Раскаты грома сотрясали небеса, словно гигантские барабаны, молнии сверкали, как клыки разъяренных драконов, в бешеном танце плясали звезды. Лазурное полотно небес разорвалось от яростного крика. Бог Звезды Северного Ковша, Бэйдоу Синьцзюнь, не смог простить Небесному Лису Хусяню оскорбление, нанесенное не мечом, а внезапным коварным ходом. Сокрушительное поражение небожителя в шахматной партии, где каждый ход был предопределением судьбы, требовало сатисфакции.

Завязался бой! Бог, разъярённый как тысяча демонов, обрушил на наглого Лиса всю мощь своего божественного гнева. От его меча летели смертоносные удары, оставляя за собой огненные шлейфы раскаленной ярости. Но Лис, гибкий и неуловимый, как сама мысль, ускользал от смертоносных ударов, оставляя за собой лишь мерцающие искры. Однако понимая, что в открытом бою ему не одолеть разъяренного бога, Лис прибёг к своему коронному приёму — иллюзии. Небо расцвело миллионами лисьих морд, каждая из которых кривлялась, насмехаясь над Синьцзюнем, и смех миллионов лисиц эхом разлетался по облакам.

Потом, воспользовавшись замешательством бога, Лис нырнул в разлом между мирами и бежал с небес на землю, которая приняла его в свои объятия, предоставив убежище от небесной кары разгневанного бога, встретив запахом прелой листвы и влажной земли.

Здесь не было ослепительного сияния небесных дворцов, лишь приглушенный свет солнца, пробивающийся сквозь густые кроны деревьев. Но вот беда: пушистый проказник, только что блеснувший в эпической битве с самим Богом Синьцзюнем и давший деру, мудро решив отсидеться в укромном месте, вместо того, чтобы приземлиться в мягкую травку, врезался… в тело умирающего юнца, только что сведшего счёты с жизнью!

И что могло быть хуже? Лис оказался заперт в теле человека, ощутив весь груз земного бытия после вечной легкости небес. И что с ним случилось? Лис ощутил чужую память, словно навязчивый сон. Боль, отчаяние и безысходность, пропитавшие короткую жизнь самоубийцы, сдавили тяжким грузом. С каждой минутой Лис глубже проникал в сознание покойника Сюаня Си, и расстроился: мало ему своих неприятностей? Вместо небесных пиров и божественных забав — грязная земля, смертное тело и ворох проблем, оставленных новоиспеченным «хозяином»? В памяти всплыли обрывки воспоминаний — жизнь человека, чье тело он сейчас занимал. Бесславный воин, неудачник, презираемый всеми. Лис ощутил волну отвращения. Он, великий воин Небесного Воинства, заключен в тело ничтожества?

— Ну, ты, приятель, напортачил…

Лис резко обернулся. Хэйсянь, старый дружок лиса, чёрным вороном опустившийся на соседнее дерево, принял человеческий облик. Сюань мрачно кивнул. Он никогда не спорил с очевидным.

— А, это ты, Хэйсянь… Да, неудачно получилось. Откуда это тело здесь взялось?

— Причем тут тело? Синьцзюнь, не догнав тебя, тут же отправился к Нефритовому Верховному владыке, нажаловался на тебя и пообещал, что при встрече обязательно оторвёт тебе хвосты за плутовство в шахматы. И по ушам надает!

Лис возмутился.

— Я — Небесный Лис, бессмертный Великий Повелитель лис Хусянь Тайе, как я могу плутовать? Кое-кто просто играть не умеет. Надеюсь, Нефритовый владыка вступился за меня?

Хэйсянь усмехнулся.

— Надейся… Ты же прекрасно знаешь, что с Синьцзюнем никто связываться не захочет.

— И Гуаньинь тоже за меня не вступилась?

— Она сказала, что Синьцзюнь воспринимает всё излишне драматично, и даже Вэнь-ди отметил, что ты — существо умное, высокоморальное и культурное, и едва ли ты, мол, мог сжулить. Но в итоге Синьцзюнь все равно орал, что расчихвостит тебя, как только поймает. Поэтому Нефритовый Владыка послал меня к тебе и попросил передать, чтобы ты три дня не показывался на Небе, пока всё не утихнет.

Лис оторопел.

— Три дня? Три дня на Небе — это три года на земле!

— Что поделаешь? С Синьцзюнем, сам знаешь, шутки плохи.

Лис расстроился, хоть и понимал, что это единственный выход. Но что ему делать на земле в теле слабого юнца, который предпочел самоубийство смерти в бою?

Он угрюмо оглядел свое новое пристанище. Тело ныло от усталости и непривычной слабости. Лис попытался призвать его ци, но вместо потока энергии почувствовал лишь жалкие искры, едва теплящиеся в бренном теле. «Три года…» — пронеслось в голове. — Три года в этом теле, вдали от небесных садов и вечной молодости? Три года среди слабых ничтожных людей. Что он будет делать? Как выживет?

Но выбора не было. Он должен приспособиться и вернуться на Небеса, как только истечёт срок опалы. Лис поклялся доказать, что даже в самом слабом теле может биться сердце воина. И он обязательно найдет способ отомстить Синьцзюню за это унижение!

— Кстати, а чье это тело? — поинтересовался Хэйсянь.

— Судя по остаткам памяти, его звали Сюань Си, и он умер потому, что очень боялся смерти.

— Как это? — не понял Хэйсянь.

— Сам пока не понял. Но ему нужно было участвовать в каком-то турнире, иначе бы его отчислили из школы, а жребий свел его, слабейшего, с каким-то мастером боевых искусств. Он боялся и отчисления, и поражения, и смерти в бою.

— Не подарочек, но ты справишься, Лисяра.

— Надеюсь. Ладно, не забывай меня и навещай, если будут новости. Да и дружки, надеюсь, не бросят меня в беде…

По воспоминаниям покойника Лис легко добрался к его дому, удивившись про себя: усадьба Сюаней оказалась огромным поместьем, насчитывающим десяток роскошных павильонов. Искусно подстриженные кусты, образующие причудливые лабиринты, тихие пруды с карпами, изящные мостики, перекинутые через журчащие ручейки — все это создавало атмосферу умиротворения и изысканности.

Павильоны утопали в цветах, благоухающих дивными ароматами, в главном павильоне, отделанном резным деревом, украшенном коллекцией древней каллиграфии и редчайших музыкальных инструментов, собирались важные гости усадьбы. Здесь проводились семейные собрания, велись беседы о политике, искусстве и торговле, заключались сделки и плелись интриги. В воздухе витал аромат дорогих благовоний и тонкого чая, создавая атмосферу величия и власти.

«Однако этот Сюань совсем не нищий, — удивился Лис, — но кто он? Судя по фамилии, он принадлежит роду. Может, он из младшей ветви?

— О, а кто это там? Наш Сюань Си-и-и? — голос раздался со стороны пруда, с мостков, нависавших над ним. Лис удивился. Сюань Сии? Паренька называли Чёрной ящерицей? Он всмотрелся. На мостике стояли двое: высокий юноша с грубоватым лицом и девица лет семнадцати, обильно украшенная всеми причудами новейшей моды: от нефритовых заколок до пояска с драконьей вышивкой. Глаза её были подведены тушью, а губки накрашены озорным бантиком. — И где ты был? Неужто готовился к турниру? Или, зная, что невеста отказалась от помолвки, ты искал ей замену? Но кто же согласится выйти за тебя?

Лис удивился: в воспоминаниях, доставшихся ему от покойника, никакой невесты, кажется, не было. Но почему эти люди, сами внешне совершенно ничем не примечательные, унижают своего родственника по крови? Они черпают в этом свои жалкий мизер самоуважения? Что они получают, унижая другого? Возможность почувствовать себя выше, сильнее, умнее на фоне того, кого считают слабым? Что это? Отсутствие душевного благородства? Компенсация за собственную никчёмность? Или их внутренняя пустота требует постоянного заполнения, и унижение другого становится дешевым и доступным способом на время заглушить зияющий вакуум собственных душ? Они ищут подтверждение своей значимости в чужих страданиях, питаясь чужой болью, чтобы хоть немного ощутить себя живыми? Но это иллюзия! Ведь унижая другого, ты лишь выдаёшь собственную жестокость и ущербность, усугубляя внутреннюю пустоту. Истинное самоуважение рождается не в унижении других, а в сострадании к чужой слабости.

Впрочем, Лис не стал отвечать. Зачем глупцам слова Истины? Учить их бессмысленно: не стоит сеять зерна мудрости на бесплодной почве, они всё равно не прорастут…

— Ты что, делаешь вид, что не слышишь нас? — девушка и юноша, став вплотную, перекрыли мостик, по котором собирался пройти Лис.

«Ну, вы пока ничего разумного и не сказали», — пронеслось в голове Лиса. Он сделал шаг назад.

— Вы напрасно толпитесь вдвоём на столь хлипком мостике, — негромко заметил он, незаметно щелкнув пальцам в рукаве халата. Опоры моста резко подломились. Стоящие на нём только вскрикнули и тут же оказались в холодной воде посреди обломков перил и листьев лотоса. — Ну вот, говорил же! Надеюсь, тут неглубоко? — и, увидев, что свалившиеся встали в воде, которая едва доставала им по пояс, Лис, размышляя о том, что некоторые девицы некрасивы независимо от того, подведут ли брови или начисто умоются, двинулся дальше по дорожкам и наконец добрался до своей комнаты.

Нельзя сказать, что Сюаня в поместье ценили. Ему достался закуток в Западном павильоне, который примыкал к службам. Здесь целый день стоял гвалт прачек и кухарок, ругань погонщиков быков, ржание лошадей и мычание быков. Единственным приятным звуком Небесному Лису показалось пение петуха: оно пробуждало сладостные воспоминания о годах юности на земле, когда иногда он, юный трехсотлетний лис, позволял себе полакомиться сочной курятиной…

Эх, молодость! Тогда мир казался таким ярким! Восходящее солнце, поля, полные дичи, и стаи глупых кур, беспечно разгуливающих по дворам. Воспоминания о земных радостях накатывали волнами. Как сладок был вкус курятины! Как приятно было ощущать тепло живой плоти в своих зубах! Как весело было гонять перепуганных кур по двору!

Хусянь давно достиг совершенства и бессмертия, но что скрывать, восседая на облаке, сотканном из чистейшей ци, он чувствовал себя скорее наблюдателем, нежели деятельным участником мироздания. Небесная жизнь полна ограничений и условностей. Бесконечные медитации, полировка ауры, философские диспуты с другими небожителями — все это, несомненно, возвышало дух, но не согревало душу, а небесные фрукты, какими бы сочными и спелыми они ни были, не могли сравниться с курочкой, приготовленной на костре в глухом лесу.

Лис ностальгически вздохнул. Возможно, случившееся промыслительно. Стоило сцепиться с Синьцзюнем, чтобы вспомнить вкус настоящей жизни и, может быть, даже поймать пару-тройку жирных курочек. В конце концов, даже небожителям хочется иногда немного пошалить…

Двери распахнулись. На пороге возник человек средних лет. Память покойника была темна. Кто это? Лис вежливо поднялся и поклонился старшему. Он не решился спросить, с кем говорит, полагая, что этим выдаст себя, но молча ждал.

— Господин Сюань велел вам передать, чтобы завтра в час Петуха вы должны быть на семейном собрании, а через три дня выехать на турнир, а после турнира оставаться в академии. Вам разрешено взять гнедую кобылу Мадань.

— Хорошо, — кивнул Лис. Он всё ещё не знал, с кем говорит, а его собеседник, не обременяя себя дальнейшей беседой, развернулся и вышел.

После этого короткого разговора Лис понял, что обрывков памяти покойника ему катастрофически недостает. Он не понимал слишком многого. Каково положение Сюаня в доме? Кто его невеста? Почему она отказалась от брака? Это же скандал. Кто те люди на мосту, и почему они позволяли себе глумиться над ним? С кем он сейчас говорил? Необходимо было разобраться во всем досконально, а для этого нужны были не жалкие две души, оставшиеся в теле, а душа дао, которая сейчас превратилась в бесприютного голодного духа.

Духа вообще-то нельзя было беспокоить людям, но Лис бестрепетно зажёг благовония и забормотал молитву, призывающую дух в тело. Вскоре перед ним возник ёгуй, полупрозрачная копия Сюаня.

— Расскажи о себе. Что с тобой случилось?

Призрак рассказал. Сюань Си был сыном старшей рано умершей жены отца. Второй брак и две наложницы принесли отцу Сюаня ещё двоих сыновей и двух дочерей. Сюань Си, хоть и сирота, как сын старшей жены должен был унаследовать большую часть имущества семьи и стать её главой. И понятно, что ненависть мачехи и наложниц отца, словно ядовитый плющ, оплела его сердце, удушив надежду на тепло и ласку.

Их наговоры породили неприязнь отца к сыну. В итоге травили и унижали Сюаня Си даже слуги. Каждый день был наполнен горечью, каждый вздох — отчаянием. Си научился прятать боль за маской безразличия, но сердце кричало от невыносимой тоски. Как же больно осознавать, что в этом огромном мире для него не нашлось места, где он мог бы почувствовать себя в безопасности.

Воспоминания проносились перед Лисом стаей разъяренных шершней. Каждый эпизод — как укус, болезненный и унизительный. Каждое утро начиналось с предчувствия нового унижения. Они наслаждались его болью, смаковали каждую слезу, каждое слово, вырвавшееся в порыве отчаяния. Он был для них развлечением, игрушкой, объектом для насмешек.

Дядя Сюань Цинь избивал его, после каждого избиения он прятался в амбаре, зарывшись в сено. От страха и боли всё тело дрожало, а в голове пульсировала только одна мысль: «Почему? Почему со мной так поступают? Что я сделал не так?» Сынки дяди сталкивали его в пруд. Этот ледяной кошмар преследовал Си годами. Каждый раз, когда он видел пруды, его охватывал ужас. Сынки дяди Циня хохотали, наблюдая, как он барахтается в ледяной воде, пытаясь выбраться. Никто не помог. Никто не протянул руку.

Сестра Сюань Цинмэй списывала на него все свои пакости и провинности, зная, что никто не поверит в его невиновность. А мачеха Циньин… Ее Си ненавидел особенно сильно. За ее лицемерную доброту, за фальшивую улыбку, за скрытую в глазах злобу. Она плела интриги, распускала слухи, подставляла его при каждом удобном случае. А когда этого показалось мало, решила избавиться от нежеланного пасынка навсегда. Си помнил этот горький привкус в чае, внезапную слабость, потемнело в глазах…

Тогда он чудом выжил.

— И каждый раз, когда я думал, что хуже быть не может, жизнь подбрасывала новое испытание. Словно я был любимой игрушкой судьбы, которую она с наслаждением ломала, склеивала и снова ломала.

— Кто тот человек, что сейчас заходил ко мне?

— Сюань Лунцао, троюродный брат отца. Он никогда не оскорблял меня, но въявь презирал. Он всегда так себя вёл. На кобыле Мадань вам никуда не уехать. Она совсем лядащая.

…В академии его не считали ни воином, ни мужчиной. Каждый день был борьбой за выживание, за крупицу уважения, за право просто существовать. Он был тенью, призраком, незаметным в круговороте воинских тренировок. Лишь тишина старой библиотеки давала ему утешение, запах пыльных свитков и потрепанных книг был приятнее, чем злобные взгляды и насмешки. Сюань изучал забытые языки, тайные искусства и стратегии великих полководцев прошлого. Как выстоять, когда нет ни единой опоры? Как не сломаться под тяжестью всеобщего осуждения? Невеста? Он был помолвлен с девицей Гао Шаньгуань, но она сказала, что никогда не станет его женой.

В глазах призрака отражалась неизбывная тоска, в голосе — тихая мольба о сочувствии. Он искал хоть искру тепла, хоть лучик света в этой непроглядной тьме. Но находил лишь холод, лишь отчуждение. Зачем жить, когда жизнь — непрекращающаяся боль? Зачем жить, когда каждый вздох пропитан горечью неприятия? Этот вопрос эхом отдавался в его голове, не находя ответа. И в этом молчании, в этой безысходности рождалось отчаяние, поглотившее его целиком.

Лис мрачно вздохнул. Человек мог бы солгать ему, но мёртвые духи обречены на истину, они не могут исказить правду, даже если захотят…

После прощания с голодным духом Лис уединился в комнате Си и оглядел доставшуюся ему оболочку в небольшом зеркале. Лицо, довольно привлекательное, хранило следы многодневной бессонницы, руки едва сжимались в кулаки, в коленях ощущалась дрожь. Душа дао покинула это тело, но две другие оставались, тусклыми фонарями освещая бескрайнее море души.

Лис вздохнул и приступил к медитации, и сразу сквозь мрак проступила иная сила — древняя, могущественная, полная астральной мощи. Она пронизывала каждую клеточку, заставляя тело вибрировать в унисон с ритмом вселенной. Лис одновременно существовал во всех временах и ни в одном. Он видел галактики, рождающиеся и умирающие звезды, слышал шепот планет и чувствовал биение собственного сердца. Звездная мощь расширялась, заполняя собой все пространство. Лис обуздал поток, запечатав в глубинах сознания. Он напряг все силы, читая Небесную мантру, потом расслабился и позволил потоку нести себя, куда тот пожелает. И в этот момент сила успокоилась, перестала давить и начала поддерживать и питать истощенное тело.

Оно на глазах налилось мощью, изменились осанки и походка. Лис поднялся и заглянул в зеркальный круг. С измождённого лица исчезли следы усталости, и, хотя черты не изменились, новая мимика преобразила его: исчезло несчастное выражение, разгладилась горькая складка уныния на подбородке.

Проблема была в глазах. Лис, будучи существом совершенным, даже достигнув Небес, никогда не мог убрать из глаз природное свечение хитрости и осторожности, дерзости и ума, и сейчас глаза юнца тоже засветились гордо и нагло. По-лисьи. Изменилась и мимика: вместо робкой улыбки проступил лисий оскал.

— Что ж, возрадуйся, дом Сюань: к вам в гости пожаловала лисица… — саркастически усмехнулся Хусянь.

Сарказм Лиса имел основания: суеверный страх перед лисицами был распростран в Поднебесной с глубокой древности. Главная опасность оборотней-лисиц заключалась не столько в том, что они насылали безумие и болезни, иногда выступая в роли демона-мстителя, сколько в том, что чаще всего они пакостили людям исключительно из собственной, ничем не спровоцированной зловредности.

В трактате «Сюань чжун цзи» недаром говорилось: «Когда лисице исполнится пятьдесят лет, она может превратиться в женщину, когда исполнится сто, она становится красавицей или красавцем, совращающим людей блудной похотью. Лисы знают, что происходит за тысячу с лишним ли от них, могут колдовать и завладевать людьми или приводить их в замешательство, так что люди теряют память и разум. Лисица способна вызывать огонь, ударяя хвостом по земле, и наводить любую порчу. А когда лисице исполнялась тысяча лет, она поднималась на Небо и становилась Небесной лисицей».

Народная молва сохранила истории, изображающие лисицу обманщицей поистине чудовищной: она не стеснялась принимать облик святых и даже самих будд, чтобы проникнуть в такие внушающие благоговейный трепет места, как императорские дворцы!

Гуань Лу, великий маг и предсказатель, учил, что раскрыть коварство лисиц-оборотней и заставить их явить свой подлинный облик можно, напустив на них свору собак. Вернуть их в первоначальную форму можно и с помощью волшебных заклинаний, а если они принимают облик ученого или святого, их можно перехитрить или превзойти в споре. Дело это по плечу ученым-книжникам, священнослужителям и магам-провидцам.

Но вот беда: все эти меры были действенны только против обычных оборотней, но против Небесных лисиц все амулеты оказывались бессильны, ибо Небесная лиса постигла Дао и стала бессмертной. Положение людей, однако, облегчалось тем, что Небесная лиса никогда не убивала и не совершала низостей.

Небесный Лис Хусянь тоже никогда не убивал и не творил пакостей тем, кто соблюдал законы Неба. Но в этом семействе законы Неба не соблюдались, а это развязывало Хусяню его когтистые лапки.

Так что Лис был абсолютно прав: дому Сюань действительно не повезло.

С помощью рассказа покойника, Лис уже немного разобрался в семейной иерархии дома Сюань, включавшую родителей, старших братьев, сестёр, жён старших братьев по материнской линии, а также различных тётушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестёр, бабушек, дедушек и родственников со стороны отца и матери. Система родственных связей определяла даже правовые кодексы императорских династий, так что грубое их нарушение могло повлечь за собой кару закона.

Выполнение родственных обязанностей составляло «праведность и приличие». Эти обязанности включали любовь и заботу, определённое уважение сородичей, взаимную поддержку и траур в случае смерти. Члены семьи ожидали, что им окажут уважение согласно месту в семейной иерархии, а когда воля одного члена семьи противоречила воле другого, ожидалось и даже предписывалось законом, что воля старшего члена семьи преобладала над волей младшего. Но, готовясь к семейному собранию, Лис не знал, где выделено место Сюань Си, однако, если его, старшего сына главы семейства, отселили на задворки поместья, то не исключено, что и на семейном собрании его место было как раз рядом с дверью. Он решил не торопиться и прийти в числе последних.

Однако зачем собрано общее собрание? Может быть, дело касалось насущных проблем, таких как упадок торговых связей или назревающий конфликт с соседним семейством Чэнь? Или же отец Си, Сюань Циньяо, по наущению мачехи решил официально объявить о лишении его наследства?

Лис вернулся к себе и задумался. Наслать чуму на дом Сюань он всегда успеет. Но ему торчать на земле три года, и он не хотел провести их в сырой норе. А значит, любое действие должно быть тщательно спланировано. Да, он отомстит за беднягу Сюаня. Но не кровавой расправой, а изощрённой, продуманной местью. Он заставит их пожалеть о каждой коварной мысли, но действовать начнет столь осторожно, что заподозрить его в чем-либо будет просто невозможно.

Подойдя в час Петуха к дверям главного зала, Лис услышал приглушенные голоса. Задержавшись на пороге, Лис Хусянь глубоко вздохнул, лишний раз напомнив себе, что его теперь зовут Сюань Си. Он должен сохранять спокойствие и достоинство, вне зависимости от того, что его ожидало. Нельзя убивать. Нельзя позволить гневу овладеть собой. Он — Небесный Лис высочайшего ранга. Кун-фу говорил: «Относись ко всем с добром и уважением, даже к тем, кто с тобой груб. Не потому, что они достойные люди, а потому, что ты — достойный человек». Лис не был человеком, но о достоинстве понятие имел. Он должен быть воплощением скромного достоинства.

Медленно открыв двери, Лис вошёл в зал.

В центре зала, восседая на своём обычном месте, возвышался его отец, глава семейства, с непроницаемым выражением на лице, словно древний дуб, выкорчеванный из родной почвы. Рядом с ним сидела его супруга Сун Циньин, после сытного ужина казавшаяся столь же изящной, как фарфоровый слон в лавке древностей. Лис подумал, что её округлые формы свидетельствуют о щедрости домашнего очага. Тетушки Циньян и Циньдянь, её сестры, походили на праздничные пампушки маньтоу, были одинаково круглы и одутловаты с лица.

Дядя Сюань Цинь смахивал на мясника, у которого, к счастью, хватало ума оставить тесак на кухне. Два его сынка были ему под стать, не давая никому возможности усомниться в отцовстве Циня и подтверждая нерушимость семейных ценностей.

Слева от госпожи Циньин стоял младший брат Сюаня, Сюань Ли, самодовольно улыбаясь. Назвать брата воплощением юношеской грации можно было с большой натяжкой, но если бы он сбросил треть даня[1] излишнего веса, выглядел бы неплохо. «Он что, как и его матушка, считает, что истинное величие измеряется объёмом?» — удивился Лис.

А вот сестра Сюань Си Цинмэй являла собой образец утончённости и аристократизма: была бледной худышкой, однако умело скрывала бледность румянами, а худобу — трехслойным халатом-юаньлиньпао, который, словно кокон, оберегал её нежную душу от сурового мира.

Рядом с ней стоял юнец, чертами не походивший на семейство Сюань: он был обладателем тонкого носа, напоминавшего вороний клюв, и настороженных глаз, за ним возвышался человек средних лет, тоже смахивавший на ворона. Перед ними на кресле сидела девица с тёмными жестокими глазами. Лис понял, что это — семейство местных богачей Гао, с которым у семьи Сюань была договорённость о браке: девица Шаньгуань должна была стать его женой, но отказалась, а её братец Шаньцы — был женихом сестрицы Цинмэй. Всё разумно. Деньги к деньгам.

Увидев свою невесту, Лис, который всё ещё слабо ассоциировал себе с Сюанем Си, всерьез обиделся. Кого ему подсовывают? Он, привыкший к небесным красавицам, ожидал увидеть юную луноликую фею, а вместо этого ему предлагают девицу с взглядом голодной крысы? Они что, не видят, кем она была в прошлой жизни? Издеваются, что ли? Но Лис тут же опомнился. Он же на Земле! Конечно, они ничего не видят.

Боковые ветви семьи сгрудились поодаль. Там Лис рассмотрел и тех двоих, кого накануне намочил в Лягушачьем пруду. А вот впереди, посредине правого ряда на почетном месте сидела старейшина рода — слепая старуха Сюань Инь, казавшаяся привядшей орхидеей под снегом. Она смотрела прямо перед собой, но разговаривала с Сюанем Юйлуном, ещё одним старейшиной рода, а так как была стара и глуховата, её голос слышался во всех уголках зала.

— Известно, что во втором году эры Чжэньмин[2] императору приснился сон, что под его кровать забралась лисица, а когда ее поймали, она стала невидимой. Император, полагая, что видение это предвещает великую беду, дабы предотвратить ее, построил в буддийском монастыре пагоду в семь этажей. Но ещё перед тем, как строительство закончилось, случился большой пожар, уничтоживший всё до самых камчей с такой быстротой, что великое множество людей погибло в пламени. Не помню, Юйлун, где я слышала об этом…

Старейшина не ответил, только пожал плечами. Старуха повторила вопрос.

— Кто-нибудь слышал об этом?

В воцарившемся молчании от дверей раздался тихий голос.

— Об этом говорится в «Истории южных династий», в хронике царствования Хоу Чжу из династии Чэнь, вайцзэн-цзуму[3], — вежливо откликнулся Лис.

— О, хоть один умный в доме нашёлся! Ты кто?

— Сюань Си, вайцзэн-цзуму.

— Сынок покойницы Фэйлянь? Ты должен быть красивым.

Взгляды всех присутствующих устремились на него. В зале зашептались. «Надо же, этот недотепа, оказывается, кое-что знает…», «Вот это память…», «Не зря, выходит, в академии штаны протирает…» Госпожа Циньин побагровела, но вынуждена была держать себя в руках перед старшей.

— Однако, госпожа основательница, почему вы это вспомнили? Про пагоду и императора? — постаралась она перевести разговор.

Старуха нахмурилась, блеснув слепыми бельмами на невестку.

— Почему? Ах да! — вспомнила старуха. — Сон я видела дурной. Словно под стул главы рода забралась лиса. И не просто лиса, а тварь с девятью хвостами. И ножки вмиг подгрызла, и перекусала весь дом…

Тишина, густая и давящая, повисла в воздухе, как предгрозовая туча. В памяти у всех всплывали древние легенды о духах-искусителях, предвестниках бед и разрушений. Все растерянно переглядывались. Лиса под родовым стулом — это знак грядущей беды! Кто-то суеверно забормотал молитву от бед, кто-то нервно сглотнул. Все знали, что сны основательницы рода — не пустые выдумки. Они всегда сбывались, предсказывая важные события и предостерегая от опасности, но образ девятихвостой лисы, грызущей ножки трона главы рода, был слишком зловещим.

Госпожа Циньин попыталась нарушить тишину, но слова её застряли в горле. Чувствуя, как холодеет всё внутри, она всё же пыталась сохранить самообладание, но настроение было безнадежно испорчено. Она собиралась сегодня окончательно свести счёты с проклятым пасынком Си: она не сомневалась, что ему не пройти турнира. Затем его ждало отчисление из академии Тайсюэ, окончательное расторжение помолвки и изгнание из дома. Его невеста становилась женой её старшего сына, который назначался официальным наследником. Разве не великолепный план? И тут этот старухин сон… Он, словно ядовитый корень, пустил свои отростки в её душу, отравляя радость предвкушения осуществления давно задуманного. Лиса символизировала предательство и двуличие, но девятихвостая лиса во сне — это кара Небес!

Госпожа Циньин попыталась отогнать мрачные мысли. Нельзя позволить какому-то сновидению разрушить тщательно выстроенную стратегию. Сюань Си должен быть уничтожен. Но тревога, словно назойливая муха, продолжала жужжать в её голове. Что, если сон — это послание свыше? Что, если судьба пытается её остановить? Госпожа Циньин обернулась к окну. Ветер трепал ветви деревьев, словно шептал предостережения. Она посмотрела на небо, затянутое серыми тучами, и почувствовала, как её охватывает леденящий страх. Впервые за долгое время она усомнилась в правильности своего решения. Но было уже слишком поздно отступать. Она пойдет до конца, чего бы ей это ни стоило.

Настроение главы рода тоже было испорчено. Сюань Циньяо считал, что его положение в доме незыблемо. Сон матери, словно зловещее предзнаменование, заронил зерно сомнения в его уверенность. Неужели кто-то из близких на самом деле вынашивает планы по свержению его с поста главы семьи? Мысль о предательстве обжигала, словно кипяток. Сюань Циньяо пристально оглядел каждого члена семьи. Легкая заминка в голосе, мимолетный взгляд, ускользнувший в сторону, — всё казалось теперь подтверждением надвигающейся опасности.

Взгляд Сюань Циньяо скользнул по лицам своих отпрысков. Он знал, что за маской почтения таится жажда власти и денег. По праву старшинства все принадлежало Сюаню Си, но Циньяо считал, что его старший ничтожный отпрыск просто непригоден к роли главы семьи. Его дочь Цинмэй не могла претендовать ни на что, кроме приданого. Сюань Ли? Толстый увалень, избалованный и ленивый? Его супруга настаивала на его назначении, и Циньяо почти согласился, но сейчас решил не торопиться.

Что если именно это решение будет началом разрушения его дома? Надо все обдумать и посоветоваться с матерью. Впрочем, выбирать было особо и не из кого. Был ещё младший сын супруги, Сюань Чан. Он сейчас в академии, но, как доносят ему слуги, он не вылезает из ивовых домов. А все остальные были из младшей ветви рода или детьми наложниц…

Тревога нарастала, однако глава дома сумел взять себя в руки и велел всем рассаживаться. Сюань Си молча прошел к единственному свободному месту у двери, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих, а глава семьи всё же решился усомниться в словах основательницы рода и спросил:

— Матушка, быть может, это всего лишь дурной сон? Переутомление?

Старуха лишь презрительно фыркнула в ответ.

— Какое переутомление, Циньяо? Я вижу сны уже девяносто лет! И ни один не обманул.

По комнате снова пробежал испуганный шепот.

Лис внимательно оглядел старуху. Что происходит? Безусловно, ему ничего не стоило наслать на человека любой сон, и пожелай он, старухе не то что девятихвостая лиса, а сам Яньван, Судья из Преисподней, привиделся бы! Но он не насылал на неё никаких зловещих видений, ибо Сюань Си ничего не говорил ему о прародительнице их рода. Она явно редко показывалась в доме и проводила время в Северном павильоне. Неужели она унюхала его присутствие в доме? Но как? Над головой старухи не заметно было ауры великой святости. Просто мудрая старая женщина и ничего больше. Впрочем, успокоил себя Лис, Небо посылает вещие сны не только праведникам: ведь император Хоу Чжу из династии Чэнь тоже получил предостережение во сне. Ну и чему это помогло?

Собрание началось. Светильники, мерцая, отбрасывали пляшущие тени на лица собравшихся. На низких столиках в чашках дымились изысканные сорта чая.

Сюань Циньяо снова заговорил.

— Я много лет управлял делами, заключал выгодные сделки, обеспечивал процветание семье. Используя свои связи при дворе, я обеспечил защиту рода от интриг соседей. Я предвидел риски и разрабатывал стратегии, которые принесли нам несметные богатства.

В зале воцарилась тишина, лишь прерываемая шелестом шелка и тихим потрескиванием углей в жаровне.

— Но я старею и потому в конце года назначу своего преемника, а пока вам надлежит доказать, на что вы способны. — Циньяо поймал взбешённый взгляд супруги, но только хмыкнул. Бесись-не бесись, женщина, а на кону стоит слишком много.

Затем он отдал распоряжения:

— Сюань Си и Сюань Ли должны вернуться в академию. По их возвращении, по итогам турнира и их достижениям, я решу вопрос с их браком и наследством. Это всё. Матушка, я провожу вас в ваши покои.

И Циньяо, не обращая внимания на исполненный ярости взгляд жены, подошёл к матери. Он явно хотел расспросить её о сне подробнее, и все, поняв намерение главы, поспешили разойтись.

Поговорив с матерью, Сюань Циньяо приказал усилить охрану своих покоев, ограничил доступ к себе даже самым доверенным лицам. Циньяо, прежде уверенный и спокойный, был теперь окружен тенями собственных страхов. Но самое страшное заключалось в том, что он не мог доверять даже себе. В его голове рождались все новые и новые возможности предательства, множились лица потенциальных врагов. Атмосфера в доме сгустилась, наполнившись подозрением и недоверием, хоть она и без того была довольно безрадостной.

_________________________________

Когда я освобождаюсь от того, кто я есть,

я становлюсь тем, кем могу быть.

Лао-цзы

Не каждую маску стоит снимать.

Ведь некоторые маски — это намордники.

Лис Хусянь

«Кто исполнен лени, тот не найдёт путь к мудрости». Лис прекрасно знал эту буддийскую истину и потому решил не лениться, а приняться за дело. Он нашёл среди книг карту местности вокруг Чанъани. От их поместья до столицы вела только одна дорога, которая раздваивалась на две тропинки в середине пути, обходя с двух сторон небольшую гору Чанътянь, и снова сходилась у поселения Чанълу, откуда, никуда не сворачивая, приводила к воротам столицы. Западный обход был перекрыт селевым потоком, поэтому путь паломников и купцов проходит сейчас по восточному пути.

Лис увидел на карте и Чёрный уступ к востоку от раздвоившейся дороги в трёх ли от Чаньлу. Дорога здесь нависала над обрывом, прозванным Чёрным уступом за тёмный цвет базальта, слагающий местные горные породы. Именно здесь Сюань Лунцао завтра на рассвете будет ждать его.

«Это и есть место моей смерти? — рассмеялся Лис. — Просто смешно»

Наутро солнце ещё не показалось из-за горизонта, но первые лучи уже окрасили небо в багрянцем. Сюаня Лунцао нигде не было видно, и Лис понял, что он уже отправился на Черный уступ, где будет ждать его. Лис прикрыл глаза, чувствуя легкий ветерок, играющий его волосами. Он стоял на конюшне, наблюдая, как для него выводят кобылу Мадянь, тощую и старую. Потом на конюшне появился Сюань Ли. Он отдал распоряжение подготовить ему коня, и повернулся к брату.

— Ты уже выезжаешь? Ну, в добрый путь… Я поеду попозже.

По кривой улыбке и пакостным мыслям братца Лис понял, что тот осведомлен о миссии Сюань Лунцао, но, как всегда, пытается загрести жар чужими руками и остаться в стороне. Лис улыбнулся, закрыл глаза и сосредоточился. Мысли, словно потоки энергии, начали формировать в его сознании желаемый образ. Когда он открыл глаза, в них плясали искры. Лис глубоко вздохнул, чувствуя, как сила наполняет его и преобразует. Потом он сел на ледащую кобылку и под смешки конюхов выехал за ворота.

Правда, стоило ему свернуть через пару ли за деревья, кобыла исчезла. Пропал и всадник, а на его месте появился старый босой монах-даос с мухогонкой в руках и рваной котомкой за плечами. Он неторопливо двинулся по дороге и вскоре достиг Чёрного уступа, издали заметив прячущегося за деревьями Лунцао.

Даос проследовал своей дорогой, правда, пошарив в рукаве, извлек из него несколько рыжих лисьих шерстинок и бросил их по ветру… Лунцао же, не обратив никакого внимания на грязного старика, продолжал всматриваться в пустой проезжий тракт.

И тут на ледащей кобылке показался Сюань Си. Лунцао швырнул под копыта кобыле дымовую шашку, та шарахнулась назад и скатилась с уступа вместе с громко вскрикнувшим всадником. Помня указание хозяйки, Лунцао осторожно спустился с уступа, чтобы добить Си, и замер в ужасе

Перед ним лежал сын хозяйки Сюань Ли!

Лунцао отшатнулся, словно от удара. Как? Откуда тут Сюань Ли? Как он мог ошибиться? Ведь навстречу ему ехал на ледащей кляче именно Сюань Си, жалкая Черная Ящерица! Но рядом с бесчувственным телом хозяина уже, хромая, поднялся на ноги черный жеребец Лун. Лунцао в ужасе потёр разгоряченное лицо ледяными ладонями. Как? Как он мог перепутать молодого чусского скакуна со старой хилой гнедой кобылой?

Сердце его бешено заколотилось, кровь отлила от лица. Лунцао знал, что Сюань Ли должен был покинуть поместье после Сюань Си и никак не ожидал встретить его здесь. «Что я наделал!» — пронеслось в его голове. Но как объяснить произошедшее госпоже? Страх перед ее гневом затмевал собой все остальное.

Лунцао опустился на колени рядом с бесчувственным телом, судорожно пытаясь нащупать пульс. Слабый, едва заметный, но он был. Лунцао понимал, что времени терять нельзя. Он должен немедленно доставить Сюань Ли в безопасное место и оказать ему помощь.

Он хотел поднять молодого господина на руки и отнести к ближайшей деревне, молясь о том, чтобы успеть спасти ему жизнь. Но молодой господин был слишком тяжёл, а его конь пострадал при падении с уступа. С огромным трудом Лунцао поднял господина с подножия уступа на дорогу и онемел.

Из-за поворота на хлипкой гнедой лошадёнке выезжал Сюань Си. Он был не один. За ним ехал Гао Шаньцы, тоже возвращавшийся в академию, а следом двигался какой-то торговый караван!

— О, Лунцао, а что случилось с молодым господином Ли? — недоуменно спросил Гао Шаньцы.

— Неужели он упал с уступа? — в тон ему выразил опасение Сюань Си.

— …Да, молодой господин немного пострадал… — Сюань Лунцао с трудом перевёл дыхание. — А почему вы, господин Сюань Си, выехали так поздно?

Тот ответил донельзя любезно.

— Я выехал раньше всех, ведь моя лошадь слаба и стара, но вспомнил, что забыл взять провизию и заехал на постоялый двор к старухе Лян. Подождал, пока она нажарит пирожков, а потом выехал, и как раз догнал господина Гао! Он сказал, что мой брат едет впереди. И надо же случиться такому несчастью! — он горестно покачал головой и даже цокнул языком. — Однако брату, похоже, нужен врач, поспешите же…

И оба тронули поводья, догоняя ушедший вперёд торговый караван.

Проклиная все на свете, Лунцао поволок господина в деревню. Если господин умрет — хозяйка узнает правду и никогда не простит ему оплошность! Но если господин выживет — не убьёт ли он его за нападение? У Лунцао оставалась только одна робкая надежда, что господин, придя в себя, не вспомнит произошедшего.

Страх сковал его движения, словно ледяные оковы. Каждый шаг давался с трудом, точно он тащил за собой гору камней. В голове пульсировала только одна мысль: бежать. Бежать как можно дальше, пока гнев госпожи Циньин не обрушился на него всей своей сокрушительной мощью. Но куда бежать? В поместье оставалась семья! Где найти укрытие? Руки Лунцао дрожали, а сердце бешено колотилось в груди. Он был загнан в угол, словно дикий зверь, преследуемый стаей голодных волков. В отчаянии Лунцао прижался к стене, пытаясь слиться с темнотой. Он должен был придумать план. Должен был найти выход из этой смертельной ловушки. Но как?

Между тем Небесного Лиса ни братец Ли, ни Лунцао больше не интересовали. Эти двое в ближайшее время не смогут навредить ему и не помешают. Лису не было жаль их. Да, он, ловко прибегнув к искусству иллюзии, одурачил Лунцао, но ведь Конфуций прав: если у тебя не будет дурных мыслей, не будет и дурных поступков. Не реши Лунцао выслужиться перед госпожой и убить ни в чём не повинного человека, ничего бы и не случилось.

Лис вздохнул и снова задумался. Сюань Ли… Он хотел убить своего брата чужими руками. Что же, то же самое произошло с ним самим. Лис вгляделся в пространство и увидел братца Ли, лежащего на циновке, жизнь едва теплилась в его израненном теле. Врач суетился вокруг. Ирония судьбы: братец Ли, плетущий интриги против брата, сам пал жертвой чужого коварства. Мысли Сюань Ли сейчас путались, как клубок змей. Боль от предательства Лунцао смешивалась с телесной болью, лишая его понимания произошедшего.

Лис усмехнулся. У дорогого братца будет время подумать об этом. Время для размышлений, время для раскаяния, если, конечно, ему хватит мужества взглянуть правде в глаза. Может, близость к смерти станет тем самым толчком, который заставит негодяя переосмыслить свою жизнь, свои поступки и своё отношение к брату?

Когда повозка подъехала к высоким воротам усадьбы Сюань. Лунцао спрыгнул с повозки и постучал в ворота. Через некоторое время они медленно отворились, и на пороге появилась служанка. Увидев Лунцао и бесчувственного Сюань Ли в повозке, она ахнула и бросилась внутрь, выкрикивая имя госпожи Циньин. Лунцао знал, что сейчас начнется.

Госпожа Циньин тем временем готовилась к выезду в столицу, на турнир в Тайсюэ, и оживленно хлопотала. Воображение услужливо рисовало перед ней триумф ее сына Ли, и позорное поражение ненавистного Сюань Си, падающего под ударами безжалостного соперника. Потом её супруг торжественно на общем собрании провозглашает её дорогого сыночка Ли наследником!

Слуги сновали вокруг, выполняя её многочисленные поручения: проверить наличие лучших шелков для облачения, отполировать до блеска нефритовые украшения, убедиться, что в дорожной повозке достаточно целебных снадобий и амулетов от злых духов.

Госпожа Циньин лично следила за каждым этапом подготовки, не упуская ни одной мелочи.

В её планах было не только присутствие на турнире, но и активное влияние на ход событий. Она намеревалась использовать все свои связи, чтобы обеспечить сыну Ли преимущество и избавиться от Сюань Си. Подкупить судей, распространить ложные слухи о слабости соперника, — ничто не могло остановить её на пути к заветной цели.

Наконец, всё было готово. Госпожа Циньин завтра в сопровождении многочисленной свиты намеревалась отправиться в столицу, полная надежд и тревог. Впереди её ждали интриги и борьба. Но она была готова ко всему, лишь бы добиться желаемого

Крик служанки заставил её обернуться к воротам, в которые медленно въезжала повозка, на которой лежал окровавленный Сюань Ли. Госпожа Циньин пошатнулась. Триумф, казавшийся таким близким, рассыпался в прах, словно замок из песка, смытый внезапной волной. Она подбежала к повозке, отталкивая слуг, и увидела сына, превратившегося в жалкое подобие себя самого. Его лицо было залито кровью, одежда изорвана, а дыхание едва уловимо.

Гнев и ужас смешались в её сердце. Кто посмел поднять руку на ее сына? На того, кого она готовила в наследники своему мужу? Ненависть к Сюань Си вспыхнула с новой силой. Неужели он настолько коварен, что решил устранить соперника таким подлым образом, прежде чем турнир успеет начаться?

— Кто это сделал? — прошипела госпожа Циньин, с трудом сдерживая ярость. Слуги в страхе молчали, боясь навлечь на себя ее гнев. — Я спрашиваю, кто это сделал? — в голосе её зазвенела сталь.

Лунцао, дрожа всем телом, пролепетал.

— Госпожа… Я по вашему приказанию выслеживал Сюань Си, он заехал на постоялый двор, и я решил дождаться его, но тут подъехал господин Гао, он тоже ехал в академию. Я растерялся, но решил опередить их возле уступа, надеясь, что господин Гао уедет вперед, а Сюань Си отстанет от него. Но когда я приехал к уступу, под ним лежало тело господина Ли. Я сразу поднял его и отнёс в селение к лекарю, потом привез сюда. Я не знаю, что произошло.

Госпожа Циньин похолодела. Её планы рушились на глазах. Но неужели нападение произошло не случайно, и кто-то целенаправленно выслеживал Сюань Ли? Кто? Впрочем, это могло подождать. Госпожа Циньин кинулась к сыну, велела перенести его в дом, и начала громко выкликать имя врача.

Лекарь Линь Бао тут же появился, но едва оглядев раны господина Сюань Ли, побледнел. «Ему не выжить, а выжить — стать калекой», — пронеслось у него в голове. Он принялся судорожно ощупывать пульс, прислушиваться к дыханию, но все его действия были скорее ритуальными, чем наполненными надеждой. Больного перевязали, но кровь продолжала сочиться сквозь разорванную ткань одежд, багряным пятном расползаясь по дорогому ковру.

Сюань Ли лежал неподвижно, лишь изредка вздрагивал всем телом, словно пытаясь стряхнуть с себя тяжкий груз небытия. Его лицо, обычно гордое и надменное, сейчас искажала гримаса боли, но глаза не имели выражения и были совершенно пусты.

В комнату ворвалась служанка, рыдая и причитая, но Линь Бао жестом остановил её.

— Тише! — прошипел он. — Шум только ускорит его уход…

Он вытащил из своей сумки несколько трав и принялся растирать их в ступке, смешивая с водой. Затем, смочив тряпицу в полученной смеси, аккуратно приложил ее к ранам господина Сюань Ли. Это было больше похоже на попытку остановить поток воды дырявым решетом, но Линь Бао продолжал свои манипуляции с усердием обреченного. Он знал, что исход предрешен, но как врач, он не мог сдаться без боя. Он должен был сделать все, что в его силах, чтобы хотя бы немного облегчить страдания умирающего.

— Он выживет? — госпожа Циньин показалась на пороге.

Лекарь не стал утешать её.

— Если ваш сын дотянет до утра, то может выжить, но он ударился головой и я боюсь, что такие травмы… Он едва ли будет понимать хоть что-то.

Руки госпожи Циньин сжались в кулаки. Все её планы пошли прахом. В голове с бешеной скоростью проносились обрывки мыслей. Годы подготовки, интриги, жертвы — всё ради того, чтобы возвести сына на пост главы семьи. А теперь? Теперь он может остаться беспомощным ребенком, марионеткой в чужих руках? Она чувствовала, как в груди поднимается ярость, смешанная с отчаянием.

В глазах госпожи Циньин, полных ужаса и муки, отражалась вся ее жизнь, все ее мечты, рушащиеся в одно мгновение. Она смотрела на дверь, за которой угасала жизнь ее любимого сына, и в ее сердце росла ледяная пустота, грозящая поглотить ее целиком. Она чувствовала, как мир вокруг нее тускнеет, теряет краски, превращаясь в беспросветную тьму, где нет надежды, нет будущего, есть только невыносимая боль утраты. Она не позволила себе сломаться. Слишком многое стояло на кону. Циньин посмотрела на лекаря холодным, пронизывающим взглядом.

— Вы должны сделать всё возможное. Я заплачу любую цену. Найдите лучших целителей, достаньте самые редкие лекарства. Главное — верните моего сына.

Лекарь склонил голову. Он знал, что перед ним не просто мать, а женщина, готовая на всё. Но он понимал, что даже если найдет самых лучших целителей, они скажут то же, что и он.

Тем не менее, за лекарями послали, а горестное извести о падении господина Сюань Ли с уступа сразу разлетелось по всему дому. В огромном поместье воцарился хаос. Слуги бегали взад и вперед, словно муравьи, потревоженные бурей. Кто-то рыдал в углу, а кто-то, будучи более практичным, уже прикидывал, кому же теперь достанется наследство?

Отец умирающего Ли Сюань Циньяо схватился за голову, словно пытаясь остановить обрушивающийся на него мир. В его глазах плескалась безмерная скорбь, смешанная с отчаянной надеждой на чудо, которое, казалось, ускользало с каждой секундой.

Тетки Циньян и Циньдянь визжали и плакали, их рыдания разносились по комнатам, словно стоны раненых птиц. Каждая слеза была свидетельством их любви к племяннику, каждой крик — отражением боли, разрывающей их сердца. А как же иначе, ведь кричи они тише, кто-то мог бы подумать, что им всё равно.

Сестра Цинмэй тоже голосила, хоть и умеренно и только тогда, когда в комнату кто-то входил.

Невеста Сюань Ли Гао Шаньгуань кусала губы, сдерживая досаду. Если её жених не выживет, все планы породниться с домом Сюань пойдут прахом.

И только старуха Сюань Инь, проигнорировав всеобщее смятение, медленно поднялась с кресла и, опираясь на трость, поплелась к родовой часовне. Она знала, что беда не приходит одна, и девятихвостая лиса, о которой она упомянула на собрании, была лишь предвестником страшных событий.

В глубине души старуха знала, что беда с её внуком Сюань Ли — это только начало.

В следующие дни состояние Сюань Ли немного стабилизировалось, но его бессмысленный взгляд, устремленный в пространство, не давал надежды на то, что его удастся полностью исцелить. Лекарь Линь Бао, проведя бесчисленные часы у его постели, продолжал экспериментировать с различными травяными отварами и акупунктурой, но результаты оставались неутешительными. Лицо лекаря, обычно излучающее уверенность, теперь было отмечено тенью уныния и беспокойства.

Госпоже Циньин, посещавшая сына ежедневно, сжимала его холодную руку и шептала слова утешения, хотя и понимала, что он, вероятно, не слышит её. Её сердце разрывалось от боли при виде того, как он превратился в тень самого себя, и все, что осталось, — это пустота и отчаяние.

Однако те, кто думали, что госпожу Циньин так легко сломать, ошибались. К немалому удивлению слуг, она не отменила поездку в Чанъань. Её супруг Циньяо наотрез отказался ехать с ней и бросить сына, но её дочь Цинмэй и молодая госпожа Гао Шаньгуань согласились составить ей компанию. Сама госпожа Циньин возлагала теперь все свои надежды на сына Чана и желала поговорить с ним о назначении его главой дома.

Цинмэй же хотела встретиться с господином Гао и окончательно выяснить, что у него на душе. А Гао Шаньгуань, несмотря на то, что терпеть не могла чужих советов, теперь нуждалась в совете брата, с которым хотела обсудить сложившуюся ситуацию.

…Солнце, опаляющее лица, отбрасывало длинные тени от колышущихся знамен над ристалищем, и аромат полыни смешивался с терпким запахом стали. В тени шатров мастера пока оттачивали свои навыки и любовно протирали полированные лезвия мечей. Ристалище, песчаный круг, очерченный бамбуковыми ограждениями, ждало своих героев

Турнир начинался. На возвышении, укрытом от палящего солнца шелковым балдахином, восседали члены жюри — прославленные воины и знатоки боевых искусств. Их взоры, проницательные и беспристрастные, должны были оценить не только силу удара, но и грацию движения, стратегию боя и дух воина. От их решения зависела слава и признание.

Лис Хусянь провёл дни перед турниром спокойно, краем глаза наблюдая за происходящим в имении Сюань, в остальном же прогуливался по академии, заходил в библиотеку, сидел на лекциях. Ничего нового он, конечно, не услышал, но скуки избежал. В Цаншулоу, хранилище бесценных коллекции книг, Лис нашел книгу «Истории Поздней Хань» и с интересом погрузился в рассказы о лисьих проделках, когда его потревожил чей-то плач. Лис с удивлением заглянул за книжную полку. Плакал юнец-первокурсник Чжэнь Шао, растирая слезы по покрасневшему лицу. Лис осведомился о причинах его горя и узнал, что семья юноши разорена наводнением: он только что получил письмо из дома.

— У тебя есть сто лянов серебра?

Юнец кивнул.

— Поставь их на победу Сюань Си в поединке с Хань Юем один к тысяче. И твоя семья перестанет нуждаться.

— Но Хань Юй непобедим…

— Ты уверен?

В ночь перед турниром Лис ненадолго принял свой подлинный облик и тщательно расчесал свои девять хвостов. Во-первых, нельзя запускать себя, а во-вторых, ему нужна была шерсть для колдовства.

Да, Лис решил на досуге немного тряхнуть стариной. Люди семейки Гао чрезмерно рассудочны. Толика чувств им не помешает. Лис также знал, что госпожа Циньин так и не нашла сынка: тот снова проигрался в пух, напился и завалился спать на задворках вонючей таверны с романтичным названием «Лунный Заяц».

Сейчас вокруг Лиса уже как растревоженный улей бушевал шторм турнирной суеты, мелькали разгоряченные лица болельщиков, жаждущих зрелища. Все ставили на Хань Юя. Он был легендой, непобедимым мечником, воплощением силы. Многие считали, что Сюань Си не имеет ни единого шанса.

За его спиной постоянно перешёптывались.

— Это тот самый Сюань Си?

— Ну да, ему предстоит выйти против самого Хань Юя!

— Странно, я ни разу не видел его на тренировках, он что, хочет сразу сдаться?

— Ставлю десять против одного, ему и минуты на ристалище не продержаться…

— Но он так спокоен…

— Это спокойствие отчаяния.

Они ошибались. Какое отчаяние? Лис был просто спокоен. Ну да, а чего волноваться-то?

Зрители занимали места, их шепот постепенно перерастал в гул. Лис внимательно следил за трибунами и вскоре заметил госпожу Циньин и свою сестру Цинмэй. Обе издалека смерили его насмешливыми взглядами. Рядом с ними сидели брат и сестра Гао.

Турнир начался. Судья Мун дал отмашку. На ристалище один за другим выходили мечники и схватывались в жарких поединках. Зрители, словно волны бурного моря, то затихали в ожидании, то взрывались одобрительным гулом, когда очередной выпад достигал цели, заставляя противника отступить.

Шелка шуршали, опахала взлетали и опускались в такт напряженной борьбе.

Среди участников выделялся молодой воин Лун Вэй. Его движения были стремительны, как полет ласточки. Он словно танцевал с мечом, грациозно избегая ударов соперников и нанося свои с безжалостной уверенностью. За его спиной, в тени бамбуковой рощи, наблюдал старый мастер Чжан, его наставник. В его глазах отражалась гордость за своего ученика, но и тревога — ведь впереди Луна ждали самые сильные противники.

На ристалище появился Тун Лан, прозванный «Тенью ночи». О нём ходили легенды, будто его скорость настолько велика, что он исчезает в тени, а меч его стал продолжением его мысли. Он сосредоточился, очистив разум от страха и сомнений, оставив лишь острое осознание момента и готовность к бою. Жеребьёвка свела его Чжэнь Тау, опасным противником.

Звук гонга возвестил о начале поединка. Чжэнь, словно призрак, метнулся вперед. Тун парировал удар. Началась стремительная схватка, где каждое движение было продумано до мелочей. Мечи звенели, искры летели во все стороны. Зрители затаили дыхание, не в силах оторвать взгляд от завораживающего танца смерти.

Битва достигла апогея. Чжэнь обманным движением заставил Туна отступить, и нанес решающий удар. Тун Лан, казалось, был повержен. Но внезапно, он контратаковал с неожиданной силой, выбив меч из рук противника. Победа! Толпа взорвалась ликованием.

Зрители, затаив дыхание следили за каждым движением бойцов. Звон клинков, глухие удары, выкрики поддержки и разочарования — все это сливалось в единую симфонию боя и азарта. Каждый удар, каждое парирование были выверены до миллиметра, а тактика боя — продумана до мелочей.

Новичкам было чему поучиться, а опытным бойцам — чем похвалиться.

Поединки становились все более ожесточенными. Один за другим воина падали на землю, поверженные мощью соперника. Но проигравшие поднимались с достоинством, принимая поражение как часть игры. Победители же, склонив голову в знак уважения, иногда даже помогали подняться поверженным противникам. Но главная интрига турнира была впереди, когда в бой вступит Хань Юй, подлинно самый сильный из мечников. Его поединок с Сюань Си, конечно, станет для него просто разминкой, но дальше… дальше ему предстоял бои с Тун Ланом и Лун Вэем. Выстоят ли они?

Наконец прозвучали слова судьи турнира.

— Хань Юй сразится с Сюань Си.

Хань Юй, прославленный в сотнях поединков, вышел на арену под приветственные крики толпы. Он был одет в алый халат-юаньлинпао, его меч сиял на солнце. С другой стороны появился Сюань Си, он зевнул, взял меч из тех, на который велись тренировочные поединки, и поднялся на арену. Хань Юй окинул его взглядом. Что? И это ничтожество собирается сражаться с ним да ещё самым простым клинком?

Небесный Лис тоже с минуту разглядывал соперника. Взгляд его был жалостлив и меланхоличен.

«Я, конечно, не самый сильный на Небе, Хань Юй. Мне не тягаться ни с Тяньгуанем, правителем Неба, ни с Дигуанем, правителем Земли, ни с Шуйгуанем, правителем Воды. Я не соперник Яньвану, Владыке Преисподней, и даже с Бэйдоу Синьцзюнем, Богом Звезды Северного Ковша, мне не совладать. Но ты же не Яньван и не Синьцзюнь… Ты всего лишь человек…», — мысли Лиса текли плавно и размеренно.

Хань Юй нахмурился. Надменный взгляд этого ничтожества раздражал. Он, Хань Юй, потомственный воин, провел годы в тренировках, закаляя тело и дух, чтобы стать лучшим мечником. И этот червяк посмел смотреть на него свысока? Хань Юй почувствовал, как его сердце сжалось гневом. Весь его многолетний труд, все его жертвы, казались ничтожными в свете этого пренебрежительного взгляда!

Он сжал рукоять меча до побелевших костяшек. Ярость, клокотавшая в нем, требовала выхода. Хань Юй бросился в атаку, словно разъяренный тигр, его меч оставлял за собой размытый след, пытаясь дотянуться до неуловимой цели. Взметнувшись в воздух, Хань Юй обрушил на противника град ударов.

Меч свистел, рассекая воздух, но Сюань Си легко уклонялся от каждой атаки. Его движения были плавными, ленивыми, но в этой кажущейся небрежности чувствовалась скрытая сила. Он, не торопясь, отбивал выпады Хань Юя, словно играя с назойливым насекомым. Его меч двигался с поразительной точностью, блокируя каждый удар и не давая противнику ни единого шанса на успех.

В какой-то момент он едва заметно улыбнулся, и эта улыбка заставила Хань Юя содрогнуться. Он почувствовал, что сражается не с человеком, и даже не с демоном, а с чем-то гораздо более древним и могущественным.

Хань Юй взревел от бессильной ярости и обрушил на соперника шквал новых атак, пытаясь сломить его оборону. Но тот оставался непоколебим, двигался с грацией танцующего духа, его меч парировал каждый удар с легкостью, которая граничила с издевательством. Он не нападал, он лишь оборонялся, словно позволяя Хань Юю выпустить свой гнев, выдохнуть свою ярость.

Вдруг он сделал молниеносный выпад, его меч коснулся горла Хань Юя, оставив едва заметную царапину. По условиям турнира бой шёл до первой крови. Хань Юй замер, его глаза были полны ужаса и непонимания. Лис убрал меч, его взгляд оставался таким же жалостливым и меланхоличным.

«Видишь, смертный? Я не хотел причинять тебе вред. Но ты сам напросился…»

Бой был окончен. Сюань неспешно покинул арену. Хань Юй стоял, неподвижный, не в силах осознать своё поражение. Он, Хань Юй, был побежден наглецом, который даже не воспринимал его всерьез?

Трибуны молчали. Замерли судьи, и в наступившей тишине зло цокнул языкам один из преподавателей, поставивший на победу Ханя Юя. И тут оказалось, что один юный глупец, которого все отговаривали от нелепого поступка, Чжэнь Шао, всё-таки рискнувший поставить сто лянов на победу Сюань Си, теперь озолотился.

У госпожи Циньин перехватило горло. Сестрица Цинмэй уронила веер. Гао Шанцы, закусив губу, глядел на победителя. Тот вернул меч в бамбуковый ящик, окинул взглядом зрителей и, картинно взмахнув рукавами, воздел руки к Небу. Никто не заметил на легком ветру, что из рукавов вылетели несколько тоненьких лисьих шерстинок, и одна из них приземлилась на головку девицы Гао Шаньгуань, а другие вихрем пронеслись над рядами зрителей и судей. Ну, вылетели и вылетели, что ж такого? Однако тут всё вдруг заметили… как… как удивительно красив победитель…

И дело было не только в безупречных чертах, словно выточенных из слоновой кости, и не в уверенной грации движений, присущей лишь избранным. В глазах Сюань Си зажегся какой-то неземной огонь, делавший его похожим на сошедшего с небес божественного воина. Взгляд его стал пронзительным и всевидящим, а улыбка — обворожительной и покоряющей.

Девица Гао Шаньгуань почувствовала, как легкое дуновение коснулось ее щеки. Она не придала этому значения, пока не увидела, как изменилось выражение лиц окружающих. В их глазах плескалось восхищение и благоговейный трепет, направленные на Сюань Си.

Она удивленно обернулась и поняла, что все внимание приковано к победителю турнира.

Толпа загудела, словно пчелиный рой. Даже самые строгие судьи, видавшие виды, не могли скрыть восхищения. Имя Сюань Си, подхваченное ветром, пронеслось над площадью, словно заклинание. Каждая девушка мечтала оказаться в его объятиях, каждый юноша завидовал его славе.

Сюань Си, словно не замечая произведенного эффекта, плавно опустил руки и обвёл взглядом толпу. В его взгляде читалась мудрость веков и сила, способная сокрушить горы. Легкая полуулыбка тронула губы, словно он знал некую тайну, недоступную простым смертным.

В этот момент все поняли, что Сюань Си — живая легенда, рожденная на их глазах. Он — настоящий герой. И тоненькие лисьи шерстинки унеслись прочь, растворяясь в воздухе, исполнив свою таинственную миссию.

Гао Шаньгуань ощутила укол ревности, пронзивший её самолюбие. Она всегда считала себя центром притяжения, эталоном красоты и грации. Но сейчас, в свете внезапной славы Сюань Си, она почувствовала себя отодвинутой на второй план, забытой и незначительной. В её сердце зарождалось неприятное чувство, смесь зависти и восхищения, которое она не могла до конца понять.

Она попыталась разглядеть в Сюань Си что-то обыденное, человеческое, что-то, что могло бы развенчать его образ. Но чем больше она смотрела на него, тем сильнее чувствовала его внутреннюю силу и неземную красоту. Она видела, как на его лице играют отблески солнца, как ветер развевает его черные волосы, и как его глаза, словно два бездонных колодца, влекут в неизведанные глубины.

Внезапно Сюань Си перевел взгляд на Гао Шаньгуань. На мгновение их глаза встретились, и девица почувствовала, как по ее телу пробежал озноб. В его взгляде не было ни презрения, ни восхищения, лишь холодное спокойствие и монашеская отстраненность. Она почувствовала себя обнаженной, словно он видел ее насквозь, разглядывая самые тёмные уголки ее души.

Гао Шаньгуань отвела взгляд, смущенная и растерянная. В этот момент она поняла, что Сюань Си — просто красавец, и она готова на все, чтобы узнать, что скрывается за маской невозмутимости и силы.

После перерыва победителю Хань Юя Сюань Си предстояло сразиться с Тун Ланом и Лун Вэем. Все снова замерли в ожидании. Сюань Си стоял на ристалище, его взгляд, спокойный и собранный, смерил Тун Лана. Толпа замерла в предвкушении, ведь никто не сомневался, что битва будет сложной. Однако, по мере того, как развивались события, все были поражены.

Тун Лан, известный своей яростной атакой и свирепой силой, бросился в бой, как дикий зверь. Его меч рассекал воздух, он наносил удар за ударом, не давая Сюань Си передышки. Но Сюань Си, казалось, предвидел каждое движение противника. Его меч, казалось, легко парировал атаки, направляя их в сторону. Вскоре Тун Лан начал выдыхаться, его атаки становились менее точными, а защита — слабее.

Сюань Си, заметив это, перешел в контратаку. Он выбрал момент, когда Тун Лан был в шаге от равновесия, и нанес стремительный удар. Меч Сюань Си блеснул в воздухе, словно молния, и Тун Лан, не успев среагировать. Меч Тун Лана выпал из его рук, а сам он, пораженный, отступил. Сюань Си остановил свой меч у горла противника. Победа была очевидной.

— Как это возможно? Он же никогда меча в руках не держал, — растерянно прошептала госпожа Циньин.

Сестрица Цинмэй, привыкшая потешаться над сводным братом, теперь сидела молча, словно набрав в рот воды. Однако, помолчав, заговорила.

— Вы думаете, матушка, что не держал, или знаете это точно?

Госпожа Циньин зло хмыкнула.

— Откуда мне знать? — отмахнулась она.

Однако теперь положение менялось. До этого она вообще-то не принимала пасынка всерьёз, полагала, что для того, чтобы убрать его с пути, достаточно будет небольших усилий, но теперь стало ясно, что она сильно недооценивала этого щенка. И глупо было посылать Сюань Чана пытаться прибить его.

Тут справится только опытный наемный убийца…

Тем временем на ристалище Лун Вэй, известный своей тактикой и стратегией, был более осторожен, чем Тун Лан. Он изучал Сюань Си, стараясь найти уязвимые места, и выбрал оборонительную позицию, надеясь измотать противника.

Не вышло. Сюань Си тоже не спешил. Он медленно двигался вокруг противника, нанося легкие, но точные удары, чтобы заставить его раскрыться. Его меч танцевал в воздухе, оставляя за собой тонкие линии света.

Лун, пытаясь парировать атаки, постепенно терял концентрацию. Его стратегия начала рушиться. Сюань Си воспользовался этим моментом, и, как змея, нанес стремительный удар.

Оба боя показали непревзойденное мастерство владения мечом и стратегическое мышление Сюань Си. Толпа взорвалась аплодисментами, восхищенная его великолепием.

Сюань Си, оставаясь спокойным, лишь слегка поклонился, принимая поздравления.

Триумф Сюань Си был ошеломляющим.

Толпа, еще недавно разделившаяся в своих симпатиях, теперь единогласно скандировала его имя. Он стоял на ристалище, залитый лучами солнца, словно символ надежды и силы. Его движения излучали спокойствие, а глаза — твердость духа, закаленную в многочисленных сражениях. Победа над признанными мастерами боевых искусств, утвердила его статус восходящей звезды. Многие шептались о том, что он может превзойти даже легендарных воинов прошлого.

Сюань Си поклонился своим поверженным соперникам, принял награду из рук судей и, не теряя ни минуты, направился в свои покои.

Лис знал, что впереди его ждали новые испытания и старые враги, и был готов встретить их во всеоружии.

После турнира весь вечер Цинмэй была растеряна, изумлена и разочарована. Победа её сводного брата, в котором она всегда видела ничтожество, поразила её. Как могло случиться такое? Он же бездарность! В голове её пульсировали обрывки воспоминаний: ее насмешки, унижения, её ловкое умение обвинить ненавистного братца в своих грехах.

И вот, он стоит на вершине, купаясь в лучах славы, а она… она тонет в пучине собственного недоумения и нигде не находит ответа на мучительный вопрос: как? Как он смог?

Значит, он не был бездарностью, и его дарование привело его к победе? Осознание этой правды кольнуло Цинмэй, как лезвие. Впервые она почувствовала не презрение, а… зависть. Зависть, разъедающая изнутри, была куда более болезненной, чем поражение. Она всегда считала себя умнее, талантливее, достойнее. Но теперь, глядя на триумфатора, осознавала, что недооценила его, ослепленная собственной гордыней. Её мир, такой четкий и понятный, рушился, обнажая неприглядную истину: брат был гением, а она… ничем.

Цинмэй ощутила, как к горлу подступил ком. Ей нужно было побыть одной, осмыслить всё произошедшее. Добравшись до своей комнаты в гостином доме, она упала на кровать, лицом в подушку. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком. Это были слёзы обиды и разочарования.

Но Цинмэй ждало ещё одно разочарование. Этим же вечером она, чуть успокоившись, встретилась с Гао Шаньцы, чтобы обсудить их предстоящую свадьбу, но тот отвечал холодно и бесстрастно. Её брат Сюань Ли болен, он при смерти, о какой свадьбе можно сейчас говорить?

Но Цинмэй поняла, что за этими словами — лишь безразличие к ней. Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Все её мечты о счастливой семейной жизни, о доме, полном смеха и любви, рассыпались в прах, словно карточный домик от дуновения ветра. Она всегда видела в Гао Шаньцы надежного любящего человека, но теперь перед ней стоял незнакомец, чьи глаза не отражали ничего, кроме ледяного равнодушия.

Она пыталась достучаться до него, но все её слова, как стрелы, выпущенные в пустоту, не достигали цели. Гао Шаньцы был непроницаем. Цинмэй поняла, что всё бесполезно. Любовь, как цветок, нуждается в заботе и внимании, а в их отношениях никогда не было ни того, ни другого.

Она ушла, оставив Гао Шаньцы в одиночестве со своей холодностью и безразличием. С тяжелым сердцем Цинмэй приняла решение разорвать помолвку. Это было больно, очень больно, но она считала, что брак, где нет любви и уважения, — ещё хуже. Она заслуживала большего, заслуживала человека, который будет ценить её и видеть в ней не только красивую куклу, но и талантливую яркую личность!

Девице трудно было понять, что она и есть кукла, к тому же не очень красивая.

Впрочем, Лис ничего другого от сестрицы и не ждал.

Гао Шаньцы действительно было не до невесты. Своих проблем хватало. Его сестрица Шаньгуань неожиданно влюбились в Сюань Си. Неприязнь и презрение уступили место неподдельному интересу, даже одержимости. Она жаждала узнать его, понять, что привело его к такому величию.

Гао Шанцы буквально хватался за голову.

— Опомнись! Что с тобой случилось?! Ты помолвлена с Сюань Ли, и ты сама публично расторгла помолвку с этим человеком! У тебя нет ни шанса восстановить отношения с ним! Госпожа Циньин тоже никогда не допустит, чтобы брак с тобой усилил и укрепил его положение в доме!

— Но если сам Сюань Си согласится жениться на мне — что она сможет сказать?

Гао Шаньцы потряс головой, словно пытаясь избавиться от набегающего на неё кошмара.

— А с чего ты взяла, что он согласится? Для мужчины отказ невесты от брака — унижение достоинства и чести величайшее оскорбление. И ты оскорбила и унизила его. Сомневаюсь, что он забыл об этом.

Шаньгуань слегка нахмурилась. Ее пальцы нервно теребили край шелкового рукава. Она знала, что брат прав. Сюань Си был горд, и он наверняка не из тех, кто легко прощает нанесенные обиды.

Она глубоко вздохнула, но в ее глазах блеснула решимость.

— Я знаю, что это будет нелегко, — произнесла она твёрдым голосом. — Но я найду способ убедить его. Я покажу ему, что изменилась. Я докажу ему, что достойна стать его женой.

Шаньцы посмотрел на нее встревожено и даже испуганно. Внезапная любовная одержимость сестры пугала его. Такого с ней раньше не случалось: она всегда была рассудительна и расчётлива, умна и бессердечна. Что же произошло? Шаньцы знал, что упрямство и амбиции сестры могут привести к опасным последствиям. И он понимал, что Сюань Си не нужна его сестра. Он никогда не полюбит её.

— Шаньгуань, послушай… Раз предавшему — кто поверит? Ты уже предала его, отказалась от помолвки. Что ты хочешь теперь, когда он прославился? У тебя нет шансов.

Шаньгуань отмахнулась от его слов, будто от назойливой мухи. Ее взгляд был устремлен в никуда, словно уже видела себя рядом с Сюань Си. Она грезила о месте рядом с человеком, которого считала вершиной совершенства.

— Ты не понимаешь, брат. Это не из-за его славы! Я… я просто поняла, что была не права.

Шаньцы побледнел. Да, Шаньгуань явно влюблена в Сюань Си. Это была катастрофа. Шаньцы покачал головой, зная, что спорить бесполезно. Шаньгуань всегда была упрямой, особенно когда дело касалось ее желаний. Шаньцы подошел к ней и положил руку на ее плечо, и вздохнул, чувствуя, как бессилие подступает к горлу. Он видел эту глупую, опасную одержимость в её глазах и знал, что уговоры бесполезны. Сюань Си стал для нее навязчивой идеей, недостижимым идеалом, и ничто не могло её остановить.

— И ты думаешь, он поверит тебе? После того, как ты публично отвергла его? После того, как ты унизила его перед всем городом? Ты, правда, думаешь, что он бросится тебе в объятия? Шаньгуань, не позволяй этой нелепой одержимости ослепить тебя.

Шаньгуань резко повернулась к брату, ее глаза метали молнии.

— Ты ничего не понимаешь! Я была глупа и слепа, когда отказалась от него. Теперь я знаю, что он — тот, кто мне нужен. Это не просто прихоть. Это судьба! Я чувствую это. Я должна попытаться.

Шаньцы горько усмехнулся. Он знал, что шансы Шаньгуань на успех были ничтожно малы. Но как удивительно! Как бы скверно женщина не поступила с тобой, она никогда не верит, что твоя любовь для неё окончательно потеряна. Эта вера, наивная и безрассудная, коренится глубоко в женской природе. Женщина, даже совершив ошибку, в глубине души хранит надежду, что ее проступок будет прощен, что былые чувства воскреснут с новой силой. Она склонна романтизировать отношения, помнить моменты счастья, и надеется, что эти светлые воспоминания смогут перевесить чашу весов, склонив ее в сторону прощения.

Однако эта вера разрушительна. Она может заставлять женщину надеяться на перемены, которые никогда не наступят. Любовь, как и все в этом мире, имеет свои границы. Мужчины умеют отпускать прошлое и двигаться дальше, не цепляясь за иллюзии и несбыточные надежды.

Но в итоге Гао Шаньцы стал невольным заложником страсти сестры. Она отказалась вернуться в поместье Сюань, сказав госпоже Циньин, что намерена погостить у брата в академии.

…Шаньгуань досаждала Небесному Лису своей настойчивостью, но он старался видеть в ее влюбленности комическую сторону вещей. Расчетливая красавица, потерявшая голову от любви, разве это не забавно? Раньше она потешалась над глупенькой Цинмэй, алчущей любви. Теперь хотела любви сама.

Девица, понятное дело, видела в нём не бога, а мужчину, которого хотела заполучить. И это забавляло Лиса. Он наблюдал за ее ухаживаниями с ироничной улыбкой, зная, что её любовь — его же дурной морок, а вовсе не истинное чувство. Шаньгуань привыкла получать все, что хотела, и он стал для неё, очарованной им, очередной целью. Лис понимал, что девица впервые в жизни сталкивается с чувством, которое не поддается контролю. И эта борьба с собой тоже смешила его.

Небесный Лис не спешил отвергать настойчивую красотку, играл с ней, желая посмотреть, как далеко она готова зайти, чтобы завоевать его сердце. В конце концов, разве не в игре заключается вся прелесть земной жизни?

Но почему женщины так жаждут любви? При этом все они считают себя достойными любви, а между тем думают лишь о том, чтобы устроиться получше, да о том, чтобы рядом был человек высокого статуса, что придает им веса в собственных глазах… Конечно, нельзя сводить всё к примитивному инстинкту. Любовь для женщины — это зеркало, в котором она видит себя принятой и ценной. С одной стороны, женщина ищет искренней любви, а с другой — подсознательно оценивает потенциального партнера с точки зрения его статуса и возможностей. Возможно, это попытка обеспечить себе и детям стабильное будущее. Но истинная любовь не знает границ и не меряется социальным положением. Она либо есть, либо её нет.

Лис наслаждался тем, как Шаньгуань проявляла изобретательность в своих попытках покорить его. Она осыпала его подарками, восхищалась каждым его словом и поступком. Ее охота превратилась в желание быть рядом с этим загадочным и прекрасным существом, понять его душу и разделить с ним свою жизнь. И она была готова на всё, чтобы завоевать его любовь. Ведь, в конце концов, самые ценные сокровища требуют наибольших усилий.

Потом Шаньгуань решила изменить тактику. Вместо того чтобы пытаться завоевать расположение Сюань Си, она решила узнать о нём как можно больше, незаметно начав расспрашивать о нём, собирая по крупицам сведения о его прошлом, привычках и предпочтениях. Но в итоге вырисовывалась личность, окутанная тайной. Одинокий, замкнутый, с печалью в глазах, Сюань Си казался призраком.

Она начала украдкой наблюдать за Сюанем, пытаясь изучить его привычки, жесты, манеру говорить. Но все её попытки сблизиться с Сюань Си оставались безуспешными. Он был вежлив, но всегда держал дистанцию, словно между ними была невидимая стена. Его ответы на её вопросы были краткими и уклончивыми, при этом Шаньгуань чувствовала, что он видит ее насквозь.

Однако, привыкшая к восхищенным взглядам и нежной лести, она не могла понять причину подобной неприступности. Ее красота, словно распустившийся лотос, привлекала внимание каждого, но Сюань Си оставался равнодушным, словно перед ним стояла не живая женщина, а статуя. Неужели он не мог простить ей разорванной помолвки?

Она посылала ему изысканные шелка, вышитые собственными руками, редкие благовония, привезенные из дальних стран, приглашала на тайные прогулки под луной, но всё тщетно. Сюань Си с безупречной учтивостью благодарил за щедрость и любезность, неизменно возвращал посланное и ни разу не переступал грань дозволенного. Его глаза, тёмные и глубокие, словно омуты, никогда не отражали желания, лишь легкую грусть и какую-то невысказанную тоску. Но Шаньгуань чувствовала, что за этой непроницаемой маской скрывается просто холодность и равнодушие.

Именно это и подстегивало её интерес. Чем неприступнее становился Сюань Си, тем сильнее разгорался азарт Шаньгуань. Она привыкла получать желаемое, и эта игра в кошки-мышки распаляла ее любопытство и тщеславие. Она решила во что бы то ни стало разгадать тайну господина Сюаня, проникнуть в его душу и растопить лед, сковавший его сердце. Ведь, в конце концов, разве может мужчина устоять перед красотой и настойчивостью такой женщины, как она?

Несмотря на все неудачи, Шаньгуань не сдавалась. Она понимала, что должна изменить свою тактику, перестать играть роль избалованной красавицы. Но кого тогда играть?

Благоприятный день для похорон Цинмэй выпадал через неделю. Долгими вечерами в доме Сюань теперь царила тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом молитв и всхлипами матери. Отец, погруженный в свои мысли, подолгу сидел у окна, глядя на мерцающие звезды, словно пытаясь найти там ответ на мучивший его вопрос: почему? Почему именно их дочь, их любимая Цинмэй, выбрала такой страшный путь?

Среди соседей поползли слухи. Злые языки шептались о проклятии, о несмываемом позоре, легшем на семью Сюань. Одни обвиняли Цинмэй в легкомыслии, другие — в том, что она была беременна, и жених отказался от брака с ней.

Но никто не знал истинной причины, толкнувшей её на этот роковой шаг.

Гао с сестрой тоже прибыли на похороны невесты Шаньцы, чтобы отдать последний долг усопшей. Что делать — так предписывал обычай. Шаньцы едва знал невесту и не любил её, но обычай был непреклонен. Отсутствие на похоронах могло быть истолковано как проявление неуважения к семье покойной, что было чревато серьезными последствиями. Не приедешь — обвинят в не должном поведении, а то ещё в чём похуже. Гао Шаньцы, с каменным выражением лица, стоял у гроба, ощущая давящую тяжесть ритуала. Воздух был пропитан запахом благовоний и горечью утраты. Родственники усопшей оплакивали короткую жизнь покойной, рассказывая фальшивые истории о её доброте и красоте, и громче всех рыдали обе тётки. Шаньцы слушал их, пытаясь проникнуться их горем, но в его сердце царила лишь пустота. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем в этом театре скорби. Рядом стояла его сестра, её лицо скрывала плотная вуаль, но Шаньцы чувствовал, что сестра ищет глазами только одного человека.

Во дворе зашептались слуги: прибыл господин Сюань Си. Лис тоже не мог уклониться от траурного ритуала — он был старшим братом покойной. На лице его, прекрасном и скорбном, застыло подобающее выражение умеренной печали.

Гроб несчастной самоубийцы, девицы Цинмэй, после заупокойной службы, вынесли в вестибюль. Ритуалы соблюдались с той скрупулезностью, на какую только были способны осиротевшие родители. Несмотря на горечь утраты и шепот соседей, они старались придать церемонии видимость благопристойности, дабы умилостивить духов и избежать еще больших несчастий.

Вскоре приехал и Сюань Чан, бледный, с отекшим лицом и трясущимися руками. Лис, зная, что госпожа Циньин хочет заставить сына расправиться с ним, только вздохнул. Из этого человека убийца, как меч из навоза, подумал он.

Траурная церемония казалась бесконечной. Ритуальные песнопения, поклоны и жертвоприношения — все для того, чтобы успокоить душу ушедшей и обеспечить ей благополучное путешествие в мир иной. Лис неуклонно следовал всем предписаниям, и тут неожиданно у гроба появилась старуха Инь. Её сопровождали две служанки, сама она опиралась на посох, но шла шагом размеренным и куда более быстрым, чем её сын Сюань Циньяо, который плелся позади неё, постоянно спотыкаясь.

Инь остановилась у гроба.

— Проклятая лиса! Когда же ты остановишься? — хрипло проговорила старуха.

Лис поднял глаза от земли. Неужто она всё же видит его? Но нет, старуха смотрела вовсе не на него, бельма её слепых глаз уставились в пустоту за гробом.

При этом сам Лис вовсе не считал, что он так уж сильно напакостил в доме Сюань. Чуму на дом не наслал. Пожаром семейку не выжег. Блудной похотью никого не поразил. Всё, что он делал, это позволял реализовываться дурным планам дурных людей. А после просто уходил в пустоту, растворялся в ночных тенях, предоставляя людям самим разбираться с последствиями своих деяний. И только.

Лис наблюдал, как зарождается хаос, как крошечная искра зависти или жадности разгорается в бушующее пламя. Он был всего лишь катализатором, ускорителем процесса гниения, который рано или поздно поражал всех, кто позволял себе нарушать нормы морали. Да, его роль в этом вечном спектакле разрушения была не так уж и безобидна, ведь именно он запустил цепную реакцию распада. Но не он подталкивал людей к краю пропасти, а просто помогал проявиться тому, что уже зрело внутри.

Лис немного подталкивал события, подбрасывал дровишек в костер чужих интриг. Но делал это осторожно, не оставляя следов. Он был художником хаоса, виртуозным манипулятором, и его кистью была сама человеческая природа, с её слабостями и пороками. Так что лиса тут, почитайте, вообще была не при делах…

Впрочем, Лис, чертовски умный, понимал, что его оправдания вряд ли кого-то убедят. Люди, как правило, предпочитают искать виноватого, а не копаться в хитросплетениях морали и ответственности. Сейчас он молча наблюдал, как рушится семья Сюань. И в этом не было злобы, только любопытство и легкая ирония. Люди сами уничтожали себя, а Лис тихонько ухмылялся, чувствуя не злорадство, но жалость. Жалость к их пустым надеждам и разбитым мечтам. Жалость к глупым, мечущимся созданиям, которые так легко поддавались собственным низменным инстинктам.

Гроб украшали нежные цветы, символизирующие короткую увядшую жизнь Цинмэй. Плакальщицы, нанятые за умеренную плату, издавали душераздирающие вопли, перемежающиеся молитвами о покое её души. Отец, Сюань Циньяо, с осунувшимся лицом и потухшим взглядом, казался старше на десяток лет. Мать, Сун Циньин, безутешно рыдала, не в силах сдержать поток слез.

Лис на своей ледащей кляче ехал не спеша. Он знал, что по пути его догонит младший братец Сюань Чан и попытается убить по наущению госпожи Циньин. Что ж, пусть догонит. Драма должна была завершиться в этом последнем акте, и теперь, когда развязка была так близка, Лиса охватило странное спокойствие. Он прислушивался к приближающемуся стуку копыт — Сюань Чан ехал за ним следом. Наверняка госпожа Циньин одурманила разум Сюань Чана своей властью и обещаниями. Что, интересно, пообещала? Заплатить его долги? И как же он собирается убить брата? — с интересом подумал Лис.

Солнце клонилось к закату, окрашивая пыльную дорогу в цвета осенней листвы. Лис Хусянь чувствовал усталость и скуку, и с тоской вспоминал Небо. Всё-таки именно там его настоящее место. Земля скучна и предсказуема.

Внезапно из-за поворота выскочил всадник. Сюань Чан! Его лицо было искажено волнением.

— Брат! — прокричал он, натягивая поводья.

Кляча Сюань Си остановилась. Лис спешился.

— Брат! — голос Сюань Чана уже был за его спиной.

— Сюань Чан?

Сюань Чан спрыгнул с лошади и несколько минут стоял, пытаясь смирить дыхание. Наконец он отдышался и выпрямился.

— Срочно беги! Мать сошла с ума. Она хочет, чтобы я убил тебя, родного брата! Твердит, как помешанная, что тебя надо убить. Уверен, она наймёт убийц и пришлёт их в академию, она помешалась!

Мир перевернулся. Слова брата оглушили ударом колокола. Лис замер, словно громом поражённый. Вот вам и люди! Всегда жди от них сюрприза. Откуда в душе этого пьянчуги честь и совесть? Как он не пропил умение различать добро и зло?

Лис посмотрел на брата. В глазах Сюань Чана плескался искренний страх за него. Сюань Чан был слаб, но, выходит, не способен на подлость?

— Ты уверен? — хрипло спросил Лис, пытаясь переварить услышанное. — Что случилось?

Сюань Чан подбежал к брату и схватил его за плечи.

— Я не знаю! — выпалил он в отчаянии. — Просто беги! Я попытаюсь её остановить, выиграть тебе время. Не спрашивай ни о чём, просто беги и спрячься! Иначе она тебя убьёт! — прошептал он. — Я просто должен был тебя предупредить. Беги как можно дальше!

Лис задумчиво почесал за ухом. Вот это да! Этот человек остановил лису! Отказавшись убить его, он не принял зло в себя, отторг его, собственной волей положив предел распространению зла! Как он сумел сделать это?

Лис присел на старый пень, внимательно рассматривая стоящего перед ним человека. Вокруг него возникло поле силы, невидимое, но ощутимое. Это была сила добра, чистая и неиспорченная, как родниковая вода. «Неужели такое возможно?» — промелькнуло в голове Лиса. Он, повидавший всякое на своём веку, знавший жестокость мира и его бесчисленные пороки, редко встречал что-то подобное. Обычно люди, столкнувшись со злом, либо поддавались ему, становясь его частью, либо боролись с ним, порождая новое зло в ответ. Но этот человек… он просто остановил зло в себе, не оставив чужой злобе ни единого шанса.

Лис медленно приблизился к Сюань Чану, чувствуя необъяснимое влечение к этой чистой энергии. Он коснулся его руки, словно ища подтверждения своим догадкам. Сюань Чан не вздрогнул, но улыбнулся. В этой улыбке Лис впервые увидел надежду. Надежду на то, что мир не безнадежен, что добро всё еще существует и может победить зло.

Лис улыбнулся и сделал то, чего вообще не собирался делать с членами семьи Сюань.

— Забудь о вине и игре, — приказал он.

Он обнял Сюань Чана и влил в него небесную силу духа.

Дань — 50 кг

588 год

Старейшина, основатель рода