ему и что он здесь. Он хотел, чтобы между ними не было ни секретов, ни расстояний, ни препятствий. Он хотел, чтобы она принадлежала ему с такой дикостью, что у него перехватывало дыхание.

Ничто не могло встать у него на пути.

Эта блестящая, восхитительная женщина принадлежала бы ему во всех отношениях.

— Убеги со мной, — выдохнул он. Эти слова вырвались сами, как дыхание. Без страха. Без сожаления.

Выбери меня.

Эти губы приоткрылись, и ее влагалище так идеально сжалось вокруг него. Хакон зарычал, не в силах больше этого выносить.

Он навалился на нее, завладевая ее ртом, в то время как его бедра вдавливали ее в кровать. Ее соски прижались к его груди, упираясь твердыми кончиками в его упругую кожу. Ее бедра изогнулись навстречу хасу, ненасытному местечку, которому недоставало ритма или изящества. Они вместе стремились к наслаждению, отчаянно и дико.

По спине Хакона пробежал холодок, и он взорвался.

Он излился в свою пару, выплеснул все свои надежды, страхи и желание. Она извивалась под ним, встречая каждое его движение, вытягивая из него все и требуя большего.

Он давал это. Он всегда будет отдавать ей все.

Тела задрожали, напряжение спало, и он растворился в обжигающем удовольствии.

Брачная связь между ними запела, словно второй удар сердца.

Хакон задохнулся, обмякнув в объятиях своей пары, и его тело расслабилось. Он старался не давить на нее всем весом, но ощущение ее тела под собой, все еще дрожащего от толчков, было слишком чудесным.

Он пробормотал ее имя, запечатлев на ее шее нежный поцелуй.

Она провела рукой по его волосам и приблизила лицо к его уху.

— Я не могу, — прошептала она.

Хакон проснулся с ноющей болью в сердце. Приоткрыв один глаз, он прищурился от яркого утреннего света, льющегося в спальню через высокие арочные окна.

Кровать была самой удобной, на которой он когда-либо спал, а ткани — нежнее, чем любые, что он прежде ощущал.

Но всё его внимание принадлежало спящей фигуре его суженой рядом. Она лежала спиной к его груди, дыша ровно, с безмятежным лицом — ни одна из её бесчисленных тревог не оставила следа на её чертах. Хакон не удержался и провёл пальцем по её щеке, откинул прядь волос за ухо, чтобы видеть её без помех.

Он и раньше просыпался с нею в объятиях, но всегда в сумраке предрассветных сумерек. А сейчас они лежали здесь — в её спальне, на её кровати, купаясь в солнечных лучах — и от этого его глупое сердце начинало мечтать.

Так должно быть всегда.

Они не должны расставаться даже ночью.

И все же…

Не могу, сказала она. Не могу.

Она не могла бежать с ним. Или не хотела.

Боль от этого отказа все еще жгла его, даже когда он прижался к ее телу, вдыхая сладкий аромат ее волос.

Он и не ожидал всерьез, что она согласится — все, что он знал о ней, говорило, что она будет стоять до конца. Но услышать это вслух все равно было горько. В прежние времена, когда орк уводил выбранную добычу в горы, дело не всегда решалось по согласию — именно поэтому традиция и ушла в прошлое.

Хакон боялся, что его история закончится так же. Если Эйслинн не пойдет с ним добровольно… осмелится ли он взять ее силой?

За ними устроят погоню. Сам капитан Аодан встанет на их след. Эйслинн может сопротивляться, попытается сбежать. Вождь Кеннум из Калдебрака наверняка откажется пустить его обратно с пленницей-человеком, да еще знатного рода. Сигиль точно набьет ему морду.

Он понимал всё это — и всё же… если дело дойдёт до угрозы её жизни, он не будет колебаться. Ради неё.

Хакон закрыл глаза и отбросил эти мысли. Положение ещё не стало настолько отчаянным, и он без колебаний свернул бы шею Баярду, прежде чем увести Эйслинн. Какой бы вариант ни оказался для неё лучше, Хакон был полон решимости довести дело до конца.

Ленивое утреннее солнце снова погружало его в дремоту. Тело было расслаблено после ночи любви, а мысли вполне удовлетворялись планами, как лучше отделить голову Баярда от плеч. Большой палец медленно водил круги по ребрам Эйслинн, а пальцы перебирали кончики ее волос.

В этой комнате было так легко предаваться иллюзиям. Даже после её отказа, лежа рядом с ней, он наполнял сердце мечтами о том, что могло бы быть.

Погружённый в грёзы, он не услышал, как открылась дверь в покои.

Зато услышал испуганный вскрик Фиа и её поспешную попытку прикрыть рот рукой.

Эйслинн резко поднялась, и Хакон мгновенно прикрыл её своим телом.

Все замерли, уставившись друг на друга в напряжённом ожидании…

Дверь распахнулась чуть шире, и из-за неё окликнул один из охранников:

— Всё в порядке?

— Да, — быстро ответила Фиа. — Просто паук.

Стражник усмехнулся и снова закрыл дверь.

Когда Фиа повернулась к кровати, она бросила на Хакона сердитый взгляд — на что он ответил тем же, хотя уши его пылали. Решительно подойдя к ложу, она уперла руки в бока и смерила их обоих презрительным взглядом сверху вниз.

— Ну конечно, вы не смогли удержаться друг от друга, — фыркнула она, бросая обвинение и Эйслинн, и Хакону.

В груди Хакона прокатилось низкое ворчание — ему не нравилось, что его отчитывают, особенно за попытку быть рядом с Эйслинн.

Фиа тыкнула в него пальцем.

— И не смей рычать на меня! Вы оба прекрасно знаете, насколько это рискованно, особенно когда все ходят по струнке, а Баярд ведёт себя так, будто уже унаследовал замок.

Хакон зарычал уже по-настоящему, пробормотав орочье проклятие под нос.

Эйслинн сдавленно застонала, уткнувшись лицом в подушку.

— А теперь подъём! — объявила Фиа. — Я хотела дать вам поспать, но мэр требует аудиенции. Похоже, люди Баярда обнаглели и терроризируют таверны в городе.

— Жалкие пародии на рыцарей, — пробормотала Эйслинн, стаскивая покрывало и поднимаясь с постели.

Хакон наблюдал за происходящим, испытывая смесь любопытства и ярости.

Гнев — к рыцарям, которые позорят себя, обижая жителей Дундурана, и ещё больший гнев — к их барону, который использовал их как угрозу против Эйслинн. Но этот гнев смягчался сладким удивлением, пока он смотрел, как его избранница быстро собирается.

Ни она, ни Фиа не выгнали его из комнаты, пока он неспешно поднялся и начал одеваться. Он украдкой наблюдал, как Фиа достаёт свежую сорочку, чулки и корсет из одного из трёх огромных гардеробов. Эйслинн выбрала простое зелёное платье, сказав Фиа, что не хочет тратить время на наряды и желает побыстрее попасть в главный зал.

Фиа зашнуровывала корсет и платье, пока Эйслинн заплетала волосы. Всё происходило быстро и гладко, как идеально отлаженный домашний ритуал. Это зрелище растопило что-то в Хаконе.

Вот какими должны быть их утра — всегда.

Ему так хотелось видеть эту сторону своей спутницы — ту, домашнюю и непринужденную, когда не нужно исполнять обязанности или угождать другим. Эйслинн и Фиа легко болтали, и он чувствовал себя удостоенным чести, наблюдая их сокровенный мир. Это было похоже на принятие — теперь и он мог находиться в этом самом личном пространстве, что смягчало боль от ее отказа прошлой ночью.

Закончив собираться, Эйслинн подошла к нему, сидевшему в кресле и зашнуровывавшему сапоги. Взяв его лицо в ладони, она наклонилась, чтобы оставить поцелуй на его губах.

Между ними повисла тяжелая пауза — он размышлял, что сказать, и что скажет ему она. Она бы не позволила ему остаться и наблюдать, как она одевается, если бы хотела от него избавиться.

— Я пойду. Оставайся здесь с Фиа, пока коридор не будет пуст.

— Хорошо, — он прижал ее ладонь к своей щеке. — Береги себя, виния.

Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Еще один поцелуй — и она вышла, стражи закрыли за ней дверь.

Хакон и Фиа молчали какое-то время. Когда вокруг окончательно стихло, она махнула ему в сторону кровати:

— Хоть будь полезен, раз уж здесь остался.

Он поднялся и, обойдя кровать, стал помогать ей снимать покрывало, одеяла и простыни. Это было справедливо после того беспорядка, что он устроил, услаждая Эйслинн прошлой ночью — и ни капли в этом не раскаивался.

Хакон искоса взглянул на Фиа и понял — нет, она не позволит ему взять простыню, чтобы сохранить запах Эйслинн.

Когда кровать осталась голой, Фиа достала свежее бельё из массивного сундука.

— Она хорошо спала? — спросила служанка, протягивая ему край простыни.

— Да.

— Хорошо. А то последнее время ей почти не удавалось выспаться.

— Я беспокоюсь за неё.

— Я тоже.

Фиа нахмурилась, разворачивая одеяло.

— Вся эта история с Баярдом — последнее, что ей сейчас нужно.

— Она… — он запнулся, не зная, как спросить, чтобы не звучать жалким.

Фия подняла глаза, изучающе взглянула на него и ответила на невысказанный вопрос:

— У неё нет и мысли принять его предложение. Они совершенно не подходят друг другу, не то чтобы Баярда это волновало. Она просто тянет время.

Затем она прищурилась, добавив:

— Ей нужен кто-то совсем не похожий на барона. Кто-то, кто сможет ставить её и Дарроуленд на первое место.

Его зверь зарычал внутри при намёке, что он не умеет заботиться о своей паре, но Хакон подавил этот порыв. Фиа сказала не это — хотя её слова было почти так же трудно проглотить.

— Он действительно представляет для неё опасность? Разве его не следует заключить в темницу за измену?

Хакон не мог представить, чтобы вождь Кеннум или даже лорд Меррик стерпели подобную наглость. Но Баярд и не посмел бы выступить против них. Он увидел возможность, когда Эйслинн оказалась уязвима, и решил этим воспользоваться.

Хакон позаботится о том, чтобы барон пожалел об этом.

— Вряд ли он причинит ей вред, — ответила Фиа. — Она ему нужна. Хотя это не мешает ему вести себя невыносимо.

Её недовольное ворчание вызвало у Хакона одобрение.

— А его люди?

— Угроза для всего, что дорого моей госпоже, — Фиа перестала взбивать подушку и серьёзно посмотрела на него. — Она всегда ставит свой народ на первое место, и они любят её за это. Они будут защищать её и её права до конца.

Уши Хакона покраснели, но он осмелился признаться:

— В моём сердце она тоже на первом месте.

Фиа медленно кивнула.

— Хорошо. Она заслуживает не меньшего.

С каждым днём Эйслинн всё больше убеждалась в правильности этой мысли. Баярд, похоже, и не думал располагать к себе ни её, ни слуг, ни жителей Дундурана.

Он, конечно, сохранял видимость учтивости и обаяния — завалил подвалы замка вином, которое никто не просил. Но его свита создавала напряжённость и среди местных рыцарей, и среди прислуги. Барон не требовал от них соблюдения каких бы то ни было норм поведения, кроме одного: чтобы его постоянно сопровождала личная охрана, пока он бродил по замку, всем мешая.

Когда кухонная челядь подавала ужин в столовой, Эйслинн с подозрением разглядывала роскошное блюдо, которое Баярд настойчиво потребовал, раздумывая, плюнул ли Хью в него. А увидев злобную ухмылку Тилли, приподнимающей крышку супницы, почти уверилась в этом.

— Вы точно не хотите хотя бы попробовать? — Баярд помешал картофельное пюре с соусом, наблюдая за её реакцией.

Тилли едва заметно покачала головой, ставя перед Эйслинн её обычный скромный ужин.

— Нет, благодарю, — ответила она, вполне довольная приправленной курицей и хлебом.

Байард брезгливо фыркнул:

— Вы питаетесь как прислуга.

— Не всегда. Хью любезно готовит для меня отдельно. У слуг еда гораздо разнообразнее — я бы не стала обрекать их на такую пресную пищу, как у меня.

— Разве они не должны быть благодарны за любое угощение?

Эйслинн медленно перевела взгляд на барона и насмешливо приподняла бровь:

— То же самое я могла бы сказать вам, барон, как гостю. Увы, это ещё одно доказательство нашей несовместимости.

Байард улыбнулся тем волчьим оскалом, который уже начал её пугать:

— Но мне так нравятся наши словесные дуэли.

— Полагаю, это единственное, что могло бы доставить вам удовольствие в нашем союзе. Мы бы сделали друг друга несчастными.

Приложив руку к сердцу, он драматично воскликнул:

— Вы раните меня, леди Эйслинн! Неужели вы думаете, я не стал бы ухаживать за собственной невестой?

— Шантаж и угрозы — не лучший способ ухаживания.

— Для вас, возможно, — вздохнул он. — Увы, это лишь средство достижения цели. Дайте мне ответ — и я превращусь в образцового жениха.

— Тот, на ком я женюсь, станет не правителем Дарроуленда, а лишь лордом-консортом. Вы переедете из Энделина сюда, но что это изменит? По вашим же словам, Энделин — настоящий рай.

— Быть лордом-консортом таких влиятельных владений, как Дарроуленд, — уже достижение. И, возможно, я смотрю дальше вас.

— В каком смысле?

— Может, я достаточно мудр, чтобы заметить, куда дует ветер, — он отхлебнул вина, предоставив Эйслинн самой разгадывать смысл его слов. — Старые порядки Эйреана уходят в прошлое. Король предпочитает стиль Пирроси.

Эйслинн откинулась на спинку кресла, наконец поняв, насколько далеко простираются планы Баярда.

— Вы надеетесь, что, женившись на мне, убедите короля передать Дарроуленд вам — только потому, что я женщина.

Он ничего не ответил, лишь поднял бокал в молчаливом тосте.

— Не самый плохой план, но далеко не лучший.

Его улыбка дрогнула, хотя он отчаянно цеплялся за маску обаяния.

— Идеальных планов не существует.

— Всё зависит от того, удастся ли вам принудить меня к браку. Кажется, вы меня недооценили, барон.

Его улыбка потускнела ещё больше — верный признак, что она попала в цель.

— Ваши амбиции застили вам глаза. Я не намерена сжиматься от страха при первой же угрозе.

Баярд наклонился вперёд. Для остальных в зале это выглядело как дружелюбный жест, но Эйслинн увидела зверя, оскалившего клыки.

— Так это ваш окончательный ответ? Вы отказываете мне?

— Я выйду за вас, лишь когда у меня не останется иного выбора, — холодно ответила она.

— И какие же варианты у вас есть? Мы оба знаем — ваш отец не вернётся. Будь он жив, уже был бы здесь или прислал весточку. Вы одна.

— Я написала королю, — наслаждаясь его ошеломлённым выражением лица, продолжила она.

— И вы думаете, это расположит его к вам? Наследница, неспособная защитить свои земли…

— Полагаю, он будет благодарен за предупреждение о наёмниках, вторгающихся в его владения без санкции Каледона, — что позволит избежать войны. И…

Она намеренно наклонилась к нему, чтобы следующие слова прозвучали чётко:

— Я написала и королеве тоже.

Вся маска обаяния мгновенно спала с его лица.

— И чем вам поможет королева?

— Она наш суверен, и я знаю её как добросердечную женщину. Она не оставит нас в беде.

— Королева тяжело больна. Она вам ничем не поможет.

— Вы так считаете лишь потому, что презираете женщин у власти. Но знайте: король правит лишь по милости королевы. Вам же не светит даже такая роль, барон.

Она улыбнулась, заметив замешательство в его глазах.

— Я позабочусь, чтобы вы оставались лордом-консортом лишь по званию. Без власти, без права голоса. Вы не сможете принудить меня к супружескому ложу — я никогда не разделю его с вами. Вы будете бессильным, бездетным и одиноким. Неужели вы мечтаете о такой жизни?

Отложив ложку и салфетку, Эйслинн сложила руки на столе. Её слегка опьяняла мысль, что она побеждает в этом споре с подлым бароном, но в глубине души всё ещё сжимался холодный комок осторожности.

— Оставьте эти попытки, Баярд. Даже если вам каким-то чудом удастся жениться на мне, я сделаю всё, чтобы ваша жизнь превратилась в череду унижений. Так что покиньте Дундуран — и мы забудем об этом инциденте.

Его рука резко рванулась вперёд, сжимая её запястье.

— Не испытывайте моего терпения, миледи.

— Это вам не стоит испытывать моего, барон. — Эйслинн вырвала руку, сверкнув глазами. — Я написала другим лордам и соберу армию против брата. Мне не нужны ваши рыцари.

— Уверены, что они придут? — с ненавистью выкрикнул он, озвучив её главный страх.

Эйслинн побледнела, и он торжествующе усмехнулся.

Дальние двери главного зала с грохотом распахнулись. Она бы не отвлеклась от змеиного взгляда Баярда, если бы не оглушительный стук дубовых створок о каменную кладку — и если бы в проёме не возник Коннор Брэдей.

Он стремительно шёл по залу, не обращая внимания на воцарившуюся тишину.

У Эйслинн похолодело внутри, когда она разглядела его состояние: грязный, измождённый, с кровавой раной через всё лицо. Сорча и Орек вскочили со своих мест, но Коннор не остановился, направляясь прямо к ней.

Она бросилась к нему с возвышения, забыв о Баярде.

Коннор замер перед ней — человек, вымотанный до предела, державшийся лишь на чистой силе воли.

— Миледи, — прохрипел он, — простите за задержку.

— Коннор, что случилось? — тут же потребовала ответа Сорча, пытаясь повернуть его голову, чтобы осмотреть рану.

Но он проигнорировал сестру, его лицо оставалось мрачным. Эйслинн уже знала, что он скажет, когда он продолжил:

— Наёмники схватили меня и держали для выкупа. Мне удалось бежать, когда мы пересекли Королевский Лес.

— Значит…

Коннор кивнул:

— Джеррод идёт сюда. Они в четырёх, максимум пяти днях позади меня.

Предчувствие не смягчило удар. Словно кулак под рёбра — туда, где она годами хоронила всю свою боль.

Джеррод шёл атаковать её и их дом. Её родной брат.

Всё, во что она верила, всё, что делала — оказалось ошибкой.

Паника накатила волной, перехватывая дыхание. Она судорожно ловила воздух, но лёгкие отказывались наполняться. Грудь сдавило грузом нерешённых проблем, страхов, роковых решений.

Колени подкосились. Кто-то поймал её, не дав упасть. Чьи-то голоса звали её по имени, но звук будто дошёл через толщу воды.

Нет, нет, только не здесь.

Не сейчас. Не на глазах у всех.

Слёзы хлынули потоком, забивая нос, а в глазах вспыхнули ослепительные всплески синего и зелёного.

Нет-нет-нет-нет…

Эйслинн сидела за отцовским столом, перед ней так и стоял нетронутый завтрак, пока Коннор вновь пересказывал свою историю о злоключениях с наёмниками, а Фиа записывала ключевые детали.

Его схватили прямо перед тем, как отряд собирался сниматься с лагеря в Проливе. Жизнь Коннора пощадили лишь благодаря его фамилии — сам Джеррод подтвердил личность пленника, заявив, что семья Брэдей заплатит выкуп. Для Дирка, жестокого главаря самой крупной банды наёмников, это означало то, что пленного можно лишь «слегка потрепать».

Эйслинн каждый раз вздрагивала, бросая взгляд на зияющий разрез, пересекающий левую щеку Коннора — теперь уже зашитый и покрытый слоем мёда с мазью.

— И каким был… Джеррод?

Коннор тяжело вздохнул:

— Нас держали порознь. Думаю, Дирк боялся, что между нами ещё осталась какая-то связь.

Он горько усмехнулся:

— Честно, миледи… он казался наполовину безумным. Приготовьтесь — это уже не тот брат, которого вы знали.

Нет, не тот, мысленно согласилась Эйслинн, задаваясь вопросом: существовал ли брат, которого она помнила, на самом деле?

Её взгляд упал на собственные руки, и привычное чувство вины вновь зашевелилось среди груза тревог. Что ещё они с отцом могли сделать? Было ли это разрушительное предназначение заложено в Джерроде изначально?

Она провела бессонную ночь в этих мучительных размышлениях. Ни один из возможных ответов не принёс утешения. Приходилось смириться с горькой правдой — её брат испортился. Будь то врождённая порочность или накопленная годами горечь, его сердце теперь почернело от ненависти. Он выбрал свой путь, как и она — свой.

Подняв глаза на Коннора, она заметила, как он украдкой смотрит на поднос с едой. Его собственная тарелка была уже чиста, но впалые щёки выдавали голод, с которым Эйслинн, к счастью, не была знакома. Оставив себе лишь кусок тоста, она подвинула поднос к нему.

Коннор поблагодарил и, не обращая внимания на остывшую кашу и колбасу, принялся есть.

— Ты уверен в их численности?

Коннор кивнул:

— Больше пяти сотен, меньше шести. Я надеялся, они передерутся между собой, но приз в виде Дундурана, похоже, заставил их временно объединиться.

Эйслинн нервно обкусывала заусенцы, наблюдая, как он ест. Пятьсот — её силы могли потянуть такую численность. Шестьсот — уже вряд ли. И это без учёта возможного столкновения с рыцарями Баярда. Она не могла позволить себе ослабить гарнизон — не говоря уже о ударе по боевому духу как воинов, так и горожан.

Рано утром она уже объявила новости на рыночной площади — не в силах проглотить и куска, пока народ оставался в неведении. Море испуганных лиц окружило её, люди кричали вопросы, требовали ответов. Эйслинн сделала всё возможное, пообещав, что будут приняты все меры защиты.

Каждый мог укрыться за стенами замка, пока не минует угроза. Желающим выдадут припасы для укрепления домов и лавок. Рыцари обучат основам обороны всех, кто захочет. Она уверяла, что до этого не дойдёт, но лучше других понимала: тревоге нужно дать выход через действие.

Покидая площадь, она испытывала гордость за свой народ. Они были стойкими и изобретательными. Первая паника сменилась решимостью — в городе и замке уже полным ходом шли приготовления к обороне. Из окна было видно, как во внутреннем дворе вырастают палатки, а из оружейных и складов нескончаемым потоком несут припасы.

Всё будет хорошо — настолько, насколько возможно… если бы не раздражающее присутствие рыцарей Баярда.

Гнев разгорался в ней при мысли, как Баярд ставит жизни её людей на кон, стравливая их друг с другом. Эта патовая ситуация уже давно перешла все границы терпения, но капитан Аодан так и не принёс обнадёживающих новостей. По какой-то причине рыцари упорно держались за своего барона.

Ей не нужна была его армия для боя — лишь бы не мешали. Ближайшие вассалы уже прислали ответ, пообещав подкрепление. Маркграф Холт и несколько других лордов лично поведут войска на защиту Дундурана.

Пока нет вестей из Глеанны — но чтобы добраться туда гонцу требовалось больше времени.

Сердце Эйслинн болезненно сжалось, и она сосредоточилась на дыхании. Лицо оставалось обращено к Коннору, но его слова не доходили до сознания — весь её мир сузился до борьбы с накатывающей паникой.

С усилием она представила крепкие руки, обнимающие её. Тёплую грудь, в которую можно уткнуться, спрятаться от всего.

Она сосредоточилась на воспоминаниях: как Хакон держал её, успокаивал тихими словами. Этого хватило, чтобы отогнать панику. Дыхание выровнялось, но ей пришлось вцепится пальцами в край стола, скрывая дрожь в руках.

Эйслинн вернулась к разговору спокойнее, но внутри осталась ноющая пустота. Ей не хотелось довольствоваться лишь воспоминаниями о Хаконе. Не хотелось прятать его за закрытыми дверями, выслушивать ворчание Бренны за каждое прикосновение. Не хотелось тайных встреч по ночам.

Ей нужно было всё. Нужен был он.

Хакон казался ей правильным — так же, как редкие вещи или люди могут казаться правильными. Как идея, которая сразу ложится на бумагу в готовом виде. Как рецепт, получающийся с первого раза. Мало что в жизни Эйслинн ощущалось столь безупречно — обычно она мирилась с «терпимым». Но Хакон был куда большим. И так же, как чтение, чертежи и изобретения были частью её самой, он тоже мог стать частью.

Когда всё закончится, она расспросит его о брачной связи — возможно ли она между ними. Если Эйслинн сможет противостоять брату и его наёмникам, то задать один вопрос — разве это сложно?

Пустяк. Ну, может, не совсем, но почти. И это «почти» способно открыть всё.

Стук в дверь вернул её к реальности. Подняв глаза от размышлений, Эйслинн увидела пажа, торопливо входящего в кабинет. Мальчик замер в центре комнаты, поклонился, затем подбежал ближе.

— Миледи, барон Баярд, — выпалил он, — требует аудиенции в главном зале.

Эйслинн и Фиа переглянулись, после чего наследница раздражённо закатила глаза.

— Он чувствует себя здесь слишком вольготно, — поднимаясь со стула, она съязвила: — Может быть, он объявит о своём отъезде.

— Только на это и остаётся надеяться, миледи, — согласилась Фиа.

Втроём и в сопровождении охраны, они направились в главный зал, пока паж умчался по другим делам. Эйслинн использовала короткую прогулку, чтобы разжечь в себе праведный гнев. Словесные дуэли с Баярдом утомляли, но она не могла позволить себе расслабиться.

Вскоре они достигли главного зала. Герольд возвестил о её прибытии. С десяток присутствующих — несколько слуг, старейшины города, мэр Догерти, двое судей, горстка стражников и, конечно, Баярд — повернулись, наблюдая, как она поднимается по четырём невысоким ступеням к помосту.

Эйслинн встала рядом с отцовским креслом, заложив руки за спину.

— Барон, — холодно произнесла она.

Баярд сделал шаг вперёд и поклонился.

— Я не собака, которую можно подзывать свистом, — тихо отчитала она.

— И всё же вы пришли, — так же тихо парировал он.

В её горле застрял рык, подозрительно напоминающий орочий.

— Говорят, вы желали аудиенции?

— Именно так. Моё терпение иссякло, леди Эйслинн, и моё влюблённое сердце не может ждать дольше, пока над нами нависла угроза битвы, — сделав ещё более низкий поклон, Баярд широко раскинул руки. — Я заявляю о своём праве потребовать Выбор.

В зале пронёсся взволнованный шёпот.

Эйслинн же промолчала — её будто вывернуло наизнанку от этого заявления.

Выбор был древним эйреанским обычаем, ныне непопулярным, но всё ещё священным. Во время Выбора жених, объявивший о нём, как и другие присутствующие претенденты, мог продемонстрировать свою достойность, объясняя, почему именно он — лучший кандидат, преклонив колени перед избранницей.

Избранница — обычно знатная дама или принцесса — должна была выбрать одного из женихов. По крайней мере, в древние времена она была обязана сделать выбор. Поздние версии ритуала разрешали не выбирать никого, но после отказа предложения больше не могли быть повторены.

Этот обычай заставлял вождей заключать союзы или отказываться от них раз и навсегда, упрямых отпрысков — вступать в брак, а хитрых матерей — не позволять дочерям тянуть время с женихами. Существовали и баллады о влюблённых, использовавших эту традицию для воссоединения вопреки всему.

Если невеста выбирала жениха, ей следовало сесть к нему на колени — и с этого момента они считались связанными обещанием.

Выбор был старомоден, но законно обязывающим. Как жених с общеизвестной историей ухаживаний, Баярд имел право его потребовать.

Все взгляды устремились на Эйслинн, полные болезненного любопытства.

Она могла ответить только так:

Ответ мог быть только один.

— Я признаю ваше право и принимаю его. Но воспользуюсь своим правом на сутки для размышления — и чтобы дать время другим претендентам явиться.

На скуле Баярда дёрнулась жилка, но он кивнул:

— Разумеется, миледи. Всё должно быть по правилам.

Она ответила кивком, скрепляя договорённость:

— Хорошо.

Эйслинн спустилась со ступеней, ощущая онемение, в то время как ум лихорадочно работал.

Фиа тут же бросилась к ней.

— Миледи…

— Мне нужно срочно поговорить с капитаном Аоданом. Немедленно.

Утро Выбора Эйслинн встретила ещё до рассвета. Она почти не спала, её большая кровать казалась неестественно пустой и холодной. Груз предстоящего дня ждал за пологом, и она как можно дольше пряталась от него под одеялом.

Фиа и Сорча пришли помочь ей подготовиться. Служанка принесла лёгкий завтрак, а на лицах обеих читалась торжественная серьёзность.

Они почти не разговаривали — что, в сущности, можно было сказать?

Лишь два вопроса сорвались с губ Эйслинн, пока Фиа укладывала её волосы, закрепляя жемчужными шпильками под тонкой накидкой:

— Капитан Аодан на месте?

— Всё готово, — успокоила Фиа, заметив в зеркале её тревожное выражение и утешительно погладив руку.

— А… Хакон?

Попытка Фиа улыбнуться не удалась.

— Его никто не видел. Простите, миледи.

Взгляд Эйслинн беспокойно скользнул к окну — где же он мог быть? Вчера в кабинете он сказал…

Я выбираю тебя, Эйслинн. Сегодня, завтра, навсегда.

Его слова выжглись в её душе, подарив такую надежду.

Но теперь его не было. Никто не смог найти его тем же вечером, когда она пыталась понять смысл его слов.

Сорча упомянула, что Орек ушёл с ним — куда бы они ни направились. Этот факт стал её спасительной соломинкой: Хакон не мог просто исчезнуть, если с ним Орек. Не мог навсегда оставить её.

Глаза наполнились слезами, и она поспешно смахнула их.

Сорча сжала её руку:

— Всё будет хорошо. Его найдут. Сосредоточься на сегодняшнем дне.

Эйслинн кивнула. Пережить сегодня — настоящее испытание.

К полудню она выглядела как истинная аристократка. Фиа отступила назад, позволив ей беспристрастно окинуть себя взглядом в зеркале. Шёлковый парчовый наряд, жемчужное головное украшение и золотая цепь — символ власти — на плечах казались скорее театральным костюмом, чем её истинным «я»

Сорча подошла сзади, отражаясь в зеркале:

— Ты выглядишь потрясающе.

— Я не чувствую себя такой, — призналась Эйслинн.

Сорча обняла её, осторожно избегая золотой цепи:

— Знаю. Но ты — сама воплощённая наследница. Такой не посмеют перечить.

Это всё же вызвало слабую улыбку:

— Да?

— Когда ты взойдёшь на помост, все ахнут. Надеюсь, Баярд обмочится в своих дорогих сапогах.

Эйслинн поцеловала подругу в щёку:

— Спасибо, что ты со мной.

— Мы рядом на каждом шагу, — заверила Сорча.

— Всё готово, — добавила Фиа. — Он больше не будет вашей проблемой.

Хоть какая-то светлая перспектива. Вчерашние приготовления с капитаном Аоданом ненадолго отвлекли её от тревог. Эйслинн твёрдо решила не уступать Баярду — но и просчитала последствия.

Она отвергнет его и разоблачит предательство перед собравшимися дворянами. Главное — задержать его и стражу в зале до того, как кто-то предупредит его отряд. Следующие несколько часов должны пройти безупречно. Без сюрпризов.

Если всё пройдёт по плану, Эйслинн разом избавится от угроз Баярда. Пережить сегодня, чтобы сражаться завтра.

Ободрённая словами подруг, Эйслинн кивнула и вышла из покоев. В коридоре её уже ждала охрана, выстроившаяся по бокам, — и они неспешно двинулись к главному залу.

Дорога казалась бесконечной, и дело было не только в тяжёлых складках платья. Пульс отдавался в пересохшем горле, а пальцы в кармане судорожно сжимали деревянную розу — подарок Хакона.

Зал уже был полон, когда герольд возвестил о её прибытии. Лёгкий шелест тканей — собравшиеся поворачивались, провожая Эйслинн взглядами, — прокатился под сводами. Поднявшись на помост, она встала рядом с отцовским креслом, заложив руки за спину.

Дыхание перехватило, когда она окинула взглядом море любопытных лиц.

Причина такой толпы была не только в объявленном сборе войск. Большинство, наверное, жаждало стать свидетелем первого за десятилетия Выбора.

— Что ж, — её голос уверенно разнёсся по залу, — я могу выбирать?

В толпе прокатился нервный смешок.

Эйслинн сосредоточилась на ровном дыхании, сохраняя бледную улыбку. Краем глаза она заметила Сорчу и Фиа — их взгляды, полные поддержки, немного успокоили дрожь в коленях. Как же хотелось ей не стоять здесь одной. Не участвовать в этом абсурдном спектакле. Чтобы тот, кого выбрало её сердце, был сейчас в зале.

Хотя, возможно, отсутствие Хакона — к лучшему. Вспомнив, как ревновала его к вниманию служанок, она с ужасом представила, что бы началось во время Выбора.

Если, конечно, его чувства хоть отдалённо напоминают её собственные.

Он должен испытывать что-то ко мне. Эйслинн ошибалась насчёт мужчин, насчёт многого — но не в случае с Хаконом.

Может, увидев, как он пылает от ревности, она получила бы ответ.

А может, она просто жаждала увидеть его лицо — чтобы почерпнуть силы в одном лишь его присутствии.

Но теперь это не имело значения. Она так и не узнает ответа — ведь его здесь не было.

Её взгляд упал на Баярда, который выступил вперёд, излучая уверенность и богатство. Его голубовато-серый дублет был расшит серебряными нитями, бархатные бриджи облегали стройные ноги, а пелерина с меховой отделкой и фамильным гербом ниспадала с плеч. Каштановые кудри блестели, уложенные с безупречной точностью, а на каждом пальце сверкало по кольцу.

Он улыбнулся ей, показав ямочки на щеках, и, будь он незнакомцем, то мог бы показаться обаятельным и красивым. Идеальный галантный претендент, явившийся за рукой дамы.

С изящным поклоном Баярд опустился на одно колено.

— Я — барон Падрайк Баярд, претендующий на руку леди Эйслинн Дарроу. Единственный наследник своего рода, владелец Энделина и троюродный племянник самой королевы Игрейн по материнской линии. Нет виноградников богаче энделинских, нет дома прекраснее моего, и…

Эйслинн стояла недвижимо, пока он перечислял свои достоинства. Богатство, статус, комфорт.

Вот только всё это у неё уже было.

За всю жизнь она встретила лишь одного человека, способного дать ей то, что она действительно хотела — и в чём нуждалась. Утешение, поддержку, дружбу. Мужчину, чьё присутствие обогащало её жизнь, наполняло её любовью и принятием.

Ей не нужны были дорогие ткани и сверкающие драгоценности — лишь вырезанная из дерева роза и сердце того, кого она любила.

О судьба, я люблю его.

Среди хаоса, вызванного возвращением Джеррода, она не решалась назвать свои чувства к Хакону. В глубине души она боялась: стоит лишь признать их — и всё станет слишком реальным. А с угрозами, нависшими над ней и Дундураном, надежда на счастье казалась безумием. Она могла потерять отца, титул, саму жизнь — готова ли она потерять ещё и сердце?

Хотя, возможно, оно было потеряно давным-давно — когда он улыбнулся ей из-под нелепой шляпы, которую она ему подарила, или учил её языку жестов.

Боже правый, я люблю Хакона с момента, как узнала его.

— …в моих конюшнях не менее пятидесяти чистокровных скакунов, а погреба ломятся от лучших урожаев…

Эйслинн с трудом сдерживала тошноту, слушая, как Баярд перечисляет свои «достоинства». И, судя по громкому покашливанию из зала, она была не единственной, кому это наскучило.

— Давай уже заканчивай, мальчишка, — пробурчал граф Старли.

На скуле Баярда дёрнулась жилка, но он сохранил улыбку:

— Я предлагаю всё это, а также мой титул, защиту и преданность.

Его последние слова повисли в воздухе. Взгляд, устремлённый на Эйслинн, не оставлял сомнений в их истинном значении.

В зале воцарилась тишина, пока Баярд продолжал стоять на колене.

— Есть ли другие претенденты? — заставила себя спросить Эйслинн.

Баярд оглянулся через плечо с добродушной мальчишеской ухмылкой — которая мгновенно исчезла, когда вперёд выступил барон Бургонь.

Эйслинн с удивлением наблюдала, как пожилой барон с некоторым усилием опускается на колено. Его огненно-рыжие волосы уже серебрились на висках — он был ближе по возрасту к Меррику Дарроу, чем к ней. Бургонь славился весёлым нравом и громким смехом, и сейчас его глаза лукаво блестели.

Подмигнув с колен, он провозгласил:

— Надеюсь, вы простите мне эту дерзость, миледи, но я не смог устоять перед искушением, — затем наклонился вперёд, громко «шёпотом» добавив: — И подумал, что вам не помешает альтернатива этому… ослу.

Зал фыркнул, и Баярд отбросил любое подобие любезности. Нахмурившись, он прошипел в сторону нового соперника:

— И что ты сможешь предложить молодой невесте, Бургонь?

— Куда больше, чем ты, мальчишка, — парировал тот вполголоса.

Собравшиеся рассмеялись, а Эйслинн почувствовала, как заливается румянцем. Лёгкость момента её не раздражала, но мысль о том, что все теперь гадают, кто лучше справится в её постели, вызывала отвращение.

Пока Бургонь перечислял свои достоинства, Эйслинн перевела взгляд на Сорчу. Подруга ответила ей схожей гримасой.

Затем она отыскала в толпе капитана Аодана — тот стоял у главных дверей зала и едва заметно кивнул, глазами указывая на её рыцарей, которые медленно пробирались сквозь толпу, окружая Баярда и пятерых его стражников.

Это придало ей уверенности. Теперь она могла терпеливо слушать, как Бургонь разыгрывает целое представление, доводя зрителей до смеха — преимущественно за счёт Баярда.

Эйслинн хотела бы разделить веселье, но нутро её скрутило от нервов, когда речь Бургоня подходила к концу. Через мгновение настанет время выбирать.

Когда Бургонь закончил, его громогласный голос ещё эхом отдавался под сводами. Атмосфера потеряла лёгкость — толпа замерла, затаив дыхание в ожидании её решения. Все стояли неподвижно, кроме задних рядов, где люди расступались перед одной фигурой, возвышавшейся над остальными.

Эйслинн не могла долго смотреть в ту сторону, переведя внимание на двух претендентов, стоящих перед ней на коленях.

Пришло время.

Горло сжалось, но она заставила себя произнести:

— Если больше нет претендентов…

— Есть ещё один.

Вздох пронёсся по залу, за ним ещё один, ещё — волна шума, заставившая толпу расступиться.

Сердце Эйслинн пропустило удар.

Хакон шёл ровным шагом через расступившуюся толпу. Зал замер, пока он приблизился, вставая рядом с коленопреклонёнными лордами. Не отрывая от неё взгляда, он опустился на колено перед помостом.

— Я Хакон Зелёный Кулак, и я претендую на руку леди Эйслинн Дарроу.

Зал взорвался шумом — изумление и недоумение взметнулись к самым сводам.

Среди всего этого раздался взбешённый голос Баярда:

— Он не может быть претендентом! Это же кузнец! Орк!

— Любой вправе заявить о своих притязаниях, — прозвучал ответ Эйслинн. Её губы онемели, а взгляд не мог оторваться от мужчины, которого она любила, стоявшего перед ней на колене.

Он выглядел… невероятно благородным. Волосы были аккуратно подстрижены, на шее сверкал отполированный железный обруч. Кожаный кафтан, украшенный серебряными и железными пластинами на плечах и манжетах, облегал могучую грудь. Пояс с самоцветами и замысловатым узором охватывал его толстую талию. Искусно выделанные сапоги с металлической окантовкой обтягивали икры.

Он походил на оркского принца, спустившегося с гор, чтобы завоевать человеческую девушку.

Он перехватил дыхание Эйслинн.

Он здесь.

— Я не знатен и не совсем человек. Но я люблю вас, миледи. Моё сердце уже принадлежит вам, и что бы вы ни решили сегодня — оно останется с вами, как и моя преданность.

Руки Эйслинн дрожали, сцепленные за спиной. Слёзы покатились по щекам прежде, чем она успела их остановить. Она боялась пошевелиться — вдруг это сон, и вот сейчас он замолчит, забрав свои прекрасные слова обратно.

— Прежде чем вы выберете, знайте: не только я клянусь в верности. Мой народ из лагеря иных готов сражаться за вас. Вы дали нам дом, убежище — и мы будем защищать его. Каждый из нас сразится за десятерых.

По залу прокатился шёпот. Губы Эйслинн приоткрылись от изумления.

Она и не думала просить иных воевать. Алларион предложил свой меч, но остальные… они пришли в Дарроуленд в поисках мира.

И они согласились…

Эйслинн вглядывалась в дорогое лицо Хакона, и в животе заныла тревога.

— Что ты сделал? — прошептала она. Страхи материализовались, когда его выражение стало мрачным.

— Я отдал им свою землю. Теперь они — землевладельцы, как и многие здесь собравшиеся, и принесут вам клятву верности. Они будут сражаться.

Он продал свою землю. Ту самую — с лугом и скалистым выступом, где собирался построить кузницу. Куда мечтал увести её, прижать к земле и любить среди весенних цветов.

Он отказался от неё. Ради неё.

Новые слёзы покатились по её щекам, и Эйслинн даже не пыталась их сдержать.

Его обычно непроницаемое лицо впервые дрогнуло. Он наклонился вперёд, прошептав:

— Пожалуйста, не плачь, виния. Видеть твои слёзы для меня пытка.

Эйслинн покачала головой, наконец доставая из кармана платок.

Крошечный лоскуток быстро промок насквозь, пока Хакон продолжал:

— Я мастер-кузнец и буду работать день и ночь, чтобы вооружить твоих солдат. Когда придёт время, я сам встану в их ряды. Что бы ты ни решила сегодня — я буду сражаться за тебя, миледи. Мой народ тоже.

Эйслинн выдохнула дрожащим дыханием.

— Моя преданность, моя сила, моё сердце — всё уже принадлежит тебе, каким бы ни был твой выбор. Взамен я прошу лишь тебя. Мне не нужны титулы или положение — только быть рядом. Стать твоей парой, мужем, отцом твоих детей, если пожелаешь. Больше мне ничего не надо в этом мире. Только ты, виния.

Её зрение расплылось от слёз. Эйслинн стояла на помосте одна, но он вдруг казался таким высоким — будто она балансировала на краю пропасти. Возникло ощущение падения, хотя она не двигалась, а сердце застряло в горле.

Он предлагал решение сразу для всех угроз — Джеррода, Баярда, жизни в одиночестве.

Он дарил ей всё, чего она желала — самого себя.

Последствия неизбежны. Их путь не будет прямым или гладким. Но они пройдут его вместе — и этого Эйслинн было достаточно.

Она двинулась, не осознавая действий, спустившись с помоста к трем претендентам.

Её взгляд был прикован только к одному. Она остановилась перед своим кузнецом.

Своей парой.

И села к нему на колено — выбрав его перед лицом всех.

Дрожащие руки обвили его шею, словно она всё ещё не верила в его реальность. Прижав лоб к его лбу, она ощутила жар его кожи — и внезапный толчок, будто невидимая пуповина сжала её сердце, притягивая к нему.

Теперь она видела ту жизнь, что он обещал. Чувствовала её вкус.

— Я люблю тебя, — прошептала она, касаясь его губ.

— Я тоже тебя люблю, виния, — прорычал он, и в его груди зародилось то мурлыканье, которое, как она поняла, звучало только для нее. — Выше гор и глубже пещер.

Она почувствовала, как его улыбка коснулась её губ.

— Это орочья поговорка.

Радость выплеснулась из неё смехом, а затем она снова поцеловала его, слившись воедино. Его руки крепко обняли её, и она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. Ощущение правильности затмило всё остальное — впервые разум Эйслинн затих, а чувства успокоились, и в этот момент она могла только наслаждаться им.

— Значит ли это, что ты примешь меня? — тихо спросил он в маленьком пространстве их общих дыханий.

— Ещё как, но только если ты примешь меня в ответ. И расскажешь, где ты был.

— С радостью, но, пожалуй, позже.

— Да, позже.

— Они все на нас смотрят, да?

— Очень даже. О нас будут говорить по всему замку ещё очень долго.

Эйслинн отстранилась и серьёзно посмотрела на него.

— Ты уверен? — прошептала она.

Он прижал её руки к своему сердцу.

— Всем, что во мне есть.

— Сияя ярче фонаря, Эйслинн улыбнулась и, украдкой поцеловав его в последний раз, поднялась на ноги. Он последовал за ней, не выпуская её руки, когда они повернулись к ошеломлённой, шепчущейся толпе.

Ближе всех стоял усмехающийся Бургонь, который уже давно поднялся. Он подмигнул Эйслинн в добродушном настроении, и она почувствовала облегчение — он не обиделся.

А вот Баярд…

— Отпустите меня! — взвизгнул барон у главных дверей.

Эйслинн поднялась на несколько ступеней помоста, чтобы видеть поверх голов собравшихся. Встретив взгляд капитана Аодана, она кивнула.

Её рыцари двинулись как один, схватив всех стражников Баярда и захлопнув двери большого зала, чтобы никто не сбежал.

Толпа загудела, замешательство сменилось нервозностью. Люди отхлынули от дверей, прижимаясь к помосту, пока сопротивляющегося Баярда и его рыцарей не подвели вперёд.

— Что это значит? — потребовал барон Морро, пробираясь вперёд. — Вы намерены взять нас в заложники?

— Конечно нет, барон Морро. Прошу простить за театральность, — сказала Эйслинн. Подняв руку, она призвала к спокойствию.

Тишины не последовало, но внимание толпы теперь было приковано к ней.

— С того момента, как барон Баярд прибыл в Дундуран, он угрожал мне и моим горожанам расправой, если я не соглашусь выйти за него замуж.

Её обвинение вызвало вздохи и шёпот, многие обратили взгляды к барону, который беспомощно дергался, пытаясь вырваться из крепкой хватки капитана Аодана.

— Его рыцари терроризировали жителей Дундурана, а сам Баярд прямо заявил, что если не добьётся своего, напустит их на простой народ и встанет на сторону моего брата.

Эйслинн повернулась к Баярду, и её переполнило почти что жестокое удовольствие при виде его бесплодной ярости. Он был как крыса в ловушке, осознавшая, что время вышло.

— Этот Выбор был лишь попыткой принудить меня. Я никогда не собиралась принимать его ухаживания, но мы должны помешать вестям дойти до его отряда.

Баярд усмехнулся.

— Ты отвергаешь меня ради какого-то кузнеца? — он плюнул на пол. — Орочья шлюха.

Хакон рванулся вперёд, но Эйслинн остановила его. Толпа недовольно зароптала, возмущённая оскорблением.

Хватка капитана Аодана на плече барона сжалась так сильно, что тот взвизгнул и начал оседать.

— Что прикажете делать с бароном, миледи? — спросил он.

— Полагаю, темница лучше всего соответствует его амбициям.

— Совершенно верно, миледи.

— Он пэр королевства, — возразил Морро.

— И получит справедливый суд, когда вернётся мой отец, — ответила Эйслинн. — А до тех пор барон Баярд будет содержатся под стражей по обвинению в государственной измене, — она кивнула капитану Аодану. — Уведите его.

С лёгкой зловещей ухмылкой капитан Аодан повёл своих рыцарей с пленниками прочь из большого зала.

Когда они удалились, Эйслинн жестом распорядилась вновь открыть двери в знак доверия.

Морро бросил взгляд на распахнутые двери, затем прищурился, глядя на Эйслинн.

— А как насчёт этого… дела с орком? Неужели мы должны поверить, что вы выбираете его?

Эйслинн повернулась к полукровке рядом с собой и встретила его спокойный взгляд. Он снова стоял невозмутимо, и она почувствовала — он отступит, если она попросит.

Но она никогда не попросит его об этом. Ни сегодня, ни когда-либо еще.

— Да, я сделала свой выбор, — твёрдо произнесла Эйслинн. Стоя на ступенях, она была почти одного роста с Хаконом, и теперь идеально могла прижать его руку к груди. — Он терпелив, добр и искренне заботится обо мне. Он делает меня счастливой.

На лице Хакона появилась лёгкая улыбка, а в глазах вспыхнула такая безграничная любовь, что Эйслинн не смогла сдержать ответного сияющего счастья. Он значил для неё куда больше, чем могли выразить эти простые слова, но всё самое важное она скажет ему наедине. Их чувства касались только их двоих, и она ничего не была должна Морро или кому-либо ещё.

Тем не менее, Морро и несколько других пожилых лордов забормотали в возмущении.

Быстро сориентировавшись, Эйслинн продолжила:

— По традиции, Выбор завершается обручением. Как старший из присутствующих дворян, барон Морро, для меня будет честью, если вы проведёте обряд.

Старик удивлённо раскрыл рот, его бородка дёрнулась.

На самом деле, честь была скорее для самого Морро — вести обряд обручения наследницы, но она позволила думать, что ему угодно.

Через мгновение барон кивнул:

— К вашим услугам, миледи.

Приглашающим жестом Эйслинн подняла Морро на помост, а сама с Хаконом встала на нижнюю ступень, лицом друг к другу. Она с восхищением смотрела на статного полукровку, всё ещё не веря, что её судьба изменилась так стремительно.

Морро откашлялся.

— Нам потребуется что-то для связывания ваших рук.

Внезапно у локтя Эйслинн появилась Сорча, протягивая красную ленту.

— Я надеялась, что сегодня всё сложится именно так, — подмигнула она, когда Эйслинн удивлённо взглянула на неё.

Эйслинн расплылась в улыбке, пока по всему её телу разливались искры радости, а Морро начал обряд.

— Эйслинн, миледи, принимаешь ли ты этого мужчину в супруги, чтобы любить его?

— Принимаю.

— А ты, Хакон Зеленый Кулак, принимаешь ли эту женщину в супруги, чтобы любить её?

— Навеки.

Барон Морро обвил лентой их соединённые руки, скрепляя их союз.

— Как старший пэр Дарроуленда, я свидетельствую ваше обещание друг другу и желаю вам счастья. Пусть ваши сердца будут верны, а свадьба не заставит себя ждать.

И с этими словами Эйслинн оказалась обручена со своим полукровкой.

Зал взорвался аплодисментами, но Эйслинн почти не слышала их. Встав на цыпочки, она встретила поцелуй Хакона, надеясь, что этот маленький жест сможет передать, как сильно она его любит.

Они провели добрый час, принимая поздравления и добрые пожелания — час, который Эйслинн позже вспоминала смутно, словно в дымке счастья и неверия. Всё это время она не отпускала своего полукровку, боясь, что если выпустит его из рук или потеряет из виду, всё окажется всего лишь сном.

Когда очередь желавших принести свои поздравления наконец поредела, а гости разбились на небольшие группы, живо обсуждая утренние события, Эйслинн наконец смогла перевести дыхание. Принятие её выбора народом всё ещё удивляло её — возможно, она раньше недооценивала своих людей.

Она отдавала себе отчёт, что не все поддержат её с Хаконом, но сегодня этого было достаточно.

— Остаётся только решить, что делать с рыцарями Баярда, — произнесла она, чувствуя, как пузырёк счастья вот-вот лопнет.

Хакон развернулся к ней, беря её руки в свои. Он поцеловал каждый сустав на тыльной стороне ее ладоней, прежде чем спросить:

— Ты доверяешь мне?

Брови Эйслинн поползли вверх. Ещё несколько дней назад ответ не был бы столь однозначным. Она доверяла ему своё тело, разум и даже сердце, но доверить государственные дела — это нечто совсем иное.

Однако сейчас, глядя в глаза своему жениху, ответ действительно был прост.

— Да.

Он кивнул.

— Тогда позволь мне заняться этим? Аодан и я разберёмся к завтрашнему дню.

— Хорошо, — согласилась Эйслинн. — Но не задерживайся. Я буду ждать тебя.

Озорная улыбка озарила его мужественное лицо, а в глазах вспыхнул голодный огонь, когда он наклонился за поцелуем.

— Отлично, — прорычал он, — потому что сегодня вечером я собираюсь любить свою пару как следует.

Хакон шагал рядом с капитаном Аоданом к казармам тем вечером, нервный и готовый поскорее покончить с этим делом. Всё, о чём он когда-либо мечтал, было уже так близко — его прекрасная, блистательная невеста ждала его, и он был полон решимости завершить этот день как полноценно спаренный мужчина. Чем быстрее они закончат, тем лучше.

— Только будь осторожен, — тревожно говорила ему Эйслинн. — Я волнуюсь.

— Конечно, — он приподнял её подбородок пальцем. — Твой народ и все твои планы — одно из лучших твоих творений. Всё идёт как надо. Просто позволь этому случиться.

Её глаза расширились от понимания, и Хакон не удержался, чтобы не вкусить это осознание в поцелуе.

— Я скоро вернусь. Мне ещё столько обещаний предстоит выполнить.

— Спокойнее, консорт, — капитан Аодан усмехнулся, когда Хакон вновь попытался ускорить шаг. — Дадим всем занять свои позиции.

Хакон проворчал, но подчинился, позволив капитану нагнать себя. Встряхнув плечами, он вместе с Аоданом обошел казармы, оставаясь в тени, чтобы наблюдать, как рыцари Баярда возвращаются на ночь.

Им позволили вести себя как обычно весь день — они пили в городе и вели себя откровенно нагло. Каждый, входивший и выходивший из замка, находился под строгим контролем, и вести о том, что Баярд теперь обитает в темнице, до них так и не дошли. Некоторые интересовались, когда барон вернётся с Выбора, но все стражи Дундурана получили чёткие указания уклоняться от ответов.

Луна уже высоко висела в небе, когда последний рыцарь наконец шатаясь вошел в казарму, и эти медленные минуты буквально раздражали кожу Хакона.

Когда последний рыцарь скрылся внутри, кровь в жилах Хакона заструилась быстрее.

По сигналу Аодана двери быстро захлопнулись и были заперты снаружи.

— Готов?

— Более чем, — подтвердил Хакон.

Он последовал за Аоданом через боковую дверь, которую тут же заперли за ними. Дотронувшись до запястья, где лежала шелковистая лента обручения, он почувствовал достаточно спокойствия, чтобы не прорываться вперед и не покончить со всем этим слишком быстро.

Судьба, я женюсь на ней.

Его удача переменилась так стремительно, что сердце до сих пор болело от резкости этого поворота. Он никогда не сомневался в своей решимости — лишь в обстоятельствах, что разлучали их. Он едва мог осознать это, но никогда не ставил бы под вопрос и не принимал как должное.

Она выбрала меня.

Хакон собирался оправдать эту честь, начиная с сегодняшнего вечера.

Пришло время ответить на подлость Баярда демонстрацией силы.

Они с капитаном Аоданом вошли в главный зал западной казармы, заставленный койками и заполненный ошеломлёнными рыцарями. Отряд Баярда сгрудился в центре — некоторые пьяно пялились, многие уже успели снять доспехи. Рыцари и стражи Дундурана выстроились по периметру, в опущенных шлемах, с руками на эфесах оружия.

Хакон и Аодан вышли вперёд, а дундуранские рыцари сомкнули ряды за ними.

Им навстречу выступил высокий, довольно молодой рыцарь с тёмными волосами и не раз сломанным вздёрнутым носом. Хакон знал, что он — капитан отряда Баярда, и тот уже несколько раз за день спрашивал о бароне.

— Что это значит, Аодан? — выкрикнул другой капитан, его лицо исказилось от возмущения. — Малодушно нападать на нас, когда мы в нижнем белье!

— Я не нападаю на вас, Гарт, и не собираюсь. При условии, конечно, что вы будете вести себя прилично.

Гарт усмехнулся.

— Где барон?

— Там, где ему и положено быть, — шагнул вперед Хакон.

Гарт перевел на него мрачный взгляд, но Хакон лишь спокойно выдержал его, не впечатлившись.

— Леди Эйслинн отвергла вашего господина, и он взят под стражу по обвинению в государственной измене, — Аодан говорил громко, чтобы все в казарме слышали. — Я готов проявить великодушие и предположить, что никто из вас не знал о масштабах предательства вашего лорда — угрозах насилия против нашей наследницы и жителей Дундурана. Ни один достойный рыцарь не стал бы участвовать в таком заговоре.

Молчание отряда было красноречивым, и зверь внутри Хакона рычал от отвращения.

— Поскольку у него нет наследника и он находится под стражей, ваши клятвы верности теперь принадлежат наследнице, — продолжал Аодан.

— Вы можете исполнить свои клятвы, — произнёс Хакон, — или присоединиться к своему лорду в камере.

По отряду прокатился ропот — гневный и встревоженный.

С рычанием Гарт шагнул к Хакону:

— И кто ты такой, чтобы выдвигать такие требования, полукровка?

Хакон расправил плечи, возвышаясь над человеком на полголовы:

— Она моя пара. Хочешь узнать, что значит перейти дорогу орку, когда речь идёт о его избраннице, человек?

Клянусь древними богами, ещё ни одни слова не были для него так сладки.

На лице капитана отразилось ужасающее понимание, и он отпрянул с отвращением:

— Она выбрала тебя?

— Именно так. И тебе стоит выбрать ее, рыцарь.

Гарт фыркнул с презрением, но стоило бросить взгляд за его спину, чтобы увидеть — его отряд уже взвешивает варианты. Хакон серьёзно сомневался, что кто-то действительно захочет разделить участь Баярда в темнице: барон не выглядел человеком, способным вызывать преданность через уважение.

Вместо этого Хакон заговорил на их языке. Взятка, возможно, и не была необходимой, но он готов был пойти на это, чтобы вернуться к Эйслинн хоть немного быстрее.

Хакон поднёс неогранённый самоцвет к лицу Гарта, позволяя глубокому пурпурному отблеску играть на свету. Глаза капитана предали его — зрачки расширились, поймав внезапный блеск.

— Вы не останетесь без вознаграждения. Вы обязаны леди Эйслинн своей верностью, но она справедлива и обеспечивает достойное содержание всем своим рыцарям.

Взгляд Гарта неохотно переметнулся от Хакона к капитану Аодану. Капитан противников ещё мгновение оценивал их, но его глаза неизбежно возвращались к самоцвету.

Сзади раздался возглас одного из рыцарей:

— Да здравствует леди Эйслинн!

— Да здравствует наследница!

— За леди!

Хор клятв заполнил казарму, рыцари наперебой заверяли в преданности Эйслинн.

Хакон с трудом сдерживал самодовольную ухмылку, когда Гарт наконец протянул руку и схватил самоцвет.

— Пусть будет по-вашему. Мы будем сражаться за неё.

— Ваше проявление верности трогает до слёз, — медленно проговорил Хакон.

Гарт нахмурился, но при этом спрятал драгоценность в карман.

— Держите своих рыцарей в казармах и готовыми к бою, — предупредил капитан Аодан. — Наёмники могут появиться через несколько дней. До тех пор ваш отряд не покидает территорию казарм и внутреннего двора.

Губы капитана сжались в тонкую линию, но после недолгой паузы он неохотно кивнул.

— Отлично, — капитан Аодан ответил тем же. — Я всегда знал, что ты умный человек, Гарт.

Эйслинн потянулась с наслаждением, расправляя пальцы ног и расправоляя плечи. Её кожа скользнула по ещё более тёплой коже, и воспоминания о вчерашнем наполнили её сердце ликованием. Перевернувшись на другой бок, она увидела своего спящего жениха.

Она никогда прежде не видела Хакона спящим. За все ночи, проведённые вместе, они либо просыпались одновременно, либо это он будил её, чтобы она могла вернуться в свои покои.

Сейчас он казался таким безмятежным — обычно жёсткие черты лица смягчились во сне. Заострённые уши прижаты к коротко выбритым вискам, а более длинные волосы на макушке беспорядочно спадали Хакону на лоб, придавая почти мальчишеский вид. Его губы были слегка приоткрыты, обнажая кончики клыков, и выглядели настолько соблазнительно, что она не могла устоять.

Тяжёлая рука, лежащая на её талии, сжалась и притянула её ближе, когда она стала будить его поцелуем. Возможно, стоило дать ему поспать, но она не могла в одиночку сдерживать своё ликование.

Он просыпался медленно, его губы лениво отвечали, пока она переплетала их ноги.

Какой способ встретить новый день.

Ей это нравилось. Большинство своих утренних часов она проводила в одиночестве. В этом тоже были свои прелести, как и в возможности растянуться на всей кровати. Однако нынешнее положение открывало куда больше удовольствий, и она уже представляла, как быстро привыкнет к его присутствию здесь — в её кровати, в её покоях, в её жизни.

Он мой. Настоящий и навсегда мой.

Мысль казалась почти невероятной. Она не могла вспоминать вчерашний день без трепета. Эйслинн не знала, как всё сложилось так удачно, улыбнулся ли ей наконец какой-то древний бог, но она не собиралась принимать этот дар как должное.

Баярд в темнице, Хакон в её постели.

Все оказались именно там, где должны быть.

Эйслинн как раз проводила ладонями по мускулистой груди своего мужчины, когда он наконец оторвался. Его добрые карие глаза открылись, взгляд был таким нежным, что ее охватила дрожь.

— Доброе утро, моя пара, — пробормотал он.

— Доброе утро, будущий муж.

В ответ он одарил её улыбкой — глаза превратились в щёлочки, а на щеке появилась та самая убийственная ямочка.

Он поднял большую ладонь, чтобы отвести волосы с её лица, и надолго прижал руку к её щеке, заглядывая в глаза и деля с ней дыхание. Эйслинн понимала — он хочет что-то сказать, но не торопила его, счастливая просто лежать в его объятиях.

Когда он наконец заговорил, его брови были нахмурены от беспокойства, и это чуть не разбило ей сердце:

— Ты уверена? — прошептал он. — За пределами этой комнаты… не все примут нас.

— Я не боюсь, — так же тихо ответила она. — Те, кому это не по нраву, научатся либо принимать нас, либо держать язык за зубами. Я уверена в тебе, Хакон. Если только ты…

Живот её сжался от мысли, что у него могли появиться сомнения. Романтические жесты и ночные разговоры — одно дело, но жить рядом с ней, наследницей Эйреана, — совсем другое. Немногие подошли бы для такой жизни, полной испытаний.

Он быстро развеял её страхи, покачав головой:

— Ничто не разлучит нас теперь, — он прижал её руку к своей груди, разместив её над ровным стуком своего сердца. — Связь завершена — я твой навсегда, даже когда боги призовут нас к себе. Я просто хотел убедиться, что ты уверена в своём выборе.

— Больше чем уверена.

Его ответная улыбка была сдержанной, но от этого лишь прекраснее. Люди могли принять его скромность за мягкость характера или отсутствие страсти. Как же они ошибались. Эйслинн видела, как яростно пылал его внутренний огонь — раскалённое железо, которое можно согнуть, но не сломать.

Вместе они выкуют свою собственную жизнь.

— Я люблю тебя, мой дорогой, — прошептала она, касаясь его губ, счастливые слёзы выступили на ресницах.

— Ах, виния, ты начинаешь день, балуя меня, — притянув её на себя, он ладонями обрисовал каждый изгиб, прежде чем губы вновь захватили её. — Мне не хватит слов, чтобы сказать, как сильно я люблю тебя, — признавался он между поцелуями, — как ты прекрасна, блистательна, как…

Дверь в солнечные покои распахнулась. Вульф сорвался с лежанки у камина с громким лаем.

Эйслинн поспешно нырнула под одеяло, когда в спальню ворвалась Бренна. Глаза служанки округлились при виде Хакона.

— В одной постели? — возмутилась она. — Вы же ещё даже не обвенчаны!

Прикрываясь одеялом, Эйслинн села, нахмурившись.

Хакон, подложив одну руку под голову и демонстрируя полнейшую мужскую невозмутимость, парировал быстрее:

— Мы связаны по орочьему обычаю, — спокойно объяснил он Бренне.

— Мы не в орочьих землях, а ты, — Бренна укоризненно ткнула пальцем в Эйслинн, — не оркцесса.

Нет, не оркцесса. Но сейчас Эйслинн была в бешенстве. Стыд залил её щёки румянцем, но она отказывалась чувствовать вину за то, что её застали с собственным женихом. Они с Хаконом уже десятки раз делили ложе, и это вертелось у неё на языке, чтобы швырнуть Бренне в лицо.

В сердцах взмахнув руками, служанка направилась к гардеробу за одеждой.

— Если уж решили это делать, то хотя бы делайте правильно, — читала она нотацию, доставая нижнее бельё из ящика. — Имущество объединяют только после свадьбы.

— У меня всего два сундука. Нам будет легко объединиться.

Бренна бросила на Хакона сердитый взгляд за шутку, но он лишь беззаботно ухмыльнулся.

Глубоко вздохнув, Эйслинн положила ладонь на его руку.

Довольно.

— Бренна, отныне ты не можешь врываться без стука. Это мои покои, моё убежище, а теперь и Хакона тоже. Ты должна объявлять о себе, как и все остальные.

Это привлекло внимание шателен. Развернувшись к кровати, Бренна с недоверчивым выражением уставилась на Эйслинн.

— Я не «все остальные», миледи.

— Нет. Но если ты так беспокоишься о соблюдении протокола и приличий между мной и Хаконом, тебе следует подавать пример.

Бренна заморгала, и Эйслинн поняла — попала в точку. Хотя она не собиралась выпроваживать Хакона из своей постели, она осознавала: некоторые вольности больше недопустимы, если они хотят успешно начать новую жизнь вместе.

Собравшись, Эйслинн встала с кровати, обернувшись одеялом. И Бренна, и Хакон не раз видели её обнажённой, но небольшая драпировка придавала ей уверенности, когда она объявляла решение старой подруге матери.

— Всё меняется, Бренна. Я… Дундуран не может продолжать жить по-старому. Как только мы победим Джеррода, я намерена провести реформы. Первая из которых… — она выпрямилась во весь рост, встречая взгляд Бренны, — я хочу, чтобы ты начала готовить преемницу. Когда она будет готова, ты получишь полную пенсию и дополнительные выплаты в знак признания твоей службы нашей семье.

Между ними повисла тяжёлая тишина, и Эйслинн увидела, что действительно ошарашила экономку.

Влияние и мнение Бренны всегда были настолько незыблемыми, что долгое время определяли жизнь Эйслинн. После смерти матери ей действительно нужна была эта жёсткость, как и профессионализм Бренны, пока она сама училась управлять замком Дундуран.

Но Эйслинн больше не была девочкой — и не слабой дурочкой, нуждающейся в строгом руководстве.

Сколько раз она считала себя сломанной, думала, что её разум слишком странный! После смерти матери её заставили стыдиться самой себя, и этот стыд звучал голосом Бренны.

Слишком много времени ушло на осознание: её способ мышления, её подход — не слабость, а сила.

— Ты не можешь серьёзно… — голос Бренны дрогнул, и она прикрыла рот рукой, сдерживая рыдания.

Стиснув зубы, чтобы не разрыдаться в ответ, Эйслинн кивнула:

— Я совершенно серьёзна. Ты верно служила, и я много раз опиралась на тебя. Я благодарна за всё, Бренна. Но ты ясно показала, что не одобряешь то, как я намерена править Дарроулендсом.

Она потянулась, чтобы взять руку Бренны, но шателен отступила, избегая прикосновения.

— Пришло время жить для себя, Бренна.

Эйслинн надеялась, что со временем женщина увидит в этом возможность, а не наказание, чем это должно было казаться сейчас. Пенсия, положенная служащим уровня Бренны, была более чем щедрой, и та могла распорядиться ею как угодно. Эйслинн позаботится, чтобы у неё было всё необходимое для новой жизни.

Но своего решения она не изменит. Она больше не могла доверять Бренне, а в эти первые, уязвимые дни её правления ей были нужны люди, на которых можно положиться.

Глаза Бренны блестели от яростных слёз, когда она нанесла последний удар:

— Ты разбиваешь мне сердце. Сначала твой брат, теперь ты, — она покачала головой с неверием. — После всего, что я сделала…

Ты и правда сделала так много.

Эйслинн с трудом сглотнула ком в горле:

— Сегодня я оденусь сама, а завтрак мы возьмём в столовой. Пожалуйста, возьми время для себя.

Сжав губы, Бренна сделала реверанс и вышла, громко хлопнув дверью.

В спальне повисло тягостное молчание, а в груди Эйслинн застрял осколок вины. Она пыталась стряхнуть это чувство, но острая боль не отпускала.

Шорох с кровати привлёк её внимание — Хакон поднялся и подошёл к ней. Поцеловав в лоб, он обнял её.

— Стоит ли нам беспокоиться о ней? — мягко спросил он.

Эйслинн поняла намёк. Было бы разумнее объявить Бренне о своём решении после разгрома Джеррода — нельзя исключать, что шателен не совершит чего-то глупого из-за обиды. Однако она ответила:

— Я распорядилась следить за её передвижениями. Пусть она и любит моего брата больше, но сейчас она бессильна.

— Возможно. Но всё же предупреди капитана Аодана.

— Так и сделаю. Просто… — Эйслинн подняла голову, глядя ему в глаза, чтобы он видел её твёрдость: — Мне не понравилось, как она вторглась в наше пространство. Она всегда использовала стыд как оружие, но нам не за что стыдиться. Это ей должно быть стыдно за свою предвзятость.

Уголок губ Хакона дрогнул в ухмылке.

— Вот она какая, моя грозная пара. С тобой лучше не связываться.

Она не чувствовала себя такой, но его слова успокоили ноющее сердце. Впереди ждали трудные решения и перемены, но она справится. Ведь теперь у неё есть он.

Со вздохом Эйслинн прижалась к его тёплому телу. В грядущие дни эта поддержка понадобится ей как никогда.

День, которого так боялась Эйслинн, начался с моросящего тумана, оставлявшего капли на волосах и носу. Колонна рыцарей, солдат и воинов шаркала ногами, сопя на марше, их дыхание клубилось в холодном воздухе.

Несмотря на изморозь, грудь Эйслинн пылала решимостью. Даже когда её дорогой жених ворчал у самых замковых ворот, она лично возглавила шествие, выведя войско к западным лугам — положить конец проискам Джеррода.

Земля пока не успела размокнуть, и грязь не мешала продвижению, облегчая путь. Она цеплялась за любые положительные моменты, не позволяя гложущей тревоге взять верх.

Лошадь шевелила ушами, напоминая Эйслинн расслабить бёдра и перевести дыхание. Выезд верхом стал уступкой опасениям Хакона и капитана Аодана. Узнав об этом, Орек настоял, чтобы Сорча тоже ехала верхом — теперь подруга скакала слева, а Хакон шагал справа, легко поспевая за её конём.

За ними следовала мощь Дарроуленда: более шестисот вооружённых бойцов-людей, дюжина полукровок, прайд из пяти мантикор, четыре гарпии, фэйри верхом на единороге и дракон в человеческом обличье. Алларион и иные встретили их у городских ворот — мрачные, но уверенные.

Их поддержка значила для Эйслинн всё, и она поблагодарила каждого.

Капитан Аодан вслух предположил, не обратится ли дракон Терон в истинную форму, чтобы одним видом положить конец противостоянию. Мысль взбудоражила Эйслинн, но Терон отказался:

— Не могу рисковать. Если вести о моём присутствии в Эйреане дойдут до братьев…

Хакон, казалось, готов был спорить, но Эйслинн приняла решение Терона, поблагодарив за любую помощь.

Слева к ней подъехал капитан Аодан:

— Здесь подходящее место, миледи.

И тут же отправился организовывать войска.

Эйслинн и её свита остановились посреди луга, пока воины Дарроуленда выстраивались по флангам. За считанные минуты они растянулись через всё поле, перекрыв дорогу и отрезая лёгкий путь к городу.

Пока войска занимали позиции, Эйслинн старалась не ёрзать. Кольчуга и кираса давили на плечи, а нестерпимый зуд на лопатке сводил с ума. Она была благодарна за защиту, но доспехи словно материализовали угрозу, нависшую над ней.

Нервы звенели в животе, когда она взглянула на Хакона — своего верного полукровку. Он уже смотрел на неё, лицо суровое, но решительное. Его облачение из варёной кожи — горжет, кираса, поножи и наручи — перехватывал синий шарф цветов Дарроу. За спиной виднелся боевой молот, а на поясе — арсенал ножей, кинжалов и короткий меч.

Он выглядел смертельно опасным, но прикосновение было нежным, когда она протянула руку. Оба в перчатках — ей не хватало ощущения его кожи, но тепло всё равно проникало сквозь кожу.

Земля под ними задрожала.

Конь Эйслинн беспокойно заёрзал под седлом, заставив её отпустить руку Хакона, чтобы успокоить животное.

За следующим холмом показалась фигура. Затем другая, третья — пока целая линия не растянулась от края до края луга.

Сердце подкатило к горлу, когда Эйслинн увидела конный отряд, спускающийся с противоположной стороны.

Чья-то рука накрыла её ладонь — она сжала её в ответ, встретившись взглядом с Сорчей. Она была благодарна за поддержку подруги, но в то же время жалела, что та оказалась в опасности. Лучше бы никто из них не стоял сейчас здесь… но время сожалений давно прошло.

Сердце бешено колотилось, пока наёмники приближались, всё новые и новые появляясь из-за холма. Их силы казались сопоставимыми с её войском, но у противника было больше кавалерии. Они явно спешили от Пролива, пока Глеанна не собрала достаточных сил для отпора.

Грохот копыт усиливался, земля дрожала, птицы с криками взмывали с деревьев. Уши её коня нервно дёргались, и он тыкался мордой в шею лошади Сорчи, ища утешения.

Её войско стояло незыблемо позади, в гробовой тишине наблюдая за приближением врага.

Когда последние наёмники показались на холме, Эйслинн убедилась — силы примерно равны. Оставалось верить, что её бойцы лучше подготовлены, а тактический гений капитана Аодана перевесит численность.

Но сначала…

Всадник отделился от основных сил и выехал на середину луга. Эйслинн даже не нужно было слышать голос — она знала, что это брат.

— Сестра, я требую переговоров!

Хакон фыркнул с отвращением, и она его понимала. Брат не изменился — вечно требовал, ничего не предлагая взамен.

Но если можно избежать кровопролития…

Она собрала поводья, готовясь выехать.

Хакон вцепился в луку седла, лицо искажённое ужасом:

— Нет, — прорычал он

— Я выслушаю условия — так положено по обычаю. На переговорах обе стороны в безопасности.

— Я ему, блядь, не верю ему.

— Я тоже, — она сжала его руку, прежде чем снять ее с луки. — Но я должна услышать, что он скажет. Прошу, останься здесь.

Мысль, что он может пострадать от очередной подлости брата, была невыносима.

Эйслинн кивнула Аллариону и Ореку, стоявшим рядом. Каждый взял Хакона под руку, удерживая на месте, когда она мягко поддала коня вперёд.

Его ярость потрясла луг:

— Эйслинн! — проревел он. — ЭЙСЛИНН!

— Я должна это сделать, — прошептала она себе.

Ровным шагом направляясь вперёд, она сдерживала слёзы, слыша, как Хакон рвётся к ней. Она поклялась — это последний раз, когда отказывает ему в праве быть рядом. Отныне куда бы она ни шла — он пойдёт следом. Никогда больше не разлучаться.

Но сейчас… Джеррод был её братом. Её ответственностью. Её ошибкой.

Брат сидел в седле, ожидая, и если бы она не знала его, то могла бы не узнать. Приближение не принесло узнавания, лишь подчеркнуло, как сильно он изменился.

Его волосы и борода были растрёпаны и торчали клочками. Серые глаза — мамины глаза, его самая выразительная черта — запали, но странно блестели. Раньше у него было чётко очерченное лицо с высокими скулами, но теперь черты заострились, стали впалыми. Он напоминал голодного волка посреди зимы — отчаянного и жадного.

Вид его пробудил в ней доселе неведомый страх.

Она готовилась ко всему, но не ожидала, что само его появление так потрясёт её. Что он будет смотреть на неё, как на насекомое, которое можно раздавить.

Он не собирается договариваться.

Это читалось в нём уже сейчас.

Но она всё же решила выслушать. Джеррод всегда любил поговорить — или, точнее, послушать собственный голос.

— Храбрая, раз встретила меня, сестра. Я думал, ты отсидишься за самыми высокими стенами Дундурана.

— А ты глуп, раз привёл сюда наёмников, брат. Похоже, мы совсем не знаем друг друга.

Губы Джеррода сжались:

— Раз встречаешь меня ты, а не отец, значит, его нет здесь. Опять ушёл в поход на юг, я полагаю?

— А может, отец здесь и ждёт в засаде.

Джеррод фальшиво рассмеялся:

— Ты всегда была плохой лгуньей, Эйслинн. Я знаю — отца здесь нет.

— Иначе ты не осмелился бы на это.

Его лицо окаменело:

— Мой спор не с отцом, по правде говоря. С тобой.

— И что же я на этот раз сделала, Джеррод? — она вздохнула.

Они уже проходили это много раз. Обычно он был пьян или ещё отходил с прошлой пьянки — но спор велся все тот же. И каким жалким этот спор выглядел сейчас, когда он привел за собой целую армию.

— Ты забрала у меня всё. Я наследник отца. Я должен быть Лордом Дарроу.

— Я ничего не забирала, Джеррод. Отец лишил тебя положения за твои поступки. Если ты действительно хотел стать Лордом Дарроу, тебе следовало подумать об этом, прежде чем вести себя как избалованный ребёнок.

Щёки Джеррода побагровели, глаза потемнели — выражение, хорошо знакомое Эйслинн. Но на этом измождённом лице оно заставило холодок пробежать по спине.

— Ты могла отказаться! Заступиться за брата! Но нет — ты всегда на чьей угодно стороне, только не на моей!

— Я встала на сторону Сорчи — моей подруги, которую ты жестоко обидел. То, что ты сделал, непростительно.

— А ты? Предала родную кровь ради простолюдинки? Признай, ты всегда этого хотела. Сначала цеплялась за юбку матери, теперь — за отца.

— Джеррод, сколько раз я должна повторять — родители любили нас одинаково!

Брат фыркнул с презрением. Она не могла не согласиться, хоть никогда бы в этом не призналась, — Джеррод сам сделал себя таким, кого трудно любить. Упрямый, высокомерный, вечно колючий, он требовал любви и преданности без вопросов и взаимности.

— А что ты сделал для меня, Джеррод? — вырвалось у неё, уже уставшей от этого. — Ты твердишь, что я не люблю тебя, что украла твоё — но что ты дал мне взамен?

Он отпрянул, будто получил пощечину. Его потрясение было настолько искренним, что Эйслинн даже обиделась — видимо, эта мысль вообще не приходила ему в голову.

— Ты рвёшься к положению, которое тебя никогда не интересовало. Ты не исполнял обязанностей. Тебе не было дела до людей или управления землями. Я занималась замком. Посещала собрания, устраивала приёмы. Я делала всё, Джеррод. Я стала наследницей задолго до официального назначения.

На мгновение брат потерял дар речи, лишь тупо уставившись на неё. Эйслинн наслаждалась его ошеломлением, праведный гнев придавал ей смелости.

— Дундуран, Дарроуленд — это моё. Моя ответственность, моя жизнь. Я не позволю тебе вести наёмников на мой город. Не позволю угрожать моим людям и разрушать их жизни, — она натянула поводья, поравняв лошадей, чтобы Джеррод смотрел ей в глаза, когда она произнесла: — Земли Дарроу и их жители бесценны, а твоя гордыня дешёва. Уходи, Джеррод. Уходи и никогда не возвращайся.

Его дыхание клубилось паром из приоткрытых губ, а взгляд пылал такой ненавистью, что Эйслинн поняла — сегодня выживет только один из них.

Сердце разрывалось, когда брат смотрел на неё со всей накопленной за жизнь злобой. В нём мелькнул тот мальчик, которого она когда-то знала и жалела — но его давно не существовало. Перед ней был чужой человек.

Тяжёлый топот копыт разорвал мрачную паузу. Эйслинн тревожно взглянула на приближающегося крупного наёмника.

Со стороны её войск раздался возмущённый крик, но Эйслинн гордо подняла голову, встречая незнакомца.

Он был огромен — плечи и грудь кузнеца, руки в шрамах от многочисленных драк. Нос явно был сломан и плохо срос, а шрам пересекал загорелое лицо.

— Дирк, полагаю? — он выглядел точно так, как описывал Коннор.

Наёмник нагло ухмыльнулся, обнажив отсутствующий передний зуб.

— Миледи, — кивнул он. — Мы пришли взять ваш замок, — его взгляд потемнел, когда он обратился к Джерроду: — Что так долго?

Эйслинн с удивлением наблюдала, как брат съёжился, плечи сгорбились, будто он пытался стать меньше. Он избегал взгляда наёмника, отворачиваясь.

— Она не принимает условий, — пробормотал Джеррод, совсем не так уверенно, как с ней.

— Ты мне их ещё не озвучил.

Дирк раздражённо зарычал и с силой хлопнул Джеррода по плечу. Брат едва удержался в седле, костяшки побелели, вцепившись в луку.

— Нам нужен город и всё, что в нём есть. Так было обещано.

Эйслинн переводила взгляд между братом и наёмником. Дирк вызывающе смотрел на неё, в то время как Джеррод при каждом его движении съёживался.

— Удивлена, что вы согласились на оплату обещаниями, — сказала Эйслинн, быстро анализируя ситуацию. С появлением Дирка стало ясно — переговоры нужно вести не с братом. В своих глупых махинациях он полностью утратил контроль.

Взгляд Джеррода метнулся к ней, и Эйслинн увидела в нём отчаяние. Перед ней снова был не мужчина, а запутавшийся мальчишка, попавший в непосильную ситуацию.

Но на этот раз она не станет его спасать.

— Мы возьмём больше чем обещания. Такой город — слишком лакомый кусок.

— Вы не удержите его. Корона никогда не позволит наёмникам оккупировать столицу домена. И я тоже.

Новые удары копыт — капитан Аодан подъехал, заставляя её коня посторониться.

— Надеюсь, мы не нарушаем условия ведения переговоров? — язвительно спросил капитан.

— Отвали, рыцарь. Я говорю с леди.

— Теперь ты говоришь с леди и её капитаном.

Лицо Дирка снова потемнело.

— Что потребуется, чтобы ты и твои люди ушли? — спросила Эйслинн, возвращая его внимание на себя.

Наёмник сладко улыбнулся:

— Гораздо больше, чем ты можешь предложить.

— Назови цифру.

— Все твои запасы, вся казна… — он облизал губу, оглядывая её тело, — …и твоя сладкая киска в моём распоряжении.

— Как ты смеешь?! — взревел капитан Аодан.

Дирк рассмеялся, вызывая у Эйслинн омерзение при мысли о его прикосновениях.

— Нет, — просто сказала она. — Мои условия таковы: уходите сейчас. Уходите, сохранив жизнь, и направляйтесь к границе, пока корона не велела вас всех повесить.

Наёмник лишь фыркнул:

— Не думаю, что мы так сделаем, миледи.

— Предупреждаю: мои силы равны вашим, если не превосходят. И не все они — люди.

Это привлекло их внимание. Ухмылка соскользнула с лица Дирка, а Джеррод вглядывался за её плечо, пытаясь разглядеть иных воинов.

В наступившей тишине она различала яростные крики Хакона, всё ещё рвущегося к ней.

— Видите того орка? Что рвётся сюда? Он мой жених — и мечтает разорвать вас на части. Я, конечно, не позволю. Если мы договоримся.

Джеррод побледнел. Оба мужчины смотрели на неё с отвращением.

— Орочья шлюха, — прошипел Джеррод. — Вы обе.

Эйслинн оскалилась в ответ:

— Лучше, чем дрожащий трус.

— Здесь ещё фэйри и единорог, — громко объявил капитан Аодан, чтобы слышали первые ряды наёмников. — И дракон. Неужели вы готовы сражаться со всем этим ради жалкого лордика, который не смог удержать собственный трон?

Джеррод заёрзал в седле, нервно переводя взгляд между войсками Эйслинн и Дирком. Сам наёмник хмурился, нехотя оглядываясь за спину Аодана.

— Нахуй! — рявкнул он. — Просто убить её прямо здесь!

Сапогом он ударил лошадь капитана в шею, заставив её шарахнуться. Лапищей схватил Эйслинн за предплечье — молниеносно, сжимая как тисками. Рывком выдернул Эйслинн из седла, и ее ноги выскользнули из стремян.

Крики раздались с обеих сторон, в воздухе засвистели стрелы. Лошади заржали, когда стрелы вонзились в землю рядом. Войска бросились вперёд, сотни ног заставили землю дрожать.

Эйслинн царапала руку, сжимавшую её, сердце бешено колотилось, когда Дирк потянулся к ножу на поясе. У неё был свой, но он казался таким недосягаемым — как успеть достать его раньше этого подлеца?

— Эйслинн, ложись!

Рев Хакона прорвался сквозь хаос.

Нужно всего мгновение — выиграй для себя секунду!

Вцепившись в руку Дирка, она резко повисла на ней всем телом.

Наёмник вскрикнул, его лошадь в испуге встала на дыбы. Она столкнулась с конём Джеррода — и все трое рухнули на землю.

Удар о землю выбил из Эйслинн воздух. Она лежала на боку, пытаясь прогнать зелёные вспышки перед глазами. Голова гудела при малейшем движении, запястье ныло (но, кажется, не было сломано).

Постанывая, она перекатилась на живот.

Мужские стоны заставили её очнуться. Подняв голову, она увидела Дирка и Джеррода — оба лежали, но уже приходили в себя.

Вырвав руку из хватки наёмника, Эйслинн подтянула ноги, встала на четвереньки и поползла прочь.

Лязг оружия оглушал со всех сторон — войска Дундурана и наёмники сошлись в стальной схватке. Голова пульсировала, запястье горело, но она заставляла себя двигаться. Уворачивалась от трёх мечущихся лошадей, ржущих в тесноте сражения.

Эйслинн поползла, откатившись от копыт. Испуганные лошади метались, создавая живую стену между ней и битвой.

Где-то капитан Аодан звал её, приказывая вернуться в седло, но это было невозможно — её конь бил копытами, безуспешно пытаясь пробиться через схватку.

Чья-то рука вцепилась в лодыжку и дёрнула.

Вскрикнув, Эйслинн перекатилась на спину, ладонь потянулась к кинжалу на поясе.

Над ней навис Джеррод — глаза чернее угля. Он снова рванул её за ногу, подтягивая к себе. В другой руке сверкал острый клинок, занесённый для удара.

Эйслинн дрыгалась и извивалась, всем весом пытаясь вырваться. Пальцы скользили по рукояти кинжала — холодные, дрожащие.

Ее нога врезалась в грудь Джеррода. С кряхтением он отлетел.

Эйслинн выхватила кинжал и, пошатываясь, поднялась на ноги.

Крики солдат и ржание лошадей сливались с грохотом битвы, звон стали дезориентировал. Она готова была сжаться в комок, зажав уши, но инстинкт выживания гнал её прочь, вверх.

Чьё-то тело врезалось в неё, сбивая с ног. Кинжал выскользнул из руки — она едва успела выставить ладони, избежав пригоршни земли во рту.

Рефлекторно перекатившись на спину, она вцепилась ногтями в лицо Джеррода. Тот зашипел от боли — на коже остались кровавые полосы. Слепо махнул ножом, рассекая воздух, пока она отбивалась.

Врезав ногой ему под рёбра, в уязвимый бок, она била снова, снова, отталкивая его.

Клинок просвистел в воздухе одновременно с её ударом. Лезвие рассекло ткань и плоть на бедре — Эйслинн вскрикнула.

Из-за боли и хлынувшая кровь ее сознание поплыло, руки дрожали, почти подкашивались.

Джеррод уставился на рану, на струящуюся кровь — в его глазах мелькнул шок. Затем взгляд потух, словно он отрёкся от последних остатков любви к сестре. Оскалившись, он занёс нож для решающего удара.

Крик боли и ярости вырвался из её груди, в то время как Джеррод вопил от торжества.

Не так — я не могу умереть сегодня!

Всё внутри неё рвалось наружу, и она подняла руки, чтобы блокировать падающее лезвие.

Что-то заглушило все остальные звуки — словно обвал горы, раскат грома, треск ледника. Этот рёв прокатился по её венам, ударив по ушам с силой стада.

Боевой клич, звериное обещание — он обрушился на них, на Джеррода и на неё, без малейшей пощады.

Эйслинн увидела лишь зелёное пятно, пробивающееся сквозь сражающиеся тела, узнав Хакона только по очертаниям тёмных волос. Клыки обнажены в оскале, нос вздернут, как у разъярённой дикой кошки — он прорвался сквозь толпу.

Он двигался быстрее, чем она могла разглядеть, боевой молот взметнулся над его головой.

Джеррод лишь успел поднять взгляд — прежде чем молот обрушился на его голову.

Звук разламывающегося черепа заполнил уши Эйслинн. Она закричала и упала на землю, когда тело её брата — лишённое верхней части головы — грузно рухнуло набок.

Желудок Эйслинн сжался, и лишь усилием воли она удержала завтрак внутри. Дрожа, она изо всех сил старалась не смотреть на Джеррода.

В поле зрения попали массивные, обутые в сапоги икры. Подняв глаза, она увидела Хакона, стоящего над ней — в одной руке длинная рукоять молота, в другой нож. Он стоял, широко расставив ноги, и когда наёмники бросились на него, даже не дрогнул от ударов.

Эйслинн прижалась к земле, стараясь стать как можно меньше, пока Хакон защищал её. С падением Джеррода и разбежавшимися лошадьми основная битва сомкнулась вокруг них. Наёмники атаковали Хакона со всех сторон, пытаясь схватить её за сапог.

Хакон размахнулся молотом по широкой дуге, отбрасывая их. Его рёв был страшнее львиного, сухожилия на мощной шее напряглись.

— Сто золотых тому, кто принесет её голову! — донёсся крик Дирка.

Ещё больше наёмников ринулось на них, вынуждая Хакона отступить. Он переступил через Эйслинн, заключив её тело между своих сапог, а она сжалась в комок на вытоптанной земле, прикрыв лицо руками.

— Миледи! — кто-то крикнул, и рядом с ней с глухим стуком упал предмет.

Она увидела лежащий неподалёку щит.

Ухватившись за ногу Хакона как за опору, она дотянулась и схватила щит, натянув его на себя. Достаточно большой, чтобы прикрыть её, она держала его за спиной, пока Хакон защищал её спереди, двигаясь вместе с натиском наёмников, пытавшихся прорваться.

Она видела только ноги по колено, ступни, вытанцовывающие круги, пока Хакон ревел, бил и крушил. Кровь забрызгала её и щит, стуча громче ливня по металлической крыше. Тела падали вокруг них, когда Хакон выпускал свою ярость.

Ярость берсерка.

Она слышала об этом — что тот же инстинкт, что заставляет орков и драконов искать пару, может привести к слепому, свирепому насилию.

Лёгкие сжались на дрожащем вдохе.

Её кузнец, её Хакон, такой нежный и ласковый — берсерк.

Ещё одно обезглавленное тело рухнуло на землю в поле её зрения, и Эйслинн не смогла не зажмуриться. Желудок сжался, сердце бешено колотилось, желчь жгла горло.

Держись, просто держись. Скоро всё закончится. Это должно закончиться.

Она повторяла это себе, но звуки ломающихся тел, казалось, не прекращались. Она слышала, как Хакон тяжело дышал, его мощное тело жадно хватало воздух, но он не останавливался, его молот обрушивался на всё, что приближалось слишком близко. Она чувствовала, как его ноги дрожали от напряжения, но он не давал пощады, отражая каждую новую волну атакующих.

— Гребаный ад! Это же всего один орк — да ещё и мелкий

— Он ненормальный!

— С ним что-то не так!

— Ярость берсерка! Он, блядь, берсерк!

— Ко мне!

Эйслинн впервые почувствовала, как Хакон пошатнулся, когда на него бросились сразу несколько человек. Низкое, угрожающее рычание ударило по её ушам, следом раздался лязг стали. Его икры напряглись, пятки врезались в землю, и Эйслинн подвинула щит, следуя за его движениями, стараясь не попасться ему под ноги.

Над ней раздался стон, и она почувствовала, как он дрогнул. Кровь закапала по его штанине, и сердце Эйслинн подкатило к горлу.

Нет!

Она вцепилась в его икру, рука испачкалась в его крови, пока она лихорадочно искала брошенное оружие. Что угодно!

Не лежи тут! Помоги ему!

Но она не могла ничего схватить, не выйдя из-под его защиты.

Будто почувствовав её порыв выбраться, Хакон пяткой подтолкнул её обратно под щит.

Ещё стон, ещё содрогание.

— Хакон!

Но её голос только заставил его взреветь, и она почувствовала, как он вложил всю силу в следующий удар.

Линия наёмников дрогнула — как минимум три тела рухнули на землю. Эйслинн мельком увидела тёмную голову Дирка, неестественно вывернутую на плечах.

Хакон издал оглушительный рёв, и все ноги вокруг сделали неуверенный шаг назад.

— Они пали! — донёсся голос капитана Аодана. — Наёмники, ваши предводители мертвы!

— Дирк убит! — закричали наёмники по цепочке.

— Гребаное дерьмо, я не собираюсь сегодня умирать.

— Этот орк — псих.

Ноги заколебались, вокруг воцарилась почти тишина. Затем началась давка — круг вокруг них распался.

Земля дрожала под отступающими наёмниками. Она выглянула из-за щита и увидела, как они разбегаются по лесу, преследуемые её войсками.

Эйслинн вдохнула дрожащим дыханием, не решаясь поверить, что всё почти закончилось.

Она оставалась лежать на земле, не двигаясь, ожидая знака от Хакона.

Но её полукровка тоже не шевелился, стоя над ней, даже когда его штаны пропитались кровью.

— Хакон… — попыталась она, но если он и услышал, то не подал виду.

Эйслинн ждала, затаив дыхание и напрягая слух. Каждый раз, когда она пыталась подняться или выбраться из-под щита, Хакон отталкивал её назад. Он не выпускал молот и не отходил, заставляя думать, что угроза ещё не миновала.

Это было долгое, мучительное ожидание. Её ладонь стала тёплой и липкой от его крови, но её зов оставался без ответа.

Вокруг собралось больше людей, но они держались на расстоянии.

— Эйслинн! — донёсся голос Сорчи.

— Я здесь, — крикнула она в ответ. — Я в порядке!

— Рада это слышать. Наёмники в полном отступлении. Но…

Орек сообщил мрачную новость:

— Хакон в ярости берсерка.

— Он не подпускает нас близко, — сказала Сорча, и в её голосе явно слышалась тревога.

— Поговорите с ним, миледи, — попросил капитан Аодан. — Попытайтесь успокоить. Мы должны обработать его раны.

Сердце Эйслинн сжалось.

— Только вас он сейчас послушает, — крикнул Орек.

Глаза Хакона заволокло красной пеленой.

Крик боли его пары прожигал саму душу, сжигая все мысли и разум. Он рванул вперёд, сквозь ничтожные тела людей и лошадей, преграждавших путь.

Добраться до неё. Защитить. Пара.

Его молот и нож стали продолжением руки. Не имело значения, что он уступал в мастерстве боя Ореку, Аллариону или Аодану — его сердце осталось на том лугу, и он доберётся до неё. Несмотря ни на что.

Земля скользила под ногами, лошади и наёмники вопили, встречаясь с тупой стороной его молота. Он занёс его высоко над головой, расчищая путь. Слева Белларанд скакал, с наслаждением насаживая людей на свой острый рог, в то время как меч Аллариона рассекал плоть. Справа дюжина полукровок атаковала, сминая наёмников грубой силой.

Он прорвался сквозь кольцо тел, окружавших Эйслинн, её брата и предводителя наёмников.

Запах свежей крови ударил в ноздри — и он увидел. Её кровь, стекающую по ноге из широкой раны.

Хакон взвыл.

Его молот взметнулся и врезался в голову того, кто посмел ранить его пару. Мозги, кровь и осколки черепа разлетелись по земле, утоляя его жажду мести.

Зверь внутри — вот всё, что осталось от Хакона. Лишь инстинкты, лишь стремление защитить свою пару. Он стоял над ней, прикрывая своим телом.

Он едва различал мельтешение тел вокруг. Они кололи и рубили, ища слабое место. Хакон не давал им ни шанса.

Каждый смельчак получал свою порцию молота. Ломались шеи, рассекались лица, кровь поливала землю. Но они лезли и лезли — поодиночке и парами — все, казалось, жаждали смерти.

Его сознание отделилось от тела, он больше не чувствовал боли в перенапряжённых мышцах. Он был её щитом, плотиной, сдерживающей реку — и он не сломается. Они накатывали волнами, пытаясь задавить числом, но он не сдавался.

Они были ничем — а он защищал всё.

Наёмники перекликались, их тревожные крики напоминали перепуганную добычу. Хакон слышал, но не понимал — зверю внутри были неведомы слова. Он знал лишь инстинкты: сражаться и защищать.

Новые волны атакующих бросались на него. Они разбивались о него, как о скалу — несокрушимую и непреклонную. Он парировал каждый удар, каждый выпад.

Стон боли вырвался, когда клинок рассек его грудь. Горячая кровь лишь разъярила его ещё больше.

Оглушительно рыча, он снова взмахнул молотом, не заботясь о защите. Он почувствовал, как кости треснули под ударом, и крупный человек рухнул со сломанной шеей.

Ещё один клинок скользнул по боку, и жгучая боль вызвала яростный оскал.

Но что-то изменилось. Он учуял это по запаху людей, всё ещё кружащих вокруг.

Маленькая рука его пары сжала его икру — он почувствовал, как она шевелится под ним, и пяткой оттолкнул её обратно.

Стой. Моя. Пара.

Ещё один нападающий бросился на него, но Хакон парировал удар ножом, отшвырнув человека, прежде чем его место занял следующий.

Больше нападали. Больше кричали. Больше умирали.

Хакон не чувствовал ничего, кроме ярости, его сознание растворилось в ритме взмахов молота. Он вдыхал только запах крови, слышал только крики. Где-то глубоко, под звериной сущностью, инстинктами и страхом за Эйслинн, содрогалось его сердце.

Ряды нападающих редели.

Строй атакующих дрогнул.

Раздались крики — знакомый голос, заставивший наёмников замешкаться, повернуть назад, отступить.

Хакон взревел вслед убегающим, бросая им вызов.

Сразитесь со мной! Бойтесь меня!

Он убил бы их всех до единого за угрозу его паре и их дому. Это оскорбление нельзя было оставить безнаказанным — они должны были заплатить за свою наглость кровью.

Хакон почувствовал, как его пара шевелится за ним, и напряг ноги, крепче прижимая её.

Он не отпустит её. Она принадлежала ему — он будет защищать её, кормить её, обладать ею. Он уничтожит здесь каждого мужчину, если потребуется, ведь она была его парой. Его.

Тела снова окружили их, хотя теперь держались на расстоянии. Возможно, он узнавал эти голоса сейчас, но ничего не могло пробиться сквозь кровавую пелену, затянувшую его разум.

Хакон оскалил клыки и поднял молот.

Эйслинн.

Они произносили имя его пары.

Эйслинн.

Её руки скользили по его икрам, и он почувствовал, как она выбирается из-под него. Несмотря на его попытки удержать её у земли, она встала, заставив его следить одновременно за ней и врагами.

Рыча от ярости, он прижал её к груди рукой, в которой был зажат нож. Она застонала от давления, но в этот момент ему было всё равно. Она не имела права покидать его. Он будет держать её до самой смерти.

Её руки ощупывали его грудь, и из её горла вырвался отчаянный стон.

Она говорила с ним, подняв лицо к нему. Он узнал мольбу в её голосе, услышал, как она произносит его имя.

Ярость дрогнула — но не отступила.

Враги всё ещё были рядом. Он чуял запах других орков-мужчин и крови. Ему нужна была их кровь, чтобы его пара была в безопасности.

Он задрожал, и впервые осознал адскую боль во всём теле. Руки дрожали от напряжения, удерживая оружие. Раны горели, из порезов сочилась кровь.

— Хакон, прошу.

Её голос донёсся до него, и с дрожащим вздохом его взгляд наконец упал на неё.

Она подняла руки, чтобы прикоснуться к его лицу. Даже сквозь перчатки он чувствовал её мягкость. Она излучала её — глаза широкие, сияющие, полные отчаяния.

— Всё в порядке, — прошептала она. — Мы в безопасности. Мы справились.

Хакон покачал головой.

Мужчины… кровь…

— Я в безопасности, — шепнула она ему. Встав на цыпочки, поцеловала его подбородок. — Ты защитил меня.

Конечно, защитил. Она была его парой, его винией. Он отдал бы за неё жизнь — в бою, в служении, во всём.

Он обещал ей это.

Слёзы катились по её лицу — то, чего он не мог вынести. Никогда.

— Вернись ко мне. Пожалуйста, не оставляй меня одну.

Эти слова проникли в самую глубь его существа, к его сердцу. Оно болезненно сжалось в груди, напоминая ему…

Он — Хакон Зеленый Кулак, жених леди Эйслинн Дарроу. Он никуда не пойдёт без неё.

— Эйслинн.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Вот так. Хакон. Хакон.

Красная пелена рассеялась, мир наполнился зелёными, синими красками и ослепительным золотом волос его пары.

Хакон моргнул, оглядев собравшихся вокруг друзей и союзников. Оставшиеся наёмники были мертвы, луг усеян их телами.

Всё кончено. Закончилось.

Его руки ослабли, оружие выпало. Он обнял Эйслинн, вдыхая её аромат.

Она в безопасности.

— Я никогда не оставлю тебя, виния, — пообещал он.

Эйслинн кивнула и обмякла в его объятиях. Хакон опустился на колени, силы покинули его. Он держал свою пару, не веря в реальность происходящего, но испытывая безмерную благодарность.

Под бурные аплодисменты Эйслинн поднялась с отцовского трона на помосте в большом зале Дундурана. Огромное помещение буквально трещало по швам от наплыва людей и шума — сотни хлопающих ладоней, сотни улыбающихся лиц, сотни животов, наполненных вином и мясом.

После изматывающего дня настало время праздника. Винные погреба и кладовые распахнули двери, а замковый двор и городские улицы светились в ночи, заполненные ликующими людьми.

На осмысление событий на лугу ушёл весь день. Работы по захоронению погибших наёмников растянутся ещё на несколько дней, а её конные отряды патрулируют окрестные земли и деревни. Если повезёт, бегущие наёмники попадут прямиком в руки королевских сил и правосудия.

Тела их павших воинов доставили для проведения погребальных обрядов, и Эйслинн лично посетила семьи в Дундуране, потерявшие родных. Некоторые вассалы настаивали, чтобы сначала осмотрели её рану и чтобы она переоделась, но Эйслинн пошла как была — в окровавленной одежде, измученная битвой. Она плакала вместе с семьями, выражая глубочайшие соболезнования и вручая им мечи павших воинов.

Боль от потери более двадцати доблестных рыцарей ещё долго не утихнет. Она ранила её сердце сильнее, чем ноющая рана на ноге, пока она ходила из одного конца замка в другой, занимаясь всеми необходимыми делами. Эта активность отвлекала её от ужасов дня, и она была благодарна за эту передышку.

В конце концов терпение Хакона иссякло. Он настоял, чтобы её осмотрели, и пообещал позволить лекарю осмотреть себя, если она сделает это первой. Сидя в своих покоях, пока врач очищал и зашивал рану, Эйслинн накрыло волной эмоций, словно лавиной.

Она рыдала, уткнувшись в плечо Хакона, пытаясь удержать левую ногу неподвижно для врача. Он шептал ей утешительные слова, в которые она когда-нибудь поверит. Сегодня же её сердце было разбито, и он, казалось, понимал это.

Когда наложение швов закончилось, а её глаза наконец высохли, она откинулась назад, увидев суровое выражение его лица. Не было истинного триумфа в пролитой крови — слишком много её пришлось пролить, чтобы утвердить её положение наследницы. Она не скоро забудет своих павших рыцарей или вид размозжённой головы брата.

Пока Фиа помогала ей переодеться в чистое платье и вычищала из волос грязь и сор, Хакон наконец позволил лекарям осмотреть себя. Эйслинн не могла удержаться от того, чтобы не кружить вокруг, беспокоясь о глубоком порезе на его прекрасной груди и ране на боку.

Врач заверил их, а точнее, в основном Эйслинн, что раны неглубокие и хорошо заживут. Хакон, казалось, не обращал на них внимания, но для Эйслинн наблюдать за тем, как ему накладывают швы, было мучительнее, чем переносить это самой.

— Орки быстро исцеляются, — заверил её Хакон. Он спокойно сидел с обнажённой грудью, пока врач работал, не моргнув и не охнув.

Эйслинн могла лишь нервно кусать щёку и, когда врач закончил, лично убедиться в его состоянии. Она провела руками по его тёплой обнажённой коже, осторожно избегая повязок.

Каким-то образом новые слёзы навернулись на глаза. Притянув Эйслинн к себе, Хакон прижал её голову к груди, тихо мурлыча для неё. Слёзы текли, но хотя бы без рыданий, и она долго впитывала его тёплое утешение, вдыхая насыщенный мужской аромат.

Его рука медленно гладила её волосы, и постепенно она пришла в себя.

Она помогала смыть с него грязь и кровь этого дня, лично оттирая его руки. С воинственным упорством она выискивала каждое пятнышко крови и грязи, не успокаиваясь, пока он снова не стал полностью зелёным. Он спокойно позволял ей это, понимая — ей нужно было убедиться, что они оба очистились от ужасов этого дня.

Когда Хакон был чист и переодет, он протянул ей руку, чтобы сопровождать дальше.

Сейчас, стоя на помосте, Эйслинн подмигнула ему. Хакон ухмыльнулся в ответ с места у подножия, его глаза были подернуты усталостью, но он стоял непоколебимо. Она не представляла, как пережила бы этот день без него — будь то встречи с семьями погибших, визит к врачу или беседы, кажется, со всеми жителями Дундурана — он был рядом.

Слава судьбе за это. Слава всем богам, старым и новым, что мы образумились.

Её благодарность к нему, за то, что он был рядом, не знала границ.

Получив кивок от Хакона, Эйслинн подняла руки, привлекая внимание собравшейся толпы.

— Мои добрые люди, — голос её звенел под сводами зала, — день принадлежит нам!

Громкий клич восторга прокатился по залу, сотрясая древние камни замка.

— Сегодняшний день, возможно, был самым тёмным для Дарроуленде со времён войн за престолонаследие, но он же стал и нашим величайшим часом. Мы показали королевству, что эти земли не запугать и не сломить. Вы защитили Дундуран, вы защитили меня — и я не забуду вашей жертвы. Благодарю вас. Благодарю каждого из вас.

Если это было возможно, ликующий гул стал ещё громче, превратившись в грохот, который услышат даже боги. Лёгкое, почти безумное облегчение исходило от каждого в зале, и оно стало бальзамом для сердца Эйслинн. Её народ вынес многое ради неё — и она сдержит слово. Она не забудет ни их жертв, ни того, что значит быть их сюзереном.

С улыбкой помахав рукой, Эйслинн сошла с помоста — прямиком в крепкие объятия своего полукровки.

Ещё более громкие возгласы раздались, когда Хакон коснулся губами её волос.

— За леди Эйслинн! — кричали они.

— За лорда Хакона!

— Да правит она долго!

— Сюзерен Дарроу! Да продлится её правление!

Щёки Эйслинн болели от непривычно широкой улыбки.

— Сегодня мы празднуем! — объявила она, и зал вновь взорвался ликующими криками.

Обняв её за талию, Хакон повёл её к краю зала, где они вместе принимали поздравления. Мэр Догерти подошёл с несколькими из своих многочисленных внуков, дружески потрепал её по руке, затем — Хакона. Капитан Аодан и Хью, под руку и оба изрядно навеселе, — теперь им было плевать, что все видят их вместе, хотя годы они скрывали свой роман, — хлопали Хакона по плечам. Сорча расцеловала их в щёки, а Орек почтительно склонился над их руками. Коннор отвесил церемонный поклон, барон Морро обменялся с каждым парой слов, а барон Бургонь, смеясь, рассказывал шутку, расплёскивая вино из переполненного кубка.

Последним к ним подошёл Алларион — казалось, фэйри просто материализовался из толпы. Его плащ был откинут назад, открывая искусно украшенные доспехи цвета полночи. Он низко поклонился, и на его лице играло выражение, которое для него было пределом веселья — если можно было так назвать лёгкую улыбку, едва тронувшую губы, и чуть менее нахмуренные, чем обычно, брови.

— Миледи, милорд, — произнёс он. — Ваша победа принесла добрые вести.

— Это первая и последняя битва, которую я надеюсь увидеть, — ответила Эйслинн.

— Что и делает вас правительницей мудрее многих. Приятно будет поселиться в землях, где правят законы и сострадание, а не жажда крови.

Он загадочно улыбнулся, будто знал, что лишь подогревает любопытство Эйслинн. О дворе фэйри в Фаллориане известно так мало, а присутствие Аллариона в Дундуране лишь множило вопросы.

Ещё страннее было то, что Алларион повернулся к Хакону и сказал:

— Ты помнишь своё обещание.

— Помню, — ответил Хакон с необычной серьёзностью.

Довольный, Алларион вновь склонился и растворился в толпе так же внезапно, как и появился.

Эйслинн повернулась к своему полукровке:

— Что ты пообещал?

— Пока ничего. Но… — Хакон скорчил гримасу. — Я обещал ему одно обещание в обмен на сегодняшнюю помощь.

— Хм. Он говорил, что будет сражаться как вассал Дарроуленда безо всяких обещаний.

— Что ж, — Хакон притянул её ближе, наклонясь, чтобы прошептать: — Фэйри остаётся верен репутации своего народа. Не терзай себя. Что бы он ни попросил, уверен — ничего дурного.

Эйслинн неопределённо хмыкнула:

— Ты мог пообещать ему, но я — нет. Мы разрешим ему остаться… в рамках закона.

Хакон усмехнулся:

— Как скажешь, миледи.

Она ответила тёплой улыбкой, взгляд скользя по знакомым чертам его лица. Судьба, ей никогда не наскучит любоваться им. Усталость дня отпечаталась в морщинках у его глаз, но он стоял прямо, плечи расправлены, и не отходил ни на шаг. Надо будет подарить ему ещё пару золотых колец для ушей — если они знак заслуг, то он их определённо заслужил.

Его рука накрыла её ладонь, лежавшую на его руке. Когда она встретилась с ним взглядом, то поняла: он принял её молчание за тревогу.

Что-то тяготило его весь день, и теперь, казалось, он наконец готов был этим поделиться. Она наблюдала, как дрогнул его кадык, и терпеливо ждала, пока он подберёт нужные слова.

— Я напугал тебя сегодня?

Эйслинн прижалась лбом к его руке:

— Да.

Он напрягся под её прикосновением, и она поспешила объяснить:

— Я не знала, что ты можешь поддаться ярости берсерка. Никогда не видела ничего подобного.

— Я и сам не знал, что способен на это, — признался Хакон. — Но когда ты упала…

— Ты был великолепен. О тебе уже слагают легенды.

Ещё рано, но жители Дундурана уже смотрели на Хакона иначе. Он яростно защищал её, и они это заметили. Он доказал им что-то важное, и Эйслинн распирало от гордости, видя, как они начинают понимать то, что она знала всегда.

— Это… было необходимо.

— Я знаю, — сжимая его руку, она прошептала: — Мне жаль, что тебе вообще пришлось через это пройти. Я так боялась… а ты спас меня. Я благодарна за это. Но видеть тебя не собой… — её голос дрогнул. — Я боялась, что потеряю тебя в той ярости.

— Я и сам чувствовал себя потерянным. Какое-то время. Но даже тогда знал — я твой. Что должен защитить тебя.

Печально улыбнувшись, она заключила:

— Но давай больше так не будем. Хорошо?

— Не могу этого обещать. Я буду защищать тебя до последнего вздоха, виния.

— Знаю, мой дорогой. Знаю. Но до этого последнего вздоха я хочу, чтобы мы прожили долгую-долгую счастливую жизнь.

Напряжение спало с его лица, и он наконец улыбнулся ей в ответ:

— Что угодно для тебя, пара.

— Вот и хорошо. А теперь давай выбираться отсюда и идти спать. Я хочу, чтобы ты обнял меня.

Из его груди вырвался игривый мурлыкающий звук, заставивший её рассмеяться, пока они прощались с гостями. Потребовалось время и вся их дипломатичность, чтобы незаметно улизнуть из большого зала. Даже коридоры замка были полны веселья, и каждые несколько шагов их останавливал кто-то еще.

Они медленно продвигались к своим покоям, но по мере приближения к жилому крылу, гуляк становилось всё меньше. Вот только…

Эйслинн замедлила шаг, прислушавшись. Пение?

Она переглянулась с Хаконом.

Ведя его за собой, они вошли в пустую восточную гостиную. Высокие окна на противоположной стене светились отблесками праздничных огней со двора, маня её к себе. По мере приближения пение становилось громче, и Хакон распахнул стеклянную дверь на балкон.

Она вышла в ночь под звуки тысяч голосов, слившихся в пении.

Двор замка сиял ярче дня — сотни факелов и десятки костров заливали город тёплым золотистым светом. Тысячи людей заполнили пространство, выплеснувшись за стены замка в город. Окна домов были распахнуты, несмотря на холод, а воздух наполняли ароматы горячего сидра и жареного мяса.

Понадобилось мгновение, прежде чем ближайшие к балкону люди заметили её. Раздались ликующие возгласы, толпа начала скандировать её имя.

Эйслинн вышла на балкон дальше, увлекая Хакона за собой. Переполненная восторгом, граничащим с болью, она помахала поющим людям, вызывая новые волны ликования.

Притянув её к себе, Хакон наклонился, чтобы поцеловать её волосы:

— Они любят тебя, леди Дарроу, — прошептал он у её виска, — но и вполовину не так сильно, как я.

Слёзы счастья выступили на её глазах, и она рассмеялась — её тело больше не могло сдерживать всю эту радость и облегчение.

Когда всё больше людей поворачивались к балкону, грохот аплодисментов нарастал, пока не начал казаться, будто весь мир содрогается от этого ликования.

Эйслинн не знала, кто начал петь первым, но сразу узнала первые строки старой баллады Дарроуленда — песни, более древней, чем сам объединённый Эйреан. Их песня. Гимн, принадлежавший только им. О бескрайних равнинах и плодородных лесах, о извилистых реках. О народе, который не склонил колен и не сломался.

Она пела вместе со своим народом — громко, фальшиво, всем существом. Лёгкие горели, а душа ликовала.

Сегодня ночью Дарроуленд объединился в празднике.

Сегодня ночью Эйслинн ощущала счастье более полное и глубокое, чем когда-либо прежде. Рождённое надеждой, целями и мечтами.

Сегодня ночью её народ был в безопасности, её пара — рядом, а она сама — свободна.

Эйслинн запустила пальцы в волосы Хакона, закусив губу, пока смотрела на него между своих бёдер. Он всегда выглядел здесь так восхитительно — карие глаза пылали голодом на раскрасневшемся зелёном лице, мощные плечи плотно втиснуты между её ног, а её колени удобно расположились поверх них.

Из её губ вырвался стон, когда его язык выписал коварные круги вокруг клитора — игриво и дразняще. В этот особенный день она проснулась от его рук на своём теле и языка, скользящего по коже. Он устроился между её бёдер у изножья кровати, довольный, как кот, готовый провести там всё утро.

В любой другой день она бы позволила ему. Просыпаться так — её любимое начало дня, и он прекрасно это знал. За месяцы, проведённые вместе, Эйслинн научилась наслаждаться поздними утрами. Немногие вещи могли сравниться с шепотом дождя за окном, пока её халфлинг доводил её до сокрушительного оргазма языком.

Однако сегодня — они должны были пожениться.

Будто почувствовав её мысли, по его губам скользнула ухмылка — её уголки она едва могла разглядеть над лобком. Он сильнее прижался лицом к её плоти, безжалостно вылизывая. Одна из его рук скользнула по бедру, раздвигая её шире, в то время как подушечка пальца принялась играть с клитором, а язык проник внутрь.

Приподнявшись на кровати, Эйслинн закинула ногу на его плечо, чтобы притянуть его ближе. Он вознаградил ее глубоким мурлыканьем, прижавшись губами к ее клитору, чтобы она могла почувствовать его удовольствие.

— Поиграй со своей грудью. Дай мне посмотреть на тебя, — пророкотал он, в глазах заплясали огоньки.

Глубоко вздохнув, Эйслинн обхватила ладонями свои груди, сжимая их и проводя большими пальцами по соскам, пока он возвращался к самым тщательным ласкам языком.

Ее веки опустились, когда она погрузилась в ощущения, ее бедра качнулись навстречу его языку. Он целовал ее влагалище так, словно от этого зависела его жизнь, проникая языком внутрь и выгибая его дугой, чтобы задеть особое место на верхней стенке.

Эйслинн содрогнулась, ощущая, как искры разливаются по венам. Судьба, если он задумал продолжать целый день — она готова перенести свадьбу на сутки.

Оргазм нахлынул неожиданно, волны чистого наслаждения прокатились от подогнутых пальцев ног до запрокинутой головы.

Но куда большей неожиданностью стал резкий стук в дверь спальни. Эйслинн вскрикнула, ощущая, как отголоски удовольствия сотрясают её тело.

— Миледи? Вы проснулись? — голос Фиа донесся из приоткрытой двери гостиной.

Ее подруга быстро научилась их привычкам и теперь всегда стучала, чтобы не увидеть что-то непристойное. Впрочем, Эйслинн не думала, что Фиа это сильно смущало — когда та однажды утром вошла и во всех подробностях увидела округлую задницу Хакона, она сначала многозначительно подмигнула Эйслинн, и лишь затем прикрыла глаза ладонями.

Эйслинн посмотрела вниз на Хакона — её жених лишь беззастенчиво ухмыльнулся, не собираясь останавливаться.

— Мы проснулись, — крикнула она, чувствуя, как бешено стучит сердце, — но…

Она вцепилась пальцами в его волосы, заставляя замедлить движения этого адского языка.

— …неприлично одеты.

Фиа определённо фыркнула от смеха — ей это не почудилось.

— Принести вам завтрак?

— Да, пожалуйста! Спасибо!

Смех Фиа эхом разнёсся по гостиной, когда та удалилась, оставив им ещё немного времени.

Хотя Фиа получила должность сенешаля при Эйслинн, а та обзавелась новой служанкой, Фиа и слышать не хотела, чтобы кто-то другой помогал ей в день свадьбы.

Эйслинн сначала предполагала, что Фиа могла бы заменить Бренну, но та с куда большим энтузиазмом приняла предложение стать сенешалем. По правде говоря, это лучше соответствовало её талантам и острому уму. Помощь Фиа в управлении замком и землями была огромна, и Эйслинн ценила её компетентность и дружбу.

Второй кандидат на замену Бренне недавно занял должность шателена, и вскоре после этого Дундуран попрощался с Бренной. Эйслинн испытывала противоречивые чувства, прощаясь, и солгала бы, если б сказала, что её не задело нежелание Бренны остаться на свадьбу. Оставалось лишь выплатить Бренне годовое содержание и пожелать удачи.

Бренна была не единственной, кто ушёл. Фергас также запросил годовое содержание и покинул замок вскоре после его получения. Со слов Хакона, который по-прежнему проводил часть времени в кузнице, с Эддой и Кейтлин во главе кузнечная мастерская стала куда более гармоничным местом. Ещё несколько слуг уволились, но гораздо меньше, чем опасалась Эйслинн, и их места быстро заняли новые люди.

Она и Фиа добились хорошего прогресса в подборе кандидатов на несколько высоких административных должностей. Новый казначей уже избавил Эйслинн от множества головных болей, связанных с учётом, а управляющий посевами южных земель должен был приступить к обязанностям летом.

Их усилия получили неожиданную поддержку с возвращением её отца.

Меррик Дарроу вернулся в Дундуран в середине зимы, потеряв почти половину отряда и не менее стоуна¹⁰ в весе. Его измождённое лицо потрясло Эйслинн, но это не помешало ей заключить отца в крепкие объятия. Всю зиму он и выжившие рыцари постепенно восстанавливали здоровье, хотя у многих, включая Меррика, в глазах так и осталась мёртвая пустота.

Эйслинн больно было видеть отца в таком состоянии, и бóльшая часть обязанностей сюзерена Дарроу по-прежнему лежала на ней, пока он медленно восстанавливался. Новость о смерти Джеррода он воспринял стоически, хотя Эйслинн не раз заставала его тихо плачущим, уткнувшись лицом в ладони. Она решила не говорить о том, что смертельный удар нанёс Хакон — сам он едва помнил тот момент, да и важности это уже не имело.

Джеррод был мёртв. Пришло время оставшимся членам их семьи оставить его грехи в прошлом.

Несмотря на опасения, как отец воспримет её помолвку с полукровкой-кузнецом, Меррик принял новость с добродушной улыбкой. Он тепло принял Хакона, и за последующие месяцы тот стал для Меррика сыном, о котором тот всегда мечтал. Эйслинн с гордостью наблюдала, как её отец и жених оживлённо беседуют за ужином или как Хакон почтительно склоняет голову, внимая советам Меррика.

Всё сложилось куда лучше, чем она могла представить.»

Впрочем, ей довелось получить холодное послание от короля Мариуса, где тот сообщал о «наведении порядка в её маленьком беспорядке» и поздравлял с предстоящей свадьбой — хоть и выражал недоумение по поводу выбора жениха, и интересовался, не желает ли она рассмотреть одного из его видных королевских племянников? Это письмо могло бы лишить её сна, если бы королева Игрейн не отправила собственное, куда более тёплое и искреннее. Она приветствовала правление Эйслинн в Дарроуленде и хвалила удачный выбор супруга — ведь вести о подвиге Хакона на Выборе уже разнеслись по всей Эйреане.

Эйслинн в шутку заткнула уши ладонями и рассмеялась, пока Сигиль заводила свою шумную семью на очередную громкую песню. Дом гудел от восторга после удачной сделки Эйслинн с вождём Кеннумом, и Сигиль была в настроении праздновать.

Хотя Сигиль редко нуждалась в поводе для праздника.

С момента их первой встречи перед свадьбой Эйслинн мгновенно прониклась симпатией к этой громогласной оркцессе. Они были противоположностями во всём, но блестяще находили общий язык.

Сигиль постоянно распевала песни — старинные баллады, морские шанти и собственно сочинённые рифмы. Её восьмилетние двойняшки, прелестные девочки, были в бесконечном восторге. Супруги Сигиль, Хальстерн и Вигго, делали вид, что ворчат и закатывают глаза, но Хальстерн часто подпевал вполголоса, а Вигго отбивал такт ногой.

Эйслинн переглянулась с Хаконом, и они рассмеялись, наблюдая, как Сигиль размахивает руками и поёт во всю глотку.

— Весь Калдебрак наверняка слышит, — усмехнулся Хакон. — Может, в этом и был замысел.

Такой разгул стал достойным завершением успешных переговоров с вождём Кеннумом и их последней ночи в горном городе.

Визит в Калдебрак готовился месяцами. Сигиль не забыла обещания Хакона привезти свою новую пару и после свадьбы отказалась покидать Дундуран, пока они оба не пообещали навестить её в течение года.

Эйслинн сначала сомневалась, но любопытство перевесило — ей хотелось увидеть орочий город и мир за пределами своих земель. С одобрения отца между Дундураном и Калдебраком завязалась переписка об официальном визите.

На получение разрешения ушло время. Король Мариус ответил резким отказом, но королева Игрейн дала своё согласие, позволив Эйслинн вести переговоры с Калдебраком от имени Дарроуленда.

Одна лишь мысль о королевском письме заставляла Эйслинн светиться от гордости — Игрейн доверяла ей! Их переписка постепенно переросла в дружбу, и Эйслинн с нетерпением ждала момента, когда сможет поведать королеве о своих достижениях.

В ожидании королевского разрешения предстояло решить множество дел. Главным из них стал суд над Падрейком Баярдом. Дело передали в королевский суд, поскольку Дарроу не могли быть беспристрастными судьями. Королевские магистраты изучили доказательства и провели процесс.

Баярд неузнаваемо изменился после месяцев в темнице — ни следа от былой надменности. Он умолял о пощаде, но после показаний Эйслинн и свидетельств рыцарей из его бывшего окружения магистраты вынесли вердикт: государственная измена. Через четыре дня Баярду отрубили голову. Эйслинн и отец присутствовали на казни, хотя она отвела взгляд ещё до удара меча.

Наследников Баярд не оставил, хотя уже нашлись претенденты на богатые земли. Энделин временно перешёл под управление Дарроу до назначения нового барона.

Когда это дело было завершено, Эйслинн и Хакон наконец отправились в путь в разгар лета в сопровождении двадцати рыцарей под командованием самого капитана Аодана. Путешествие оказалось медленным, и Эйслинн быстро поняла, что не создана для дорог. Никогда ещё она не чувствовала себя такой разбитой и уставшей — хуже всего было пытаться читать в специально оборудованной карете, от чего её начинало тошнить.

Хакон изо всех сил старался отвлечь её — придумывал игры и темы для бесед. Особенно ей нравилось идти пешком или ехать верхом рядом с ним, любуясь драматическими пейзажами южного Эйреана.

Как и договорились, они оставили рыцарей, кроме Аодана и одного охранника, когда достигли окраин земель Зеленого Кулака. Хотя вождь Кеннум любезно предложил гостеприимство, Сигиль и слышать не хотела, чтобы они остановились где-то ещё.

Их буквально втиснули в её дом — тёплый и уютный. Эйслинн была в восторге. Несмотря на скромные условия, она спала, прижавшись к своей паре, ела сытную орочью еду и наслаждалась уютом дома Сигиль. Каменное жилище было переполнено любовью, что чувствовалось в каждой керамической тарелке и безделушке на каминной полке.

Две недели в Калдебраке стали одними из лучших в жизни Эйслинн. Она бродила по улицам с Хаконом, который с гордостью представлял свою человеческую пару. Первые дни их буквально осаждали толпы любопытных — невозможно было пройти и десяти шагов, чтобы их не остановили. Благодаря такому количеству собеседников Эйслинн быстро осваивала язык.

Когда новизна её появления наконец улеглась, они смогли спокойно исследовать широкие мощёные улицы Калдебрака. Хакон показал ей все свои любимые места: величественную рыночную площадь с изысканным чёрным мраморным фонтаном, «Первоначальную жилу» — древнюю шахту в горе, считающуюся самой первой в Кальдебраке, горячие источники в глубине горы и лавовые потоки ещё ниже и вершину, откуда в ясный день открывался беспрепятственный вид на хребты Григенских гор, усыпанные цветущими «винья-розами».

В разгар лета эти цветы покрывали склоны алым и розовым ковром.

После знакомства с городом вождь Кеннум принимал их несколько дней, заложив основу торговых отношений между их землями. Эйслинн прекрасно осознавала богатство Калдебрака и беспокоилась, что может предложить Дарроуленд взамен. Хакон помог ей подготовить предложение, используя знание обеих культур, чтобы предугадать интересы вождя.

Хотя прямо об этом не говорилось, по крайней мере, словами, которые Эйслинн понимала, над великой орочьей крепостью нависла угроза войны. За время отсутствия Хакона Кеннум заключил союз с амбициозным южным вождём Валлеком Дальнозорким. Однако другие кланы были против, а у границ, по слухам, собирались силы Пирроси.

В ходе переговоров Эйслинн добилась эксклюзивных торговых соглашений между Калдебраком и Дарроулендом: поток драгоценных камней, железа и серебряных изделий в обмен на соль, вино, сушёную рыбу и зерно.

— Главное в войне — чтобы воины не голодали, — сказал ей Кеннум. — И чтобы кружки не пустовали.

Хакон подготовил её к встрече с вождём Калдебрака, но его размеры всё равно потрясли: на две головы выше Хакона и шире в плечах, несмотря на седину в гриве, Кеннум заполнял собой всё пространство. Его ладонь полностью поглотила руку Эйслинн при приветствии, но прикосновение было удивительно нежным.

Эйслинн было забавно наблюдать, как у её храброй могучей пары краснеют уши в присутствии вождя. То глубочайшее уважение, которое Хакон испытывал к старшему орку, растрогало её больше всего.

С визитом почти покончено, дела улажены — пришло время для последнего празднества.

Сигиль не поскупилась ни на затраты, ни на усилия: каменный стол ломился от медовой индейки, горы запечённых корнеплодов, соусов, сладких хлебов и сытных начинок. Эйслинн старалась быть образцовой гостьей и пробовала каждое блюдо. Некоторые текстуры пришлись ей не по вкусу, но в целом орочья кухня оказалась восхитительной.

Наклонившись, Сигги мощным движением притянула Эйслинн:

— Ах, не уезжай завтра, племянница! Сердце разорвётся!

— Мы запланируем новый визит на следующий год, — пообещала Эйслинн.

Это приключение было великолепным — несмотря на натёртую спину — и она уже с нетерпением ждала новых путешествий за пределы Дарроуленда.

— А вам всегда рады в Дундуране, — добавил Хакон.

Двойняшки вскочили с мест, восхищённые перспективой новой поездки. Они быстро подружились с детьми Брэдей и обожали носиться по замку.

— Килли сказала, что мы сможем увидеть лошадей! — воскликнула Ингрид.

— И мы увидим мост тети Эйслинн! — добавила Сигрид.

Эйслинн сияла от гордости, прижатая к Сигиль. Мост был почти готов, и каждый раз при виде него у неё перехватывало дыхание. Видеть, как её замысел воплощается в жизнь, наблюдать старания мастеров… Это зрелище каждый раз вызывало слёзы. Она с нетерпением ждала официального открытия перед осенней жатвой.

— Дети уже прыгают с вершины моста и плывут по течению к другому, — сообщила она. Сначала это её пугало, но в летнюю жару такое развлечение выглядело освежающим.

Она подняла глаза и замерла — Сигиль, Хальстерн и Вигго застыли в полном молчании, их глаза округлились.

Двойняшки завизжали от восторга, подпрыгивая на местах.

— Хочу прыгнуть с моста тёти Эйслинн! — запели они, носясь вокруг стола.

Хальстерн простонал, пока Сигиль и Вигго гонялись за девочками, пытаясь усадить их обратно.

Эйслинн покраснела, осознав, какую бурю спровоцировала. Коснувшаяся её ладонь заставила поднять глаза — Хакон сиял широкой ухмылкой.

Когда девочки начали карабкаться на мебель, «репетируя» прыжки, а все трое родителей бросились за ними с размахивающими руками, Хакон откинул голову и рассмеялся.

Эйслинн попыталась извиниться сквозь смех, но вряд ли кто-то услышал.

Ужин погрузился в привычный хаос, и Эйслинн обожала это.

Ещё больше она любила моменты, когда муж усаживал её к себе на колени, обнимая мощными руками.

Он трясся от смеха, слезящиеся глаза следя за проделками двойняшек. Вульф и другие собаки присоединились к веселью, лая и подпрыгивая.

— Думаю, соседи будут рады наконец избавиться от нас, — прошептала она ему.

— Без сомнений, — фыркнул он, поворачиваясь для быстрого поцелуя, что вызвало новый визг у двойняшек. — Если честно, я буду рад снова побыть с тобой наедине.

— Ну, с тобой и с двадцатью рыцарями, рвущимися домой, — уточнил он.

Эйслинн откинула со лба Хакона отросшие пряди, с нежностью глядя на свою пару. Судьба, какой же он красивый. Без него ничего бы не случилось, и теперь она не представляла жизнь иной.

Она вспоминала, как существовала раньше. Вернее, выживала. Теперь же жизнь стала не борьбой, а праздником — и делила она его с ним.

Прижавшись лбом к его лбу, чтобы любопытные уши не услышали, она прошептала:

— Хотя… моя сильная пара мог бы похитить меня по старинному обычаю? На день-другой?

В ответ раздалось довольное мурлыканье, его зрачки расширились, а взгляд стал голодным. Рука под столом сжала её бедро.

— Орек говорил мне о пещере… идеальной для таких похищений.

Эйслинн поцеловала его, ощущая вкус его улыбки, а сердце будто не помещалось в груди.

— Не могу дождаться.

Хакон лежал неподвижно в постели, пока его крошечная дочь тихо агукала у него на груди. Рослинн наконец задремала, убаюканная его ровным дыханием и стуком сердца. Он придерживал её мягкую попку ладонью, чтобы малышка не сползла в одеяло. Снова.

Другой рукой он обнимал Эйслинн за бедро, нежно проводя большим пальцем по коже. Она лежала рядом, положив голову ему на плечо, и перебирала пальцами тонкие светлые волосы дочери.

Мгновение было идеальным.

Некоторым не доводится пережить ни одного идеального мгновения за всю жизнь, но Хакону выпало множество. И благодарить за это следовало его пару. Она захватывала дух своей мудростью и добротой. Она нашла для него место в своей жизни, изменила законы королевства, чтобы оставить его рядом. За годы вместе она учила его, утешала, любила.

И теперь она подарила ему самый драгоценный дар.

Рослинн появилась на свет почти три недели назад. Она ворвалась в этот мир громким криком, лёгкие работали исправно. После долгих часов схваток Эйслинн этот звук стал для него прекраснейшей музыкой.

Они не всегда планировали завести ребёнка. Хакона вполне устраивала одна лишь Эйслинн, несмотря на намёки её отца и вассалов о наследнике. Но год назад его пара почувствовала готовность.

— Может, всего один, — сказала она, и он согласился всем сердцем.

Первые месяцы беременности почти не отразились на Эйслинн, а появившиеся симптомы её не останавливали. Вернее, она старалась не подавать виду. Когда живот округлился настолько, что подъёмы по лестнице стали проблемой, она заставляла Хакона носить её:

— Это всё твоя вина! — как любила напоминать.

Он лишь смеялся, целовал её волосы и выполнял роль персонального транспорта.

На последних сроках, когда Рози сделала её слишком тяжёлой для прогулок, бумаги доставляли в их покои. Это отвлекало от дискомфорта, но вторая половина беременности далась нелегко. Прикованная к их новым апартаментам, она проводила в постели больше времени, чем хотелось.

Вскоре после решения завести ребёнка они переехали в просторные покои, предназначенные для сюзерена и его семьи. Большая спальня и гостиная идеально подошли, как и маленькая детская рядом. Эйслинн поставила кресло-шезлонг возле стола, чтобы работать, и вероятно продолжала бы читать даже во время схваток, если бы Хакон не отметил страницу и не перенёс её в постель.

Последовавший за этим день стал самым долгим в жизни Хакона. Эйслинн часами ходила по комнате, с влажными от пота волосами и бледной кожей. Ребёнок не спешил появляться на свет.

С каждым часом её страх рос, и акушеркам не раз приходилось успокаивать её — это не будет похоже на беременность её матери. Всё в порядке. Малыш просто не торопится.

Никто не говорил этого вслух, но всех терзал страх: ребёнок, на четверть орк, может оказаться слишком крупным для Эйслинн.

Хакон оставался с ней, несмотря на неодобрительные взгляды акушерок, помогая садиться и вставать. Он поддерживал её, когда она пыталась тужиться стоя, и с каждой неудачной попыткой его паника росла, а внутренний зверь скулил — он никогда ещё не был так напуган.

Наконец, глубокой ночью, маленькая Рози решила явиться на свет. Когда он обнимал свою измученную пару, их дочь оказалась на руках у Эйслинн. В тот миг Хакон держал в объятиях весь свой мир — всё, что имело значение. Это стало его первым идеальным мгновением с Рози.

Судьба, три недели с новорождённой изменили Хакона неожиданным образом. Первую неделю он боялся даже прикоснуться к дочери — его грубые руки казались ему слишком огромными для этого хрупкого создания. Как иначе — она была такой крошечной, такой нежной, такой идеальной.

Её кожа отливала бледной зеленью, словно весенние побеги. Унаследовав льняные волосы матери, она получила тёмные глаза и заострённые уши Хакона. Пухленькие ручки и ножки свидетельствовали о здоровье, а когда она сжимала его палец своей ладошкой, Хакон издавал глухое урчание — настолько чистая и глубокая любовь захлёстывала его, что перехватывало дыхание.

Пока она не походила ни на одного из них, проявляя дерзкий и громкий нрав.

— Сигиль будет её обожать, — шутила Эйслинн.

Создавалось впечатление, что малышка знала о своём высоком положении — если младенец вообще может выглядеть властным, то это Рози определённо удавалось. Но Хакон уже видел: она будет умна, как мать. С его дочерью лучше не спорить.

Прижавшись к нему ближе, Эйслинн спросила — не в первый раз:

— Ты уверен, что одного ребёнка достаточно?

Хакон готов был ждать годами, прежде чем задуматься о втором — если они вообще решатся. Мысль о том, что его пара снова пройдёт через такие муки, была невыносима. Хотя Рози и не оказалась столь крупной, как они опасались, она всё же превосходила размерами человеческого младенца, и организму Эйслинн требовалось долгое восстановление.

— У меня есть больше, чем я смел мечтать, виния. Ты, Рози, наша жизнь… Сердце болит от переполняющего меня счастья.

Она коснулась губами его щеки:

— Ты всегда знаешь, что сказать.

Он повернулся, чтобы поймать следующий поцелуй — теперь в губы:

— Это правда.

Эйслинн довольно заурчала, задерживаясь для новых поцелуев. Он с радостью отвечал, и так они провели долгие минуты — медленные поцелуи под мерное дыхание спящей дочери.

Когда она отстранилась, то прижалась лбом к его лбу:

— Нам правда нужно ехать?

— Да, — прошептал он в ответ. — Мы обещали твоему отцу.

Эйслинн тяжело вздохнула, смирившись. Хакон сдержал улыбку и осторожно приподнялся.

— Ну же, виттара, — обратился он к дочери, когда та заворочалась, — пора познакомиться с твоим народом.

Перед выходом он передал Рози на полуденное кормление и переоделся в парадные одежды. Они с его парой привыкли к простой удобной одежде — ни брак, ни рождение ребёнка этого не изменили. Но особые случаи требовали соответствующего гардероба.

До сих пор ему было непривычно облачаться в изысканные наряды, занимавшие отдельный гардероб. Из тончайших тканей и кожи, с вышивкой серебряными нитями — одежда принца. Или лорда-консорта. Отражение в зеркале долгое время казалось ему чужим, но теперь эти одежды наполняли его гордостью — стоять рядом с своей парой, выглядеть достойно. Как будто он действительно принадлежал этому месту.

Одевание Рози и Эйслинн заняло куда больше времени. Малышка корчилась и смеялась, когда они пытались просунуть её ручки в рукава платьица, и с восторгом сбрасывала крошечные туфельки.

— Эта малышка будет обожать бегать босиком по замку, вот увидишь, — ворчала Эйслинн, пытаясь наконец одеть Рози.

— Прямо как её мать? — поддразнил он, зашнуровывая её корсет сзади.

В ответ получил сердитый взгляд через плечо:

— Только не вставай на её сторону.

Хакон лишь рассмеялся.

Когда Рози наконец оказалась одета, насколько это было возможно, а Эйслинн — в удобном для кормления платье, с золотистыми волнами сияющих волос, Хакон на мгновение замер, любуясь своей маленькой семьёй. Что-то глубокое и первобытное в нём ликовало при виде их в одинаковых синих тонах Дарроу. Они были единым целым.

Эйслинн протянула ему Рози, но он тут же вернул ребёнка обратно:

— Ты неси её, а я понесу тебя.

Пригнувшись, он поднял свою пару на руки, её длинная юбка ниспадала на его предплечья, а Рози крепко лежала у неё в руках.

— Я могу ходить. Почти, — покраснела Эйслинн.

— Ты уже ходила сегодня утром, — напомнил он.

Она героически добралась до столовой на завтрак. Персонал встал, аплодируя, а ликующие крики не стихали так долго, что Хью пришлось выйти из кухни и прикрикнуть на всех, чтобы ели, пока не остыло.

— Это правда, — Эйслинн прижалась головой к его плечу, пока они шли. — И я считаю, что на твоих руках лучший способ передвижения.

Хакон рассмеялся:

— Самая почётная из моих обязанностей, миледи.

— Пожалуй, я заставлю тебя носить меня вечно.

— Осторожнее, а то я восприму это всерьёз.

Эйслинн рассмеялась, уткнувшись в его шею, и Рози тут же подхватила смех.

К тому моменту, как они достигли Большого зала, все трое смеялись. Стражи у задних дверей ухмыльнулись при виде этой картины прежде чем распахнуть створки:

— Миледи, милорд, — приветствовали они, улыбаясь, когда Рози уставилась на них.

При их входе церемониймейстер трижды ударил жезлом с металлическим наконечником о пол, прежде чем возвестить:

— Их светлости леди Эйслинн, лорд-консорт Хакон и леди Рослинн.

Зал взорвался возбуждённым гулом. Хакон окинул взглядом собравшиеся любопытные лица — народу было куда больше, чем предрекал Меррик. Но чего ещё ожидать, когда все жаждали увидеть наследницу Дарроу?

Хакон твёрдо настоял, что представление Рози народу состоится только когда Эйслинн полностью восстановится — ни минутой раньше. Он пришёл в ужас, узнав, что знатных матерей и младенцев обычно выставляют на всеобщее обозрение через день после родов, и предельно ясно дал понять Меррику: с его женой и дочерью такого не случится.

Его тесть без возражений согласился и, к счастью, сдерживал напор вассалов, жаждавших поздравить и увидеть новую наследницу.

Хакон почувствовал, как Эйслинн напряглась от неожиданности при виде такого скопления людей. Рози тоже уловила перемену и издала неуверенный звук.

— Они все рады тебя видеть, — прошептал Хакон.

— Вот бы это было взаимно, — ответила шёпотом Эйслинн.

Он быстро поцеловал её в висок, поднимаясь на помост.

Меррик уже стоял у своего трона, тепло улыбаясь. За последние годы он сильно постарел — тяжёлая болезнь украла его жизненные силы. Эйслинн силой воли выходила его, и хотя он стал слабее, смирился с уменьшением своих обязанностей. Появление внучки, казалось, вдохнуло в него новую жизнь — он постоянно искал повод унести Рози на пару часов.

Меррик протянул руки, и Хакон осторожно усадил Эйслинн на отцовский трон. Она взглянула на него широкими тревожными глазами — её беспокойство отдавалось в их связи.

— Они пришли ради тебя и Рози, — успокоил он её.

Поднявшись, он занял своё обычное место рядом с троном.

Меррик наклонился, чтобы поцеловать дочь и внучку. Рози рассмеялась, ухватившись за его бороду — свою любимую игрушку.

Собравшиеся затаили дыхание, когда Меррик и Хакон встали по обе стороны от Эйслинн с малышкой. Хакон узнавал лица: мэр Догерти и городские старейшины; все гильдейские мастера; Морро, Старли, Бургонь, Холт и другие вассалы; Алларион с молодой женой; мантикоры, полуорки, гарпии с человеческими супругами. В первом ряду стояли Орек и Сорча с семейством — их новорождённый сын Финн мирно спал на руках у матери.

Совместные беременности лишь укрепили дружбу между Эйслинн и Сорчей, а также Хаконом и Ореком. Финн появился на свет всего двумя неделями раньше Рози, и Хакон предвкушал, как они подружатся, когда подрастут.

Среди толпы было множество полукровок и иных разных видов — Дарроуленд стал домом для десятков иных людей и их человеческих пар. На землях, которые Хакон обменял мантикорам, выросла целая деревня, и все её обитатели яро преданы сюзерену и наследнице, давшим им этот шанс.

Хакон смотрел на Эйслинн, и сердце его распирало от гордости при виде её с дочерью на руках. Она всё ещё выглядела задумчивой, но плечи её были расправлены, спина прямая. Рози же с любопытством разглядывала толпу, изучая свой народ.

В первые дни после родов Эйслинн плакала от страха за будущее дочери. Примет ли народ Дарроуленда свою зеленокожую наследницу?

— Я, Меррик Дарроу, сюзерен этих земель, — провозгласил он, — имею честь представить свою первую внучку. Отныне я признаю её Рослинн Дарроу, плотью от плоти моей, законной наследницей Дарроуленда.

Толпа замерла, созерцая Эйслинн и Рози, пока Меррик сделал паузу, позволяя словам прозвучать.

— Кто здесь готов принести клятву верности моей дочери, крови от крови моей? — голос Эйслинн звонко разнёсся под сводами Большого зала.

Без малейших колебаний Хакон опустился на колено:

— Клянусь.

Как приливная волна, захлёстывающая берег, зал погрузился в едином порыве — колено за коленом склонялись перед наследницей.

В те тёмные часы, когда усталость и тревога за дочь тяжким грузом давили Эйслинн, Хакон прижимал её к себе:

— Они любили твоего отца. Любят тебя. И полюбят Рози — сначала ради него, ради тебя… а затем и ради неё самой.

И теперь, глядя на склонившийся перед его парой и зеленокожей малышкой Дарроуленд, Хакон знал — он говорил правду. Эти земли любили их.

Но и вполовину не так сильно, как любил он.

⁶ Фронтон дома — это часть фасада здания непосредственно под крышей, находящаяся над уровнем перекрытия последнего этажа строения. Чаще всего выполняется в виде треугольника, реже полуовала.