Cornelia Funke

RECKLESS: DAS GOLDENE GARN

Принцесса-кукла рожала тяжело. От ее воплей не было спасения даже в саду при дворце, где стояла Темная Фея, прислушиваясь и ненавидя те чувства, что вызывали в ней эти стоны и визги. Темная Фея надеялась, что Амалия умрет. Само собой. Она жаждала этого с того самого дня, когда Кмен женился на другой – чужестранке в залитом кровью подвенечном платье. Но было и кое-что еще: непостижимая тоска по ребенку, по чьей вине с прелестных губ глупой Амалии срывались эти вопли.

Все эти месяцы жизнь ребенку сохраняло лишь колдовство Темной Феи. Ребенку, которого не должно было быть. «Ты спасешь его для меня. Обещай». Каждый раз после минут близости Кмен нашептывал ей свою просьбу. Только ради этого он и приходил теперь по ночам к ней в постель. Желание слить воедино свою каменную плоть с человеческой делало его совершенно беспомощным.

О, как же эта кукла кричала! Как будто младенца ножом выковыривали из ее тела, ставшего желанным только благодаря лилии фей. Убей же ее, Принц-без-кожи. Что дает ей право называть себя твоей матерью? Да, это сын. И он бы сгнил в чреве Амалии как запретный плод, не опутай его Фея своими чарами. Темная Фея уже видела его во снах.

Кмен не пришел просить ее помощи сам. Не в эту ночь. Он послал за ней своего верного пса, свою яшмовую тень с помутневшими глазами. Остановившись перед Феей, Хентцау, как всегда, избегал смотреть на нее.

– Повитуха сказала, что она теряет ребенка.

Зачем Фея пошла с ним?

Ради ребенка.

Втайне ее переполняла радость оттого, что сын Кмена решил появиться на свет ночью. Его мать до того боялась темноты, что в ее спальне всегда горела дюжина газовых ламп, хотя от их матового света у мужа болели глаза.

Кмен стоял у кровати Амалии. Он обернулся, когда слуги открыли дверь его возлюбленной. На миг Фее почудилась во взгляде Кмена тень той любви, которую она находила там прежде. Любовь, надежда, страх – опасные чувства для любого короля, но каменная кожа позволяла Кмену скрывать их. Он все больше походил на одну из статуй, какие устанавливало в честь своих правителей вражеское людское племя.

Когда Фея приблизилась к постели Амалии, повитуха со страху опрокинула таз с кроваво-красной жидкостью. Отпрянули даже доктора – гоилы, люди и карлики. Одетые в черные сюртуки, они напоминали воронье, привлеченное сюда запахом смерти, а не перспективой появления новой жизни.

Кукольное лицо Амалии отекло от боли и страха. Ресницы вокруг фиалковых глаз слиплись от слез. Глаза, дарованные лилией фей… Темной казалось, что она заглядывает в воды озера, некогда ее породившего.

– Исчезни! – Голос Амалии сел от криков. – Что тебе здесь нужно? Или это он послал за тобой?

Фея представила, как потухают фиалковые очи, как увядает и холодеет кожа, которой любил касаться Кмен… Фея испытывала сладостное искушение позволить ей умереть. Увы, поддаваться ему нельзя, ведь тогда та, другая, унесет с собой и сына Кмена.

– Я знаю, почему ты не выпускаешь ребенка, – шепнула ей Темная. – Ты боишься на него взглянуть. Но я не позволю тебе задушить его своей умирающей плотью. Рожай, или я велю вырезать его из твоего тела.

Как эта кукла на нее уставилась! Фея не могла определить: ненависть в ее взгляде от страха перед ней или от ревности? Возможно, любовь дает куда более ядовитые плоды, чем страх.

Амалия выдавила из себя младенца, и повитуха скривилась от омерзения и ужаса. В народе его уже прозвали Принцем-без-кожи, но кожа у него все-таки была. Он получил ее благодаря чарам Феи: твердую и гладкую, как лунный камень, и такую же прозрачную. Она обнажала все: каждое сухожилие, каждую вену, маленький череп, глазные яблоки. Сын Кмена был похож на саму смерть. Или на ее только что народившееся дитя.

Амалия со стоном закрыла лицо руками. Один Кмен смотрел на дитя без боязни, и Фея, обхватив скользкое тельце шестипалыми ладонями, принялась гладить прозрачную кожу, пока та не стала почти такой же матово-красной, как у его отца. Крохотное личико она одарила такой красотой, что все, кто еще несколько минут назад отворачивался, теперь как завороженные не могли отвести от маленького принца глаз, и Амалия протянула руки к сыну. Но Темная Фея передала ребенка Кмену, даже не взглянув на короля, а когда направилась к двери, чтобы выйти в темный коридор, тот ее не остановил.

На полпути ей пришлось выйти на балкон, чтобы перевести дух. Руки у нее дрожали, а она все вытирала и вытирала их о платье, пока не перестала ощущать на пальцах тепло тельца, к которому прикасалась.

Ребенок. В ее родном языке такого слова не было. Давно уже не было.

Однажды Джон Бесшабашный уже был у Горбуна в зале для аудиенций. Правда, под другим именем и с другим лицом. Неужели это было пять лет назад? Трудно поверить, что всего пять, хотя с тех пор Джон узнал много нового о времени. О днях, которые растягиваются на годы, и годах, пролетающих так же быстро, как дни.

– Значит, эти будут лучше?

Сын Горбуна вновь зевнул, прикрыв рот ладонью, и король раздраженно поморщился. Ни для кого не было секретом, что Луи страдает летаргией Белоснежки, но королевская семья ни словом не упоминала, где и когда наследный принц Лотарингии подхватил эту болезнь (во славу прогресса действие черной магии любили называть болезнью). Однако в парламенте Альбиона уже обсуждали, чем опасен (и чем выгоден) на троне в Лютеции король, готовый в любой момент погрузиться в многодневный сон, подобный смерти.

По сведениям альбионской разведки, Горбун, чтобы вылечить наследника, даже обращался к услугам ведьмы-деткоежки, но, видимо, без особого успеха, судя по зевкам, которые Луи каждые десять минут прикрывал рукавом бордового камзола.

– Слово Уилфреда Альбионского тому порукой, если недостаточно моего, ваше величество, – ответил Джон на вопрос короля. – Машины, которые я создам для вас, не только будут летать быстрее и выше гоильских самолетов, но и получат не в пример лучшее вооружение.

Джон не упомянул, что так уверен в этом потому, что гоильские самолеты тоже производились по его чертежам. Даже Уилфред Альбионский ничего не знал о прошлом своего знаменитого инженера. Новое лицо и украденное имя надежно защищали от нежелательных разоблачений, равно как и от гоилов: те, по слухам, разыскивают его до сих пор. Однако новые нос и подбородок – невысокая плата за обретенный покой. По ночам его все еще слишком часто тревожили кошмары – последствия проведенных в гоильском плену лет, – но он привык мало спать. Последние годы многому его научили. Лучше они его не сделали – он все такой же эгоистичный, тщеславный трус (иногда нужно смотреть правде в глаза), но в плену Джон понял не только это. Он безмерно много узнал об этом мире и его обитателях.

– Если генеральный штаб вашего величества обеспокоен, что авиация не является достойным ответом на военное превосходство гоилов, то смею заверить, парламент Альбиона разделяет эту обеспокоенность, – продолжал Джон. – Учитывая данные опасения, парламент позволил мне представить Лотарингии два из моих новейших изобретений.

На самом деле разрешение исходило от Уилфреда Альбионского, но лучше поддерживать иллюзию демократии: Альбион гордился своими демократическими традициями, хотя, по сути, власть там по-прежнему оставалась в руках короля и высшего дворянства. Как и в Лотарингии, однако там народ относился к знати и коронованным властителям куда менее романтически – одна из причин вооруженных мятежей, терзающих столицу прямо сейчас.

Луи снова зевнул. Наследник слыл глупцом не только с виду. Он был глупым, капризным и настолько склонным к жестокости, что это тревожило даже его отца. А ведь Шарль Лотарингский старел, хотя красил волосы в черный цвет и все еще был красив.

Джон жестом подозвал одного из гвардейцев, сопровождающих его от самого Альбиона. Морж – это прозвище Уилфреда I было настолько метким, что Джон постоянно опасался однажды и впрямь обратиться так к своему венценосному патрону – велел хорошо охранять его. Король Альбиона, невзирая на общеизвестную неприязнь Джона к кораблям, настоял на том, чтобы самый лучший инженер лично убедил Горбуна в выгодности союза. Техническую документацию, которую гвардеец передавал сейчас адъютантам лотарингского короля, Джон составил специально для этой аудиенции, опустив некоторые детали, которые он дошлет, как только окончательно решится вопрос о создании альянса. Инженеры Горбуна, конечно же, этого не заметят. Как-никак он демонстрирует им технологии другого мира.

– Я назвал их танками. – Джон с трудом удержался от улыбки, когда его лотарингские конкуренты с завистью и недоверчивым изумлением склонились над чертежами. – Против них бессильна даже кавалерия гоилов.

На второй схеме были изображены ракеты с боеголовками. Случались, конечно, минуты, когда собственная совесть отправляла Джона на скамью подсудимых. Ведь он мог бы одаривать этот мир изобретениями, которые делали бы здешних обитателей более здоровыми, а их жизнь более справедливой. Обычно он успокаивал свою совесть щедрыми пожертвованиями сиротскому дому и альбионскому обществу защиты прав женщин, хотя это сразу же пробуждало воспоминания о Розамунде и сыновьях.

– Но кто будет производить эти клапаны?

Джон вернулся к действительности, где у него не было никаких сыновей, а возлюбленная, дочь левонского дипломата, была на пятнадцать лет моложе его.

– Если такие клапаны в состоянии производить Альбион, – огрызнулся король на сомневающегося инженера, – то, думаю, и мы потянем. Или мне в будущем отправлять моих инженеров учиться в университеты Лондры и Пендрагона?

Инженер побледнел, а советники Горбуна окинули Джона холодным взглядом. Все в этом зале понимали, что означает ответ короля. Он принял решение: Альбион и Лотарингия заключат союз против гоилов. Историческое решение для зазеркального мира. Существование общего врага сплотило две нации, которые на протяжении столетий использовали любой повод, чтобы объявить друг другу войну. Старая песня.

Депешу королю и парламенту об успехе дипломатической миссии Джон решил написать в саду при дворце Горбуна, хотя там не так-то просто было отыскать скамейку, рядом с которой не стояла бы какая-нибудь статуя. Навязчивая боязнь скульптур из камня стала еще одним неприятным побочным эффектом его пребывания в гоильском плену.

Пока Джон сочинял донесение, которое подорвет соотношение сил в зазеркальном мире, его одетые в военную форму охранники коротали время, разглядывая дам, гуляющих вдоль тщательно подстриженной живой изгороди. Своим видом эти дамы подтверждали амбициозное намерение Горбуна собрать при своем дворе самых красивых женщин страны. Джона успокаивало, что Шарль Лотарингский был худшим мужем, чем Джон. В конце концов, он не изменял Розамунде, пока не нашел зеркало. А что до его любовных похождений в Шванштайне, Виенне и Бленхайме, то спорный вопрос, считаются ли нарушением супружеской верности интрижки, затеянные в другом мире. Да, Джон, считаются.

Поставив под депешей свою подпись – незаметно для других усовершенствованным пером, поскольку ему надоело, что пальцы постоянно в чернилах, – он увидел спешащего к нему по белым гравийным дорожкам человека. Джон заприметил его еще в тронном зале, где тот стоял рядом с наследным принцем. Нежданный посетитель в старомодного вида сюртуке едва ли был выше рослого карлика. Остановившись перед Джоном, он поправил очки с такими толстыми стеклами, что глаза за ними казались большими, как у насекомого. Это сходство усиливали зрачки, черные и блестящие, как у жука.

– Месье Брюнель? – (Поклон, деланая улыбка.) – Позвольте представиться: Арсен Лелу, наставник его высочества наследного принца. Могу ли я, – он прокашлялся, словно цель его визита сидела у него костью в горле, – побеспокоить вас просьбой?

– Разумеется. А в чем дело?

Возможно, месье Лелу требуется помощь в разъяснении принцу каких-нибудь технических новинок? В столь стремительно взрослеющем мире явно нелегко быть учителем будущего короля. Однако просьба Арсена Лелу не имела никакого отношения к новой магии, как называли науку и технику по эту сторону зеркала.

– Вот уже несколько месяцев мой… э-э-э… августейший ученик, – пролепетал Лелу, – наводит справки о местонахождении одного человека, который работал в том числе и на Альбионский королевский дом. Вы тоже туда вхожи, и я хотел воспользоваться возможностью и просить вас от имени его высочества помочь в поисках этого человека.

Джон слышал жуткие истории о том, как Луи Лотарингский обходится со своими врагами. Поэтому интересующий Арсена Лелу человек вызывал у него живое сочувствие.

– Конечно. Могу я узнать, о ком речь? – (Никогда не повредит изобразить отзывчивость.)

– Его зовут Бесшабашный. Джекоб Бесшабашный. Известный, если не сказать печально известный, охотник за сокровищами. Помимо всего прочего часто работал по заказу свергнутой императрицы Аустрии.

Джон с раздражением отметил, что его рука, протягивающая гвардейцу подписанную депешу, дрожит, и это не ускользнуло от внимания Арсена Лелу. Как же легко предает собственное тело.

– Укус блуждающего огонька, столько лет минуло, а дрожь в руках не проходит, – объяснил Джон. Никогда еще он так не радовался, что сменил лицо. А ведь они со старшим сыном были очень похожи. – Передайте наследному принцу, что он может прекратить поиски. По моим сведениям, Джекоб Бесшабашный погиб при нападении гоилов на альбионский флот.

Джон был горд, что ему удалось произнести это безучастно. По его голосу Арсен Лелу явно не мог предположить, что когда-то Джон, прочитав известие, которое сейчас так невозмутимо повторил, несколько дней был не в состоянии работать. Собственная реакция тогда так поразила Джона, что насквозь промочившие газету слезы он поначалу принял не за свои.

Старший сын… Разумеется, Джон уже много лет знал, что Джекоб последовал за ним на эту сторону зеркала. Все газеты писали об успехах Джекоба в охоте за сокровищами. Тем не менее неожиданная встреча в Голдсмуте стала сильным потрясением для Джона, пусть новое лицо защитило и в тот раз, позволив скрыть переполнявшие его чувства: испуг, любовь – и изумление оттого, что он все еще испытывает ее.

Джона не удивило, что Джекоб последовал за ним. В конце концов, записку со словами, указывающими дорогу, он оставил в книжке не то чтобы нечаянно (сам он обнаружил ее в одном учебнике химии, который достался Розамунде в наследство от одного из ее знаменитых предков). Джона приводило в восторг, что его старший сын посвятил себя поискам утраченного прошлого зазеркального мира, в то время как сам он вел этот мир в будущее. А вот характером Джекоб пошел скорее в мать. Розамунде всегда было гораздо важнее сохранять существующие обстоятельства, чем их изменять. Имел ли Джон право гордиться сыном, которого бросил? Да. Он собирал все статьи о достижениях Джекоба, все газетные иллюстрации, запечатлевшие его лицо или дела. Никому, разумеется, не рассказывая об этой коллекции, даже возлюбленной. Скрыл он от нее и слезы, пролитые по старшему сыну.

– Нападение гоилов? О да, да. Впечатляюще. – Лелу прогнал муху с бледного лба. – Эти самолеты уже слишком часто помогали гоилам побеждать. С нетерпением жду того дня, когда ваши машины будут защищать нашу священную землю. Благодаря вашему гению Лотарингия сможет наконец дать достойный отпор каменному королю.

Льстивая улыбка наставника наследного принца напомнила Джону сахарную глазурь, которой ведьмы-деткоежки покрывали пороги своих пряничных домиков. Опасный человек этот Арсен Лелу.

– Позволю себе, однако, вас поправить, – с явным смакованием продолжал наставник. – Очевидно, секретные службы короля Уилфреда не столь всеведущи, как принято думать. При разгроме альбионского флота Джекоб Бесшабашный выжил. Я имел сомнительное удовольствие встретиться с ним несколько недель спустя. Бесшабашный утверждал, что Альбион его родина. Кроме того, мои расследования показывают, что в охоте за сокровищами он нередко прибегал к экспертной оценке профессора истории Пендрагонского университета Роберта Данбара. Поэтому весьма вероятно, что рано или поздно он появится при альбионском дворе. В конце концов, он зависит от коронованных заказчиков. Поверьте, месье Брюнель, я не стал бы утруждать вас, не будучи уверенным, что в этом деле вы сможете быть очень полезны наследному принцу!

Джон не сумел бы дать определение своим чувствам. Они вновь оказались на удивление сильными. Должно быть, Лелу ошибается! Вряд ли кто-то выжил, к тому же Джон просматривал списки не меньше десяти раз. Ну и что, Джон? Какая разница, мертв его старший сын или жив? Отказаться от единственного человека, которого когда-либо в жизни любил бескорыстно, – такова цена его новой жизни. Но в плену, во мраке гоильских подземелий, подобно одному из бесцветных растений, которые гоилы выращивают в своих пещерах, выросло желание Джона быть оправданным в глазах старшего сына. А вместе с ним ожила и надежда на то, что любовь, столь легкомысленно им отвергнутая, утрачена не навсегда.

Джон признавал: обычно его прощали с большой готовностью – мать, жена, любовницы… Сыновья, вероятно, прощают не так легко, особенно такие гордецы, как этот.

О да, Джон помнил, какой Джекоб гордый! И бесстрашный. К счастью, Джекоб был слишком юн, чтобы осознавать, что за жалкий трус его отец. Страх… Им определялась вся жизнь Джона: он боялся мнения других, боялся оказаться неудачником и посредственностью, боялся собственной слабости и собственного тщеславия. В плену у гоилов Джон поначалу испытывал чуть ли не облегчение: наконец-то у него появилось серьезное основание для страха. Смешно бояться, если ведешь образ жизни, где самое худшее, что может с тобой приключиться, это автомобильная авария.

– Месье Брюнель?

Перед ним все еще стоял Арсен Лелу.

Джон заставил себя улыбнуться:

– Я наведу справки, месье Лелу, и тут же дам вам знать, как только что-нибудь выясню. Обещаю.

В черных глазах жука сверкнуло любопытство. Арсен Лелу не купился на историю о блуждающих огнях. Изамбард Брюнель[1] скрывал какую-то тайну. Джон не сомневался, что стоящий перед ним человек коллекционирует подобные тайны и прекрасно умеет в нужный момент обращать их в золото и влияние. Однако и Джон обладал некоторым опытом в сохранении своих секретов.

Он поднялся со скамьи. Не помешает напомнить честолюбивому человечку-жуку, кто здесь важнее.

– Проявляет ли ваш августейший ученик интерес к новой магии, месье Лелу?

Джекоб часами мог слушать объяснения отца о работе выключателя или тайнах аккумулятора. Тот самый сын, который с такой страстью посвятил себя возвращению в этот мир Старой Магии. Или это все же неосознанный вызов отцу? В конце концов, Джон никогда не скрывал, что его интересуют исключительно рукотворные чудеса.

– О да… разумеется, – услышал он голос Лелу. – Наследный принц ярый сторонник прогресса.

Арсен Лелу изо всех сил старался говорить убедительно, но его смущенный взгляд подтвердил то, что говорили о Луи при альбионском дворе: кроме игральных костей и девиц любых сословий, ничто не в состоянии увлечь будущего лотарингского короля дольше чем на несколько минут. Правда, совсем недавно, если верить шпионам, у принца развилось пристрастие к самому разному оружию – что тревожно, учитывая его склонность к жестокости, но, безусловно, на пользу планам Альбиона модернизировать вооружение обеих армий.

А ты будешь учить их строить ракеты и танки, Джон… Нет, дело не в том, что у него нет совести. У всех она есть. Но у него в голове звучало так много голосов, прислушаться к которым намного легче: тщеславие, жажда славы, успех и, наконец… месть. За украденные у него четыре года. Допустим, гоилы обращаются с пленными не так отвратительно, как король Альбиона, не говоря уже о методах Горбуна. И тем не менее Джон признавал, что жаждет мести.

Дом, где вырос Джекоб, вздымался в небо выше замковых башен, которые пугали Лиску в детстве. Да и сам Джекоб казался в этом мире другим. Лиса не могла сказать, в чем разница, но чувствовала ее так же отчетливо, как разницу между звериной шкурой и человеческой кожей. Последние недели объяснили ей в Джекобе многое, чего она не понимала все эти годы.

С серого фасада на нее таращились каменные лица – ни дать ни взять окаменелости из гоильских городов. Но среди нагромождения стали и стеклянных стен, дымки выхлопных газов и непрекращающегося автомобильного шума тот, другой мир казался Лиске чем-то вроде одежды, которая у них с Джекобом втайне всегда при себе. Люди, дома, улицы… всего по эту сторону зеркала было с избытком. И слишком мало леса, чтобы от этого избытка защититься. Добраться до города, где вырос Джекоб, оказалось непросто. Границы его мира охранялись строже, чем остров фей. Поддельные документы, фотография, где ее лицо выдавало растерянность, от которой ей было не избавиться, вокзалы, аэропорты – так много новых слов. Лиса смотрела сверху на облака, на улицы, ночью похожие на огненных змей. Ничего этого она никогда не забудет. И все же она радовалась, что зеркало, через которое они сюда пришли, не единственное и скоро она будет дома.

Вот зачем они здесь появились. Чтобы вернуться и, конечно, повидаться с Уиллом и Кларой. С тех пор как они оказались в этом мире, Джекоб ему звонил несколько раз. Он сделал все, чтобы нефрит в коже брата исчез, но понимал, что не в силах отменить пережитое Уиллом по ту сторону зеркала. Насколько произошедшее изменило Уилла? Джекоб никогда не задавал этого вопроса вслух, но Лиска чувствовала, что он его очень волнует. Признаться, сама она больше задумывалась над тем, с каким чувством Джекоб вновь свидится с Кларой. Хотя после всех испытаний, через которые Лиса с Джекобом вместе прошли за последние месяцы, они настолько сблизились, что казалось уже почти не важно, целует ли он других. Почти.

Джекоб придержал перед Лисой дверь, такую тяжелую, что в детстве он едва ли открывал ее без посторонней помощи. Протиснувшись в дверь близко к Джекобу, Лиска почувствовала исходящее от него тепло родного дома. Того дома, который оставался у нее даже по эту сторону зеркала. По лицу Джекоба было видно: он рад, что она здесь. Обе его жизни соединились. Он уже много лет спрашивал Лису, не хочет ли она пойти с ним. Теперь она жалела, что всякий раз отказывалась.

Пока он обменивался вежливыми фразами с одышливым консьержем, Лиска оглядывалась в просторном вестибюле. По сравнению с убогим домишком, где провела детство она, Джекоб вырос в настоящем дворце. Лифт, к которому он ее поманил, зарешеченной дверью слишком напоминал клетку, но Лиска старалась, чтобы Джекоб не заметил, что ей не по себе, как и в самолете, на котором они сюда прилетели. Там железную тесноту искупал лишь вид проплывающих мимо облаков.

– Еще только одна ночь. – Джекоб без труда читал ее мысли и по эту сторону зеркала. – Мы отправимся назад сразу, как только я избавлюсь от этой чертовой штуки.

Арбалет. Скрывавший его бездонный кисет Джекоб носил под рубашкой. Кисет все еще оставался волшебным, и этому не было объяснения. До сих пор все волшебные вещи, пронесенные Джекобом сквозь зеркало, утрачивали свою силу. Может быть, дело в эльфийской магии, создавшей арбалет, однако Лискино меховое платье тоже сохраняло магические свойства. Она испытала огромное облегчение, убедившись в этом, ведь лисица помогала ей окончательно не потерять себя в чужом мире. Пусть здесь и нелегко было найти место, где можно превратиться незамеченной.

Головокружение, которое Лиска почувствовала, выйдя из лифта, напомнило ей о тех днях, когда она была маленькой и взбиралась на чересчур высокие деревья. Сейчас город Джекоба казался ей картиной, вставленной в раму окна: деревья из стекла, камыш печных труб, а вместо цветов – ржавые бочки для воды.

Уилла Лиска не видела почти год. В ее воспоминаниях кожа у него по-прежнему оставалась каменной, но, когда он открыл им дверь, радость на его лице лишила эти воспоминания всякого смысла, словно это были дурные сны. Каждому из братьев зеркало уготовило совершенно разные дары, но ведь со всеми волшебными вещами так? Одной сестре золото, другой – горячая смола…[2]

Уилл, похоже, не заметил, как сильно она изменилась. Зато Клара разглядывала Лиску с такой подозрительностью, словно ей не верилось, что это та самая девушка, с которой она познакомилась в другом мире. «Я всегда была старше тебя, – хотела сказать ей Лиска, – так действуют меха». Лисица юна и стара одновременно. Лиса вспомнила, как они с Кларой когда-то доверяли друг другу и как почувствовала себя преданной, когда застала ее с Джекобом. Не забыла и Клара – Лиса прочитала это в ее глазах.

Джекоб просил Лиску не рассказывать ни брату, ни Кларе, что человеческая кожа Уилла чуть не стоила Джекобу жизни. Поэтому Лиса молчала про гонки со смертью и вместо этого отвечала на вопросы типа, нравится ли ей этот мир. Есть вещи, о которых вслух не говорят…

Наконец она спросила Клару, где ванная, а на обратном пути остановилась у комнаты Джекоба. Шкаф с зачитанными до дыр книгами, фотографии Уилла и матери на письменном столе, где на столешнице Джекоб вырезал свои инициалы. Вырезал он в дереве и кое-что еще: силуэт лисицы. Лиска провела пальцем по закрашенным красными чернилами линиям.

– Все хорошо? – В дверном проеме появился Джекоб.

Лиса в очередной раз отметила, что в одежде этого мира он совсем другой. К чему ей перед ним притворяться? Джекоб рассказывал, что после первых переходов сквозь зеркало Альма несколько дней отпаивала его травяными настоями. Но в его мире нет ведьмы, которая помогла бы телу приспособиться к чужой среде.

– Почему бы тебе не вернуться прямо сейчас? А я приду позднее, завтра вечером.

Над кроватью висели фотографии, но не сепия ее мира, а яркие разноцветные картинки. Лица на них ни о чем ей не говорили. До сих пор Лиса ничуть не сомневалась, что знает в сердце Джекоба каждый уголок, а на самом деле Джекоб был словно целая страна, и пока она объехала только половину. Ей хотелось побывать в любимых местах Джекоба в этом мире, понять, откуда он родом. Но на этот раз, пожалуй, довольно. Ее тело тосковало по родному миру, словно она слишком долго дышала отравленным воздухом этого.

– Да, – согласилась она, – может, ты и прав. Уилл и Клара поймут, ведь так?

– Конечно. – Он погладил ее лоб. У нее болела голова, будто там, внутри, осиным роем водворился весь шум его мира.

Комнату, где висело зеркало, Лиска почти такой себе и представляла. Запыленный письменный стол отца Джекоба, модели самолетов над ним были так похожи на тот, на котором они бежали из гоильской крепости, а пистолеты – на вид будто из ее мира. А может, они и правда оттуда.

– Ты ведь уходишь не из-за нее, да? – Джекоб старался говорить непринужденно, но Лиска почувствовала, что этот вопрос уже несколько часов вертелся у него на языке.

– Из-за нее? – Они оба знали, о ком речь, но Лиска не смогла удержаться от искушения. – Ты имеешь в виду продавщицу из шоколадной лавки? Или девушку, которая продала тебе цветы для Клары?

Услышав насмешку в ее голосе, Джекоб с облегчением рассмеялся:

– Когда будешь в Шванштайне, пошли Данбару телеграмму. – Джекоб взглянул на зеркало, и Лиска поняла, с каким удовольствием он ушел бы с ней. – Спроси, что ему известно об ольховых эльфах. Меня интересует, сколько их, по каким признакам их можно узнать, кто их враги, союзники, их магия, слабости – все, что он только сможет найти.

Роберт Данбар был одним из самых уважаемых историков Альбиона. Его эрудиция уже много раз помогала Джекобу в охоте за сокровищами. Кроме того, Данбар, наполовину фир дарриг, скрывал под сюртуком крысиный хвост и был обязан Джекобу жизнью.

– Ольховые эльфы? Ты вошел во вкус и хочешь найти еще какое-нибудь их магическое оружие?

– Нет. Думаю, одного мне достаточно.

Джекоб говорил серьезно, и Лиска поняла: он что-то задумал, но пока не хочет это обсуждать.

– Иным вещам лучше оставаться ненайденными, Джекоб. – Неожиданно для себя Лиса повторила предостережение, которым их всего несколько недель назад напутствовал Данбар.

– Не волнуйся. – Он протянул ей одежду для другого мира. – У меня нет желания разыскивать пропавших эльфов. Напротив, я хочу убедиться, что еще не нашел их.

Лиске стоило бы остаться, но она понятия не имела, о каком мире он говорит, и считала, что в своем он в безопасности.

Когда она шагнула к зеркалу, Джекоб прислонился к отцовскому столу. Едва коснувшись стекла, Лиска уже затосковала по своему всегдашнему спутнику.

Музей искусств Метрополитен возвышался над вечной городской суетой подобно храму, хотя Джекоб и не смог бы с уверенностью сказать, какому богу этот храм служит – искусству, прошлому или внутренней потребности человека создавать бесполезное и придавать прекрасные формы тому, что приносит пользу. На широкой лестнице целыми классами толпились школьники. Джекоб не встал в очередь за билетом, и угрюмый охранник, спросив, куда он идет, сделался разговорчивым, лишь только услышал имя Фрэн. Без сомнения, она была единственным музейным куратором, угощавшим сотрудников хлебом собственной выпечки – по средневековому французскому рецепту – и русским печеньем с грецкими орехами. За зеркалами Фрэнсис Тюрпак явно чувствовала бы себя в своей тарелке, и не только потому, что там наверняка пригодились бы ее знания о старинном оружии.

Чтобы принести сюда арбалет, Джекоб одолжил рюкзак у брата. Его собственный до того обветшал, что больше подходил искателю сокровищ, нежели посетителю музея. И даже Фрэн показалось бы чем-то совершенно немыслимым, вытащи он это мощное оружие из бездонного кисета величиной с ладонь.

Мечи, сабли, копья, булавы… Этой коллекцией оружия можно было бы оснастить какую-нибудь средневековую армию. А ведь витрины, мимо которых вел Джекоба охранник, вмещали лишь малую ее часть. В любом современном музее этого мира есть хранилища, занимающие целые этажи. Однако выглядят они куда менее романтично, чем сокровищницы по другую сторону зеркала, хотя гораздо надежнее защищают свои богатства от обветшания: оснащенные кондиционерами пространства без окон, ценности спрятаны в белых выдвижных ящиках, в коробках и помещениях за металлическими дверями. Идеальный тайник для оружия, которому лучше никогда больше не увидеть света.

Фрэн присматривала за двумя сотрудниками в зале экспозиции, облачавшими фигуру рыцаря в сверкающие золотом и серебром доспехи. Их было бы не так-то просто надеть и на живого человека, а неподатливый манекен, да еще восседающий на таком же неподатливом коне, усложнял этим двоим задачу еще больше. Действовали сотрудники не слишком умело, и Фрэн хмурилась.

– Парадные доспехи, тысяча семьсот тридцать седьмой год, Флоренция. – Она так сухо встретила Джекоба, будто виделась с ним в выставочных залах каждый день. – Их надевали только по случаю свадьбы правителя. Довольно нелепо и фантастически безвкусно, но зрелище потрясающее, да? По слухам, доспехи оказались велики своему владельцу, так что ему, чтобы заполнить пространство, пришлось надеть под них другую одежду, и он чуть не умер от теплового удара. – Фрэн кивнула на одну из витрин. – Копье, которое ты мне продал, великолепно. Я до сих пор тебе не верю, что оно ливийского происхождения. Надеюсь, рано или поздно докопаюсь до истины. Но это шедевр…

Джекоб невольно улыбнулся. Очень жаль, что нельзя пригласить Фрэнсис Тюрпак на экскурсию за зеркала.

– Признаюсь, копье с секретом. – Джекоб положил рюкзак на стоящую посреди зала скамью с мягкой обивкой, присев на которую можно было дивиться тому, с каким мастерством люди создавали приспособления, служащие единственной цели: убивать друг друга. – Но уверяю, что о стране происхождения я тебе не соврал.

За зеркалом эта страна называется Лубим, но ее границы практически совпадают с Ливией. Правда, по ту сторону зеркала страной управляет безумный эмир, который топит своих врагов в бочках с розовой водой, зато это копье, где там ни ударь им о землю, вызывало на поверхность золотых скорпионов. Джекоб, конечно же, предполагал, что здесь копье утратило эту способность, но все же у него появились сомнения, раз уж бездонный кисет и Лискино меховое платье волшебные свойства сохранили. Поэтому сейчас искателя сокровищ успокаивал вид стеклянной витрины. Всего две ночи назад он провел несколько бессонных часов, подсчитывая все предметы, которые принес в этот мир.

Джекоб вытащил из рюкзака арбалет, и глаза Фрэн за стеклами очков в черепаховой оправе округлились.

– Двенадцатый век?

– Возможно, и так, – сказал Джекоб, протягивая ей оружие, хотя не имел ни малейшего понятия, когда и где эльфы его изготовили. Если Фрэн отдаст деревянный приклад на экспертизу, то результаты получит более чем загадочные.

Один из наряжавших рыцаря сотрудников потерял равновесие на стремянке, и усыпанный драгоценными камнями нарукавник грохнулся к ногам Фрэн, едва не задев голову. Фрэн окинула виновника сердитым взглядом, беспокоясь, однако, не о собственной голове и не о рыцарском нарукавнике, а об арбалете, который чуть ли не с материнской заботой прижимала к груди.

Джекоб, подняв нарукавник, внимательно рассмотрел вставленные в металл драгоценные камни.

– Стекло.

– Разумеется. Драгоценные камни по дешевке распродали потомки. Обычное дело в таких семьях. Итальянская аристократия постоянно разорялась.

Фрэн указала на серебро, которым был отделан приклад арбалета:

– Такой способ создания орнамента не похож ни на один из тех, что мне известны.

– Ты бы не держала его в руках слишком долго.

– Почему? – насмешливо вскинула брови Фрэн.

– Ну… Об этом арбалете ходят разные истории. Возможно, в серебро подмешан яд. И якобы на нем лежит проклятие, из тех, что действуют даже в наше безбожное время. Что бы там ни было, последний владелец этого арбалета сошел с ума.

«И мне довелось столкнуться с его живым трупом», – мысленно добавил Джекоб. Ему трудно было бы объяснить Фрэн, что многим видам магического оружия приписывают исключительные злобу и коварство – и решимость убивать.

– Надо же! Джекоб Бесшабашный суеверен? – скептически улыбнулась Фрэн, и Джекоб расценил это как комплимент. Однако она тут же положила арбалет на ближайшую витрину. – Ты ведь приобрел его законным путем, да?

– Фрэнсис Тюрпак! – Джекоб изобразил искреннее возмущение. – Разве у меня не безупречные накладные на весь товар?

Подделывать документы и печати он научился у одного из самых искусных мошенников Зазеркалья – необходимое умение, если торгуешь предметами из другого мира.

– Да. – Фрэн недоверчиво и жадно разглядывала арбалет. – Твои накладные всегда идеальны. Пожалуй, даже слишком.

Опасная тема.

Джекоб протянул рабочим нарукавник.

Сосредоточившись на арбалете, Фрэн совсем о них позабыла.

– Никогда прежде не видела такой тетивы, – бормотала она. – Если бы не весь мой опыт, могла бы поклясться, что она стеклянная.

«Ну же, выкладывай правду, – требовал ее взгляд. – Что это за оружие?» Глаза за стеклами очков смотрели так проницательно, что на какое-то мгновение Джекоб засомневался, туда ли он пришел. Может, тогда с копьем он уже чересчур искушал судьбу?

– Тетива действительно из стекла, – сказал он. – Очень редкая техника.

– Настолько редкая, что я о ней раньше не слышала? – Фрэн поправила очки и вновь принялась изучать серебряные накладки. – Очень необычно. Кажется, похожий орнамент я видела несколько лет назад на эфесе одного кинжала. Но тот был из Англии.

Еще одно эльфийское оружие в этом мире? Что бы это значило? Ничего хорошего. Он ощутил опасность, знакомую до сих пор лишь по другому миру.

– И этот кинжал тоже в вашей коллекции?

– Нет. Насколько я помню, он принадлежит одному частному коллекционеру. Могу попробовать это выяснить. Сколько возьмешь за арбалет?

– Я пока не уверен, буду ли его продавать. Можно ненадолго оставить его здесь на хранение? Торговец, которого я уболтал продать его мне, так ужасно обращается со своими вещами, что в торфяных болотах рядом с болотными мумиями[3] им было бы безопаснее.

Лицо Фрэн омрачилось, будто Джекоб обвинил торговца в людоедстве. Вероятно, она сочла бы людоедство менее ужасным преступлением.

– Признайся, этот арбалет у тебя от одного из тех гангстеров, что приносят больше вреда, чем все выхлопные газы этого мира? Кто он? Фистлмен? Дешубран? Будь моя воля, всех бы их расстреляла. Но почему ты не хочешь его продавать? Ты ведь обычно не настолько сентиментален. Чем тебе так дорог именно этот арбалет?

О, такая история ей бы понравилась! Дворец мертвого короля, водяной, ведьминские часы, выстрел гоила…

Джекоб застегнул пустой рюкзак:

– Я кое-чем ему обязан, скажем так.

Фрэн сверлила Джекоба взглядом, словно хотела покопаться у него в голове, чтобы узнать правду, но ее пальцы уже сомкнулись вокруг приклада. Она была таким же охотником за сокровищами, как и он, хранительницей утраченного прошлого, оставившего следы из золота и серебра. Ужасно жаль, что Джекоб не мог рассказать ей о стреле, пронзившей ему грудь и этим спасшей жизнь. Или о двух армиях, которые этот арбалет уничтожил в одиночку. Фрэн оценила бы эти истории по достоинству.

– Хорошо, – кивнула она. – Я отдам его в хранилище. Если позволишь, я попрошу наших хранителей присмотреться к нему повнимательнее.

– Конечно, мне и самому хотелось бы знать о нем побольше.

…и о кузнеце, который умел делать тетиву из стекла. Только вот об ольховых эльфах, похоже, вряд ли удастся что-нибудь выяснить в какой-нибудь лаборатории этого мира, даже в такой хорошей, как в Метрополитен-музее.

– И долго мне его для тебя хранить?

– Год можно?

За это время он надеялся выяснить, как уничтожить арбалет. Разумеется, Фрэн о своих намерениях он ничего не сказал. Они уже пытались – взрывчаткой, огнем, пилой. На арбалете не осталось ни царапины. Только приклад слегка потемнел от огня.

В музее можно забыть, в каком мире находишься. Но снаружи, уже на лестнице, об этом моментально напомнил шум уличного движения, и Джекоб не знал, куда деться от ностальгии. Не то чтобы на улицах Виенны или Лютеции меньше шума – просто удивительно, как грохочут все эти повозки и дрожки. Перед ним потоки людей двигались по широким тротуарам к станциям метро и уличным кафе, но его внутреннему взору уже открывались руины замка и крыши Шванштайна вдали. Заметив у подножия лестницы Клару, он от неожиданности врезался в поднимавшегося ему навстречу туриста.

Уилл? Сердце Джекоба забилось сильнее от беспокойства, которое он держал в узде, с тех пор как отправил брата назад на эту сторону зеркала. Смешно, но каждый непривычный жест или незнакомое выражение лица брата напоминали ему о тех минутах в виеннском дворце, когда Уилл едва не убил его. Но Клара успокаивающе улыбнулась ему, и он, замедлив шаг, на ступеньках запутался в собственных ногах. Зачем она здесь, если дело не в Уилле?

Да, Джекоб, зачем? О, порой он бывал таким идиотом. Ничего не подозревая, бросился в ловушку, как щенок. Но лицо у подножия лестницы казалось таким родным. Это лицо по-прежнему напоминало ему обо всем, что они вместе перенесли. Мягкорисующий объектив[4] времени даже жаворонковую воду обратил в приятные воспоминания. Джекоб заметил, что, несмотря на теплое летнее утро, руки у Клары в перчатках, но не придал этому значения.

– И что привело тебя в музей так рано?

Даже вопрос не вызвал у него никаких подозрений. Но потом Клара поцеловала его в губы.

– Просто делай, что тогда, у единорогов, – шепнула она ему на ухо.

И толкнула под колеса несущихся автомобилей.

Визг тормозов. Гудки. Чьи-то крики. А может, его собственный.

Джекоб слишком поздно закрыл глаза.

Почувствовал, как радиатор ломает ему руку.

Металл и стекло.

Тишина была такая, что на мгновение Джекоб решил: я умер. Но потом почувствовал свое тело. Резкая боль в руке.

Открыв глаза, он обнаружил, что сидит не на асфальте, как ожидал, и не в луже собственной крови, а на ярко-синем шерстяном ковре с вкраплениями серебра, мягком и очень плотном, какими бывают только самые дорогие тканые вещи.

– Прошу прощения за грубую шутку. Невеста твоего брата в качестве приманки… было просто не удержаться. Она столь же привлекательна, как ваша мать, хотя ей несколько недостает тайны, да? Твоему брату, вероятно, именно это в ней и нравится. У него самого тайн предостаточно.

Джекоб поднял глаза, чтобы увидеть лицо говорящего. Затылок отозвался болью, голову словно пытались расколоть изнутри. В нескольких шагах от Джекоба в черном кожаном кресле сидел человек. Такое же кресло стоит в музее, у которого Клара толкнула его под автомобили, в отделе современного дизайна. Вставай, Джекоб. Непонятно, от чего его мутило – то ли от столкновения с такси, то ли от того, с каким бесстрастным лицом Клара отправила его под колеса.

Незнакомцу было, вероятно, около сорока, и красота его казалась до странности старомодной. Его лицо хорошо смотрелось бы на каком-нибудь портрете кисти Гольбейна или Дюрера. Однако костюм на нем, как и рубашку, шил современный портной. Незнакомец насмешливо улыбнулся, заметив, что взгляд Джекоба остановился на крошечном рубине в мочке его уха.

– А, ты вспомнил… – Когда они встречались в Чикаго, голос у него был другой. Джон Норебо Ирлкинг. – Рубины… – Ирлкинг прикоснулся к мочке уха. – У меня к ним давняя слабость.

– А сейчас облик настоящий? – Джекобу удалось встать на ноги, хотя и придерживаясь за край стола.

– Настоящий? Громко сказано. Ну, допустим, он ближе к настоящему, чем тот, что я явил тебе в Чикаго. Феи любят скрывать свои имена, мы же храним тайну облика.

– То есть имя настоящее?

– Что, звучит как настоящее? Нет, зови меня Игроком. Воин, Кузнец, Писарь… мы любим брать себе имена, которые обозначают то, чем мы занимаемся.

Вслед за Джекобом он посмотрел в окно:

– Фантастика, да? Всего в двух шагах от Манхэттена. Удивительно, до чего легко спрятаться в якобы необитаемом месте.

Запущенный участок за окном странно контрастировал с роскошным убранством комнаты. Полуразрушенные здания терялись под плющом и за буйно растущим лесом, который выигрывал битву с людскими постройками.

– Вы, люди, с такой трогательной серьезностью относитесь к внешнему виду. – Игрок встал и вальяжно прошел к одному из окон. – Животных обмануть не так легко. Пару десятков лет назад мы чуть не привлекли внимание смертных, потому что одна редкая цапля не пожелала делить с нами этот остров.

Он затянулся сигаретой, которую держал тонкими пальцами – по шесть на каждой руке, признак бессмертных, – и выдохнул дым в сторону Джекоба. Комната стала просторной, словно зал в каком-нибудь замке – с серебряными стенами и люстрами из эльфового стекла. Единственное, что не изменилось, – поразительной красоты мраморная скульптура, развеявшая последние сомнения Джекоба в том, с кем он имеет дело. Скульптура изображала дерево, в коре которого угадывалось человеческое лицо, застывшее в безмолвном крике.

– Изгнание. Поначалу пытаешься сделать его сносным, с возможной точностью воссоздавая знакомое окружение. – Игрок вновь затянулся сигаретой. – Но это быстро приедается и слишком часто напоминает о том, что утратил.

Вид за окном растворился в дыму. Деревья исчезли, и в водах реки отразился силуэт города – чужого и в то же время родного. Нью-Йорк, лет… сто назад? Никаких следов Эмпайр-стейт-билдинг…

– Время. К нему вы тоже относитесь слишком серьезно. – Он затушил окурок в серебряной пепельнице, и зал снова стал той самой комнатой, где Джекоб пришел в себя, с тем же запустением за окном. – Неплохая идея – спрятать арбалет в запасниках музея. В конце концов, ты и представить не мог, что Фрэнсис Тюрпак – моя добрая подруга, даже если и знает меня с другим лицом. Многими экспозициями Метрополитен обязан нашим пожертвованиям… Но полагаю, ты понимаешь, что находишься здесь не из-за арбалета. Или ты забыл, что должен мне?

Должен…

Джекобу померещился запах забудок – цветов всех Синих Бород. В хлопотах с арбалетом было легко забыть об этом долге. Как и об отчаянии, которое вынудило Джекоба так опрометчиво заключить магическую сделку. Опрометчиво? У него не было выбора. Он заблудился в лабиринте Синей Бороды.

– В этом мире есть трогательная история о кобольде, обучающем одну бестолковую крестьянскую девчонку выпрядать из соломы золото, – сказал Игрок. – Разумеется, она его обманывает, а ведь он требует лишь то, что принадлежит ему по праву.

Сказка о Румпельштильцхене никогда особо не впечатляла Джекоба. Матери еще пришлось объяснять ему, кто такой первенец. И даже теперь – кто в его возрасте думает о первенцах? Он вообще сомневался, что когда-нибудь захочет иметь детей.

Заметив на лице Джекоба облегчение, Игрок улыбнулся:

– Похоже, моя цена не кажется тебе слишком высокой. И все же позволь объяснить немного подробнее: с той минуты, когда Лиса положит в твои руки первого рожденного ею ребенка, он принадлежит мне. С оплатой можешь не спешить. Но ты заплатишь.

Нет.

Что нет, Джекоб?

– Но почему это будет обязательно мой ребенок? Мы друзья, и только…

Игрок посмотрел на него так насмешливо, словно Джекоб пытался уверить его, что Земля плоская.

– Ой, я тебя умоляю. Ты говоришь с эльфом! Я знаю твои самые потаенные желания. Мое дело – их исполнять.

– Назови другую цену. Любую другую. – Джекоб с трудом узнал свой голос.

– С какой стати? Это моя цена, и ты ее заплатишь. У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть.

Внезапно любовь приобрела привкус вины, желание – привкус предательства. Как понятны стали собственные желания, когда вдруг сделались нереализуемыми. И вся эта чепуха, которой Джекоб обманывался – что он любит Лиску не такой любовью и что его страсть не очень-то много и значит, – ложь. Он хотел, чтобы она всегда была рядом, хотел быть единственным важным для нее человеком, единственным, кто когда-нибудь подарит ей детей, увидит, как она стареет…

Никогда, Джекоб. Это под запретом. Он продал свое будущее. И вовсе не утешает, что он сделал это ради ее спасения.

– Соглашение действительно только в том мире, где было заключено.

Жалкая попытка.

– Куда я не могу вернуться, поскольку немедленно превращусь в дерево? Ну да. Об этой мелочи я не забыл. Но должен тебя разочаровать. Скоро мы вернемся. По крайней мере некоторые из нас.

Эльф снова встал у окна.

Пора делать ноги, Джекоб.

Здесь две двери… Но что потом? Если верить эльфу, они на острове. Одном из нескольких, посреди Ист-Ривер, переплывать которую не слишком заманчивая перспектива, а со сломанной рукой и подавно.

Игрок по-прежнему стоял спиной к Джекобу. Рассуждал о феях, их мстительности, о человеческой неблагодарности… Похоже, он любил слушать самого себя. Кому еще его слушать? Он упоминал о других. Сколько их сбежало? Взгляд Джекоба остановился на зеркале, прислоненном к стене рядом со скульптурой, изображающей застывшего в плену дерева эльфа. Это зеркало было больше того, что в отцовском кабинете. На раме распустились те же серебряные розы, только среди колючих побегов сидели серебряные сороки.

Игрок все еще смотрел в окно, а до зеркала было всего несколько шагов.

Эльф и оглянуться не успел, как Джекоб уже стоял у зеркала. Стекло оказалось теплым, словно бок какого-то животного. Но как бы он ни прижимал ладонь к отражению своего лица, зеркало показывало все ту же комнату.

Игрок обернулся:

– Даже такие, как ты, производят множество самых разных зеркал. Неужели ты всерьез думаешь, что мы менее изобретательны? – Он подошел к столу рядом с одним из окон и пролистал лежавшую на нем пачку бумаг. – Известно ли тебе, что фея и ольховый эльф когда-то были связаны друг с другом, как день и ночь? Наши дети рождались смертными, но всегда незаурядными. Их короновали, объявляли гениями, почитали как богов. В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин, но, как правило, они ужасные посредственности.

Джекоб все еще стоял перед зеркалом и, как ни старался, отвернуться не мог. Создавалось ощущение, будто стекло срезает слой его души.

– Оно крадет у тебя лицо, – услышал он голос Игрока. – Смешно, но именно смертный придумал использовать наши зеркала для создания помощников более надежных, чем вы. Ну-ка, покажитесь!

В комнате потеплело, и льющийся в окна свет вычертил два стеклянных силуэта. В них отражалась вся комната: белая стена, стол, рама окна. Тела стали более зримыми, когда лица приобрели цвет человеческой кожи, а одеждой послужила отразившаяся в телах мебель. Иллюзия была совершенной, ее выдавали только кисти рук. На этот раз девушка не прятала их под перчатками: на стеклянных пальцах были ногти из серебра, а лицо у нее было Кларино. Юноша рядом с ней выглядел моложе Уилла, но кто знает, сколько им лет.

– Всего несколько недель, – сказал Игрок.

Джекоб задался вопросом, читает ли эльф вообще все его мысли.

– Шестнадцатую ты уже знаешь. У Семнадцатого еще больше лиц, чем у нее, но думаю, будет полезно дать ему и твое.

Джекоб оттолкнул девушку, когда та протянула к нему руку. Ее «брату» – если его можно было так назвать – это не понравилось, но эльф бросил на него грозный взгляд, и фигура Семнадцатого вновь стала превращаться в зеркало, пока не сделалась невидимой, как полированное стекло. Шестнадцатая исчезла вслед за ним, но перед этим все же улыбнулась Джекобу губами Клары.

– Больница, где я украл лицо у невесты твоего брата, интересное место. Там отлично наблюдать за тем, как работает смерть. Неизбежность смерти – великое таинство! – Игрок достал из кармана медальон не больше карманных часов. В нем оказалось два зеркала: одно из прозрачного стекла, а другое – из темного. – Требовалось лишь оставить этот медальон на столе медсестры. Никто из людей не может устоять перед искушением лишний раз глянуть в зеркало. Будто вам нужно все время убеждаться, что лицо все еще то же. Вас пугает, если у кого-то оно меняется.

Игрок превратился в человека, которого Джекоб повстречал в Чикаго как Джона Норебо Ирлкинга.

– Маленький рост, зеленые глаза… Оберон, эльф, обязанный своим карликовым ростом проклятию одной феи. Признаться, я ожидал, что ты заметишь аллюзию. Имя говорит само за себя. Лицо я взял у одного актера, исполняющего роль Оберона в театре. Меня всегда забавляла игра с вашими представлениями о таких, как я. И о вас самих.

Образы появлялись и исчезали, сменяя друг друга. Одни казались Джекобу знакомыми, другие – нет. Пока наконец он не глянул в лицо, которое уже очень давно помнил только по фотографиям.

Игрок отбросил со лба седеющую прядь Джона Бесшабашного.

– Твоя мать так и не заметила разницы. Я очень привязался к ней. Признаться, даже слишком. Но, боюсь, счастья принес ей не больше, чем твой отец.

В первый раз Клара обратила внимание на эту девушку в коридоре больницы, когда говорила с одним из врачей о ребенке, госпитализированном с аппендицитом. Лицо девушки показалось Кларе знакомым, но голова тогда была слишком занята другими вещами, чтобы думать о незнакомке.

Уилл опять не спал и не хотел говорить о том, что не дает ему уснуть. Вместо обсуждения причин он придумывал отговорки – для Клары и самого себя. Луна, что-то съел, книга, которую хочется дочитать до конца… Он любил прятать от себя самого тревоги, желания и чувства, которых стыдился. Кларе потребовалось немало времени, чтобы это заметить. Невидимый Уилл… трудно было выследить его. Порой ей казалось, будто в сердце Уилла есть запертая комната, куда и сам он не заходит. Разве только во сне.

Но дело не только в Уилле. Уже несколько недель с Кларой тоже творилось что-то странное. Как будто кто-то побывал у нее в голове и что-то оттуда забрал. Особенно остро Клара ощущала это по утрам, когда заглядывала в зеркало. Иногда собственное лицо казалось ей чужим, или ей казалось, будто в запотевшем стекле она видит себя девочкой или свою мать. Ей вспоминалось что-то, о чем она не думала много лет. К ней словно вернулась вся прошлая жизнь, будто кто-то перемешал ее и поднял забытое со дна, как кофейную гущу. Ни Уиллу, ни кому-либо другому Клара, конечно же, ничего не рассказывала. Кто-то побывал в моей голове и что-то там украл – забавный диагноз для будущего врача.

Она испытывала искушение поговорить об этом с Джекобом. Просто нелепо, как она всякий раз была рада видеть его. Напрасно Клара убеждала себя, что скучает не по Джекобу, а по той жизни, которой он живет, и по миру, в котором это происходит. Она стыдилась того, что не может насытиться их с Лиской историями. Разве не избегала она всего, что могло напомнить Уиллу о другом мире? Разве не посылала она уже сотни раз это зеркало к черту – и все же слишком часто ловила себя на том, что в отсутствие Уилла прокрадывается в запыленную комнату и заглядывает в стекло, словно оно может показать ей мир, ждущий ее, как запретный плод, по другую сторону. Неужели Уилл чувствовал то же самое? Если да, то он этого не показывал.

Клара сидела в сестринской и писала медицинское заключение для одного врача на завтра, когда в дверях внезапно появилась девушка, которую она прежде заметила в коридоре. Клара даже не слышала, как она вошла.

– Клара Фэрбер? – улыбнулась незнакомка. Клара обратила внимание, что та – несмотря на жару! – в перчатках из бледно-желтой кожи. – Я должна кое-что вам передать. От поклонника.

С этими словами девушка достала из сумки коробочку и, прежде чем передать Кларе, открыла ее. Там, на подкладке из серебристой ткани, лежала брошь в форме мотылька с крыльями, покрытыми черной эмалью. Никогда прежде Клара не видела ничего прекраснее. Она не успела осознать, что делает, как брошь оказалась у нее в руке. Клара с трудом удержалась от соблазна приколоть ее на больничный халат.

– Что за поклонник? – поинтересовалась она.

Уилл ни за что не подарил бы ей такую дорогую вещь. Им едва хватало денег на ежемесячную оплату квартиры. Мать оставила после себя Уиллу и Джекобу квартиру с большой задолженностью.

– Я не могу это принять. – Возвращая брошь в коробочку, Клара укололась.

– Клара.

Незнакомка так произнесла ее имя, словно наслаждалась его звучанием. Откуда та вообще знает, как ее зовут? Ах да, бейджик на халате.

Девушка вытащила брошь и, не обращая внимания на протесты Клары, приколола ей на лацкан.

– Как бы и мне хотелось иметь настоящее имя… – сказала девушка. – Меня зовут Шестнадцатая. Это просто напоминает о всех тех, кто был до меня.

О чем она? Клара увидела на своем пальце каплю крови. Иголка проникла на удивление глубоко. Боже, до чего Клара, оказывается, устала. Слишком много ночных дежурств.

Клара подняла глаза.

У незнакомки было Кларино лицо.

– Оно почти так же прекрасно, как твое имя, – сказала девушка. – У меня много лиц.

Она вновь стала той девушкой из коридора. Да, Кларе было знакомо это лицо. Оно напомнило ей фотографию, оставшуюся Уиллу от матери. Клара попыталась встать, но ударилась коленкой о стол.

Ноги обмякли. Спать. Ей хотелось только спать.

– Веретено, шипы розы… – пренебрежительно бросила незнакомка. – То ли дело брошь.

Женщина билась в истерике. Доннерсмарк не понимал ни слова из того, что она лепетала на своем крестьянском диалекте, воздевая к нему окровавленные руки. У обоих гоильских солдат, которые нашли кричащую кормилицу в коридоре, эта человеческая несдержанность явно вызывала отвращение, но даже на их каменных лицах читалось некое подобие ужаса, заставлявшего ее голосить на весь дворец.

– Где императрица?

– У себя в будуаре. Никто не осмеливается ей сообщить, – ответил солдат с карнеоловой, как у его короля, кожей. Охранять дворец Амалии отбирали только таких.

«Никто не осмеливается ей сообщить». Вот они и пришли к ее адъютанту. Видит бог, Доннерсмарк предпочел бы принести дочери своей прежней повелительницы другие известия. Особенно сейчас, когда Амалия без лишних вопросов снова приняла его на службу, после того как он исчез на несколько недель. О Синей Бороде он рассказал ей сам. Но обо всем остальном – страшных ранах, которые нанес ему слуга-олень, и неделях лечения у деткоежки – умолчал. Лео Доннерсмарк, адъютант императрицы… Даже купеческая дочка, которую он осенью собирался взять в жены, ничего не знала о шрамах на его груди. Ему не хотелось ей объяснять, почему рядом со шрамами остались словно выжженные на коже отпечатки ведьминых пальцев. Его грудь походила на истоптанное, превращенное в грязное месиво поле битвы, но это еще не самое страшное. Почти каждую ночь во сне Доннерсмарк превращался в ранившего его оленя, и ему оставалось лишь молить зловещего бога, покровителя воинов и солдат, сохранить ему тот облик, который полюбила его невеста.

Множество комнат и переходов отделяло покои Принца Лунного Камня от покоев его матери. В конце концов, ребенок не должен тревожить сон Амалии. Вот почему в это утро до нее еще не дошло страшное известие.

По слухам, знаменитое говорящее зеркало, которым владела прабабушка императрицы, и то, перед которым сидела сейчас молодая императрица, были сделаны одним мастером. «Кто на свете всех милее?..» Если зеркало Амалии отвечало на такие вопросы, то она каждое утро наверняка слышала в ответ то, что желала слышать. Золотые волосы, безупречная кожа и фиалковые глаза – в красоте Амалии Аустрийской не уступала только одна женщина, но она не принадлежала к человеческому роду.

День и ночь… После свадьбы король гоилов отдавал предпочтение дню, а ночь, бывшая возлюбленная, носила свою тьму как вуаль, словно оплакивая смерть их любви. Должно быть, ей было горько оттого, что красотой, очаровавшей Кмена, ее соперницу одарила лилия фей.

Горничная, по обыкновению утром украшавшая волосы Амалии русалкиными слезками, сердито посмотрела на Доннерсмарка. Слишком рано. Ее госпожа еще не готова явить себя миру.

– Ваше величество…

Амалия, не оборачиваясь, поймала его взгляд в зеркале. Почти месяц назад она отметила двадцать первый день рождения, но Доннерсмарку, как всегда, казалось, что на него смотрит заблудившийся в лесу ребенок. Что толку от короны и расшитого золотом платья? Даже лицо купила ей мать, потому что то, с которым дочь появилась на свет, казалось ей недостаточно красивым.

– Ваше величество, ваш сын…

Царящая в мире тьма пробирается и во дворцы, и в хижины. Амалия по-прежнему не оборачивалась – только смотрела на него в зеркало. К обычной растерянности в ее взгляде примешивалось что-то еще, но Доннерсмарк не мог понять что.

– Кормилице давно следовало принести его сюда. Ни в коем случае не нужно было ее нанимать, эту бестолковку! – Амалия провела рукой по золотым волосам, словно погладила по голове незнакомку. – Права была мать, когда говорила, что крестьяне глупы, как скот. А у слуг мозгов не больше, чем у сковородок на кухне.

Доннерсмарк старался не смотреть в глаза горничным, даже если они и привыкли сносить оскорбления от госпожи. Ему очень захотелось спросить: «А как насчет солдат? Они так же глупы, как их мундиры? А фабричные рабочие – как уголь, который они вечно бросают в ненасытные утробы печей?»

Вероятно, Амалия даже не заметила бы этой иронии. Она только что подавила забастовку, послав солдат мужа против бастующих. Без согласия Кмена. Ребенок в лесу. Только с армией за спиной.

– Не думаю, что виновата кормилица, – возразил Доннерсмарк. – Сегодня утром вашего сына не оказалось в колыбели.

Фиалковые глаза расширились. Амалия оттолкнула замершую в ее волосах руку горничной, но по-прежнему смотрела в зеркало, словно силилась прочитать на своем лице, что чувствует.

– Что это значит? Где он?

Доннерсмарк опустил голову. Правду и ничего, кроме правды, какой бы горькой она ни была.

– Мои люди его ищут. Но на колыбели и подушке остались пятна крови, ваше величество.

Одна из горничных зарыдала. Остальные, разинув рот, уставились на Доннерсмарка. А Амалия так и продолжала смотреть на свое отражение в зеркале, пока тишина не сделалась пронзительней крика кормилицы.

– Значит, он мертв.

Она первая произнесла то, о чем думали все.

– Этого мы еще не знаем. Возможно…

– Он мертв! – прервала она Доннерсмарка. – И ты знаешь, кто его убил. Она ревновала меня к ребенку, потому что сама родить не может, но не решалась причинить ему зло, пока Кмен не уехал из города.

Амалия зажала ладонью идеальной красоты рот, и, когда обернулась, фиалковые глаза наполнились слезами.

– Приведи ее ко мне, – вставая, приказала она. – В тронный зал.

Горничные посмотрели на Доннерсмарка со смешанным выражением ужаса и сочувствия. На кухне поговаривали, что Темная Фея варит змей, чтобы придать своей коже мерцание их чешуи. Дворцовые слуги шептались, что человек падает замертво, стоит ей мимоходом задеть подолом платья его обувь. Кучера клялись, что умирают все, на кого падет ее тень, а садовники – что гибельно наступать на след Феи в дворцовом саду, где она гуляла каждую ночь. Однако никто до сих пор не умер.

С чего бы Фее причинять зло ребенку? Он и родился-то только благодаря ей.

– У вашего супруга много врагов. Может быть…

– Это она! Приведи ее! Она убила моего ребенка.

Амалия гневалась совсем не так, как ее мать. В ее гневе не было ни капли здравого смысла.

Доннерсмарк молча склонил голову и развернулся. «Приведи» – легко сказать. С тем же успехом Амалия могла приказать принести ей море. Несколько секунд он размышлял, не взять ли с собой всю дворцовую стражу, чтобы подкрепить приглашение. Но чем больше человек он приведет, тем грандиознее будет провокация – и тем сильнее искушение для Феи продемонстрировать им, как жалка угроза применения силы перед ее чарами. Оба солдата, которые привели к нему кормилицу, явно испугались, когда услышали, что с ним к Фее пойдут только они.

Скверная новость уже разнеслась по дворцу, хотя Доннерсмарк велел запереть кормилицу в ее комнатушке. На лицах у всех придворных, встречавшихся им в коридорах, читался не только страх, но и плохо скрываемое облегчение. У Принца Лунного Камня было ангельское личико, но многим он внушал ужас – как гоилам, так и людям.

Внушал, Лео? Ты уже говоришь о нем в прошедшем времени? Да. Он видел пустую колыбель.

С тех пор как Амалия официально объявила о своей беременности, Темная Фея жила в павильоне, который Кмен велел построить специально для нее в дворцовом саду. Считалось, что так пожелала она сама. Охранять павильон Кмен приставил своих личных гвардейцев. Никто не знал точно, от кого нужно было защищать его возлюбленную: от опьяненных ли страстью мужчин, подпадавших под чары Феи, стоило ей мельком взглянуть на них из окна кареты; от приверженцев ли свергнутой императрицы, каждый день пачкающих стены городских домов призывами вроде «Смерть гоилам!» или «Смерть Фее!»; или от анархистов, пишущих на тех же стенах: «Смерть всем господам!» «Чепуха! Каменный король защищает не Фею! Он защищает от нее своих подданных», – насмехались авторы текстов листовок, которые горожане находили по утрам на скамейках в парке и на железнодорожных платформах. Никто не сомневался, в конце концов, что с помощью магии Темная Фея без труда защитилась бы даже от объединившихся армий Лотарингии и Альбиона.

Приведи ее.

Когда за деревьями показался стеклянный фронтон павильона, Доннерсмарк на мгновение поймал себя на мысли, что не теряет надежды: а вдруг Фея отправилась в одну из тех поездок, откуда часто возвращалась лишь спустя несколько дней. Конюхи шептались, что лошади, везущие ее карету, – заколдованные жабы, а кучер – паук, которому она придала облик человека. Но нет, Темная Фея была дома. Если считала это место домом. Как и любое другое.

Гвардейцы Кмена молча пропустили Доннерсмарка. Два гоила: яшмовый и лунного камня – в отличие от Амалии Фея не требовала, чтобы у ее охранников кожа была такого же цвета, как у Кмена. Но сопровождающим солдатам войти не позволили. Доннерсмарк не протестовал: если Фея захочет его убить, ни один человек не сможет ей помешать. До сих пор он видел ее только издали, одну или рядом с Кменом, на балах, официальных приемах, в последний раз – на празднике в честь рождения принца. Фея пришла без подарка. Ее подарком была кожа, сохранявшая принцу жизнь.

А вот и она.

Ни одного слуги рядом. Ни одной горничной. Только она.

От ее красоты перехватывало дыхание, как от внезапной боли. В Темной Фее не было ничего ребяческого. Она никогда не была ребенком.

Кмен приказал сделать крышу павильона стеклянной. Так пожелала Фея, чтобы деревьям, которые она велела посадить между мраморными плитами пола, хватало света. Саженцам было всего несколько недель, но ветви уже задевали прозрачный потолок, а стены скрылись под цветущими побегами. И все вокруг нее росло и плодоносило, словно она была сама Жизнь. Даже ее платье, казалось, было сшито из листьев.

– Мрачный узор на вашей груди. Олень уже зашевелился? – Она увидела то, что он сумел скрыть от остальных. Доннерсмарку хотелось спрятаться от нее за деревьями. Там, где падала ее тень, мраморные плиты были черными, как лесная почва близ домика деткоежки.

– Императрица желает вас видеть.

Не смотри на нее. Но взгляд Феи приковывал, не давая опустить глаза.

– Зачем?

Доннерсмарк чувствовал ее гнев, как один из зверей, зашевелившихся под деревьями.

– Я знаю, что ребенок еще жив, передай ей. И скажи, что она умрет, если его не станет. Я буду насылать на нее мотыльков, пока гусеницы не поселятся в ее кукольной коже. Ты запомнил? Я хочу, чтобы ты передал ей все слово в слово, и говори медленно… Она тупа, как ее ненависть. Иди уже!

Тени под ее деревьями приняли облик волков, за шелковым канапе, на котором, как говорили, Фея никогда не сидела, – единорогов, облик змей – на коврах, сотканных для нее по заказу Кмена в Нагпуре. Ей не место в стенах, построенных руками смертных. За гневом Феи Доннерсмарк почувствовал скрытую глубоко внутри боль, и эта ее боль тронула его больше, чем ее явленная миру красота. Вот он и стоял столбом, уставившись на Фею, не понимая, что делал король в кукольной спальне Амалии, в то время как она ждала его здесь.

– Ну что еще? – поторопила Фея, но теперь ее голос звучал мягко. Плиты пола под ногами Доннерсмарка проросли цветами.

Адъютант императрицы развернулся.

– Приходи, когда олень зашевелится, – сказала она ему вслед. – Я могу показать тебе, как его укрощать.

Он почти не видел охранников, распахнувших перед ним двери. Прижимая руку к истерзанной груди, Доннерсмарк неловкой походкой вышел на широкий двор. Оба солдата взглянули на него вопросительно, и Доннерсмарк видел, какое облегчение они испытывают оттого, что он вернулся один.

Четыре утра. Лиса уже несколько часов прислушивалась к ударам церковного колокола, доносившихся с рыночной площади. Как и всегда в отсутствие Джекоба, она спала в его комнате. Постель хранила его запах, но, может, ей только так казалось. Джекоб не показывался в Шванштайне уже несколько месяцев. Под ее окном на рыночную площадь, спотыкаясь спьяну, вывалился какой-то засидевшийся завсегдатай харчевни. Судя по звону стекла, внизу в корчме Венцель убирал со столов грязные стаканы. А в соседней каморке кашель не давал уснуть Хануте. Венцель говорил ей как-то, что старику в последние недели нездоровится, но каждого, кто сообщит об этом Джекобу, Ханута грозился утопить в бочке с самым кислым своим вином. На его месте Джекоб сделал бы то же самое. Эти двое были так похожи – и всегда стремились не показывать, как много значат друг для друга.

Насколько Хануте плохо, Лиска поняла, только когда старик попросил позвать к нему Альму Шпитцвег. Старый охотник за сокровищами терпеть не мог ведьм, ни темных, ни светлых. Они внушали ему страх, хотя он скорее сам отрубил бы себе оставшуюся руку, чем признался в этом. Однако, после того как ему не смог помочь переселившийся сюда много лет назад доктор из Виенны (что лишь утвердило старика в презрении к горожанам), оставалось обращаться разве что к старой ведьме, которая не выносила Хануту, так же как и он ее, и до сих пор не простила ему, что он обучил Джекоба своему ремеслу.

Альма пришла и в эту ночь. Лиска чувствовала запах трав: тимьяна, медуницы и мяты – из настойки фей, а кашель Хануты звучал уже не так ужасно. Альма обычно подмешивала в зелья несколько шерстинок своей кошки, но об этом Альберту Хануте лучше было не рассказывать. На улице залаяла собака, и Лиске почудился визг дупляка. Она засунула руку под подушку, чтобы нащупать меховое платье. Вернувшись, Лиска надевала его всего два раза, но по-прежнему было велико искушение наплевать на годы, которые крало у нее платье. В библиотеках, где Джекоб собирал материалы для охоты за сокровищами, Лиска искала указаний на какое-нибудь заклинание, замедляющее старение оборотней, но пока ей удалось найти только сказания о тех, что умерли молодыми, или о тех, кто в какой-то момент сжег свою вторую кожу. Поэтому Лиска тренировалась жить в облике человека.

Она выходила погулять в компании Людовика Ренсмана и Грегора Фентона, уже дюжину раз просившего ее позировать для одной из тех фотографий в витрине его ателье, которыми восхищались жители Шванштайна. Оба они ничего не знали о ее меховом платье. Никто в Шванштайне о нем не знал, кроме Венцеля и Хануты. Когда Людовик попытался поцеловать Лиску, она оттолкнула его, поспешно пробормотав какие-то извинения. Людовик Ренсман даже к Черному лесу не решался приближаться, и как ему объяснить, что за воспоминания будят в ней его робкие поцелуи, – о поцелуях другого в темной карете, Красной комнате и молоке страха, ее собственного страха… Синяя Борода преподнес Лиске страшный подарок: после ночей в его доме любовь для нее оказалась неразрывно связанной со смертью и страхом.

С такими мыслями вряд ли уснешь.

Лиса откинула одеяло, под которым так часто спал Джекоб, и потянулась за одеждой. От вещей все еще пахло другим миром: Клара их постирала, несмотря на уговоры этого не делать. За дверью Хануты наконец-то все стихло, но рядом с ней два домовенка затеяли драку из-за хлебной корки. Лиса прогнала их, пока не разбудили больного, и тут из комнаты Хануты вышла Альма. Ночью лицо ее казалось еще более морщинистым, чем днем. Как и все ведьмы, Альма могла выглядеть на любой возраст по своему желанию, но обычно выбирала внешность, не отрицавшую долгой ведьминской жизни. «Мне нравится выглядеть на столько лет, сколько мне в душе», – повторяла она, когда кто-нибудь имел глупость спросить ее о причине.

Альма одарила Лиску усталой улыбкой, хотя ведьма привыкла работать ночами. Ее звали к больной скотине и заболевшим детям, звали, когда болели тело и душа или когда подозревали, что наложено проклятие. Особенно женщины. Они доверяли Альме больше, чем доктору из города, и почти на сотню миль вокруг она была единственной ведьмой, если не считать деткоежки из Черного леса, теперь доживавшей свои дни жабой в колодце.

– Как он?

– Чем мне тебя утешить? Он слишком поздно отказался от шнапса, чтобы умереть в своей постели, дожив до глубокой старости. Я могу только смягчить кашель, и все. Если хочет более сильного лекарства – пусть идет к деткоежке. Но он еще не при смерти, даже если ему так кажется. Ох уж эти мужчины! Несколько ночей покашляют – и уже чудится, что смерть пришла. А с тобой что? Почему не спишь?

– Ничего страшного.

– Поначалу после перехода сквозь зеркало Джекоб неделями не спал. А ты перешла впервые? – Альма закрепила наверху седые волосы, густые, как у молодой женщины. – Да, я знаю о зеркале, только не говори Джекобу. Он постоянно волнуется, что кто-нибудь узнает. Он у брата?

Лиса не понимала, чему удивляется: Альма жила на этом свете, когда руины еще были замком.

– Вообще-то, он собирался вернуться несколько дней назад…

– …но у Джекоба это мало что значит, – договорила за нее ведьма.

Они улыбнулись друг другу, и эти улыбки Джекобу совсем не понравились бы.

– Если он задержится, нам, видимо, придется сообщить ему о Хануте, – сказала Альма. – Старый выпивоха скормил бы меня своей кляче, узнай он, что я это говорю, но с Джекобом ему полегчало бы. Я не знаю никого другого, к кому бы он так привязался своим проспиртованным сердцем. Разве что к актрисе, чей портрет вытатуировал у Альберта на груди халтурщик в Браунштайне. Старый дурачина так этого стыдился, что отказывался расстегнуть рубашку.

Тут Ханута снова закашлялся, и Альма вздохнула.

– Ну почему мне всегда их так жалко?! Ведь я проклинала Хануту самыми страшными проклятиями всякий раз, когда он бил Джекоба, а теперь вот из-за него ночей не сплю… Деткоежки избавляются от жалости, поедая детские сердца. Вот бы был какой-то более аппетитный способ! Посидишь со мной, пока я готовлю чай, который Ханута выплюнет мне на платье, потому что по вкусу он совсем не похож на водку?

Лиска не сомневалась, что никакая компания Альме не нужна. Просто ведьма заметила, что Лиске нужно отвлечься от не дающих уснуть мыслей. Когда они спустились в корчму, там никого не было. Ушел спать и Венцель. Он редко ложился до рассвета: по распоряжению Хануты харчевня «У людоеда» закрывалась лишь с уходом последнего посетителя. В темной кухне пахло супом, который помощник Хануты сварил на завтра. Тобиас Венцель всегда говорил о себе, что он плохой солдат, зато отличный повар. Пока Альма заваривала Хануте чай, Лиска разогрела себе суп.

– Я давно знаю о зеркале. Гораздо дольше, чем Джекоб. Он был не первым, кого я видела выходящим из башни.

Это прозвучало так неожиданно, что Лиска забыла о супе. Она никогда не спрашивала Джекоба о зеркале. Он не любил говорить об этом, вероятно, потому, что зеркало слишком долго оставалось его тайной.

– Я говорю не об отце Джекоба, – продолжала Альма. – Он долго жил в Шванштайне, но я не любила его, поэтому никогда не рассказывала о нем Джекобу. Нет. Первый появился здесь почти за полвека до его отца. В Виенне правил тогда не то Людвиг, не то Максимилиан, тот самый, что скормил свою младшую дочь дракону. Руины были еще прекраснейшим охотничьим замком Аустрии, и пол-Шванштайна гонялось за великаном, который похитил одного пекаря. Должно быть, хотел подарить игрушку своим детям – вот для чего великаны обычно ловили людей.

В ситечке, через которое ведьма процеживала чай, застряли несколько черных кошачьих волосков.

– Эрих Земмельвайс[5] – я не забыла это имя, потому что оно напоминало мне о похищенном пекаре. Позже я узнала, что это девичья фамилия матери Джекоба. То есть тот Земмельвайс, которого я встретила, был, вероятно, одним из его предков. Он был бледным, как личинка майского жука, и пахло от него, как от алхимиков из квартала Небесных Врат, что пытаются превращать свои сердца в золото. Земмельвайс пользовался большим успехом в Виенне, какое-то время даже обучал кулинарному искусству императорского сына. – Альма повернулась к Лисе. – Ты, наверное, удивляешься, зачем я тебе рассказываю все это посреди ночи? Так вот, в один прекрасный день Эрих Земмельвайс возвратился из Виенны с невестой и всем говорил, что уплывет с ней в Новый Свет. И люди ему поверили, как верят сейчас истории Джекоба про Альбион. Но через год я видела их обоих выходящими из башни, а вскоре Земмельвайс позвал меня к себе, потому что его жена потеряла сон. Джекоб прекрасно скрывает, как трудно переходить из одного мира в другой, но поначалу даже он часто болел, так что будь осторожна.

– А что стало с женой Земмельвайса?

Ведьма перелила отвар в кубок, украденный Ханутой, как он уверял, у короля Альбиона.

– Кто-то похитил у нее первенца. Я всегда подозревала живущего в руинах острозуба. Она родила еще двоих детей и несколько раз навещала с ними своих родителей, но однажды Земмельвайс вышел из башни один.

Невеста из Виенны. Усталому мозгу Лиски понадобилось много времени, чтобы понять, что это значит.

– Ты должна рассказать все это Джекобу.

– Нет, – покачала головой Альма. – Можешь сказать ему, что мне известно о зеркале, но остальное пусть лучше выведывает сам. Для Джекоба все всегда крутилось вокруг отца. Хотя кто знает, может статься, его тяга к этому миру во многом и от матери.

Стражники Амалии и не пытались сдержать чернь, которая штурмовала стены, отделявшие дворцовый сад от улицы. А оттуда до павильона Феи долетали даже камни, брошенные детьми. Она могла восстановить разбитые стекла одним взмахом руки, и это еще больше бесило нападавших. Но Темной нравилось показывать им, как смехотворна их ненависть. Если бы так же легко можно было выключить их крики… И ни слова от Кмена.

Для подданных его молчание лишь подтверждало, что он поверил версии Амалии. Найти оправдания не составляло труда: он не получил ее писем, их перехватили повстанцы, ответ просто затерялся на долгом пути из Пруссии в Виенну. Но Фея уже перестала обманывать себя. Солдаты Кмена все еще охраняли ее, но несли караул у дверей не для ее защиты. Они не прогоняли метальщиков камней и ничего не предпринимали для того, чтобы подданные Амалии прекратили день и ночь выкрикивать из-за стены ругательства. Фея была их пленницей, даже если они ни за что не отважились бы встать у нее на пути.

«Водяная ведьма, чертова фея!» – все эти проклятия они выкрикивали давно. Но теперь добавилось еще одно: детоубийца.

Неужели Кмен и правда поверил, будто она убила его сына, после всего, что сделала для мальчика? Она поддерживала в нем жизнь ценой невероятных усилий и до сих пор чувствовала слабость. А теперь и боль из-за молчания его отца…

Когда Темная Фея покидала остров, сестры пророчили: уходящая превратится в собственную тень. Но за любовь Кмена она заплатила бы даже такую цену, хотя стыдилась это признавать, – впрочем, может, стыд всегда и есть начало конца.

Вокруг нее, как дым, роились мотыльки – крылатые тени былой любви, единственные оставшиеся у нее помощники. Или нет, есть еще один. Стекло хрустело под каблуками сапог Доннерсмарка, когда он шел к ней – хромой солдат, служивший когда-то матери Амалии. Он отверженный, навсегда уже не такой, как те, кто орет за стенами, даже если ему еще какое-то время удастся это скрывать.

– Восстания на севере захватывают всё новые районы. Трудно сказать, когда Кмен вернется в Виенну.

Фея вытащила из каштановых волос осколок стекла. Теперь она вновь носила их распущенными, как и ее сестры. Это ради Кмена она одевалась, как смертные женщины, укладывала волосы в высокую прическу, как они, спала в их домах и подарила ему тысячи сыновей, превращая людей в человекогоилов. Как же он мог так предать ее?! Кмен… даже в его имени теперь ощущается привкус яда.

Доннерсмарк прислушивался к доносившимся с улицы крикам. Сегодня они звучали громче, чем накануне. В крыше лопнуло еще одно стекло. Фея подняла руку. На мгновение она представила себе, как стекло превращается в воду, смывающую их всех – толпу за стеной, солдат Кмена и его куклу-жену… Ей все труднее было сдерживать гнев.

– Я уже не могу поручиться за вашу безопасность.

Доннерсмарк больше не опускал глаза, когда говорил с ней. Он не боялся смотреть на нее.

– Я сама в состоянии позаботиться о своей безопасности.

– Во всем городе волнения. Амалия приказала сжечь вашу карету. Она распускает слухи, что все, чего вы ни коснетесь, проклято.

Кукла демонстрирует удивительный талант интриганки. Какая прекрасная возможность завоевать сочувствие подданных, после того как она утратила их любовь, выйдя замуж за гоила. Чернь даже уже забыла, какое сильное отвращение испытывала к ее сыну – Принцу Лунного Камня. Теперь Амалия – только скорбящая мать.

– Что с ребенком?

Доннерсмарк покачал головой:

– Никаких следов. Его ищут трое моих солдат – последние, кому я еще доверяю.

Сама Темная Фея послала десятки мотыльков на поиски сына Кмена, но пока ни один не вернулся. Она разглядывала осколки под ногами. Ее разбитая клетка. А тот, кто ее в ней запер, очень-очень далеко. Или нет. Она сама заперла себя в клетке.

Доннерсмарк не уходил. Ее рыцарь после предательства короля.

– Что вы собираетесь делать?

И правда, что? Трудно освободиться от любви. Если скрутил однажды связующую нить, вряд ли разорвешь, а она сплела прочно.

Темная Фея шагнула под деревья, которые сама и велела здесь высадить. Обычно они росли только на берегу озера, породившего ее и сестер. Она сорвала два стручка с семенами, висевшие на ветвях среди густой листвы. Вскрыла первый, и на ладонь ей выпрыгнули две крошечные лошадки, такие же зеленые, как сам стручок. Они принялись расти, как только Фея поставила их на мраморную плиту. Из второго стручка выкатилась карета. Она росла, выпуская усеянные бледно-зелеными цветами и листьями побеги. Колеса и оси были черными, козлы, обтянутые кожей, и скамьи внутри – тоже черными, как ее боль, черными, как ее гнев.

Доннерсмарк стоял столбом, как все они стояли, оказываясь свидетелями колдовства: недоверие, тоска, зависть во взгляде… Им тоже очень хотелось бы так уметь.

Карета, лошади. Темная Фея взмахнула рукой. Теперь ей не хватало только кучера. Опустившийся ей на палец мотылек расправил черные бархатные, словно присыпанные золотой пыльцой, крылышки. Головка и тело его переливались изумрудной зеленью.

– Хитира, Хитира, – прошептала Фея мотыльку, – ты помог мне его найти, а теперь должен увезти меня от него.

Мотылек расправлял крылышки, пока легко не коснулся ими ее пальцев, словно поцеловал, и, слетев на землю к ее ногам, превратился в молодого человека. Черные одежды на нем казались присыпанными золотой пыльцой, как крылышки мотылька, а его тюрбан и жилет переливались изумрудной зеленью. Бледное лицо юноши выдавало, что он давно уже покинул этот мир. Хитира… одно из немногих имен, которые она помнила. Принц Хитира влюбился в Темную Фею больше ста лет назад и остался верен ей даже после смерти, как и множество тех, кто подпадал под их с сестрами чары. Они привыкли считать, что любовь смертных вечна. Откуда же ей было знать, что любовь Кмена окажется такой мимолетной?

Хитира молча сел на козлы. Доннерсмарк все еще разглядывал карету и лошадей, не веря своим глазам, будто все это ему снится. Но сном была любовь Кмена, и пришла пора пробуждаться.

Подобрав подол платья, Фея в последний раз огляделась вокруг. Осколки. Только они и остались – мертвые, как застывшая вода. Что же еще, кроме смерти, получишь, связавшись со смертным?

Доннерсмарк распахнул дверцу. Темная Фея давно, гораздо раньше, чем он сам, поняла, что он последует за ней. Он пришел защитить ее, но надеялся, что и она защитит его – от того, кто шевелится в его груди.

Стражи Кмена преградили дорогу зеленым лошадям, но Хитира однажды уже провел их даже мимо единорогов ее сестер. При виде мертвенно-бледного лица Хитиры дворцовая гвардия бросилась врассыпную. Пока Доннерсмарк открывал ворота, Фея взглянула на балкон, с которого Тереза Аустрийская объявляла о бракосочетании дочери. Амалия не показывалась.

Быть может, Фея и оставила бы ее в живых.

Быть может.

Три нападения за последние несколько дней: два – на пограничные пункты, а третье – на Кмена. Телохранители действовали так тупо, что Хентцау пришлось убить злоумышленника самому. Он приказал казнить телохранителей и пригрозил собственноручно вырезать язык каждому, кто воспримет эти события как лишний повод пожалеть об исчезновении нефритового гоила. Тем не менее шепот не прекращался: «Сначала короля покинул нефритовый гоил, а теперь Фея… Кмен обречен на смерть, как и его сын».

Покушавшийся на короля преступник, сумевший пробраться в королевскую палатку, был не из мятежников человеческого рода, которые поднялись на борьбу с захватчиками (их-то мотивы Хентцау понимал хорошо). Нет. Это был ониксовый гоил. Всего несколько недель назад они короновали одного из своих и объявили его законным королем гоилов. Король без реальной власти, союзник Альбиона и Лотарингии и предатель собственного народа. Ничего удивительного. Ониксы всегда были паразитами. Они всегда жили за счет тяжкого труда подданных, при их власти процветали только гоилы, родившиеся с ониксовой кожей. Хентцау приказал набить голову злоумышленника каменными личинками и отослать Ниясену, самому могущественному их лорду. Резиденция Ниясена располагалась в Лотарингии, но его шпионы рыскали повсюду.

Слишком много псов… Хентцау положил под язык пилюлю из тех, что прописал ему от боли в груди лейб-медик Кмена. Эти пилюли почти не помогали, как и прописанные доктором Амалии в Виенне, поэтому Хентцау послал одного из своих солдат в подземный лес к северу от королевской крепости, в котором обитают рудные ведьмы. Их зелья обжигают даже гоильские языки, но только благодаря им Хентцау не умер от ран, полученных в день Кровавой Свадьбы.

Ему бы вернуться под землю! Там не понадобятся ни пилюли, ни рудные ведьмы. Но идиот-квартирмейстер выделил ему под кабинет комнату в башне, с окном, пропускающим так много света, что Хентцау скоро ослепнет на оба глаза. Он попросил заложить окно, но солдаты, понимавшие толк в кладке, похоже, как один пали в перестрелке с мятежниками.

Кмен любил располагаться на постой в человеческих замках, несмотря на все их окна и башни. Из этого они выгнали одного голштинского дворянина, который, перед тем как бежать, отомстил, напустив в подвалы зараженных крыс. Тридцать человек из личного состава Хентцау попали в лазарет: дневной свет до того измучил их, что они все равно ночевали в подвале. Чем дольше они оставались на поверхности земли, тем более восприимчивы становились к человеческим болезням – ониксы любили приводить этот факт, утверждая, что гоилам нечего делать на поверхности. Но ни Хентцау, ни король не забыли, что происходило, когда они довольствовались жизнью под землей. Там было слишком много богатств, которых так алчут люди: не только золото, серебро и драгоценные камни. Железная руда и уголь, газ, нефть – все, что добывается из-под земли, стало за последнее время гораздо дороже того, что растет на полях.

– Лейтенант Хентцау? – Нессер просунула голову в дверь.

– Что такое?

Он быстро убрал пилюли в ящик письменного стола. Нессер не заслужила такого грубого тона, но уж слишком многие в последнее время шептались о том, что Хентцау, гончий пес короля, постарел и ослаб. Пусть даже одна Темная Фея и осмеливалась говорить об этом Кмену. Слава всем богам в лоне земли – как же Хентцау рад, что она пропала.

– Прибыли последние депеши. – Нессер, встав у него за спиной, взмахом руки велела войти курьеру.

Кмен назначил ее личным телохранителем Хентцау после одного покушения, во время которого тот получил легкое ранение. Разумеется, против его воли. Гончего пса короля стережет девушка-солдат, которая ему в дочери годится. Хуже и быть не может. Но, честно говоря, она куда лучше тех бездарей, что охраняют короля.

Посланник был человекогоилом, одним из тех, что остались на королевской службе, хотя их кожа во многих местах вновь стала мягкой, какой была при рождении. Хентцау велел бы их всех расстрелять, но они оказались очень полезными шпионами и лазутчиками, хотя вряд ли еще помнили свою человеческую жизнь. Этот был рубиновым гоилом. Камень еще виднелся на лбу и щеках, а карие глаза сохраняли золотой блеск. Уже целые армии таких кочевали бандами наемников и жили грабежами да мародерством на земле и под ней.

Наследство Феи. Да, Хентцау радовался, что она исчезла, хотя и представить не смел, сколько вреда она может причинить, будучи их врагом. Его шпионы уверяли, что Фея движется на восток. Неужели в Сулейманский султанат? Маловероятно. По мнению султана, магией должно быть позволено заниматься только мужчинам. Но есть и другие правители, которым Фея может предложить свое колдовство: казаки Украинии, цари Варягии, волчьи князья на Камчатке и в Юкагирии. Гоилы столетиями активно торговали с большинством восточных властителей (некоторые из древнейших гоильских городов располагались на востоке). Но Хентцау не сомневался: многие давние союзники обернутся против них, если Фея пообещает им за это свою магию. Особенно беспокоил его волчий князь, женатый на Изольде Аустрийской, но младшая сестра свергнутой императрицы несколько недель назад умерла. Отравленная супругом, как шептались в Виенне.

Депеши, доставленные человекогоилом, не улучшили настроения Хентцау: пожар на одном из их авиастроительных заводов, убийство посла гоильского короля в Баварии, нападение террориста-смертника на один из наземных пещерных городов. Четыре сотни трупов. Последнее донесение было от Тьерри Оже, одного из их человеческих шпионов в Лотарингии. Он сообщал, что Горбуна посетил интересный гость: Изамбард Брюнель – инженер, проектирующий самолеты и корабли и известный своей нелюбовью к путешествиям. Брюнель впервые покинул Альбион, и больше всего тревожило то, что он сделал это, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю Лотарингии.

Нессер жестом попросила курьера выйти из кабинета. Он отдал честь, прижав кулак к груди, как один из них. И все равно Хентцау никогда к ним не привыкнет. Нессер в ожидании стояла у двери. Детей у Хентцау не было, но то, что он испытывал по отношению к ней, пожалуй, более всего напоминало отцовские чувства. Он ценил даже ее слабости: несдержанность, юношеское нетерпение и потребность видеть мир черно-белым: все хорошее – у своих, а все плохое – на стороне врагов. Можно ей только позавидовать. Когда молод, жизнь представляется очень простой, несмотря ни на что.

Брюнель у Горбуна… Но возможно, плохую новость можно превратить в хорошую. Нет, еще лучше. В подарок.

– Доложи атташе Кмена, что мне надо переговорить с королем. Немедленно.

Хентцау схватился за грудь, лишь только Нессер закрыла дверь. Боль была ужасной, но он солдат и привык терпеть боль.

Кмен давно уже не закладывал окна в своих покоях. Одна ведьма заговорила королю глаза, и теперь тот потешался над тем, что Хентцау любого колдовства страшится больше, чем молочно-белой пелены, туманящей ему зрение. Когда Хентцау вошел, король стоял у окна и – да, вероятно, думал о Фее.

Хентцау не сомневался, что Кмен еще любит ее. Верит ли он, что она убила его сына? Есть вещи, которых не знал о нем даже Хентцау. Когда король обернулся, по его лицу ничего нельзя было угадать. Карнеол. Огненная кожа, как ее называли гоилы.

– Брюнель в Лютеции. Предполагаю, мы с тобой думаем об одном и том же? – сказал Кмен, пробежав глазами депешу Тьерри Оже. – А Морж не так глуп, как я думал. Прикажи усилить войска на лотарингской границе и позаботься о том, чтобы у кронпринца не заканчивалась эльфова пыльца.

– Этого будет недостаточно. – Хентцау почесал лоб. Свет, проникавший через высокие окна, был серым, как гранит, и не причинял боль. – Нужно посеять смуту в лотарингских колониях, чтобы они не могли объединить свои войска, нужны анархисты в городах… И нужно убедиться, что Восток на нашей стороне. Предлагаю сделать царю подарок. Который придаст ему достаточно уверенности в мощи своей армии, чтобы бросить вызов Альбиону и Лотарингии.

– И что за подарок способен оказать такое чудесное действие?

«…и быть более заманчивым, чем то, что может предложить царю моя возлюбленная», – добавил король про себя.

Оба они не упоминали Фею с тех пор, как она исчезла, хотя о ней говорили все вокруг.

– Ваше величество, этот подарок только что сам упал нам в руки.

Оба они любили эту игру: читать мысли друг друга. Столько войн вместе пройдено. Столько вместе пережито: поражения и победы, гнев, страх, отчаяние, облегчение, триумф и опьянение близостью смерти.

– Интересно… – Кмен посмотрел в окно. Оно выходило на восток. – Сколько людей тебе нужно?

– Десять. Иначе будут слишком привлекать внимание. Охотно прихвачу и несколько человекогоилов.

– В самом деле? Не ты ли хотел, чтобы я их всех расстрелял?

– Хороший солдат меняет стратегию, когда противник этого не ждет.

Кмен улыбнулся.

Столько пережито вместе… Этот яшмовый пес будет защищать своего короля до тех пор, пока свора не разорвет его вместо него. Но сначала он привлечет на его сторону еще и медведя.

Уилл еще не спал, когда зазвонил телефон. Два часа ночи. Клара поставила ему на письменный стол старый будильник его матери. Она сохранила в квартире многие ее вещи и часто расспрашивала Уилла о ней – вероятно, потому, что своей матери никогда не знала.

Уилл снял трубку, не тревожась, что кто-то звонит так поздно. Клара уже несколько недель работала в ночную смену, да и Джекоб нередко до рассвета был на ногах. Оба знали, что и сам Уилл редко ложится раньше. Он с детства боялся кошмаров, но после возвращения из зазеркального мира «уснуть» означало для него «ступить на вражескую территорию».

– Уилл? Это доктор Клингер, Клара работает у меня в отделении. Сейчас она находится тут.

Голос на том конце провода напомнил Уиллу о другом звонке – похожее сочетание деловитости и участия в голосе: «Вашей матери хуже. Возможно, вам стоит заехать». Тогда эти слова не застали его врасплох, но на этот раз сказанное никак не укладывалось в голове. Она ведь просто ушла на работу!

– Простите, большего я вам пока сказать не могу.

Уилл выехал тут же. В такси он безуспешно пытался дозвониться до брата.

Мать умерла в другой больнице, но лифт воскресил в памяти Уилла недели, когда он ее навещал. Лифт и запахи в коридорах…

Доктор уже его ждал. Уилл вспомнил, что видел его лицо на вечеринке, которую однажды устроили для Клары ее коллеги.

«Внезапная кома», «без сознания», «ее нашла одна из сестер» – обрывки слов, лишь выдававшие беспомощность Уилла. Он последовал за врачом в какую-то палату, а там лежала она. И спала.

Он уже видел подобный сон. Но как рассказать хоть кому-то в этом мире о принцессе, которую обнаружил среди увядаюших роз? На медицинском халате Клары, лежащем на стуле рядом с кроватью, была приколота брошь – Уилл никогда ее раньше не видел: мотылек с черными крыльями и серебряными усиками.

Неправильный мир.

Доктор продолжал недоумевать: «редкая инфекция», «ранка на пальце», «анализ крови»…

Уилл не отвечал. А что тут скажешь? Что Клару навестила фея?

Он попросил доктора Клингера оставить его одного и подошел к кровати. Ни живой изгороди с шипами, ни башни замка. Все очень просто, Уилл. Поцелуй же ее. Но она казалась совсем чужой – как тогда мать. Уилл старался забыть, где он, и вспомнить, где встретился с Кларой впервые, но в голове всплывали другие картинки: пряничный домик деткоежки, пещера, отвращение, с которым Клара гладит его нефритовую кожу.

Всего один поцелуй.

Но он так и стоял как вкопанный. А может, у него по-прежнему каменное сердце? Иначе как объяснить, что любовь так легко ушла и он предает ее даже в такой момент? Нужно просто поцеловать Клару, как тогда, вспомнить, как это случилось впервые в больничном коридоре у палаты матери. Почему любовь так часто соседствует со смертью?

Губы Клары были теплыми и очень родными, но она не просыпалась, и Уилл видел только мертвую принцессу в увитой розами башне, с пергаментной кожей и выцветшими, как солома, волосами.

Просыпайся же, Клара! Пожалуйста! Я люблю тебя.

Он поцеловал ее еще раз, не чувствуя ничего, кроме собственного отчаяния. Я люблю тебя. Она любила его больше. Всегда.

Врач вернулся и рассказал, какие еще анализы они сделают. Уилл подписал бумаги и снова попытался позвонить Джекобу. Звонил и звонил. Джекоб не отвечал.

Доктор пообещал сообщить, если что-то изменится, и отправил его домой.

Уилл не помнил, как спустился вниз, на лифте или по лестнице. Просто вдруг вновь оказался на улице, ожидая слез, которые не приходили, и вглядываясь в огни проезжающих автомобилей, будто они могли объяснить ему, что случилось. Джекоб. Нужно поговорить с Джекобом. Уж брат-то знает какой-нибудь способ, какое-нибудь заклинание. Которое что? Заменит настоящую любовь? Что бы это слово ни значило…

Уилл оглянулся на больничный корпус. Нельзя ее там оставлять, нужно забрать ее домой. Джекоб что-нибудь придумает, она проснется, и он, Уилл, будет любить ее так, как она того заслуживает.

– Уилл, с какой готовностью ты во всем винишь себя. Может, потому, что твой брат слишком легко относится к своим долгам?

Уилл обернулся. Сидевший на скамейке человек произнес его имя так, будто они давно знакомы, между тем Уилл не помнил, чтобы когда-нибудь видел его. Клара называла эти скамейки «скамьями слез», потому что они часто служили первой остановкой для всех, кто выходил из больницы с плохими известиями.

– Простите, мы знакомы?

Такие вопросы задают до беззащитности вежливые люди вроде Уилла, когда хотят, чтобы их оставили в покое.

Мужчина улыбнулся:

– Да, но, подозреваю, ты был слишком мал, чтобы сейчас меня вспомнить. Я близко дружил с твоей матерью.

Мимо проехала «скорая помощь». Кто-то бесцеремонно толкнул Уилла мимоходом. На улице столько народу даже в такое позднее время! Но в сидящем перед ним незнакомце, казалось, было что-то, не принадлежащее к этому миру. Или это незнакомец не вписывался в здешнюю обстановку? Уилл даже засомневался, не снится ли ему этот человек. После возвращения из Зазеркалья Уиллу часто что-то мерещилось. И как только Джекобу удается постоянно переходить из одного мира в другой? От этого же с ума можно сойти!

И почему Клара не очнулась от поцелуя? Если бы только Уилл лучше о ней заботился, если бы только не разлюбил ее.

Незнакомец наблюдал за ним с таким видом, будто его забавляло читать мысли Уилла. Он так и не представился. А Уилл внезапно услышал у себя в голове слова: «Ах, если бы сделал, если бы стал, если бы смог… Всегда хороший сын, брат, друг, любовник… Уилл Бесшабашный, холст, на котором рисуют другие». А сам-то ты что? Кем хочешь быть ты сам, Уилл?

– Присядь на минутку, – подвинулся незнакомец.

Уилл медлил. Ему нужно назад. К Кларе.

– Уилл, садись. – Голос мужчины прозвучал мягко, словно подул теплый ветер, но это приглашение присесть не было похоже на просьбу. – Я хочу тебе кое-что предложить.

Мимо, шатаясь, прошел пьяный. На автобусной остановке целовались влюбленные. Настоящая любовь…

– Простите, – сказал Уилл. – Мне нужно вернуться. – Он указал в сторону больницы. – Моя девушка…

– Вот-вот. С ней-то мое предложение и связано. – Незнакомец вновь указал на скамью, и в этом жесте чувствовалось некоторое нетерпение.

Грязный тротуар, усталые лица, кофешоп на углу… Из-за незнакомца все это казалось Уиллу совершенно нереальным. Он нерешительно опустился на скамейку. В ухе незнакомец носил крошечный красный камешек. Где же Уилл мог его видеть?

– Полагаю, целовать ее ты уже пытался? К сожалению, это срабатывает редко. – Незнакомец вытащил из кармана старинный серебряный портсигар. – Погружающий в сон укол о веретено – один из древнейших колдовских трюков фей. Простой и исключительно надежный. Я думал, твой брат предупредил вас с подругой. Ты отказался от подарка Феи – кожи из священного камня. Бессмертные очень обижаются на такое, и поскольку тебе она навредить не может… – Сигарета, которую вынул из портсигара незнакомец, была такой же белой и тонкой, как его пальцы, по шесть на каждой руке. Неправильный мир. Вся эта ночь – из неправильного зазеркального мира. – Феи слишком любят играть роль судьбы, Уилл. И это не ограничивается пресловутыми приворотными зельями. Мы оба понимаем, о чем я: другая кожа, смертный сон, тюрьма в стволе дерева… – Он достал из кармана пиджака зажигалку, тоже серебряную. – Но на этот раз брат не сможет позаботиться о том, чтобы все стало как прежде. На этот раз тебе все придется сделать самому. Это ведь и есть твое самое заветное желание, да? Чтобы все стало как тогда. До того, как ты совершил ошибку, последовав за братом. – Он выпустил в ночной воздух дым, игнорируя осуждающие взгляды прохожих. – «Однажды давным-давно…» Сказки, Уилл, не случайно начинаются с этих слов. Только вот «они жили долго и счастливо» в конце надо еще заслужить.

В дымке над городскими огнями Уиллу померещилась фигура женщины, окруженной черными мотыльками.

– Невероятно, правда? – Его собеседник достал из кармана какой-то мешочек. – Она сама сделала тебя невосприимчивым к ее собственным чарам, только чтобы защитить своего возлюбленного. Любовь делает глупцами даже бессмертных. – Он положил мешочек Уиллу на колени. Очень похожий был у Джекоба. – Все это началось с нее, Уилл, и закончиться может только с ней.

Мешочек казался пустым, однако, сунув в него руку, Уилл нащупал деревянный приклад.

Незнакомец поднялся:

– Отправляйся на ее поиски. Воспользуйся моим подарком, и даю слово: все вновь будет так, как должно быть. – Он наклонился к Уиллу. – Я покажу тебе, кто ты есть, Уилл Бесшабашный. Твой истинный облик… Ведь именно себя вы, смертные, все время ищете, не так ли?

Не дожидаясь ответа, незнакомец развернулся и направился к припаркованной у тротуара машине. Вышел шофер и распахнул перед ним заднюю дверцу. А Уилл так и стоял, сжимая в руке мешочек, пока автомобиль не исчез в уличном потоке.

На телефонные звонки Джекоб по-прежнему не отвечал, а когда Уилл вернулся в больницу, лицо Клары было бледным, как у покойницы. У него не хватило мужества поцеловать ее еще раз, и ночная сиделка на его вопрос, можно ли забрать Клару домой, лишь с профессиональной безучастностью покачала головой.

В квартире было так же тихо, и так же пусто было в комнатах, как в тот раз, когда Уилл вернулся из больницы от матери. Однажды давным-давно. Он сел за кухонный стол и достал из кармана мешочек, который дал ему незнакомец. Нерешительно запустил руку внутрь – и в замешательстве уставился на выскользнувшее оттуда оружие, необыкновенно прекрасное и в то же время страшное. Металлические накладки были горячими, словно серебро плавилось под его пальцами, а выгравированный на них узор, казалось, что-то нашептывал. Уилл сомкнул пальцы на прикладе, натянул стеклянную тетиву, поправил серебряную стрелу и сам испугался того, что почувствовал: желание послать стрелу в самое сердце тьмы – туда, откуда родом все это колдовство. Но у нее нет сердца.

Прежде Лиска так часто дожидалась Джекоба месяцами, что казалось нелепым беспокоиться через три дня его отсутствия. Но когда Ханута своим кашлем и на четвертую ночь не дал ей уснуть, у нее легко получилось убедить себя в том, что ради старика Джекоба нужно найти без промедления. Ее отнюдь не прельщала перспектива пройти через зеркало в одиночку, но страх перед зеркалом еще больше подталкивал Лиску действовать. Потому что страх – зверь, который вырастает, если ему поддаваться.

Лошадь она взяла у Хануты. Кусачий, как бездомная собака, коняга не раз доставлял Джекоба к руинам, а потом сам находил дорогу домой. Ханута утверждал, что его мерину даже волчья стая нипочем, но тот все же поспешно припустил прочь подобру-поздорову, стоило Лиске отпустить его возле башни. Руины не любила ни одна лошадь. Альма говорила, что виной тому призрак конюха, при жизни служившего в замке и мучившего господских коней. Он в это промозглое утро не показывался, но у башни на влажной от росы земле Лиска обнаружила следы сапог. Следы она нашла и когда вернулась из другого мира – на ведущей к конюшням полуразрушенной лестнице. Венцель когда-то рассказывал, что шванштайнский бургомистр пытается продать руины, чтобы положить конец слухам о том, что они прокляты. Быть может, пришло время подумать о другом тайнике для зеркала, хотя покрытые копотью стены пока что отпугивали всех покупателей.

Напоенное сыростью безмолвие напомнило Лиске, сколько часов провела она под этими дверями в ожидании Джекоба. Каждый раз боясь, что он не вернется.

Зеркало этим утром блестело так, словно его только что протерли. Лиска несколько раз уже стояла перед ним одна, но в конце концов все-таки разворачивалась и ждала Джекоба в своем мире. Она не следовала за ним: у него свой путь, у нее свой – таково правило. Но кто его установил? По правде говоря, скорее она, чем он. Джекоб всегда хотел, чтобы она пошла с ним.

Лиска вытянула руку и прижала ладонь к стеклу.

Было темно, и это странно. Башню освещало утреннее солнце, а время суток в обоих мирах до сих пор совпадало. Затем глаза привыкли к темноте, лисий мех обострял человеческие органы чувств, даже когда она его не носила. Она пыталась различить очертания письменного стола и окна, из которого открывался вид на город Джекоба, но ни того ни другого не было. В помещении, где очутилась Лиска, пахло каменными сараями, в которых она пряталась в детстве, чтобы часами не латать сети. Она увидела замурованные окна, ряды ящиков вдоль стен – некоторые в человеческий рост, а другие она и сама могла бы поднять.

Почему зеркало оказалось здесь?

Лиса заметила среди ящиков и другие зеркала, в большинстве своем меньшие, чем то, через которое она прошла, но всевозможных форм и размеров. Объединяло их только то, что все они были в серебряных рамах. Ей вдруг показалось, что она забрела в зал со множеством зеркальных дверей и теперь должна угадать, за какой из них исчез Джекоб.

Она прижалась ухом к воротам – единственному выходу из помещения. Мужские голоса, шум моторов – доказательства того, что она попала в мир Джекоба.

С Джекобом все хорошо.

Мех научил Лиску игнорировать страх, но все осложнялось, когда она боялась за Джекоба. Лиска приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу.

Она будто видела два места одновременно.

Первое казалось заброшенным: широкий двор, поросший крапивой и чертополохом, окруженные густым лесом пустующие здания. Но на все это накладывалось другое изображение, до того размытое, словно реальность, которую оно показывало, пыталась сделаться невидимой. Лиска уже встречалась с такими чарами в своем мире: некоторые места прятались, чтобы сохранить какую-нибудь тайну. Мосты, замки, пещеры, полные сокровищ… Порой они оставались невидимыми, пока до них не дотронешься или не произнесешь волшебное слово. Но провести девушку-оборотня им удавалось редко. Она удивилась лишь тому, что встретила эту магию в мире Джекоба.

Прячущиеся среди пустующих домов здания башнями и островерхими крышами напомнили Лисе замки ее родины, но такие высокие стеклянные фасады с металлическими опорами она видела только в мире Джекоба. За ними, среди деревьев, она разглядела огромные котлы и посеребренные трубы. Над двумя бассейнами, примыкающими справа от нее к заброшенному двору, висели облака мерцающего дыма.

Где она и кто, пользуясь колдовскими чарами, скрывается в этом мире?

Лиса, сейчас не время это выяснять.

Но где же Джекоб?

Во двор въехал фургон. Люди, которые вышли из кабины и принялись за разгрузку, столь явно происходили из этого мира, что стеклянные здания казались на их фоне еще менее реальными. С одним из грузчиков была собака, большая, как теленок, и Лиса обрадовалась, что не успела поменять облик. Когда она выскользнула из ворот, никто из мужчин в ее сторону не смотрел, но ее заметила собака. «Это лисица!» – лаем предупредила она. Человек, державший собаку на поводке, резким окриком заставил ее замолчать, однако стал озираться по сторонам, и Лиска вовремя успела спрятаться за бочками, пока он ее не обнаружил. Она чуяла воду, вероятно какую-то реку.

Лиска превратилась, как только собака и ее хозяин зашли в одно из заброшенных зданий. В лисьем облике она видела скрытый чарами мир еще отчетливее: растения, бывшие для ее человеческих глаз лишь серебристыми тенями, рои травяных эльфов в кустах, из цветочной пыльцы которых добывают эльфову пыльцу. Все это не отсюда. Кто это сюда принес? Лиска покаталась по траве в подлеске, чтобы замаскировать свой запах: лисица чувствовала, что собака здесь не одна.

Ящики из гнилых досок и ржавые бочки, груды стекла между покрытыми растительностью кирпичными стенами. От запаха, окружавшего спрятанные здания, ее шерсть встала дыбом. Лиска не встречала его ни в одном из миров, поэтому старалась держаться подальше как от этих зданий, так и от бассейнов, над которыми клубился мерцающий дым.

С ним все хорошо.

За деревьями показалось еще одно строение. Оно принадлежало к этому миру и на первый взгляд выглядело заброшенным, однако в оконных проемах, подобно серебряным побегам, из кирпичей вырастали решетки. Джекоб был где-то за ними. Лисица это просто знала. Такого рода знанию редко находилось объяснение, но Лиска еще ни разу не пожалела, что доверяла ему.

С ним все хорошо. Нет. Лисица говорила другое, хотя окружавший заброшенное здание запах болезни и смерти был до того затхлым, что наверняка сообщал о давно забытых несчастьях. Его перекрывал запах жизни, слабый, какой исходит от раненого зверя или человека.

Лисица до окна не дотягивалась, и Лиске снова пришлось принять человеческий облик, а с ним вернулся и человеческий страх, и все эти бесполезные вопросы: что произошло? как зеркало оказалось в этом заколдованном месте? Искать ответы у нее времени не было, иначе скоро вопрос останется только один: почему ты, Лиска, его не спасла?

Она пробиралась сквозь заросли жгучей крапивы и сухостоя к одному из окон, и тут за спиной послышались шаги. Лиска попыталась перевоплотиться, призвать на помощь мех, но было слишком поздно, и она шмыгнула за дерево, проклиная размеры человеческого тела. К счастью, человек, идущий к зданию с тарелкой еды, оказался менее бдительным, чем собаки – те все еще заливались лаем. Проходя мимо Лиски, он чуть не наступил ей на руку. У него было странное лицо – словно кто-то вылепил его из глины, не прикладывая особого старания. Сердце ее подскочило к самому горлу, но не от страха, а от облегчения: еду носят только живым. Теперь оставалось лишь надеяться, что этот живой – Джекоб.

Человек с тарелкой завернул за угол, и Лиска услышала, как он отпирает дверь. Трудно было удержаться от соблазна тут же броситься следом. Она бы наверняка легко с ним справилась. Однако много лет назад она так же думала о слуге одного каталонского вампира, но, прежде чем успела его схватить, тот превратился в летучую мышь и пронзительным писком оповестил своего кровожадного господина. Казалось, несколько дней прошло, прежде чем глинолицый появился снова. Он с кем-то разговаривал, а когда показался из-за угла, Лиска увидела в его руке телефон – напоминание о том, в каком она мире.

Замок на двери был Лиске незнаком, как и весь этот мир, но ее руки уже вскрывали склепы королей и Живую шкатулку тролля. Боком протискиваясь внутрь, она задавалась вопросом, для кого предназначаются чары невидимости. Не для тех ли, кто разгружает фургоны? Глинолицый, должно быть, знает об этих чарах, иначе при первом его шаге за дверь раздался бы сигнал тревоги. Между грязными половицами скрывались серебряные нити, которые наверняка оповещают о любом непрошеном госте, если тот неосмотрительно на них наступил.

Не доверяла Лиска и цветам, росшим повсюду из-под растрескавшейся штукатурки. Уж больно они напоминали те, что обрамляют зеркало, которое ее сюда привело, и аромат их в спертом воздухе убаюкивал, подобно колыбельной. Цветы так же плохо вписывались в этот мир, как зеркала, травяные эльфы и здания, что умели делаться невидимыми.

Красота всего, что окружало Лиску, казалась угрожающей, словно венерина мухоловка, которая в ожидании жертвы расставила капканы среди крысиного помета и пятен стенного грибка. С каждым шагом Лиска все сильнее боялась, что Джекоб угодил в ее капкан. Но первые комнаты, куда она заглянула, оказались пусты. По следам на пыльных половицах Лиска вышла к лестнице, ведущей в подвал. Она прислушалась, и ей почудилось внизу шарканье ног, потом сдавленное ругательство. Голос принадлежал не Джекобу, однако он был здесь – она ощущала это, словно ее касалась рука родного человека. Вдали она слышала шум мотора, удары воды о дерево или камень, пугающе громкие голоса и шаги. Но они не приближались.

Цветы попадались и на лестнице, Лиска старательно избегала до них дотрагиваться. Лестница заканчивалась в просторном подвальном помещении, откуда тянулся коридор с комнатами без окон по обе стороны. Решетки в дверных проемах едва различала даже Лиса. Серебряные решетки. Камеры за ними были пусты. Все, кроме последней.

Лиска узнала неподвижное тело за решеткой, хотя Джекоб лежал к ней спиной. Она взялась за прутья. Ощущалось это так, будто она схватила воздух. Чары были настолько мощными, что не обнаруживали себя даже при прикосновении. И все же Лиска отдернула руки. Кожу на ладонях стянуло, словно она превращалась в серебро.

– О, bonjour… или уже bon soir?[6] – На полу рядом с Джекобом сидел человек в одежде этого мира. Он привалился к стене, будто сидел здесь уже давно. Его темные волосы курчавились, как шерсть у барашка. – А тебя я здесь еще не видел. У кого ты украла лицо? Simonac![7] – Мужчина вскочил и сжал кулаки, как боксер на ринге, который готовится к следующему раунду. – Пришла, чтобы снова позвать меня глянуть в ваше зеркало, да? Похоже, мое лицо вам действительно нравится. Но Сильвен Фаулер по своей воле с тобой не пойдет, ma puce[8].

Он замахал кулаками в воздухе, как бы доказывая, как трудно ей с ним придется. Лиска чуть не расхохоталась. Если бы только Джекоб шевельнулся!

– Не из-за чего устраивать потасовку, – ответила она. – Я не из местной команды. Я пришла за ним. – Она показала на Джекоба. – Что с ним сделали?

Перчатки, которые Лиска вытащила из кармана, не раз помогали ей избегать магических ловушек, но она не была уверена, что они выручат и на этот раз.

– Ostie de moron. – Мужчина опустил кулаки. – Ты что, Сильвен, не узнаешь себе подобных? Она же человек! – Он склонился над Джекобом. – Думаю, он в порядке. Пожалуй, просто их пыльцы перебрал. Как ты его нашла? Любовь и все такое? – Мужчина вздохнул одновременно с завистью и сочувствием. – Не входи! С этой дверью что-то не так. – Он закатал рукав. Рядом с татуировкой в виде пламенеющего кленового листа мерцала металлическая полоса. – Вот что получится, если попробуешь.

– Это решетка. Невидимая из-за маскировочной магии.

Лиска на пробу обхватила рукой в перчатке один прут. Ощущение по-прежнему было не из приятных.

– Из-за… чего? – Сильвен смотрел на нее так, словно она не в своем уме.

Замок, если его видеть, взламывался легко. Лиска стянула с рук посверкивающие серебром перчатки. Кожа Джекоба была теплой, и дышал он ровно, словно спал. Лиска не находила никаких ран, но наконец нащупала на его левом виске под темными волосами крохотную булавочную головку. В Лотарингии есть одна сказка – ее нередко рассказывала Лиске мать, – в которой черт сто лет держал принца в плену, воткнув ему в голову серебряную булавку. Принц пришел в себя, как только его сестра вытащила булавку. В Лискином мире зачастую разумно следовать таким примерам, но здесь мир Джекоба.

– Если он не встанет, я могу его понести, – шепнул Сильвен. – Надо перебраться через реку, весь остров у них под контролем! Это будет непросто, но, может, удастся раздобыть лодку…

Лиска дала бы ему лет сорок пять, однако живые глаза и большой рот делали Сильвена похожим на хорошенького мальчугана, который просто слегка возмужал. Этого впечатления не нарушал даже явно не единожды сломанный нос.

– Лодка не нужна, мы поступим по-другому.

Мы? Лиса! Она не может провести через зеркало незнакомого человека. Тем не менее Сильвен был прав: его помощь ей, вероятно, понадобится. И все же следовало, пожалуй, разузнать о нем побольше.

– Как ты здесь оказался?

Лиска постаралась, чтобы в вопросе слышалось только участливое любопытство.

– Я работал на них.

– На них?

Лиска дотронулась до булавочной головки, и Джекоб вздрогнул.

– Компания «Иммортал»[9], стекло и серебро. Я поставлял заказчикам их зеркала.

Зеркала. Тяни уже, Лиса. Джекоб снова вздохнул, но булавка вышла из виска легко.

– Tabarnak![10] У моей дочери точно такие же рыжие волосы, как у тебя, – пробормотал Сильвен. – Я постоянно думаю о ней, с тех пор как впервые заглянул в это чертово зеркало. Maudite marde![11] Проклятое стекло не только похищает твое лицо, оно выносит на поверхность воспоминания, словно… кто-то в них порылся. Всю гадость, о которой ты давно забыл… Но с приятными воспоминаниями еще хуже!

Похоже, он говорил не о том зеркале, которое привело ее сюда. В родном для Лисы мире были зеркала, исполняющие желания, дарующие помощь, открывающие правду… они могли быть как обещанием чего-то хорошего, так и идеальной ловушкой. Ведьмы, прежде чем заглянуть в зеркало, плевали на стекло, чтобы убедиться, что оно не заколдовано.

Джекоб зашевелился. Лиске пришлось несколько раз прошептать его имя, пока он наконец не открыл глаза. Словно залепленные серебром.

– Лиса? – Он вслепую ощупал ее лицо. – Я ничего не вижу.

Она была ужасно рада слышать его голос, но для радости оставалось так же мало времени, как и для страха. Пытаясь сесть, Джекоб оперся на правую руку и тут же застонал.

– Что у тебя с рукой?

– Долгая история…

Лиса помогла ему подняться. Джекоб так ослабел, что ему пришлось прислониться к стене.

– Надо дождаться темноты, – послышался голос Сильвена.

– Кто это? – Джекоб сощурился. К счастью, различать очертания предметов он, кажется, все-таки мог.

– Сильвен Калеб Фаулер, – с поклоном представился Сильвен. – Похоже, у нас с вами общие враги. Это только начало, да?

Он был прав, лучше было дождаться темноты, но Лиске хотелось уйти отсюда. Это место вызывало у нее отвращение.

– Ты можешь попробовать с лодкой, – бросила она Сильвену, протаскивая Джекоба в открытую дверь. – Удачи.

Сильвен выругался – и пошел за ними. Лиска едва успела удержать его, не позволив наступить на цветок у подножия лестницы.

– Это место заколдовано, Сильвен, – прошептала она. – Твои глаза здесь не помогут, как не помогут Джекобу его глаза. Стой, где стоишь, и ступай только след в след за мной.

Лиска велела им обоим подождать, пока она с осторожностью не сорвет растущие вдоль ступеней цветы. Ей оставалось только надеяться, что сигнализация не сработает ни на прикосновение ее пальцев, ни на тяжесть ее тела, но все было тихо. Она то и дело замирала, прислушиваясь к звукам наверху, а в голове крутился вопрос, как незаметно провести Джекоба через двор к зеркалу. Даже если бы он мог видеть – все равно едва стоял на ногах. Ей приходила на ум лишь одна идея, и для этого был нужен Сильвен.

Чтобы преодолеть расстояние, отделяющее их от двери, требовалось немалое терпение. Опасаясь, что Сильвен с Джекобом могут наступить на серебряные нити, она накрыла половицы своим плащом.

– Ты хорошо знаешь территорию? – спросила она Сильвена, когда они наконец добрались до двери. Снаружи все стихло, и голоса теперь доносились издалека, что успокаивало.

– Конечно. Говорю же, я несколько месяцев развозил их ящики. – Сильвен ткнул пальцем в ту сторону, откуда пришла Лиса. – Там они хранят зеркала, а там, – Сильвен указал на север, где Лиска видела серебряные трубы, – делают стекло. Câlisse! Проклятые острова на Ист-Ривер. Говорят, даже птицы здесь не остаются. Жена меня предупреждала. Бывшая жена. «Сильвен, – говорила она, – как ты думаешь, почему они так хорошо платят? На этих островах нечисто. Найди себе приличную работу». Но на приличной разве что-то заработаешь?

Лиска зажала ему рот рукой.

– Больше ни слова! – шепнула она. – Или можешь пытаться уйти по реке.

Угроза подействовала. Сильвен крался за ними следом тихо, как мышь. Фургон уже уехал, но, очевидно, появились гости. Джекоб и Сильвен, вероятно, не видели ни трех карет, ни здания, перед которым те остановились. А может, кареты представлялись Сильвену обычными автомобилями. Маскировочная магия не только делает предметы невидимыми, но иногда и меняет их облик. Лиска вспомнила скорлупу лесного ореха, которую как-то нашла в одной пещере. Джекоб видел просто скорлупу, но Лиска держала в руке крошечную серебряную колыбельку.

Возле карет ожидали охранники с такими же, словно из глины вылепленными лицами, как у того, кто принес еду, однако оружие у них было, судя по всему, из этого мира. Слепой и слабый, Джекоб ни за что не прошел бы мимо них незамеченным, и, как будто этого мало, из-за одной кареты вынырнули собака и ее хозяин. Он был единственным человеком, которого Лиска здесь встретила. Если действительно был человеком. Для охранника он выглядел слишком юным.

– Вам нужно добраться вон до того здания, которое перед стеклянным котлом. Подкрадитесь к нему с другой стороны, – шепнула Лиска Сильвену.

Тот уставился на нее с недоумением. Лиса, он не видит котла, так же как и карет. Оставалось надеяться, что кусты с цветами растут среди деревьев только как источник пищи для травяных эльфов и не поднимут тревогу.

– Здание рядом со ржавым бензобаком, – поправилась она.

Сильвен с облегчением кивнул, но Джекоб еще крепче сжал ее руку:

– Что ты задумала?

Как будто сам не знает. Просто ему это не нравится. Вместе они уже выпутывались и из более безнадежных ситуаций. Теперь предстояло выяснить, будет ли им так же везти и в его мире.

Собака подняла голову – они за несколько миль чуют запах человеческого пота. Но Лиска собиралась отправить ее по куда более соблазнительному следу. Подождав, пока Сильвен с Джекобом не скроются за деревьями, она вышла во двор. Один из охранников что-то крикнул другому, и оба схватились за оружие, когда Лиса у них на глазах поменяла облик.

И лисица помчалась. Прочь от того здания, где хранилось зеркало.

Шванштайн. В детстве Уилл часто засыпал, бормоча это название. Тогда город был для него сказочным местом. И остался таким по сей день, несмотря на всю тьму, с которой Уилл уже столкнулся в Зазеркалье. Башни церкви были видны от самых руин замка. Они оказались надежным ориентиром, и когда Уилл, несмотря на недоумение, с которым все разглядывали его одежду, спрашивал дорогу к корчме «У людоеда», название каждой улицы напоминало ему какую-нибудь историю, рассказанную братом.

Джекоб ужасно рассердился на то, что Уилл без спросу прошел за ним сквозь зеркало, и поэтому, уезжая верхом в Шванштайн, никогда не брал его с собой. А потом это стало невозможным из-за нефритовой кожи. Джекоб всегда был мастер секретничать, молчал даже о том, что у него есть младший брат. А вот Уилл и плохие оценки от матери не умел скрыть. За всю жизнь ему удалось утаить от брата только одно: кое-что из случившегося с ним за зеркалом он прекрасно помнит. Пусть даже эти воспоминания и кажутся ему чужими.

Застоявшийся запах трубочного табака и пролитого вина, заслонка от печи деткоежки на стене и рука людоеда над барной стойкой. Джекоб так часто описывал заведение Альберта Хануты, что складывалось ощущение, будто Уилл уже сто раз переступал порог темной корчмы. В детстве он всегда мечтал увидеть эти трофеи и посидеть с братом за одним из столов, обсуждая план предстоящей охоты за сокровищами.

– Закрыто!

Светлые и мягкие, как лен, волосы, очки с круглыми стеклами… Тобиас Венцель! О нем Джекоб рассказал Уиллу лишь в один из последних приездов домой. Повар Хануты потерял ногу на войне с гоилами, и Уилл был рад, что его кожа уже не выдавала в нем телохранителя их короля.

– Лиска здесь? – Он никак не мог запомнить ее человеческое имя. – Я брат Джекоба Бесшабашного, Уилл.

Костыль, опираясь на который Венцель хромал к прилавку, украшали полудрагоценные камни. Гоильские офицеры носили такие на лацканах мундиров для обозначения ранга. Лунный камень, яшма, рубин. Воспоминания…

– Ее здесь нет. – Венцель плеснул себе в стакан шнапса. Судя по грязи на столах, ночь у него выдалась долгая. – Я и не знал, что у Джекоба есть брат.

Он смотрел на Уилла недоверчиво и в то же время с любопытством.

Лиски нет. Что дальше? Уилл хотел рассказать ей, что уже несколько дней не получал вестей от Джекоба, а еще надеялся, что Лиска знает, как найти Фею. На секунду Уилл испытал искушение позвать Хануту, но если хоть немногое из того, что рассказывал о нем Джекоб, правда, то в такой ранний час тот пребывал еще в худшем настроении, чем его повар.

– Могу я оставить для нее записку?

Венцель залпом выпил шнапс.

– Разумеется.

В карманах Уилла нашелся только листок с рекламой спектакля, который они с Кларой смотрели несколько недель назад. Все вновь будет так, как должно быть.

Уилл уселся за стол. Что написать? Он всегда робел перед Лиской, несмотря на все то, что они вместе пережили. Венцель взглянул на него, и Уилл как мог прикрыл рукой шариковую ручку. Может, в комнате Джекоба удастся найти какую-нибудь одежду, в которой он будет меньше бросаться в глаза, чем сейчас?

Из двери рядом с барной стойкой вышла щуплая, как птичка, девочка лет девяти, не старше, но было видно, что она уже привыкла к тяжелой работе. Заметив Уилла, она в нерешительности остановилась, но в конце концов поднесла к одному из грязных столов ведро с водой и выпустила из кармана передника трех домовых. О домовых Уилл впервые услышал, когда Джекоб на шестилетие подарил ему крохотную курточку одного из них. Брат никогда не забывал поздравить его с днем рождения, и каждый раз, когда Уилл разворачивал подарок, пальцы его дрожали от нетерпения. Он никогда и никому не показывал подарки Джекоба – только Кларе. «Полагаю, целовать ее ты уже пытался?»

Домовые принялись мыть грязные стаканы, и Уилл снова занес ручку над бумагой. Пиши. О чем? О том, что Клара уснула, как будто умерла, а какой-то незнакомец пообещал ему, что он, Уилл, сможет все исправить? Он сложил листок и сунул его обратно в карман.

Ростом не выше стаканов, домовые, на удивление, устроили настоящий тарарам: расплескивали воду, громко вопили и звенели посудой. Из-за этого даже Венцель заметил гоила, только когда тот уже стоял посреди корчмы. Домовые лишь бегло глянули на него, зато девочка от страха споткнулась о ведро, а лицо Венцеля окаменело от ненависти.

– Я знаю, что вы закрыты, – опередил его гоил. – Мне нужно просто кое-что узнать.

Уилл уже и забыл, какие хриплые у них голоса. По нему скользнул взгляд золотых глаз. Яшмовое лицо и король с матово-красной кожей… утраченные видения… Ими полна его голова.

Кожа у этого гоила была из оникса, самая благородная из всех, какие только у них бывают, но в матово-черном камне виднелись зеленые прожилки. Непрошеный гость был не в военной форме, как те гоилы, что попадались Уиллу на улицах Шванштайна, а в одежде из кожи ящериц, которых Уилл собственными глазами видел на берегу одного подземного озера.

– Я обязан обслуживать таких, как ты, но кто сказал, что я должен с вами беседовать? – Венцель с такой силой ударил костылем по стойке, что домовые попрятались за бутылки.

Гоил одарил его улыбкой, напоминавшей волчий оскал. Он был не таким рослым, как большинство его собратьев.

– Ты что, забыл, кто теперь правит в этом захолустье? Такое отношение может стоить тебе второй ноги.

В широко раскрытых глазах девочки застыло отвращение, смешанное с восхищением, но, поймав взгляд Венцеля, она поспешно наклонилась подтирать расплескавшуюся воду.

Гоил поднял взгляд на руку людоеда над стойкой.

– Я ищу человека, который обычно останавливается здесь, хотя, – он окинул корчму презрительным взглядом, – на мой взгляд, может позволить себе жилье и получше. Джекоб Бесшабашный!

Венцель, будто бы забыв об Уилле, заставил домовых вернуться к работе.

– Его здесь уже несколько месяцев не видно. Но если б я и знал, где он, с чего бы мне сообщать об этом какому-то каменнолицему?

– Действительно, с чего бы? – Гоил разглядывал свои когти. – Но даже если ты и впрямь такой дурак, каким кажешься, несколько причин тебе наверняка в голову да придут. Передай ему, что приходил Бастард и что я его найду. Я всегда нахожу то, что ищу, и Бесшабашный знает это лучше всех.

– Я передам Джекобу только одно, – отрезал Венцель. – Что его спрашивал какой-то чертов гоил и что пусть лучше побережется.

Уилл поднялся из-за стола и, подойдя к стойке, облокотился на нее рядом с гоилом. Тот оглядел его с равнодушным видом. Уилл вспомнил, какое отвращение он сам когда-то испытывал при виде человеческой кожи.

– Что вам нужно от Джекоба Бесшабашного?

– Не думаю, что тебя это касается, мягкокожий. – Гоил запустил руку в карман и выложил на стойку лунный камень. – Бесшабашный кое-что украл у меня. Вот это будет твоим, если знаешь, где он. А тот, – гоил кивнул на Венцеля, – вознаграждения не заслужил.

Уилл не мог оторвать глаз от камня. Красный лунный камень. Такие носят на воротниках телохранители короля.

– Я только слышал о нем, – сказал он. – Это ведь знаменитый охотник за сокровищами? Но для меня новость, что он еще и вор.

Уилл говорил, опустив голову. Он помнил, как легко читают гоилы по человеческим лицам.

– Я передумал насчет записки, – сказал Уилл Венцелю. – Мне нужно кое-что передать Темной Фее. Не подскажете, где она сейчас?

Венцель бросил злорадный взгляд на гоила:

– Никто не знает, где она. Фея покинула Кмена. Теперь посмотрим, смогут ли каменнолицые побеждать в своих войнах и без ее колдовства.

– Темная Фея… – Уилл почти физически почувствовал на себе взгляд гоила. – Разве мать не рассказывала тебе, что феи делают с влюбленными дураками вроде тебя? Она превратит тебя в одного из ее мотыльков прежде, чем ты успеешь взглянуть на нее своим щенячьим взглядом. – Он сунул лунный камень в карман, пока его не стащил кто-нибудь из домовых.

– Ты знаешь, где она?

Тут домовые стали препираться, и по звуку это напоминало сердитый стрекот сверчков.

– А если бы и знал, с чего мне рассказывать об этом какому-то мягкокожему? Читай ваши газеты. Они ни о чем другом не пишут, с тех пор как Темная покинула Виенну.

– Вместе со своими проклятиями! – Венцель символически чокнулся с гоилом пустым стаканом из-под шнапса. – Человекогоилы снова превращаются в людей. У твоего короля скоро не останется солдат.

Бастард провел когтем по краю стакана на барной стойке.

– Останется достаточно. Да и кто сказал, что человекогоилы будут сражаться за вас только потому, что у них вновь мягкая кожа? Может, они предпочтут умереть за короля, который не позволяет угонять своих солдат в плен, как скот, и не продает их в какую-нибудь дальнюю колонию за драгоценности для любовницы.

Умереть за короля… Уилл не мог оторвать глаз от черных когтей. Острых, как осколки стекла, таких острых, когда пропарывали ему шею у затылка. Время разверзлось перед ним, как бездонный колодец. Он снова стоял в соборе, защищая Кмена собственным телом.

Гоил наблюдал за ним.

– Что ж, удачи. – Он перегнулся через стойку, и, прежде чем Венцель успел ему помешать, в руке у него оказалась бутылка шнапса. – У тебя будет множество конкурентов. В качестве награды за поимку Феи Амалия назначила рубины, которые надевала в день свадьбы. – Положив бутылку в рюкзак, Бастард бросил на стойку несколько монет. – Эти камни стоят больше, чем вся Аустрия. Ее мать украла их у одного из лордов Ониксов.

В корчму вошли двое мужчин.

Когда гоил протискивался мимо них, они взглянули на него с обычным отвращением, смешанным со страхом. Бастард состроил им рожу. В дверях он еще раз обернулся и, глядя на Уилла, прижал к сердцу кулак.

Почувствовав, как пальцы сами сжимаются в ответ, Уилл поспешно сунул руку в карман. За его спиной Венцель злословил с новыми посетителями о каменнолицых. Они не скупились на описания славного будущего, когда всех гоилов загонят обратно под землю и там передушат, как крыс. Один из посетителей, до того бледный, что напоминал улитку, разглагольствовал о том, как практично, что после смерти гоилы окаменевают: их трупы можно перерабатывать в драгоценные камни.

Я всегда нахожу то, что ищу.

Уилл вышел из корчмы. Был базарный день, и крестьяне расставляли прилавки и раскладывали товар: фрукты, овощи, обычные куры и гуси, но продавались здесь и домовые, и якобы говорящие ослы. Уилл в поисках огляделся по сторонам. Ему понадобится лошадь и еда в дорогу.

Гоил стоял на противоположной стороне площади, прислонясь к стене в арке, с которой на жителей Шванштайна взирала голова единорога. Люди обходили гоила стороной, что ему, похоже, очень нравилось.

– Что еще? Я по-прежнему не могу открыть тебе, где Фея, – сказал он, когда Уилл остановился рядом с ним.

Малахит. Да, именно этот камень исчертил прожилками темную ониксовую кожу. Уилл и сам не помнил, откуда это знает.

– Я брат Джекоба Бесшабашного.

– Мне нужно изобразить удивление? – подмигнул ему Бастард. – Он таскает с собой твою фотографию. Трогательно. Признаюсь, я очень благодарен матери за то, что избавила меня от соперничества с каким-нибудь братом.

– Мой брат не вор. Зачем ты рассказываешь, что он тебя обокрал?

Гоил разглядывал его с такой насмешкой, что Уиллу казалось, будто этот взгляд проникает под кожу. Что он там хочет найти? Нефрит?

– Не хочу лишать тебя иллюзий. Уверен, что у тебя их целый мешок. Но Джекоб Бесшабашный вор и лжец, даже если младшему братишке об этом наверняка не рассказывает.

Уилл молча повернулся к гоилу спиной: предпочел скрыть гнев. Он испугался собственного гнева, как скорпиона, выползшего из самого темного уголка его сердца. Больше всего камень страшил Уилла ощущением, что он уже не в состоянии сдерживать гнев и ненависть. Гоилов оба эти чувства вводят в исступление.

– Клянусь своим каменным сердцем, – услышал Уилл за спиной смех Бастарда, – ты намного чувствительнее брата. Тебе помочь отыскать Темную Фею?

Уилл снова обернулся к нему:

– У меня нет денег.

– Не нужны мне твои деньги. Услуги Бастарда могут оплачивать только короли. – Гоил оттолкнулся от стены. – Я хочу вернуть то, что украл у меня твой брат. Как по-твоему, сможешь это достать?

– Что – это?

Бастард посмотрел на проходящую мимо девушку. Та, почувствовав на себе взгляд его золотых глаз, поспешно отвернулась.

– Бездонный кисет. Выглядит пустым, но содержимое принадлежит мне.

Уиллу пришлось взять себя в руки, чтобы не ощупать мешочек у себя под рубашкой.

– А что в нем?

Две женщины, проходя мимо, смерили Уилла таким неодобрительным взглядом, словно он разговаривает с самим чертом, и поспешили дальше, когда гоил прищелкнул языком.

– Арбалет. Ничего особенного, семейная реликвия. – Лгать он особо не умел, а может, и не пытался. – Кажется, я знаю, что тебе нужно от Темной Феи, – шепнул гоил на ухо Уиллу. – О брате Джекоба Бесшабашного рассказывают несколько интересных историй. Якобы у него наросла самая священная кожа, какая только бывает у гоилов, но Джекоб вновь избавил его от нее.

Сердце Уилла забилось до смешного быстро.

Гоил вытащил из-под ящеричной рубашки амулет – кусочек нефрита.

– На твоем месте я бы тоже хотел ее вернуть. Какой дурак променяет священный камень на мягкую кожу?

– Да-да, так и есть, – сказал Уилл. – Ты угадал. И вернуть ее мне может только Фея.

Ложь… Уилл машинально поднял глаза на голову единорога. Джекоб наплел ему много небылиц о шрамах на спине, пока наконец Уилл не узнал, что их оставили единороги. Поверил бы ему Джекоб, что он хочет вернуть себе нефритовую кожу?

– Думаю, мы договорились. – Гоил вновь спрятал амулет под рубашку. – А в придачу покажешь мне зеркало, через которое ты сюда пришел. – Он улыбнулся. – Дай угадаю. Оно ведь совсем рядом, да? Ты только взгляни на свою одежду. В Шванштайне так не одеваются.

Уилл заставил себя не смотреть в сторону холма с руинами. Гоил в том, другом мире… И кто следующий – ведьма-деткоежка? Острозуб, который набросился на него, когда он впервые прошел через зеркало? Он чуть было не поддался искушению спросить Бастарда о незнакомце, передавшем ему бездонный кисет с арбалетом, но побоялся ответа.

– Что за зеркало? – спросил он. – Не понимаю, о чем ты. Значит, договорились?

Гоил оглянулся на корчму.

– Конечно! – сказал он. – Почему бы и нет?

Люди. Они были повсюду. Как комариные личинки в пруду. Неминуемость смерти вынуждала плодиться и быть деятельными. Поля, города, дороги… Мир, заново сотворенный по их, смертных, вкусу, прилизанный, выпрямленный, подстриженный и прирученный. Испытывала ли она к ним такую же неприязнь до того, как Кмен предпочел ей женщину из людей? Темная Фея не хотела воспоминать. Она хотела дать волю гневу, ненависти, отвращению. Если бы только это вымыло из ее сердца и любовь.

Фея не старалась избегать людских поселений. Пусть знают, что она их не боится, даже если они бросают ей вслед камни и сжигают изображающие ее соломенные чучела. Она видела, как они стоят за шторами, когда Хитира гнал лошадей мимо их домов. Она слышала, как они шушукаются: «Вон она, чертова фея… Она убила ребенка своего неверного любовника. У нее нет сердца».

Как много деревень. Как много городов. Они как грибы и бактерии, что поддерживают круговорот жизни смертных. И у каждого из этих смертных лицо Амалии.

Иногда она велела мотылькам сплести сеть, под которой спала в дневное время где придется – у какой-нибудь из их церквей, рядом с каким-нибудь памятником или перед ратушей. Но после того как в Доннерсмарка стреляли, потому что он стерег ее сон, она стала останавливаться на отдых в лесах. Еще не все бессмысленно загубили они в своих печах и на фабриках.

Иногда Доннерсмарк верхом добирался до ближайшего поселения разузнать, что происходит в Виенне. Он рассказал, что рубины, обещанные Амалией за поимку Темной, уже стоили жизни шести женщинам, которых по ошибке приняли за нее. Горбун и Морж публично объявили о том, что Альбион и Лотарингия предоставляют ей убежище… Какой же дурой они ее считают? Неужели они думают, что она продаст свою колдовскую силу тому, кто больше предложит, или ищет очередного коронованного любовника?! Кто из них сравнится с королем гоилов? Она любила лучшего из них, и он ее предал.

Доннерсмарк сообщал ей и о Кмене. Он старался произносить это имя так небрежно, словно оно было лишь одним из многих. Темную трогало его желание защитить ее – от боли, вызванной предательством возлюбленного, от продолжающихся оскорблений, которые означали, что Кмен до сих пор ни словом за нее не заступился. Он заключил мир с повстанцами на севере и вел переговоры с мятежными человекогоилами. Кмен настолько превосходил противников, вероятно, потому, что те воевали только ради обогащения. Солдаты неохотно умирают за золото в офицерских карманах, зато из мести сражаются со всей страстью. Кмен вел войну только из мести. Он был лисом, который напал на тех, кто на него охотился.

Да. Она все еще была на его стороне.

Хитира правил лошадьми по ночным дорогам, проложенным когда-то солдатами Кмена, а в ее бессердечной груди печаль и гнев сменяли друг друга, как приливы и отливы. Как бы ни гнал лошадей ее мертвый кучер, воспоминания следовали за ней, яркие, словно они и есть настоящее, куда более реальное, чем все, что проплывало за окнами.

Станет ли она когда-нибудь вновь такой, какой была до Кмена? Хочет ли стать?

Она ехала только ночами, и все же время от времени ее карете преграждали дорогу группы мужчин, набравшихся в каком-нибудь кабаке достаточно смелости, чтобы заработать назначенное Амалией вознаграждение. Обычно Доннерсмарк прогонял их в одиночку, даже если они поджидали с серпами и топорами в руках или прятались за горящими бочками. Иногда хватало того, что Хитира у них на глазах менял облик. Но когда однажды ночью среди застрельщиков оказалась женщина, Фея выпустила своих мотыльков, представляя, что на дороге с криками корчится Амалия.

Разумеется, она уже задавалась вопросом, не ищет ли ее и Кмен. На четвертый день после побега из Виенны в одном лесу дорогу карете заступили шестеро гоильских солдат. Они промолчали, когда Доннерсмарк спросил, не король ли их послал, и поспешно потупили взгляд, когда из кареты вышла Темная. «Не смотрите на нее, на эту чертову ведьму». Так наставлял их Хентцау. Но Фея заставила их взглянуть на нее и отравиться ее красотой.

Они еще долго, спотыкаясь, брели за каретой. Хитира не обращал на них внимания, но Доннерсмарк то и дело оглядывался, а когда солдаты наконец исчезли в ночи, Фея впервые увидела в его глазах опасение – и дерзкое предупреждение не проверять свои чары на нем.

Лаяли собаки. Едва ли какой-нибудь другой звук страшил Джекоба больше, с тех пор как жизнь лисицы стала ему дороже собственной. Он хотел остановиться, повернуть назад, но Сильвен тянул его дальше. Ослепшие от серебра глаза Джекоба видели только его широкоплечий силуэт. Мир теперь состоял лишь из теней и серебра, которое нащупывали его пальцы, и из собачьего лая.

Как долго он еще собирался позволять ей спасать его… Ни за что нельзя было приводить ее в этот мир… Бесполезные мысли. Лиса всегда лучше умела гнать их от себя.

Он снова остановился.

Выстрелы. Единственный звук, который еще хуже лая.

Сильвен тащил его дальше, ругаясь по-французски, нет, на квебекском. За зеркалом эта часть Канады все еще принадлежала Лотарингии, но Джекоб там пока не бывал.

Дальше.

Не знай Джекоб, что находится в своем мире, густой подлесок навел бы его на мысль, что он заплутал в Черном лесу. Даже кирпичные стены, мимо которых они крались, на ощупь казались такими же обветшалыми, как стены ведьминого дома. Эльф чересчур сблизил оба его мира. Все было намного проще, пока общим у них было только зеркало.

Сильвен открыл ворота и быстро втолкнул его внутрь. За воротами оказалось так темно, что случайный помощник Джекоба двигался так же неловко и наугад, как и он сам. Джекоб нащупал ящики. И стекло – и невольно отдернул руку.

– Где мы? – спросил он.

– Там, куда я должен был тебя привести. На одном из их складов. Bout de ciarge! Твоя прелестная подружка сумасшедшая. Нужно было пытаться уйти через реку.

– И для чего этот склад?

– Для их зеркал, для чего же еще? Maudit Tabarnak’Ostie d’Câlisse! Ciboire! – Запас бранных слов у Сильвена был неисчерпаем, как запасы соленой воды в природе. Сильвен Калеб Фаулер мог бы одержать победу в пресловутых соревнованиях по сквернословию, какие устраивают карлики.

Джекоб прислонился к ящикам. Когда он закрывал глаза, голова болела немного меньше. Если слепота не пройдет, с охотой за сокровищами покончено. Зато рука была как новенькая. Возможно, булавка воздействовала и благотворно. Человек, воткнувший ее Джекобу в висок, выглядел так, будто эльф вылепил его из глины. Возможно, дешевый вариант Шестнадцатой и Семнадцатого. Они по-прежнему стояли у Джекоба перед глазами: с его собственным лицом, с лицом Клары и его отца. «Твоя мать так ничего и не заметила». Мужчина, гулявший с ним и с Уиллом в парке, мужчина, целовавший мать на кухне… Какие из его воспоминаний об отце – на самом деле об Игроке? «В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин». Джекоб часто желал себе другого отца, но уж точно не такого. Прекрати, Джекоб. Он не твой отец, не твой и не Уилла. Но как же можно быть в этом уверенным?

Собаки все еще лаяли, но по крайней мере больше никто не стрелял. Возможно, потому, что последний выстрел попал в цель.

– Как они тебя поймали? – спросил Джекоб Сильвена. Нужно было подумать о чем-то другом. Иначе с ума сойдешь, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

– Из-за моего любопытства. А еще я не смог отказаться от их порошка.

– Порошка?

– Да. Они раздают его хорошим клиентам. Пакетик туда, пакетик сюда… Это в сто раз лучше, чем все, что я пробовал. Возвращает желание ко всему: жить, любить. Так продолжается несколько дней, а потом становится совсем дерьмово. Как будто кто-то украл у тебя сердце.

Похоже на эльфову пыльцу. Но как они производят ее без травяных эльфов?

А может, у него есть травяные эльфы, Джекоб. Может, Игрок посылает глинолицых отлавливать их за зеркалом. Или Шестнадцатую с Семнадцатым и пятнадцать остальных. Но почему тогда он там, по другую сторону, никогда о них не слышал? Потому что они на вид как люди, Джекоб. Возможно…

– Мне нравилось на них работать. Неплохая была работенка, – бормотал Сильвен. – Пусть даже редко кого-то видишь. И очень хорошо оплачивалась. Может, мне даже простили бы историю с порошком, не наткнись я случайно на зеркального человека. Джун, моя жена, бывшая, тысячу раз говорила: «Сильвен, не суй свой расплющенный нос куда не следует». Но такой уж я любопытный, Simonac. У меня и в детстве из-за этого много неприятностей было.

– И кому они поставляют зеркала?

– В гостиницы, рестораны, магазины, офисы… Зеркала пользуются большим спросом. Ни у кого и сомнений не возникает, да и с чего бы? А однажды мне захотелось посмотреть на них вблизи. В конце концов, я месяцами таскал эти ящики, а запирают склады редко. Заглянул в зеркало, и такое нехорошее ощущение появилось. Сперва подумал было, это оттого, что лицо у меня глупое. Так ведь нет… Они не только крадут его у тебя, они все возвращают, нравится тебе это или нет… все, о чем забыл, и все, что хочешь забыть.

Да. Вполне возможно. Джекоб и сам удивлялся, почему ни с того ни с сего постоянно думает о давно забытых школьных учителях, соседях и друзьях. И о матери. «Джекоб, иди сюда!» Видения были настолько явственными, что он буквально чувствовал ее поцелуи на лице. И это притом, что воспоминания о ней он держал взаперти почти так же глубоко, как воспоминания об отце. Надежным засовом служило то, что она всегда предпочитала ему Уилла.

Одна из собак завыла.

– Куда ты? – схватил его за руку Сильвен.

– Я тут рассиживаю, а она там. Нужно посмотреть, что с ней.

– Cocombre, ты же ничего не видишь! – Сильвен утащил его за ящики.

Снаружи все опять стихло. Жуткая тишина. Куда же она запропастилась так надолго?

– А ты тоже видел зеркальных людей?

Судя по голосу Сильвена, та встреча ему не понравилась.

– Да, – ответил Джекоб. «Но меня они пугают куда меньше, чем их создатель», – мысленно добавил он.

– Стоя среди всех этих ящиков, я вдруг подумал: «Сильвен, прихвати-ка одно для нее». Маленькие Джун понравятся. Зеркал было так много, и я не сомневался, что они ничего не заметят. Ведь под завязку наугощался этим порошком. Решил, что я хозяин мира. И тут вижу: лежит он. Человек, только серебряный. Меня вдруг в жар бросило, а он уже за моей спиной, будто все время там и стоял. В его коже все отражается, как в зеркале, а потом у него внезапно появляется лицо, затем другое. «Simonac, Сильвен, – думаю, – а ты был прав! Пришельцы уже здесь!» И я его ударил. Как-никак, я когда-то был неплохим боксером, кубок чемпионата Канады в тяжелом весе – единственный из моих подарков, который Джун захотела сохранить… Но бить… это была не очень-то хорошая идея, когда…

Джекоб зажал ему рот.

Кто-то толчком распахнул ворота. С грохотом, похоронившим всякую надежду на то, что это Лиса. Судя по голосам, вошедшие мужчины были такими же людьми, как и Сильвен, и, к счастью, забрали не те ящики, за которыми прятались беглецы. Ворота открывались еще дважды, и оба раза беглецов не обнаружили. Но Лиска все не появлялась, и Джекобу было плевать, что именно он должен эльфу и что это значит для нее и для него самого. Плевать, будет ли он до конца жизни смотреть сквозь серебро и что Игрок разгуливает с лицом его отца. Плевать. На все плевать.

Только бы она вернулась…

Час проходил за часом. Час за часом. Час за часом. Сильвен рассказывал о канадских кузенах и девушке, ради которой перебрался в Нью-Йорк, а Джекоб впервые за много лет вспомнил единственного школьного учителя, не считавшего его круглым дураком. И ту ночь, когда Ханута в пьяном угаре едва не пристрелил его.

И вот наконец едва слышный шорох.

Щелкнул замок. Шаги, очень тихие – так ходит только один знакомый ему человек.

– Джекоб? – Голос был для него роднее, чем собственный.

Ее силуэт он бы не спутал ни с чьим другим – несмотря на туман в глазах. И на этот раз он бы это сказал, да? «Я люблю тебя. Очень люблю. Слишком». Но это запрещено. Навсегда. Его сердце получит Игрок – в оплату долга.

– И что дальше? – шепнул Сильвен. – Зачем ты хотела, чтобы я его сюда притащил? Maudite Marde, мы в ловушке.

Лиса не обращала на него никакого внимания.

– Зеркало из комнаты твоего отца, – прошептала она Джекобу, – оно здесь.

Здесь? Мысли путались в его больной голове. Что с Уиллом? А с Кларой?

Лиска покачала головой.

– Вы здесь единственные пленники. – Она взяла его за руку. – Мы вернемся. Когда ты снова сможешь видеть.

Сильвен заупрямился, как ребенок, когда Лиска сказала ему, что нужно еще раз подойти к зеркалу. В конце концов она схватила его ладонь и прижала к стеклу. Сильвен Калеб Фаулер исчез – и зеркало перестало быть только их тайной.

Да никогда и не было. Вероятно, Игрок всегда знал, где оно.

– Ayoye! Ta-bar-nak!

Пронзительный крик, какая-то возня. Джекобу показалось, что он узнал очертания окон башни, а перед ними – силуэт его бывшего сокамерника, который с кем-то боролся. Кто бы это ни был, Сильвен в схватке победил.

– St-Ciboire! – Кряхтя, он наклонился над чем-то, неподвижно лежащим у его ног. – Он на меня набросился, клянусь! Ah ben Tabarnak! – В голосе его слышались одновременно отвращение и восторг.

– Это острозуб, Сильвен, – пояснила Лиса.

– Кто? Maudite Marde, кажется, я сломал ему шею.

Эта мысль ему была, похоже, не по душе. Теперь хотя бы понятно, что они протащили с собой сквозь зеркало не заядлого убийцу, и это утешало. И убил он острозуба! Джекоб уже много лет пытался поймать старого кровопийцу: тот страсть как любил воровать младенцев из колыбелей. И когда-то встретил Джекоба в этом мире укусом.

– Ну, что теперь? – К Джекобу подошла Лиса.

Его залепленные серебром глаза видели вместо зеркала лишь какое-то мерцающее пятно. Трудно было представить, что по другую сторону уже не комната отца.

– Может, мне вернуться и посмотреть, как там Уилл? – Лиса взяла Джекоба за руку.

– Нет. Пойду я. Как только снова смогу видеть.

Джекоб оттащил ее подальше от зеркала. На мгновение ему стало страшно: вдруг эльф наблюдает за ними сквозь стекло. «У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть». Джекоб отпустил ее руку, как будто можно продать ее эльфу даже прикосновением. Между тем она стала для него еще желаннее. Ну разумеется. Ведь в этом и состоит игра, да? Запретные желания, исполненные желания… и всегда изволь заплатить.

Ему хотелось разбить это зеркало, но что потом? По всей видимости, их много, и пока он не нашел остальные, вернуться назад мог только сквозь это.

– Где мы? – Сильвен стоял у одного из окон. – Simonac! Старина какая-то… Просто древность!

Джекоб во все глаза смотрел на зеркало – или на то, что различал вместо него.

– Пусть приходят! – шепнула ему Лиска. – Мы устроим все так, чтобы им было трудно нас найти.

Что ему без нее делать? Нет, он не может от нее отказаться. Не смей от нее отказываться, Джекоб! Тебе только нельзя больше ее желать. Никогда. Он ненавидел это слово.

Лиска стала карабкаться вниз первой. Джекоб едва не сломал себе шею, пролезая следом за ней в люк, и был счастлив, когда сумел спуститься по веревке на землю невредимым. Лиса завалила дверь в башню камнями, чтобы потом увидеть, выходил кто-нибудь оттуда или нет.

– Tabarnak! Там только что был крохотный человечек! – Сильвен впервые в жизни встретил гнома. – Я знал, что колдуны творят с зеркалами всякую жуть, но такое…

Столько лет прошло, а теперь о зеркале знает посторонний, который может повсюду рассказывать о нем в том или другом мире. А ведь Джекоб не говорил о зеркале даже Хануте!

– Bout de ciarge! А это что такое?

По голосу Лиски Джекоб слышал, что она едва сдерживается от смеха:

– Это дупляк, Сильвен. Они очень ловкие воришки, так что гони их прочь, если попытаются залезть тебе в карман.

– Ta-bar-nak! – В голосе Сильвена явственно слышалось восхищение.

Похоже, в ближайшее время Сильвен Калеб Фаулер возвращаться домой не собирался.

Джону не терпелось вернуться в Альбион. Предстоящая переправа не вызывала у него, ей-богу, никакого воодушевления, но этот остров оказался местом, которое он впервые за долгое время, не испытывая внутреннего сопротивления, назвал домом. Альбион предоставил Джону защиту, когда он был до того сломлен, что боялся никогда уже не собрать себя из обломков заново. Дал он ему и признание, которого Джон страстно желал еще в другом мире, подарил и женщину, которая его обожала. Кому какое дело, что она любит не то лицо?

Столько оснований чувствовать себя абсолютно счастливым. Почему же он по-прежнему несчастлив? А счастья просто не существует. Обычно такой ответ заставлял замолчать внутренний голос, задававший этот и подобные ему неприятные вопросы, но Джон и так был мастером пропускать их мимо ушей.

Его возвращение будет отпраздновано с помпой. В конце концов, он везет ответ, на который Уилфред Альбионский и надеялся. Джону льстило, что на него возлагает надежды король. И присутствие охранников в форме – закономерное следствие его положения – даже если подчас и раздражало, но все же успокаивало. Этим июньским утром от одного из них так сильно пахло чесноком, что Джона подмывало отвернуться, когда тот через окно кареты сообщил: до Калиаса еще без малого три часа езды. Из Дункерка паромы в Альбион ходили гораздо чаще, однако Джон настоял на том, чтобы переправляться в Калиасе: Дункерк во Фландрии, которая уже два месяца как оккупирована гоилами. Командовавший телохранителями Джона офицер снисходительным тоном пытался убедить охраняемую «мишень», что даже гоилы подчиняются международным законам и вряд ли станут нападать на конвой альбионского короля. Но Джона мало волновало, считает ли его молодой офицер трусом. Он и сам себя им считал, хотя четыре года плена, разумеется, оправдывали его осторожность. Фландрию захватили легко, после того как поставка оружия из Альбиона оказалась на дне моря. Так странно: и флагманский корабль, и потопившие его самолеты спроектировал Джон. Будто сам с собой в войнушку играл.

За окнами кареты тянулись луга и яблоневые сады, и Джон решил пока не думать о политике. Лотарингия ослепительно красивая страна, а еда и напитки здесь гораздо вкуснее, чем в Альбионе. Даже Морж тайком нанял шеф-повара из Лютеции, а свои запасы лотарингского вина охранял чуть ли не строже, чем сокровищницы. Джон открыл корзину, которую собрали ему в дорогу слуги Горбуна: гусиный паштет, слегка приправленный лебединым жиром, соловьиный мед, слоеные пирожки с улитками, фаршированные ведьмины лягушки, мильфёй[12] со съедобным сусальным золотом. Откупорить бутылку красного вина в тряской карете оказалось нелегко, но уже первый глоток стоил затраченных усилий. Слуги даже положили ему в дорожный сервиз хрустальный бокал, обернув в ткань из лотарингского льна. Жаль только, что в темно-красном вине Джону померещилось востроносое лицо Арсена Лелу. Джон залпом выпил вино, словно так можно было смыть это воспоминание. «Очевидно, секретные службы короля Уилфреда не столь всеведущи, как принято думать. При разгроме альбионского флота Джекоб Бесшабашный выжил».

Сыновей у него по-прежнему двое. Ладно, об Уилле, признаться, он думал не часто. Его любимцем всегда был Джекоб, а у Розамунды – Уилл. Джон женился на ней из-за ее семьи, ее выдающихся предков, а когда все-таки влюбился, было слишком поздно. Не то чтобы Розамунда его разлюбила, но как любить, если без конца разочаровываешься? А он ее разочаровывал, ее и самого себя, снова и снова. Джон никогда не был тем мужчиной, которого она в нем видела.

Еще вина. К черту воспоминания. К черту ее лицо… Он все еще слишком хорошо помнит его. Ему снились сны, и в этих снах он мирился с ней, и она была все такой же юной, как в день, когда они впервые встретились.

Господи, бутылка уже наполовину пуста. И что? Все равно на корабле его вытошнит за борт. Джон согнал с носа муху. Его пальцы еще помнили другой нос, чуть более мясистый, более прямой… Кто бы подумал, что его новое лицо однажды проведет даже сына?

Карета остановилась так резко, что Джон залил вином сшитую на заказ рубашку. И это он тоже обсуждал с Горбуном: прогресс требует хороших дорог. Соскребая с колен гусиный паштет, Джон ощутил, что от страха у него онемели руки.

Выстрелы.

Съежившись, Джон осторожно выглянул из окна. Солдат, от которого пахло чесноком, лежал возле своей лошади с развороченным пулей лицом. Других видно не было. Джон трясущимися пальцами рванул из плечевой кобуры револьвер – он усовершенствовал его, хотя внешне это не бросалось в глаза, но все равно мог сделать не больше шести выстрелов.

Подъехавший к карете верхом молодой человек в добротном сюртуке мало походил на грабителя с большой дороги, но, возможно, он был из тех, кто, роскошно одеваясь, называет себя защитниками бедняков. Путешествовать в карете было небезопасно что в Лотарингии, что в Альбионе, и Джон уже дважды попадал в руки этой гильдии. Много лет он безуспешно убеждал Моржа поднять налог на финансирование вооруженных патрулей.

– Месье Брюнель. – Целясь ему в голову, незнакомец отвесил изящный поклон. – Тьерри Оже к вашим услугам.

Месье Брюнель… Они знают, кто он. Это плохо. Убери пистолет, Джон. Стрелял он сносно, но быстрой реакцией похвастаться не мог.

Выкуп. Конечно, именно это им и нужно. Знаменитый инженер, превративший Альбион во флагман современности. Во рту у Джона пересохло. У него всегда была физическая реакция на страх. Он собрался открыть дверцу, хотя едва чувствовал собственные ноги, но юный разбойник покачал головой.

– Оставайтесь на месте, месье. Изменился только маршрут, а карета будет та же. – Грабитель с большой дороги, бегло говорящий по-альбионски, хотя и с сильным лотарингским акцентом. Месье Оже был так юн, что бриться ему явно потребуется еще не скоро, но его самоуверенность свидетельствовала о некотором опыте на поприще разбоя.

Человек, появившийся рядом с Оже, выглядел значительно старше и куда менее опрятно, но одет был не хуже. Очевидно, грабежи на дорогах – дело прибыльное.

– Сядешь к нему в карету, – приказал он юноше. – Но смотри, чтобы не пытался выпрыгнуть.

Тьерри Оже повиновался. Он поднял с пола пистолет Джона и сел напротив пленника. Снаружи доносились и другие голоса, но Джон не понимал, сколько их. Время и место для нападения они выбрали удачно. Даже на полях не было ни души. За изгородью, траву у которой окрасила кровь мертвого солдата, паслась равнодушная ко всему происходящему корова, а вдали, словно доводя до совершенства обманчивую идиллию, звонил церковный колокол.

Карета развернулась, и Джон увидел в дверное окошко кареты, как двое мужчин оттаскивают с дороги еще одного из его охранников. Похоже, такого же мертвого, как и первый.

– Куда вы меня везете? – От страха тело Джона не только немело, но и выделяло постыдно много пота, но сознание оставалось, как правило, на удивление ясным, вот и теперь – словно отделилось, бросив труса, который, дрожа и потея, глядел в дуло револьвера в руках у мальчишки.

Тьерри Оже прикурил сигарету. Моду на них в Лотарингии ввел Горбун, но по запаху эта отличалась от тех, что курил король. Листья ведьминого папоротника, если Джона не подводило обоняние. В лотарингских лесах они повсюду. По мозгам бьет – мало не покажется.

– Едем во Фландрию, – сказал его охранник. – Вижу, вы запаслись провиантом. Он вам понадобится, дорога предстоит долгая.

Ничего больше он не сказал, как бы Джон ни расспрашивал. Судя по доносившимся снаружи голосам, не все его похитители говорили с лотарингским акцентом. Один раз Джону послышался ломбардский. Их предводитель, похоже, был родом из Левонии.

Границу Фландрии они пересекали ночью. Увидев за шлагбаумом солдата-гоила, Джон едва не высунулся из окна, чтобы умолять о помощи лотарингских пограничников. У гоила была гранатовая кожа, обладателям которой приписывают очень переменчивый характер. Гранатовым гоилом был один из его тюремных надзирателей.

Прекрати, Джон. Твои похитители – люди.

Но зачем они привезли его во Фландрию?

Постовой на лотарингской стороне границы со скучающим видом заглянул в карету и взмахом руки дал похитителям Джона знак отправляться. Наверное, Джону все-таки стоило закричать, но предостерегающий взгляд юноши-охранника остановил его. Тьерри Оже перекинул через руку с револьвером куртку, однако Джону несложно было вычислить, что дуло под ней направлено ему в живот. Однажды Джон видел, как умирает человек, которому выстрелили в живот, – один из военнопленных, работавших на подземных гоильских фабриках. Нет. Он не позвал на помощь. Он даже сумел посмотреть гранатовому гоилу в его золотые глаза. Джон, он видит лицо Изамбарда Брюнеля.

Когда гоил скрылся в темноте у них за спиной, пленник вздохнул с таким облегчением, что Тьерри Оже с насмешливой улыбкой предложил ему затянуться своей сигаретой. И они в ночи двинулись дальше. На северо-восток, если Джона не вводили в заблуждение созвездия над темными полями, те же самые, что и в его мире. Некоторые даже назывались так же. Отражение в зеркале, только и всего… Как часто он говорил себе так про этот мир, несмотря на две луны, несмотря на фей и ведьм. Он даже уже задавался вопросом, а вдруг гоилы есть и по ту сторону зеркала и просто не решаются выходить там на поверхность. Бесполезные мысли, но удобный повод отвлечься от страха, становящегося с каждой милей все невыносимей.

Джон понятия не имел, как долго они в пути. Обыскивая Джона в поисках оружия, Оже нашел и забрал у него карманные часы вместе с бумажником и золотыми запонками, на которых возлюбленная его пленника заказала выгравировать инициалы, украденные им у другого инженера. Кто заказал им его похищение? Что ему предстоит – пытки, экзекуции, новый плен? Вся с трудом налаженная рутина, дорогостоящая иллюзия стабильности и безопасности – почему каждый раз во все это веришь, хотя даже последний дурак когда-нибудь осознает, что в жизни не существует никакого постоянства?

Однажды охранник Джона задремал, и тот уже положил ладонь на дверную ручку, хотя карета неслась так быстро, что он, вероятно, сломал бы себе шею. Однако именно в этот момент предводитель, подскакав к окошку кареты, выкрикнул имя Оже. Джон не мог с уверенностью сказать, повезло ему или нет.

Уже рассвело, когда они остановились у какого-то дома. Окна с выбитыми стеклами и пробоины от выстрелов в белых оштукатуренных стенах свидетельствовали о том, что с некоторого времени в доме никто не живет. Вдалеке крутилась одна из тех ветряных мельниц, что и в мире Джона считались символом Фландрии, правда, по эту сторону зеркала деревянные крылья были окрашены в яркие цвета: в синий, как небо – даже если во Фландрии синее небо редкость, – в зеленый, как бескрайние наливные луга, и в красный, как поля тюльпанов, зачастую окружавшие мельницы. Эта маленькая страна мало чем могла защититься от гоилов.

Предводитель разбойников нетерпеливым жестом велел Джону выйти из кареты. Черная борода и косматые брови очень подошли бы какому-нибудь анархисту – на плакатах их обычно изображают именно такими. Оже вышел следом, тыча Джону в спину пистолетом.

Однако направились они не к дому, а к колодцу.

Как бешено у него забилось сердце. О да. Страху нет предела. Все эти рассказы о людях, умерших от страха… ерунда! Иначе он давно уже был бы мертв.

В колодце, как и следовало ожидать, воды не оказалось, вместо этого в глубину вели стальные ступени, какие гоилы укладывают в колодцах и шахтах, чтобы попадать туда, откуда пришли: под землю.

Нет. Джон туда не вернется. Бегает он быстро. Это раз десять спасало его в подземных туннелях. Не только от гоилов – от гигантских летучих мышей, от ящериц размером с теленка и от пауков, чьи гнезда сотнями лепятся повсюду в расселинах…

Джон оглянулся. Юнец его пристрелит. И что? Думать он был уже не в состоянии. Он сбил одного из своих охранников с ног, но не успел сделать и двух шагов, как Тьерри Оже с такой силой всадил револьвер ему в живот, что он с криком рухнул на колени.

– Я бы на твоем месте так не делал, – шепнул Оже ему на ухо. – Если будешь создавать проблемы, Диего не моргнув глазом отстрелит тебе пальцы. А лезть в колодец все-таки придется.

Диего. Насчет левонского акцента Джон не ошибся. И как его могло успокоить, что они люди? Всем известно, что есть люди, которые добровольно сотрудничают с гоилами и те платят им бриллиантами. А некоторые предлагают свои услуги даже бесплатно, потому что видят в каменнолицых освободителей от ненавистного режима или короля.

Солдат, рывком поднявший Джона на ноги, на первый взгляд тоже был человеком, однако его выдавали проступавшая на лбу полоска лунного камня и черные когти. Человекогоил. Новая раса. С тех пор как Фея покинула Кмена, никто не знал, на чьей стороне будут сражаться человекогоилы.

Диего стал спускаться в колодец первым, освещая себе дорогу шахтерской лампой. Человекогоил, охранявший теперь Джона вместо Тьерри Оже, в лампе не нуждался. Глаза представителей новой расы обычно остаются золотыми навсегда.

Колодец вел в один из туннелей, какие гоилы прокладывают прямо у поверхности земли. Этот туннель годился только для пешеходов, в то время как в большинстве из тех, что видел Джон, хватало места для всадников, во многих – для грузовых повозок, а в последнее время и поездов. В плену Джон видел схемы этой многовековой сети туннелей. Едва ли близко к поверхности земли существовало еще такое место, куда бы нельзя было добраться по подземным ходам. Кроме того, Джон знал о проектах создания туннеля, соединявшего Альбион с континентом. Похожие планы существовали и для Свериги, но даже Джон не мог сказать гоилам, как решить проблему подачи воздуха под водой. Он был рад своему неведению, иначе гоилы наверняка придумали бы, как склонить изобретателя к содействию.

Дорога, по которой они шли, выглядела так, словно ее проложили совсем недавно. Она была вымощена ониксом – еще один способ поиздеваться над древним кланом знати, правившим гоилами до Кмена. Туннель выходил в просторный зал, спроектированный, как вокзалы, какие строились повсюду у поверхности земли, разве что не нуждался в защищавшей от дождя и ветра стеклянной крыше. На путях ждали два грузовых поезда. Вероятно, они прибывали сюда из портовых городов Фландрии, чтобы снабжать подземные города гоилов всем, что давали колонии: сахаром, кофе, хлопком и гусеницами шелкопрядов. Работорговля, столь прибыльная для Альбиона и Лотарингии, гоилов не интересовала. Они симпатизировали народам, считавшимся, подобно им, третьесортными, и предпочитали использовать на принудительных работах военнопленных. Такая позиция обеспечивала гоилам верных союзников и в тех странах, куда сами они не добирались из-за страха перед морем.

Третий состав, стоявший за двумя первыми на охраняемом солдатами пути, оказался бронированным, а на локомотиве виднелся герб Кмена, на котором после свадьбы с Амалией вместо черного мотылька Феи на карнеолово-красном фоне был изображен аустрийский орел.

Гоил, ожидавший Джона в последнем вагоне, чувствовал себя в кованых стенах явно неуютно. Хентцау ненавидел все порождения нового времени, и Джон был уверен, что это не изменилось. Левый глаз у гоила уже так помутнел, что тот им, вероятно, ничего не видел. Страх, ненависть, беспомощность… При виде Хентцау Джона захлестнули воспоминания, и он тонул в них, как в море. С той самой минуты, когда похитители открыли ему, что они на пути во Фландрию, он опасался, не стоит ли за его похищением яшмовый гоил, – и отмахивался от этой мысли, считая ее паранойей. Однако действительность вновь не уступала самым страшным его кошмарам.

Кожу Хентцау испещрили мелкие трещины. Он дорого платил за свою преданность. Мало кто из его соплеменников оставался на поверхности дольше месяца-двух, а Хентцау без устали разъезжал по поручению своего короля. Его яшмовое лицо казалось Джону таким же знакомым, как собственное, или как лицо Кмена. Интересно, король так же постарел, как его ищейка? Судя по фотографиям Кмена и его человеческой жены в газетах, он не изменился. Король гоилов был красавцем, гораздо привлекательнее и моложе правителей из рода людей, которым он объявил войну. («Это они объявили нам войну, – возразил бы на это Хентцау, – и уже давно».)

Новое лицо Джон воспринимал как маску. Не подведет ли она? Он выработал в своей речи альбионский акцент и научился боксировать, чтобы изменить язык тела: ничто так не выдает, как привычные жесты. И все же еще слишком быстро появлялась нервная дрожь, которой одарили его годы, проведенные под землей. Хентцау наверняка это помнит. Как и многое другое.

– Можно ли узнать, какова цель похищения?

Да, Джон. Все правильно. Изамбард Брюнель не боится и ничего не знает о гоилах, кроме того, что они враги Альбиона и страшатся открытого моря.

– Похищения? Вот уж не думал, что мое приглашение будет воспринято именно так. Клифтонский мост, железнодорожная линия между Голдсмутом и Пендрагоном, туннель под Лондрой, телеграфный кабель до Нового Амстердама… – Хентцау потер растрескавшуюся кожу. – Наш король большой почитатель вашего инженерного искусства, господин Брюнель.

И действительно, маска держалась – даже под мутным взглядом человека, который долгие годы не упускал ни единой возможности разрушить любые иллюзии Джона на свой счет. Хотя что тут удивительного? Она выдержала даже взгляд его сына.

– Вы преувеличиваете. Мне известно, что на гоилов работает как минимум столь же одаренный инженер. Как-никак его самолеты потопили мой пока лучший корабль. – Ого, чужое лицо лишает осторожности. Джон, как это понимать? Тебе все еще мало похвал в адрес своего гения?

– Ах да, самолеты… – Хентцау улыбнулся. Если то, как он растянул безгубый рот, можно назвать улыбкой.

Стоявшая у него за спиной женщина в форме протянула ему плоский кожаный футляр. Гоил достал оттуда зеркало с такой изящной серебряной ручкой, что она утонула в его яшмовой ладони.

– Впервые услышав про инженера, которому король Уилфред Альбионский обязан вызывающими всеобщий восторг безлошадными каретами, я запросил у наших шпионов описание внешности этого Изамбарда Брюнеля. Они прислали описание, и я подумал, что ошибся. А потом услышал про этот железный корабль… Много лет назад мы планировали строить железные корабли. Все сорвалось лишь потому, что мы лишились инженера.

Хентцау встал рядом с Джоном, держа зеркало так, чтобы они оба могли заглянуть в него. Джон во все глаза смотрел на отражение в зеркале. Своего настоящего лица он не видел больше восьми лет.

– Потрясающе, правда? – Хентцау опустил зеркало. – Человек, у которого я конфисковал эту чудесную вещицу, утверждал, что нашел ее в одном из заброшенных серебряных дворцов. Не знаю, слышали ли вы о них. Входить туда очень небезопасно для здоровья.

Джон огляделся по сторонам. Человекогоил стоял прямо у него за спиной. Чернобородый охранял дверь. Попрощайся с солнцем, Джон. С утренними прогулками на свежем воздухе, с ресторанами и театрами. «А, мистер Брюнель, какая честь. Джордж, проводи джентльмена за наш лучший столик». Кожа у его возлюбленной такая мягкая на ощупь, почти как меха, которые она так любит… Все напрасно. Бесконечные недели в бегах, без сна в туннелях, куда не проникает свет, с обожженной огненными ящерицами кожей, в лихорадке после укусов крыс и ядовитых пауков. До сих пор его преследовало навязчивое желание мыться как можно чаще, как будто он мог соскрести с себя эти воспоминания. Как он нашел в себе смелость бежать? Он не помнил. Впервые проявил настоящую смелость, а рассказать об этом никому не мог, потому что Джон Бесшабашный был обязан умереть в туннелях.

– А почему Альбион? – Хентцау убрал зеркало в футляр и вернул женщине в форме. Среди гоильских женщин много красавиц, не была исключением и эта.

– В Альбион я попал не сразу. Сначала с трудом добрался до Свериги.

Джон хотел оградить себя от гоилов открытым морем – единственным, чего они всерьез боятся. Но в Альбион он стремился с самого начала: благодаря колониям эта страна обладала неограниченными сырьевыми ресурсами, а работорговля давала бесплатную рабочую силу. Только при наличии этих условий он мог продавать свои изобретения. Прошло несколько месяцев, прежде чем Джону удалось тайком проникнуть на грузовое судно, следовавшее из Бирки в Голдсмут.

– А новое лицо?

– Ниссе. Они на редкость щедры на колдовство, когда видят отчаявшегося человека.

Стоял ноябрь – глубокая зима в Свериге, а эти гномы оказались такими пугливыми, что Джон, разыскивая их, едва не замерз насмерть. Он узнал о них из гоильских архивов. До сих пор идут споры о том, являются ли ниссе дальними родственниками аустрийских, альбионских и лотарингских домовых или представляют собой северный вид карликов. В Свериге их называют «hjälpare i nöden» – «помощники в беде». Чтобы показаться человеку, они должны поверить, что он действительно в отчаянии.

– И что, они и впрямь не берут платы за помощь?

– Да, не берут.

Казалось странным беседовать с яшмовым псом о ниссе, но Джон давно уже считал, что это слово определяет жизнь лучше других. Странная. Он попытался подсчитать шаги до двери, но что дальше? Удастся ли ему добежать до колодца? Нет. Человекогоил, возможно, стрелок так себе, но Хентцау выстрелом выбивает глаза золотому ворону в полете. Хотя и предпочитает пистолету саблю, поскольку огнестрельное оружие несовместимо с его представлениями о воинской чести.

На миг Джона охватила ностальгия по Альбиону, настолько сильная, что причинила физическую боль.

– Тебе не надо было бежать до самой Свериги, чтобы найти бескорыстных помощников, – сказал Хентцау. – У нас ходят рассказы о безглазых саламандрах, которые исполняют желания ищущих помощи, ничего за это не требуя. Ваги аниотий – буквально по-альбионски «чешуйчатые ангелы». Говорят, они водятся в карстовых пещерах, богатых фосфатными породами. Сам я пока ни одной не встречал: вероятно, никогда до такой степени не отчаивался. Или потому, что очень не люблю просить о помощи.

– Можно мне в последний раз глотнуть воздуха? В последний раз увидеть небо?

Хентцау насмешливо взглянул на Джона:

– А ты по-прежнему склонен все драматизировать. Могу тебя успокоить: небо скоро увидишь. Три-четыре дня – и снова будешь среди своих.

Свои. Иногда они мало чем отличаются от чужих, взять хотя бы его похитителей.

Хентцау усмехнулся, будто прочитал его мысли. Говорят, что видеть человека насквозь легче всего тем, кто его любит. На самом деле – тем, кто в состоянии его напугать.

– Джон, тебе стоило бы поблагодарить меня, – продолжал Хентцау. – Ты ведь любишь изображать из себя пророка новой магии. Я доставлю тебя в страну, где многие ей еще противятся. Альбион в твою веру давно обращен.

С глухим стуком заработал мотор локомотива, и металлический пол под ногами Джона задрожал. Он сам показал гоилам, как запустить поезда под землей.

– Ах да, пока не забыл, – сказал Хентцау, когда Джон пытался сообразить, какую страну он имеет в виду. – Я встречался с твоим сыном.

Час от часу не легче.

– Он, я слышал, вроде бы угнал один из моих самолетов. – Джон старался говорить так же невозмутимо, как Хентцау. – Бесстрашие у него от матери. – Угнанный самолет, роль, которую Джекоб сыграл во время Кровавой Свадьбы… «Лондра иллюстрейтед ньюс» сообщала обо всем этом не слишком много, но король Альбиона, естественно, знал куда больше, чем было написано в газете. А о том, что известно Уилфреду Альбионскому, обычно узнавал и высоко ценимый им инженер.

Стоящая рядом с Хентцау девушка в форме махнула рукой, приглашая войти нарочного. Тот протянул яшмовому гоилу запечатанную депешу. Ничего хорошего ее содержание не сулило – в плену Джон научился читать по каменным лицам, как по собственному.

– Плохие новости?

Во взгляде, которым гоил окинул Джона, читалось предостережение: никаких фамильярностей. Яшмовый пес Кмена не любил, когда кто-то забывал, что находится в его власти. Хентцау очень тщательно – как это делает человек, мысли которого где-то далеко, – свернул депешу и сунул ее в карман мундира.

– Плохие. Во многом из-за тебя. И ты здесь, чтобы это исправить.

Альма удалила серебро из глаз Джекоба компрессами и горьким отваром, который использовала при отравлениях. Джекоб сгорал от стыда, с тех пор как услышал от Лисы, что ведьма давно знает о зеркале. Он извинился перед Альмой за те небылицы, что плел ей столько лет, но та только плечами пожала. Она молча выслушала его рассказ об Игроке, но на вопрос, помнит ли что-нибудь об ольховых эльфах, лишь весело покачала головой.

– Восемьсот лет? Ты считаешь, что я такая старая? Некоторые деткоежки, чтобы разговаривать с ольховыми эльфами, едят грибы, растущие под серебряными ольхами. Но, по слухам, у них от этого язык деревенеет, поэтому лучше не пробуй.

Серебряные ольхи. До ближайшей едва ли день верхом. Обычай платить деревьям монетами, ложками и кольцами за исполнение темных желаний Джекоб всегда считал суеверием. Размышляя, не навестить ли все же ольху вопреки предостережению Альмы, он услышал, как Венцель рассказывает Лисе о том, что в корчму заходил Уилл.

Уилл прошел в этот мир?!

Зачем?!

Может, бежал от Игрока, когда тот забирал зеркало? Но где тогда Клара? Теперь, стоило только Джекобу мысленно произнести ее имя, перед глазами вставала Шестнадцатая на ступенях музея.

Лиса обещала выяснить, куда подевался Уилл, после того как ушел из корчмы, а Джекоб решил поговорить с Ханутой, надеясь, что в его неисчерпаемой сокровищнице забавных историй найдется что-то об ольховых эльфах или беседующих с ними деткоежках.

Девочка, помогавшая Венцелю в корчме, выстирала одежду Джекоба, и тот устыдился поспешности, с какой бросил на пол выглаженную рубашку, когда из-под сложенных рукавов выскользнула визитная карточка. Этот почерк Джекоб слишком хорошо знал. В первую секунду он хотел выбросить визитку в окно, но, конечно же, все-таки прочитал написанные зелеными чернилами слова.

Тревожно, когда враг читает в твоем сердце самые сокровенные желания, а ты не знаешь об этом враге ничего. Джекоб вновь собрался выбросить визитку в окно, но передумал и сунул ее в карман. Хотя не сомневался, что Игрок предвидел и это.

Ханута кашлял всю ночь. Кашель был нехороший, но, остановившись у двери каморки, Джекоб услышал раскатистый хохот. Ханута был не один. Увидев Джекоба, Сильвен внезапно замолчал, ни дать ни взять школьник, рассказывающий лучшему другу неприличный анекдот. Кресло, в котором он сидел, продал Хануте один обивщик, наврав, что стоит в него только опуститься – и самое страшное похмелье как рукой снимет. На полу между Ханутой и Сильвеном стояла полупустая бутылка ячменного шнапса, и несложно было догадаться, куда девалась другая половина ее содержимого.

– Отлично, ничего не скажешь! – огрызнулся Джекоб на Сильвена, отобрав у старика стакан. – Ханута уже много лет не пьет. Он рассказал тебе, как потерял руку?

– Ты имеешь в виду свою версию или мою? – Ханута вырвал стакан у Джекоба и наполнил его до краев. – Не трогай Сильвена, он много чего перенес. Я тут ему рассказываю, как добывал ту волшебную лампу и подцепил блох-буравок. Это было еще до тебя… Кожа выглядела так, будто во мне завелись древоточцы.

Ханута рассмеялся, но смех тут же перешел в кашель.

Однако шнапс он все-таки выпил.

– Ведьма приходит каждый день, – заплетающимся языком пробормотал он. – Каждый клятый день… Думаешь, я не понимаю, что это значит? И когда ты собирался рассказать мне о зеркале – когда я буду лежать в гробу, как Белоснежка?

Сильвен изо всех сил старался выглядеть как сама невинность, но с его внешностью это было обречено на провал.

– Надо было оставить тебя у эльфа, пока не снабдит твоим лицом всех своих големов, – набросился на него Джекоб. – Кому ты еще рассказал о зеркале?

Но Ханута не дал своему новому другу ответить:

– «Я родом из Альбиона»… Разве я не говорил, что у тебя странный акцент? Но ты всегда врал лучше меня, а это что-то да значит. Ушлый ты, как зеленый кобольд. Я показал тебе все, что знаю, а ты в благодарность скрываешь от меня целый мир. И о чем ты только думал?!

Сильвен взглянул на Джекоба с упреком, словно тот даже ему должен что-то объяснять. Но что он мог сказать? Что в этом мире забывает о том? Что по ту сторону зеркала Хануту принимали бы просто за чокнутого калеку, сочиняющего о людоедах и ведьмах, а Джекоб не желает на это смотреть? Или больше всего его беспокоило, что Ханута станет рассказывать о зеркале всем прохожим на Пятой авеню? Правда, похоже, заключалась в чреватой неизбежными последствиями комбинации всех этих причин.

– Так что? – сказал Ханута. – Я жду.

– Тебе бы там не понравилось. – Даже сам Джекоб понимал, что отговорка слабовата.

Ханута смотрел на него как на предателя:

– А это уж, черт побери, мне решать, верно?

Он так разобиделся, что на вопрос Джекоба, знает ли он что-нибудь об ольховых эльфах, ответил по его меркам очень кратко: все это детские сказки из глубокой древности, в которые верят только суеверные старухи, подкупающие деревья серебряными ложками. У Сильвена тоже было не выведать больше того, что он уже рассказал на складе Игрока. Поэтому Джекоб решил сдаться и вернуться, когда эти двое протрезвеют. Похоже, Ханута еще очень долго не простит ему, что молчал о зеркале.

– Я попрошу Сильвена мне его показать, – проворчал Ханута, когда Джекоб уже стоял на пороге. Старик обижался по праву.

– Я бы сам тебе его показал, – заверил Джекоб. – Но зеркало уже небезопасно… Пусть тебе это твой новый друг объяснит. Дайте знать, если еще что-нибудь вспомните об эльфах.

И он отправился искать Венцеля.

Повар Хануты нарезал на кухне сельдерей для супа, который в корчме подавали в обед.

– Лиса еще не вернулась, – сказал он, когда Джекоб просунул голову в дверь. Светло-карие глаза Венцеля казались мутными с похмелья. Бутылки шнапса следовало прятать и от него. – Она уже рассказала, что тебя спрашивал гоил? Ониксовый, с зелеными прожилками…

Час от часу не легче. Джекоб знал только одного гоила, подходившего под это описание, и в их последнюю встречу этот гоил всадил ему в грудь стрелу. После чего Джекоб украл у него одну из самых ценных вещей, какую только может добыть в этом мире охотник за сокровищами. Следовало ожидать, что Бастард просто так не успокоится и последует за ним в Шванштайн. Лишь бы никто ему не рассказал, что Джекоб часто поднимается к старым руинам.

– Тебе известно, что в эти дни ты пользуешься бешеной популярностью? – Венцель высыпал сельдерей в суп, который по запаху казался куда более съедобным, чем то, что варганил Ханута. – О тебе аж несколько раз справлялся карлик… Э-ве-науг Ва-ли-ант. Он произнес имя по слогам, чтобы я его не забыл. Велел передать, что отрежет тебе нос… и кое-что еще…

Валиант. Ну конечно… Ольховый эльф, гоил, карлик, две феи, бывшая императрица Аустрии и, раз уж на то пошло, кронпринц Лотарингии. Больше врагов, Джекоб, больше чести[13].

На вопрос, что еще говорил Уилл, кроме как спрашивал Лиску, Венцель лишь плечами пожал:

– Я слишком отвлекся на гоила… Хотя подожди… он хотел знать, где найти Темную Фею.

Внутри у Джекоба все сжалось.

Откуда взяться миру, когда, если судить по проклятию, столь непримирима вражда? О том, за что их феи наказали, Игрок умолчал. Зато раскрыл, почему Уилл идеальный посланник. «Она сама устроила так, что теперь не может причинить Уиллу никакого вреда». Кто уцелел, будучи проклят ведьмой, навсегда неуязвим для ее чар, почему же с феями должно быть иначе? И нет, еще об одной причине, по которой эльф выбрал его брата, он и думать не хотел: Игрок не отец ни ему, ни Уиллу, в них обоих слишком много человеческого. Если он будет повторять это себе почаще, может, избавится от навязчивой мысли навсегда.

– Людовик Ренсман снова оставлял для Лисы цветы, – сказал Венцель. – Едва прослышит, что она здесь, заявляется с какими-нибудь подарками или торчит на площади и пялится на ее окно.

Людовик Ренсман… Его отец – один из самых богатых жителей Шванштайна… Джекоб! Что же такое Уилл должен передать Фее?

– Скажи Людовику, что пялится он на мое окно.

Такой ответ Венцелю не понравился.

– Не дело это, что она спит в твоей комнате, – проворчал он, не отрывая глаз от разделочной доски. – Весь город о ней злословит. Ей, конечно, плевать, что люди болтают, но тебе следовало бы защитить девушку от сплетен.

Но как? Она – оборотень! Когда-нибудь об этом узнают и в Шванштайне, самое позднее, когда Людовик Ренсман наденет ей на палец кольцо, а потом увидит меховое платье, которое она носит под обычной одеждой. А может, давно уже видел, Джекоб. Не самая подходящая мысль для его больной головы. На какое-то мгновение он представил себе, как Лиска идет по городской площади за руку с двумя детьми. Нет, не такой жизни она хочет… или такой? Возможно, но явно не той, где эльфы отберут у нее первенца.

Венцель молча помешивал суп. Вероятно, тоже влюблен в нее, как Ренсман. Как же можно в нее не влюбиться?

– Твой брат поехал по дороге, что ведет в Хинтерсберг. – Лиска появилась в дверях так внезапно, что Джекоб почувствовал себя застигнутым врасплох.

– Клара с ним?

– Нет. – Лиска стряхнула капли дождя с рыжих волос. Такая красавица. Дай ей свободу. Она свободна! Нет, не свободна, даже если оба вы мастера лгать самим себе.

– Но твой брат был не один. Он позаимствовал у кузнецов лошадь. Работники говорят, что с ним гоил. Судя по описанию, Бастард. Дальше они поскакали вместе.

Бастард с Уиллом? Только этого не хватало.

Но теперь, по крайней мере, Джекоб не сомневался: несмотря на угрозы Игрока, надо ехать за Уиллом. Хотелось надеяться, что Бастард еще не уволок его в одну из гоильских крепостей и не продал какому-нибудь людоеду, чтобы отомстить за неудачу в Мертвом Городе.

– Провизию и лошадей для нас я уже раздобыла. – Лиска погрузила ложку в суп Венцеля. Тот покраснел, когда она рядом с ним склонилась над кастрюлей. – Ах да… вот, – она пошарила рукой под курткой, – ответ от Данбара.

Читать Джекобу было все еще тяжело, поэтому Лиска прочла телеграмму вслух.

На последних словах Лиска рассмеялась:

– Ответь ему, что это срочно.

Что делать лучшему историку Альбиона в Тасмании? Библиотеки-колонии, куда на родине Данбара морем отсылали не только воров и убийц, но и повстанцев с пацифистами, конечно же, вряд ли могли сравниться с библиотеками Пендрагона. Джекоб редко жалел о чем-то, что осталось в мире, где он родился, но Роберт Данбар точно оценил бы компьютер и его способность хранить и переносить данные. Хотя тайны, которые они сейчас вместе раскапывают, настолько забыты, что их, возможно, не найти даже на листах пергамента.

Бастард с Уиллом. Гоил не сочтет бесчестным мстить младшему брату за грехи старшего?

Нет.

Когда вечером Джекоб зашел к Хануте попрощаться, тот его все еще не простил. Правда, вопреки обыкновению расчувствовался, но эта сентиментальность свидетельствовала лишь о том, что ему действительно худо. Сильвен обещал позаботиться о Хануте. Джекоб по-прежнему злился на Сильвена за то, что тот рассказал Хануте о зеркале, однако его радовало, что старик остается не один. В оплату за жилье и еду Сильвен предложил свою помощь Венцелю, но Ханута с важным видом отклонил его предложение на том основании, что друзья живут у него бесплатно (о чем Джекоб слышал впервые). И все же Венцель переубедил Хануту, после того как Сильвен остановил жуткую драку в корчме, собственноручно вышвырнув восьмерых дебоширов за дверь.

Похоже, Сильвен Калеб Фаулер намеревался пока оставаться в Шванштайне – и смотрелся там так же естественно, как имбирный пряник на стене ведьминого дома.

Джекоб не доставал визитку Игрока с тех самых пор, как нашел ее в своей одежде, однако, когда Лиска вывела лошадей из конюшни, не смог устоять перед искушением.

Его уже ожидало сообщение.

Джекоб рассказал Лиске о предыдущем послании. Он тревожился, что, игнорируя предупреждение Игрока, вновь подвергает ее опасности, и переносить эту тревогу было легче, если она все знала.

– Разве он не говорил тебе, что его имя означает род занятий? – только и ответила Лиска, когда он показал ей новое сообщение. – Он отвлекает тебя от того, над чем действительно стоит поразмышлять. Что он задумал? Давай найдем Уилла и выясним.

Лиска еще держала карточку в руках, когда зеленые чернила принялись выписывать новые слова, заставившие Джекоба пожалеть, что показал ей визитку.

Лиска сунула визитку в карман куртки Джекоба.

– Цену за что?

Джекоба замутило от ярости. Эльф вновь напомнил Лиске о Синей Бороде, и это бесило Джекоба не меньше, чем запрошенная эльфом цена за помощь. Шрамы на ее запястьях и так не давали об этом забыть.

– Ничего особенного. Он просто помог мне.

– Когда?

«Не вздумай врать», – предупреждали ее глаза.

– В лабиринте.

Имени он не назвал. Ни имени, ни места. Нет нужды объяснять ей, о каком лабиринте речь.

– Ты заключил магическую сделку, чтобы выбраться оттуда? – Лицо Лисы стало бледным, как цветы, с помощью которых Синяя Борода отнимал память у своих жертв. – Ну конечно… – прошептала она. – И о чем я только думала? Вообще не думала.

И что? Кто в состоянии думать в доме Синей Бороды? Джекоб хотел обнять ее, но она увернулась.

– И какую цену он запросил?

– Не думай об этом, нам пора ехать.

– Какую цену он запросил, Джекоб?

– К тебе это не имеет никакого отношения.

Потому что он поклялся себе, что это не будет иметь к ней никакого отношения. Никогда. Но ответил он неправильно.

– Как это? Все, что имеет отношение к тебе, касается и меня.

Она абсолютно права. Не вздумай лгать, Джекоб.

– Что они обычно требуют…

Ведьмы, гномы, водяные, темные феи, ночные кошмары… а ему в этом чертовом лабиринте даже в голову не пришло, что эльф запросит ту же цену? Он так боялся за Лиску, до смерти боялся.

– Нынче пеку, завтра пиво варю, у королевы первенца отберу… – как во сне, проговорила Лиса. В страшном сне.

Те же слова, что в ее, что в его мире, только здесь они реальность. Лиска повернулась к нему спиной, но он успел увидеть ужас на ее лице. Им приходилось встречать женщин, заключивших такие сделки и пытавшихся потом сохранить детей. Лиска наверняка помнит кружевницу, которой дочь вернули только затем, чтобы посмотреть, как девочка с криком отворачивается от матери. Помнит и ребенка, вместо которого нечистая сила подкинула родителям уродца и тот на руках отца расплавился, как воск на солнце.

Джекоб взял Лиску за руку и не отпускал, пока она не повернулась к нему лицом.

– Это мой долг, – сказал он. – Только мой. И оплачивать его только мне. И уж никак не тебе.

Она хотела что-то возразить, но он приложил палец к ее губам.

– Мы будем просто друзьями. Более чем достаточно, правда? До сих пор было достаточно.

Покачав головой, она отвернулась, чтобы он не увидел ее слез.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – сказал Джекоб. – Ни о чем на свете я так не мечтаю. Чтобы однажды ты держала на руках ребенка, не опасаясь его потерять. Он бессмертный, Лиска! Он может ждать, ты – нет. Ну пожалуйста! Ты найдешь себе кого-нибудь другого.

Джекоб смахнул слезы с ее ресниц, с лица, которое ему нестерпимо хотелось поцеловать. Хотелось сильнее, чем прежде. Но он не поцеловал – ради нее. Он все сделает ради нее, но это будет сложнее всего.

– Мне все равно, – отозвалась Лиска.

– Нет. – Он решил за себя и за нее.

Нет, Джекоб.

Лиска молчала, садясь на лошадь.

Она молчала весь день.

Как всегда, незадолго до рассвета Альма отправилась верхом к руинам, чтобы нарвать там лекарственных трав. Крыши Шванштайна скрывал утренний туман, и мир вокруг выглядел обманчиво юным и девственным. Джекоб с Лиской уехали два дня назад. Ханута рассказал, что они ищут брата Джекоба.

Уилла Альма видела всего один раз мельком, когда тот прошел сквозь зеркало вслед за братом. Джекоб всегда понимал, что что-то ищет, но на самом деле не хотел знать, что именно. Он мало кому доверял из людей, зато доверял миру – как двенадцатилетний подросток, который с любопытством заглядывает под каждый камень и в каждой пещере ожидает увидеть сокровища, хотя уже не раз нарывался там на людоедов. Джекоба не тревожило, что находка, возможно, сильно его удивит. Зато его младший брат, по мнению Альмы, догадывался, что именно найдет, – и страшился этого. Знай она Уилла ближе, возможно, попыталась бы ему объяснить, что жизнь никому не позволяет прятаться от самого себя и от мира. Будь ты растение, зверь, человек – жизнь любого заставляет учиться и расти. Чем чаще пытаешься от этого убежать, тем труднее путь. А пройти этот путь все равно нужно.

Огород при руинах все еще окружала защитная каменная стена, хотя стены замка пожар разрушил. На заросших дорожках валялись ржавеющие лопаты и грабли – доказательство того, что садовников огонь застал врасплох, так же как и хозяев замка. Шпалеры для подпорки деревьев и кустарника сгнили, грядки были в запустении, но, по опыту Альмы, все выросшее в запущенном саду обладало удивительными целебными свойствами и там можно было найти даже травы, обычно растущие только в самом глухом лесу.

Собирая цветы редкого чертополоха, она услышала рыдания. В траве стояла на коленях гномиха. Вокруг руин их жило более двух сотен. Порой Альма накладывала им шины на сломанные конечности и лечила от укусов крыс и ос, которые могли оказаться смертельно опасными для маленьких тел. Гномы доверяли ей больше, чем собственному врачу. Были у них и свой пастор, и бургомистр, и два школьных учителя. Дома гномов прятались среди развалин замковых стен и на кладбище позади старой часовни замка. Гномы жили и одевались, как жители Шванштайна, но презирали тех из своих, кто там работал или, хуже того, позволял торговать собой на рынке, как курами или гусями, чтобы жить под защитой человека.

У этой горько рыдающей гномихи Альма всего пару недель назад вытащила из крохотной пятки колючку. Заметив ведьму, гномиха подняла на нее полный надежды взгляд, но та содрогнулась: на руках гномиха держала мальчика. Казалось, какой-то кузнец отлил его из серебра. Увидев в глазах Альмы растерянность, гномиха закрыла лицо руками, вновь сотрясаясь в рыданиях. На крепостную стену уже опустился золотой ворон, а вскоре наверняка объявятся и первые дупляки. Альме было нелегко убедить гномиху, что застывшему тельцу ее деточки в доме ведьмы будет безопаснее, но та наконец позволила забрать его.

Дверь в башню была завалена камнями, но рядом со следами сапог, несколько дней назад оставленными Джекобом, Лиской и Сильвеном, Альма обнаружила еще две цепочки следов – каждый отпечаток ноги с такими острыми краями, словно их врезали в землю. К великому ее облегчению, тянулись они не за Джекобом и Лиской, а, похоже, по другому, более давнему следу.

Она вынула из кармана застывшего гномика. Коснувшись пальцем крошечных губ, можно было почувствовать, что он еще дышит. Серебро. Из глаз Джекоба Альма удалила его по рецепту, который обычно применяла при отравлениях заколдованными металлами. Даже в самых древних ее травниках не упоминалось о посеребренных глазах, не говоря уже о покрытых серебром телах.

Альма склонилась над странными следами у башни. Такие ровные, закругленные края, как если бы она вдавила во влажную почву одну из банок, в каких хранила свои травы. Выпрямившись, ведьма взглянула на башню. Она часто подумывала о том, чтобы разбить зеркало, пока не появился Джекоб. Жаль, что она подробнее не расспросила его о тех, кто посеребрил ему глаза, но в этом мире так много всего опасного. Кобольды, деткоежки, ночные духи, феи с их проклятиями… Ей не хотелось задумываться еще и об исчезнувших эльфах. К тому же, когда Джекоб рассказывал, Альма тревожилась об одном больном ребенке – перед глазами так и стояло его раскрасневшееся от лихорадки личико. Да ладно, Альма, ты просто невнимательно слушала. Стареешь. Да и устает. Четыреста двадцать три года – все-таки возраст.

Пошел дождь, словно небо хотело напомнить о тех, кто объявил войну ольховым эльфам. Вода и земля подчиняются феям. А какая стихия – тем, другим? Догадаться несложно: воздух и огонь. Об ольховых эльфах никто не помнил. Деткоежки объясняли это тем, что феи, заводя себе любовников человеческой породы, заставили забыть все, что было известно об ольховых эльфах. Должно быть, сильно разгневались.

Альма в последний раз провела пальцем по острым краям вокруг следов. Их двое, кто бы они ни были. Сюда хочет вернуться что-то очень древнее, но эти молоды. Что, если их омолодил мир Джекоба? Изменил, обновил… Распрямляя спину, она ощущала тяжесть гномика в кармане. Если никто не помнит, кто же узнает их или их посланцев? Скольких они уже послали? С каким заданием?

Над ней на ветру покачивал ветвями бук. Утренний свет, пробивающийся сквозь ржаво-красную листву, пятнами лег на кожу старой ведьмы, напомнив о другом дереве, до которого отсюда день пути.

Но от них деревенеет язык.

Может, найдется какой-то менее опасный способ. Восемьсот лет в стволе дерева… Небось после такого хочется всласть поговорить, а Альма даже с камнями уже разговаривала.

Но пару серебряных ложек она с собой все-таки прихватит.

Она едет в Лотарингию… Заколдовала во Фландрии целую деревню… Она собирает армию человекогоилов… Она превратилась в ядовитый пар… в воду… в стаю мотыльков…

Темной Фее не было необходимости заметать следы. Вместо нее по ложному следу направлялись все, кому не лень: скучающие жители деревень, кучера почтовых карет, провинциальные журналисты. Да что там, ее видел любой нанюхавшийся эльфовой пыльцы бродяга! Хорошо, что у Неррона были более надежные источники информации. Несмотря на промах с арбалетом, его по-прежнему считала своим не только разведка Кмена, но и шпионы лордов Ониксов, и это доказывало, что Неррон – двойной агент, не менее талантлив, чем Неррон – охотник за сокровищами. Один развозчик пива, уже много лет шпионивший для гоилов, слышал о карете, что пятьюдесятью милями восточнее переправилась через реку, проехав прямо по поверхности воды. А состоявший на службе ониксов дупляк – эти маленькие воришки слыли отличными шпионами – докладывал, что на западной украинской границе двое солдат превратились в кусты боярышника, после того как заступили дорогу карете, запряженной зелеными лошадями. Неррон не сомневался в том, что бессонницей мучились не только генералы Кмена, но и Горбун, и Уилфред Альбионский. Потому что Фея, несомненно, двигалась на восток.

Зачем? Ответ на этот вопрос Неррона не интересовал. Искать его он предоставил профессиональным шпионам, а сам просто хотел получить арбалет как неопровержимое доказательство того, что в охоте за сокровищами нет никого успешнее Бастарда. А в придачу он, похоже, передаст Кмену нефритового гоила. Кто бы мог подумать, что прогулка в захолустный аустрийский городишко принесет ему такую знатную добычу? Но в подаренной судьбой бочке меда была и ложка дегтя: с местью приходилось подождать. А ведь Бастард ни о чем другом и думать не мог, с тех пор как Джекоб Бесшабашный ускользнул от него с арбалетом сквозь зеркало. Каких только сценариев не напридумывал Неррон в поисках ушлого мерзавца – ни одной пытки не упустил! И тут… натыкается на этого щенка. Такой потрясающий способ отомстить Джекобу Бесшабашному, как захватить его младшего брата, не приходил Неррону в голову даже в самых мрачных его фантазиях.

В первые часы, что Бастард скакал рядом с Уиллом, ему приходилось буквально обуздывать себя. Трудно было противостоять желанию заехать кулаком в это невинное лицо и так хотя бы отчасти избыть гнев, подобно яду разъедавший Неррона после всего случившегося в Мертвом Городе. Ему хотелось скрутить его и, привязав к лошади, волоком протащить по земле, написать на его окровавленной коже послание брату и передать одноногому повару из «Людоеда». Хотелось заполнить его криками бутылки, законсервировать его мягкую плоть в стеклянных банках…

А-а-а… И самое страшное, что ничего такого не сделать, а вместо этого скачи тут рядом с ним кротко, как овца, терпи его доброжелательность к любому встреченному на пути живому существу и его полную неосведомленность о себе в этом мире. Не подтверди этот молокосос сам, что у него когда-то была нефритовая кожа, Неррон объявил бы бредом сумасшедшего все слухи о том, что младший брат Бесшабашного и есть нефритовый гоил.

До конца он этому, правда, по-прежнему не верил.

И по-прежнему испытывал искушение продать его первому попавшемуся людоеду.

Проклятье.

«Неделя, самое большее две», – говорил он себе. А там уж они, вероятно, отыщут эту Фею. А после молокосос приведет его к брату, и Неррон вернет свой арбалет – и сможет прикончить их обоих. Или продать.

Да… Терпение, Неррон!

Ты – кошка у мышиной норки.

А пока ему оставалось рисовать в воображении картины мести.

Первое время они ночевали прямо в лесу, но, когда на третью ночь их разбудил своим жутким криком дрекавац[14], Неррон решил устроить ночлег в заброшенной хижине лесоруба. Молокосос боязливо отказывался свежевать кроликов, которых подстреливал Неррон, однако ему удавалось развести огонь. Гоил часто ловил на себе взгляд Щенка, когда тот думал, что за ним не наблюдают. Однако в этом взгляде не было ничего из того, что Неррон замечал в лице его брата: дрожь отвращения при виде каменной кожи, разделение на «они» и «мы», непреодолимая пропасть между гоилом и человеком. Ничего удивительного, если Щенок когда-то был гоилом.

На самом деле верилось в это с трудом. Любой принц в этом мире мечтал о внешности Уилла Бесшабашного, а все принцессы – о том, чтобы именно такой забрался к ним в окно. Шелковистые светлые волосы, голубые глаза, мягкие, чуть ли не женственные губы… Даже ресницы у него были девчоночьи! А эта приторная кротость – хоть вместо меда ешь. Он был таким милым, что с души воротило. «Неррон, большое спасибо», «доброе утро», «давай я подежурю»… С каждой фразой все труднее было бороться с искушением отдубасить его так, чтобы это невинное лицо стало темнее оникса. Щенок спасал из костра жуков! Задери его плюющиеся кислотой саламандры! Он устраивал привал, как только ему казалось, что лошади устали, и расседлывал их, не позволив себе и глотка воды. И на каждого подстреленного Нерроном зверя он смотрел с таким видом, будто это его мягкую грудь прошила пуля. И этот мальчик защищал Кмена от дюжины императорских солдат?!

– Расскажи мне о Кровавой Свадьбе.

Разведя костер, они ели подстреленного гоилом зайца. Уилл едва не уронил кусок горячего мяса в огонь. В точку.

– Твой брат очень гордится тем, что снова сделал тебя человеком, правда? Он любит изображать благородного героя, но не предвидел, как разозлится на него Фея за вмешательство. Ты бы слышал, как он кричал, когда ее мотылек искусывал ему грудь.

Как Щенок на него посмотрел!

Ишь ты! Старший брат ему об этом не рассказывал. Но расспрашивать Неррона он не стал. Уилл Бесшабашный предпочитал держать свои мысли при себе.

– А ты знаешь, что телохранители Кмена до сих пор о тебе говорят? Признают, что нефритовый гоил мог победить любого из них. – На секунду Бастарду почудилось, что Щенок улыбается. – Думаю, они все-таки преувеличивают, – прибавил он. – Или как?

Уилл рассеянно разглядывал свои руки.

– Не помню.

Врет. У них, мягкокожих, все на лицах написано. Любил он прежде драться. Может, только притворяется и общего у него со старшим братом гораздо больше. Неррон никогда не понимал, что притягательного в драках, хотя за свою кожу в прожилках постоять умел. Кто же хочет кончить тем, что какой-то болван пристрелит тебя или насадит на штык? Сам он предпочитал тщательно спланированную засаду вроде той, в которой захватил Джекоба Бесшабашного. Только глупо было потом оставлять его на съедение волкам.

– Ты когда-нибудь видел ее? – спросил Щенок, глядя в огонь.

Она. Темная. Фея. Прекраснейшая из всех. Джекоб Бесшабашный на собственной шкуре испытал, как опасно знать ее имя.

– Да, но всегда только издали.

И каждый раз он думал одно и то же: что она еще прекраснее, чем рассказывают, и что Кмен глупец, если предпочел ей кукольное личико.

– Говорят, мотыльки – ее мертвые любовники.

О небо, он даже этого не знает!

А потом Щенок просто сидел и пялился молча в огонь, пока Неррон наконец не отправил его спать. Тот едва держался на ногах, возвращаясь в хибару, – явно не привык часами сидеть в седле. Где же брат прятал его до сих пор?

В другом мире, Неррон.

Когда Неррон не рисовал в мечтах, как будет убивать Джекоба Бесшабашного, он пытался себе представить, как там все выглядит.

Убедившись, что Щенок спит, Неррон обыскал его рюкзак. Молокосос носил с собой мешочек, который ощупывал так часто, как ощупывают особенно дорогие для себя вещи. Неррон подозревал, что это какой-нибудь сентиментальный подарок от возлюбленной на память – засушенный цветок или локон. Поначалу Щенок носил мешочек под рубахой, однако, промокнув пару раз под дождем, тайком переложил свое сокровище в рюкзак.

Поначалу он не находил ничего особенного: компас, нож, несколько золотых талеров, запасная одежда. А затем его пальцы нащупали мешочек… Бездонный кисет! Вот это неожиданность! Он запустил руку внутрь. Деревянный приклад. Металлическая обшивка. Тетива, гладкая, как стекло.

Он устыдился того, как по-детски быстро забилось сердце.

Быть не может. Но бездонный кисет явил свое содержимое, и вот оно, скрытое в его недрах, могущественнейшее оружие этого мира.

Неррон на секунду прикрыл глаза. Все эти месяцы, бессонные ночи, бесплодные мечты о мести, клятвы живьем содрать кожу с изолгавшегося Джекоба Бесшабашного… Неужели Щенок стащил арбалет у брата? Кого это волнует, Неррон? Каких только издевательств он не наслушался, с тех пор как вернулся из Мертвого Города с пустыми руками! Как же они станут теперь перед ним пресмыкаться! Ониксы, Горбун, Морж, все владетельные разбойники этого мира. Даже Хентцау будет валяться у него в ногах. О, он пустит их по миру! Он отберет их золото и подарки, их замки и дочерей… А потом положит арбалет к ногам Кмена, чтобы ни Альбион, ни Горбун никогда больше не беспокоили короля гоилов, как и коронованный ониксами король без власти. Они уже покойники. Все.

Неррон оглянулся на хижину.

Невероятно! Он действительно сорвал с молокососа маску невинности! Теперь с этим покончено. Больше никаких поблажек младшему брату Джекоба Бесшабашного! И нефритового гоила к черту: Кмену скоро телохранители не понадобятся.

Неррон натянул на арбалет бездонный кисет. Бывал ли он когда-нибудь счастливее? Нет, счастливый – не то слово. Великий – да. Вот каким он себя чувствовал. Вознагражденным. Достигшим цели. Забудьте о нефритовом гоиле. Бастард лучше всех. Каждый гоил будет шептать это во сне.

Историю о том, как он завладел арбалетом, нужно, разумеется, слегка подправить. Почему он не начинает мстить? Можно было бы заманить дрекаваца в хижину запахом крови, а потом послать одноногому повару обглоданные косточки молокососа, чтобы передал его брату.

По поляне пронесся ветер, слишком теплый для такой прохладной ночи. Неррон почувствовал его на коже, словно задышал их костер.

Он сунул бездонный кисет под куртку и нащупал пистолет.

Там. Под деревьями. Что-то отражало отблески костра, как стекло. Отбрасываемый пламенем свет вычертил в ночи два силуэта. Они были едва различимы даже для зорких глаз гоила. В телах отражались листва и деревья, лошади, костер и ночная тьма. Однако постепенно все это превратилось в кожу, волосы и одежду.

Что стоишь, Неррон? Хватай арбалет и беги. Но он сомневался, что поворачиваться к ним спиной – хорошая мысль.

Кем бы эти существа ни были, они никак не могли решить, какое лицо предъявить миру. Похоже, их у них было немало. Как же они уставились на него своими зеркалками! Как будто это не они были явно не отсюда, а Неррон. Затем девушка двинулась к нему. Она была прекрасна. Как оса или какое-нибудь плотоядное растение. Руки ее до сих пор оставались стеклянными, только ногти были из серебра.

– Где он? – спросила она пугающе человеческим голосом.

Неррон показал на хижину. Кого бы ни искали эти двое, Щенок, вероятно, их отвлечет и Бастард успеет сбежать. Хотя и досадно, что опять не удастся отомстить. Неррон осторожно сделал шаг назад. Лошади стояли всего в нескольких метрах от него. Люди из стекла… Это что, какая-то местная нечисть?

Девушка скрылась в хижине.

Ее спутник, к сожалению, и не собирался следовать за ней. Напротив. Похоже, он внезапно сосредоточил все внимание на Нерроне. Бастарду встречалось уже немало нагоняющих ужас тварей. Он прокрадывался в пряничные домики и воровал янтарь, на котором спали пожирающие гоилов саламандры. Но от юноши, который сейчас приближался к Неррону так медленно, словно у него в распоряжении целая вечность, веяло еще неведомой ему жутью. Вероятно, ужас наводили глаза, по-прежнему слишком напоминающие цветное стекло. Одежда юноши поначалу казалась такой же необычной, как и та, что была на Щенке во время их первой встречи в Шванштайне, однако по мере приближения менялась, пока не превратилась в точную копию его собственной одежды. Ящеричная кожа из стекла!

Когда этот не-пойми-кто остановился рядом с ним, в его зрачках Неррон увидел свое лицо.

– Отдай мне кисет.

Проклятье. Что ему известно про арбалет? Юноша требовательно протянул руку. Теперь лицо у него было еще более юным, чем лицо Уилла. Да и черт с ним, если бы только не глаза… и не руки из стекла и серебра.

– Кисет можешь взять, – ответил Неррон. – Но содержимое принадлежит мне.

В ответ последовала улыбка, вернее, дюжина разных улыбок.

Не-пойми-кто, наклонившись к Неррону, коснулся щекой его лица. Кожа у него была теплой, но и впрямь гладкой, как стекло.

– Я могу превратить твое сердце в кусок серебра, – прошептал не-пойми-кто на ухо Бастарду. – Или в стекло. Что тебе больше нравится? Я уже проделывал такое и с человеческой кожей, и со звериной шкурой, и с панцирями насекомых, но еще ни разу с камнем в прожилках. Просто жду не дождусь.

С этими словами не-пойми-кто залез ему под куртку и вытащил кисет. Ящеричная кожа подернулась серебром, но, стоило существу убрать руку, оно исчезло, словно растаяла изморозь.

– Кто вы?

Неррон удивился, что язык еще не серебряный. Сердце тоже пока билось, хотя слишком быстро.

– Об этом тебе лучше спросить того, кто нас сделал. Он называет меня Семнадцатым.

– Сделал? – Неррон не мог оторвать глаз от кисета. Только что был владыкой мира, а теперь опять просто Бастард. Он сжал кулаки. Ему хотелось содрать с Семнадцатого все его лица, одно за другим, но тогда он, вероятно, закончит жизнь с серебряными руками. Дважды найти и дважды потерять!

– Он же и этот арбалет сделал, – сказал Семнадцатый.

Ерунда. Это оружие ольховых эльфов. А дальше, глядишь, Семнадцатый расскажет ему о возвращении великанов и драконов.

К удивлению Неррона, тот вернул кисет в рюкзак Уилла, а потом окинул Бастарда пристальным взглядом, словно хотел вслед за одеждой скопировать и его душу.

– Думаю, тебя следует убить. Он воров не любит.

Он? Что тут, все лавовые черти вас… Неррон, спотыкаясь, отшатнулся, когда его лица коснулись серебряные ногти.

– Подожди! – воскликнул он. – Послание для Феи. Щенок ведь должен передать это послание от него, да? От того, кто вас сделал. Скажи ему: если он хочет, чтобы послание дошло, ему нужен Бастард. Или вы всерьез полагаете, что молокосос сам ее отыщет?

Семнадцатый оценивающе разглядывал каменную кожу Неррона, словно хотел выяснить, как она будет выглядеть посеребренной, а потом наконец опустил руку.

Дыши, Неррон. Ему все еще мерещилось на лице прикосновение серебряных ногтей.

– Ладно. Почему бы и нет? – решил Семнадцатый. – Убить тебя я всегда успею, но ты уж позаботься, чтобы он нашел Фею быстрее. Этот мир нам не на пользу.

Неррон понятия не имел, о чем говорит Семнадцатый, но знал одно: он не хочет сердце из серебра. Не говоря уже о стеклянном.

Семнадцатый внимательно рассматривал свои пальцы, будто искал на них следы оникса.

– Ни одно из моих лиц не похоже на твое. А внутри ты тоже не такой?

Интересный вопрос. Занятный этот Семнадцатый. Занятный, как гадюка, Неррон.

– Не такой, как кто? – переспросил он. – Как мягкокожие, за которых вы себя выдаете? О да. Совсем не такой.

Семнадцатый снова сменил лицо. Похоже, размышляя, он часто это делал. Коллекция у него собралась внушительная. Все эти лица не выражали особого восторга, когда он разглядывал две луны у себя над головой.

– Не могу понять, почему они так хотят сюда вернуться?

Они. Вернуться. Похоже, речь и правда об исчезнувших эльфах. О них Неррон знал только, что, по слухам, именно они построили покинутые серебряные дворцы так глубоко под землей, что там плавится даже гоильская кожа.

– Вернуться откуда?

Брось, Неррон. Но Семнадцатый все равно его не слушал. Он с откровенным презрением разглядывал ветхую хижину, в которой спал Уилл.

– Ты только взгляни. Все здесь так убого. Сплошные грязь и упадок! Другой мир намного лучше.

– Другой?

Неррон забыл об арбалете. О мести. О Щенке.

– Да. Ты там никогда не был?

На лоб Семнадцатого легкомысленно села какая-то муха. Он без труда поймал ее рукой, как жаба – языком.

– Покажи, как туда попасть, и я найду для вас Фею, – сказал Неррон и сам устыдился страстности в собственном голосе. Это было его самое сокровенное желание. Всегда. Только поэтому Джекобу Бесшабашному удалось обокрасть его. Из-за этого нелепого желания.

И Семнадцатый это уже заметил. Неррон, соберись!

– Он ведь за зеркалом, да? – По крайней мере, голос его опять слушался.

– Да. – Семнадцатый разжал пальцы, на его ладони лежала серебряная муха. – Вот ты говоришь, что внутри тоже другой. А как насчет души? Шестнадцатая беспокоится, что у нее нет души. А у тебя?

Час от часу не легче.

– Признайся, что ты этого не знаешь. – Семнадцатый бросил муху в траву. – Потому что никаких душ не существует. Говорю ей, говорю, а она не хочет мне верить.

Семнадцатый прислушался к ночи, словно ветер шептал ему какое-то сообщение, – и превратился в черное стекло.

– Я скоро вернусь, – сказал он. – Берегись Шестнадцатой, она гневлива.

И тут же исчез. Но исчез ли? Неррон не был в этом уверен. Он уставился в ночь, но, так ничего и не разглядев, нагнулся, чтобы поднять посеребренную муху. Застывшее насекомое было столь совершенным, что любой серебряных дел мастер, взглянув на него, бросил бы свое ремесло, понимая, что ничего подобного ему не создать. И все же Неррон муху выбросил.

«Берегись Шестнадцатой».

Он помедлил, однако наконец направился к хижине.

Неррон привык к тому, что кожа делает его невидимым, но Шестнадцатая подняла глаза, как только он проскользнул в дверь. Она стояла на коленях рядом с Уиллом.

– Я думала, мой брат убил тебя. Он любит убивать.

Брат. Неррон сомневался, что этих двоих породило материнское лоно.

Шестнадцатая коснулась лица Уилла. Серебряные ногти скрывались под кожаными перчатками.

Глаза из стекла.

– Я заключил с ним соглашение.

Она просто смотрела на Неррона, а ему казалось, что он разговаривает с ножом. С кинжалом идеальной ковки в ножнах из цветного стекла.

Склонившись над Уиллом, она жадно разглядывала его, как кошка – миску с молоком.

– Ужасно глупо, что я должна показывать ему только ее лицо. А ведь у меня есть и другие, гораздо красивее.

Лицо, которое она надела, вновь обернувшись к Неррону, было до того прекрасным, что и про серебряные ногти забудешь.

– Уйди, – сказала девушка. – Я хочу остаться с ним наедине.

Неррон решил прислушаться к предостережению Семнадцатого. Когда у самой двери он оглянулся, Шестнадцатая, нагнувшись к Уиллу, целовала его. Щенку будут сниться сладкие сны.

Три дня. Маячившие на горизонте горы были уже на земле Украинии, а Джекоб с товарищами все еще не догнали Уилла. Однако недалеко от границы, среди множества следов на грунтовой дороге Лиса впервые напала на след, оставленный меньше суток назад.

Гоилы остановили свой захватнический поход на украинской границе, но это не означало, что по другую сторону царит мир. Казацкие правители вели борьбу за трон, и, когда Джекоб с Лиской, едва перейдя границу, угодили в перестрелку, Джекоб впервые порадовался тому, что рядом с Уиллом Бастард, – хотя по-прежнему не понимал его целей.

Заснеженные и в июне склоны, ущелья, где в темных хвойных лесах даже днем еще висит густой туман… Карпатские горы. Находясь прямо на границе, они, словно крепостная стена, защищали плодородную землю Украинии. Места эти оставались настолько глухими, что Джекоб не знал имен и половины здешних магических обитателей. Не сказать чтобы это больше располагало их к нему. Среди деревьев таились лидерки[15] – призрачные существа, появлявшиеся так внезапно, словно их порождал туман, а прикрытые ветками ямы-западни, из-за которых лошадей приходилось вести под уздцы, вырыли карлики величиной с кошку – местные жители-люди звали их маноками. Из густых крон Джекоба с Лиской забрасывали вороньим пометом какие-то гномоподобные крошки, а сородичи травяных эльфов, каждый не больше шмеля, чьими гнездовьями были усеяны верхушки деревьев, так густо роились над скользкими тропинками, что обнаруживались в одежде и много часов спустя.

Но в непроходимых горах лисица была лучшим проводником, чем Бастард. К исходу третьего дня оказалось, что след, по которому они шли, оставлен здесь часа два назад.

Лиса по-прежнему больше молчала. Вместо того чтобы обсудить, из-за чего она так немногословна, они спорили по пустякам. Это внезапное отчуждение угнетало Джекоба, он ощущал себя до того несчастным, что почти не следил за дорогой и уж тем более не заметил внезапно дунувшего в лицо не по погоде теплого ветра.

Лиска спешилась, потому что в копыте ее лошади застрял камень. Ничего не подозревая, она повернулась спиной к едва заметному среди скал прозрачному силуэту. Одежды Семнадцатого были серыми, как скалы вокруг, а лицо отражало листву и ветви, постепенно становясь таким, какое Джекоб последним видел у него в своем мире. Джекоб закричал, но было поздно. Глядя на него, Семнадцатый схватил Лиску и беззвучно, одними губами произнес: «Война». Он прижал ладонь к лицу Лиски, а когда отнял, лицо ее было уже серебряным.

Джекоб бросился к нему и, вытащив пистолет, в беспомощном отчаянии выстрелил. Неужели он думал, что Игрок сделает свои создания уязвимыми для человеческого оружия? Пули вошли в тело Семнадцатого, как в жидкое стекло.

Лиска уже не двигалась. Джекоб стоял столбом, словно и сам застыл подобно ей. Она уже не двигалась.

Семнадцатый отпустил ее застывшее тело и подошел к Джекобу.

– Вот и встретились. – Он прижал руку к его груди. – Он тебя предупреждал, не так ли?

Джекобу казалось, что даже вдыхает он серебро. Оно парализовало легкие и впитывалось в кровь, но последняя его мысль была о Лиске и о том, что он не сумел ее защитить. И это разбило его сердце на тысячи серебряных осколков.

Война. Да. Игрок протер зеркала в медальоне, который любил называть своим стеклянным глазом. Медальон показывал ему изображения, переданные гномами, птицами, насекомыми… Некоторые глотали стекло, ни о чем не подозревая, носили повсюду как украшения или амулеты, других приходилось подкупать парой серебряных шариков. В изгнании система работала ненадежно, однако сейчас стеклянный глаз показывал Игроку именно то, что он хотел видеть. Два покрытых серебром тела представляли собой дивное зрелище. Ох уж эти вечные попытки его перехитрить! Раньше он прощал его, как-никак это ее старший сын, но теперь все кончено. Он захлопнул медальон. Восемь веков ожидания даже бессмертного сделают нетерпимым.

Ее младший сын, напротив, делал то, чего они от него ждали. Воин давно предлагал посвятить Джекоба в их планы, чтобы тот когда-нибудь выполнил задание, которое сейчас доверили младшему. Но Игрок высказался против. Старший сын Розамунды – прирожденный бунтарь, не желающий следовать ни советам, ни даже указаниям. Джекоба можно использовать, только если сам он этого не замечает. Так он доставил им арбалет. Уилла же очень легко впечатлить и направить. Он сам хочет верить. Доверять. Служить какому-то делу.

Ладно. Поначалу было нелегко побудить младшего пройти за зеркало. Уилл хотя и мечтал выяснить, куда так часто уходит его обожаемый старший брат, но никогда бы из-за этого не бросил на произвол судьбы мать. Лишь после смерти Розамунды он поддался искушению последовать за Джекобом, после чего, разумеется, оставалось надеяться только на то, что гоилы заразят его проклятием Феи и тем самым сделают неуязвимым для ее чар. В этом мире это называют рулеткой. Игрок признавал, что даже в самых смелых мечтах не представлял Уилла воплощением гоильской легенды. Провидец, конечно, утверждал, что внутренности какого-то ворона показали ему нефрит уже много лет назад. Но, веками гадая по всяким потрохам и мутному кристаллу, он что, предупредил их о проклятии Феи? Отнюдь.

Игрок закрыл глаза, вызывая в памяти лицо Розамунды. Уилл очень на нее похож. Розамунда так и не поняла, кто она и откуда взялась тоска, которую она испытывала всю жизнь. Вероятно, ей стоило попросить старшего сына найти ответы на эти вопросы. А теперь слишком поздно. Странная все-таки судьба у смертных. По крайней мере, Игрок украл у нее лицо, пока его еще не коснулись увядание и усталость, и наделил им уже трех из своих созданий.

Его создания… С помощью Фаббро за последнее время они приблизились к тому, что ожидали получить. Стекло всегда подчинялось Игроку, но для Фаббро оно запело. Он единственный из них охотно показывался уродом. Горб, отсутствие глаза – чем уродливее, тем лучше. Фаббро убедил их красть не только красивые лица. Чтобы наделить создания нужной эльфам смышленостью, лиц требовались сотни и сотни. Прошло много времени, пока они это поняли. Для големов было достаточно самое большее трех. Да и не в сообразительности проблема. В землю легко вдохнуть жизнь, а вот стекло и серебро пробуждаются к жизни лишь тем, что составляет величайшую тайну каждого ольхового эльфа: один из эльфов должен дать свое настоящее лицо. На это согласились далеко не все, особенно после того, как выяснилось, что создания вовсе не защищены от проклятия. Первые из них выживали по ту сторону зеркала не больше дня. Теперь они выдерживали там недели, а Шестнадцатая и Семнадцатый скрывали оживившие их лица эльфов под двумя сотнями человеческих. В конце концов, их отправили в Зазеркалье не за травяными эльфами и не за любимыми цветами Воина. Они охраняют оружие, которое может положить конец изгнанию эльфов, – и того человека, в чьих оно руках.

Сколько раз их предавали и обкрадывали помощники-люди – Гуисмунд, Робеспьер, Стоун, Земмельвайс… Список длинный. Один только Ди пытался выполнить задание. Нет. Юношу, на которого они возлагали надежды на этот раз, будут охранять стражи из стекла.

Игрок подошел к скульптуре, которую больше трехсот лет назад заказал одному из самых знаменитых мастеров этого мира в память о тех, кому не удалось бежать. Скульптор очень эффектно изобразил действие проклятия. Для образа превращающегося ольхового эльфа Игрок описал ему внешность своего давнего друга. Каждый раз, глядя на эту скульптуру, он гадал, увидит ли его когда-нибудь снова? Его и всех остальных. Было предложение поделить их старый мир лишь между теми, кто оказался не настолько глуп и не позволил себя поймать. Воин даже хотел срубить серебряные ольхи, вместо того чтобы освобождать их узников. Игрок еще не решил, что думает о таких идеях. Не сказать чтобы более восьми веков совместного изгнания связали его крепкой дружбой с остальными оставшимися на свободе двадцатью двумя эльфами. Возможно, когда-нибудь он будет рад найти союзников среди тех, кто недооценил гнев фей.

Один из големов доложил об очередном посетителе. Кто на этот раз? Писарь? Воин? Они не оставляют его в покое, с тех пор как узнали о том, что их новая надежда уже в пути. Не ровен час, привлекут постоянными визитами внимание к его острову! Игрок пожил в разных местах этого мира, но нигде ему так не нравилось, как на острове Норт-Бразер. Он питал слабость к Новому Свету, вероятно, потому, что сам абсолютно точно был порождением Старого. Все остальные и впрямь еще разъезжают в каретах. Какая нелепость! Они никогда не воспринимали этот мир как данный им шанс.

Иногда Игрок воображал, что вырваться удалось ему одному. Заманчивая идея.

Темная Фея и раньше слышала много историй о реке, вьющейся перед ней среди сырых лугов на юг. Гоилы звали эту реку Глубокой, потому что ее питали некоторые из подземных водных родников. Каменный народ боялся ее, как любой большой воды… В молодости Кмен чуть не утонул в ней, немного севернее отсюда.

Вероятно, придется уехать намного дальше, чтобы окончательно забыть это имя.

Отражение утреннего солнца в полноводной реке казалось бледным, как луна, а Фея стояла на берегу и вслушивалась в то, что рассказывала ей вода. Река помнила все, что отражалось в ее волнах, – столько жизни в каждой капле, столько забытых историй. Фея заполняла журчанием бессердечную грудь, чтобы заглушить посеянную любовью горечь.

Она сняла туфли, которые привыкла носить на их улицах, и пошла по прохладной воде, пока та не пропитала ей платье утренним светом.

Объятия реки были холодными, но вода ласкала ее, не требуя, чтобы она забыла в этих объятиях себя. Вода напоминала ей, какой она была до Кмена. «Делай, как я, – журчала река. – Беги все дальше и дальше. Пока связь не порвется». Да. Быть может, связь порвется и Фее не придется за это расплачиваться.

Хитира распряг лошадей. Прежде чем отпустить, он шепнул им имена, которые для них придумал. Лошади потерялись в прибрежных лугах, словно Фея создала их из травы. Вокруг стояла тишина… Только жаворонок звенел в вышине, будто лишь он один должен призвать новый день.

Когда Фея вышла на берег, Доннерсмарк стоял возле кареты. Он по-прежнему не избегал ее взгляда. Конечно же, он желал ее, но его это не пугало, что Фее нравилось. А еще у него не было желания властвовать над ней. Он посыпал еду толченым оленьим рогом, а руки его ниже локтя были покрыты порезами. Он прятал их под плащом, который выменял за форму адъютанта Амалии. Но Фея все видела. Когда шевелился олень, Доннерсмарк причинял себе боль, чтобы напоминать своему телу о человеческой плоти. Как солдату понять, что порой прекратить сопротивление лучше, чем его продолжать?

– Зверь все сильнее. Ты обещала мне помочь.

Фея взмахнула рукой, и тень Доннерсмарка превратилась в оленью.

– Ты неправильно меня понял, – ответила она. – Я могу помочь тебе быть и тем и другим, но для этого ты должен перестать его бояться.

Она оставила воина наедине с тенью, от которой он бежал. И поборола искушение сделать видимой ту тень, от которой бежала сама.

Между деревьями на берегу мотыльки натянули для Феи сеть, которой ловили ночь. Молодые ивы напоминали Фее о той ночи, когда благодаря своей Красной сестре она сама едва не закончила жизнь, превратившись в плакучую иву. С тех пор она понимала, как жестоко были наказаны воры, злоупотребившие магией воды из их озера для создания зеркал.

Хитира приготовил для нее ложе и выложил вокруг него узор из цветов своей родины, которую Фея видела только в его глазах. Доннерсмарку от его присутствия было не по себе. Между жизнью и смертью он проводил границу так же тщательно, как между человеком и животным. Иногда Хитира развлекался тем, что как бы невзначай проходил сквозь Доннерсмарка и наслаждался замешательством на его лице, когда тот внезапно обнаруживал у себя воспоминания о жизни во дворцах Бенгалии и о детстве какого-то высокородного ребенка. Фея запретила Хитире делать это слишком часто, но принцы, даже мертвые, не слишком привыкли к послушанию.

Сейчас Хитира поодаль беседовал с русалками. Фея слышала их смех, напоминавший журчание воды. Здешние русалки намного добродушнее тех, что водятся в реке, рядом с которой стоит крепость короля гоилов. Это место Кмен любил, как никакое другое. И все же уже много месяцев там не бывал. Кмен жил не ради любви. Многое было ему важнее. И это Фея тоже поняла слишком поздно.

Опустившись на сотканный Хитирой цветочный ковер, она прогнала мотылька, собравшегося было сесть ей на грудь. Красные крылышки выдавали, кто его послал. Сестра отправляла к ней своих крылатых гонцов уже несколько недель. Страх. Ее сестры испытывали его постоянно. Пожухлый листок, плавающая в их озере карточка, арбалет мертвого короля… Можно подумать, Фея сама всего этого не видит. «Возвращайся к нам! Только на острове ты будешь защищена. Ты навлекаешь опасность на всех нас!» Возможно. Но она не станет прятаться. Она хочет остаться свободной. Из-за Кмена она едва не забыла об этом. Больше с ней такого не повторится.

Фея прихлопнула красного мотылька, и на пальцы налипли причитания и мольбы сестры. «Только на острове ты будешь защищена». Защищена от чего? Явно не от сердечной боли из-за обманутой любви. Ей что, сидеть и вздыхать под ивами вместе с Красной сестрой или наслать на Кмена смерть, как попыталась поступить Красная со своим неверным возлюбленным?

Вдалеке смеялась русалка, но внезапно сквозь сплетенную мотыльками сеть до Феи донеслись совсем не такие мирные звуки: глухой топот копыт по влажной траве и голоса – громче песни жаворонка, все еще славившего наступление нового дня.

На какое-то мгновение в голову пришла нелепая мысль: сейчас она выступит из-под сети и увидит перед собой Кмена в окружении телохранителей. Хотя она знала, что он не любит ездить верхом – один из многочисленных страхов, которые он мастерски скрывал. Раз подумала так, значит ждет и хочет видеть его. Фея устыдилась этого желания, но, несмотря на стыд, оно пробудило в ней прежнюю тоску. А ведь она запрещала себе тосковать, с тех пор как уехала.

Однако скакали к ней по прибрежным лугам не гоилы. Не менее полусотни всадников были одеты в те же ярких цветов одежды, в каких отправлялись воевать еще их предки. Казаки. Хентцау ехидно замечал, что бояться их станут, только когда они поймут, что военная форма в бою удобнее широких шаровар. В отличие от гоилов казаки, будучи такими же древними воителями, ни в грош не ставили новые времена. Они сами выбирали себе вождей, не терпели в своих рядах женщин, брили подбородки, чтобы отличаться от своих любящих бороды врагов из Варягии, и за тот урожай, что собирали на своих плодородных полях, охотно брали плату лошадьми, а не золотом. Вороной под их атаманом стоил, должно быть, больше, чем весь поезд, на котором так любил ездить Кмен. Во всяком случае, вороной был намного красивее. Всадник красовался в седле, словно молодой петух, громким кукареканьем объявлявший, что это утро принадлежит ему – утро, река, эта страна… и Фея, столь легкомысленно по ней проезжающая.

Легкомыслие? Нет. Казак считал ее глупой, как и всех женщин. Отставной любовницей короля.

Как умалила ее любовь!

Его люди таращились на нее с обычным чувством, в котором смешались страх и желание. Казаки любили похваляться тем, какие они исключительные, но все мужчины одинаковы.

Рядом с молодым петухом скакал один из тех слепых певцов, без которых в бой не пойдет ни один казак. Пением духовных стихов и былин разрешалось заниматься только незрячим, будто прошлое, которое они воспевали, лучше видно, если не видишь настоящего. Обычно калики, побираясь, бродили по стране, но некоторым везло гарцевать вместе с воинами – если это можно назвать везением. Казаки любили, чтобы их подвиги увековечивали в песнях, но могли и застрелить певца, если сочинит что-нибудь не то.

Атаман не соизволил обратиться к Фее напрямую. У приближавшегося к ней человека хватало ума страшиться ее колдовства, но этого страха он стыдился. На гладко выбритой голове у него оставалась одна-единственная длинная прядь волос – чуприна, ее разрешалось носить только самым опытным воинам. Историю этого казака – Демьяна Разина – знали даже при дворе Амалии: о его побеге из застенков туркмарского султана, о проявленном под пытками мужестве. Меньше года назад Разин пытался купить у гоилов оружие, но Кмен отправил его домой, вежливо отказав. Гоилы уважали казаков за храбрость, но те были далеко не так могущественны, как их восточные соседи: царь, волчьи князья или ханы могольских гуннов. Возможно, своим утренним визитом молодой петух надеялся это изменить.

Перед тем как выпрыгнуть из седла, Разин нервно пригладил усы. Казаки холили это украшение лица не меньше, чем кукольная жена Кмена свои золотые волосы.

Взглянуть на нее он не решался.

Доннерсмарк смотрел на казака с нескрываемым презрением, но Фея жалела старого вояку. Солдаты больше всего боятся того, чего не одолеть оружием.

– Мой господин, высокородный княжеский сын Емельян Тимофеевич рад приветствовать вас во владениях своего отца.

Емельян Тимофеевич? Ах да, Фея слышала это имя от генералов Кмена. Темная часто участвовала в их совещаниях. То же самое, к неудовольствию генералов, делала и Амалия.

Разин ждал ответа, упорно глядя на траву под ногами и не снимая руки с эфеса сабли. Казаки, как и гоилы, предпочитали это оружие, но их сабли были с обоюдоострым концом. У короля гоилов хранился один великолепный экземпляр. Как же легко сознание отыскивает предлоги подумать о Кмене!

– Его высочество Емельян Тимофеевич, – Разин осмелился все-таки бегло взглянуть на нее, и лицо его, словно сыпью, залилось краской страстного желания, желания и стыда за него, – передает привет от своего батюшки и приветствует в его владениях.

Его владениях? Насколько ей известно, его отец борется за трон сразу с несколькими другими представителями местной знати.

– Его высочество Емельян предлагает вам свою защиту. Его воины – ваши воины. Эти леса и реки принадлежат вам, все звери, цветы…

Доннерсмарк вопросительно посмотрел на Фею. Да, пусть с ними говорит он. Вся эта гордыня, эта жажда власти, неустанное стремление одолеть друг друга и их неукротимая жажда подчинения… Смертные. Как она от них устала…

– Взамен на что? – Голос Доннерсмарка прозвучал так холодно, что нахмурился не только посланник, но и князь.

Казаки лучшие наездники, чем гоилы, но храбрость делает их безрассудными. Доннерсмарк достаточно долго был солдатом, чтобы это понимать. Доведись Кмену с ними сражаться, он легко с ними разделается. И все же казаки никогда не сдадутся и будут биться с ним из тьмы лесов, из висящего в их горах тумана. Все они так боятся смерти. Что же заставляет их постоянно искать ее не только на войне?

Его высочеству надоело вести разговор через старого воина, и, дернув поводья, он осадил вороного лишь в нескольких шагах от Феи.

– Мы здесь, чтобы проводить вас в замок моего отца.

Он заговорил с ней на языке гоилов. Востоку всегда было легче жить с ними в мире. Кмен часто рассказывал Фее о расположенных восточнее древних гоильских городах, подземных крепостях из янтаря, малахита и нефрита, обезлюдевших во время эпидемий. Он хотел показать их ей.

– Мы здесь, чтобы проводить вас в замок моего отца.

Кем же она стала, если сын какого-то захолустного князька осмеливается так с ней разговаривать? Но его взгляд оскорблял ее еще больше, чем слова. Он разглядывал ее, как одну из наложниц своего отца. «Взгляните-ка на Темную Фею! Она все делает для мужчины, которого любит. Теперь один ее бросил, и она ищет себе другого». Да, именно так они и думают. Но она сама себя унизила. Она лишила себя независимости, злоупотребила своей колдовской силой, исполняя их, смертных, желания. Такие мелкие. И виновата во всем только она сама.

– Какое великодушное предложение!

Она ответила князю на языке его страны.

Молодой дурак польщенно улыбнулся. Он не услышал в ее словах ни насмешки, ни гнева. Старый воин оказался куда прозорливее. Он встал рядом со своим господином, но не сможет его защитить. Фея видела его князя насквозь. Все его честолюбивые планы были написаны у него на гладком, без единой морщинки лбу: с какой стати довольствоваться украинским троном? Если Фея займет его сторону, он станет таким же могущественным, как король гоилов. Или нет – еще могущественней! Потому что не поведет себя настолько глупо, чтобы ее потерять.

Фея оглянулась вокруг. Колдовские чары этой страны, зеленые и золотые, как ее поля и нивы, недостаточно сильны, чтобы разорвать связь Темной с Кменом. Это под силу только одной, но до нее еще далеко.

– Скачи домой, – ответила Фея молодому глупцу. – Пока я это тебе позволяю.

Устала она и от собственных слов. Вся эта суета. Эта ограниченность смертных. Мухи, которые рядятся в бархат и лепечут о власти и вечности.

Как же она устала…

В ответ молодой петух, разумеется, выхватил саблю. Он боялся, что то, в чем Темная Фея отказала ему, она предоставит царю или волчьим князьям. Как будто эта потеря опаснее, чем вставать у нее на пути. Но он видел перед собой просто женщину, а вся ее защита – двое мужчин, один из которых бледен как смерть и без оружия.

– Ты поедешь с нами или повернешь обратно.

Разин вытаскивал из ножен саблю так медленно, будто понимал, что решает этим свою судьбу. Остальные казаки последовали его примеру.

Фею захлестнул гнев, словно на землю возвратилась ночь.

Темная знала, что гневается не на этих всадников. Вся боль последних месяцев, ревность, одиночество, предательство – вот что делало ее гнев темнее всех чувств, которые она испытывала прежде.

Капли вызванного ею дождя на лету превращались в острые алмазы. Они вонзались всадникам в кожу, сдирали с лица желание и исчезали в траве обагрившимися кровью.

Лошадям она дала уйти, как и старому воину, и слепому певцу. Пусть поет об участи тех, кто думал, что может повелевать ею. А потом Темная позволила реке унести мертвых прочь.

Доннерсмарк наблюдал, как багровеет вода. Она забирала с собой и гнев Феи, пока внутри у нее не осталась одна пустота.

Кем же она стала?

– Они будут преследовать вас, – сказал Доннерсмарк.

– Уверена, ты видел кое-что и похуже, – отозвалась она.

– Да, но, когда мы, смертные, поступаем так друг с другом, нам легче это простить.

Хитира стоял в воде, глядя вслед телам, которые уносило течением. Как странно, что они умирают. Стареют и умирают. Темная часто обещала Кмену не уступать его смерти. Интересно, он считает, что обещание остается в силе? Смерти он не боялся – а если и боялся, никогда этого не показывал.

Хитира нарвал на поверхности воды каких-то черных цветов и пошел с ними к берегу.

– Я дал тебе неправильное имя, Деви, – сказал он, высыпая цветы ей под ноги.

– А какое правильное?

– Кали[16].

Фея ничего не знала о его богах, как не разбиралась и в богах Кмена, однако другое, прежнее имя нравилось ей больше. Она взглянула на черные цветы. Неужели это все, что она сеет? Цветы смерти. Тьма…

Фея приглаживала волосы, пока ее не окружили десятки мотыльков. Отныне она поедет невидимой – для человеческих глаз и своих сестер, – иначе задохнется собственной тьмой. Фея нашептывала мотылькам слова, чтобы те вбросили их в разговоры на рыночных площадях, заставили повторять кучеров и солдат. Слова, которые все примут за правду, потому что в них звучат страх Запада и желания Востока.

Тело Джекоба словно плавилось, но дышать было тяжело, будто он заново учился это делать. Огонь. Джекоб весь горел. Но от этого становилось хорошо, словно языки пламени, на котором он горел, расплавляли серебро в его жилах. Если бы еще не было так горячо…

Серебро вернулось и в его глаза, но Джекоб все же узнал склонившееся над ним встревоженное лицо. В течение многих лет оно было первым, что он видел по утрам.

– Ну вот, пожалуйста! – На этот раз голос у Хануты сел от облегчения.

Старик влил Джекобу в рот какую-то солоноватую жидкость, но, по крайней мере, это был не шнапс, который Ханута прежде силой заставлял его принимать как лекарство.

Тут в серебристом тумане всплыло другое лицо.

– Voilà! Salut![17] – сказал Сильвен.

Джекоб попытался сесть, но Ханута мощно уперся ему в плечо рукой:

– Лежи. В тебе еще столько серебра, что на дюжину подсвечников хватит.

Семнадцатый.

Джекоб повернул голову в поисках Лиски. Ее волосы по-прежнему отливали рыжиной, но были серебряными.

Он оттолкнул руку Хануты. Тело казалось таким тяжелым, словно его отлили из металла, однако Джекобу удалось встать на колени и подползти к Лиске. На ощупь ее лицо напоминало серебро, которое полежало у огня.

– Ей хуже, чем тебе. – Ханута подкинул в огонь веток. Пламя взметнулось очень высоко, и в воздухе запахло палеными листьями. – Скажи спасибо старой ведьме, что мы пошли за вами. Наверху, в руинах, она нашла посеребренного гнома и решила, что из башни вышло какое-то существо. А рецепт, что тебя разбудил, она подслушала у одной серебряной ольхи, только, говорит, нашему брату лучше и не пытаться.

– Когда вы нас нашли?

– Два дня назад.

Два дня. За это время Уилл мог уехать куда угодно. Семнадцатый свое дело сделал. Хотя какая теперь разница? Свет костра отражался в застывшем лице Лиски, как в зеркале. Джекоб приложил пальцы к ее губам. Она еще дышала, но едва заметно.

– Почему на нее не подействовало лекарство Альмы?

– Сам не видишь? Ее губы до того покрылись серебром, что мы не смогли влить отвар. – Ханута избегал смотреть в сторону Лиски: она была ему уже почти как дочь, а Джекоб почти как сын.

– Как вы нас нашли?

На лбу у Лиски застыли завитки волос, словно им придал форму какой-то серебряных дел мастер.

– С каких это пор на свете есть что-то, чего не найти Альберту Хануте? – Старик, кашлянув, сплюнул в грязный носовой платок кровавый сгусток. – И не смотри на меня так. Альма хотела послать за вами вслед молодого Бахманна, который помог ей прогнать острозуба в Вайсбахе, но что он понимает в следах? А я так хорошо тебя знаю, что и с закрытыми глазами найду.

Кашлять Ханута перестал, но выглядел так плохо, будто не с постели поднялся, а выполз из собственной могилы.

– Ты бы видел, как разозлилась Альма, когда Бахманн ей рассказал, что я отправляюсь в путь с Сильвеном. – Он засмеялся, хотя смех вызвал у него новый приступ кашля. – Я уж думал, она попытается приковать меня к постели своими заклинаниями.

– Жаль, что она этого не сделала.

– Да ну?! Почему бы тебе наконец не научиться беречься самостоятельно?

Как в старые добрые времена. Оба они мастера скрывать, что чувствуют друг к другу.

– Он принимает какое-то горькое средство, которое ведьма называет могильной настойкой, – сказал Сильвен. – Хотя непохоже, что она об этой настойке хорошего мнения.

– И это твоя благодарность за то, что я взял тебя с собой?! – накинулся на него Ханута.

– Могильная настойка? Ты что, решил кончить жизнь самоубийством? – Джекобу удалось встать на ноги. Каждое движение давалось с таким трудом, словно Семнадцатый залил его ноги и руки свинцом. Не свинцом, Джекоб. Серебром. Похоже, огонь расплавил его лишь для того, чтобы теперь оно текло в его жилах вместо крови.

Но, судя по мерцающей пленке на коже, хотя бы часть серебра вышла вместе с потом.

Ханута сплюнул:

– Да было бы там с чем кончать?! Жаль только, что мы к ней не успели вовремя!

Сильвен погладил Лиску по волосам.

– Ciboire! Я убью их всех, – пробормотал он. – Клянусь. Всех убью.

Джекоб не спросил, как он собирается это сделать. У него и самого в голове крутилась та же беспомощная мысль: «Я убью его. Их всех. И ту девицу с лицом Клары».

– Это одно из тех зеркальных существ, с которыми столкнулся Сильвен?

Ханута подбросил в огонь дров. Даже тепло костра напоминало Джекобу о Семнадцатом.

– Да.

Он не хотел о них говорить. Ни о Семнадцатом, ни об эльфе. Он сунул руку в карман и достал визитку. На ней ничего не было.

– Что это там у тебя? – На него смотрел Ханута.

Повернувшись к нему спиной, Джекоб уставился на пустую карточку. Верни ее мне! Верни ее, и я отступлю, обещаю!

Ясно мыслить он уже не мог.

– Ta-bar-nak! Много лет не был в таком лесу! – воскликнул у него за спиной Сильвен.

Потому что там, откуда он сюда пришел, таких лесов нет уже много столетий. Что еще предложить эльфу? Что угодно, не важно что.

Я найду тебя. Я найду что-нибудь, что нанесет тебе больше вреда, чем феи. Верни ее мне!

На этот раз слова появились.

Война. Джекоб оглядывал верхушки деревьев, все вокруг, не смотрел только туда, где лежала Лиса. Ладно, ты получишь, что требуешь! Обещаю! Прекрати, Джекоб. Но он преподнес бы ему на блюде свое бьющееся сердце, лишь бы не видеть, как она лежит, застывшая.

– Câlisse, я совсем забыл, как это здорово! Слишком долго жил в городе. – Он ласково погладил кору ели, словно потрепал собаку по загривку. – Проклятые города! Каменная грибница. Accouche qu’on baptize[18], Альберт! Нам непременно нужно поехать в Канаду! Как там все по эту сторону? Радужные рыбки, листья из золота…

– Канада? Это еще что такое? – спросил Ханута.

– Он имеет в виду Аркадию. Здешняя провинция Онтарио – это много стран. А на западе – земли индейцев и эскимосов. – Да, Джекоб, говори о канадских провинциях, и тогда, возможно не сойдешь с ума.

– Правда, что ли? Tabarnak!

– Последние войска, которые посылал туда Горбун, превратились в тюленей. – Ханута не скрывал, до чего ему нравится такой способ ведения войны. – Тамошние дикари разбираются в колдовстве получше наших ведьм.

Дикари. Джекоб снова взглянул на карточку. Скажи же что-нибудь. Не важно что.

И сообщение появилось, написанное каллиграфическим почерком, буковка к буковке, словно их выводили с величайшим наслаждением.

«Он отвлекает тебя от того, над чем действительно стоит поразмышлять» – воспаленный мозг искал способ спасения.

И Эльф все еще хочет, чтобы он повернул назад. Но Лиска не захотела бы. Нагнувшись, Джекоб сорвал росший в корнях ели невзрачный цветок. Кислица вечная. Сильвен прав: это действительно очень старый лес. Достаточно ли старый, чтобы приютить кое-кого, кто встречается только в этой части света? Возможно. Но ее дом нужно искать, спустившись ниже, туда, где ели уступают место букам, дубам и терновнику. Как и многие ведьмы, эти предпочитают лиственные леса.

– Что ты задумал? Не нравится мне твое лицо. – Ханута знал это выражение не хуже, чем Лиса.

– У тебя синий порошок с собой?

– А зачем тебе?

– С собой или нет?

– Сначала скажи, зачем он тебе нужен.

– Ты прекрасно знаешь зачем.

Ханута снял с пояса засаленный кожаный мешочек.

– Даже если ты ее найдешь… Взгляни на себя – ты едва стоишь на ногах! С каких это пор тебе по вкусу самоубийство? И того, что тебе от нее нужно, она не отдаст даже в обмен на твою душу.

– Знаю. – Джекоб взял мешочек из огрубелых рук старика. – Забыл, кто меня учил?

Их лошадей Семнадцатый не тронул. Джекоб чувствовал себя предателем, вытаскивая из седельной сумки Лиски меховое платье, но Ханута одобрительно хмыкнул:

– Разумно. Жаль только, что она пристрелит тебя, если когда-нибудь очнется.

Джекобу с трудом удалось застегнуть рюкзак. А он собирался тягаться с противницей, которой даже Альма не уступала разве что в свои самые удачные дни!

Ханута заступил ему дорогу:

– Я иду с тобой.

– Нет. Позаботься о том, чтобы костер не погас. И не подпускай к ней кладенцов[19].

Бывают падкие на сокровища духи и пострашней, но серебряные тела очень уж соблазнительная добыча. Хануте не нужно было объяснять, кого еще такая добыча может приманить.

– Ну хорошо, – буркнул тот. – Тогда возьми с собой хотя бы Сильвена.

– Чтобы за ним присматривать? Нет.

Тут у них за спиной Сильвен с поразительным мастерством каркнул по-вороньи. Должно быть, Ханута еще не объяснил ему, как это здесь может быть опасно.

Джекоб в последний раз взглянул на Лиску.

– Эх, да что с тобой спорить? – крикнул ему вслед Ханута. – Ты еще ребенком был упрямее золотого осла. Я что, проделал вслед за тобой весь этот чертов путь только для того, чтобы ты все равно самоубился? Венцель со своим костылем и то шустрее тебя.

В его голосе слышалась трогательная забота. Прежде Ханута бестрепетно отправлял Джекоба в дома деткоежек и в пещеры людоедов. Может, годы и впрямь смягчают сердца. Джекоб не был уверен, что для Альберта Хануты это хорошо.

Как всегда, Амалия заставила Кмена ждать. Правда, не намеренно, как сам Кмен поступал с разного рода посетителями и просителями. Нет. Амалия опаздывала, потому что в последний момент решала надеть другое платье или еще раз припудрить лицо, которое казалось ей чужим. Ей никогда не избавиться от страха потерять свою красоту так же внезапно, как когда-то ее подарила лилия фей.

Супруга принимала Кмена в любимой комнате своей матери. Амалия переделала ее, как и большинство дворцовых покоев. Она покупала мебель, ковры и картины, будто обставляла кукольный домик. И получилось то, что получилось: слишком много золота и китч из какого-то несуществовавшего прошлого, выдуманного ее архитекторами. Мать пришла бы в ужас. И Кмен чувствовал себя здесь не лучше.

Он уже собирался послать за ней своего адъютанта, когда любимая горничная королевы объявила о ее появлении. Амалия обожала ритуалы. Вошла, держась, как всегда, прямо, даже немного чересчур – жалкая попытка подражать Темной Фее, – и, как всегда, запыхалась, будто при множестве горничных и слуг дел у нее все равно оставалось невпроворот. Белое платье – цвет невинности – она надела, конечно же, не случайно. Амалия часами выбирала, что надеть. Временами она бывала как-то по-детски расчетлива. От матери Амалия унаследовала ум, но не уверенность в себе. Детям не идет на пользу, когда родители покупают им новое лицо, считая, что чадо родилось недостаточно красивым.

Разумеется, Кмен знал это все и до свадьбы. Его шпионы донесли ему об Амалии такое, о чем не знала даже ее мать. И все же он недооценивал ее жестокость, ее жалкий эгоизм и выдающийся талант всегда считать виновниками других, а себя жертвой. Амалия ненавидела себя и в то же время никого и ничего не любила больше себя. Возможно, к супругу она питала те же чувства, но он всегда полагал, что сына она боготворит. На самом деле Кмен Амалию не любил, но по-прежнему желал ее – как плод, которым запрещено лакомиться.

Ниомея всегда это понимала. Ниомея. Свое имя она открыла ему лишь через год. Если ее и правда так зовут. На ее языке это значит «зеленая».

– Как я рада, что ты здесь… – В фиалковых глазах Амалии стояли слезы. Когда-то, далеко не сразу, Кмен понял, что слезы она проливает только о себе.

Амалия обвила его руками и подставила губы для поцелуя, идеальной красоты губы, но единственным его желанием было ударить ее – за игру, в которую она пыталась с ним играть, за боль, которую причинила ему своей ложью. Ниомея понимала вызываемый каменной плотью гнев так же хорошо, как и нетерпение Кмена, и его желание нарушать правила, воспринимать запреты как вызов, предпочитать обороне атаку.

Он высвободился из объятий Амалии не так мягко, как намеревался.

В ее затуманенных слезами глазах мелькнула настороженность.

– Кмен, любимый, что с тобой?

– Ты ведь спрятала его у своего крестного? Считаешь, что я настолько глуп?

Никакая пудра не помогла: Амалия покраснела, как ребенок, которого уличили во лжи. Как ребенок? Человеческий ребенок. Гоилы уже в раннем детстве умеют скрывать свои чувства. У каменной кожи много преимуществ.

– Я лишь хотела, чтобы он был в безопасности. Боялась, что она что-нибудь с ним сделает!

О, она заранее обдумала, что скажет, если он выяснит правду.

– А спектакль с окровавленной колыбелью?

Кмен повернулся к ней спиной: вдруг на его лице еще заметны хотя бы следы того отчаяния, в которое он погрузился, получив сообщение о случившемся. На несколько часов он действительно поверил этому сообщению. Сын! Какое ему дело, что кожа у мальчика из лунного камня. Главное, что его родила человеческая женщина. Это месть тем, кто все эти годы травил Кмена, как вредное насекомое. Они и до сих пор так на него смотрят, когда думают, что он их не видит.

– Ты доверила его охотнику, который даже читать не умел.

Амалия заметила, что об охотнике он упомянул в прошедшем времени. Настороженность в ее глазах сменилась страхом.

– Я бы все тебе рассказала!

Кмен подошел к окну. За конюшнями виднелась стеклянная крыша павильона, в котором жила Фея. У него за спиной Амалия что-то лепетала в свое оправдание, извинялась, обвиняла ту, Другую, как она называла Фею.

– Но ребенок уже не у крестного.

Она мгновенно умолкла. Никогда еще ее лицо с безупречно правильными чертами так не походило на маску.

– Я приказал сотне моих людей обыскать замок и прилегающую территорию. Чтобы получить признание твоего крестного, достаточно оказалось просто показать ему пыточные инструменты. «Это план Амалии!» – передразнил Кмен сильный аустрийский акцент. – «Она забрала ребенка, как только Фея уехала».

Лицо Амалии стало белее лилий, которым она была обязана своей красотой.

– Это ложь!

– Не важно. Где мой сын?

Амалия все качала головой.

– Он обещал заботиться о нем, как о собственном ребенке, пока… – Она осеклась, как человек, вдруг обнаруживший, что попал в зыбучие пески.

…пока ты не прогонишь свою любовницу, пока не забудешь ее, чтобы любить одну меня…

– Где мой сын? – повторил Кмен.

Неужели он прежде считал ее умной? Она глупа! На какую любовь она может рассчитывать, если из-за нее он лишился того, кого любил больше всего на свете? И кто же это – сын или Фея? Какая разница, если больше нет ни его, ни ее.

– Отныне этот дворец – твоя тюрьма. Твои подданные об этом не узнают, я не могу позволить себе дальнейших беспорядков. Даю тебе месяц. Если за это время мой сын не вернется, живой и невредимый, я велю казнить тебя. Вместе с крестным.

Он пошел к двери.

Амалия так и осталась стоять в своем белом платье. Кмен еще помнил другое – подвенечное, все в крови. Брак, начавшийся с предательства, добром не кончается.

Адъютант открыл перед ним дверь, но на пороге Кмен оглянулся:

– Не твоей ли двоюродной прабабке отрубили голову в Лотарингии? Гоилы не такие варвары. Я тебя расстреляю.

– Но я не знаю, где он! Найди его, прошу тебя! Ведь он и мой сын. Я никогда не хотела его потерять!

Кмен уже вышел за дверь, когда она спросила:

– Ты вернешь Фею?

– С какой стати? Она предала меня, как и ты.

Он решил смотреть на это так – чтобы забыть, что предал ее первым.

Идти было тяжело. Казалось, тело, которое приходилось нести ногам, стало в три раза тяжелее. Карманы набиты серебром. Нет, Джекоб, им набиты твои кости. Кожа. Вся плоть.

Тысяча шагов на восток. По слухам, их находят именно так.

Он сделал едва сотню, и уже пришлось прислониться к буку, задыхаясь серебром. Ну, все-таки бук. Значит, лес уже подмешивает к хвое листья.

Неужели ее избушка действительно стоит на куриных лапах?

Иногда сказки его мира описывали зазеркальный мир на удивление точно, однако пару раз Джекоб едва не поплатился жизнью, доверившись этим описаниям.

И каждый ствол, казалось, строит ему рожи, повсюду лица эльфов.

Сто пятьдесят… двести… Напролом через доходящие ему до плеча заросли папоротника, с компасом в руках через подлесок, покрытый пушистым мхом и цветущим лишайником. Молодой волк шмыгнул в кусты, лишь когда Джекоб навел на него пистолет, еле согнув палец на курке.

Триста. Следующие сто дались, как десять тысяч, и дышалось так тяжело, будто Джекоб нес на плечах серебряное тело Лиски. Никудышний все-таки из него спаситель…

Он натер синим порошком опаленную кожу. Порошок устранял запах. У них чувствительные носы, и ему может спасти жизнь, если она не учует его заранее.

Девятьсот пятьдесят…

Тысяча.

А вот и они. Пока сказки не лгали. На кольях появившейся между деревьями изгороди торчали черепа.

Избушку, которую они охраняли, сверху донизу покрывала резьба: цветы, листья, звери, человеческие лица… Они напоминали Джекобу гравюры в старых сборниках сказок. Но возможно, скорее те гравюры напоминали эту избушку.

Джекоб остановился, пережидая, пока восстановится дыхание и отдохнут отравленные серебром ноги. В первые годы, повсюду бродя с Ханутой, он мечтал в одиночку украсть один из тех знаменитых светящихся черепов, что охраняли избушки баб-яг. Он собирался подарить его Хануте в качестве ночника. Вот дурак. Тогда он искал любую возможность доказать миру и себе самому свое бесстрашие. «С тех пор ничего не изменилось, да?» – почудился ему насмешливый голос Лиски.

Овсянка в ветвях дуба над его головой смолкла. Под сапогом сломалась трухлявая ветка. В воздухе пахло ясменником и сырой древесиной.

Между кольями с черепами сидела жаба, пялясь на него золотыми глазами. Стоило ей глухо квакнуть, как избушка стала подниматься из влажной травы, пока не показались две длинные и тощие кожистые лапы. Действительно. Сказки его мира не солгали. И все-таки Джекоб усомнился, что они правильно определили животное. Курьи ножки? Красные, как мясо, они скорее напоминали лапы ящерицы.

Избушка с потрясающей скоростью несколько раз обернулась вокруг собственной оси и со скрипом вновь опустилась на траву – дверью к Джекобу. Жаба ускакала прочь, а хозяйка показываться не спешила. Вероятно, хотела дать черепам возможность как следует разглядеть незваного гостя.

Наконец она выступила из деревянной резьбы наличника. Костлявое лицо, цветы превратились в узор на платье, а резные побеги – в руки и ноги. Пока Баба-яга шла к нему через двор, платье окрашивалось в десяток ярчайших цветов. Замысловатая вышивка воспевала волшебство мира и колдовскую силу самой яги. Платье было не слишком чистым – поговаривали, его обладательница любила натираться землей из леса, – но сочностью красок превосходило самую дорогую королевскую мантию. В украинских селах было принято подражать нарядам баб-яг и передавать из поколения в поколение ткани с вышивкой, чтобы заворачивать в них как новорожденных младенцев, так и покойников. И здесь, и в Варягии рассказывали бесчисленное множество сказок об этих ведьмах и деревянной резьбе, украшающей их избушки. Говорили, что их носы дорастают порой до самого чердака, а пальцы заканчиваются вороньими когтями. Если бабам-ягам того хотелось, так все наверняка и было. Они, как и все ведьмы, сами решали, как им выглядеть. Представшая в то раннее утро перед Джекобом выглядела на свои годы: древнее леса, в котором обитала, древнее избушки, где явно прожила уже много веков. Лицо ее было изборождено морщинами, как бревна избушки – трещинами, волосы походили цветом на поднимавшийся из трубы дым, а глаза такие красные, как дикий мак по ту сторону изгороди с черепами.

– Смотри-ка, с чем ко мне пожаловал. – Старуха щелкнула тощими пальцами, и серебро с кожи Джекоба поднялось в воздух легким туманом, словно испарялся пот. – Я-то думала, изловили их всех… Сидят в темницах под корой древесной, немы-слепы, листвой задушены, скованы корнями резвые ноги… – Она пустила серебро кружиться в воздухе, пока оно не осело на черепах. – Никак один сбежал и теперь он твой враг? Плохо дело. Даже мне с ними не потягаться.

Джекоб приблизился к изгороди, но остановился в шаге от нее. За ней не существовало ни времени, ни воспоминаний. Говорили, что время бабы-яги едят, как хлеб.

– Я им не выдам, что ты мне помогла. И принес тебе кое-что очень ценное в обмен на один из твоих рушников.

Все ведьмы любят, когда с ними сразу переходят к делу. Судя по улыбке, в которой расплылось сухощавое лицо, не была исключением и Баба-яга.

– А, уговариваться будем. Так что же не зайдешь?

– Ты знаешь почему.

Улыбка заполнила каждую ее морщинку.

– Жаль, – промурлыкала она. – Твое лицо прекрасно смотрелось бы над моей дверью.

Среди резных цветов и птиц на наличнике Джекоб насчитал не меньше дюжины лиц. Одно из них даже показалось ему знакомым: уж больно напоминало одного охотника за сокровищами, жадного глупца, развлекавшегося тем, что кормил свою овчарку гномами. Что он пытался стащить у яги? Одно из ее волшебных яиц? Курицу, что их несет, или то самое тканое колдовство, за которым пришел Джекоб?

Старуха взмахнула тощей, как веретено, рукой, и от деревянной стены отделилась одна из резных птиц – ворон, чьи перья почернели в полете. Птица впилась когтями в голову Джекоба и принялась постукивать по ней клювом, словно выманивая его мысли. Ощущение было не из приятных. Затем ворон, перелетев на плечо своей хозяйки, уткнулся кончиком клюва ей в ухо. Его карканье напоминало шепот старика.

– Смотри-ка! Мой рушник тебе нужен не для себя?

Деревья вокруг избушки потрясенно зашелестели, словно не часто им приходилось видеть такое бескорыстие.

– Для моей подруги, – подтвердил Джекоб.

Тут Баба-яга сощурилась, словно хотела получше разглядеть его:

– Тогда показывай, что мне принес.

Ее алые глаза жадно вспыхнули, когда Джекоб вытащил из рюкзака лисье платье.

– О… – прошептала яга, – это платье даже моего не хуже. Перегнувшись через изгородь, старуха нетерпеливо протянула к платью руку.

– Странный дух от тебя, – сказала она. – Будто издалека пришел.

– Издалека, издалека… – Джекоб отпрянул от изгороди, подальше от протянутой руки. – Тебе известно, что случится, если заберешь его силой.

– Ты прав, было бы очень жаль. Я мигом.

Развернувшись, Баба-яга направилась к дому и исчезла в нем, что-то напевая себе под нос. На этот раз старуха воспользовалась дверью.

Она не показывалась целую вечность.

И все это время с крыши на Джекоба таращился ворон.

Наконец его хозяйка вновь появилась в дверях с тканью, расшитой еще искуснее, чем платье.

– Мой рушник тебя вдобавок и от врагов спрячет. Знал об этом? – спросила она, уже стоя у изгороди. – Даже от тех, кого феи заточили в деревья. Он застит им всем глаза.

Правой рукой Джекоб схватил рушник, левой протягивая через забор меховое платье. Чтобы в последнюю секунду не отдернуть руку, пришлось вызвать в памяти серебряное лицо Лиски. Но когда Баба-яга захромала к избушке с меховым платьем под мышкой, Джекобу почудилось, будто он продал Лискину душу. У него не было другого выхода. Он повторял это снова и снова, когда по собственным следам возвращался к поляне, где ждали Ханута и Сильвен. Казалось, прошла не одна сотня лет, прежде чем он наконец различил за деревьями свет костра.

Лиска так и лежала, запертая в своем застывшем теле, будто никогда не двигалась. Ханута уже разрезал ее посеребренную одежду, чтобы огонь лучше согревал ее, и укрыл старым одеялом, без которого и раньше не отправлялся ни в одно путешествие, – дар былой любви, как подозревал Джекоб.

– Ну давай же, отвернись! – велел Ханута Сильвену, перед тем как Джекоб начал оборачивать серебряное тело Лиски рушником Бабы-яги. Сильвен молча повиновался. В глазах у него стояли слезы, и даже ругательства у него закончились.

Пожалуйста, помоги! Джекоб и сам не знал, кого просит. Он не верил ни в одного из духов или богов, к которым обращались с мольбами по обе стороны зеркала, но Лиска-то верила. Он погладил ее отвердевшие волосы.

Пожалуйста, помоги!

И да, она пристрелит его, если узнает, чем он расплатился за эту ткань. Или того хуже – она никогда больше на него не взглянет.

Ханута опустился на колени рядом с Джекобом.

– Если только она очнется… – Он прокашлялся, как будто это «если» застряло у него костью в горле. – Я имею в виду… на вас двоих чертовски жалко смотреть, хватит уже притворяться друг перед другом. Проклятье. Да тот же Людовик Ренсман с его безбородым девчачьим лицом держится смелее, чем ты.

– При чем здесь смелость? – раздраженно отозвался Джекоб. – У меня есть на это причины. Мы друзья, разве этого мало? Подумай лучше о своих делах. Я ведь не говорю тебе, что стоит сделать предложение той актрисе, вместо того чтобы выкалывать на груди ее портрет.

– Я много раз делал. Но она не соглашалась. – Ханута провел ладонью по безобразному лицу.

И все же ее фотография до сих пор стояла в комнате Хануты. Элеонора Данстид… Как актриса она не особо блистала – Джекоб как-то видел ее на сцене в Альбионе, – но поклонников имела целую армию.

На лбу у Лиски, словно вышивка в серебре, проступили узоры Бабы-яги.

Она найдет себе другого. В крайнем случае он сам найдет, за нее. Другого… Можно подумать, Джекоб, одна мысль об этом не сводит тебя с ума. И все-таки мысленно говорить с ней было приятно, будто она могла ему ответить, нахмурившись, как делала, когда на него сердилась.

Если только она очнется… она должна очнуться.

– Вы просто созданы друг для друга, вот и Сильвен так говорит! – Когда на Альберта Хануту нападало желание поболтать, легче было золотому ворону запретить каркать.

– Забудь! Это невозможно.

Джекобу не хотелось рассказывать ни о назначенной Игроком цене, ни о том, что они с Лиской из-за этого поссорились.

– А-а, я вижу, Джекоб Бесшабашный опять строит из себя загадочную личность! – Ханута обиженно замолчал и ушел к Сильвену, в полном унынии сидевшему под деревом.

Час проходил за часом, а вышивки Бабы-яги пели и плясали на серебре эльфа. Цветы, деревья, горы, звезды и луны… Джекоб потерялся в этих образах, пока его не заставил поднять глаза какой-то вздох. Губы Лиски приоткрылись, словно лепестки цветка навстречу росе.

Джекоб позвал Хануту, и старик так поспешно бросился к Лисе, что едва не запутался в собственных ногах. С недоверчивым видом за ним последовал и Сильвен.

Ханута влил в рот Лисе зелье Альмы. Глазам не верилось, как бережно он проделал это единственной рукой.

Джекоб встал. Тело по-прежнему казалось неловким и тяжелым, словно чужим. Он взглянул на кроны деревьев. Темнело – лучшее время для того, чтобы навестить ведьму, что на Западе, что на Востоке. Они редко бывают дома, когда на небе луна.

– Соврите ей что-нибудь, когда очнется, – сказал он Хануте. – Скажите, что ищу след Уилла, что угодно, только не пускайте за мной.

Ханута тяжело поднялся на ноги.

– Ты не сможешь вернуть платье! – Старик слишком хорошо знал Джекоба. – Это самоубийство! Лиса переживет!

Нет, не переживет. Он отдал Лискину душу в чужие руки. Как же ей жить без нее?

Река оказалась до того широкой, что при виде ее Неррона едва не стошнило. От колес кареты во влажном прибрежном иле протянулись глубокие борозды, а затем их след терялся в водах реки. Бесстрашие Кмена нагляднее всего доказывал выбор им возлюбленной: воды гоилы боялись больше всего на свете, а он спал с женщиной, порожденной водой.

Фея оставила после себя не только следы колес в прибрежном иле и обрывки сплетенной мотыльками сети в молодых ивах. Берег на мили вокруг покрывали трупы, тела мужчин с порезанной кожей и изуродованными лицами, словно размозженными чудовищным градом. С неба выпали немалой цены градины… Наклонившись над одним мертвецом, Неррон подобрал в его влажных волосах несколько алмазов.

– Ты все еще хочешь, чтобы я проводил тебя к Фее?

Уилл взглянул на мертвецов и кивнул. Быть может, это зрелище напомнило ему бойню в соборе. Поговаривали, будто мотыльки Феи умертвили тогда больше трехсот человек. Неррон незаметно огляделся, но их конвоиров было не видно, хотя это не означало, что их тут нет. Бастард не сомневался: Уилл до сих пор не подозревает об их существовании. Ему самому Семнадцатый, напротив, постоянно доставлял сомнительное удовольствие, не упуская случая, показаться на глаза. Семнадцатый считал, что они продвигаются слишком медленно. На взгляд зеркального существа, Неррон с Уиллом слишком много спят и едят – у него таких потребностей, видимо, не возникало. Фея же ехала быстро. Они ни на дюйм не наверстали отставание, и Неррон и без зеркалолицего понимал, что дело идет туго.

Бастарда так и подмывало расспросить Уилла о создателе Семнадцатого. Он готов был поспорить на свою кожу в прожилках, что Щенок уже встречался с ним и едет сейчас по его поручению. Но Семнадцатому такие вопросы явно не понравились бы, а Неррон не горел желанием закончить жизнь, как та посеребренная муха. И вот, изображая перед зеркальцами покорность, Неррон двигался по следам кареты и рисовал в своем воображении, как переплавит Семнадцатого с Шестнадцатой в стаканы и будет пить из них гоильский шнапс. Вчера молокосос прервал полет его фантазии, спросив, верит ли он в настоящую любовь. «Что творит с тобой по ночам эта стеклянная девица?» – захотелось Неррону спросить в ответ. Может, каждую ночь она навевает тебе сны о какой-нибудь другой красавице – со всеми-то ее лицами?

Настоящая любовь! Говоря об этом, Щенок смотрел на него так виновато, словно лишил невинности по меньшей мере трех принцесс. Неррон совершенно не понимал его!

Но каждый раз, когда Неррон уже почти поддавался искушению побольше разузнать о миссии Щенка, воздух угрожающе теплел и казалось, что гоил чувствует у себя на затылке серебряные пальцы Семнадцатого.

Он явно слишком много думает об этом мягкокожем! Пожалуй, еще привыкнет к нему, как к ручной саламандре, которую когда-то себе завел. Неужели щенячий взгляд Уилла Бесшабашного заставляет Бастарда забыть, кому тот приходится братом?

Проклятье.

Какая разница, что этот молокосос везет Фее. Какая разница, почему его охраняют зеркалолицые. Джекоб Бесшабашный обокрал Бастарда, и он жаждет мести. Он играет при его брате роль проводника, чтобы под конец отдать его на убой, как уже поступал с волшебными телятами, колдовскими голубями и говорящими рыбами. Кого интересует, что вырежет покупатель из их тел – сердце или говорящий язык? (И Неррон готов был поспорить на свои когти, что у Шестнадцатой и Семнадцатого намерения столь же недобрые.) Месть, слава, богатство – вот что интересует Неррона. Именно в такой последовательности. Ну и абсолютно новый мир в придачу.

Беспокоило Бастарда только то, как часто ему приходится себя в этом убеждать.

Но как иначе сдерживать раздражение, когда Щенок донимает его своей тактичностью? Только представлять, какую цену за тактичного дадут на черном рынке людоедов или как гоил сбросит его в одну из лавовых ловушек, где ониксы зажаривают своих пленников живьем.

– А как, по-твоему, она переправилась через реку?

Хорошо, что эта невинная овца далеко не так легко читает по гоильским лицам, как Неррон – по лицам людей.

– Проехала по воде, как же еще. Разве она никогда этого не делала, пока ты охранял ее драгоценного и у тебя еще была приличная кожа?

Как же он смотрит на Неррона всякий раз, когда тот не особо с ним церемонится! Будто неожиданно выясняется, что Неррон людоед.

Лавовые ловушки, Неррон, невольничьи рынки.

– Не знаешь, как далеко до ближайшего моста?

– Мост? Гоилам они не нужны.

О боязни воды Щенок, похоже, не помнил.

Порой Уилл представлялся Неррону гусеницей, которая забыла, что однажды уже вылуплялась и становилась бабочкой.

Что-то на берегу уловило солнечный луч. Ага, вот и они. В лицах отчасти прибрежный ил, отчасти река и небо. Неррон распознавал их все лучше. Иногда они отражали то, что перед ними, иногда – то, что позади, а порой картинки менялись так же произвольно, как и лица. Зеркальцы держались подальше как от ив, между которыми еще висели обрывки сети Феи, так и от реки. Неррон подозревал, что воду они любят не больше, чем он.

Бастард им покажет, для чего нужен гоил!

Ближайший туннель он нашел примерно в миле к югу от того места, где Фея расправилась с казаками. На мозаике на входе были изображены ящерицы и летучие мыши. Судя по стилю мозаичных изображений, туннелю было около тысячи лет. Страх гоилов перед водой древнее большинства построенных людьми мостов, а в этой местности сеть подземных туннелей особенно плотная, потому что еще восточнее находились Затерянные Города. Самый большой из них был якобы полностью выстроен из малахита. Мать Неррона рассказывала ему о нем, когда он стыдился прожилок в своей ониксовой коже. Она описывала этот город в мельчайших подробностях, и в конце концов он поверил, что видел его собственными глазами. Когда-нибудь…

Большинство людей медлят, прежде чем войти в туннель, особенно в такой, где ступени круто уходят вниз. Но только не Уилл Бесшабашный. Этот исчез внутри, не дожидаясь Неррона. Может, гусеница все же что-то да помнит?

А зеркальным существам, конечно, не нужны ни туннели, ни мосты.

Она вся состояла из разных цветов. Они сплетались в узоры на ее коже и костях. Красный. Зеленый. Желтый. Синий. Открыв глаза, Лиска почувствовала на себе ткань, почти такую же теплую, как ее мех.

Кто-то склонился над ней.

Ханута. Что он здесь делает? Где она?

Рядом с Ханутой стоял Сильвен. Всегда к вашим услугам, ma jolie…[20] Мысли в голове путались, будто думал кто-то другой.

– С возвращением! – Ханута с такой нежностью погладил единственной рукой Лиску по щеке, что она на секунду почувствовала себя ребенком. В глазах у него стояли слезы – очень непривычное зрелище. Что случилось? Если бы она только помнила. Такое ощущение, будто она проспала сто лет, словно выздоровела после длительной болезни.

– Принеси ее одежду, Сильвен, – сказал Ханута. – В седельной сумке есть еще какая-то.

Ее одежда… Только сейчас Лиска почувствовала, что замотана в ткань нагишом. Садясь, она завернулась в нее поплотнее. Сильвен смущенно отвел взгляд, протягивая ей одежду. Что произошло с остальными? И где Джекоб? Лиска огляделась по сторонам. Он ведь был с ней, да? И тут внезапно перед глазами замелькали картинки. Ужасные картинки: чей-то силуэт, в одно и то же время человеческий и нечеловеческий, прекрасный и жуткий, рука на ее лице, словно теплый металл, крик Джекоба…

Где он?

– Альберт, а где Джекоб?

Ханута, хмыкнув, принялся заряжать револьвер. С одной рукой это непросто.

– Accouche qu’on baptize! – Сильвен отобрал у него оружие и патроны. – Да скажи ей уже. Все равно ведь узнает. Она умнее всех нас троих, вместе взятых.

Лиса пригляделась к ткани, под которой пришла в себя. Птицы, цветы – колдовская вышивка. Раздобыть такую трудно, а оплатить еще труднее.

– Где он, Альберт?

Когда к Хануте обращались по имени, он становился похож на ученика, которого вызвали к доске.

– Альберт!

– Да-да, хорошо, – проворчал Ханута, забирая у Сильвена заряженный револьвер. – Пойду проверю, как он там. Но ты останешься здесь.

Сильвен взглянул на ее лошадь. Лиска поняла почему еще до того, как запустила руку в седельную сумку. Меховое платье и Джекоб – она просто не могла их потерять. И вот их нет. Этот лес показался ей самым мрачным местом, где она когда-либо бывала.

– Он ведь опять пошел к ней, да? – (Снова этот хорошо знакомый страх – самая ужасная расплата за любовь.) – Как ты мог отпустить его? – накинулась она на Хануту.

– А как, по-твоему, мы могли его удержать? – огрызнулся Ханута. Сильвен напоминал побитую собаку. И того, кто знает, что чувствуешь, потеряв самое дорогое в жизни.

Джекоб тщательно запутал следы, чтобы Лиска не смогла пойти за ним, но она не раз видела, как он их маскирует. Она уже не ощущала в теле серебра, наоборот, чувствовала себя будто заново родившейся, наверняка благодаря рушнику. Склон, по которому вели вниз следы Джекоба, вскоре стал до того крутым, что лошади упрямились, не желая двигаться дальше. В конце концов они отпустили их на свободу, поскольку не были уверены, что возвращаться будут тем же путем. Постепенно мягкий ковер хвои под ногами сменился черноземом и прелой листвой. Лиса шла по следу Джекоба так быстро, что уже слышала тяжелое дыхание Хануты где-то у себя за спиной. Сильвен же, напротив, шагал легко, словно еще мальчиком исходил такие леса вдоль и поперек.

– Ah, magnifique![21] – время от времени слышала Лиса его шепот.

Даже ей редко доводилось видеть леса древнее. Некоторые деревья могли бы удержать на своих ветвях целую деревню, и скоро под пологом густой листвы стало до того темно, что Сильвен с Ханутой шли за Лиской, полагаясь скорее на слух, чем на зрение.

Крик.

Лиска остановилась. Она не могла определить, кто кричал – какая-то птица или женщина.

– О, она в ярости, – прошептал у нее за спиной Ханута. – Это хорошо. Или очень плохо.

На вопрос Лиски, встречалась ли ему прежде хоть одна Баба-яга, он лишь презрительно сплюнул.

– Ведьма как ведьма, – проворчал он. – Я знаю, как с ними справляться.

Но Лиска слышала другое: если верить Джекобу, Ханута всякий раз, когда им приходилось иметь дело с ведьмами, посылал вперед своего ученика.

Наконец за деревьями показалась изгородь с насаженными на нее черепами, светящимися, как бледно-желтые фонари.

– Tabarnak! Как тыквы на Хеллоуин! – Сильвен смотрел на них с таким восхищением, словно в жизни не видел ничего прекраснее.

Нет, черепа Джекоба среди них не было. На вид они были до того ветхими, что лет им явно было очень много. «Сотни лет», – прошептала лисица. Лиска все еще ощущала зверя в себе, и это успокаивало. В какой момент лисица исчезнет, если платье пропадет навсегда? И кем сама она станет без ее голоса, ее хитрости, ее бесстрашия? Селестой. Просто Селестой…

Избушка за изгородью выглядела мрачной и в то же время прекрасной. По слухам, птицы, легкомысленно клевавшие из-под кровли насекомых, тут же превращались в деревянных. Судя по лицам, что таращились на путников со стен, не лучшая участь постигала и людей, которые подходили к избушке слишком близко. Лица Джекоба Лиска среди них не обнаружила, но это ничего не значило. В конце концов, она видела избушку только спереди. А раз избушка повернулась к ним дверью, Баба-яга их, похоже, уже заметила.

Ханута подал знак Сильвену. Лиса предостерегающе покачала головой, но старик, разумеется, не придал этому значения. Как только эти двое приблизились к изгороди, из пустых глазниц черепов выстрелило пламя. Все ведьмы – сестры огня. Ханута, выругавшись, отшатнулся и выстрелом снес ближайший к воротам череп. Сильвен мощной веткой раздробил другой. Разлетаясь вдребезги, череп поджег Сильвену рубаху, но Ханута, оттаскивая приятеля к деревьям, погасил пламя своей курткой.

Вот дураки! Лиска проклинала их обоих, хотя понимала, что здравомыслия Хануту лишает тревога за Джекоба.

– Отличная работа! – сказала она шепотом. – Если Джекоб еще жив, теперь у Бабы-яги есть все основания это изменить. Я пойду одна, и не смейте идти за мной.

Не обращая внимания на ошеломленный взгляд Хануты, Лиска отдала ему свой оружейный ремень и нож: все это против Бабы-яги не поможет. С собой она взяла только спасший ей жизнь рушник с вышивкой.

Черепа покрыли ее одежду пятнами огненного света, но к воротам подпустили, и, стоило Лиске протянуть руку, те распахнулись сами собой.

Хорошо это или плохо? Лиска, не увязай в собственных мыслях. Это делает тебя слепой и глухой.

Сверху на нее таращились деревянные лица, и нет, Джекоба среди них не было, но разве это приносило облегчение? Он мог быть дымом, поднимавшимся из трубы на крыше, черной землей у нее под ногами. С каждым ее шагом из земли прорастали цветы. Лиска старательно обходила их. Она перешагивала через улиток, носивших на себе по саду ведьмы свои пятнистые домики, через попадавшихся ей на пути гусениц и сороконожек.

– Кто несет смерть в дом Бабы-яги, сам там и умрет, – щебетали в деревьях у нее над головой птицы.

Лисица их понимала, а вот человеческое ухо не расслышало бы их предупреждения. Лиска не хотела опять сделаться настолько глухой. Она собиралась вернуть свое платье. И Джекоба.

Она постучалась, и венчики покрывавших дверь деревянных цветов тут же закрылись. Ей очень хотелось взяться за ручку, но она подождала, и дверь наконец открылась.

Перед ней стоял ребенок в таком же пестром платье, что и переброшенный через Лискину руку рушник, – девочка лет восьми-девяти (если можно считать ее возраст в человеческих годах). Ведьмы способны принимать почти любой облик.

– Если тебе нужна бабушка, – сказало дитя, словно прочтя ее мысли, – то ее нет. Ох как она разозлилась! Он ее перехитрил, а такое бывает не часто.

Звонкий детский смех совсем не вязался с мрачной избушкой. Внучка Бабы-яги взмахнула рукой, словно поймала что-то в воздухе, и в пальцах у нее появилась золотая нить, не тонкая, какую плетет паук, а плотная, будто скрученная из шерсти. Девочка скользила по нити пальцами, пока та не привела ее к сердцу Лиски.

– Так я и знала. – (Нить исчезла, стоило ребенку опустить руку.) – Это твоя.

Девочка взяла у Лиски рушник и потянула ее через порог. За дверью было темно, но девочка хлопнула в ладоши.

– Эй, чего ждете? – воскликнула она. – Зажигайте свет, у нас гости!

Тут же вокруг нее вспыхнула дюжина свеч, словно зажженных невидимыми руками.

– Принесите ей пирожков и молока! – крикнула девочка. Невидимые слуги повиновались, и Лиска села на придвинутый к ней поближе стул.

«Где Джекоб? Что вы с ним сделали?» – так и вертелось на языке у Лиски, но вместо этого она пила молоко и ела сладкий пирожок, а девочка наблюдала за ней зелеными, как у кошки, глазами. Она подождала, пока Лиска не проглотила последний кусочек и не сделала последний глоток, а потом снова взяла ее за руку.

В каморке, куда девочка привела Лиску, было еще темнее, чем в остальной избушке. Деревянные цепи, опутав руки, шею и ноги Джекоба, приковывали его к стене. Лицо у него было расцарапано и в крови, а сам он – без сознания. На лбу и щеках зияли глубокие раны.

– Парень так и не выдал ей, куда делось твое платье, – сказала девочка. – Хоть она и спустила на него своего ворона. Он просто сделал так, что оно исчезло прямо у нее на глазах!

Лиска попыталась освободить Джекоба от цепей, но те только плотнее сомкнулись вокруг него, однако, когда их коснулась девочка, оковы тут же упали, будто сами собой. Лиса успела подхватить Джекоба. Он пришел в себя, но был словно в оцепенении, и Лиска сомневалась, узнал ли он ее.

– Уводи его скорее, – торопила девочка. – Пока бабушка не вернулась.

Лиска напрягала все силы, чтобы поддерживать Джекоба. О платье она его не спросила: видела по нему, что он вряд ли понимает, кто он и где находится.

– Почему ты нам помогаешь? – спросила она девочку, когда та открывала им дверь.

В ответ внучка Бабы-яги вытянула руку, и в пальцах у нее вновь замерцала золотая нить.

– Золотую пряжу вынуждена уважать даже моя бабушка. Но ей очень хотелось получить твое платье.

Джекоб уткнулся лбом в Лискино плечо. Он едва стоял на ногах.

– Дай ему время, – посоветовала девочка. – Его душе пришлось спрятаться, иначе ворон раздолбил бы ее клювом на куски.

Она сорвала росший у двери репейник и протянула Лиске горсть колючек, а затем достала из рукава носовой платок.

– Когда у тебя за спиной закаркает ворон, бросишь через плечо на дорогу колючки. Если Баба-яга будет преследовать вас и дальше, плюнешь в платок и тоже за спину бросишь. А теперь иди! До ворот тебе придется добраться без меня. Бабушка чует, когда я выхожу из избушки.

Казалось, изгородь с черепами совсем близко, но Лиска с трудом удерживала Джекоба, и ворота будто отдалялись с каждым шагом. Лиска снова и снова шептала на ухо Джекобу его имя, боясь, что он оставит его здесь. Ханута с Сильвеном ждали у деревьев. «Стойте, где стоите», – одними глазами умоляла их Лиска – лисица часто обходилась без слов, – и Ханута, схватив Сильвена за руку, оттащил его назад, когда тот хотел броситься ей на помощь.

Еще пара шагов.

Лиска обернулась.

Внучка яги стояла на пороге, оглядывая деревья вокруг, будто слышала, что бабушка уже возвращается.

Еще шаг. Всего один шаг, Джекоб. Но настрадавшийся пленник был так далеко, что Лиску накрыла новая волна страха: а вдруг он так никогда и не выберется из мрачной избушки, даже если сейчас они сбегут от Бабы-яги?

Пальцы нащупали створку ворот. Лиска толкнула ее ногой, руками так крепко обхватывая Джекоба, что чувствовала, как бьется его сердце.

Девочка все еще стояла на пороге, но лишь только Лиска закрыла за собой ворота, она слилась с резьбой, словно всегда только ею и была – худенькой деревянной фигуркой между резным вороном и старухой.

Пот заливал лоб Хануты, но он ждал, пока Лиска доберется до деревьев. Сильвен молча взвалил Джекоба на плечи.

Они повернули на северо-восток, туда, где лес редел. Ворона они услышали очень скоро. Стоило Лиске бросить на дорогу у себя за спиной горсть колючек репейника, там, достигая верхушек деревьев, выросла колючая живая изгородь. Под гневные вопли Бабы-яги они спешили дальше: через ручьи и топкие болота, через луга с ярко-зелеными кругами в местах, где танцуют русалки. В детстве Лиска видела одну из русалок на ярмарке в Лотарингии. Устроитель поставил ей в клетку ведро воды, но блекло-зеленая кожа русалки напоминала увядшие листья. Отчим просунул сквозь прутья решетки палку, но Лиска вырвала ее у него из рук и помчалась оттуда – прочь от запертых в неволе русалок, лесовиков и чуть ли не умирающих от голода домовых.

Дальше. По чужому лесу под злобные крики ведьмы.

Джекоб по-прежнему не приходил в сознание, и Лиска не могла избавиться от ужасной мысли, что его душу она оставила в избушке, а Сильвен несет лишь пустую оболочку.

Как и предупреждала внучка Бабы-яги, их снова нашел ворон. Лиска бросила платок – и за спиной у них образовалось большое озеро. Ворон собрался его перелететь, но хозяйка позвала его назад. Баба-яга стояла на берегу в платье с такой же пестрой вышивкой, что и рушник, с помощью которого Джекоб спас Лиске жизнь, и глядела им вслед, а потом резко развернулась и скрылась за деревьями с вороном на плече. Возможно, старуха увидела в озерной воде лицо внучки и упрек в ее глазах.

Но Лиса все шла и шла, пока лес окончательно не остался позади, и остановилась, лишь когда перед ними простирались одни поля да луга. Ханута заходился таким ужасным кашлем, что его, как жука, опрокидывало на спину. А Джекоб спал. На поля пришли и ушли крестьяне, а он все спал, а Лиска сидела рядом, спрашивая себя: неужели в том лесу она потеряла все, к чему прикипела сердцем?

Джекоб открыл глаза, когда безлюдные поля давно уже заливал лунный свет, и Сильвен ругался во сне. Несколько секунд Лиска не решалась встретиться с ним взглядом, боясь не обнаружить там ничего, кроме пустоты. Но они его вернули! Возможно, в его глазах читалось теперь чуть больше знаний о тьме этого мира. Возможно, Баба-яга украла у него несколько лет жизни – но душу его не удержала, что, как говорят, проделывала нередко.

Джекоб достал из кармана куртки перо. Лиска сразу его узнала, хотя белый пушок запятнала кровь. Перо человеколебедя. Несколько месяцев назад она сама стащила его из одного гнезда. И заплатила за это шрамом на плече.

Джекоб положил перо ей на колени.

Меховое платье появилось так внезапно, словно воплотилась самая заветная Лискина мечта. Лиса гладила мех, который был ей роднее собственной кожи, а другой рукой утирала слезы.

Все потеряно и обретено вновь.

– Все равно ты не должен был туда возвращаться. Это всего лишь платье.

– Ясное дело, – сказал Джекоб, потирая разбитый лоб. – Всего лишь платье.

Лиска едва не поцеловала его в губы, чтобы ощутить вкус его улыбки. Она чуть не забыла: это запрещено.

Темная исчезла. Бесследно, будто ее поглотила река, которую она наполнила мертвыми казаками. Можно было подумать, что она никогда и не пересекала границы с Варягией! Однако и кучер почтовой кареты, которую Неррон остановил, безуспешно проискав Фею целых два дня, и деревенский кузнец, и встретившиеся Уиллу с Нерроном этим утром бурлаки – все они клялись, что Темная на пути в Москву, чтобы дать царю целые армии человековолков и человекомедведей. И тогда Варягия одолеет гоилов, и разбойничий Альбион, и горбатого короля Лотарингии. О золотые времена! Описывая их, скрюченный подагрой кучер нес какую-то невнятицу с видом счастливого ребенка. И даже бурлаки на берегу, день за днем тянувшие грузовые баржи по слишком ленивой воде, со ссадинами на плечах и полумертвые от перенапряжения, с тем же восторгом предавались мечтам о славных временах, которые Фея принесет их родине.

Говорят… сказали… кто-то слышал… Неррон хотел бы найти более конкретное доказательство того, что Фея действительно направляется в Москву. Но Семнадцатый все больше терял терпение и каждый чертов день будил гоила еще до рассвета. На плечах Неррона уже остались серебряные отпечатки его пальцев.

Почтовая карета давно скрылась за деревьями, а Уилл все стоял и смотрел на дорогу. В это хмурое утро Щенок был даже молчаливее обычного. Видать, ему опять снились сладостные сны. Еще бы! Шестнадцатая по-прежнему сидела с ним каждую ночь. Неррон почти ревновал. Бездонный кисет с арбалетом Бесшабашный-младший все еще носил при себе, иногда под рубахой, иногда в кармане куртки. Братец, похоже, ничего не рассказывал ему о коварстве волшебного оружия. Один лорд Оникс однажды заколол магическим кинжалом двоих из собственных детей. Но Неррон, верный своему намерению не заботиться о мягкокожем, не поведал Щенку ни об этом кинжале, ни о магическом мече, которым четвертовали жену одного альбионского правителя. Вместо этого он забавлялся, представляя, как сообщит Джекобу Бесшабашному, что у его младшего брата благодаря Бастарду вновь каменная кожа. Постепенно эта фантазия стала одной из его любимых. Второе место с небольшим отрывом занимала та, где он возвращал Щенка своему сопернику в виде серебряной статуи.

– Не думаю, что она собирается в Москву.

Это прозвучало неожиданно.

– В самом деле? Она сама тебе это сказала или ты слышал голос во сне?

Джекоб Бесшабашный на иронию ответил бы иронией, но его младший брат оставался до того серьезным, что иронизировать не доставляло никакого удовольствия.

– Я ее чувствую. Так чувствуешь, где солнце, даже если его не видно. – Он абсолютно серьезно схватился за сердце. – Возможно, она ближе, чем мы думаем.

Хорошо бы. Не хотелось иметь дело с Семнадцатым, когда тот окончательно потеряет терпение. Неррону казалось, что он видит его за деревьями – дневной свет там подозрительно бликовал.

– Напои лошадей, а я настреляю нам чего-нибудь поесть.

Уилл кивнул. Он с таким отсутствующим видом смотрел на дорогу, будто видел вдалеке Фею.

– Ты что-нибудь слышал о сне Белоснежки?

– Ты еще спроси, видел ли я когда-нибудь дупляка, – не остался в долгу Неррон. – Конечно, феи любят его насылать.

Уилл по-прежнему не отводил глаз от дороги.

– И пробуждает от него только настоящая любовь. Ты когда-нибудь слышал, что это не работает?

Что за черт…

– Слушай, сколько тебе лет? Настоящей любви не существует. Так называют похоть, когда говорят с маленькими детьми. – Неррон сунул Уиллу в руку поводья своей лошади. – Скоро вернусь.

Уилл смотрел ему вслед, словно сказал еще не все, что хотел. Он выглядел таким потерянным, что Неррон чуть было не вернулся, чтобы напоить его гоильским шнапсом, который всегда имел при себе для подобных случаев. Неужели этот молокосос и в самом деле чувствует, где Фея?

Неррон скрылся за деревьями и, убедившись, что его не видно с дороги, остановился.

– Семнадцатый!

Стало тепло – приятно тепло для кожи гоила, но папоротник, в котором появились зеркальцы, начал увядать, пока листья и тени превращались в лица и одежду. Черт, как это работает? Зеркала, которые сами выбирают, какую картинку показать. Они что, копят картинки как воспоминания?

Лицо Семнадцатого казалось моложе тех, что он предъявлял Неррону до сих пор. Однако, шагнув из папоротника, он опять сменил его на другое. Кстати, почему Семнадцатый? У него что, семнадцать лиц? У него их больше. Все это время женщина-нож, как Неррон называл про себя Шестнадцатую, смотрела на него так, словно хотела посеребрить одним лишь взглядом. Быть может, она не простила Бастарду, что он видел, как ей нравится Щенок. На щеке Шестнадцатой виднелось шершавое пятнышко. Заметив взгляд Неррона, она быстро прикрыла его рукой в перчатке. Кора. У Семнадцатого такое же появилось на лбу. Проклятье… Эти существа от него не защищены! Неудивительно, что они торопятся.

– Фея как в воду канула. Говорят, она едет в Москву, но Щенок сказал, что ему лучше знать.

– Тебе стоило бы ему верить. – Семнадцатый снял с дерева гусеницу. – Фея заколдовала его, а это связывает. – Он снова сменил лицо. Новое казалось Неррону до жути знакомым.

– Откуда у тебя это лицо?

– От его брата, а что? – Семнадцатый разглядывал серебряную гусеницу на своей ладони.

– И когда ты с ним встречался?

– Он шел по нашему следу. Довольно легкомысленно с его стороны.

Джекоб Бесшабашный шел за ними?

– И что? Где он сейчас?

Семнадцатый указал на застывшую в серебре гусеницу.

Какие смешанные чувства! Неррон испытывал удивление, злорадство и – действительно болезненно и остро – разочарование. Что теперь будет со всеми сценариями мести?

– Ты убил его?

Семнадцатый со вздохом бросил гусеницу в мох.

– Так было запланировано, но Бесшабашный выжил. Какое-то ведьминское колдовство. Этот мир жутко раздражает. Слишком много колдовства. Слишком много грязи. Ужасные дороги. И деревья, всюду деревья… – Семнадцатый с отвращением оглядел дуб рядом с собой. – Но не волнуйся, ваш след он потерял.

Если за тобой по пятам идет Джекоб Бесшабашный, волноваться стоит всегда. Тем не менее Неррон был рад, что его соперника не уничтожили серебряные пальцы Семнадцатого. Неррон не переставал мечтать о мести. Вероятно, Джекоб всего лишь хочет вернуть арбалет, но, возможно, он следует за ними и потому, что знает, кто у его брата в проводниках. Последняя мысль доставляла Бастарду огромное удовлетворение.

Эх, до чего прекрасна жизнь.

К сожалению, такие подъемы настроения лишали Неррона благоразумия.

– Ты не любишь деревья? – сказал он, указывая на лоб Семнадцатого. Кора виднелась и на лице, украденном у Джекоба Бесшабашного. – Похоже, ты скоро сам превратишься в одно из них, да и сестра твоя зеркальная тоже вся в пятнах.

Пальцы, сжав его руку, взрезали каменную кожу, словно лезвия ножа.

– Полегче! – шепнул Семнадцатый. – Зачем ты нам нужен, каменнокожий, если молокосос знает, где Фея?

Да, следовало ожидать, что такая мысль придет им в голову. Но лучшая защита – это нападение.

– Зачем? Чтобы ваш драгоценный посланник остался жив. Или вы будете превращать в серебро все, что встанет у него на пути? Это может наделать много шума. – Неррон подобрал серебряную гусеницу. – Нельзя разбрасывать такие штуки где попало. Ты прав: в этом мире многое раздражает, и такие вот призывно блестящие вещицы притягивают самое худшее.

Семнадцатый, взяв у него гусеницу, принялся разглядывать ее с таким интересом, будто только сейчас заметил, как она совершенна.

– Согласен. Буду их собирать.

В закрепленной на ремне сумке, куда он сунул гусеницу, отразилась рубаха Неррона из ящеричной кожи.

– А почему вы показываетесь мне, а не ему? – спросил Неррон.

– Фея не должна нас видеть, – отрезала Шестнадцатая. О, она его терпеть не может. Не волнуйся, моя красавица, это взаимно. А глядя на Уилла, она будто плавится. В прямом смысле слова. Может, у них такая реакция на некоторые чувства? Интересная мысль…

Когда Неррон вернулся с подстреленным зайцем, Уилл чистил лошадей. Перед тем как отправиться в путь, им следовало бы сделать одну из этих новомодных фотографий: Щенок и Бастард. Один снимок Бастард мог бы оставить в корчме «У людоеда» для его брата.

– Ну и куда, по-твоему, направляется Фея?

Уилл секунду помедлил, словно сомневался, что Неррон ему верит, а потом указал на юго-восток.

Не то чтобы очень точно.

Но уж никак не в сторону Москвы.

Дни, полные серебра, бегство от Бабы-яги – Джекоб не мог припомнить, чтобы когда-нибудь так уставал. Ему казалось, будто лучшую часть себя он оставил в темной избушке. Но Лиска жива, и меховое платье он вернул. Почему же он все-таки чувствует себя побежденным? Ответ он, конечно, знал: они потеряли след Уилла и теперь даже не представляют, где их с гоилом искать.

– Не знаю, – пробурчал Ханута, когда, перейдя границу с Варягией, они в одной деревне на последние деньги покупали новых лошадей. – Возможно, эта история нам не по зубам. Связываться с бессмертными – дохлое дело, добром это никогда не кончается. А твой брат достаточно взрослый, чтобы самому о себе позаботиться. Как насчет того, чтобы показать Сильвену Аркадию и Онтарио? Манитоба и Саскатчеван – тоже звучит неплохо. Говорят, там в земле полным-полно потрясающих сокровищ! И пусть лучше какой-нибудь дикарь превратит меня в жука, чем помирать в собственной постели в Шванштайне.

Сдаться…

Для Хануты это было проще простого. Если охота становилась слишком опасной или заводила в какую-то местность, которая старику не нравилась, всегда находилась развилка, где можно было свернуть.

Джекоб взглянул на Лиску. Сильвен попросил ее рассказать про резьбу, украшавшую коньки деревенских домов. Там собрались чуть ли не все волшебные существа Варягии: волколаки и ленивые медведи, птица печали и птица радости, крылатые кони и драконы – давно уже вымершие и здесь, – была и Баба-яга, и русалки, которые встречались что в Варягии, что в Украинии.

Сильвен что-то шепнул Лиске на ушко – и она беззаботно рассмеялась, чего Джекоб за ней уже давно не замечал. А беда была близко, так близко. Если бы не рушник Бабы-яги, он бы Лиску потерял. И ведь сколько раз после истории с Синей Бородой Джекоб клялся себе, что никогда больше такого не допустит.

С одной приграничной станции он послал телеграмму Данбару о том, что случилось. Телефон, полцарства за телефон! Отец дал этому миру самолеты и железные корабли, почему же он забыл про телефон? Пока Джекоб стоял у окошка телеграфа, в голову опять лезли исключительно давно забытые истории: как однажды вечером они с отцом – если, конечно, это действительно его отец – разбирали вместе мотор самолета. Или как Джекоб поссорился с матерью, когда та застала его в разорванной одежде в заброшенной отцовской комнате. Она ведь ничего не подозревала о зеркале, да?

Джекоб не сомневался: все эти забытые сцены продолжает вызывать в памяти зеркало эльфов. Что, если Семнадцатый вспоминает о том же, когда надевает его лицо? Знает ли Шестнадцатая про жаворонковую воду, когда выглядит как Клара? Так много вопросов… и ни на один он не может ответить.

Ханута снял им комнаты в единственном деревенском трактире, пообещав хозяину освободить его от живших в подвале домовых. Но веселенькое приключение с Бабой-ягой отняло у старика гораздо больше сил, чем он признавал, и, видя, как Лиске хорошо с Сильвеном, Джекоб решил разобраться с домовыми сам. Лиска уже прощала Сильвену даже то, что он охотно брал на себя роль ее защитника. Вот только утром он подрался с троллем, который случайно налетел на Лиску. Тролли печально известны своей вспыльчивостью и грубостью, но Сильвен дрался так мастерски, что этот в качестве извинения подарил Лисе цветок, собственноручно вырезанный им из дерева.

Слева от немощеной улицы, на которой стоял трактир, раскинулся луг с большим, затянутым ряской прудом. В воду опустили зеленые ветви ивы, а на противоположном берегу в бледно-голубое вечернее небо поднялась стая диких гусей. По слухам, варягский царь использовал крошечных шпионов, летавших на спинах диких гусей и орлов.

Джекоб решил, что подвальные домовые подождут, и опустился в сырую траву между деревьями. Такому уставшему и растерзанному, каким он себя ощущал, ему все равно не справиться даже с парочкой домовых. Повсюду в подвалах этого мира их уйма, как в подвалах его мира – мышей. И даже рост у них одинаковый. Когда-то Джекоб подарил Уиллу крохотную кирку, какими они выдалбливают углубления в каменных стенах подвалов, чтобы устроить там себе комнаты и кладовые.

Где Уилл сейчас?

В детстве братья твердо верили, что каждый из них на расстоянии чувствует, хорошо ли другому. Возможно, в глубине души Джекоб до сих пор в это верил, но теперь, сколько он к себе ни прислушивался, сердце не говорило ему, как у брата дела, где он и что делает. Словно что-то отделяло их друг от друга, хотя оба они были в одном мире. Какая-то стена из стекла и серебра… А может, из нефрита?

Джекоб устыдился поспешности, с какой оглянулся, услышав за спиной шорох. Но в ивовых ветвях никакой силуэт не появился, только узкие листочки шевелились на ветру. Успокоившись, Джекоб уже собрался развернуться, как увидел в траве карточку.

Джекоб задохнулся от гнева и беспомощности. Он чувствовал себя рыбой на серебряном крючке. До чего забавно, должно быть, наблюдать, как он дергается и извивается? Да если бы только они могли оставить у себя рушник, но он, сглупив, позволил себя поймать. Поворачивай назад, Джекоб. Ради нее. Спрячь ее в безопасном месте. Увези далеко-далеко, куда-нибудь, где он не сможет ее найти.

Лиска все еще стояла рядом с Сильвеном, Джекоб видел их сквозь ветки. Сдайся, Джекоб. Ради нее. Аркадия – почему бы и нет? Там наверняка никто и не слышал об ольховых эльфах. А как насчет Аотеароа, Теуэльче, Ойо… – они еще много где не бывали.

Карточка заполнилась новыми словами. Что? Он уже поздравляет с принятием решения? Нет, бери выше. Он посылает вознаграждение. Буквы сплетались из таких тонких линий, словно паутину тянул невидимый паук.

Игрок? О нет, он сам черт! «Делай то, что я хочу, и я дам тебе то, чего ты больше всего жаждешь». И проталкивает крючок еще глубже.

Джекоб отбросил карточку так далеко, как позволяла его онемевшая от усталости рука, но ветер принес ее обратно.

– Нужно ее зарыть, во влажную землю.

Женщина, стоявшая на берегу пруда, скрывала лицо под вуалью такой же красной, как и ее платье, которое было бы уместно во дворце, но уж никак не в варягской деревне.

Джекоб поднялся.

Ищешь одну фею, а находишь другую. Его несущая смерть любовница, прекрасная и ни капли не изменившаяся. Джекоб инстинктивно потянулся к амулету, столько лет скрывавшему его от нее, но давно уже его не носил. Какая беспечность! Она пришла, потому что устала ждать, пока за нее его уничтожит сестра? Как-никак она уже дважды безуспешно пыталась это сделать. Он старался чувствовать себя польщенным: сама ведь пришла. В конце концов, в отличие от своей темной сестры Красная Фея почти никогда не покидала их остров. Джекоб, не смотри на нее!

Но как же не смотреть на такую-то красоту.

«Связываться с бессмертными – дохлое дело, добром это никогда не кончается». Нет.

Фея откинула вуаль. Днем ее глаза казались темнее, чем ночью. Он и правда надеялся, что она его забыла.

– Так же как ты меня? – Она по-прежнему могла читать его мысли.

Улыбка, которой она его одарила, многим мужчинам стоила жизни – или рассудка. Миранда. Джекоб один знал имя Красной. Та, в отличие от Темной, меньше злилась, когда раскрывали ее настоящее имя, но никогда не простит ему, что он ее бросил.

– Ну конечно, у тебя ведь одна Лисица на уме, – сказала она. – Хотя она далеко не так красива, как я.

Закат окрашивал небо за спиной у Красной в цвет ее платья.

Джекоб не отважится даже крикнуть, боясь привлечь внимание Лиски.

Проехавший мимо на телеге крестьянин наверняка принял их за влюбленных. Так никогда и не узнает, что видел Фею.

Джекоб, попятившись, наткнулся спиной на ветви ивы. Они раздвинулись, пропуская его, точно занавес, но Красная Фея прошла следом. Сквозь листву проникали лучи заходящего солнца, и на мгновение Джекобу показалось, будто он снова на их острове. С ней.

– Да ты побелел как снег. – Фея коснулась его лица. – Думаешь, я хочу тебя убить? Ты прав. Я мечтаю об этом каждый день. Не нужно было спасать тебя, когда гоил прострелил твое неверное сердце. Но это, пожалуй, слишком быстрая, легкая смерть за всю ту боль, что ты мне причинил. – Она положила шестипалую ладонь ему на грудь, и Джекобу почудилось, что сердце забилось медленнее.

«Взгляни на меня! – говорили ее глаза. – Как ты мог предпочесть мне смертную женщину?»

«Давай уже не тяни, – хотел сказать он. – Ну, давай же».

Оставалось надеяться, что Сильвен убережет от нее Лису. Это все, о чем он мог сейчас думать. Сильвен, пожалуйста! Говорят, феи любят превращать соперниц в цветы, которые недолго, пока те не увянут, носят в волосах, а потом выбрасывают.

– Ты должен найти мою сестру.

В голове у Джекоба было пусто от страха и невероятной усталости, и он плохо понимал, что она хочет.

– Сестра скрывается даже от нас. Она подвергает всех нас опасности, но это ее никогда не волновало. Покидая остров ради гоила, она уже знала, что несколько эльфов сбежали. Знает она и то, что есть только одно средство снять проклятие. Ну почему ты не оставил арбалет там, где он был?

В ее глазах было что-то такое, чего Джекоб прежде никогда не видел, – страх. Бессмертие с этим чувством не совместимо. Чего ей бояться? Но Красная Фея боялась. И пришла совсем не для того, чтобы его убить.

– Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты нашел сестру прежде, чем ее убьет твой брат.

– Кто? Уилл? Да он ни одного из ваших мотыльков не прихлопнет!

– Чепуха. Я это увидела! Во снах. В озерной воде. Он убьет ее, а вместе с ней умрем и все мы. Потому что ты принес им арбалет.

О, с каким же удовольствием она бы его уничтожила.

Но она этого не сделала.

– Знаешь ли ты, как нужно было отчаяться, чтобы прийти сюда? – Фея вновь опустила на лицо вуаль. – Это страшное проклятие, страшное и глупое, но снять его мы не можем. Найди ее, пожалуйста.

Где-то залаяла собака. Обычная жизнь и магия – они перемешаны в этом мире.

Уилл. Как ни гнал от себя Джекоб эти воспоминания, но они вернулись: его брат в испачканном кровью мундире заслоняет Кмена, у его ног дюжина трупов. Если арбалет действительно у брата, то получил он его от Игрока. Что эльф рассказал Уиллу? И зачем брату убивать Темную Фею? Она в свое время отпустила его живым!

– Джекоб?

Лиска. Он видел сквозь ветви, как она идет по улице. Красная Фея подняла шестипалую руку, но он схватил ее за запястье.

– Если тронешь ее хоть пальцем, – прошептал он ей на ухо, – я сам всажу стрелу в грудь твоей сестры.

– Джекоб? – Голос Лиски звучал встревоженно. И слишком близко.

– Ты забудешь ее, как и меня! – шепотом ответила Миранда. – И она точно так же тебя за это возненавидит.

Но руку опустила.

– Говорят, сестра едет в Москву, – сказала она. – Наверняка хочет предложить царю свое колдовство. Она никогда не извлекает уроков из своих ошибок. – Красная, раздвинув ветви, направилась к пруду.

Джекоб пошел следом. Прежде чем ступить в воду, она еще раз оглянулась. В ее взгляде было столько всего. Сожаление, тоска, гнев. Быть может, и просьба не забывать.

Увидев Фею, Лиска резко остановилась.

– Не двигайся с места! – крикнул Джекоб. Она, разумеется, не послушалась.

– Береги сердце, лисья сестра! – крикнула ей Фея. – У меня сердца нет, но он все равно разбил его.

Следом за Лисой показался Сильвен.

– Не смотри на нее! – предостерегла его Лиска, но, похоже, было поздно. Глаза Сильвена округлились, как у маленького ребенка. Миранда улыбнулась ему, лаская руками воду. Красное платье окружало ее, как чашечка цветка. Намокая, оно все больше темнело.

– Ты тоже их боишься. Почему? – крикнула Миранда Джекобу, все дальше заходя в воду. – Ты принес им арбалет. Что еще им может быть от тебя нужно? Обычная плата? Если они вернутся, тебе придется заплатить.

Вода уже сомкнулась вокруг ее плеч. Поглотила волосы. Красное платье.

– Куда это она? – На лице Сильвена читалось страстное желание, но дар речи он во всяком случае не утратил.

Некоторые мужчины, увидев Фею, немели и глохли. Или теряли рассудок. Лиска внимательно оглядела обоих, словно хотела удостовериться, что они пережили неожиданный визит благополучно. У нее были все основания в этом сомневаться. Когда Джекоб встретился с Красной Феей впервые, Лиске пришлось ждать его возвращения целый год.

– Ты слышала, что она сказала о сестре? – спросил Джекоб.

Лиска кивнула. Она все слышала.

– Мы едем в Москву, Сильвен, – сказала она. – Аркадия и Онтарио подождут.

Сотни золотых куполов и царь, чья коллекция магических вещей численно превосходит подобные собрания королей Лотарингии и Альбиона, вместе взятых.

Джекоб, Лиска, Ханута и Сильвен добрались до Москвы прохладным июньским вечером. Волчьих и куньих шуб на улицах было больше, чем в Шванштайне зимой, но блеск золоченых башен согревал, казалось, даже северный ветер, а горчично-желтые и мятно-зеленые фасады домов напоминали посетившим этот город, что страны Востока Варягии ближе, чем те, откуда родом они.

В первый раз Джекоб приезжал в Москву еще учеником Хануты. Они разыскивали волшебную куклу, когда-то принадлежавшую Василисе Прекрасной. Ханута уже за завтраком баловал себя варягской картофельной водкой, поэтому по улицам Джекоб обычно бродил один. Никогда прежде он не встречал городов, похожих на Москву, ни по ту, ни по эту сторону зеркала. Варягская столица – это одновременно Север, Восток и Запад, и хотя в воздухе здесь уже в сентябре пахнет снегом, есть в ней даже что-то южное. Один из последних царей, Владимир Медвежий Друг, был так влюблен в архитектуру Венетии, что велел снести целые кварталы и заказал одному италийскому архитектору выстроить их заново. Но в сердце Москвы бьется Восток. Драконы на ее крышах будто прилетели из Друкхула, а золотые кони, расправившие крылья на дворцовых фронтонах, напоминают о тангутских степях. Что с того, что здесь даже весной на мостовых попадаются насмерть замерзшие маличи (так называют варягских гномов). Жители Москвы забывают о суровом климате в парных банях, коих в городе великое множество, и грезят там о Константинополе и пляжах Беломорья.

Джекоб еще помнил, что ему очень хотелось тогда задержаться в этом городе подольше, но Ханута, по обыкновению бражничая в одном из кабаков, прослышал о волшебном молоте из Суомы и, как с ним нередко бывало, мгновенно поменял планы. Молот они нашли и продали одному гольштинскому князю, получив за него целое состояние, а Москву Джекоб увидел лишь много лет спустя.

Перед тем как они сели в поезд, Ханута послал телеграмму одному давнему знакомому с просьбой поселить их у себя.

– Алексей Федорович Барятинский обязан мне жизнью, – объяснил он (разумеется, громко, чтобы слышал весь вагон) в ответ на вопрос Сильвена, что это за знакомый. – Самое время взыскать долг. Когда-то я спас его от волколака – тот разорвал бы его в клочья. Тогда Барятинский был просто любящим приврать сыном разорившегося провинциального дворянина, а теперь поставляет оружие варягской армии. На черкасской войне он чертовски разбогател, так что поселят нас по высшему классу.

Джекобу уже приходилось встречаться кое с кем из старых дружков Хануты. Встречи эти редко бывали приятными, но, пока они, путешественники поневоле, не найдут возможность заработать деньги, платить за гостиницу было нечем. Джекоб уже пытался залатать платок, столько лет надежно наполнявший его карманы золотыми талерами, но даже украинские мастерицы-золотошвейки с сожалением качали головой. Видимо, придется добывать новый. Хотя о поцелуе, который за этот платок пришлось запечатлеть на обжигающе горячих губах одной ведьмы, он вспоминал с ужасом.

Сообщение Хануты Барятинский получил. На перроне роскошного нового вокзала, где путники сошли с поезда, их уже поджидал ливрейный лакей князя. На вопрос Джекоба, не приехала ли Темная Фея, он, перекрестившись, выразил надежду, что «ведьма» превратилась в стаю черных мотыльков и улетела в Константинополь. Московские газеты, напротив, заключали пари на то, когда она засвидетельствует царю свое почтение. Ханута немного понимал по-варягски и достаточно хорошо знал кириллицу, чтобы разбирать новости на первых полосах: «Темную Фею ждут у царя на балу», «Темная Фея всего в дне пути от Москвы», «Темная Фея уже здесь и скрывается в царском дворце»…

Джекоб поймал себя на том, что и в вокзальной толчее, пробираясь к карете Барятинского, он высматривает Уилла и Бастарда. По-прежнему куда больше верилось, что необходимо защищать младшего брата от гоила, а не спасать от Уилла Темную Фею. Но ее Красная сестра действительно испугалась не на шутку. С тех пор как она его навестила, карточка эльфа оставалась пустой, но совету закопать ее Джекоб пока не последовал. Приходилось признать, что он боится утратить единственную связь с эльфом. Как ты собираешься спасать ее в следующий раз? Джекоб не имел об этом ни малейшего представления. Возможно, будет вынужден молить о милосердии – даже если не понимает, с чего бы ему надеяться на чудо.

О коконах невидимой бабочки он Лиске уже рассказал.

– Мы найдем их, если они существует, – только и сказала она в ответ. – Но сначала отыщем твоего брата.

Он передал ей, что сказала Красная об Уилле. Лиска долго молчала, и, не выдержав, он спросил:

– Ты ей веришь?

– Да, – коротко ответила она, глядя в окно поезда, словно пытаясь представить себе, как будет выглядеть их мир без фей.

Они больше не говорили о цене, выставленной Игроком, но Джекоб вспоминал о ней каждый раз, когда старался не коснуться Лиски, каждый раз, когда она смотрела вслед кому-то другому… И ему достаточно было взглянуть на Лиску, чтобы понять, что с ней происходит то же самое. Ей не было никакого дела до Феи, и она, как и Ханута, считала, что Уилл должен заботиться о себе сам, но не прекращала погони, потому что это был единственный способ отомстить Игроку за то, что тот у нее украл. Джекоб же знал одно: он не смог ее защитить, и даже впряженные в ожидавшую их карету лошади редкой серебристо-сивой масти напоминали ему о Семнадцатом.

Любовь делает нас трусами. Прежде Джекоб не понимал значения этих слов.

Ханута не зря обещал им роскошное жилье. Алексей Федорович Барятинский жил в самой лучшей части города, всего в нескольких кварталах от Кремля – средневековой крепости, которую нынешний царь вопреки протестам дворянства объявил своей резиденцией. Его предшественники правили из Санкт-Владисбурга – портового города, построенного по образцу западных городов, но Николай III решил напомнить Варягии, что ее корни тянутся из стран Востока.

На воротах перед особняком Барятинского золота было больше, чем на воротах у дворца аустрийских императоров в Виенне, а охраняли их сторожа с собаками столь же редкой породы, как и те лошади, что привезли сюда Джекоба со спутниками. Это были якутские борзые, огромные, но, несмотря на это, необыкновенно грациозные. Когда ветер вздыбливает их шерсть, она меняет окрас, и особо ценятся те, у которых шерсть становится бледно-голубой. У других она начинает серебриться, словно в ней запутался лунный свет. Это свойство едва не привело к полному истреблению борзых, пока варягское дворянство не решило, вместо того чтобы шить из них шубы, использовать их как сторожевых псов: борзые нападают без предупреждения, причем так стремительно и бесшумно, что это умение граничит с колдовством.

Стоило Лиске выйти из кареты, псы, принюхиваясь, вытянули острые морды. Они охраняли дворец, типичный для Москвы, жители которой, независимо от достатка, даже в городе грезили о сельской жизни: по просторному внутреннему двору между овощных грядок разгуливали, копаясь в земле, павлины и индюки. Здесь же находились дровяной сарай и теплица, где за стеклом спасались от московских холодов апельсины. Пеструю, как ковер, крышу самого дворца украшали башенки, устремлявшие свои купола в небо золотыми бутонами. Лиска с улыбкой оглянулась на Джекоба. Да. Лисица построила бы себе такой дворец.

Человек, когда-то спасенный Ханутой от клыков волколака, все не появлялся. Лицо старого охотника мрачнело с каждой минутой, проведенной без дела на кожаном диване, куда более дорогом, чем обстановка всей его корчмы. Рядом с ним Сильвен то и дело опрокидывал в себя картофельную водку, которую слуги подносили на серебряных парсийских подносах. Джекоба радовало, что Ханута опять воздерживается от спиртного, пусть даже из-за того, что принимает могильную настойку.

Стоя у одного из занавешенных мехом окон – в Москве даже летом случаются холодные ночи, – Лиска смотрела на город. Он вырисовывался за крышами, словно дивный узор, сложенный из слоев цветной бумаги. Джекоб хорошо знал эту ее манеру безмолвно чем-то любоваться. Порой она могла стоять так часами. Картинки, звуки, запахи… И годы спустя она помнила каждую деталь. Он любил разглядывать ее лицо, когда она так погружалась в созерцание, забыв обо всем, живя только этой минутой. Нельзя, Джекоб, это запрещено. Ханута уже в третий раз рассказывал, чем заслужил вечную благодарность Алексея Федоровича Барятинского, а Джекоб страстно желал того, что осуществиться не могло, и это мучило сильнее, чем стеклянная рука Семнадцатого и ворон Бабы-яги.

На каминной полке тикали часы, из которых с наступлением нового часа выезжал золоченый медведь и крутился под звон колокольчиков. Когда он выкатился второй раз, Ханута, выругавшись подхваченным у Сильвена крепким словцом, встал. В ту же секунду слуги распахнули дверь, словно Алексей Федорович Барятинский только и ждал, когда произнесут какой-нибудь непристойный пароль. Более тучного человека Джекоб в жизни не видел. Перед ним с почтением склонили бы головы даже ольхе-фроны, которые от холодов своей покрытой льдами родины защищаются шестью слоями жира. В рассказы Хануты о том, что Барятинский участвовал в двух войнах и награжден многими высокими наградами, верилось с трудом. Однако взгляд, которым князь окинул Лиску, подтверждал слова старика о слабости его приятеля к прекрасному полу. А еще их гостеприимный хозяин был заядлым дуэлянтом. На следующее утро один из слуг рассказал им за завтраком, что его господин только что прострелил левую руку знаменитейшему пианисту Варягии за то, что тот обвинил его в связи со своей женой.

Барятинский бросил беглый взгляд на Джекоба, почтил татуировку на шее Сильвена комментарием: «Неплохо. Якутия или Константинополь?» – и, не дожидаясь ответа, сгреб Хануту в объятия, призванные, очевидно, искупить долгое ожидание.

– Прошу прощения… неожиданное приглашение… посол Луизианы… Нигде больше так в карты не поиграешь, но я потерял целое состояние! – Голос у князя был звучный, как у оперного певца – что неудивительно при таких объемах, – и мягкий, как медвежий мех его воротника.

– Где ты потерял руку, друг мой? – воскликнул он, ткнув Хануту в грудь пальцами в перстнях. – Смотри-ка, постарел! Разве ты не искал когда-то источник с молодильной водой?

– Я его не нашел, – угрюмо признался Ханута. – Ну а ты как? Неужели дал искусать себя кыргызским мясным мухам, от их яда, говорят, золотом испражняются?

Барятинский, самодовольно улыбаясь, погладил себя по животу.

– Любопытно! Но нет, это все из-за моих новых зубов. Не поверишь, но они чертовски повышают аппетит. – Тут князь оскалился, как собака, обнажив четыре зуба из бледно-красного карнеола. – Пари проспорил, и пришлось вставить их, когда гоилы потопили флот Альбиона. И знаешь что? Я сделал это с радостью! Я, конечно, разбогател на войне с ними, но пришло время кому-то наконец оспорить владычество островных собак над морями. Только без обид, – прибавил он, взглянув на Джекоба. – Вы ведь родом из Альбиона, не так ли? Один из моих лучших друзей оттуда. Он даже шпионит для вашего короля. Сам он это отрицает, хотя вся Москва об этом знает. Очень жаль. С ним так здорово напиваться. Однажды я пытался уговорить его работать на меня, но он и слышать об этом не желает: родину, видишь ли, любит. Как можно любить какую-то другую страну, кроме Варягии?

Тут Барятинский расхохотался, и Ханута вместе с ним, хотя взгляд старика, как заметил Джекоб, оставался холодным и в нем сквозил расчет.

– Да ладно! Уверен, у тебя есть шпионы и получше, чем он! – сказал Ханута, приобняв единственной рукой могучие плечи Барятинского. – Ну-ка выкладывай, Темная Фея уже в Москве?

Барятинский поправил золоченые запонки на манжетах с раздраженным видом школьника, попавшегося на хвастовстве.

– Фея, Фея… Да кому интересно, где ее носит! – Князь презрительно отмахнулся, едва не лишив глаза одного из слуг. – Для победы над врагом Варягии не нужно никакого колдовства. Не говоря о том, что наш царь не настолько глуп, чтобы нападать на гоилов из-за отставной любовницы их короля. Но будет об этом. Ты в Москве – лучшем городе мира. Как насчет новой руки? Я знаю кузнеца, который делает протезы для всех офицеров, ставших калеками на черкасской войне. Его стальные руки для великого Альберта Хануты куда приличнее, чем твоя убогая деревяшка. У них и пальцы двигаются! А если не поскупишься – он тебе ее даже позолотой покроет.

Ханута посмотрел на князя с таким недоверием, словно тот утверждал, что выращивает руки у себя на грядках.

– Чепуха, – пробормотал он, поглаживая деревяшку, много лет заменявшую ему руку. – Эта убогая штуковина служила мне верой и правдой. Но о каком это друге ты говорил? Шпион… Быть может, я его знаю… – Альберт Ханута так легко не сдавался.

– Его называют Борзой. – Достав из расшитого жилета карманные часы, Барятинский взглянул на циферблат. – Он пытался убедить царя в том, что у него варягские корни. Наглый лгун. Я знаю из надежных источников, что он уроженец Каледонии.

– Борзой? Я знал одного с таким прозвищем, – включился в разговор Джекоб. – Он был лучшим альбионским шпионом в Левонии.

– Вероятно, это он и есть. – Князь пригладил завитые волосы. – Прошу простить, но сегодня вечером царь дает бал. Мне нужно переодеться и обсудить с поваром меню на оставшуюся неделю. Мы в этом доме придаем еде большое значение. – Он одарил Лиску карнеоловой улыбкой. – Возможно, мне потребуется спутница на бал. Жена уехала с дочерями в деревню, она находит Москву утомительной.

Лиска вопросительно посмотрела на Джекоба.

– Сожалею, Алексей Федорович, но мадемуазель Оже поедет на бал со мной, – ответил тот за нее.

– В самом деле? – Барятинский впервые взглянул на него внимательнее. – С какой стати царю оказывать честь приезжему приглашением, которого напрасно добивались некоторые влиятельнейшие жители Москвы? Пожалуйста, без обид, но даже мои кучера одеты лучше.

– Он получит приглашение, Алексей, – сказал Ханута. – Возможно, ты о нем уже слышал. Джекоб Бесшабашный, говорит тебе что-то это имя? Он приобрел репутацию неплохого охотника за сокровищами, что неудивительно: как-никак много лет у меня учился.

– Бесшабашный? Да-да, как же… – Слуга поднес князю фаршированный инжир, и тот засунул одну штучку в рот. – Вы нашли хрустальную туфельку для Терезы Аустрийской. Говорят, она на вас очень зла. И разве наследный принц Лотарингии не назначил награду за вашу поимку? – Тут князь улыбнулся Лиске, словно чувствуя себя обязанным выразить сожаление, что ее будет сопровождать на бал такой неумеха.

Лиска, улыбаясь в ответ, незаметно сжала руку Джекоба, напоминая про их пустые карманы, прежде чем тот даст ответ, который будет им стоить гостеприимства Барятинского.

– Я велел подготовить для вас лучшие комнаты, – сказал князь. – Мой дом открыт… даже для альбионцев, – прибавил он, взглянув на Джекоба. – Каждый день в полдень я поднимаю на крыше флаг, чтобы вся Москва знала, что мой повар закончил работу. Я приглашаю весь город убедиться в том, что нигде не кормят лучше, чем в этом дворце. Иногда я даже не знаю сидящих за моим столом гостей, но жизнь коротка, а наши зимы так суровы! Откуда вы? – обратился он к Сильвену, только что положившему в рот фаршированный инжир. – Надеюсь, не из Альбиона?

Сильвен подавился инжиром, взглядом умоляя Хануту о помощи.

– О, нет-нет, Сильвен из Аркадии, – ответил тот за приятеля.

Барятинский с сожалением оглядел гостя.

– Варварская страна… Эти колонии. Горбуну от них не много радости. Варягия охотно избавит его от этого бремени.

Усмехнувшись собственной шутке, князь поклонился Лисе, когда один из слуг напомнил ему, что пора идти.

– До свидания, мадемуазель, – сказал он, целуя ей руку. – За удовольствие принимать вас под этой крышей я с легким сердцем прощаю Альберту даже то, что он привел сюда альбионца. В Москве много балов, а я отлично танцую. И не теряю надежды.

Ханута едва заметил, что его старый друг вновь оставил их наедине со слугами. Он стоял как вкопанный, уставившись на свою деревянную руку.

– Железные пальцы, – пробормотал он. – И они не заржавеют?

Джекоб обнаружил, что Лиска разглядывает его грязную одежду. Да, чем заплатить за недешевые бальные наряды? Жаль, что Семнадцатый набил серебром его тело, а не карманы. Ханута уже внимательно изучал часы на каминной полке, словно прикидывая, сколько за них дадут на московском черном рынке, когда Лиска сняла с пальца кольцо.

– Вот, – сказала она, кладя его Джекобу на ладонь. – Уверена, прежняя владелица не стала бы возражать против того, чтобы обменять его на бальные наряды.

Это кольцо они нашли в пещере людоеда – когда Лиса убила его, тот как раз полировал оставшиеся от жертв драгоценности.

Гул голосов, наполнявших зал, напоминал жужжание в гнезде диких пчел, и даже обилие золота на стенах казалось налипшим на них светло-желтым медом. А музыка! В детстве, с закрытыми глазами кружась в лесу, Лиска часто представляла, что танцует на таком балу, и оркестр ей заменяли птичий гомон да шелест ветра в листве деревьев над головой. И теперь ей не терпелось до упаду танцевать в этом дворце, среди малахитовых колонн, которые якобы подарила варягскому царю какая-то волшебница.

Казалось, огромный зал не сможет вместить всех гостей, что потоком все шли и шли через высокие двери. Многие мужчины были в военной форме – самых разных цветов и стран. Лиска видела черные варягские мундиры, голубые альбионские, алые лотарингские и сине-зеленые туркмарские. Дамы с русалкиными слезками и золотыми сеточками в волосах, скрывая лица под вуалями из лотарингского кружева, шуршали платьями из шелка Поднебесной – темно-синими, сиреневыми, изумрудно-зелеными, – расшитыми по подолу эльфовым стеклом и бриллиантами. И все же многие провожали взглядом Лиску, когда она под руку с Джекобом пробиралась в толпе в платье цвета киновари.

– Я бросаюсь в глаза, как пятно крови на снегу, – прошептала она на ухо Джекобу.

– Скорее, как дикий мак в букете искусственных цветов, – шепнул он в ответ и взял два бокала шампанского с подноса в руках одного из слуг. – Ты уверена, что сможешь быть осторожной, пока я предлагаю царю свои услуги? Барятинский наверняка попытается тебя подловить, как только увидит, что я убрался с дороги.

– Ну… если он действительно хороший танцор… – шепнула Лиска, – а если нет, я просто буду наступать ему на ноги. Наш гостеприимный хозяин явно дрожит над своей обувью.

Она танцевала с Джекобом всего один раз, на празднике в одной альбионской деревне. Но только они закружились в танце, как пьяные солдаты подпалили крысиный хвост другу Джекоба, историку Роберту Данбару, и Джекоб, разумеется, тут же бросился ему на помощь.

Ей так хотелось потанцевать с ним – в этом зале, в этом платье, но эльф украл у нее то, что уже почти ей принадлежало. Все было бы не так ужасно, не появись у нее надежда. В последние месяцы они все время были вместе, все чаще позволяли себе проявлять нежность друг к другу… а теперь вот боялись лишний раз и руку друг другу пожать. Лиса слишком хорошо знала Джекоба, чтобы надеяться, что это изменится. Не изменится, пока он считает, что таким образом защищает ее.

Царь очень обрадовался известию о том, что в Москву приехал самый знаменитый на Западе охотник за сокровищами. Он не только пригласил Джекоба на бал, но и пообещал организовать ему экскурсию по своей коллекции волшебных вещей, недоступной для посещения, в отличие от кунсткамер аустрийской императрицы. Лиска поспорила с Сильвеном, что его величество поручит Джекобу поймать Жар-птицу. Ханута же полагал, что царю страсть как хочется заполучить платье Василисы Премудрой с крылышками – многие правители безуспешно пытались завлечь ко двору эту ставшую легендой дочь морского царя. Что бы им ни поручили, оплата наполнит их пустые карманы, а при покровительстве царя они смогут, если Уилл и Фея все-таки не приедут в Москву, беспрепятственно передвигаться по Варягии – что обычно позволено иностранцам лишь избранным, и то со многими оговорками.

Варягский офицер, протискиваясь мимо Лиски, едва не выбил у нее из руки бокал. Он улыбнулся ей, что можно было расценить и как извинение, и как комплимент. Швейцар Барятинского, большую часть времени проводивший за игрой в карты с мальчиками-посыльными, рассказал Лиске, что здешние офицеры умением танцевать гордятся не меньше, чем меткостью выстрелов на дуэлях, и многие из них ездят на бал каждый вечер, а порой и не на один. На вопрос Лиски, неужели они и стреляются каждую ночь, швейцар лишь с гордостью кивнул.

Так много мужчин.

Только оглянись, Лиска, он не единственный…

Но глаза сами выбрали Джекоба, который, похоже, увидел что-то очень неприятное. Лиска проследила за его взглядом. Так и есть. Пять офицеров в серой форме. Барятинский рассказал Хануте, что Кмен в Москве – вовсе не потому, как неустанно подчеркивали гоилы, что его бывшую возлюбленную тоже ожидали в городе, а для того, чтобы заключить союз с царем.

Троих Лиска никогда не видела, а двоих узнала сразу. Присутствие среди них Хентцау ее не удивило. Во время официальных визитов Кмен редко показывался на людях без своего яшмового пса. С женщиной в военной форме рядом с ним Лиска последний раз сталкивалась в гоильской тюрьме. Воспоминания остались неприятные.

Хентцау тоже заметил Джекоба и вытаращился на него, словно не верил своим глазам. Левый, ослепленный солнечным светом, уже побелел как снег. Хентцау что-то сказал другому гоилу и направился к ним. Женщина тенью последовала за ним.

Лиска видела, что Джекоб напрягся. Не каждому выпадает возможность неожиданно встретиться со своим убийцей. Приближаясь к ним, Хентцау улыбался, словно вспоминал о метком выстреле, поразившем когда-то Джекоба в самое сердце. Облаченную в форму тень Хентцау Джекоб чуть не пристрелил в Долине Фей, а потом она за это сажала скорпионов ему на грудь. В лице Нессер ничего этого не читалось, но Лиска чувствовала, ценой каких усилий ей это дается.

Воспоминания. Джекоб изображал невозмутимость так же убедительно, как и гоилы, но Лиску ему было не провести. Ведь это Хентцау сдал Уилла Темной Фее, а самого Джекоба унизил и пытался сломить. Джекоб реагировал на такие обиды агрессией, высокомерием и холодностью, которые поначалу очень пугали Лиску. Тогда она знала его еще недостаточно хорошо, чтобы разглядеть за всем этим попытку защитить свою ранимость.

– А, угонщик самолетов. Или, лучше сказать, человек, который просто не хочет умирать? – Хентцау поприветствовал Джекоба по гоильскому обычаю, прижав кулак к сердцу. Возможно, он хотел напомнить о пуле, которой в этом месте прострелил ему грудь. – Я праздновал, когда мы утопили тебя в Большом проливе вместе с военным флотом Альбиона. Потом говорили, что ты сгорел в Мертвом Городе. Бастард клянется, что видел это своими глазами, но я всегда считал его лжецом.

– А, Бастард… Как он? – В голосе Джекоба слышалось только вежливое равнодушие.

– Откуда мне знать? Он приходит и уходит. Я ему не доверяю: в его жилах слишком много ониксовой крови.

Похоже, Хентцау действительно не знает, кого сейчас сопровождает Бастард. Гоилы стали искать нефритового гоила сразу после Кровавой Свадьбы, и тому, что Неррон до сих пор не выдал Уилла, могло быть множество объяснений. Может, Бастард его не узнал? Или у него свой план мести? Лиска не могла определиться, какое из этих объяснений настораживает больше, знала только, что даже ей невероятно трудно читать по гоильским лицам.

Хентцау окинул Лиску беглым взглядом, подтвердившим ее подозрение: он ее не узнал. Когда они в последний раз встречались лицом к лицу, она выглядела совершенно иначе: совсем ребенок, чумазая, зареванная, уверенная, что гоил застрелил Джекоба. Она никогда не простит Хентцау этой боли.

– Ну и? – Хентцау оглядел стоящих вокруг гостей. – Что же привело Бесшабашного в Москву?

– Ремесло у меня все то же, – ответил Джекоб. – Как и у вас. Но вы, я вижу, обзавелись телохранительницей. Полагаю, дает о себе знать время, проведенное на поверхности. Да и вы далеко не мальчик.

О, с каким наслаждением эти двое вцепились бы друг другу в глотку! Как псы, так и не выяснившие, кто из них сильнее. Нессер пялилась на Джекоба с такой ненавистью, что Лиске очень хотелось заслонить его собой.

– Господин Бесшабашный? – Офицер, остановившийся у Джекоба за спиной, произнес его имя почти без акцента. – Его величество царь Варягии Николай III желает побеседовать с вами о неиссякаемой магии нашей страны.

Хентцау провожал взглядом уходившего с офицером Джекоба. О Лиске он и думать забыл. Джекоб всколыхнул в Хентцау воспоминания не менее горькие, чем сам он пробудил в Джекобе: сбежавшие пленники, угнанный самолет, Кровавая Свадьба, в которой он чудом выжил…

Оркестр заиграл вальс. Гоил, не обращая внимания на Лису, резко развернулся и вместе с женщиной-тенью исчез в толпе. У Лиски отлегло от сердца.

Джекоб уже стоял рядом с царем. Николай III расположился в украшенной цветами ложе в другом конце зала – со своей нынешней фавориткой. Ходили слухи, что в ее жилах течет русалочья кровь. Учитывая зеленоватый оттенок ее волос, в это легко верилось. Мужчину, которому она сейчас улыбалась, Лиска впервые видела в штатском. Кмен, первый король гоилов. Фрак он, вероятно, надел для того, чтобы подчеркнуть, что намерения у него исключительно мирные. При свечах его карнеоловая кожа сверкала, как медь. Лиске безумно хотелось бы знать, что он сейчас говорит Джекобу. Телохранители короля немного нервничали, глядя на столпотворение у ложи. Совсем недавно ониксы совершили еще одно покушение на Кмена, при котором погибли трое из его телохранителей. Неужели король проделал столь дальний путь только ради того, чтобы лично скрепить союз с царем? Или все-таки из страха, что его возлюбленная сделает варягам какое-то заманчивое предложение? «Кмен не знает слова „страх“» – так говорили о короле гоилов даже его враги. А слово «любовь» – знает? А ревность? Или гнев на убийцу сына? Если Фея убийца. Джекоб в этом сомневался, и не он один. Хотя за последние недели много мужчин заплатили жизнью, попавшись ей на пути.

Казалось, Москва затаила дыхание в ожидании Темной, даже в этот вечер, даже в этом зале. И разве найдется более подходящий повод явить себя, чем бал у царя. Всякий раз, стоило церемониймейстеру возвестить о прибытии очередного гостя, все взгляды обращались на двери – и взгляд Кмена тоже.

– Вы позволите пригласить вас на следующий танец?

Перед Лиской склонился офицер в варягской форме, красивый как картинка. Он не единственный, Лиска… Она положила руку ему на плечо. Возможно, танцуя, она с большей вероятностью что-то выведает о Фее, чем Джекоб у царя, который собирался говорить с ним о волшебных сокровищах. Правда открывается порой в самых неожиданных местах.

Заиграл оркестр, и музыка разлилась по залу, как дурманящий аромат, противостоять которому не могли ни Селеста, ни лисица. Красивый офицер не говорил на ее родном языке, не знал и альбионского с аустрийским. На ее вопросы он отвечал молчаливой улыбкой, напоминая Лиске, что она находится в далекой, чужой стране. К сожалению, танцевал он далеко не так хорошо, как Людовик Ренсман, который как-то раз, на устроенном его отцом празднике, обучил Лиску нескольким новомодным виенским па. Ей приходилось прикладывать усилия, чтобы уберечь туфли и подол платья от начищенных до блеска офицерских сапог. А Джекоб все еще стоял между царем и Кменом.

На следующий танец Лиску пригласил министр, оказавшийся куда лучшим танцором, чем красавец-офицер, и свободно изъяснявшийся по-лотарингски. Но узнать от него можно было только придворные сплетни: о новой любовнице царя (очевидно, не той, что сейчас стояла рядом с ним), о лучшем московском портном, о самом знаменитом шляпном мастере… Министр явно полагал, что круг тем, интересующих женский пол, весьма ограничен. Лиске очень хотелось, чтобы оркестр играл громче и музыка заглушала весь этот вздор. Голос министра встревал между струнными и кларнетами, как плохо настроенный инструмент.

Третьим ее поклонником стал адмирал, чьи потные ладони оставляли на красном шелке платья влажные отпечатки. Когда, мокрыми губами запечатлев на ее руке поцелуй, он спросил, где сможет ее найти, Лиска пожалела, что не предоставила танцевать Джекобу и не пошла вместо него разговаривать с царем о сокровищах. И тут рядом с ней кто-то откашлялся.

– Простите… не уверен, что танцую достаточно хорошо, чтобы соответствовать такому платью и такой партнерше… но обещаю стараться изо всех сил.

Борзой почти не изменился и по-прежнему мало походил на шпиона. Он заговорил с ней на ее родном языке, и лотарингский звучал в его устах очень естественно (если Лиска не ошибалась, он знал больше дюжины языков), но каждое слово он окрашивал в цвета Каледонии: ее серо-зеленых каменистых гор, штукатурки цвета бычьей крови на фасадах домов, долин в рубцах от следов великанцев, соленых озер, в которых отражаются руины замков и рыбаков подкарауливают чудища с железной чешуей. Нигде больше нет таких белоснежных от русалкиных слезок морских берегов и долин, где туман рождает воинов из дождя. Лиска любила Каледонию. И Борзой ей нравился. Она была рада встретиться с ним вновь.

Он был одновременно красив и некрасив и строен как кипарис. Это наводило на ошибочное предположение, что прозвищем он обязан своей внешности. Пепельно-русые волосы непослушно падали ему на лоб, и он постоянно откидывал их, когда говорил. В его необычных для каледонца карих глазах читалась почти обескураживающая мудрость и такое же, как у Джекоба, бесстрашие. Возможно, даже более безоглядная удаль, заставляющая забывать как о себе, так и о других.

– Могу ли я узнать, как зовут это чудесное платье и прекрасное лицо?

Лиска ожидала, что он ее не узнает.

– Селеста Оже. А как зовут вас?

Улыбка выдавала, что он явно доволен собой: верно угадал, на каком языке к ней обратиться.

Он слегка обозначил поклон, что говорило о его нелюбви кланяться.

– Теннант. Орландо.

Лиска удивилась. Она ждала услышать какое-нибудь вымышленное имя. Хотя кто сказал, что это не вымышленное?

– Мадемуазель Оже… – Он подал ей руку.

– При одном условии.

Орландо Теннант улыбался. Эта игра ему нравилась. Лиска подозревала, что он все воспринимает как игру. Возможно, даже больше, чем Джекоб.

– И при каком же?

Лиска украдкой посмотрела в сторону Джекоба. Он по-прежнему беседовал с царем, а все внимание фаворитки его величества было поглощено Кменом.

– Тему для разговора определяю я, – сказала Лиска. – Не вынесу больше ни одного танца, если придется обсуждать последнюю моду на шляпки.

Борзой рассмеялся:

– Жаль, это моя любимая тема. Но я постараюсь подыскать другую.

И Лиска оперлась на протянутую им руку.

– И где интереснее служить Уилфреду Альбионскому – в Москве или Метрагрите?

«О, ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе! – говорил его взгляд. – Это нужно изменить».

– Служить скучно везде, – ответил он.

Ответ Лиске понравился. Лисица чуяла хитрость, но не вероломство. И никакой злобы. Хотя от Синей Бороды лисица ее тоже не предостерегла. Это воспоминание заставило Лису на секунду отшатнуться, но она быстро взяла себя в руки. Порой она боялась, что никогда уже не сможет полностью доверять прикосновениям или улыбкам мужчин. Даже лицо Джекоба теперь навсегда связано с Красной комнатой.

В свете люстр пол мерцал, как скованное льдом озеро. Оркестр заиграл польку, и при звуках этой музыки Лиске показалось, что в ней бьется второе сердце.

– Правда ли, что царь втайне сделал своей любовницей дочь крепостного?

– О да. Он даже велел выстроить дворец, где прячет ее. У нее чудесный голос, но петь ей разрешено только для него. Всех остальных любовниц он держит лишь для того, чтобы дворяне не думали, что царь предпочел их дочерям дочь крепостного.

Ох, как же хорошо он танцует, просто отлично! Никогда еще Лиска так не наслаждалась своим человеческим обликом.

– А вам понравилась бы такая жизнь? Ну… быть любовницей царя, жить в отдельном дворце… но пленницей любви!

– Мы всегда в плену, если любим. – Лиска произнесла эти слова будто в тысячный раз, а ведь прежде она даже не догадывалась, что об этом думает.

– Вот как? Интересно, что заставляет вас так говорить? Горький опыт?

– Тему разговора определяю я.

– Touché[22]. Мы уже поговорили о господах, которым служим, о женщинах, которых любим… О чем теперь?

– Темная Фея привезет в Москву свое колдовство?

В танце даже шпиону трудно скрыть удивление, однако Борзой сбился с ритма лишь на мгновение.

– Сожалею, но мне об этом известно не больше, чем секретным службам царя. – Он наклонился к ней так близко, что губами почти касался ее уха. – Ответ на этот вопрос я обещал телеграфировать Уилфреду Моржу самое позднее через неделю, но обещаю: вы все узнаете раньше его.

На этот раз улыбнулась она. Ей было легко рядом с ним.

У тебя в танце закружилась голова, Лиска, вот и все.

Она продолжала задавать вопросы, чтобы Борзой, чего доброго, не заметил, насколько важно ей получить ответ только на один. «Какая волшебная вещь в сокровищницах царя самая ценная?» «Правда ли, что у него есть крылатый конь?» «Правда ли, что царь сослал в Якутию двух из своих сводных братьев, потому что те посягали на трон?»

Они танцевали и танцевали. И Борзой рассказывал Лиске о Железном волке и коврах-самолетах в царской коллекции волшебных вещей, описывал ледяные дворцы в Якутии, построенные для ссыльных братьев царя. Рассказал он и о том, как неделю назад московские улицы вдруг сотряслись и царь повелел искать под городом уцелевшего дракона. Лиске ужасно понравилось, с каким разочарованием в голосе Борзой прибавил, что там ничего не нашли, кроме крыс и бомбы какого-то анархиста.

Когда музыканты отложили инструменты, в мире внезапно стало очень тихо. И очень холодно – без руки Борзого на талии.

– Три дня, – шепнул тот. – Дайте мне на ответ три дня. Даже если я и не знаю, зачем вам нужны эти сведения.

Он поцеловал Лису в щеку, и у нее перед глазами снова встал призрак Синей Бороды, но она прогнала его – назад, в его кровавый дом – и заставила себя забыть, что это из-за него желание рифмуется у нее со страхом.

– Смотрите-ка, Орландо Теннант! – Джекоб появился так неожиданно, что Лиска вздрогнула, словно ее взял за руку кто-то чужой. – Неужели утомился от жаркого лета в Метрагрите?

– Джекоб? – Значит, его Борзой помнил. Наморщив лоб, он оглядел Лиску с головы до ног, не веря своим глазам. – Нет. Не может быть!

– Знаю. Она по-прежнему слишком часто надевает мех. Скажи ей, меня она не слушает.

Лиска не могла точно определить, что видит в глазах Орландо. Понимание, которое она там находила, вероятно, объяснялось его родом занятий: ему часто приходится менять имя, облик, каждый раз в новом месте придумывать новую жизнь.

– Боюсь, так просто от этого не отказаться, – ответил Орландо. – Извини, что захватил ее так надолго. Я и правда понятия не имел, что передо мной девушка, которую невозможно представить без Джекоба Бесшабашного…

– О нет, – перебил его Джекоб. – Лиска всегда сама себе хозяйка.

В ответе Джекоба слышались не только гордость и нежность. К ним прибавилось что-то еще. Боль. Раскаяние. Страх. Иди! Ты свободна. Не дай мне причинить тебе боль.

Музыканты поспешно взяли в руки инструменты: царь собрался покинуть зал. Толпа расступилась перед ним, точно стая птиц перед ястребом, и оркестр заиграл гимн Варягии. Проходя мимо Джекоба, его величество кивнул ему. Николай III был выше большинства своих офицеров, с курчавыми темными волосами и профилем, которым гордился бы и изображенный на гербе его страны двуглавый орел. Не только женщины, но и мужчины провожали государя восхищенными взглядами. «Он вновь сделает Варягию великой!» «Он напомнит дворянству, что у нас восточные корни». «Он примирит бедных и богатых и освободит крестьян от рабства». За весь вечер Лиска не услышала о царе ни одного худого слова, но ведь это были его бал и его дворец.

Вслед за Николаем III, кроме его любовницы, зал покинула дюжина его офицеров. И Кмен. Хентцау с другими гоилами присоединились к своему королю уже возле двери.

– Значит, союз гоилов с Варягией заключен на правительственном уровне? – спросил Джекоб. – Твоему работодателю это очень не понравится.

– Да уж, – отозвался Орландо. – Говорят, они преподнесли царю подарок куда более полезный, чем усыпанные драгоценностями мечи, которые ему обычно дарят. Но Москва хранит в строжайшем секрете, что это за подарок. А ты-то чего здесь ищешь? Жар-птицу, молодильные яблоки или череп с изгороди Бабы-яги? А может, причина твоего появления в Москве связана с вопросами, которые задавала твоя спутница?

Ответа Джекоба он дожидаться не стал.

– Надеюсь, Темная Фея еще долго заставит себя ждать, – шепнул он Лиске на ухо. – Если это задержит Джекоба с вами в Москве.

С этими словами Орландо Теннант растворился в толпе.

Там, где ступала Темная Фея, в осоке распускались цветы. Ее целовал дождь, деревья шептали ее имя, но она ничего не чувствовала, кроме нити нерасторжимой связи, ставшей после приезда Кмена в Варягию петлей из золотой пряжи.

Он так близко.

Зачем он приехал? Искушение приказать Хитире повернуть карету и, реализуя собственные вымыслы, все-таки отправиться в Москву было так велико, что от стыда вернулся гнев.

«Поезжай дальше!» – приказывала она себе, пока дождь пропитывал насквозь платье и волосы. Он лил так упорно, будто хотел весь мир превратить в озеро, из которого она появилась на свет. Прочь, прочь от него… Но вместо этого она неподвижно стояла под хмурым, чужим небом, гадая, что чувствует Кмен. Скучает ли по ней? На самом ли деле считает, что это она убила его сына?

Он так близко.

– Надо ехать дальше. – Доннерсмарк утирал с лица дождевые капли. – У меня нехорошее чувство, что кто-то нас преследует.

Кто-то. Можно подумать, она этого не знает! Она видит сны из стекла и нефрита, но какое это имеет значение? Бежит она от Кмена.

Быть свободной. Свободной от них, свободной от него, свободной от самой себя. Поэтому она и села тогда в карету. Юноша, который сейчас следует за ней по пятам, ее нашел. Это она видела во снах, сколько себя помнила. Возможно, если она действительно хочет быть свободной, он должен догнать ее. Она всегда верила, что однажды он это сделает. Что же касается тех, кто его охраняет… их Фея видела во снах очень нечетко, два силуэта из стекла и серебра, едва заметные рядом с темной фигурой гоила, словно умели прятаться от нее. Она знала, кто их послал, хотя ни ей, ни ее Красной сестре прежде не доводилось встречаться с пропавшими эльфами. Много лет назад недалеко от замка, где провела ночь с Кменом, Фея случайно набрела на одну из серебряных ольх. Дерево стояло в снегу, но под ним было душно, как в летнюю ночь, и в шелесте листвы она услышала голос. Он понравился Фее – как многое, что внушало ужас ее сестрам.

И все-таки почему Кмен поехал на восток?

Не ради нее.

Нет.

А если и так, он себе в этом не признается.

Доннерсмарк не скрывал нетерпения, но она все стояла – чтобы искать того, от кого бежала, сердцем, которого у нее не было. Сердце ей дал Кмен. Она ощущала его в груди, когда была с ним.

Уже смеркалось, когда Фея наконец села в карету. Хитира пустил лошадей вскачь, и золотая нить натянулась как струна. Она вздыхала и пела.

Темная Фея приказала своему мертвому кучеру ехать быстрее.

Не из-за серебра.

Не из-за нефрита.

Только из-за него.

С бала они вернулись уже за полночь. Хозяин дома проводил остаток ночи за игрой в карты у лотарингского посла, а Джекоб лежал в кровати из Поющего дерева, которую князь наверняка приобрел в Суоме, и не мог уснуть, несмотря на мелодичные звуки, издаваемые ее резными столбиками. Фея на балу так и не появилась. Она бесследно исчезла, не говоря уже об Уилле. Не было вестей и от Данбара, а царь только через два дня собирался сообщить, зачем ему понадобился искатель сокровищ. Значит, снова ждать. Джекоб никогда этого не умел. Эх, танцевал бы лучше, как Лиска, до упаду. С ней…

Уже светало (летом в Москве ночи короткие), когда Джекоб наконец сдался и натянул на себя старую одежду. Прислуга Барятинского выстирала и залатала ее, но смотреться пристойнее одежда от этого не стала. Хотя жилет ему подарила бывшая императрица Аустрии. Лиска вечно подтрунивала над его слабостью к хорошим портным, а он всякий раз оправдывался тем, что во всем виноват только ее мир: здесь постоянно возникает ощущение, будто играешь в игру с переодеванием, – хотя понимал, что дело не только в этом.

Теперь карточка выпала из жилета.

Ревность. Ну конечно. Эльф выбрал самый верный способ помутить разум. Нужно было последовать совету Красной и закопать карточку?

Каждое слово отравляло, как яд. И бесполезно было напоминать себе, кто это написал.

Во дворце Барятинского было еще по-утреннему тихо, когда Джекоб выскользнул из своей комнаты. В коридорах слышались разве что приглушенные шаги слуг: они ставили под окнами миски с медом для кикимор и выгоняли вениками маличей, укрывавшихся в доме от ночного холода. За дверью Лиски тоже было еще тихо, и Джекоб не стал ее будить, хотя ему очень хотелось с ней поговорить. Бессонной ночью ему пришла в голову одна идея, но усталый мозг не мог оценить, чего она стоит.

Вообще-то, Джекоб ни в грош не ставил гадалок и прорицателей, не хотел знать ничего о будущем – ни о собственном, ни о будущем других людей. Но московские гадалки на стеклянном шаре, по слухам, могли рассказать и о событиях в настоящем, происходящих в любой точке мира. Может, стоит расспросить их о брате, вместо того чтобы ждать Фею или сообщения от царя? В Москве работали прорицательницы отовсюду: из Моголии, Казахии, Поднебесной, но большинство все же происходило из племени синти или Кочевого народа, как они называли себя за зеркалом. «Своего дома у них нет нигде, а значит, нет его и во времени, – объясняла их дар Альма. – Это пугает оседлые народы, и в то же время те завидуют их свободе». Поэтому и поджигают порой их цветастые кибитки.

Кухню в доме Барятинского Джекоб нашел по запаху свежеиспеченного хлеба. Кухарка, не менее пышнотелая, чем ее барин, увидев забредшего вглубь дома гостя из благородных господ, поначалу до смерти перепугалась, но, придя в себя, поставила самовар, налила ему чая и пододвинула миску каши, посыпанной корицей.

– За скотобойнями, как я слышала, – ответила она на его вопрос, где найти гадалок. – Однако они тебе небылицы станут рассказывать. Правду они говорят только своим.

Тем не менее к ним обращался даже царь и никому не известные путешественники.

Стояло все еще раннее утро, когда Джекоб пустился в путь. На тротуаре возле ворот барятинского особняка спали нищие. На улицах ему встретились лишь несколько офицеров, возвращавшихся с ночной попойки, да дворники, по утрам убиравшие лопатами с мостовых лошадиный помет, оставленный после стоянки дрожек и всадников. Гоила он заметил случайно, мельком увидев у себя за спиной его отражение в витрине одной из лавок. Когда Джекоб обернулся, его преследователь уже исчез, но на следующем углу Джекоб снова краем глаза увидел его – гоила с кожей из лунного камня, как у большинства гоильских шпионов: бледный камень больше всего походил на человеческую кожу.

Джекоб остановился у витрины мастерской скорняка, хотя выставленные там лисьи шубы вызывали у него тошноту. Сначала он собрался просто не обращать на гоила внимания. Что даст Хентцау информация, что Джекоб Бесшабашный ходил к гадалкам? А с другой стороны, если гоил позже выведает там, о ком он спрашивал… Нет.

Он решил поменять направление и какое-то время делал вид, будто бесцельно слоняется по улицам. Гоил свое дело знал, но Джекобу уже не раз приходилось отрываться от преследователей.

На площади, где собирались нищие, и в этот ранний час уже царило оживление. В центре находилась красивейшая церковь Москвы. На ее ступенях и на самой площади стояли и ползали мужчины, женщины и дети, пытавшиеся прожить, взывая к нечистой совести и состраданию сограждан. Некоторые из них смягчали сердца прохожих музыкой, другие демонстрировали шрамы и язвы или печать несчастья на лице. Калеки и прокаженные, ветераны всех войн, какие только вела Варягия… Скопившись на площади, они лишь на первый взгляд казались равными в своей нищете. Иерархия среди московских нищих была такой же строгой, как при царском дворе. Имелись здесь свои князья и крепостные, бунтари и царедворцы. Тела в лохмотьях, через которые переступал Джекоб, были из всех регионов Варягии. Дети и ручные обезьяны хватали Джекоба за ноги, и, незаметно обернувшись, он с удовлетворением увидел, что гоил застыл на месте: к нему протянула изувеченную руку какая-то больная проказой женщина. Джекоб собирался еще больше усложнить ему жизнь.

Он полез в карман и, набрав в руку мелочи, оставшейся после продажи Лискиного кольца, не стал ждать, пока на него обратят внимание верхи нищенского мира, занимавшие пространство между колоннами церкви. Джекобу нужны были их подданные, покрывающие площадь ковром из человеческих тел. Он бросил горсть монет в гущу толпы – и ковер превратился в бурное море. Гоил безнадежно тонул в нем. Джекобу стало почти жаль его: сомнительное удовольствие докладывать Хентцау, что упустил Бесшабашного в толпе попрошаек!

Между заброшенным монастырем и хлевами двух скотобоен… Синти выбрали для стоянки не самое радостное место. И все же зрелище открывалось совсем не печальное. Кибитки и шатры, между которыми щипали траву мохнатые лошади, многоцветием и яркостью могли составить конкуренцию рушнику Бабы-яги. Скрипка и аккордеон разливали в свежем утреннем воздухе жажду странствий… Для кочевого народа музыка была надежным источником дохода. Сам царь завтракал исключительно под скрипку синти.

У одной из кибиток развалился ручной медведь (кольцо в носу говорило о том, что он здесь не по своей воле), между стойками шатров что-то клевали куры, одноглазый кот следил янтарного цвета глазом за ссорой двух собак… Будто в новые времена, которые очевидны даже в Москве, прокралось давно забытое прошлое.

В бороде у человека, которого Бесшабашный спросил о гадалках, кувыркался гном. Человек указал на шатры, стоявшие немного поодаль у стен заброшенного монастыря. Его монахи, по слухам, поклонялись дьяволу. Джекоб запретил себе думать о том, что и тут не обошлось без ольховых эльфов. Карточку Игрока он не доставал с тех пор, как тот подлил масла в огонь его ревности.

Ну пожалуйста! Ты найдешь себе кого-нибудь другого. Он же сам это сказал, так почему же не Борзой? Потому что он недостаточно хорош для нее. Неужели, Джекоб? А кто для нее достаточно хорош?

В первом шатре сидела старуха, такая древняя, что походила на собственную мумию. Увидев Джекоба, она трижды сплюнула и пронзительно выкрикнула беззубым ртом «цепедко», что по-варягски значит «серебро».

Женщина во втором шатре торопливо вернула ему деньги, как только стеклянный шар наполнился черными мотыльками. Означало ли это, что Уилл уже нашел Фею? Ответа на этот вопрос Джекоб не узнал.

В последнем шатре, казалось, никого не было. Джекоб уже собирался уйти, как из-за полога выступила женщина в одеждах, сочетавших в себе детали могольских и анамских одеяний, а на иссиня-черные волосы она набросила легкие и пестрые, как крылья бабочки, покрывала – явно из Прамбанана.

– К нам редко приходят так рано утром. – Она застенчиво улыбнулась, задергивая за Джекобом полог у входа. – Стекло у других лучше видит в темноте.

Ей самой стеклянный шар был не нужен. Третий глаз над переносицей сохранился у некоторых видов нимф, встречался он порой даже у людоедов, однако высокие скулы и почти неприметные веки девушки выдавали в ней дочь бамбуковой женщины.

– Что ты хочешь увидеть? – Она натянула покрывала на лоб так, чтобы они прикрыли лишний глаз. Этот жест она, вероятно, усвоила с детства: считалось, что третий глаз приносит несчастье.

– Я ищу своего брата. Он пропал, и мне бы очень хотелось знать, где он.

Джекоб достал фотографию Уилла. Он так часто ее везде показывал, что она потерлась и измялась. Поэтому, по счастью, уже не очень бросалось в глаза, что она цветная. Фотографии этого мира все еще оставались черно-белыми.

Бамбуковая девушка посмотрела на снимок и вернула его Джекобу. Она зажмурилась, в то время как глаз над переносицей, наоборот, расширился. Джекоб видел это даже сквозь покрывало.

На улице заржала лошадь.

Заплакал чей-то ребенок.

А девушка внезапно стала задыхаться.

– Он… он обманул его… о, он хитрый… пообещал, что он может все исправить.

– Исправить? Что? – Джекоб взял ее за руки, хрупкие, как у ребенка. – Ты видишь, где мой брат? Он один?

Она, содрогаясь, затрясла головой.

– Гоил с ним?

Она его не слышала.

– Они из стекла и серебра, – шептала она, – и совершенно пустые. Несмотря на множество лиц. – Прижав ладонь ко лбу, она озиралась, словно шатер заполнили ее видения. – У него кожа из камня, – продолжала шептать она. – И он убьет ее. Она всегда это знала.

Упав на колени, девушка прижалась лбом к полу. Джекоб опустился рядом, но все равно не мог разобрать, что она бормочет. Этого языка он не знал. Она стала раскачиваться на коленях, как ребенок, и запела какую-то песню без слов. Казалось, она кого-то баюкает.

В шатер вошел мужчина, которого Джекоб видел снаружи – тот жонглировал дупляками.

– Так она будет сидеть еще много часов, – сказал он. – Надеюсь, ты хорошо ей заплатил?

– Конечно, – соврал Джекоб.

Он вышел из шатра. Снаружи двое мужчин, вероятно набирающие новые таланты для какого-нибудь московского театра, показывали отчаянной смелости трюк: шестеро детей, забравшись друг на друга, образовали фигуру дракона, поразительно похожего на настоящего.

Пообещал, что он может все исправить… И что? Он даже не уверен, что девушка говорила об Уилле. Глупо было сюда приходить…

Джекоб стоял и смотрел, как дракон опять превращается в детей, которые кланяются, в волнении ожидая реакции публики. Они еще не знают, что публика нарочно не проявляет восторга, чтобы меньше платить артистам.

«Они из серебра и стекла…» Ну хорошо. И вместе с тем плохо. Если Семнадцатый со своей сестрой охраняют Уилла, это объясняет, почему после того нападения они им больше не встречались. «У него кожа из камня». Вот что хуже всего. Что видела эта девушка – настоящее или прошлое?

Нет. Не может быть, чтобы все было зря: вся боль, страх… что он чуть не умер. Ты умер, Джекоб.

Жонглер дупляками все еще стоял возле шатра бамбуковой девушки. По его лицу было видно, что пока он больше никого к ней пускать не собирается.

Игрок прав. Кого интересует, убьет ли Уилл Темную Фею? Она это более чем заслужила. А если снова сделала Уилла гоилом, Джекоб тоже хочет увидеть ее мертвой, ее и всех ее сестер.

«У него кожа из камня».

Джекобу никогда еще так отчаянно не хотелось поговорить с Лиской. Никто лучше ее не умел упорядочить хаос в его голове. Никто не мог дать лучшего совета. Обратный путь до особняка Барятинского казался бесконечным. Нелепо, но, увидев наконец золоченые ворота, Джекоб испытал безумное облегчение. Однако Лиски в ее комнате не оказалось, а убиравшая постель горничная пробормотала на ломаном каледонском, что мадемуазель Оже ушла.

Джекоб не спросил девушку, был ли с мадемуазель Оже кто-нибудь еще.

Яд.

Джекоб вернулся к себе и выглянул из окна во двор. Как жаль, что он не один из конюхов, что чистят сейчас на конюшне лошадей, или не тот мальчишка-посыльный, что мчится по улице так, словно нет в мире ничего важнее, чем сообщение, которое он должен доставить. Джекоб никогда не хотел жить нормальной жизнью: одна и та же ежедневная рутина, одни и те же люди, места, задачи. Но последние дни – Дни, Джекоб? Ну, недели, месяцы, не важно – показали, что все это очень даже неплохо. Не знать опасностей, разве что на улице понесет, не слушаясь поводьев, запряженная в карету лошадь, не принимать решений, от которых может зависеть жизнь, не знать никаких бессмертных, не болтаться между двумя мирами… лишь бы Лиска была рядом.

Только Джекоб собрался записать то, что сказала бамбуковая девушка, чтобы не упустить ни слова, как слуга принес телеграмму. Когда он увидел имя Данбара, настроение немного улучшилось, однако сам текст его разочаровал.

Роберт Данбар и на краю света не забывал о политике.

Не уверен, хорошо это или плохо… Вероятно, Игрока Данбар первым делом спросил бы, действительно ли Артур Альбионский был сыном ольхового эльфа и феи.

Джекоб отодвинул в сторону лист бумаги, на котором записал слова бамбуковой девушки, и принялся сочинять ответ Данбару:

Данбару не придется вычитывать между строк, в каком настроении он ему писал.

Джекоб попросил отправить телеграмму одного из мальчиков-посыльных Барятинского, а сам пошел топить в вине щедрого хозяина вопрос, куда так надолго подевалась Лиска. Какое-то время ему удавалось уговорить себя, что беспокоится он из-за Семнадцатого, но в конце концов ревность явила свою зеленую рожу даже на дне бокала, который он наполнял слишком часто.

Наконец к нему присоединились Ханута с Сильвеном, и это отвлечение оказалось очень кстати. Пребывая в бурном восторге и оттого обильно перемежая свой рассказ ругательствами, Сильвен поведал об их визите к изготовителю протезов, которого так расхваливал Барятинский. Пойти к нему явно предложил Сильвен. Ханута посмеивался над восторгами товарища, но Джекоб видел, как он восхищен стальными конечностями. Однако стоило Сильвену упомянуть о цене, Ханута вновь превратился в больного старика, забившегося в свою каморку в Шванштайне, и Джекоб невольно ощупал пустые карманы, прекрасно зная, что их содержимого не хватит и на один стальной палец. Чтобы подбодрить Хануту, он сообщил ему, что завтра будет у царя и надеется на аванс. Аванс за что? Об этом Джекоб не имел ни малейшего представления, но лицо Хануты сразу просветлело, и час спустя они с Сильвеном уже вновь строили планы, как будут охотиться за сокровищами вместе.

Лиска заставила ждать себя еще два часа. С первого взгляда на нее Джекоб понял, с кем она встречалась. Борзой показывал ей золотые церкви, Драконьи ворота, коней, верхом на которых царские курьеры добираются аж до Якутии и Поднебесной, и пекарей, которые у стен Кремля выпекают Поющий хлеб. Никогда после истории с Синей Бородой она не выглядела такой беззаботной.

Ревность была похожа на болезнь. Именно этого эльф и добивается, Джекоб. Он все понимал, но что толку? Когда он сказал, что завтра его наконец примет царь и он увидит волшебные вещи царской кунсткамеры, Лиска посмотрела отсутствующим взглядом, словно все еще пребывала где-то далеко.

– Завтра Орландо встречается кое с кем из своих информаторов, чтобы узнать, есть ли новости о Фее. Он предложил мне поучаствовать в этих встречах.

Орландо. Она никогда прежде так не произносила имя другого. Как «так», Джекоб? Господи, он сходит с ума от ревности. С языка готово было сорваться: «Пойдем со мной! Что мне делать одному в царских сокровищницах? Что мне делать одному у царя?»

Она выглядела такой счастливой… Почему бы и нет? Борзой ничего не должен ольховому эльфу.

Джекоб показал Лиске телеграмму от Данбара и рассказал о бамбуковой девушке, не упомянув, однако, о том, как его встревожили ее слова. Все те вопросы, которые ему очень хотелось задать Лиске… У него просто язык не поворачивался их произнести.

Самое страшное, что ольховый эльф с его язвительными словами прав.

Она выглядела счастливой.

– А мне казалось, ты ворожбу и в грош не ставишь. – Она вглядывалась в его лицо, как всегда, когда чуяла, что он говорит не то, что на самом деле думает или чувствует.

А чего он ожидал после того, что сказал ей в Шванштайне? Что это не случится так быстро. Проклятье. Он даже не представлял себе разлуку с ней дольше чем на пару недель. Учись представлять, Джекоб.

– Даже если она права… Джекоб, Уилл жив, – сказала Лиска.

– Да, но что, если он опять… – Он просто не мог это произнести. Да и не нужно было: Лиска понимала, о чем он.

Она взяла его за руку. И Джекоб не отдернул ее, как слишком часто делал в последнее время. Слишком уж хорошо было от ее прикосновения.

– Помнишь, что Альма говорит о предсказаниях? Их всегда понимают неправильно, потому что у будущего другой язык, не наш. Давай посмотрим, что завтра узнает Орландо.

Орландо. Завтра. Он представил, как… Джекоб, прекрати.

– А она видела с ним гоила?

– О нем она ничего не сказала. – А если и так, Бастард в любом случае не может вернуть Уиллу каменную кожу. Неплохая вышла бы месть, но, с тех пор как Фея исчезла, хотя бы с этим покончено. «У него каменная кожа». Нет, нефрит может вернуть только Темная Фея…

Все эти месяцы Джекоб верил, что Уилл забыл о каменной коже.

Все эти месяцы? Как часто ты с ним виделся, Джекоб? Мы защищаем других от чего-то… А что, если Уилл вовсе не хочет, чтобы ты его нашел? Как тогда…

– Ты выглядишь усталым, – заметила Лиска. – Почему бы тебе не поспать?

Джекоб слышал по голосу, что она чувствует себя в безопасности. Ей нравится в Москве. А может, она просто мысленно с другим.

Человеческий кинжал с рукоятью из перламутра. Его брат нашел это оружие в одной из пещер, где они возводили свои наземные города. Да… Этот кинжал стал первой вещью, которую Кмен всерьез жаждал получить. Желание было столь сильно, что он украл кинжал у брата. За это Утес сломал ему два пальца. Четыре года спустя Кмен убил его в схватке и похоронил вместе с кинжалом. Сломанные пальцы болят в холодную погоду.

То, чего мы жаждем…

Дворец, где поселил его царь, оказался полон вещей, пробуждающих жажду обладать ими. Глазам гоила помещения казались перегруженными роскошью: все эти золотые побеги и цветы, фрески, населенные человеческими богами и героями. И все же Кмен не мог не удивляться мастерству. Откуда в нем эта слабость к человеческим вещам?

Ножки его кровати были в форме львиных лап, и спалось от этого, прямо скажем, так себе. Лорды Ониксы держали у себя во дворцах черных львов. Последнего подосланного ими убийцу Кмен велел отдать льву на растерзание.

Конечно, было здесь и зеркало. Люди одержимы своими отражениями в них. В их дворцах от собственного лица никуда не денешься. Кмен несколько секунд разглядывал себя в отполированном стекле. Гоильские лица не выражают никаких чувств: ни гнева, который в них так легко вспыхивает, ни любви, которая приходит и уходит так же быстро, ни гордости, которая ими всеми управляет, ни решимости отплатить за все унижения, привычные с детства, как жара под землей.

Кмен отвернулся от зеркала.

Приедет ли она в Москву?

Налив в стакан воды, он поймал себя на том, что надеется увидеть в отражении ее лицо.

Никогда прежде он так не любил и все-таки предал возлюбленную, променяв на то, чего жаждал больше: на власть, трон враждебной императрицы, сына с человеческой кожей… Он всегда хотел этого больше, чем любви. Любовь страшила его: она любого делает слишком мягким и ранимым.

Охранник доложил о прибытии Хентцау. Кмен поставил у дверей гоильских солдат, только чтобы успокоить яшмового пса, которому шпионы лордов Ониксов мерещились даже среди гвардейцев царя. По лицу Хентцау, как всегда, было не определить, хорошие новости он принес или плохие. В последние несколько дней новости поступали почти без исключения хорошие. Мятежники на севере по-прежнему готовы к компромиссам; человекогоилы толпами возвращаются в его армию; Уилфред Альбионский тяжело болен, что ставит под угрозу только что заключенный им союз с Лотарингией, а ониксы перессорились, поскольку сразу трое их лордов объявили себя настоящими гоильскими королями. Но Хентцау пришел с новостями не о политических противниках.

– У нас есть доказательства, что крестный Амалии передал вашего сына посланцам ее матери.

Трон враждебной императрицы… Терезу Аустрийскую держали в тюрьме под землей, на глубине больше двух миль[23], но Хентцау уже несколько месяцев подозревал, что у нее есть связь с внешним миром.

– И что? Где он?

– Мы не можем найти никаких следов.

Хентцау сообщал плохие новости в приятной манере: без лишних эмоций, по-деловому. Кмен очень это ценил.

Принц Лунного Камня был его пятым ребенком. Ни один из остальных детей не тронул настолько его сердце, и Кмен подозревал почему. Он считал мальчика и ее сыном. Он официально объявил, что она не убийца, но ребенка это не вернуло. А он хотел вернуть его.

– Никаких следов. Ты что, утратил талант развязывать арестантам язык?

Хентцау выпрямил спину, хотя было видно, что это причиняет боль. На теле яшмового пса, похоже, не осталось уже живого места – и все ради короля. Нет, по-прежнему, скорее, ради старого друга. Кмен осознавал, что преданностью Хентцау он обязан не короне, а их общему прошлому. В благодарность он с радостью вернул бы яшмовому гоилу молодость, он даже просил об этом Ниомею, но та утверждала, что такими чарами не владеет. Кмен был уверен, что это ложь.

– Мне не удалось заставить их говорить, потому что они не знают, где ребенок. – Голос Хентцау прозвучал резко, и Кмен обругал себя последними словами, как всегда, когда его обижал. – Вашего сына забрали трое из бывших придворных карликов Терезы. Двоих мы нашли, но третий бесследно исчез. Мы предполагаем, что это Оберон, давний любимчик Терезы. Двое других, очевидно, должны были просто отвлекать внимание от него. Куда Оберон увез ребенка, они знают не больше крестного Амалии.

Гнев. Его старинный друг. Он обжигал Кмена, полностью лишая его благоразумия и политической расчетливости. Король подошел к окну, чтобы Хентцау не видел, до какой степени он взбешен – не только коварством Терезы, но и собственным легкомыслием. Он должен был предвидеть, что Амалия испробует все, чтобы прогнать Фею. Она ненавидела ее не меньше, чем боялась. Однако приходилось признать: он никогда не подумал бы, что она сделает орудием мести собственного ребенка. Он ее совсем не знал. Как женился на чужой, так она чужой и осталась.

Во дворе под окном занимались строевой подготовкой царские войска. Его союзники. Кмен подписал договоры еще утром. Варягия – могущественный союзник среди стран Востока, и было приятно, что за этот союз заплатит Альбион, даже если вновь приходится расставаться с инженером, который прежде проектировал ему самолеты и подземные поезда. Хорошо, что гоилы многому успели у него научиться, прежде чем он от них сбежал и стал Изамбардом Брюнелем.

– Терезу Аустрийскую допросили о том, где мой сын?

– Да. Она утверждает, что не имеет никакого отношения к исчезновению принца. Думаю, у нее хватило ума дать такие указания, чтобы даже самой не знать о местонахождении ребенка – на случай более серьезного допроса.

– Ей передали, что я казню ее дочь, если не верну ребенка?

– Да. Она велела передать, что вы чудовище.

В устах Терезы это звучало почти как комплимент. Чудовище среди своих. «Расстреляй их обеих, – нашептывал ему гнев. – Сделай из них чучела и выставь на всеобщее обозрение, как они поступали с твоими предками». Но Кмен знал, что всем, чего достиг, он обязан не гневу, а умению его укрощать.

– Распусти слухи, что мы напали на след карлика. И позаботься о том, чтобы Амалия узнала, что за игру ведет ее мать.

Хентцау прижал кулак к груди. Приказ расстрелять обеих обрадовал бы его куда больше, но у него хватало ума понимать, что это будет означать и смерть принца. К сожалению, это понимала и Тереза Аустрийская.

– Ваше величество, вам бы вернуться в Виенну. Возможно, в Альбионе скоро появится новый король. Еще двое предводителей человекогоилов готовы на переговоры о возвращении в наши войска, и анархисты в Лотарингии хотят говорить о сотрудничестве. Ветер меняется на попутный.

Кмен не сомневался, что мысленно Хентцау добавил: «Что бы там ни вытворяла ваша бывшая возлюбленная».

Он оглядел московские крыши.

Почему же она не приехала? Знала, что он здесь?

На секунду Кмена пронзила острая боль – словно потерял что-то такое, чего жаждал гораздо больше, чем марширующих во дворе солдат или сына, появившегося на свет только благодаря ей. Но он слишком боялся назвать это что-то по имени.

Все дальше. По следам, которые читает сердцем другой. Неррон за всю жизнь много кого выслеживал, однако на чужие глаза полагался впервые. На глаза, Неррон? Нет. Уилл Бесшабашный следовал за Феей, даже не глядя на землю. Может, она смывала свои следы дождем, который уже несколько дней почти непрерывно лил с бескрайнего серого неба. Неизвестно, как ей это удавалось, но она не оставляла следов ни на земле, ни в траве, похожей в этой местности на лохматые волосы. Однако от юноши, на себе испытавшем ее колдовство, она укрыться, похоже, не могла.

Если бы не всплывали время от времени на горизонте то колокольня одинокой церкви, то очертания деревушки, Неррон подумал бы, что Фея завлекла их в страну зверей. Они были повсюду – косули, кабаны, бобры и куницы, зайцы, змеи, жабы… будто именно они заметали следы Темной. К сожалению, следы Уилла и Неррона очень даже бросались в глаза, и запах от них исходил, похоже, аппетитный. Стаи волков, черный медведь и под конец устрашающе огромный людоед – все они сделали ошибку, посчитав Уилла Бесшабашного легкой добычей. Стеклянные стражи разбирались с нападавшими так бесшумно, что Щенок часто даже не оглядывался. Весь этот сверкающий металл они оставляли в варягской тайге, и это разбивало Неррону его сердце охотника за сокровищами. Хорошо хоть жертвы покрупнее Семнадцатый, следуя его совету, припрятывал. Неррон отмечал места на карте, которую носил с собой. Его личный склад серебра… неплохо. Медведь и людоед принесут целое состояние. Засунув руку в застывшую пасть одного из волков, Неррон почувствовал теплое дыхание. Жертвы продолжали жить. Долго ли? Кто знает.

Один раз Уилл едва не увидел их стеклянных стражей. Шестнадцатая проявила беспечность. Кора у нее уже нарастала по всему телу, и она забыла о маскировке, сдирая ее с рук. Неррон в последний момент отвлек Щенка, бросив камень и напугав его лошадь. Неведение Уилла создавало у Неррона приятное ощущение, будто все по-прежнему идет по его плану. Но его все сильнее тревожило, что на самом деле он наслаждается обществом Щенка.

Бастард всегда действовал в одиночку. Из тех, кто сопровождал его в прошлый раз, он худо-бедно ладил с Водяным, но и от того ему не терпелось избавиться. И уж точно обошелся бы он без попутчика, который останавливает лошадь, чтобы послушать соловья, и считает безнравственным стрелять в косулю, когда та на тебя смотрит. И все же он чувствовал, что самым нелепым образом привязался к этому молокососу. Быть может, его тронуло, что Щенок расспрашивал об истории гоилов. Неррону приходилось признать, что он может часами рассказывать о Затерянных Городах или Забытых Войнах, о заселении Пещер Смерти или экспедициях к Безбрежному озеру (не то чтобы он знал кого-то, кто часами его слушал)… Однажды он даже поймал себя на желании показать молокососу все то, о чем ему рассказывал. Что с ним происходит? Может, слишком мало ест? Может, это все холод и дождь или какой-нибудь человеческий вирус, атакующий каменные сердца?

Уилл оглянулся, словно услышал, как он выругался про себя. Да, Бастард проклинает тебя, молокосос. И он продаст тебя. Обкрадет. Предаст. Это у него в природе. Не стоит ожидать от волка, что ради какого-то щенка он станет вегетарианцем.

Бастард одарил Щенка самой коварной своей улыбкой.

А Щенок со своим лицом принца улыбнулся в ответ! Или нет, в сказках так выглядит бедный, невыносимо благородный пастух, которому вопреки его глупости достается в жены принцесса. Ох, Неррона по-прежнему тошнило от этого сладкого сиропа невинности. Но где-то в его сердце появилось мягкое, как человеческая кожа, пятнышко – крошечное, едва ли с монетку. Ведь они всё скакали и скакали, и Уилл забрасывал его вопросами: когда Неррон в первый раз увидел человека? в каком возрасте гоилы впервые выходят на поверхность? Казалось, с каждым днем у молокососа в памяти все явственнее проступают королевская крепость, аллея Мертвых, Сторожевой мост. Вспоминая, он увлекал Неррона за собой – назад, под землю, домой, и Неррон рассказывал молокососу о том, чего тот еще не видел: о живом сталактите, Зеркальных пещерах, Голубых лугах… Тот слушал с открытым ртом, как ребенок.

Нелепо.

Опасно.

– Слишком много болтаете! Тебе напомнить, что мы спешим? – прошипел ему прошлой ночью Семнадцатый. С самым свирепым видом.

Нет, Неррон не забыл. И да, лучше бы эта прогулка поскорее закончилась. Не только из-за коры, пожиравшей их зеркальных стражей.

Бастард дорожил своим каменным сердцем. Он закалял его любой болью, которую причиняла жизнь, любым унижением, любым поражением, предательством, а всего этого находилось предостаточно. Мягкое пятнышко, даже размером с монетку, – это уже слишком много.

Еще одна причина каждый раз, когда Щенок ему улыбался, вспоминать о его старшем брате и мести.

В карету крошечным обрывком ночи залетел мотылек.

Как нелепо, что сестра наряжает их в красное. Черный цвет куда больше подходит душам мужчин, во имя любви выбравшим это жалкое существование. Темная задумалась, вспоминая, кем этот был прежде. Их было так много. Они топились в прудах около замков или деревенских озерах из-за нее и ее сестер. Видимо, справедливо, что наконец им самим приходится расплачиваться за ту боль, которую они причиняли другим. Справедливо… Темная сомневалась, что это слово когда-либо прежде приходило ей в голову.

Занятные плоды приносит боль.

Как и любовь.

Почему ей по-прежнему хочется знать, что стало с ребенком? В первое мгновение Фея хотела прогнать мотылька: вдруг он покажет ей его. Несколько раз она тайком навещала дитя, только если кормилица у колыбели спала. Фея осторожно просовывала палец в крохотные кулачки, касалась лба, чтобы он шел по жизни под защитой ее колдовства, и сама страшилась того, какие чувства в ней пробуждал этот ребенок. Все исчезнет, когда она перережет нить, связующую ее с его отцом. Или нет?

Фея обеими руками поймала мотылька, и видения пришли.

Река в окружении крутых, поросших густыми лесами склонов. Здание большое, старое, с белыми оштукатуренными стенами. Фея услышала удары колокола. И детский плач. Она слышала его так явственно, будто ребенок звал ее. Из ворот вышла женщина в черном монашеском облачении. Это монастырь? Амалия ненавидела церкви – не то что мать. Тереза Аустрийская даже в гоильских застенках каждое утро стояла на коленях. С богом, которому поклонялась, она обращалась как с одним из своих слуг. «Смотри, я зажигаю тебе свечи. Защити же меня. Выполни все мои желания. Уничтожь моих врагов». Но почему монастырь? Вероятно, из-за суеверного представления, что феи растворяются, превращаясь в воду, стоит им переступить порог церкви. Неужели Амалия забыла, что она присутствовала на ее свадьбе в соборе?

В здании было много окон, но мотылек дал ей заглянуть в то, за которым раздавался плач. И вот он, ребенок – едва виден в руках юной монахини, запеленутый во множество слоев бледно-голубой ткани и белых кружев. Но в черную рясу вцепилась крохотная ручка цвета приглушенно-красного лунного камня.

До рассвета оставалось еще несколько часов, но Темная велела Хитире остановиться. Ей не нравилось испытывать это чувство – облегчение, будто она нашла частичку самой себя.

Она вышла из кареты. Окружавшая ее местность даже ночью разительно отличалась от поросшего лесом берега реки, который она только что видела. Лотарингия? Нет. Там монастыри выглядят иначе.

Она все еще держала мотылька в ладонях. Что делать? Она обязана защитить ребенка, даже если ее пугают те чувства, которые он в ней пробуждает.

Наконец она отпустила мотылька.

И наказала ему разыскать Кмена и принести ему те же видения, какие показал ей. Он любит сына. Очень любит. Он его найдет.

Ночь выдалась светлая от лунного сияния. Обе луны были такими большими, будто вот-вот спустятся на землю. Доннерсмарк поднял глаза к ним. «Он становится сильнее, – молил его взгляд, встретившись со взглядом Феи. – Защити меня, пожалуйста!» Но ей давно следовало бы защитить и ребенка, который жил только благодаря ей. А она вместо этого все сидела в стеклянной клетке, вздыхая о потерянной любви.

Стоит ли сказать Доннерсмарку, что в этой борьбе не поможет ни его опыт солдата, ни то, что он знает о самом себе и о мире? Возможно, он и сам это уже понимает. Страх казался на его лице таким же чужеродным, как то, что шевелилось у него внутри.

Фея, подойдя к его лошади, взялась за поводья и заглянула ему в глаза.

– Чего именно ты боишься? – спросила она. – Что он заставляет тебя забыть, кто ты есть? И что? Посмотри только, о чем ты вспоминаешь. В основном о боли, тяготах, тревоге. Он не отнимет у тебя ни радости, ни любви, ни силы. Он не даст тебе забыть, что нужно есть, спать и дышать. Пусть он ничего не знает ни о прошлом, ни о будущем, но может, это и хорошо? Зато, вот увидишь, он намного больше смыслит в настоящем.

Доннерсмарк не понимал, о чем она говорит, но скоро поймет.

– Не оставляй его, – велела Фея Хитире. По ее опыту, мертвые разбираются в этом мире лучше живых.

Доннерсмарк смотрел, как она уходит в ночь. Ей нужно было остаться одной, чтобы восстановить силу, которой все от нее ждут. Раскинувшиеся перед ней широкие просторы, казалось, ничего не знали о времени. Даже Темной Фее это дарило ощущение молодости, и она позволила себе расти, пока не ощутила в волосах облака. Слишком долго она принижала себя, чтобы стать в их мире своей.

Гоил прятался за афишной тумбой на другой стороне улицы. Джекоб уже предупредил, что Хентцау установил за ними слежку, но шпион, видимо, сменился. У этого кожа была из бледно-желтого цитрина.

Лиска не спросила Джекоба, как он оторвался от филера – они это делали самыми разными способами, – но, пока она ждала, когда привратники откроют ворота, за спиной у нее внезапно возник Сильвен.

– Я пойду с тобой, – шепнул он ей на ухо. – Вон из-за этого.

И далеко не украдкой показал в сторону гоила. Сильвен ничего не делал украдкой, даже если старался. Лиску трогало, что он вбил себе в голову, будто должен ее защищать, но она плохо представляла себе, как относиться к такой заботе. Она не привыкла, чтобы ее опекали. Даже Джекоб редко это делал: знал, что она прекрасно умеет позаботиться о себе сама и очень злится, когда в этом сомневаются.

– Сильвен, – сказала Лиска, – я уже взрослая, и мне не нужен папа. – «А тот, что нужен, давно умер», – мысленно добавила она.

Сильвен смущенно почесал подбородок, всегда казавшийся небритым. Не проходило и часа, после того как он тщательно скреб кожу бритвой, а там уже пробивалась темная щетина, да и курчавые волосы, и даже брови у Сильвена росли густо, как у фавна. Если подумать, он с его мягкими губами и карими глазами и впрямь походил на фавна. Впечатление усиливали слегка заостренные уши, не говоря уже о почти неутолимом желании вкусно поесть и хорошо выпить. В Сильвене причудливым образом соединялись сила и ранимость, взрослый мужчина и неотесанный мальчишка. Иногда Лиске казалось, что у всех мужчин мечты и желания девятилетнего ребенка – по крайней мере у тех, кто ей нравился.

– Прости, это все твои рыжие волосы. – Сильвен бросил мрачный взгляд на другую сторону улицы, что должно было, по-видимому, послужить предостережением гоилу. – Они напоминают мне о дочке. Об одной из них, у меня их три. Tabarnak, разве я не рассказывал? – Он проводил глазами дрожки, словно хотел умчаться прочь от собственных мыслей. Было видно, что ему что-то нужно.

Привратник сердито посмотрел на нее, когда она остановилась перед открытыми воротами.

– Что-то еще, Сильвен?

Он разглядывал костяшки пальцев правой руки.

– Не знаю, как и сказать… Ты и Джекоб… вы ведь разбираетесь во всех этих волшебных штуковинах. Ты, случайно, не знаешь, есть ли такая, чтобы вернуть потерянную любовь?

Он старался говорить с обычной беспечностью, но Лиска услышала за его словами тоску, надежду, печаль прошлых дней. Она бы с радостью сказала «да», но такого волшебства не знала.

– Спроси лучше Хануту, – посоветовала Лиска. – Он знает больше волшебных сокровищ, чем мы с Джекобом вместе.

Но Сильвен решительно покачал головой:

– Нет. Мне стыдно. Альберт меня высмеет.

– Не говори ерунду! В вопросах любви Альберт Ханута гораздо сентиментальнее, чем ты думаешь. Кто знает, может, он немедленно отправится на поиски. Спроси!

Сильвен с сомнением поднял глаза на окно Хануты. Он так и остался стоять даже после того, как привратник закрыл ворота за Лиской. «Какая-то волшебная штуковина, чтобы вернуть потерянную любовь…» Переходя улицу, Лиска гадала, что за любовь потерял Сильвен. И каково это – больше не ощущать ее в себе? Лиска так давно уже ощущала в себе любовь – и все к одному и тому же человеку…

Она оторвалась от гоила, превратившись за киоском цветочницы в лисицу. Прежде чем он успел сообразить, что женщина, за которой он следил, сменила обличье, лисица уже была такова.

Церковь, возле которой ее ждал Орландо, казалась очень скромной по сравнению с раззолоченными соборами, окружавшими царский дворец. Да и сам Борзой в сером костюме выглядел куда скромнее и безобиднее, чем в черном фраке. Но его выдавал взгляд, которым он окинул Лиску. Она так и слышала, как он отчитывается о том, что видят глаза: Платье пошито у лотарингского портного, недешевое, но изрядно поношенное… волосы рыжие от природы… два кольца, одно предположительно магическое… в рукаве куртки спрятан нож.

Борзой ей по-прежнему нравился. Возможно, в сером – даже еще чуть больше.

Церковь была деревянной, как и многие из тех, что попадались им на пути в Москву. На колокольню пришлось карабкаться по бесконечным ступеням, но открывавшийся сверху вид того стоил. Лиску окружали московские крыши – пейзаж из черепицы, башен и вырезанных из камня сказочных существ, но Орландо привел ее сюда не ради этой панорамы.

На балюстраде колокольни пристроился орел, двуглавый, как и на гербе Варягии, а на спине у него сидел бо́льший, варягский дупляк. Кроме шляпки и крохотного замшевого сюртучка, от аустрийских дупляков его отличал лишь цвет волос. Больший носил на шее золотой зуб и требовал в качестве оплаты за сведения один альбионский талер. Орландо еще не успел перевести Лиске слова маленького шпиона, а она по его лицу уже поняла, что за свои деньги получил он не много – те же самые сплетни: Фея направляется в Москву в обличье черной лошади, она уже здесь и впорхнула в Кремль мотыльком, она в царском дворце и наколдовывает там армию из медведей…

Видно было и то, что Орландо не верит ни единому слову. Понял это и больший, поспешив убраться на своем орле восвояси, пока Орландо не потребовал вернуть деньги.

– Надеюсь, следующий информатор даст более полезные сведения, – сказал Орландо, взмахом руки подзывая у церкви дрожки. – Людмила Ахматова – одна из лучших шпионок Москвы. Мы встречаемся у меня на квартире по другому делу, но я собираюсь спросить ее и о Темной Фее. Присоединишься или попросить кучера высадить тебя у дома Барятинского?

Лиска колебалась. Время было раннее, и ей все равно придется просто сидеть в гостиной Барятинского в ожидании Джекоба, слушая споры Хануты и Сильвена о том, что забористее – картофельная водка или вино.

– Охотно присоединюсь, – сказала она.

Орландо и не пытался скрыть, что рад такому ответу. Лиске нравилось его общество, очень нравилось, но, когда он подсаживал ее в дрожки, она тут же вспомнила другое лицо, такое прекрасное, что за его красотой спрятался весь мрак этого мира. И Лиска отпрянула от дрожек, сама устыдившись того, как бешено колотится сердце, однако воспоминания оказались намного сильнее доводов разума. Последний мужчина, в чей дом она пришла, наполнил графин ее страхом.

Орландо махнул рукой, отпуская кучера.

– Почему бы нам не пройтись пешком? – предложил он. – Сегодня такой прекрасный день, а они случаются здесь гораздо реже, чем в Метрагрите.

Лиса была очень благодарна ему за то, что он сделал вид, будто ничего не случилось. Проходя мимо домов и дворцов, церквей и магазинов, оба они какое-то время молчали. Молчать рядом с Орландо было легко.

– И как часто ты превращаешься?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Лиска несколько секунд сомневалась, стоит ли отвечать честно. С Джекобом она не говорила о том, как часто ей не хватает меха, и казалось предательством рассказывать об этом постороннему. Но какие-то силы в ней хотели ответить, выразить в словах страстное желание сохранять оба обличья.

– Не так часто, как хотелось бы, – сказала она, ожидая с его стороны любопытства, обычных, знакомых любому оборотню вопросов, непонимания и страха, зачастую смешанного с отвращением и презрением.

Ничего подобного в лице Орландо она не прочла.

– Этого всегда мало, правда? – только и сказал он, доставая из кармана гребень.

На первый взгляд тот походил на один из гребней из слоновой кости, за какие платят жизнью слоны и саблезубые тигры. Однако, судя по орнаментам на ручке, его вырезала ведьма из человеческой кости.

Орландо провел большим пальцем по мелким зубьям:

– Я нашел его на Запретном рынке в Дин-Эйдине. Он обошелся мне в годовое жалованье и оказался очень полезен в работе. Но признаюсь, это был только предлог, чтобы его купить.

До сих пор Лиска встречала не много оборотней, которые, как и она, родились обычными людьми. Большинство из них, подобно ей, скрывали свою двойную жизнь. Тех же, кто намеренно выставлял ее напоказ, Лиса обычно избегала.

– Ты тоже из-за гребня быстрее старишься?

– Не знаю. Разве птицы старятся быстрее, чем люди или лисы? – У него была озорная мальчишеская улыбка. Орландо и выглядел как мальчишка, хотя был старше Джекоба.

У того когда-то тоже был ведьмин гребень. Еще ребенком Джекоб стащил его из пряничного домика одной деткоежки, но никогда им не пользовался. Он не хотел становиться ничем и никем другим: его это страшило. Позже он обменял гребень на лошадь.

Заглянув в следующую арку между домами, Орландо потянул Лису за собой. Внутренний двор за ними, как и двор Барятинского, сразу заставил Лиску забыть, что она в большом городе. Между овощными грядками и конюшнями рос старый бук, чья крона скрывала их от выходивших во двор окон. И все же Орландо на всякий случай огляделся, прежде чем провести гребнем по пепельно-русым волосам, а потом снял куртку и закатал рукав рубашки. На руках его пробивались перья, как у молодого гуся. Лиска коснулась стержня одного пера.

– Это больно?

– Да.

Они были серыми, как зимний день.

– Дикий гусь, – прошептала Лиска.

– Но-но! Я попросил бы выражаться точнее! Гусак. – Орландо прищелкнул пальцами, и перья, отделившись от кожи, покрыли брусчатку у него под ногами, будто там разодрала свою добычу кошка. Или лисица.

Орландо расправил рукава над покрасневшей кожей:

– Надеюсь, ты вспомнишь обо мне, когда в следующий раз будешь охотиться на какого-нибудь гуся.

– Но почему не ворон? – Лиска подобрала с земли одно из сероватых перьев.

– Я боялся, что у меня появится желание выклевывать глаза повешенным. Человек, продавший мне гребень, уверял, что можно самому выбирать, какой птицей стать. В детстве я очень любил сказку про мальчика, которого один волшебник превратил в дикого гуся.

Лиске нравился его выбор. Похоже, диких гусей лисица из своего меню вычеркнет.

Орландо надел куртку и спрятал гребень в карман.

– А тебе вызывать мех так же легко?

Лиска и на этот раз замялась. Она привыкла расценивать мех как свою личную тайну. Но он поймет, Лиса.

– Становится все труднее, – ответила она. Прежде это зачастую происходило само собой, но такого давно уже не случалось.

Фасад доходного дома, где жил Орландо, был выкрашен в цвет морской волны, как и многие другие в Москве. Этот красивый дом с высокими окнами, каменными фризами и коваными балконами напомнил Лиске особняки Лютеции, разве что штукатурка покрылась пятнами от дождей.

– Как видишь, король Альбиона платит мне недостаточно, чтобы жить во дворце, – сказал Орландо. – Но в доме нет ни одной кикиморы, что в Москве редкость. Знаю, что они полезные, но терпеть их не могу. Кикимора из соседнего дома жильцам, которые по утрам не выставляют ей молоко, подбрасывает под дверь дохлых кошек. Давно уже сдохших.

Проходившая мимо пожилая женщина оглядела Орландо и Лиску так внимательно, будто, увидев их, вернулась в дни собственной юности. Что рисовалось в ее воображении? А что рисуется в твоем, Лиска?

В нише рядом с входной дверью стояла раскрашенная гипсовая скульптура. Кто-то положил у ее ног цветы.

– Василиса Премудрая, – шепнул Орландо. – Видишь миску рядом с цветами? Там соленая вода. Василиса – дочь морского царя и хранительница многих московских домов.

Орландо положил к ногам Василисы гусиное перо и отпер дверь. Он взял Лиску за руку – ладонь его оказалась очень теплой. А вдруг эти ладони сумеют стереть с ее кожи прикосновения Синей Бороды? Вдруг Орландо сможет сделать так, чтобы Лиска забыла, что все эти годы страстно желала другого? Забудкам Синей Бороды это удалось быстро…

Она пошла за ним вверх по лестнице, спугнув стайку домовых-маличей. Во дворце Барятинского они воровали по утрам с накрытого к завтраку стола сахар.

Квартира Орландо располагалась на третьем этаже. Она казалась до того пустой, словно жилец боялся, что вещи, которыми он себя окружил, выдадут, кто он на самом деле. Стены серые, как гусиные перья, что вырастали благодаря гребню ведьмы. Простой письменный стол у одного из высоких окон, три стула, диван и буфет с самоваром. После вычурной роскоши барятинских комнат Лиске легко дышалось в этой простой обстановке. Два окна были открыты, впуская в квартиру запахи чужого прохладного лета. На секунду в ней дала о себе знать лисица: ей захотелось убежать прочь – в леса, которые она чуяла за запахами города. Но Селесте хотелось остаться.

До Синей Бороды Лиске встречались и другие мужчины: сын одного лесоторговца – когда Джекоб в очередной раз пропал на несколько недель, молодой солдат, едва не заставший ее врасплох в лесу, когда она меняла обличье. После встречи с обоими она еще сильнее скучала по Джекобу.

Горничная, принявшая у гостьи плащ, говорила только по-варягски. Орландо общался с ней на этом языке так естественно, как на родном. Оборотень. Девушка налила чая из самовара, а Орландо подошел к окну.

– Пришла бы она поскорее. Если Людмила опаздывает, уже стоит волноваться.

Чужой дом, чужие комнаты… Вот они и вернулись, воспоминания о другом чужом доме, пустом, если не считать нескольких мертвых тел. Девушка протянула Лисе чашку чая, но та энергично покачала головой. Зачем себя обманывать? Ей никогда не освободиться от этих воспоминаний. Они останутся у нее навсегда, как и шрамы на запястьях. Внезапно воздух наполнился ароматом белых цветов, незаметным и обворожительно сладким.

– Мне нужно уйти.

Ей уже чудился за дверью слуга с окровавленными рогами. Кто-то коснулся ее руки, но она, оттолкнув чужую руку, отвернулась. Орландо взял ее за руку и погладил шрамы, оставленные цепями Синей Бороды.

– Иногда, только взглянув на человека, мы думаем, что знаем его, – сказал он. – Как будто уже встречались с ним тысячу раз, в другой жизни, другом мире. А потом понимаем, что не знаем о нем ничего. Как он выглядел, когда был ребенком? Какие кошмары будили его по ночам? – Он отпустил ее руку, словно возвращая ее Лиске, вместе со всеми воспоминаниями, которые хранила кожа.

Горничная все еще стояла с чашкой в руках и, когда в дверь позвонили, едва не пролила чай себе на передник.

– А вот и она, – сказал Орландо. – Лучшая шпионка Варягии.

Владимир Молотов был не только куратором царской кунсткамеры. Он также преподавал историю Варягии в Московском университете, о чем с гордостью поведал Джекобу перед началом экскурсии. Но уже через десять минут Бесшабашный искренне сочувствовал всем студентам, которых судьба заносила на его лекции. Коллекция и вправду оказалась такой уникальной, как утверждалось на Западе, а аустрийский Молотова – почти безупречным. Но говорил он еще медленнее, чем передвигался по залам на скрюченных подагрой ногах, что начисто лишало очарования даже знаменитые волшебные яйца.

Доспехи, делающие любого неуязвимым; печи, придающие медвежью силу каждому, кто на них спит; два зала, заполненные грибами-невидимками, волшебными орехами, магическим шиповником и ступами Бабы-яги. В трех следующих оказались резные фигуры со всех концов света, с помощью которых можно было якобы призывать древних богов, будь то бог-громовержец из Фрона, божественная змея из Бенгалии или Огненный Танцор из Савайи… Этому не было конца, черт побери, и скучная лекция Молотова слишком часто побуждала Джекоба размышлять о том, чем там сейчас занимаются Лиска с Орландо. С какой нелепой настойчивостью возвращались к ней его мысли. Сколько бы ни заставлял он себя слушать экскурсовода, прекрасно осознавал, за кем на самом деле следует в мыслях – так же естественно, как она все эти годы следовала за ним.

Седьмой зал, по которому, хромая, водил его Молотов, был от пола до потолка набит колдовскими книгами. Подобную впечатляющую коллекцию Джекоб видел прежде только в Большой библиотеке Пендрагона и в одном лигурийском монастыре. Какая-то книга в серебряном переплете, разумеется, сразу навела Джекоба на мысли об ольховых эльфах. Молотов объяснил, что эта книга, если ее по неосторожности открыть, наделяет даром вызывать в реальный мир все предметы и персонажей из любой книги мира. Джекоб никогда не слышал о подобном колдовстве и уже собирался спросить Молотова о серебряных дел мастере, сделавшем переплет, когда увидел, что их ждет в следующем зале.

Они стекали по стенам, подобно тканым водопадам, своими узорами оживляя в воображении тысяча и одну дальнюю страну. Ковры-самолеты.

Несмотря на монотонное бормотание Молотова, сердце Джекоба забилось быстрее: вот оно – колдовство, которое поможет ему найти Уилла. Как он мог забыть, что кунсткамера царей славится коврами-самолетами?! Потому что от ревности плохо соображаешь, Джекоб. Большинство ковров-самолетов доставляют в любое место, куда пожелаешь. Но лишь немногим из них можно назвать в качестве цели путешествия чье-то имя. Узор, заключающий в себе это редкое волшебство, настолько сложен, что даже самые одаренные ткачи нечасто воспроизводят его безукоризненно от начала до конца.

Первые ковры, мимо которых ковылял Молотов, были ткаными и летали разве что на небольшие расстояния. За ними висели узелковые ковры, и, судя по их безыскусному плетению, они не могли летать ни слишком высоко, ни достаточно быстро, не говоря уже о дополнительных магических свойствах. Тем не менее Молотов подробно рассказывал о каждом из них, и Джекобу усилием воли пришлось взять себя в руки, чтобы, бросив экскурсовода, не отправиться самому на поиски нужного ковра.

Узоры все усложнялись: плотные скопления узелков в виде цветов и зверей, геометрических фигур и созвездий.

– Если хотите, чтобы ваша избранница влюбилась в вас, полетайте с ней на этом ковре в полнолуние.

Да, да, отлично. Дальше!

– А этот сбрасывает свой груз, как только кто-то крикнет ему вслед скрытые в узоре слова. Раньше этот ковер использовали для устранения врагов.

Прекрасно! Дальше… Ну давай, иди уже.

Ковры, которые высоко над землей потчуют изысканными яствами. Ковры, которые парят над коронованными особами, словно балдахины, и ковры-телохранители. Ковры-воры, ковры – похитители людей… А вдруг он слишком рано обрадовался? По всему миру не более десятка тех, которые могут то, что ему нужно. Не исключено, что они никогда не покидали своей жаркой родины и найти их можно только в сокровищницах султанов и падишахов.

– Этот экземпляр, – ковер, у которого остановился Молотов, висел на поперечной перекладине, украшенной с двух концов позолоченными головами драконов, – самый ценный в нашей коллекции, и не только из-за его размеров. – Молотов бормотал невыразительно, словно говорил о коврике у двери, о который они вытерли ноги. – Он выдержит шестерых человек вместе с их лошадьми и найдет любую цель, какую ни назови.

Ковер цвета морской волны полностью покрывал очень высокую стену и собирался на полу в такое множество складок, что Джекоб оценил бы его длину самое меньшее метров в пятнадцать. Но решающую роль играл не размер – волшебство заключалось в узоре. Он был таким витиеватым, что даже наметанный глаз с трудом различал спрятанные в нем слова на лахмидском – тайном языке ковровщиков. Любой уважающий себя охотник за сокровищами знает хотя бы самые важные слова этого языка и в состоянии более-менее правильно произнести те, которых не понимает. Слова, которые Джекоб надеялся найти, обнаружились в самом центре, спрятанные среди цветов и сказочных птиц:

Было очень трудно с равнодушным видом следовать за Молотовым дальше, но Джекоб напомнил себе, что другой возможности осмотреть царскую коллекцию ему не представится – и на аудиенции у царя он окажется в очень глупой ситуации, если предложит Николаю III раздобыть то, что у него уже есть.

Теперь он найдет Уилла.

А нужно? Зачем? Только потому, что ольховый эльф хочет этому помешать? Неужели этого достаточно?

Чего хочет его брат?

Ответа на этот вопрос Джекоб не знал.

– А теперь… э-э-э… – еще один лестничный пролет, еще один этаж, а профессор, запыхавшись, так жадно хватал ртом воздух, что Джекоб с каждой следующей ступенькой все больше опасался за его жизнь, – …мы подходим к последнему залу нашего собрания.

Ну вот, забрезжил свет в конце туннеля.

Молотов, утирая пот с мертвенно-бледного, как пергамент, лба, остановился у двери на лестничной площадке. Замки были дополнительно защищены огненной проволокой и пуштунской медью. Все это обещало какие-то особенные сокровища.

«У него кожа из камня».

Чего хочет его брат? Когда в последний раз он точно это знал? Давно.

Открывая мощную входную дверь, Молотов велел ему отвернуться. Для таких случаев Джекоб носил с собой карманное зеркальце, но не стал себя утруждать. В окружении всех этих сокровищ он невольно вспомнил подарки, которые раньше привозил Уиллу из этого мира, восторг в глазах брата, потрясение. Когда-то брат был очарован этим миром не меньше, чем он сам. Больше, Джекоб. Он дал ему другую кожу. Что, если она ему понравилась?

Вот именно – что?

Может, Игрок понимает Уилла лучше? «Ой, я тебя умоляю. Ты говоришь с эльфом! Я знаю твои самые потаенные желания. Мое дело – их исполнять».

Запах, ударивший им в нос, когда Молотов толкнул тяжелые створки двери, возвестил, что их ждет. В беде от волшебных тварей исходит тот же едкий запах, что и от обычных животных. Тереза Аустрийская никогда не увлекалась коллекционированием живых сказочных существ, отчего в кунсткамерах Виенны можно было найти только их чучела. Живых она, по слухам, приказывала перерабатывать на эликсиры красоты или отправлять на императорскую кухню. Существа, мимо чьих клеток Молотов вел Джекоба, предпочли бы, пожалуй, такую смерть плену. Живут они долго, и этот плен явно длился уже не одно столетие.

Несущая золотые яйца гусыня, ослепленный василиск… Что толку, что у их клеток золотые прутья и на задней стене намалеваны пейзажи их родины? Русалка делила мутную воду аквариума с несколькими водяными гномами, а рядом два волшебных ворона стучали клювами в заколдованное стекло, не допускавшее до человеческих ушей их проклятия. Теперь Джекоб радовался, что Лиска не пошла с ним.

Козлик Серебряное копытце (нет, Джекоб, к эльфу он не имеет никакого отношения), три пчелы Василисы Премудрой и Серый Волк – спаситель трех царей. Последний из них в благодарность запер его здесь, а бедное животное, должно быть, бессмертно. Когда Джекоб приблизился к клетке, взгляд золотисто-желтых глаз сделался чуть менее тусклым и безучастным. Волк был размером почти с пони, и шерсть его даже после стольких лет заточения еще мерцала во тьме лунным светом. Его клетка стояла последней. За ней темнела следующая дверь, но здесь Молотов с актерским поклоном сухо улыбнулся Джекобу:

– Надеюсь, моя экскурсия вам понравилась, мистер Бесшабашный. Шофер царя отвезет вас на аудиенцию к его величеству. Засвидетельствуйте ему, пожалуйста, мое глубочайшее почтение. Молодым солдатом я нес службу при его батюшке.

Кроме нетерпения, Джекоб не умел сдерживать в себе только одно качество: любопытство. Поэтому он указал Молотову на дверь, которую тот столь очевидно игнорировал:

– А там что? Насколько мне известно, его величество пожелал, чтобы я увидел все его сокровища.

Брось, Джекоб. Но не существовало запертых дверей, которые ему не хотелось бы отпереть.

– Это секретное крыло кунсткамеры. – В голосе Молотова послышались нотки недовольства. – Здесь содержатся исключительно те сокровища, о существовании которых по соображениям государственной безопасности известно лишь самому узкому кругу доверенных лиц царя.

Вот видишь, Джекоб. Оставь свои дурацкие вопросы. Все, кто ищет сокровища, уже слышали о секретном крыле коллекции волшебных вещей. Самый знаменитый охотник за сокровищами Варягии Аркадий Ветрук (ходили слухи, что он внебрачный сын последнего царя) попытался как-то проникнуть сюда на спор и теперь коротал дни в одном из лагерей для пленных в Сахе.

Как ни старался Молотов закрыть Джекобу обзор, тот разглядел, что замок на двери кодовый. Точно такой же он уже вскрывал в Помбале. Прекрати, Джекоб.

* * *

Он поплатился за свои дурацкие вопросы. Молотов больше не спускал с него глаз, и ему не представилось возможности получше рассмотреть систему безопасности на дверях зала с коврами.

Во дворе ждал водитель царя с безупречно отполированным автомобилем. Перед каретами без лошадей не смог устоять даже столь страстный противник нового времени, как Николай III. На капоте его машины раскинул крылья двуглавый орел Варягии. Джекоб повидал слишком много забитых до полусмерти лошадей, чтобы считать кареты романтикой, но цокот копыт куда больше ласкал слух, чем рев плюющегося газами мотора.

Лиска высмеяла бы его за эту мысль, напомнив, что железо на ногах лошадям явно не в радость.

Лиска. Где она сейчас? Он запретил себе задумываться над этим.

* * *

Залы аудиенций и армейские палатки, конюшни, кареты и поезда… За зеркалом правители принимали Джекоба в самых разных местах, но еще никто из них не предлагал ему раздеться и вместе посидеть в клубах пара и окунуться в бассейн с ледяной водой.

Пар благоухал молодой березовой листвой, лесными травами и обугливающимися дровами. Гостеприимного хозяина он увидел, только когда двое мощных слуг разогнали белые клубы свежесрезанными вениками.

Бассейн, из которого Николай III вышел в чем мать родила, был выложен мозаикой, воспевающей многообразие сказочного мира Варягии. Русалки, чудо-юдо морское, речные духи… Под толщей прозрачной воды все они словно двигались и дышали. Взяв у слуги полотенце, царь обернул его вокруг бедер. Его обычно бледная кожа приобрела цвет янтаря: предаваясь страсти к парной бане, цари мазались защитным средством, приготовленным якобы по гоильскому рецепту. По слухам, слой этого средства не пробивали даже револьверные пули. Зато сабли слуг заставляли Джекоба очень четко осознавать уязвимость собственного обнаженного тела. Пожалуй, принимать гостей правителю и правда безопаснее всего в парилке.

– Ну, господин Бесшабашный… – (Царю подали миску с сырым мясом.) – Надеюсь, моя коллекция впечатлила самого удачливого на Западе охотника за сокровищами?

Из клубов пара, принюхиваясь, вынырнул медведь в расшитой жилетке поверх черной шерсти. Царь редко показывался на людях без него. Для офи-циальных церемоний медведя наряжали в форму варягского кавалериста. Вообще-то, Джекоб надеялся увидеть это зрелище на балу, однако в тот день Иванушка-дурачок, проглотив рыбью кость, недомогал. Ручных медведей царя всегда называли в честь героя, который во многих русских сказках спасал мир, хотя большую часть жизни проводил, почивая на печи. Брошенное хозяином мясо Иванушка поймал лапой на лету, а царь, передав пустую миску слуге, остановил взгляд на влажной от пота груди Джекоба.

– Гоилы утверждают, что один из них прострелил Джекобу Бесшабашному сердце, но я не вижу шрама. Значит, врут?

– Нет. Гоил хорошо прицелился и попал, даже если шрама и не осталось.

– И как после этого выжить?

– Я не выжил.

Джекоб Бесшабашный и его простреленное сердце… Царь не выглядел удивленным. Его шпионы наверняка изложили ему все версии этой истории. В ходу было несколько. Джекобу особенно нравилась та, по которой Красная Фея вживила ему в грудь сердце мотылька.

– Ну и как ощущается смерть?

– Я недостаточно долго был мертвым, чтобы ответить на этот вопрос.

Слуги внесли подушки, такие же пестрые, как рушники Бабы-яги. В Украинии и Варягии не только одни и те же ведьмы. У этих двух стран так много общего, что более крупная регулярно поглощала меньшую.

Августейший хозяин опустился на одну из подушек и кивком велел Джекобу сделать то же самое.

– Моя коллекция волшебных вещей гораздо обширнее того, что вы видели сегодня, – начал он. – Она занимает еще два дворца, местонахождение которых веками держится в секрете. В этих запасниках мой отец несколько десятилетий разыскивал два расписанных эмалью яйца с живой и мертвой водой. По слухам, благодаря им один из наших предков прожил сто девяносто восемь лет. Но яйца бесследно исчезли.

На альбионском царь говорил с лотарингским акцентом. В аристократических семьях Варягии детей традиционно обучали гувернеры из Лотарингии, однако двумя войнами с Горбуном Николай III положил конец этой традиции. Восток вспомнил, что он Восток. Что будет означать для Лотарингии и Альбиона союз Варягии с гоилами? Джекобу хотелось спросить об этом у Орландо Теннанта, но… Подумать только, Джекоб, Лиска с ним… Ему стоило за спиной у Молотова стащить один из орехов, съев которые, влюбляешься в первую встречную. Хотя… если он не ошибается, этой первой встречной была протянувшая ему тарелку для мелочи старая нищенка. Вид собственного нагого тела наводит его не на те мысли. Черт подери, Джекоб, вспомни, где ты!

– Коллекция впечатляет, ваше величество, – ответил он. – Но ее есть еще чем пополнить.

Медведь положил голову на обнаженное плечо царя. Глаза у него были почти такого же цвета, как обработанная защитным средством кожа его хозяина. Согласно легенде, давным-давно про одного из предков Николая III рассказывали, будто в одну особенно суровую зиму, унесшую жизни многих тысяч его подданных, он, желая спасти своего медведя от голодной смерти, предложил ему на съедение себя. Но медведь согласился съесть только левую руку царя. Может, поэтому в Москве делают такие замечательные протезы.

– Волшебные предметы редко исполняют политические желания, я прав? – Николай почесал медведя за ухом. – Была ли хоть одна страна завоевана при помощи семимильных сапог или ведьминого зелья?

«Мой брат сейчас несет по вашей стране оружие, которое уничтожило с помощью колдовства три армии», – так и вертелось на языке у Джекоба, но он, разумеется, этого не сказал. Николай был прав. Большинство волшебных предметов исполняли очень личные желания: красота, вечная молодость, любовь до гроба…

Джекоб знал в Каледонии женщину, у которой когда-то был долгий роман с Орландо. Она даже последовала за ним в Левонию. Хватит, Джекоб.

Царь спихнул с плеча медвежью морду. Даже если они в одежде, из пасти у них все равно разит диким зверем.

– Я хочу, чтобы вы нашли для меня один колокол… – (Слуга дал медведю сожрать горсть листьев, и Джекоб почувствовал запах мяты.) – Его звон якобы возвращает к жизни мертвых. Думаю, вы о нем уже слышали? Кто же лучше всех годится для этих поисков, как не охотник за сокровищами, который и сам побывал в царстве теней?

Нет, Джекоб никогда не слышал о таком колоколе, но поостерегся бы признаваться в этом царю.

– Разумеется, – соврал он. – Колокол, говорят, висит в одной церкви в горах Ямантау. Но колдовство действует, только если сбрызнуть его язык соленой водой. Колокол когда-то принадлежал одному морскому царю.

Неплохо, Джекоб. Он едва сам себе не поверил. Медведь не спускал с него глаз, и оставалось надеяться, что рассказы, будто он нюхом чует любую ложь, это просто слухи. Его хозяин, во всяком случае, был явно впечатлен.

– Об этом обстоятельстве я ничего не знал. Хорошо. Когда вы сможете отправиться в путь? Я дам вам самого быстрого из моих коней.

Все оказалось проще, чем ожидалось. Может, и следующий шаг будет не сложнее.

– Ваше величество, в горах Ямантау на лошади пробираться тяжело. Куда больше пользы было бы от одного из ваших ковров-самолетов. – О, врать он умел замечательно! Как-никак ему уже приходилось обманным путем выбираться из печи лотарингской деткоежки и из гроба каталонского вампира.

Николай III нахмурился. На янтарном лбу выступили бисеринки пота.

– Ну, не знаю. В этих коврах чужеземное колдовство. Вы уверены? У меня очень хорошие лошади.

Чужеземное колдовство. Царь выразил повсеместно распространенное за зеркалами опасение. Но даже если ковры из Фарсы, Пуштуна или Альмохады, они не коварнее волшебных вещей его родной страны.

– Не беспокойтесь, – сказал Джекоб. – Я привык обращаться с волшебными вещами из самых разных стран. Без этого в моем ремесле не обойтись. Нужно лишь время, чтобы понять их магию.

– Ладно. Как хотите. – Николай взял поданный слугой бокал. – Мне гораздо легче расстаться с ковром-самолетом, чем с одной из моих лошадей.

Слуга протянул бокал и Джекобу. Пряное вино. В такой жаре он предпочел бы воду.

– Простите за вопрос, ваше величество, но кого вы хотите воскресить с помощью колокола?

Царь швырнул пустой бокал в выложенную плиткой стену. Слуги молча бросились убирать осколки с облицованных голубой глазурью камней. В Варягии верили, что разбитое стекло рассеивает тени прошлых бед.

– Сына Максима.

– Как давно он умер?

– Триста дней, пять часов и несколько минут назад. Привезите колокол, и станете богачом. – Царь поднялся с подушек, давая понять, что это позволено и Джекобу.

– Я добуду вам колокол.

Ложь далась Джекобу тяжело. Это верный путь стать царю Варягии врагом, а жаль. По отношению к императрице Аустрии или кронпринцу Лотарингии подобных угрызений совести он никогда не испытывал.

Слуги плеснули на каменку розовой воды, и баня наполнилась таким густым белым паром, будто все они стояли в облаках.

– Я пришлю вам ковер. Среди тех, что показывал Молотов, какой-то подходит вам больше других?

– Да, но он самый дорогой в вашей коллекции.

Мастера, вручную соткавшие ковер, должны десять дней и ночей ходить по узору босыми ногами. Только так ковер становится волшебным. «А еще благодаря мастерству, – добавил бы Роберт Данбар. – Не устану тебе повторять, Джекоб: любой может стать волшебником, достигнув в каком-то деле истинного мастерства». Халат, который подали царю, явно создал мастер: на матовом золоте шелка раскинули огненно-красные крылья жар-птицы. Какое волшебство родилось благодаря столь искусной работе? Может, этот халат приносит счастье тому, кто его надевает?

Николай взмахом руки подозвал к себе медведя.

– Я велю доставить вам ковер завтра. Вы все еще живете у Барятинского?

Джекоб кивнул. Как все просто!

– До свидания, господин Бесшабашный, – сказал царь по-варягски, протягивая руку. – И как у нас говорят, благодарю.

И Николай III вышел вслед за своим медведем. Слуги вытерли с кожи Джекоба пот и проводили его в предбанник, где он оставил одежду.

– Сколько лет было сыну царя, когда он умер? – спросил Джекоб одного из слуг.

– Шесть годков, барин. Тифозная лихорадка.

Да, Джекоба и впрямь мучила совесть. И он поклялся себе когда-нибудь найти колокол и загладить вину перед царем, которого обманул. Когда-нибудь, вдвоем с Лисой, как в прежние времена. Ни фей, ни эльфов, только она и он – в поисках утраченных сокровищ этого мира.

Джекоб взял рубашку.

Оттуда выпала картонная карточка.

Она была у него очень долго. Кто бы мог подумать, что Лиса и Борзой составят такую отличную пару?!

В самое сердце.

Царь, как и ожидалось, велел выплатить ему аванс. Получив деньги, Джекоб попросил шофера подождать и положил один из сверкающих серебряных рублей в грязную ладонь мальчишки, просившего милостыню у ворот дворца.

– Закопай это за меня у реки, – сказал он и сунул под монету карточку Игрока. – Но берегись: если просто выбросишь ее или оставишь себе, она принесет тебе сто дней – сто несчастий.

От ревности это не избавило, однако, когда Джекоб сел в машину царя, на душе у него заметно полегчало.

Может, ему стоило быть осмотрительнее? Да, Неррон. После каждого дождя Шестнадцатая едва переставляла ноги, пока не соскребала со всех суставов кору, а ее братец пускал корни, которые срезал с ног собственными пальцами. Каждым туманным утром становилось все хуже: лунный свет, мокрые тени под деревьями. Колдовство Феи самым очевидным образом побеждало в борьбе против стекла и серебра, но он-то – черт тебя побери, Неррон, вместе с твоей бастардовой кожей в прожилках – полагался на бдительность зеркальцев и мечтал себе спокойно о сокровищах в Затерянных Городах, о совершенно новом мире, который ожидает его в награду… так, словно оставил мозги в седельной сумке!

Когда в кроне дуба над ним что-то зашевелилось, он опять решил, что это просто ветер пригнал очередной дождь, влажным шлейфом тянущийся за Феей. Но потом раздался пронзительный свист – и с деревьев, подобно бескрылым птицам, свалились они.

Старые небылицы… Ими заражена вся эта страна! Соловей-разбойник, превращающийся в птицу, чтобы уйти от преследователей. Много лет назад один охотник за сокровищами хвастался Неррону, что у него есть флейта, звуки которой, подкрепляя эту легенду о бандите, помогали опустошать целые регионы. Неррон назвал его лжецом. Но люди, окружившие их с Уиллом, не были похожи на бандитов, о которых слагают стихи. Эти были до того грязные, что, вообще-то, их за несколько миль учуешь по запаху! У одного не хватало уха, у другого глаза, и перья на их одеждах явно там не выросли. Они были даже не от той птицы! Разбойника звали Соловьем, а эти олухи понатыкали в лохмотья перья ворон и зябликов.

Их было двенадцать. В день Кровавой Свадьбы Уилл уложил гораздо больше, вытащил саблю и сейчас, но кожа-то у него человеческая. Вдвоем они зарубили троих, а потом лиходеи повалили их на землю. Чувствуя, что ему набрасывают на шею петлю, Неррон стал звать Шестнадцатую и Семнадцатого. Узел завязали так, чтобы веревка свернула им шею не сразу. Чудесно! Негодникам хотелось увидеть, как они будут дрыгать ногами в воздухе! Прежде чем Неррона вздернули, он успел сломать одному из них нос. Уилл раздавил кому-то руку, но вскоре тоже закачался рядом. Щенок извивался, как рыба на крючке – каменная кожа защищала от давления веревки гораздо лучше, – и тело его быстро обмякло. Еще немного, и он задохнется.

Разбойники удалились, прихватив их лошадей. С такими тупыми рожами арбалет в бездонном кисете они даже не найдут. Они еще не скрылись за деревьями, когда пальцы Неррона сомкнулись на спрятанном в рукаве лезвии. Торопись, Неррон. У Щенка шея мягкая. Казалось, он уже почти мертв.

Веревку на руках он перерезал сразу, а вот с той, что на шее, все оказалось сложнее. Она наконец оборвалась, и Неррон, грохнувшись на влажную землю, чуть не сломал себе шею. Когда Неррон перерезал веревку, на которой висел Уилл, лицо у того было синим, оттенка ляпис-лазури, и он упал, как подстреленная дичь. Но, ослабив петлю, Неррон обнаружил, что тот еще дышит. Заслышав за спиной шаги, Неррон решил, что возвращаются разбойники, и схватил первый попавшийся камень, но за ним стоял Семнадцатый. На этот раз он даже не потрудился принять человеческий облик, хотя, возможно, теперь это давалось ему не так уж легко. В лице у него отражался лес, а левая рука, одеревенев, походила на ветку. Шестнадцатая выглядела не лучше. Казалось, она состояла из теней и веток, и с трудом можно было различить, что у нее выросло, а что только отражение. Опустившись рядом с Уиллом на колени, она протянула руку, чтобы погладить его по лицу, но отдернула ее, увидев, что на ней нет перчатки.

– Он умер? – Семнадцатый сдирал пальцем кору с омертвевшей руки.

– Нет. Но это, пожалуй, вряд ли ваша заслуга. – Голос у Неррона был хриплым, как кваканье жабы. Его поразило, что больное горло вообще в состоянии издавать какие-то звуки. – Я напомню тебе об этом, когда в следующий раз спросишь, зачем я вам нужен.

– Да ну?! Почему же мы до сих пор не нагнали Фею? – Когда Семнадцатый злился, в его голосе слышался металлический призвук. – Проводник из тебя никудышный. Посмотри на мою сестру!

Сестру?! С каких это пор у зеркал есть сестры? Неррон склонился над Уиллом и тут же позабыл про боль в затылке: там, где пенька прорезала человеческую кожу, та стала бледно-зеленой.

Нефрит! Еще более совершенный, чем в амулетах, которые можно купить в крепости короля.

Неррон отпрянул, когда Щенок, закашлявшись, сел и стал ощупывать свою ободранную шею пальцами из матово-зеленого камня. Камень уже проступил узорами на лбу и полосками на шее у затылка. Шестнадцатая в замешательстве смотрела на Неррона, но Семнадцатый нетерпеливо манил ее в лес.

Неррон едва заметил, как они скрылись за деревьями.

Бастард не верил ни в бога огненной лавы, которому строили черные гроты ониксы, ни в малахитовую богиню своей матери. Он ничего не чувствовал, переступая порог церкви, какой бы бог в ней ни обитал. На Бастарда не производили никакого впечатления даже мрачные места жертвоприношений, сохранившиеся кое-где под серебряными ольхами или по берегам заросших ряской прудов, где обитали водяные. Но при виде нефрита в коже Уилла Бесшабашного Неррона впервые охватил благоговейный трепет. Нефритовый гоил! Как хорошо, когда сказки становятся былью! Потому-то он и искал сокровища. Чтобы испытывать это чувство. Разве нет?

Щенок искал его взгляд. Глазами, в которых пятнами уже проступало золото. Встав на ноги, Щенок даже двигался иначе. Ловко, как гоил. Как один из них.

Ну и что теперь, Бастард? Но Неррону не хотелось думать. Хотелось только смотреть на него.

– Арбалет у них, – сказал он, хотя и не был уверен, что это все еще важно.

– Ты знаешь, куда они пошли?

Неррон кивнул. Нефрит распространялся дальше. Уилл ощупал разгладивший его щеку камень.

– Я позвал его – и он появился.

– Хорошо, – хрипло сказал Неррон.

Все было хорошо.

Для того, кто не любит путешествовать, Роберт Данбар в последние месяцы слишком часто собирал чемодан. Доклады в Бенгалии, Нихоне, а теперь в Тасмании. Он сомневался, что есть смысл читать лекции по истории Альбиона в стране, где половина жителей – насильственно переправленные сюда по морю каторжники. И все же он принял приглашение в надежде найти в этой части света место, где его отец, чистокровный фир дарриг, мог провести остаток жизни, не подвергаясь оскорблениям и побоям из-за своего крысиного хвоста.

Уже через несколько дней Данбар не был уверен, что Тасмания именно такое место: здесь даже с коренными жителями-людьми обращались не слишком деликатно. Он оценил здешнюю погоду (в сыром климате Альбиона унаследованная от отца шерсть неприятно топорщилась), и было приятно побыть вдали от всего, что считалось важным в Лондре и Пендрагоне. Но Данбару недоставало его книг, библиотек Пендрагона, всех тех бесчисленных источников, где веками копились знания для подобных ему жадных умов. После телеграммы Джекоба Данбар ощущал эту нехватку особенно остро.

Ольховые эльфы! Даже в Пендрагоне он не знал бы, где искать их давно затерявшиеся следы. Большинство коллег высмеяли бы его, даже если бы он просто попытался это сделать. Это все равно что искать забытых богов: Зевса, Аполлона, Одина или Фрейю… Существовали ли они вообще? Сам Роберт Данбар ответил бы «да, конечно», но он отвык высказывать такие взгляды вслух. Явно больше шансов было раскопать что-то о зеркальных существах. По описанию Джекоба, все выглядело так, как если бы Изамбард Брюнель вбил себе в голову идею создавать людей и объединился для этого с ольховыми эльфами. Очень обнадеживало, что они называли себя Шестнадцатой и Семнадцатым: это могло означать, что до них где-то остались следы пятнадцати других.

В Альбионе какую-то информацию об исчезнувших эльфах Данбар стал бы искать в Тинтагеле и Камелоте. Там было собрано больше всего книг об Артуре Альбионском и связанных с ним легендах. Легенды и сказки были единственным известным Данбару источником, где упоминались ольховые эльфы. Однако любой историк становился посмешищем, защищая точку зрения, что легендарный король Альбиона на самом деле происходил от феи и эльфа. Большинство из них даже не знали, что ольховые эльфы – совершенно особый вид эльфов. Что же до созданных ими зеркальных существ, библиотекарь исторического факультета в Пендрагоне, выглядевший так, словно несколько десятков лет не знал солнечного света, наверняка напомнил бы Данбару о путевых заметках одного писателя. Почти сто лет назад тот увидел на одном поле в Аустрии посеребренных женщин. А еще Данбар исследовал бы с кем-то из сведущих в ботанике коллег растущую неподалеку от старой городской стены ольху с серебряными украшениями разных веков на ветвях. Но… он не в Альбионе, а в Тасмании, и библиотека недавно основанного университета в Парраматте производила крайне жалкое впечатление по сравнению с печатными сокровищами Пендрагона.

Если бы еще не беспокойство в последней телеграмме Джекоба – ему совершенно несвойственное. Отчасти это беспокойство отражалось, видимо, и в лице Данбара, когда он стоял среди полупустых полок университетской библиотеки.

– Могу я спросить, что вы ищете? Похоже, у вас с этим трудности.

Стоявшая перед ним библиотекарша держала в руках огромную стопку книг, прижимая ее подбородком. Седые волосы она забрала наверх, похоже, второпях, однако, несмотря на книги, умудрялась улыбаться, и эту улыбку легко можно было представить на лице двенадцатилетней девчонки.

– Нет, но, признаться, нужную мне информацию было бы нелегко найти даже в библиотеках нашей с вами прежней родины. По вашему акценту я вижу, что вы тоже родом из Альбиона? Роберт Данбар.

Сгрузив книги на стол, она пожала протянутую им руку, нисколько не смутившись, что та покрыта серой шерстью.

– Джоселин Багеналь. И да, я действительно родилась в Альбионе, меня пароход доставил в эту часть света много лет назад. Можно спросить, что же за информацию вы ищете?

– Свидетельства о существах из зеркального стекла, превращенных в серебро людях и животных, а еще… об ольховых эльфах. – Последние слова Данбар прибавил после некоторого колебания. У большинства людей слово «эльф» ассоциировалось с маленькими, едва ли с палец ростом, травяными и песчаными эльфами, а список и так звучал довольно нелепо.

– Вот как. Забытые легенды.

Джоселин Багеналь начала разбирать свою стопку: колониальная политика Альбиона, история народов коори и анангу, рудники в Нью-Камри. Библиотекарша. Или жрица храма книг, как Данбар еще любил называть ее профессию. Мисс Багеналь – он не обнаружил обручального кольца на привычных к книгам пальцах – поставила на полку последний фолиант.

– Фир дарриг?

Она даже правильно произнесла это слово.

– Именно так.

– У одного из моих дальних родственников есть пара капель крови фир дарригов, но ровно столько, чтобы чуть гуще росла борода. – Она заправила седую прядь за ухо. Бусинка у нее в сережке, если Данбар не ошибался, была русалкиной слезкой из Каледонии. – Возможно, я смогу вам помочь. Я собираю утраченные легенды. Забытые, засунутые невесть куда и прочие всевозможные «за»… Будь они из Альбиона или Иммрамы, из Нам Вьета, Аотеароа или Альберики. Все в Парраматте знают о странных книгах Джоселин Багеналь. И постоянно приносят какие-нибудь еще. Скоро я смогу принимать книги только от карликов: мне едва хватает места для кровати. – Она записала на клочке бумаги адрес и протянула Данбару: – С пяти до десяти.

И опять исчезла за полками, словно сошла со страниц одной из книг только ради того, чтобы ему помочь.

Она и двигалась с проворством двенадцатилетней девочки. А может, еще более юной.

Данбар достал листок из кармана.

Джоселин Топанга Багеналь.

А вдруг Парраматта все же именно то место, которое ему нужно?

Ханута был на верху блаженства. Старость, смерть – он позабыл обо всем. Сидя на кожаном диване Алексея Барятинского, он учился заряжать пистолет – рукой со стальными сухожилиями и суставами.

В ответ на вопрос Лиски, чем Ханута заплатил за руку, Сильвен хитро улыбнулся, как ребенок, которому удалась проделка.

– Я продал свои наручные часы. Видела бы ты лицо часовщика! Tabarnak, я думал, он умрет на месте. Это же всего-навсего дешевая копия «Ролекса», но здесь ведь этого никто не заметит!

Джекоб его убьет. Он четвертует его, если узнает! Но когда Лиска поинтересовалась, не утопил ли Сильвен все мозги в картофельной водке Барятинского, тот лишь обиженно насупился, а потом прошипел ей на ухо, что Альберту Хануте – tabarnak câlisse! – требовалась рука, а ему, Сильвену Калебу Фаулеру, друг важнее, чем вся эта болтовня о двух мирах и о необходимости их не смешивать.

Может, он и прав.

Хануте наконец удалось новыми пальцами заткнуть заряженный пистолет за пояс, и он рассмеялся, как дитя. Восемь лет прошло с тех пор, как его правой рукой полакомился людоед.

– Гляди-ка, ma puce. – Сильвен вытащил из кармана позолоченный медальон. – Хозяин лавки поклялся, что мне нужно лишь вложить в него прядь волос моей бывшей жены.

Чтобы что? Взяв из рук Сильвена медальон, Лиска поднесла его к носу. Вечно эта лисица. Однако она не чуяла никакого волшебства. Сильвен наблюдал за ней с беспокойством собаки, положившей под ноги хозяину охотничью добычу, а потом молча выхватил у нее медальон и, открыв окно, выбросил его прямо на грядки Барятинского. За этим последовали ругательства в таком количестве, что хватило бы набить канадскими непристойностями весь дворец до потолка. Затем Сильвен до краев наполнил стакан коричной горилкой, расставленной в доме князя повсюду, и с мрачным видом погрузился в изучение «Лондра иллюстрейтед ньюс» трехдневной давности, где-то раздобытой Ханутой. Сильвен разбирал витиеватые буквы с большим трудом, но так упорно корпел над каждым набранным мелким шрифтом сообщением, будто в газете этого мира можно найти сокровища. У Лисы не хватало духу лишить его последней надежды.

Ночное небо за окнами было грязно-серым от московских огней, и даже луны казались окутанными людскими испарениями. Тем не менее ее не тянуло уехать отсюда. Лес и звезды заменяло переполнявшее сердце чувство. Она не желала знать, как долго это продлится. Она даже не желала давать этому чувству какое-то имя.

– «Открытие Лондрского туннеля прошло без участия его конструктора, – прочитал Сильвен. – Болезнь Изамбарда Брюнеля представляется более серьезной, чем утверждает пресс-служба королевского дома». Лондра? Звучит почти как «Лондон». Или это здесь он так называется?

Лиска бросила на Сильвена предупреждающий взгляд.

Она наполнила бокал сладким портвейном Барятинского, хотя выпила уже более чем достаточно, и взяла книгу, которую читала несколько часов, не помня ни слова. Она так явственно ощущала на коже прикосновения Орландо, словно они осели там, как оседает цветочная пыльца в меху лисицы. Она была очень счастлива. И в то же время несчастна. Напрасно Лиса напоминала себе, как часто смахивала с одежды Джекоба чужую пудру или чувствовала запах незнакомых духов, когда он возвращался от какой-нибудь возлюбленной.

Ну куда же он так надолго запропастился?

Когда Ханута в третий раз призвал ее восхититься великолепием стальной руки, Лиска огрызнулась с таким раздражением, что Сильвен посмотрел на нее с упреком, опустив газету. К черту их обоих. И ее саму к черту. Ей безумно хотелось вернуться в постель к Орландо. А еще – чтобы они с ним никогда не встречались.

Сильвен спросил Хануту, кто такие человекогоилы, и тут к дому подъехала карета. Лиска услышала, как привратники отворяют ворота. Как же у нее билось сердце, когда она подходила к окну, но из кареты вышел не Джекоб, а Барятинский. Духи, которые князь недавно велел поставить в ее комнате, она подарила горничной.

Сильвен поднялся, чтобы вновь наполнить бокал, но, опередив его, бутылочное горлышко сжала стальная рука. Ханута торжествующе улыбнулся Сильвену и разочарованно выругался. Стекло лопнуло в металлических пальцах. Слуги вздрогнули, когда Сильвен громко воскликнул «Oupelaï!»[25], а Ханута расхохотался. Самый молодой из лакеев от испуга порезался осколками. Пробормотав что-то вроде извинения, Сильвен принялся помогать их собирать, что смутило слугу еще больше. А Сильвен, конечно же, этого не заметил.

– Ayoye tabarnak! – простонал он, с довольным вздохом падая на диван рядом с Лиской – можно подумать, мир спас, не меньше. – Я оказался в одной камере с Джекобом, и ничего лучше со мной никогда не случалось! Как представлю, что всю жизнь мог провести лишь в одном мире!

Лиска грозно взглянула на Сильвена, и тот зажал рот ладонью, как мальчишка, которого отругали, но настроения это ему не омрачило. Ничто не могло омрачить Сильвену настроение ни в этом, ни в другом мире. По крайней мере, ему очень хорошо удавалось создавать такое впечатление.

– Открыть тебе один секрет? – шепнул он на ухо Лисе.

Лиска сомневалась, что хочет этого, но ответа он не ждал:

– Мы с Ханутой поедем в Аркадию! Он уже купил карты и объяснил мне маршрут. Путешествие будет долгим. Сначала на речном пароходе из тех, что доставляют охотников на пушного зверя до Камчатки, а оттуда на корабле на Аляску. Нет, погоди! Здесь она называется Альеской. Мы еще не пришли к согласию, как двигаться оттуда дальше. Ханута говорит, путь лежит через земли индейцев, а таких, как мы, они превращают в сусликов.

Лиска посмотрела на Хануту. Насколько ей было известно, Джекобу он еще ничего не рассказывал.

– И когда это будет?

Сильвен заговорщически улыбнулся:

– Как только Джекоб уедет из Москвы. Ханута говорит, что вам он все равно не нужен. Третье колесо в повозке. Наверное, он имел в виду пятое, в счете он не особо силен. Вообще, если хочешь знать мое мнение, он мечтал бы, чтобы вы бросили эту затею. Говорит, зеркальные существа вас не трогают только потому, что вы потеряли Уилла, а Джекоб просто не желает свыкнуться с мыслью, что это слишком опасное дело. Говорит, что каждый должен идти своим путем, и братья тоже. Ну, в общем, ты знаешь Хануту лучше, чем я, он никогда своего мнения не скрывает.

И возможно, Ханута даже надеялся своими планами убедить Джекоба отступиться. Хотя нет, он ведь прекрасно знает своего бывшего ученика. Но Лиска так и видела лицо Джекоба в тот момент, когда Ханута рассказывает ему о своих намерениях.

– И когда вы собираетесь сказать об этом Джекобу?

Сильвен пожал плечами:

– Когда получится.

Ханута уже велел слуге принести очередную бутылку и торжествующе взглянул на Сильвена, когда его новые пальцы, сомкнувшись на горлышке, подняли ее, а она не разлетелась вдребезги.

Мотылек опустился на грудь Кмену, когда тот вместе с царем принимал парад. В окружении варягских генералов и с медведем, одетым в ту же форму, что и солдаты. Разумеется, Кмен сразу догадался, от кого прилетел мотылек, но, какие видения он принес, понял, только услышав детский плач. Зачем Ниомея послала его? Чтобы отомстить Амалии? Доказать, что он несправедливо подозревал и предал ее? А вдруг он ее все-таки не потерял – только об этом он и мог думать. И о том, что его сын все еще жив.

Сразу после парада Кмен велел одному рисовальщику запечатлеть в рисунке то, что показал ему мотылек: реку, монастырь и монахиню с ребенком на руках. Одному из офицеров казалось, что такое здание он видел в Лотарингии, другому – что в Ломбардии, но Хентцау, взглянув на рисунок, покачал головой:

– Бавария.

Логично. Эта страна была союзницей Лотарингии, а ее молодой король состоял в родстве с Горбуном. (Все они друг другу родня.) Спрятать принца там – умно придумано, но глупой Терезу Аустрийскую уж точно никогда не считали.

Выяснить, где находится монастырь, будет нетрудно, но кого послать за мальчиком? Бавария – враждебная территория. Единорог привлечет там меньше внимания, чем гоил, а шпионы Хентцау из людей считают дитя чудовищем, выродком, которому лучше было бы не рождаться на свет. Даже его офицеры думают не иначе.

Кого же послать?

Ответ напрашивался только один.

Хентцау пытался его переубедить. Он напоминал о том, что Бавария не запрещает организации, открыто призывающие истреблять гоилов и человекогоилов. Но это лишь укрепило Кмена в его решении. Король гоилов должен забрать сына сам: у него одного есть шанс вернуть ребенка домой живым и невредимым.

– Но что, если это ловушка? – спросил Хентцау. – Мотылек прилетел от нее! Что ей в этом ребенке, кроме возможности отомстить?

И правда – что? У Кмена не было на это ответа. Такого, который устроил бы Хентцау.

Он отдал приказ готовить свой отъезд.

Ночью дворец Барятинского выглядел еще более фантастически, чем днем. Он хорошо смотрелся бы в стеклянном шаре из тех, в которых, если их потрясти, падает искусственный снег. Водитель царя высадил Джекоба у ворот. Шпиона-гоила нигде видно не было. Битых три часа Владимир Молотов заставлял Джекоба подписывать разные бумаги и повторять памятку по уходу за ковром-самолетом – и не скрывал своего недовольства царским решением доверить столь ценный экспонат сомнительному иностранцу, говорящему с альбионским акцентом. Украсть ковер было бы гораздо интереснее.

Газовые фонари покрывали двор Барятинского пятнами теней драконов и крылатых коней. Впервые со дня их приезда в Москву появилась надежда все-таки отыскать Уилла, но Джекоб вернулся усталым и в плохом настроении. Он станет царю врагом, и потом еще это обещание, столь благородно данное в Шванштайне. Каким же идиотом он тогда был, чертовым идиотом! Что он себе думал?! Что сможет вот так запросто от нее отказаться – благородно и самоотверженно… Разве это на него похоже?

– Джекоб? – Чей-то силуэт выделился из теней у лестницы. По желанию Барятинского лестницы в особняке были сделаны в подражание лестницам в небо на варягских иконах.

Орландо Теннант.

Только этого не хватало.

О нет. Лиска сама себе хозяйка… Он сам предложил Борзому украсть ее: вот мое сердце, бери на здоровье, мне оно не нужно.

– Можно тебя на два слова?

О чем? Борзой хочет знать, устраивает ли Джекоба, что Лиска выглядит такой счастливой? Что она не упускает возможности с наслаждением произнести имя другого?

Он уже спал с ней? Прекрати, Джекоб. Но, глядя в лицо Теннанта, он просто не мог думать ни о чем другом. Все те мысли, которых он никогда себе не позволял, теперь гасили любую искру здравого смысла.

– Полагаю, ты слышал о подарке, который приготовили царю гоилы?

Этого Джекоб не ожидал. Борзой пришел вовсе не для того, чтобы поговорить о Лиске.

Выуживай мозги из трясины любви, Джекоб.

– Слышать-то слышал, но если ты надеешься узнать от меня, что это…

– Я знаю, что это, – перебил его Орландо. – И должен похитить подарок. Но для этого мне нужно попасть в секретное крыло царской кунсткамеры. Ты ведь был там сегодня, да?

Борзой. Очевидно, недаром у Орландо Теннанта репутация человека еще более чокнутого, чем он сам.

– Я видел только двери. И думать забудь. Там ядовитый лак, стеклянные зубья, ножевая проволока.

В Лискином окне горел свет, и Джекобу хотелось поговорить с Теннантом лишь о том, провела ли она прошлую ночь в его постели. Он чуть было не задал этот вопрос.

– Я умею управляться и с ножевой проволокой, и со стеклянными зубьями, – сказал Борзой. – Но как пройти невредимым в дверь, если на ней ядовитый лак?

– Карлики производят взрывчатку, которая его обезвреживает. Официально они это отрицают, но продадут, если хорошо заплатить.

И Борзой будет не первым, кто лишит себя жизни таким путем. Эта штука опаснее нитроглицерина. Джекоб поймал себя на мысли, что Орландо Теннант на верном пути к тому, чтобы умереть молодым.

– Забудь! – повторил он, как будто предостережением мог искупить удовлетворение, которое испытал от этой мысли.

– Не могу. У меня приказ короля. А как дела у тебя?

– Скоро отправляемся. Получил один заказ от царя. – А это что сейчас было? Он что, хочет покрасоваться перед соперником? Ну хотя бы не солгал.

Теннант поднял глаза на окно Лиски:

– Полагаю, она поедет с тобой? Верная спутница Джекоба Бесшабашного.

В том, как он это спросил, слышался ответ на вопрос, который так и не решился задать Джекоб. У них за спиной привратники препирались с развозчиком вина, желавшим для доставки товара воспользоваться главными воротами вместо служебного входа.

– Я бы к ней и не прикоснулся, не скажи ты сам, что она свободна.

Развозчик вина расшумелся.

– Все так и есть: она свободна.

Теннант посмотрел на Джекоба как на ненормального.

– Я неплохо умею обманывать других, – сказал он, – но с самим собой получается хуже. Похоже, у тебя таких проблем нет. Не уверен, что завидую.

Он перевел взгляд куда-то за спину Джекоба.

Наверху на площадке лестницы стояла Лиска. Увидев Борзого, она улыбнулась. Джекоб, признаться, считал эту улыбку своей собственностью.

– Ханута уже собрался тебя разыскивать, – крикнула она Джекобу.

– У него были веские причины так задержаться, – ответил за него Орландо. – Я только что узнал, что вы отправляетесь на охоту за сокровищами по заказу царя. Может, завтра все-таки позавтракаешь со мной? На площади Вольского есть кафе, где подают блинчики со съедобным золотом.

– Конечно. – Лиска старалась не смотреть на Джекоба.

Упустил. И не важно, что он это сделал, чтобы ее защитить. Черта с два. Они с ней одно целое. Почему такие истины понимаешь, только когда они перестают быть истинами?!

Привратники подозвали для Орландо кучера на дрожках. Пока он ждал, борзые лизали ему ладони. Борзой. Лиска все стояла, провожая глазами дрожки, а Джекоб, поднимаясь к ней, с каждой ступенькой вспоминал о чем-то, что он сделал или сказал, чтобы помешать ей вот так же смотреть вслед ему. Ох, какой же он идиот! Раньше его всегда пугало, что она ему очень нужна. А теперь слишком поздно.

Ты любишь его больше, чем меня? Джекоб скорее откусил бы себе язык, чем спросил об этом, – и дал бы отрубить себе правую руку, только бы узнать ответ.

– Ты что-нибудь знаешь о Золотой пряже? – спросила Лиса, когда он уже стоял рядом.

– Что это?

Она вновь смотрела на ворота, словно не слышала вопроса.

– Царь предоставляет нам свой самый дорогой ковер-самолет. Возможно, мы еще найдем Уилла. Скоро можно отправляться.

Самое раннее через три дня, Джекоб. Именно столько времени ему понадобится, чтобы заговорить ковер. Почему же он этого не сказал? Потому что хотел увидеть, насколько тяжело ей расставаться с Москвой. Никогда еще он не причинял ей боли намеренно, сейчас впервые. Напрасно все так прославляют любовь.

– Хорошо, – сказала Лиска. Но она так не думала. В голосе ее слышалась печаль. И нечистая совесть.

– Ты уверена, что хочешь поехать со мной? Это же мой брат.

На мгновение Джекоб поверил, что Лиска примет это предложение и останется: слишком долго она молчала.

– Чтобы потом найти тебя в какой-нибудь сокровищнице в виде серебряной статуи? – наконец спросила она. Сказать ей хотелось что-то совсем другое.

Не глядя на него, она развернулась.

– Давай сначала найдем Уилла, – бросила она через плечо. – А там посмотрим.

Ковер доставили, как и было обещано, на следующее утро. Чтобы хоть как-то раскатать его на полу, Джекобу пришлось сдвинуть мебель. А ведь комнаты для гостей в доме Барятинского едва ли не больше всей корчмы Хануты. Прежде чем запереться с ковром на три дня и три ночи, Джекоб позволил себе угоститься сытным завтраком в столовой их гостеприимного хозяина. На развешенных по стенам портретах он видел людей в медвежьих шубах и вышитых шелковых тюрбанах, с белыми, как драконья кость, и темными, как ночное дерево, лицами. Предки Барятинского – если это действительно были они – демонстрировали все многообразие Варягии. И ее гигантские размеры. Лучше философствовать на эту тему, чем пялиться на пустой стул, где за завтраком обычно сидела Лиска. Блины со съедобным золотом…

Джекоб мрачно потягивал третий мокко, когда к нему присоединились Ханута с Сильвеном. Однако ему было не до разговоров, а взгляды, которые эти двое бросали на него и пустой стул, переполнили чашу терпения. Все мысли об Уилле или ольховом эльфе казались сущим пустяком по сравнению с тем, как Лиска вчера улыбнулась Борзому при встрече. «А там посмотрим, – снова и снова крутились в голове у Джекоба слова Лиски, когда он возвращался в свою комнату. – А там посмотрим».

Он запер дверь и опустился на ковер.

Пора забыть о настоящем. Подготовить ковер к поискам Уилла может только прошлое. Обычно Джекоб не любил возвращаться во вчерашний день, но в это утро прошлое давало прибежище от мучивших его мыслей и чувств.

Итак, Джекоб, когда-то давным-давно…

Воспоминания. По какому принципу они откладываются в памяти? Почему Джекоб помнит именно тот день, который провел с Уиллом в парке, хотя было множество других дней? Почему он помнит именно ту ссору, именно ту улыбку так, словно все было вчера, а других картинок в памяти не находит, хотя помнит связанные с ними чувства? Как мало осталось в памяти от всех этих недель, месяцев, лет… «Мой брат не любит ссор». Что-то осталось, потому что было выражено в словах. Что-то – благодаря запомнившемуся прикосновению: ладошка Уилла в его тогда еще тоже совсем небольшой руке. Стук в его дверь, когда Уилл не мог уснуть, ревность, ярость, когда приходилось таскать его за собой, когда возиться с младшим братом не хватало терпения…

Джекоб, вспомни.

Но картинки в памяти возникали не те. Первые следы нефрита, их ссора в пещере, их схватка в императорском дворце в Виенне, Уилл рядом с Кменом на Кровавой Свадьбе. Человекогоил.

«У него кожа из камня».

Нет. Джекоб заставил себя вернуться к более давним временам. Ему требовались картины из другого мира, с тем Уиллом, которого он знал лучше, чем самого себя.

Джекоб закрыл глаза, нашел дорогу сквозь зеркало и увидел Уилла в его комнате, когда в ней еще было полно игрушек и плюшевых зверей. А вот они вместе на школьном дворе… А вот – в продуктовой лавке, хозяин которой уже в двенадцать лет продавал Джекобу сигареты, если мальчик за это передавал от него привет матери… Уилл всегда старался поскорей увести его оттуда.

Тогда.

Уилл был очень похож на нее. Они были очень похожи друг на друга. Нет, это неправда. Картинки стали появляться быстрее и опять не те, которые он хотел вызвать. Они вплетались в узор ковра, пока не оказалось, что Джекоб сидит на фотографиях из собственного детства. И вдруг появилась картинка, от которой у него екнуло сердце. Он не понимал, откуда она взялась, не менее отчетливая, чем остальные: Игрок в их гостиной, с лицом, которое Джекоб увидел, когда пришел в себя, сидя перед эльфом на коленях. Мать стоит рядом с эльфом, так близко, как это возможно только с очень близкими друзьями. Это видение пришло до того неожиданно, что Джекоб невольно оглянулся. Может, Игрок нашептывает ему ложные воспоминания? Если воспоминание настоящее, почему тогда лицо, которое эльф явил на острове, не показалось ему знакомым? Потому что все эти годы это лицо для него ничего не значило, было лишь одним из многих. Друзья матери… Какой ребенок к ним присматривается? Или потому, что он приходил к ней, только когда их с Уиллом не было дома?

Джекоб поднялся с пола и открыл окно.

Внизу возле конюшен стоял Сильвен. А с ним – Лиска.

Она вернулась.

Сколько же он просидел на ковре? Сколько бы ни просидел, Орландо с ней нет. Просто нелепо, до чего Джекобу от этого полегчало.

Воспоминаний о Лиске у него было столько, что он мог бы напичкать ими все ковры-самолеты этого мира. Думай о брате, Джекоб! Или ты хочешь, чтобы ковер высадил тебя рядом с Лисой?

Он закрыл окно, и в комнате снова запахло прошлым, как от увядшего букета цветов.

Джекоб вновь опустился на ковер.

Закрыл глаза. И вспомнил ту ночь, когда гоилы ранили Уилла. О нет!

Кто-то постучал в дверь.

Джекоб велел слугам его не беспокоить. Может, Ханута хочет показать ему какой-нибудь фокус со стальной рукой? Или Сильвен купил очередную магическую фальшивку? А вдруг это Лиска?

Он открыл, в надежде увидеть за дверью ее лицо.

В коридоре было пусто.

– Слишком высоко ищешь! – произнес чей-то женский голос.

Смотревшая на него снизу вверх карлица была красива, как фарфоровые куклы из коллекции Амалии Аустрийской. Нет. Она была намного красивее.

– Джекоб Бесшабашный? – спросила она. – Меня зовут Людмила Ахматова. Можно переговорить с вами тет-а-тет? Я должна передать вам просьбу одного друга. Однако озвучить ее я предпочла бы за закрытыми дверями.

Лиска рассказала ему о карлице-шпионке, но сложившийся в его представлении образ не соответствовал действительности. Судя по ее виду, она могла бы напичкать ковер целым миром воспоминаний, поэтому он на всякий случай жестом пригласил карлицу в гостиную, где слуги Барятинского по вечерам накрывали чай. В доме Барятинского для каждого приема пищи предусматривалось свое помещение, как и для многочисленных увлечений хозяина. Здесь было три музыкальные гостиные, две были отданы под коллекции бабочек и оружия, и пять – Сильвен сосчитал – посвящены воспоминаниям о бывших возлюбленных князя. Имелась у князя, однако, и весьма внушительная библиотека.

Людмила Ахматова дождалась, когда Джекоб закроет за ними дверь.

– Я пришла по поручению Орландо Теннанта, – сказала она, стягивая с рук кожаные перчатки. – Он просит вас передать одно сообщение. Видимо, надеется, что вы придумаете, как представить ситуацию не столь ужасной, какова она, без сомнения, на самом деле.

– И для кого же это сообщение?

– Для мадемуазель Селесты Оже. Орландо просит передать, что, к сожалению, не сможет сегодня вечером пойти с ней на балет.

Мальчик на побегушках у Лискиного возлюбленного. Джекоб и не знал, что Борзой способен на такие злые шутки.

– Орландо предлагает назвать в качестве причины неотложные государственные дела, – продолжала Ахматова. – Он считает, что будет лучше, если настоящую причину она узнает, когда уже не сможет совершить никаких необдуманных поступков.

– Необдуманных? Это не про мадемуазель Оже. А я могу узнать настоящую причину?

Карлица печально улыбнулась:

– Орландо арестован. По приказу царя рано утром он предстанет перед расстрельной командой. – Ее спокойный голос вводил в заблуждение, но, несмотря на попытку замазать покраснение вокруг глаз пудрой, видно было, что она плакала.

Джекоб не понимал, что чувствует. А может, не хотел понимать.

– Я предупреждал Орландо, – сказал он. – Хотя, признаться, и сам не особо прислушиваюсь к чужим предупреждениям.

Людмила Ахматова вытащила носовой платок из сумочки размером едва ли больше визитки.

– Человек, которого Орландо должен был спасти, незаменим для Альбиона, и нужно было спешить. По нашей информации, царь вопреки ожиданиям гоилов не станет использовать столь ценного пленника для технического развития Варягии, а велит казнить его. Оно и понятно: Варягия потерпела поражение в противостоянии с Альбионом, а гоилы подарили царю того, кто в этом виновен.

Подарок гоилов…

Вот что бывает, когда мозги затуманены ольховыми эльфами и ревностью. Сколько раз за последние несколько дней Джекоб слышал, что Изамбард Брюнель не показывается на публике из-за болезни, и все равно не смог сложить два плюс два.

– Где они держат Орландо?

– Там же, откуда он собирался освободить Брюнеля. В секретном крыле кунсткамеры. – Людмила высморкалась в платок – единственное проявление смятения, которое она себе позволила. – Орландо удалось открыть дверь, я сама достала для него взрывчатку для ядовитого лака. Но дверь за ним захлопнулась, и сработала сигнализация.

Ножевая нить. Похоже, Орландо умел обращаться с ней не так хорошо, как утверждал.

– Мне будет его не хватать. – Ахматова промокнула со щеки потекшую тушь. Женщины этого мира еще пользовались самодельной косметикой: щепотка ламповой сажи, несколько капель сока бузины… Можно было, конечно, и к ведьмам обращаться, чтобы наколдовали густые ресницы.

– Лучше Орландо Теннанта шпиона не сыскать, – сказала Ахматова. – И танцора лучше тоже. Есть своя логика в том, что его расстреляют вместе с лучшим в мире инженером… Но я очень разочарована в нашем царе. Вообще-то, я думала, что он больше ценит таланты.

В гостиной рядом с дверью висела картина, изображавшая морское сражение. Она, как и многие другие в этом доме, была вполне хороша для того, чтобы висеть в каком-нибудь музее. Но Джекобу она напоминала о другом морском сражении. Всего несколько месяцев назад гоильские самолеты потопили в Большом проливе первый железный корабль этого мира, однако на верфях в Голдсмуте уже строились три следующих, по чертежам Изамбарда Брюнеля. Благодаря этому инженеру Лондра получила подземные поезда, а через реки перекинулись его железные мосты, более протяженные и изящные, чем мосты любого другого инженера этого мира. Едва ли кто убедительнее проповедовал новую магию, чем человек, называвший себя Изамбардом Кристофером Брюнелем. Он оказался более чем достоин своего имени, звучавшего как эхо из мира Джекоба.

Ахматова снова взяла себя в руки. В отличие от большинства карликов она одевалась по последней варягской моде и, похоже, очень гордилась своим происхождением и страной. Джекоб задавался вопросом, почему же тогда она шпионит для Альбиона. Ахматова не производила впечатления человека, хоть что-то в своей жизни делающего не по убеждению.

Покосившись на закрытую дверь, она понизила голос:

– Разумеется, мы попытаемся освободить Орландо и Брюнеля. Если это нам удастся, спрячем их в квартале Володь, пока не уляжется переполох. Там живет много людей-волков, поэтому даже тайная полиция не осмеливается тщательно обыскивать дома. Довезет их туда мусорщик. Как только стемнеет, они на улицах повсюду.

Зачем она ему все это рассказывает? «Как только стемнеет…»

– Вы хотите попытаться уже нынешней ночью?

– Когда же еще? Завтра утром Орландо будет мертв. И Брюнель, вероятно, тоже.

– Сколько у вас помощников?

– Двое.

Чтобы проникнуть в секретное крыло кунсткамеры? Бред.

– Полагаю, один из них разбирается в заклинаниях защиты?

Людмила Ахматова взглянула на него с улыбкой.

Ах да. Как же, как же… Сообщение для мадемуазель Оже. Возможно, Орландо карлицу сюда и отправлял, но пришла она к Джекобу не только за этим.

– Нет, – как бы защищаясь, развел руками Джекоб. – Мы с Орландо едва знакомы. – К тому же в последнее время он и сам желал Орландо куда худших неприятностей, чем заключение, но это карлицы не касалось.

– Тогда помогите нам ради Альбиона. Это же ваша родина, не так ли?

– А если и так? Я похож на того, кто готов умереть за короля и отечество?

С другой стороны, помогая Людмиле, он докажет Лиске, что не желает Орландо зла. Ты желаешь ему зла, Джекоб.

Карлица улыбнулась.

– Благодарю, господин Бесшабашный, – сказала она по-варягски, натягивая на изящные пальцы перчатки. – Не сомневалась, что вы нам поможете. И мы оба явно знаем, ради кого вы это делаете. Итак, через час после полуночи. – Она протянула Джекобу крошечный конверт. – Я записала для вас адрес.

Он открыл перед ней дверь – и нос к носу столкнулся с Сильвеном.

– И нечего на меня так смотреть! Это Ханута отправил меня подслушивать, – принялся оправдываться тот. – И voilà[26]! Вам потребуется отвлекающий маневр.

Теперь его сердце билось в другом ритме, Уилл чувствовал это так же отчетливо, как боль в горле. И жжение в глазах от дневного света. Как тогда. Почему же на этот раз он меньше боится? Потому что однажды уже пережил это? Нет. Он призвал камень. От страха, гнева, от чего бы то ни было. Он сам.

Разбойники даже не пытались замести следы. А зачем? Они считали их с гоилом мертвыми. Уилл с Бастардом углублялись по разбойничьим следам в лес, пока не наткнулись на дом. Бледно-голубая краска облетела, а деревянная резьба, украшавшая крышу и окна, покрылась пятнами мха и гнили. Позади запущенных клумб торчала деревянная беседка как напоминание о былых радостях жизни. Однако разбросанные повсюду обглоданные кости и пустые бутылки появились тут, похоже, благодаря новым жильцам, равно как и висевшая над дверью медвежья голова с оскаленной пастью. К дверному косяку были прибиты лапы.

– Смотри-ка, дух-хранитель! Как мило, – прошептал Неррон на ухо Уиллу. – Сердце они наверняка закопали под порогом. Если медведь покажется, не обращай на него внимания, он ничего тебе не сделает. В Лотарингии то же самое делают с собаками и кошками. Не вижу в этом никакого смысла. С какой стати, став духом, я должен защищать того, кто меня убил?

За одним из окон что-то шевельнулось. Уилл услышал крики. Одно из заляпанных грязью окон разлетелось вдребезги, и в прогнивший кол изгороди рядом с ним вошла пуля. Разбойники забрали у них оружие, но у Неррона оставался нож, а Уилл подобрал в траве ржавую мотыгу.

Задняя дверь, через которую они прокрались в дом, вела на пребывающую в запустении кухню. До хранившегося там оружия разбойники добраться не успели. Их Неррон с Уиллом обнаружили в следующей комнате: шесть серебряных трупов на изгрызенном мышами ковре. Уилл вытаращился на мертвецов, не веря своим глазам. Те самые оборванцы, которые только что набрасывали им на шеи веревки, превратились в скульптуры из мерцающего серебра, каждая волосинка застыла в металле. Уилл ошарашенно посмотрел на гоила, но того зрелище, похоже, не удивляло.

Снаружи донеслось лошадиное ржание, пронзительное от испуга. Уилл подошел к одному из замызганных окон. Рядом с пятью мечущимися в панике лошадьми лежали еще трое мертвецов. В двух склонившихся над ними фигурах отражались заросшие сорняком грядки и грязно-голубая стена дома. Уилл отпрянул, когда одна из них повернула голову в сторону окна. Это была девушка – с глазами из стекла. На ее лице отсвечивало небо, но, когда она пошла к дому, серые облака превратились в человеческую кожу.

– Ну вот, наконец-то ты их увидел. – Неррон срезал с головы одного из мертвецов серебряную прядь и сунул ее в карман. – Если они вдруг не представятся, парня зовут Семнадцатый, ну а Шестнадцатая, возможно, покажется тебе знакомой.

Да, показалась. Появившаяся в развороченном выстрелами дверном проеме девушка выглядела так по-человечески, как если бы когда-то жила в этом доме, а лицо ее было знакомо Уиллу, потому что он не раз видел его во сне. Только без сыпи на левой щеке. Заметив взгляд Уилла, Шестнадцатая прикрыла ее рукой.

– Что ты делаешь? – Возникший рядом с ней юноша по-прежнему отражал мир вокруг. Оттащив Шестнадцатую в сторону, он что-то прошептал ей на ухо, но та не сводила глаз с Уилла. Глаз из стекла.

В руках юноша держал арбалет. Подойдя к Уиллу, он положил оружие ему под ноги. Семнадцатый. На его руках пробивались листья, и он обдирал их с себя собственными пальцами.

– Забудь, что видел нас, – сказал он Уиллу. – Она не должна была показываться тебе. Мы здесь, только чтобы защищать тебя – и все. Наше дело обеспечить, чтобы ты сделал то, зачем сюда пришел.

– Да неужели?! Должен сказать, пока вы не слишком хорошо с этим справляетесь. – Неррон, подняв с пола арбалет, протянул его Уиллу. – Кто, интересно, срезал его с дерева? Вы, что ли?

Лицо Семнадцатого стало серебряным. Неррон застонал, когда тот ткнул ему в грудь острым, как лезвие, пальцем.

– А ты обещал найти Фею, и что? Лучше тебе найти ее поскорее, слышишь, каменнокожий? Как можно скорее!

Серебро опять превратилось в стекло, и Уилл видел в отражающей фигуре лишь самого себя, гоила и обшарпанную комнату. Затем Семнадцатый исчез.

– Будь осторожен! – шепнул Неррон. – Он умеет становиться полностью невидимым. Правда, Семнадцатый? – Вытянув руку, гоил пощупал воздух. – Вас ведь даже на ощупь не ощутишь, да? Вы – идея, и ничего больше. Мрачная мысль.

Шестнадцатая все еще стояла в дверях, прикрывая ладонью щеку.

– Он ушел, каменнокожий, – сказала она и, развернувшись, сама стала стеклянной, как ее брат. Если, конечно, он ей брат.

Неррон вытащил из рук одного мертвеца серебряный ломоть хлеба и, выругавшись, швырнул его в дверной проем. Казалось, его успокоило, что за этим ничего не последовало.

Перешагнув через застывших мертвецов, Уилл остановился там, где только что стояла Шестнадцатая. Откуда она взялась в его снах? Он заставил себя думать о другом лице. Клара. Однако ее он видел только лежащей на больничной кровати, такую тихую и чужую. Вытащив из-под одного из мертвых тел бездонный кисет, он с недоверием уставился на собственную руку. Человеческая кожа. Он пощупал разодранную шею. Камень исчез. Разочарование было таким сильным, что гоил прочитал это у Уилла на лице.

– «А нефрит он носил только как одежду войны». Так моя мать всегда заканчивала сказку о нефритовом гоиле, – сказал он. – И я каждый раз гадал, что бы это, все лавовые черти меня задери, значило. Уверен, когда эта одежда тебе понадобится, она появится вновь.

Уилл провел ладонью по мягкой коже. Он хотел, чтобы камень вернулся, и ненавидел себя за это желание. Неужели он опять ее предает? Клара. Уилл, повторяй в мыслях ее имя. Клара. Когда он в последний раз думал о ней? Она ему даже больше не снится. Он забыл ее. Как тогда.

«Все вновь будет так, как должно быть».

– Давай повернем назад! – раздался над ухом голос гоила. – Кому еще есть дело до Феи? Нефритовый гоил вернулся. Повременим до следующего дождя, чтобы избавиться от твоих сторожей, и исчезнем. Еще пара промозглых дней – и этих двоих будет не отличить от деревьев. Должен признаться, горевать я не буду.

Вернуться? Нет.

Уилл покачал головой:

– Я должен найти Фею. Я обещал.

– Обещал? Напомнить тебе о другом обещании? Ты присягал Кмену, а он в Москве. Это меньше чем три дня пути отсюда!

– Арбалет принадлежит не Кмену.

– В самом деле? Тогда кому же?

– Тому, кто его сделал.

– Да ну?! Похоже, вы близко знакомы. Ну и как они выглядят, исчезнувшие эльфы?

Эльфы? Так вот он кто, незнакомец у больницы.

Уилл натянул на арбалет бездонный кисет.

– Я его не знаю. Просто видел один раз. Думаешь, это он их послал?

– Кого? Наших друзей, которые все превращают в серебро? – Гоил потер грудь. – Не хочу о них говорить. Никогда не знаешь, где они сейчас. А они злопамятны… – На ящеричной коже его куртки, там, куда Семнадцатый ткнул пальцем, остались следы серебра и проступило несколько влажных пятен. Они напомнили Уиллу о том, что кровь у гоилов бесцветная.

– Эй! Грязное стеклянное отродье! – крикнул Неррон. – Бездушные зеркальные выползни! – Сплюнув, он огляделся вокруг. – Похоже, их действительно здесь нет. Видать, сдирают с себя кору.

Серебро. Серебро и стекло. Уилл, это тебе ничего не напоминает?

Остановившись рядом с Уиллом, Неррон грубо ухватил его за подбородок, когда тот попытался отвернуться.

– Брось. Я хочу видеть твои глаза. Что они тебе обещали? С какой стати ты играешь роль их посыльного?

Оттолкнув его, Уилл схватился за… да, за что? Ему чудился в пальцах эфес сабли. Его плечо помнило замах.

Бастард отпрянул.

По его взгляду Уилл, еще даже не видя своих рук, понял, что нефрит вернулся.

Гоил улыбался.

– Эта девушка, – Уилл спрятал кисет под рубаху, – Шестнадцатая… похоже, она больна.

Неррон расхохотался:

– Такое ощущение, что она угадала, какое лицо тебе нужно показать. Проклятие фей… Ольховые эльфы… Ты понятия не имеешь, о чем я, да? Забудь. Пусть они объясняют тебе сами, иначе я закончу свои дни, как эти… – Пнув одного из мертвецов сапогом в бок, он повернулся к Уиллу спиной и продолжил обирать трупы.

«Пусть они объясняют тебе сами».

Уилл вышел из дома.

Над заброшенным садом повисла гробовая тишина… Ощупав пальцами лицо, он почувствовал и кожу, и камень. Нефрит вновь исчезал. Он накатывал и отступал, как лихорадка. Его одежда войны. Солнечный свет все же по-прежнему резал глаза, и Уилл чувствовал под собой скрытые влажной травой глубины – утробу земли. Он соскучился по этому ощущению.

Нет.

Нужно вновь забыть об этом. Как он уже сделал однажды. Ради Клары, ради себя самого. Нефрит – это не его естество, хотя ощущается все именно так и теперь еще сильнее, чем в прошлый раз. Это проклятие. Проклятие, Уилл! Проклятие. Ты заколдован… Это слово внушало ему ужас с детства. Заколдован…

В лицо пахнул теплый ветер, хотя солнце казалось бледной монетой в облаках.

Внизу у трухлявой лестницы стояла Шестнадцатая, почти невидимая: одни очертания.

– Ты никогда не найдешь Фею, да?

Кора нарастала у нее и на руке. Уиллу вспомнился день, когда он обнаружил в коже первые следы нефрита, свой ужас, отвращение к самому себе. Все прошло. Быть может, это и есть самое страшное.

– Посмотри, как она меня уродует. – Шестнадцатая сколупнула с руки кусочек коры. По ладони заструилась кровь, похожая на жидкое стекло. – А ты от ее колдовства только краше. Почему?

– Шестнадцатая!

Она обернулась.

На миг Уиллу почудилось, что у Семнадцатого лицо Джекоба, но видение быстро исчезло.

– Оставь его в покое. – (Птица в руках Семнадцатого была серебряной, как мертвецы.) – Нам надо ехать дальше, а ты его задерживаешь.

Шестнадцатая медлила. Щеки ее, словно гневным румянцем, залило серебром. Отступив, она стала травой и небом, обветшалой беседкой, заросшими грядками.

Она опять снилась Уиллу. Следующей ночью. И ночь спустя. Но теперь она стала показываться ему и днем. Когда бы он ни оглянулся, она была поблизости, похожая на цветок из стекла и серебра. Только коры становилось все больше. И бесцветной крови на коже.

И Уилл скакал быстрее.

«Ты никогда не найдешь Фею, да?»

Он должен был ее найти.

Как будто впервые понимал зачем.

Нет, Уилл.

Ради Клары. Он по-прежнему делает это только ради Клары. Он повторял это снова и снова. Но лицо Клары было из стекла и серебра.

«Осторожно, собаки!»

Увидев табличку на воротах сада Джоселин Багеналь, Роберт Данбар испытал сильное искушение крикнуть кучеру дрожек, который привез его на самую северную окраину Парраматты, чтобы тот возвращался. За воротами виднелся дом в типичном для Тасмании стиле: авантюрное сочетание дерева, камня и кованого железа. Белые опоры террасы и железные бордюры под крышей напомнили Данбару сахарную глазурь на домах деткоежек. Ничего удивительного. Такие дома в разобранном виде привозили из Альбиона, чтобы здесь, на чужбине, чувствовать себя как дома. Но под бескрайним синим небом, в окружении эвкалиптов они теперь уже были частью этой чужбины.

Данбар проклинал свои близорукие глаза, пытаясь разглядеть, не прячутся ли обещанные собаки под цветущими кустами у дома. Слишком много вечеров проведено за чтением при плохом освещении… Когда-нибудь он станет слепым, как летучая мышь (в Тасмании этих тварей пруд пруди). Фирдарриги не очень-то ладят с собаками, однако Данбар вспомнил, как рисковал Джекоб, спасая его от пьяных солдат, и открыл калитку. Он уже поднимался по ступенькам к двери, когда раздавшийся навстречу лай вновь чуть не заставил его повернуть назад, но в конце концов он поднял руку и постучал. Их было четыре. От самой маленькой, не больше мыши-песчанки, до самой крупной, с бурого волка, – все они выражали симпатию, заливая его одежду слюной, хотя хозяйка звала их обратно. Данбар вынужден был признать, что ни одна из них не выглядит угрожающе.

Джоселин Багеналь, казалось, не придавала слишком большого значения порядку, что, вообще-то, по опыту Данбара, библиотекарям несвойственно. Комната, в которой он очутился, напоминала помещения Археологического института в Пендрагоне, где сотрудники складировали все глиняные черепки, предметы искусства и чужеземное оружие, награбленные в дальних странах (Данбар был не лучшего мнения об археологах Альбиона). Коллекция мисс Багеналь была не менее разнообразной. Данбар обнаружил здесь котел Брана[27] из Эйры, в котором хозяйка, судя по всему, готовила еду (археологи ее за это расстреляли бы), веретена гномов из Баварии, колдовские горшки из Ломбардии (заменяющие цветочные), самовар с драконами из Варягии и копье из Тилафейги…

– Я понимаю, что всякие памятные вещицы, привезенные из путешествий, только собирают пыль, – Джоселин наморщила лоб, оглядывая коллекцию, – но у меня рука не поднимается хранить их под стеклянными колпаками и просто смотреть на них. Как можно понять вещь, если время от времени не брать ее в руки?

Интересная мысль. Данбар не был уверен, что с этим согласен. Памятуя о шкатулке из Каледонии с захлопывающейся крышкой: когда он поддался искушению ощупать ее, это едва не стоило ему руки. Данбару не терпелось увидеть, как Джоселин Багеналь хранит книги. Она провела его по наполненному удушливо жарким тасманским воздухом коридору, упиравшемуся в дверь, которую украшала маска – такие вешают в Нихоне, чтобы отпугивать воров.

Родной дом… Данбар не называл так ни одно место в мире, но всякий раз, когда он заходил в какую-нибудь комнату, полную книг, у него в уме и на языке крутились эти два слова. Коллекция забытых историй Джоселин Багеналь была одним из самых диковинных книгохранилищ, в какие Данбар когда-либо заходил. Посередине комнаты стоял навигационный столб со множеством тронутых временем деревянных указателей. Выглядел он так, будто хозяйка прибрала его к рукам на каком-то перекрестке. Впрочем, надписи сделала, похоже, она сама. Данбар читал названия реально существующих стран и местностей, а также мифических городов, ушедших под воду островов, исчезнувших океанов… Многие названия повторялись на полках, чтобы путешествующий по миру книг не заблудился: в библиотеке Джоселин Багеналь книги были расставлены по странам.

О, какой соблазн проплутать в этой сокровищнице несколько дней! Данбар едва не забыл, что пришел сюда по делу. С тяжелым сердцем прошагал он мимо желтого тасманийского стеллажа и мимо сине-зеленых полок, на которых свои легенды нашептывала Аотеароа. Нужная ему информация, скорее всего, скрывалась в легендах и сказках Старого Света. Альбионские, как и подобает, разместились на стеллаже насыщенного зеленого цвета, каледонские – на зеленом чуть более темного оттенка. Легенды Гельвеции нашлись на бледно-серой полке, а боландские – на синей. Данбар обнаружил сборники сказок из Левонии, легенды Свериги и Норги, народные предания Хеллы, но были здесь и путевые заметки, газеты, биографии исследователей и авантюристов, дневники, иллюстрированные атласы и справочники по флоре и фауне… Многие книги были зачитаны до дыр, некоторые и вовсе представляли собой лишь набор разрозненных листов, но разнообразие поражало, как и упорядоченность. Система классификации источников по странам казалась Данбару куда удобнее той, которой он пользовался в Большой Пендрагонской библиотеке.

– Мне нравится выражение вашего лица. – Джоселин Багеналь пододвинула на место несколько книг. – Здесь все организовано гораздо лучше, чем в остальном доме, да? Напомните, что мы ищем.

В комнату незаметно пробралась одна из собак, но даже это не могло омрачить воодушевление Данбара.

– Существа из зеркального стекла, прикосновением способные превращать вещи и тела в серебро. И способы защищаться от них. У моего друга была весьма неприятная встреча с такими существами.

– Встреча? Любопытно!

Данбар уловил в голосе мисс Багеналь легкое сожаление оттого, что с ней еще не приключалось ничего подобного.

– Свет мой, зеркальце, скажи… – пробормотала она. – Нет, пожалуй, вряд ли… Но кажется, я знаю, где нам их искать. Вы ведь, помнится, называли еще какое-то ключевое слово… Не «ольховые эльфы»?

Данбар кивнул. Библиотекари… Ему не попадалось еще ни одного с плохой памятью. У него была теория, что слова липнут к их сознанию, как мухи на липкую ленту.

– Отец короля Артура… мы ведь говорим об этой особой разновидности эльфов?

– Именно так.

Джоселин Багеналь с сомнением оглядела стеллажи:

– Это самая забытая из всех историй. Боюсь, мои книги для этого недостаточно древние. И все же… давайте попробуем.

Никакой лжи. Джекоб не забыл ни данного Лиске обещания, ни той ночи, когда его давал. Но помнил он и комнату Синей Бороды, и Лискино серебряное лицо. Царская кунсткамера – не избушка Бабы-яги, но дело могло принять опасный оборот. Он не мог смириться с мыслью, что опять будет бояться за нее – даже если самому придется рисковать головой ради ее любовника.

Вечером он подмешал ей снотворное в гороховое пюре, которое повар Барятинского подал к фаршированным фазанам. Аптекарь заверил, что Лиска проспит не меньше двадцати часов без всяких последствий. Если так, то Борзой будет на свободе еще до того, как она проснется, – или всех их схватят, а может, и убьют вместе с ним. Признаться, второй вариант Джекоб считал наиболее вероятным.

Его смущало и то, с каким азартом Ханута и Сильвен готовились к своей роли в ночной спасательной операции. Всего в нескольких улицах от царской кунсткамеры находился парк с концертным павильоном, где проходили концерты для высшего общества Москвы. Значит, анархисты вполне могли устроить там очередной поджог: их многочисленные группы регулярно что-то поджигали в городе. Павильон стоял в глубине парка, и можно было надеяться, что огонь потушат прежде, чем он доберется до близлежащих домов.

Сильвена так окрыляла роль анархиста, что он попросил конюхов Барятинского записать для него все лозунги, какими когда-либо пачкали стены в Варягии. Один из них Сильвен собственноручно намалевал на стене хозяйского свинарника. Когда Джекоб застал его за этим занятием, канадец, буквально лопаясь от гордости, перечислил ему все дома в Нью-Йорке, где увековечил свое имя. Сильвен Калеб Фаулер был полон сюрпризов.

Они с Ханутой договорились, что роль поджигателя возьмет на себя Ханута, а Сильвен распишет лозунгами памятники в парке и несколько близлежащих домов. Джекобу пришлось выслушать подробнейшее повествование Хануты о том, как однажды пьяный посетитель подпалил его деревянный протез и насколько безопаснее будет разводить огонь металлической рукой. Оставалось только надеяться, что все они переживут эту ночь. Дожидаясь наступления темноты, Джекоб не раз пожалел о том, что не успел ступить с Лиской на ковер-самолет до того, как Борзого схватили.

Джекобу было не впервой проникать в хранилище магических вещей. В виенскую кунсткамеру он пробрался благодаря слизи улитки, любого делавшей невидимым. Еще в коридоре барятинского особняка он спросил Людмилу Ахматову, нет ли таких улиток в Москве, но она лишь сочувственно улыбнулась и шепнула, что принесет кое-что получше. Кроме того, карлица пообещала взять на себя гоильского шпиона, по-прежнему постоянно дежурившего у дворца Барятинского.

Лиска легла спать уже несколько часов назад – снотворное подействовало быстро, – а небо этой летней ночью все еще оставалось светлым, когда слуга, тысячу раз извинившись, передал Джекобу полученную еще утром телеграмму от Данбара.

«Держись подальше…» Как же Джекобу хотелось последовать совету Данбара.

Колокола многочисленных московских церквей пробили полночь, когда Джекоб в последний раз заглянул в комнату Лиски удостовериться, что она спит. Аптекарь не обманул. Под окном ее комнаты из ворот выскользнули Сильвен с Ханутой – точно мальчишки, отправляющиеся на ночные проделки. Приятно было видеть Хануту таким, ведь в Шванштайне он уже просил Джекоба проверить на предмет орфографических ошибок собственноручно составленную им надпись на могильном камне: «Альберт Ханута, охотник за сокровищами. Все еще в поиске». Эта ночь может уложить старика в могилу в Москве. Но если это произойдет, Альберта Хануту такая кончина наверняка устроит больше, чем смерть в собственной постели в Шванштайне.

На тумбочке возле Лискиной кровати лежало явно не то перо, с помощью которого Джекоб перехитрил Бабу-ягу. Это было маховое перо дикого гуся. Лиска повернула голову во сне, и Джекоб пожалел, что не может прочитать на ее лице, кто ей снится.

Что, правда, Джекоб?

Он погладил ее по щеке. Почему бы не оставить Борзого там, где он есть? Даже Лиска не стала бы требовать, чтобы Джекоб рисковал головой ради него. Но она и не простит, если он позволит Орландо умереть, не дав возможности ей спасти его. А сам он, если Борзой умрет, до конца жизни будет спрашивать себя, не была бы ли она счастлива с Орландо.

Ахматова сдержала слово – шпиона-гоила у ворот не было, однако на московских улицах все еще бурлила жизнь. Нищие, пьяницы, девушки-цветочницы, множество знатных людей и офицеров, спешащих куда-нибудь на бал, перекинуться ночью в карты или в какой-нибудь из многочисленных городских борделей. На каждом углу стояли гадалки, бродячие торговцы или дрессировщики с ручными медведями, но чем ближе к зданию кунсткамеры, тем стремительнее город пустел. Обсуждался вопрос о переносе коллекции в Кремль, но этого, к счастью, пока не произошло. Иначе их ночное предприятие было бы еще более безнадежным.

Дворец, где хранились магические сокровища Варягии, окружали правительственные здания и несколько школ. Когда Джекоб подъехал, света в окнах нигде не было. Ахматова ждала его в неосвещенном переулке, почти невидимая в черном платье. Стоявший рядом с ней карлик шепотом представился, и его имя показалось Джекобу знакомым, как и бородатое лицо. Василий Сокольский… В одном из крупнейших цирков Москвы выступал артист с таким же именем. Труппа однажды гастролировала в Альбионе, и Джекоба восхищали его безрассудно смелые трюки. Сценический псевдоним Сокольского – Муха, и нетрудно было догадаться, какую роль отвела ему Ахматова этой ночью.

– Бесшабашный? – переспросил Сокольский, когда Джекоб, понизив голос, в свою очередь представился. – Вы тот самый охотник за сокровищами, за голову которого один карлик-торговец в Терпевасе предложил в награду килограмм золота?

Килограмм? Любому, кто знал Эвенауга Валианта, было ясно, что тот никогда не заплатит такого вознаграждения. Тем не менее Джекоб счел это за честь. Очевидно, его заклятый друг серьезно обиделся за то, что Джекоб одурачил его в Мертвом Городе.

Людмила вслушалась в ночь.

На пустых улицах надрывались колокола пожарной команды.

– Ваши друзья весьма пунктуальны. – Карлица одобрительно улыбнулась Джекобу.

– Ну а где еще один ваш помощник? – шепотом спросил он.

Хотя одним больше, одним меньше – вряд ли это повлияет на успех их безумной затеи…

Словно в ответ, на темной улице показался силуэт. О том, кто это, говорил не только рост, но и походка: волколак. Среди них попадались необыкновенно удачливые охотники за сокровищами и головорезы, и с некоторыми Джекобу уже доводилось встречаться. Подобно Лисе, они могли сами призывать мех, однако, будучи оборотнями от рождения, были вынуждены, в отличие от нее, менять обличье каждый день, чтобы держать волка под контролем. Те из них, кто об этом забывал, вскоре уже выли на луну, полностью утратив способность превращаться по своей воле. Людмила не предупреждала об участии в деле волколака, и Джекоб обрадовался вдвойне, что с ними нет Лиски. Много лет назад она убила одного из них. По слухам, они такое чуяли.

Волколак не представился. Как феи и ведьмы, они любили хранить свои имена в тайне. Приветственно кивнув карликам, он внимательно оглядел Джекоба бледно-золотистыми глазами. В некоторых странах матери топили детей, родившихся с волчьими глазами, но в Варягии их почитали. В конце концов, сами цари утверждали, что происходят от волков и медведей.

– Все в порядке. Охранники у ворот и армию не заметят, – шепнул он так хрипло, что легко было представить, как этот шепот переходит в волчий рык. – Видели бы вы их: вытягивают шею, будто хотят увидеть, что там за крышами. Теперь остается только надеяться, что наши героические пожарные не станут слишком усердствовать.

Людмила Ахматова запустила руку в карман плаща и сунула каждому нечто похожее на пыльный клубок шерсти.

Сокольский разглядывал свой с недоверчивым удивлением.

– «Кожа ночи»… – благоговейно прошептал он. – Сшитая из паутины с изгороди Бабы-яги…

– И раздобыть ее сложнее, чем трехглавого орла, – шепотом добавил волколак. – Как тебе удалось достать сразу четыре?

– У меня был как-то воздыхатель, который ими торговал, – объяснила Людмила и принялась, пощипывая, расправлять свой клубок. Образовавшиеся таким образом накидки, стоило их набросить, делали любого невидимым. Это было странное зрелище – как все они по частям исчезают в ночи.

– Не обижайся на мой вопрос, но Орландо ты экипировала так же? – шепотом спросил Сокольский.

– Да, и «кожа ночи» позволила ему пройти мимо охранников, но не в дверь секретного крыла, – ответила Людмила. – Господин Бесшабашный здесь, чтобы избавить нас от подобных проблем.

Джекобу оставалось только надеяться, что не разочарует Ахматову.

По плану им нужно было забраться во дворец по фасаду с тыльной стороны. Хорошо бы пожарные команды шумели подольше, отвлекая караульных от обхода, потому что канат, по которому предстояло подняться на третий этаж, «кожа ночи» невидимым не делала. Джекоб в который раз возблагодарил судьбу за то, что за зеркалом охранная сигнализация оставалась делом далекого будущего. Окружавшую дворец стену защищали одни железные шипы, которые Сокольский с легкостью выдергивал из камня, словно стебельки цветов. Из всех металлов карлики не могли справиться только с серебром, однако большинство строительных подрядчиков легкомысленно воздерживались от огромных расходов.

Ханута с Сильвеном хорошо делали свое дело: ни один из охранников даже не оглянулся, когда Муха спрыгнул во внутренний двор. Ночь эхом разносила возбужденные голоса и звон пожарных колоколов. Только бы теперь Ханута не слишком увлекся, чтобы эта парочка не угодила в тюрьму. Одной спасательной операции за ночь более чем достаточно.

Сокольский полностью оправдывал свой сценический псевдоним. Без видимых усилий взбираясь по стене, Муха и впрямь походил на насекомое. С решетками на окнах руки карлика разобрались так же легко, как и с шипами на стене. Надежно скрытые от глаз «кожей ночи», участники операции давали знать о себе друг другу шепотом, чтобы всем разом не браться за спущенный Мухой из окна канат. Волколак уже начал подъем, когда один из охранников все же вспомнил о своих обязанностях и едва не налетел на ждавшего у стены Джекоба, но благодаря «коже ночи» не заметил ни его, ни канат, который Джекоб закрывал своим телом. Невидимый… Джекобу никогда не нравилось это ощущение, хотя его ремесло требовало прибегать к такому средству довольно часто.

Шпионы Людмилы предупредили, что, после того как Теннант запросто добрался до двери секретного крыла, царь велел запустить в кунсткамеру борзых. Когда Джекоб перемахнул через подоконник, собаки, прижав уши, стояли среди витрин, но стоило волколаку, сняв «кожу ночи», протянуть к ним руку, они стали кроткими, как домашние собачки.

В зале, где они оказались, хранились волшебные яйца. Джекоб был рад взглянуть на них еще раз, без навевающих сон комментариев Молотова. Некоторые были не больше куриного яйца, а по сравнению с другими смехотворно маленькими показались бы и страусиные. Оболочка у них была из золота с эмалью, а внутри, в зависимости от размера, умещались сады, леса или целые экзотические острова. Золотых дел мастер Езекия Август Якобс, из мастерской которого вышли эти яйца, по слухам, учился у рудных гномов, а его потомки до сих пор были царскими ювелирами. Джекоба так и подмывало стянуть один из их шедевров для Лиски – ей бы понравилось всегда носить в кармане лес, но яйца пользовались такой известностью, что их тут же опознали бы как краденые.

Ножевую проволоку, сгубившую Теннанта, мог обезвредить предмет, хранившийся в следующем зале: плавящая секира из Нихона, выкованная не менее искусно, чем их мечи. Молотов подробно рассказал Джекобу, как цари ей завладели, но о ее магических свойствах знал не много.

Открывая витрину, Джекоб уделял внимание только установленной снаружи системе безопасности. Мозг его, видимо, по-прежнему слишком занимали все эти нежелательные мысли о Лиске и Орландо. А ведь он сам неоднократно предостерегал беспечных музейных кураторов от крошечных мушек-болиголовок, любящих гнездиться в деревянных рукоятках магических вещей. Укус Джекоб почувствовал, лишь только просунул руку в витрину. Яд вызывал нарушение равновесия и потерю сознания. Прекрасная работа, Джекоб. Когда он вынимал секиру, рука уже начала распухать. Теперь оставалось лишь надеяться, что организм сумеет справиться с ядом, пока они не окажутся в безопасности.

Все остальные уже вошли в зал со сказочными животными. Оборотень встал как вкопанный, не отводя глаз от клетки с Серым Волком.

– Лучше будет выпустить его, когда освободим пленников, – прошептал ему Джекоб. – А еще лучше выпустить всех: они отвлекут охрану и мы успеем сбежать.

Людмиле эта идея не нравилась. Джекоб видел, что она боится диких созданий, рычащих и вопящих в своих клетках. Однако карлица была достаточно умна, чтобы понимать, что волколак без Серого Волка не уйдет, а Джекоб считает своим долгом освободить всех остальных, думая о Лиске.

На двери, возле которой Молотов закончил свою экскурсию, до сих пор виднелись следы взрывчатки, которую Людмила раздобыла для Орландо. Джекоб гадал, чем тот пытался справиться с ножевой проволокой. Секира расплавила ее, не включив сигнализацию. Остальное оказалось несложно, потому что другие системы безопасности уже повредила взрывчатка. Прежде чем открыть дверь, Джекоб сунул секиру в рюкзак. Если их накроют, кража окажется самой мелкой из проблем.

В Варягии многие критически относились к любым прогрессивным явлениям и стремились вернуться в старые добрые времена. Царь считался умеренным представителем этого лагеря. Секретное крыло кунсткамеры напоминало о том, что старые времена были далеко не только добрыми. Прошлое здесь гнездилось в стенах, как грязь, а клетки использовались по назначению, не скрывая его за позолотой. Борзые поджали хвосты, когда газовый фонарь Людмилы выхватил из темноты усеянные шипами прутья решеток. Плиты пола хранили следы знаменитых узников: от когтей, шипастых хвостов, лап, прожигавших даже камень…

В первой клетке оказалась заперта птица с лицом и грудью женщины. Ее бледно-голубое оперение утратило блеск уже явно много десятилетий назад – Сирин, птица горя и печали. Историй о Сирине в Варягии больше, чем у нее самой перьев. Ее отловил один из предков нынешнего царя, чтобы лично искоренить горе. Но неделю спустя сестру Сирин Алконост, называемую также птицей радости, обнаружили мертвой в лесу, где обитали они обе. Найденное в ее мертвом теле яйцо хранилось в соседнем зале. Все цари однажды да пробовали вывести из него птенца, но, что бы ни скрывалось в яйце, оно либо умерло, как сама птица радости, либо еще ожидало под голубой скорлупой своего часа.

Мимо клетки Сирин пробежали борзые, и птица отчаянно захлопала крыльями. Золотые стержни перьев задели железные прутья, и те зазвенели, как колокольчики, а Сирин издала такой пронзительный крик, что уши заткнул даже волколак, – с губ женщины крик сорвался птичий. Людмила погасила фонарь, чтобы охранники не увидели света, если крик привлечет их внимание к окнам, но никто так и не появился. Слышалось только, как когти Сирин скребут по насесту: туда-сюда, туда-сюда – и так уже более сотни лет.

Людмила снова зажгла фонарь, и, когда свет выхватил из мрака следующего узника, Джекоб забыл и об укушенной руке, и об усиливающемся головокружении. Эта клетка размером чуть ли не с вагон поезда была все же слишком тесной для скорчившегося в ней существа. Говорили, что последние драконы, перед тем как их полностью истребили, спаривались с другими животными. У существа с туловищем дракона головы на двух длинных чешуйчатых шеях напоминали головы гигантских горных козлов, водившихся кое-где в горах Варягии. Кем бы ни были предки этого чешуйчатого существа, в плену оно страдало не меньше, чем птица горя и печали. И все-таки сердце Джекоба забилось сильнее. Драконы… Он по-прежнему лелеял мечту однажды встретить за зеркалом одного из них. Это существо, что неотрывно смотрело на него потухшими глазами, походило на его мечту так же мало, как осел на лошадь, и все же это давало надежду.

У следующих клеток стены были железными, и увидеть заключенных позволял лишь глазок в двери. В таких обычно запирали ведьм и колдунов. Первая оказалась пустой, в следующей на ржавом полу спали двое мужчин.

Брюнель выглядел невредимым, зато Орландо досталось основательно.

Замок не поддавался, и Ахматова вдавила железную дверь локтем – у карликов женщины не слабее мужчин. Сокольский помог ей отогнуть металл. Орландо с трудом встал на колени, зато Брюнель прополз в отверстие с таким проворством, словно не первый раз сбегал из тюремной камеры. Увидев Джекоба, он оторопело вытаращился на него, даже забыв распрямиться. Странно. Джекоб не ожидал, что Брюнель его помнит. Должно быть, офицер, представивший их друг другу в Голдсмуте, долго пел ему дифирамбы.

Орландо, плохо держась на ногах, лишь молча кивнул ему. Непохоже, что у него оставались силы на что-то большее. Человеку-волку пришлось подставить ему плечо. Остальные клетки они только приоткрыли, чтобы успеть добраться до окна, прежде чем узники поймут, что свободны. Набрасывая на плечи «кожу ночи», они слышали, как те скребутся и хлопают крыльями у них за спиной. Людмила достала еще два клубка для Орландо и Брюнеля.

Борзого для верности обвязали канатом – он слишком ослабел, чтобы спускаться самостоятельно. Людмила явно задавалась вопросом, не назвал ли он палачам ее имя. В районе парка небо над домами побагровело, и Джекоб тревожился: вдруг вместе с павильоном Ханута пустил на воздух и себя.

Волколак уже стоял внизу, когда один из охранников заметил канат. Солдат сделал всего пару шагов, однако успел выстрелить, прежде чем его погреб под собой волк. Когда подоспели другие охранники, Джекоб уже достал пистолет, но благодаря птице Сирин стрелять не пришлось. Охранники в страхе съежились на земле, когда она с негодующими криками взвилась из окна в небо. Джекоб уже спрыгивал со стены на улицу, и в эту минуту следом за ней вылетел Серый Волк. Охранники, задрав голову, таращились на него, как зачарованные дети, не помня, где они и зачем на них форма. Над ними среди звезд кружили сказки, на которых они выросли.

Повозка мусорщика ждала, как и было условлено, за кунсткамерой. «Кожа ночи» тем временем стала прозрачной, как паутина, из которой ее сделали, и они сняли ее, прежде чем сесть в повозку. Несмотря на исходившую от их примитивного транспортного средства вонь, Брюнель вскарабкался туда так же торопливо, как выползал из камеры. Зная об изобретениях этого человека, Джекоб представлял его себе более мужественным. Хотя, с другой стороны, трусость наверняка отлично мотивирует создавать оружие и бронированные стены.

Орландо и Сокольский тоже уже сидели в повозке, когда через стену кунсткамеры перемахнул огромный полупрозрачный волк – так легко, словно на него не действовало земное притяжение. Оборотень принимал человеческий облик медленнее, чем Лиска. С лица шерсть сошла, только когда он пересек улицу. Волколак хромал, однако кровь на его руках явно была не только его. Один из охранников, отвлекшись от волшебства в небе, прицелился в оборотня сквозь решетку ворот. Застрелив охранника, Людмила спокойно вернула пистолет в карман, как человек, который уже не раз убивал. Утром Молотов расспрашивал одного из охранников о здоровье больной сестры. Все они были не старше Уилла. Джекобу тоже слишком часто приходилось убивать, но радовало, что от этого его по-прежнему с души воротит.

Он уже ощущал яд мушек-болиголовок во всем теле. Волколак поймал его, когда у него подогнулись колени. Он хотел показать им укус на руке, чтобы объяснить, что происходит, но сил не оказалось даже для этого. Джекоба затащили в провонявшую мусором повозку, и последним, что он увидел, было испуганное лицо Брюнеля.

Семнадцатый поносил дождь последними словами, как злейшего врага. Он глубоко вонзал серебряные пальцы в стволы деревьев – пусть платят за то, что с ним сотворило проклятие фей. А еще он постоянно ссорился с Шестнадцатой. Семнадцатому не нравилось, что она больше не прячется от Уилла. Лучше бы спасибо ей сказал!

Щенок все неугомоннее следовал за Феей, и Неррон не сомневался, что причиной тому Шестнадцатая. Уилл постоянно искал ее взглядом. Неррон воображал, как она превращает Щенка поцелуем в серебряную статую, хотя мысль о том, чтобы переплавить своих зеркальных сторожей в серебряные ночные горшки, нравилась ему куда больше.

Нефрит.

Всему виной нефрит.

Неррон понимал, что по-прежнему трепещет, видя его, хотя нефритовый гоил, о котором он мечтал ребенком, мало походил на простодушного юнца, который скакал перед ним. Его нефритовый гоил топил Ониксов в водах их подземного озера так, как они поступали со своими незаконнорожденными детьми. Ребенком Неррон с таким самозабвением предавался этим мечтам, что искал полоски нефрита на своем лице. Какие же все-таки дети сентиментальные дурачки! Жизнь быстро выбила у него из головы эти мечты. Она научила его презирать собственную кожу и сердце, не доверять историям с хорошим концом и героям, спасавшим его или мир. Но теперь, с тех пор как он увидел нефрит, в нем говорили ровно те исполненные благоговения иллюзии. Как жаль, что в этой забытой гоильскими богами стране нет ведьм-деткоежек: они изгнали бы их из него одной чашей крови!

Когда остановились напоить лошадей – единственная причина, по которой они еще делали остановки, – Неррон не в первый раз увидел, как Щенок достает из бездонного кисета арбалет. Он натягивал стеклянную тетиву так непринужденно, словно обладал силищей людоеда. Неррон гадал, в чем тут дело – в нефрите или в том, что волшебное оружие действует по собственной воле. Щенок прицелился в дерево – и попал. Похоже, арбалету действительно хорошо в его руках.

Словно его сделали специально для него.

Проклятье.

Лошадь Неррона подняла мокрую морду от воды – услышала, как он осыпает себя всеми мыслимыми и немыслимыми ругательствами, какие только кричали вслед бастардам на земле и под ней.

Послание для Феи…

А он еще называл Щенка простачком!

Неррон огляделся. Хотя к черту! Пусть себе зеркальцы знают, что он видит их насквозь. И без того стыдно, сколько времени ему потребовалось, чтобы все понять. Он потянул лошадь от воды.

Щенок вырезал из ствола засевшую там стрелу.

– Ты должен ее убить, так? – Неррон схватил его за плечо и прижал к дереву. – Все ложь, дело вовсе не в нефрите.

Глаза Уилла покрылись золотыми пятнами.

Неррон схватил руку, которой тот сжимал стрелу:

– Полагаю, для арбалета ее бессмертие не проблема. Но ты что, забыл казаков? Даже если ты успеешь пристрелить ее прежде, чем она убьет тебя, – что, если она заберет с собой нефрит?

Щенок вырвался:

– Надеюсь, она его заберет.

– Что?! Да нефрит – это лучшее, что было у тебя в жизни. – Неррону хотелось расквасить это мягкокожее лицо, чтобы вернулся камень, но тут появились они. Его стеклянные сторожевые псы. Выглядели они неважно. Кора нарастала быстрее, чем они успевали ее соскрести.

– Оставь его.

Шестнадцатая. Шестнадцатью десять лиц, и все как одно одержимы Щенком. Интересно, ей нравится нефрит? Или девушке больше по вкусу мягкая человеческая плоть?

Щенок тоже пожирал ее глазами. Да ешь на здоровье!

Семнадцатый шагнул к гоилу. На коже у него запеклась его похожая на бесцветный мазут кровь (если это действительно кровь). Перестарался, отдирая кору.

– Проваливай, каменнокожий! Ты ведь сам сказал, что он найдет Фею и без тебя. Ты ему больше не нужен.

Да неужели? Щенок никогда еще не нуждался в нем так, как сейчас! Он все еще стоял со стрелой в руке. Арбалет здорово посеребрил ему мозги. Арбалет и Шестнадцатая.

– В самом деле? А кто не допустил, чтобы его пожрало воронье? – Неррон так близко подступил к Семнадцатому, что видел в его глазах свое отражение. – Погоди, дай подумать… По-моему, я! И никуда я не уйду. У нас уговор.

Неррон пытался понять, отчего у Семнадцатого такая свирепая улыбка: такую он украл или свирепости добавляло серебро?

– Ах да! Зеркала. Поверь, лучше тебе их не видеть. Как и тех, кто ожидает за ними. – Человеческий облик сидел сейчас на Семнадцатом криво, как плохо закрепленная маска.

– Мы же тебя еще не убили, каменнокожий. Считай, что в расчете. – Шестнадцатая встала рядом с братом, чтобы придать его угрозе больше убедительности. – Разве ты нашел Фею? Нет. За что же ты требуешь вознаграждения?

Грязное зеркальное отродье.

Бастарду донельзя надоело быть обманутым. Лгать, мошенничать, обирать. Если кому-то и позволено это делать, то только ему.

– Я найду ее! – сказал он. – А уговор есть уговор.

На пальцах Шестнадцатой проклюнулись стеклянные шипы.

Вали отсюда, Неррон, пока ноги не покрылись серебром!

Но он не мог. Не на шутку разозлился. Проклятый гнев! И гордость. Ее часто втаптывали в грязь. Слишком часто.

Шестнадцатая с радостью предвкушала, как превратит его в глыбу металла. Это было видно по ее лицу. Она была одержима этим желанием почти так же, как Щенком. Серебряный гоил. Вероятно, ты будешь первым, Неррон. Не сказать чтобы он жаждал именно такой славы.

– Какой же ты урод… – Шестнадцатая не сводила с него зеркальных глаз, словно хотела, чтобы он увидел в них доказательство. – Как и весь этот мир. Надеюсь, они сделают его красивее, когда вернутся.

Она прижала ладонь к груди Неррона, у самого сердца. Проклятье, как же это больно! Он оттолкнул ее, но она схватила его за руку, и на коже у него проступили серебряные оспины.

– Что ты делаешь? Отпусти его. – Щенок дернул ее за плечо.

Она посмотрела на него, как ребенок, которого отругали. А Семнадцатый вытаращился на руку Неррона – похоже, поразился, что она не превратилась в металл. Это кожа гоила, зеркальное отродье!

Стоя рядом с лошадью, Неррон не поворачивался к ним спиной.

«Да исчезни, исчезни, каменнокожий, – насмехался взгляд Семнадцатого. – Пока я не посеребрил тебя основательнее, чем сестра. И молокосос не защитит тебя».

Не защитит. Но он попытался.

А дождь будет лить и дальше, и однажды Бастард скормит их костру.

Не спуская с них глаз, он вскочил в седло. Щенок не пытался его остановить, однако, когда Неррон оглянулся, тот все еще смотрел ему вслед.

Вскоре они вновь отправились в путь, и, как только скрылись из виду, Неррон двинулся за ними. Щенок оставлял четкий след.

Да, он попытался его защитить. Но при этом позволил своим ангелам-хранителям прогнать Бастарда, словно бродячую собаку. Он вспомнит об этом, когда нефрит опять заставит его расчувствоваться.

Почему он думал, что все произойдет ночью?

Олень явился, когда солнце стояло еще высоко. Фея спала под своей сетью, лошади паслись под деревьями, а облучок пустовал. Днем Хитира предпочитал облик мотылька.

Он этого не допустит. Доннерсмарк твердил эти слова, как мантру, с тех пор, как ушел от деткоежки. Он победит. В конце концов, сражаться он привык. Не впервой ему даже то, что противник засел в нем самом. Любой солдат знаком с животным у себя внутри. Сколько раз по его милости Доннерсмарк, трясясь, валялся на коленях. Изгонял его из себя криком, бежал от него, топтал или топил в чужой крови. И всегда его побеждал. Но то, что он принес с собой из дома Синей Бороды, не оставляло ему времени на крики.

Оно прорвалось с той же силой, с какой когда-то в него вошло. Даже боль была похожей. Казалось, рога, тогда разорвавшие ему грудь, теперь наносят удары изнутри, и, не успев понять, что случилось, Доннерсмарк, запрокинув голову, затрубил на весь лес. И в тот же миг имя его потеряло значение, как и мундир, который он когда-то носил. Он потерся новыми рогами о ствол, соскребая с них кожу, и взглянул на темную сеть, висевшую между деревьями брошенным покровым ночи. Олень, некогда имевший имя, даже забыв все остальное, знал, кто под ней спит. Она оставалась последней нитью, связующей его с тем, кем он был прежде. Исчезая за деревьями, воспоминания о ней он взял с собой.

И почему прятаться нужно непременно в квартире, которая находится в подвале? В помещениях под землей Джона до сих пор охватывала паника, и сейчас сдерживать ее удавалось, только вспоминая о железной камере, где он провел последнюю неделю (или две? Время течет так быстро).

Через забранное решеткой окно сюда хоть немного попадал свет, зато в тесных комнатах отвратительно воняло скипидаром и масляными красками. Укрытием им служила мастерская одного иконописца. Не слишком, видно, успешного, если своим требующим света ремеслом он занимался в подвале.

Их освободители опять обсуждали возможные варианты бегства из города. Джон не понимал по-варягски, но в разговоре они то и дело переходили на альбионский, поскольку один из них точно был из Альбиона. И то, что Джон улавливал по этим обрывкам, отнюдь не облегчало дурноты, которую вызывали подвал и скипидар. Очевидно, царь поднял по тревоге весь город, и без специального разрешения полиции невозможно было ни въехать в город, ни покинуть его. В домах проводились обыски, перегораживались улицы…

Его найдут и расстреляют!

Напрасно Джон напоминал себе, что часто так думал, а в результате всегда легко отделывался. Появились обычные симптомы. Одышка, учащенное сердцебиение, потливость. Врач из карликов, которого пригласили для его сокамерника, и не думал скрывать, насколько нелепыми ему кажутся эти жалобы. Как он смеет смотреть на него с таким презрением, гномья чума на его головенку?! Карлики… От них гоилы получали почти все сырье, необходимое для производства разработанного Джоном оружия. Они были основными поставщиками даже в Альбионе. Немало бесконечных часов провел Джон, упорно торгуясь с ними о ценах и сроках доставки. У них было больше шахт и рудников, чем у Альбиона и Лотарингии, вместе взятых, и фактории даже в самых отдаленных колониях. «Богат как карлик» – крылатое выражение в этом мире. И карлики любили указывать на то, что, в отличие от конкурентов человеческого рода, этим богатством обязаны не работорговле. Тем не менее Джон их недолюбливал. И его отношения не изменило даже то, что двое из них приняли участие в его освобождении.

Джону очень льстило, что для первой попытки его освободить Морж рискнул своим лучшим шпионом. В камере Орландо Теннант большую часть времени пролежал без сознания, и все же Джон выяснил, кто он. Каледонский акцент Теннанта только усиливал его ностальгию. Ему хотелось домой.

Домой? Спорное понятие, Джон.

Он украдкой покосился на соломенные матрасы, валявшиеся на запачканном краской полу между деревянными досками и мольбертами. Да, вот он. Еще один пациент, для которого вызвали доктора-карлика. Подумать только, Джон, твой сын! Джекоб пришел в себя и общался с врачом так же нетерпеливо, как в детстве. Джона все время тянуло смотреть на него, но он сдерживался: боялся, что его особый интерес заметит волколак. Оборотня и так, похоже, не особо вдохновляла задача спасать человека, по вине которого Варягия потерпела военное поражение от Альбиона. В этой стране даже предатели остаются патриотами. С другой стороны, люди-волки всегда выглядят так, словно вот-вот тебя сожрут.

Джекоб с трудом держался на ногах, но все-таки попытался встать. Оттолкнул руку, пытавшуюся удержать его на матрасе. Спорил с человеком-волком, не желавшим позволить ему ходить.

Сколько лет прошло… Почему же Джону по-прежнему кажется, будто всего несколько дней назад держал его на руках?

Запасы семян морозного папоротника, которые Джон зашил в подол своей рубашки, были на исходе. Попытки синтезировать искусственную замену оказались безуспешными, но чужое лицо пока избавляло его от необходимости представляться старшему сыну. Да и зачем? Сказать было нечего. Причины, побудившие его бросить мать Джекоба, вряд ли могли служить оправданием: честолюбие, эгоизм, разочарование в глазах Розамунды…

– Брюнель!

Тарелку с борщом ему протягивал хозяин подвала. Возможно, он не добился успеха в своем искусстве, потому что по-прежнему рисовал старых варягских богов. Джон разглядывал прислоненные к стенам картины: Василиса Премудрая, Николай Бессмертный… Нет, он просто плохой художник.

Джон взял тарелку, хотя голодным себя не чувствовал.

Интересно, как получилось, что иконописец прячет у себя шпионов и пленников царя?

Из всей команды спасателей в подвале время от времени показывался только Оборотень. Джекоб все еще спорил с ним. Джон, хватит на него пялиться!

Присутствие блудного сына не позволяло Джону почувствовать облегчение, которое полагалось бы испытывать после освобождения. Еще в Голдсмуте Джон заметил, что с возрастом Джекоб стал походить на него даже больше, чем в детстве. Это его испугало и вместе с тем растрогало. Но в лице старшего сына он видел и черты Розамунды. Не она первая заронила в Джоне сомнения в том, что он вообще способен кого-то любить. Сын, спорящий с оборотнем всего в паре шагов от него, – только к нему он всегда питал достойное так называться чувство.

А сейчас он разве любит его? Едва ли – угрызения совести не оставляли места для любви. К тому же взрослый Джекоб был ему чужим. Джон хотел вернуть того мальчика, что с благоговением ловил каждое слово отца и восхищался всем, что бы тот ни делал. Выросший из этого ребенка мужчина наверняка не удостоит Джона такими чувствами. И все же он жалел, что не нашел в себе мужества открыть сыну, кого тот спас прошлой ночью от расстрела. Ему часто хотелось проявить мужество, но никогда не получалось. Его надо вырабатывать, выбирая трудные пути. Джон же всегда предпочитал легкие. Или побег.

Вот и Джекоб взглянул на него. Что он думает о человеке, называющем себя Изамбардом Брюнелем? Даже вымышленное имя Джон украл у того, кто лучше. Оборотень показал на Теннанта, и Джону почудилось, что Джекоб что-то сказал о брате. Уилл. Истинный сын своей матери, а не его, Джона. Доктор отсыпал Джекобу на ладонь несколько таблеток. В Альбионе лжеведьмы продают одну траву… она стирает воспоминания так же бесследно, как морская волна следы на песке. Проблема только в том, что вместе с памятью уходят и чувства, а любовью к сыну, который сейчас стоит здесь, не узнавая его, Джон все еще дорожил. Потерять ее означало усугубить пустоту, а она и без того слишком часто разверзается в его душе. Не слишком заманчивая мысль.

На мгновение Джон поймал себя на желании, чтобы Джекоб разоблачил его, как это сделал Хентцау. В конце концов, его старший сын тем и знаменит, что умеет отыскивать скрытые ото всех вещи. Но Джекоб отвернулся от него и подошел к матрасу, на котором лежал Теннант.

Столько лет прошло… И все же сын последовал за ним в этот мир.

В полдень Лиску разбудили колокола.

Она не помнила, чтобы когда-нибудь спала так долго. Дворец Барятинского гудел от возбуждения. Что-то произошло, но Лиска ничего не понимала из взволнованного рассказа горничной, пытавшейся ей это объяснить на варягском. Поняла только одно: ни Джекоб, ни Ханута с Сильвеном в своих комнатах не ночевали.

Она искала в комнате Джекоба какое-нибудь сообщение от него, но обнаружила только раскатанный ковер на полу – напоминание о том, что им скоро покидать Москву. На несколько нереальных мгновений Лиска представила себе, как бы все было, если никуда не поехать, оставить охоту за сокровищами, переселиться в квартиру Орландо, называть какое-то место своим домом. Но хочет ли Орландо такой жизни? Гусак и лисица… От него тоже никаких известий. Последнее, что Лиска слышала: ему пришлось уехать на несколько дней по какому-то секретному поручению.

Она не могла оторвать глаз от ковра. Дальше. Все дальше и дальше в их с Джекобом многолетнем бесцельном путешествии. Именно такой жизни тебе и хочется, Лиска. Правда? Она всегда была в этом абсолютно уверена, но что-то в ней устало. Джекоб так долго оставался ее путеводной звездой, и она следовала за ним, так и не узнав, куда ведут все другие дороги и есть ли где-нибудь то, ради чего стоит остаться. До сегодняшнего дня.

Когда остальные не вернулись и после обеда, Лиска, вместо того чтобы сидеть без дела и ждать известий от Джекоба, решила осмотреть одну московскую церковь, о которой ей рассказывал Орландо. Церкви Москвы сильно отличались от скромных каменных церквей ее родины. Бог в них казался теплым, как окружавшее его золотое сияние, хотя его святые строго смотрели со стен темными глазами. Бог, который так любит окружать себя золотом, должно быть, благоволит искателям сокровищ. Лиска вышла за ворота, чтобы подозвать дрожки, но увидела скопление карет, а все люди вокруг напряженно вглядывались в небо. Заметив группу туристов из Лотарингии, Лиска обратилась к ним на их родном языке, и они оказались очень словоохотливы. Гувернантка из Лютеции видела летающего над городом волка, а сборщик налогов из Калиаса посоветовал Лиске заткнуть уши, если услышит крик птицы с головой женщины.

Что же случилось, пока она спала?

Лиска вернулась, чтобы расспросить конюхов, и ей навстречу вышел швейцар с письмом для нее. Конверт был маленький, какими обычно пользуются карлики, но почерк на нем, без сомнения, принадлежал Джекобу.

Лиска заперлась в своей комнате и вытащила из конверта лист бумаги. Джекоб писал о всяких пустяках, и это говорило о том, что настоящее сообщение невидимо. Существовало много способов писать невидимые послания, а у Джекоба всегда было при себе соловьиное перо. Сообщение проступило сквозь написанные слова, словно его вышили другой нитью, стоило Лиске прошептать заклинание, делающее чернила видимыми:

В первых строчках послания Джекоб признавался Лиске, что подсыпал ей в гороховое пюре снотворный порошок. Обычно он врал очень складно, а тут многое было перечеркнуто и написано заново… Может, поэтому Лиска и поверила, что он и правда просто хотел ее защитить. Она читала дальше, и в душе ее боролись друг с другом страх, гнев и любовь: страх за Джекоба, страх за Орландо, гнев за то, что у обоих были от нее секреты. Но сердце откликалось любовью на то, что Джекоб пытался скрыть даже за невидимыми словами: на его ревность, которой он сам стыдился, на его намерение спасти Орландо ради нее, хотя сам, вероятно, с куда большей радостью пристрелил бы его, и на любовь… столько любви, что ей приходилось стирать собственные слезы, пока буквы не расплылись в чернильные пятна. Эта любовь звучала во всех его извинениях и объяснениях с такой мощью и силой, что ее уже было не спрятать. Разумеется, просил Джекоб и о помощи. Она должна была помочь ему обмануть Орландо. Как всегда, он требовал слишком многого.

Лиска запомнила названное Джекобом место встречи, время, а вот указание сжечь письмо не исполнила. Решила сохранить его на те случаи, когда ему опять вздумается более тщательно скрывать от нее себя и свой характер.

Трогательно было видеть ошеломление на лице Барятинского, когда Лиска сообщила ему, что им нужно срочно уехать по заданию царя. Князь приказал слугам упаковать нехитрое имущество Хануты и Сильвена в самые лучшие свои чемоданы, и Лиска испытала невероятное облегчение, что слуги не обнаружили в их пожитках вещей хозяина. Барятинский предложил Лиске своего личного кучера (в отличие от царя автомобили он ни в грош не ставил) и очень расстроился, услышав, что о транспорте Джекоб уже позаботился. Доставленного из кухни по его приказу провианта хватило бы на кругосветное путешествие. Хлеб, закуски, кулебяка, блины… слова казались такими же аппетитными, как сами блюда. Они до конца дней будут напоминать ей о том времени, когда она была по-настоящему счастлива.

Лиска пообещала Барятинскому обязательно вновь остановиться у него, когда они вернутся в Москву, чтобы отдать царю ковер. Она очень надеялась, что князя не будут подозревать как соучастника и что они действительно вернутся. Если все-таки найдут Уилла. Если к тому времени она поймет, что ей делать – опять уйти с Джекобом или остаться с Орландо. Она и правда задается этим вопросом? Даже на это Лиска ответа не знала.

Гоил, дежуривший у ворот, исчез. Знать бы почему. Маловероятно, что Хентцау вдруг утратил к ним интерес.

В ответ на вопрос, почему он много лет работает осведомителем у гоилов, Ашемез Чурак рассказывал душещипательную историю о девушке с аметистовой кожей, в юности открывшей ему, как из камней получать яркие краски на зависть конкурентам… Трогательно, до того трогательно, что Хентцау не верил ни единому слову. Чурак не мог объяснить ни что стало с его музой, ни почему, владея такой тайной, художник он по-прежнему плохой. Нет. Истинной причиной Хентцау считал происхождение Чурака. Как-никак родом он был из Черкассии, провинции, которую варяги грабили на протяжении веков. С точки зрения Хентцау, вполне понятный мотив для предательства.

Происхождением Чурака объяснялось и то, почему на этот раз он продавал им информацию во вред не Варягии, а Альбиону – стране, лишь недавно захватившей его прежнее отечество в результате кровавой кампании. А потом еще этот волколак. Освободители Брюнеля, очевидно, не знали, что один волколак когда-то давно покалечил брата Ашемеза Чурака. Что бы делали секретные службы без подобных историй! Личная месть, ревность, честолюбие – шпионы всегда оправдывали свое предательство более благородными мотивами, но Хентцау не попадалось ни одного, кому бы он поверил.

Прежде чем перейти наконец к тому, что он подслушал, Чурак во всех подробностях расписывал, как жутко воняет от укрывающихся у него в мастерской узников и что за монстр этот волколак. Судя по всему, Брюнеля должны были в ближайшее время вывезти из города. Хентцау испытывал сильное искушение немедленно послать в мастерскую Чурака специальный отряд, но это раскрыло бы одного из самых ценных его шпионов в Москве. К тому же даже царская тайная полиция лишь с большой неохотой отваживалась заглядывать в трущобы, где жил художник. Нет, куда разумнее будет расставить освободителям Брюнеля ловушки там, где они соберутся вывезти его из города.

Чурак выдал им место только при условии, что участников спасательной операции, кроме оборотня, они отпустят на все четыре стороны и не будут подключать варягскую тайную полицию. Выполнять первое условие Хентцау не собирался, а второе очень устраивало и его самого. Он так и видел, как возвращает высокомерным идиотам их беглых узников, вновь доказывая тем самым, насколько гоилы превосходят любых мягкокожих, будь они варягами, альбионцами или кем угодно еще. Что касается Орландо Теннанта, Хентцау подумывал оставить его у себя. Борзой наверняка мог сообщить им ценную информацию о шпионской сети Альбиона.

– Говоришь, там еще и чужак из Альбиона? Как он выглядит?

Чурак пожал плечами, разглядывая пятнышко золотой краски у себя на большом пальце:

– Молодой, лет двадцати пяти. Волосы темные.

Да, похоже, это он. Не многие умеют обращаться с плавящей секирой, не будучи уроженцами Нихона. Столько зайцев одним выстрелом! Хентцау стало интересно, что думает Джекоб Бесшабашный о своем отце. Если узнал его…

После набега на кунсткамеру волшебных вещей прошло четыре дня. Перевалило за полночь, когда волколак поманил Джекоба и двух самых разыскиваемых в Москве беглецов на тускло освещенную улицу. Ожидавшие там две похоронные кареты показались Джекобу гораздо лучшей маскировкой, чем повозка мусорщика, которой его одежда пропахла, наверное, навсегда. Брюнель же был не в восторге и называл идею везти их через уличные заграждения в гробах абсурдной, пока из дрожек за каретами не вышла Ахматова в траурном платье. Она объяснила, что ночные погребения в Москве дело обычное и лучшего способа выехать из города не придумаешь. Со дня спасательной операции карлица появилась впервые. По ее просьбе оборотень продемонстрировал, что для максимального правдоподобия в одном из гробов действительно лежит труп. На вопрос Джекоба, не было ли среди ее возлюбленных владельца похоронного агентства, Ахматова загадочно улыбнулась.

Благодаря искусному врачу-карлику Орландо уже вполне оправился после встречи с искусными заплечных дел мастерами варягской тайной полиции и с видимым удовольствием улегся в гроб. За те дни, что они вместе провели в такой тесноте, Джекоб не раз задумывался, не сильнее ли ревнует оттого, что Орландо Теннант ему симпатичен. О чем они только не говорили: о политической ситуации в Альбионе и Левонии, об опасности и ее притягательной силе – и старательно обходили только одну тему, которая явно не шла у обоих из головы.

Людмила поехала на дрожках впереди, с оборотнем в качестве кучера. Черная вуаль придавала ее лицу неповторимое очарование, и Джекоб охотно поехал бы с ней рядом, только чтобы понаблюдать, как одним взглядом из-под вуали она убеждает постовых в том, что безобидна, как овечка.

Необычно прощались они с Москвой: лежа в обитом красным шелком гробу, чувствуя всем телом каждый булыжник и задаваясь вопросом, какую улицу сейчас проезжают. Поистине незабываемое путешествие. Каждый раз, когда карета останавливалась, Джекоб настраивался изображать покойника. Оборотень выбелил их лица пудрой и, чтобы обеспечить нужный запах, в дополнение к трупу, ехавшему в одной карете с Брюнелем, спрятал между гробами трех дохлых кошек. Однако гроб Джекоба так ни разу и не открыли.

Джекоб ясно дал понять, что предоставит царский ковер-самолет для побега Брюнеля лишь в том случае, если с ними полетят и Ханута с Сильвеном. Ханута передал Людмиле через связного, что они с Сильвеном, выполнив обязанности поджигателей, остались целы и невредимы, но прячутся в районе города, слишком удаленном от назначенного места встречи. Это могло сорвать все планы, и поэтому Ахматова приняла условие Джекоба неохотно. Карлица оставалась для него загадкой, но он подавлял желание спросить ее, почему она шпионит в пользу Альбиона, хотя так очевидно любит родину. «Морж хорошо платит», – кратко объяснил Орландо, но Джекобу не верилось, что дело только в этом. Ясно одно: у каждого из них свои тайны, и все они наловчились их оберегать. О том, что Джекоб не собирается переправлять Брюнеля и Орландо в Альбион, знала только Лиска, и где завершится для них эта ночь – на свободе или в тюрьме, – тоже зависело от нее – и от того, получила ли она его сообщение.

Всем останавливавшим их полицейским постам Людмила говорила, что они едут на кладбище на восточной окраине Москвы, но когда проверять стали меньше, кучера изменили маршрут. Дорога сделалась хуже – Джекоб явственно ощущал это у себя в гробу и вскоре даже не пытался угадать, где именно их везут.

Когда карета наконец остановилась и волколак снял крышку гроба, Джекоб увидел старые деревья, обширное, заросшее травой пространство и видавшие виды скамейки на дорожках, по которым, казалось, почти не ходили.

– Парк Привидений, – по-варягски прошептала Людмила, откидывая вуаль. – Сад духов и вот уже двести лет излюбленное место московских дуэлянтов. Здесь умерли многие городские знаменитости. Говорят, кто находит смерть в Парке Привидений, остается здесь навечно. Стало быть, они, видимо, все еще здесь.

Да, они были здесь. Темные дорожки не освещал ни один фонарь, и гуляющие среди старых деревьев фигуры были едва различимы. Они были цвета свежепролитой крови – свидетельство насильственной смерти.

Брюнель ошарашенно уставился на них.

– Не давайте им пройти сквозь себя, – шепнул ему Джекоб. – Если, конечно, не хотите, чтобы какой-нибудь мертвец поделился с вами воспоминаниями. В остальном они безвредны.

Нервным движением отбросив со лба волосы, Брюнель раздраженно уставился на белые от пудры пальцы.

– Чересчур много напоминаний о смерти для одной ночи, – сказал он. – Мне трудно смириться с тем, что когда-нибудь умру. Остальных присутствующих это, похоже, не беспокоит.

Один из духов остановился возле карет, словно они напомнили ему собственные похороны. Людмила хлопнула в ладоши, и красный силуэт исчез, а Джекоб поймал себя на том, что невольно высматривает силуэты из стекла. Однако ветер, надувавший парусами занавеси карет, оставался прохладным.

Ханута с Сильвеном все еще не появлялись, и Джекоб вспоминал все условленные места, где напрасно ждал бывшего учителя. Ханута редко мог точно назвать день недели, не говоря уже о времени суток, и, будучи одним из самых удачливых охотников за сокровищами, на удивление легко терялся. Джекоб надеялся лишь на то, что Сильвен окажется более ответственным.

– Могу я узнать, чего мы ждем? – раздался у него за спиной голос Брюнеля.

– Ковер, – ответила Людмила Ахматова.

Полицейский, который грубо расспрашивал, откуда и с какой целью она приехала в Москву. Недоверие на лицах постовых при виде дорогого ковра на простецкой повозке. Офицер, который молча изучал списки объявленных в розыск преступников, пока наконец так же молча не дал знак отправляться… Лиске было чего бояться в этой ночной поездке по Москве. Но ни угроза ареста, ни ружья полицейских, наставленные на нее и на мальчишку-кучера, ничего не значили, ведь она скоро увидит Джекоба и Орландо – вот тогда и будет по-настоящему страшно: вдруг оба они станут искать в ее глазах ответ, кого из них она любит больше. Утешало только то, что ответа она уже и сама не знала.

И все же Лиска обрадовалась, увидев вынырнувшие из ночной тьмы кованые ворота Парка, указанного в письме Джекоба. Некоторые из духов, которым Парк был обязан названием, поджидали сразу за входом, словно в благодарность за ночное развлечение. Лошади отважились проехать мимо них, лишь когда Лиска забрала поводья у юного кучера. Ей встречалось в жизни много привидений, и не только в охоте за сокровищами. Еще ребенком она часто видела утопленников, серых, как море, где они нашли смерть. Но солдаты, попавшиеся им с Джекобом на поле одного давнего сражения, были такого же кроваво-красного цвета, как призраки в этом парке.

Живые ожидали у обелиска, установленного в честь поэта, которого застрелил на дуэли любовник его жены. Выходя из кареты, Лиска задавалась вопросом, что думала об этом жена. Джекоб стоял рядом с Ахматовой и человеком, от которого так подозрительно пахло волколаком, что у лисицы шерсть встала дыбом. Орландо прислонился к обелиску, а мужчину рядом с ним Лиска никогда прежде не видела. Вероятно, Брюнель. Странно… его запах совсем не сочетался с внешностью.

Вопрос, кого Лиске обнять сначала, за нее решил Орландо. Шагнув к Лиске, он притянул ее к себе так, словно был уверен, что никогда больше не заключит ее в объятия. Однако первым он произнес имя Джекоба – что без него он закончил бы свои дни в безымянной московской могиле.

Никогда еще Лиска не обнимала Джекоба в таком смятении. Разве можно одновременно любить двоих? По глазам Джекоба Лиска видела: он волнуется, простила ли она ему снотворный порошок, но почувствовала его облегчение, после того как еще крепче обняла его – за слова, которые он написал, но никогда не смог бы произнести.

Джекоб тревожился, что до сих пор не подошли Ханута с Сильвеном. Лиска догадывалась, почему старик не торопится показаться ему на глаза, но промолчала. Джекобу и так будет достаточно тяжело, когда он все узнает от самого Хануты.

Они раскатали ковер, и тот засветился, как будто его краски оживил звездный свет. Он был такой большой, что наверняка выдержал бы и двадцать человек, однако в ответ на вопрос Лиски, не полетит ли Людмила с ними, та покачала головой.

– Я не люблю подниматься в воздух, – сказала она. – Карлики – земные создания. Хотя, возможно, я на какое-то время покину Москву. Его брат, – она показала на волколака, – работает на одного волчьего князя на Камчатке. Уверена, что хорошая шпионка ему не помешает, или, может, кто знает, я там для разнообразия пошпионю для царя? Женщина всегда за любовь, лисья сестра, – прибавила она с улыбкой, которая очень подошла бы лисице. – Мужчины же всегда за власть. Этот урок пришлось выучить даже Фее. Ради власти они предадут нас в любой момент, почему бы и нам не поступать так же? Если бы только сердце от этого не остужалось навсегда. – Она протянула Лиске обтянутую перчаткой руку. – Надеюсь, мы еще увидимся. Береги сердце. Золотая пряжа привязывает крепко, но причиняет боль.

Тут карлица многозначительно взглянула на Джекоба.

Он отправился навстречу двум силуэтам, которые проходили в ворота до того нерешительно, словно ожидали встретить не друзей, а врагов, но охватившее Джекоба чувство облегчения не позволяло ему это заметить. Разумеется, это облегчение не слышалось в его голосе, когда он крикнул Хануте, чтобы они – черт возьми! – поторопились.

Ханута увлек его за собой, а Сильвен тем временем подошел к Лиске. Она заметила, что он хромает. Очевидно, его анархистская ночь не прошла без ущерба, но выглядел он так, будто, несмотря ни на что, отлично провел время.

– Как, думаешь, он это воспримет? – обеспокоенно прошептал Сильвен ей на ухо.

Плохо. А как еще? Лиска не слышала, что говорил Ханута, но могла прочитать это на лице Джекоба. Он изо всех сил старался скрыть разочарование, потрясение, боль, ревность к Сильвену, но не слишком в этом преуспел.

Лиска подошла к нему и встала рядом: вдруг ему потребуется утешение – или придется защищать от него Хануту.

– А что будет с «Людоедом»?

О да, он был в ярости… Обижен, как мальчишка, у которого увели лучшего друга. Ханута, конечно же, делал вид, что ничего не замечает.

– Я дал телеграмму Венцелю. Он может забрать корчму себе. Мы вернемся с полными карманами золота, вот увидишь.

На Сильвена Джекоб старался не смотреть. Он питал к нему симпатию, но в эту минуту явно посылал его ко всем чертям. Или обратно в камеру ольховых эльфов.

К ним подошла Людмила:

– Вам пора отправляться.

Джекоб только кивнул. «Знаешь, что эти двое задумали?» – спросил он Лиску взглядом. И наверняка прочел в ее глазах правду.

Сильвен едва не задушил их обоих в объятиях, не находя ни одного проклятия, чтобы облегчить душу.

– Пошли Венцелю телеграмму, как только доберетесь до места, – попросила Лиса Хануту. Где бы это место ни было.

– Телеграмму?! Ерунда! О наших приключениях вы прочтете в любой газете. – Расчувствовавшись, Ханута всегда становился шумным. Он обнял Лиску почти так же крепко, как Сильвен.

– Береги его, – шепнул он ей. – Ты же знаешь, сам он в этом не силен.

Да, кому, как не ей, это знать. Но если она и дальше будет оберегать его, в конце концов это разобьет ей сердце.

Орландо уже стоял на ковре, изучая узор. Возможно, он обнаружил скрытые в нем слова, но ничего не знал о воспоминаниях, которыми наполнил ковер Джекоб. Как скоро он заметит, что они летят не в Альбион? Гусак наверняка ориентируется по звездам не хуже лисицы.

Людмила с волколаком завели на ковер четырех лошадей. Брюнель разглядывал ковер с недоверием. Похоже, ему было бы спокойнее лететь на одном из своих самолетов. Лиска никак не могла понять, как к нему относится. Такое случалось нечасто.

Ковер был мягкий и одновременно упругий. Как покрытая мхом галька в русле реки. Заходить на него нужно было не торопясь, чтобы дать ему привыкнуть к своему весу. «На них нужно опускаться на колени, как для молитвы, – объяснял как-то Лиске один старик в Магрибе, с четырехлетнего возраста ткавший ковры вручную, пальцами завязывая пестрые узелки. – У них у всех есть душа, и они требуют уважения и веры в их способность подниматься в воздух вопреки земному притяжению. Без этой веры они что половики для вытирания ног у двери».

Джекоб все еще стоял рядом с Ханутой. Наконец он обнял старика так, словно и не собирался отпускать. Никто не был достоин называться его отцом больше, чем Альберт Ханута. Брюнель наблюдал за обоими с каким-то странным выражением лица.

Людмила права: им пора было отправляться.

Орландо опустился на колени рядом с Лиской, и ей было от этого очень хорошо. До сих пор казалось нереальным, что он стал настолько родным, хотя она по пальцам могла перечесть дни, проведенные вместе. На его ладонях темнели ожоги, на шее остались следы удушения, а в глазах читалась усталость, какой Лиска прежде не видела. Орландо сжал ее пальцы в своих, и она ответила на пожатие, но жест отдавал предательством, и она стала искать взглядом Джекоба.

Тот, помедлив долю секунды, опустился на ковер так далеко от них, насколько позволял узор. Сердце у Лиски разрывалось.

Ханута, отступив к Сильвену, и впрямь смахнул с небритой щеки пару слезинок. Волколак кивком призвал Брюнеля сесть, и тот лишь теперь опустился на ковер. Людмила подняла глаза к небу, но если крылатые царские шпионы их где-то и высматривали, то не над Парком Привидений.

Джекоб прочитал скрытые в узоре слова, и по ковру пробежала дрожь. Лиса тоже разбиралась в таких узорах и вторила ему шепотом:

Ковер поднялся в воздух так мягко, как призывал его голосом Джекоб. Даже лошади не встрепенулись, когда он оторвался от земли и стал набирать высоту. Людмилу и волколака, Хануту с Сильвеном и мертвецов в Парке Привидений поглотила ночь.

Орландо растянулся на ковре и закрыл глаза. Когда огни Москвы остались позади, он спал, а Брюнель не разбирался в звездах, которые могли бы выдать ему, что Джекоб направил ковер не в Альбион.

По мнению Хентцау, люди ничем так наглядно не демонстрировали, насколько абсурден их род, как своими кладбищами. Зарывать истлевающие останки в деревянных ящиках, подверженных разложению так же, как их содержимое, в то время как камни и статуи на могилах оплакивают бренность их плоти – что может быть нелепее? Намного достойнее смерть у гоилов. Аллеи под землей обрамлены головами их героев, нисколько не изменившимися, каменными что в жизни, что в смерти. Тела они оставляют там, где нашла их смерть, чтобы те вновь воссоединились со скалой или землей, их породившей… Вот каким должен быть конец.

Они зашли на кладбище, с территории которого, если верить иконописцу, освободители Брюнеля собирались тайно переправить его из Москвы. По лицам своих солдат Хентцау видел, что они испытывают те же неприятные ощущения, что и он. Чурак так и не смог объяснить, почему выбрали именно это кладбище, однако клялся, что заправлявший всей операцией волколак не раз называл местом встречи именно его.

Хентцау предполагал бегство по какому-нибудь подземному ходу – самое очевидное предположение для любого гоила – или в карете альбионских спецслужб. Автомобиль явно привлекал слишком много внимания. Однако нашли они только могилы.

Уже два часа они прятались за очень по-дилетантски обтесанными камнями и слащавыми статуями, которые любой гоильский скульптор, сгорая от стыда, расколотил бы на мелкие кусочки, когда на один из памятников внезапно опустился белый голубь. На его лапке была закреплена одна из тех позолоченных капсул, в каких состоятельные москвичи отправляли приглашения на балы и званые обеды.

Нессер, поймав птицу, протянула капсулу Хентцау.

Сообщение было написано на гоильском языке.

В мастерской, куда Хентцау послал на штурм своих солдат, разумеется, никого не оказалось. Кроме трясущегося никчемного художника.

Хентцау оставил Ашемеза Чурака в живых, хотя тот и не смог ему сказать, кто такой Л. А.

Даже с ониксовой кожей нелегко оставаться незамеченным, когда на мили вокруг одна трава. Неррон уже не раз жалел, что кожа у него не стеклянная, как у Семнадцатого, и там, где Щенок мог его увидеть, осмеливался следовать за ним только ночью. Щенок, похоже, спал уже мало, как гоил. Он и есть гоил, Неррон. Даже если похож на стакан молока. Все те дни и ночи, когда возился с ним, как нянька, – забудь о них. Обманут обоими братьями… Почему же этого простить намного легче? И зачем он продолжает скакать за Щенком, хотя от одной мысли о его стеклянных стражах по каменной коже металлические мурашки бегают?

Да к черту все эти «почему».

«Ах да! Зеркала… Поверь, лучше тебе их не видеть. И тех, кто ждет за ними». Да неужели?! Он хочет получить то, что ему принадлежит! За последние месяцы его слишком часто лишали законной добычи!

Наконец трава вокруг уступила место камню. Горы врастали в небо, выше и выше, и вот уже на склонах засверкал снег, а сами они стали отбрасывать тени, делавшие Неррона невидимым. Вперед, по темным, как оникс, ущельям, вслед за инфантильным мальчишкой, вознамерившимся убить бессмертную Фею… Если когда-нибудь ее найдет.

А что, если ему это удастся? Станет ли Кмен оплакивать свою былую любовь? Будет ли кто-то скучать по ней и ее сестрам? Все эти влюбленные идиоты, утопившиеся из-за них; насмерть уснувшие принцессы, рои их смертоносных мотыльков…

Дай ему убить ее, Неррон. Успеешь еще отомстить, когда он сделает свое эльфийское дело. Зеркальцы уже не будут его защищать, а что там заберет с собой Темная?

Да, что…

Нефрит.

Неррона бесило, что стоило только этому слову прийти на ум, как его охватывали благоговейный трепет и тоска. По чему же он тосковал?

По чему, черт побери?

Склоны вокруг становились все круче, и Щенок продвигался медленно. Это, должно быть, не нравилось его стражам, как и все более сырые тени от скал. И все же Неррона не оставляло неприятное ощущение, что Щенок подбирается к Фее все ближе. Черные цветы, наполнявшие расселины насыщенным ароматом, птицы, кружившие над ущельями возбужденными стаями, – и без конца следы оленя… Неррон не понимал, в чем дело, но часто именно это доказывало присутствие мощной колдовской силы. Что, если украсть у Щенка арбалет, до того как он найдет Фею? На несколько секунд кожа защитит его от зеркальцев. Они уже и сами это заметили, и это им не нравилось. Неррон представлял себе, как ломает их деревянные пальцы, как бросает в огонь их зеркальные глаза и вырезает на их застывших в коре лицах гримасы. Может, ему удастся преградить им путь в непроходимой местности? Раздразнить Уилла, чтобы выступил нефрит… Вранье, что Щенок не хочет возвращения нефрита, треклятое вранье!

– Бастард! Бастард! Бастард!..

Он осадил лошадь.

Голоса.

Он слышал, как они эхом разносятся по подземным улицам, отскакивают от стен малахитовых дворцов. На площадях и лестницах, ярко-зеленых, как листья олеандра.

Неррон спешился.

– БастардБастардБастард…

Откуда они идут?

Неррон карабкался на скалу, пока не увидел обрамляющие горизонт горы. Неужели голоса доносятся оттуда?

Они становились громче, словно где-то пел хор, а ветер принес ему эти звуки.

Они шли издалека, да, от той горной гряды, что изумрудной каемкой выделялась на фоне бескрайнего неба.

Затерянные Города! Не может быть. Они гораздо дальше к северу.

– БастардБастардБастард!

Неррону почудилось, что горы вдали приняли цвет его кожи. Он видел, как они образуют колонны, башни, видел Бастарда на троне, а перед ним Хентцау на коленях, видел Горбуна, Моржа и рядом с ним четырех принцесс, все прекрасные, как феи. Он карабкался выше, поскальзывался, сдирал кожу, карабкался дальше.

– Где ты так долго был, Бастард? ГдебылГдебылГдебыл?..

Дотуда скакать самое большее пять дней, может, меньше.

Погоди.

Погоди, Неррон.

Остановись, черт тебя дери!

Он, задыхаясь, прислонился к зубчатой скале.

У него что, мозги летучей мыши?

Это не горы шепчут. Это ветер.

Ветер!

Песня сирен для бродячей собаки, которая имеет наглость все еще следовать за ними. И он попался на их серебряную удочку.

Он вытащил из-за пояса подзорную трубу.

Ну конечно. Щенка и след простыл.

Ему хотелось повеситься на ближайшем дереве, скормить себя стервятникам, что кружили над головой.

Соберись, Неррон.

Он ударил себя по щеке – раз, другой. Пока не запылала каменная кожа.

Он разыщет его. Да.

Щенок еще не мог уйти далеко.

Он его найдет. И чем больше они его злят, тем лучше.

Ясная ночь сменилась пасмурным утром, а под ними проплывали широкие степи, простирающиеся от Москвы на восток. Над древними монастырями в Новгороде на них напала Жар-птица. Быть может, ковер накрыл ее гнездо слишком грозной тенью. Однако она отстала от них, когда на нее, сменив обличье, прыгнула Лиска. Помогая подбирать с ковра оброненные Жар-птицей перья, Брюнель не сводил с Лиски глаз: вероятно, никогда еще не видел девушек-оборотней. Стоимость перьев превышала сумму задатка, который Джекоб получил от царя.

Когда Орландо впервые спросил Джекоба, в каком направлении они летят, тот соврал ему что-то про бурю, не позволяющую двигаться на запад. Присутствие рядом Лиски настолько отвлекало внимание Борзого, что он проглотил эту нелепую отговорку, не сомневаясь. Его взгляд упорно останавливался на Лиске, и Джекобу захотелось сделать ее невидимой. Лиса же сторонилась их обоих. В отличие от Орландо Джекоб хорошо знал ее в таком настроении – пребывающей где-то очень далеко, наедине с собой, в своем мире. До нее не добраться, когда она там, в стране собственного сердца, окруженная одной ей известными воспоминаниями.

Теперь под ними зелень по-прежнему прохладного лета чередовалась с коричневыми прямоугольниками вспаханных полей и широкими полосами рек. Они летели над церквями, монастырями и поместьями, окруженными нищими деревнями. Царь запретил ввоз сахарного тростника, потому что его собирали рабы. Однако многие варягские крестьяне были едва ли свободнее мужчин, женщин и детей, которых невольничьи корабли Альбиона доставляли из Ойо и Дагомеи.

К полудню ветер усилился, и у них над головой стали сгущаться все более темные тучи. Ковер выгнул края вверх, создавая подобие защитного ограждения, но вскоре начал так резко то снижаться, то вновь набирать высоту, что лошади испуганно вставали на дыбы, и Джекоб принялся высматривать место для посадки. Просить пристанища в какой-нибудь большой усадьбе было слишком рискованно. Орландо не сомневался, что они все еще на варягской территории, а царские курьеры разносили новости, подобные сообщению о бегстве Брюнеля, по самым отдаленным уголкам государства почти со скоростью ветра. Но тучи, сквозь которые они летели, обещали вот-вот разразиться ливнем, а дождь ковры-самолеты переносят очень плохо. Неслучайно все они почти без исключения сотканы в тех краях, где кругом пустыни.

Им на лицо уже упали первые капли, когда Лиска обратила внимание Джекоба на несколько холмов странной формы, оказавшихся скелетом дракона. Каждый из трех черепов, между которыми Джекоб посадил ковер-самолет, был больше вагона поезда. Позвонки шей, когда-то носивших эти головы, так густо заросли травой, что заметить их можно было только вблизи. По костям уже не определялось, насильственно ли их отделили от черепов, однако в громадной грудной клетке зияла подозрительная дыра. Драконы Варягии славились свободолюбием не меньше, чем их родичи из Поднебесной. Одни из них охотились за царскими дочками, другие копили сокровища, чтобы строить из них гнезда и обеспечивать вылупляющихся детенышей чешуей из золота и серебра. Лишь немногие из них умирали своей смертью.

Ребра дракона образовывали просторную пещеру, где спокойно помещались даже лошади. Путники едва успели втащить туда ковер, как тучи разверзлись и начался ливень, но кусты и деревья, за много десятилетий прижившиеся на скелете, росли так густо, что костяная пещера оставалась сухой.

Брюнель явно пришел от скелета в восторг и вскоре принялся его обследовать. Когда Джекоб объяснил ему, что самые ценные части наверняка уже обрели своих владельцев, Брюнель загадочно улыбнулся.

– Сокровища я разве что с детьми искал, – сказал он. – Мой интерес чисто научный.

И все же Лиска отправилась за ним. Даже через сто лет после смерти в драконах по-прежнему таилось множество опасностей: ядовитые шипы, огненные кости… И она будет знать, от чего предостеречь лучшего инженера Альбиона. Лиска восхищалась драконами и, как и Джекоб, лелеяла мечту когда-нибудь найти драконье яйцо, где еще прячется искра жизни.

Орландо смотрел Лиске вслед, и Джекоб задумался, неужели и по его собственному лицу так же отчетливо видно, как сильно он ее хочет?

– Почему мы до сих пор летим не на запад?

Надо же! Значит, в голове у Борзого не одна Лиска.

– Ты видел тучи.

Орландо улыбнулся, однако взгляд его оставался настороженным.

– Оставь, Джекоб. Куда мы летим?

– Не на запад.

– Прекрасно. Полагаю, речь о каком-то сокровище. Неужели ты надеешься таким образом заставить царя забыть о том, что освободил его пленников? Очень маловероятно, если хочешь знать мое мнение.

– Сокровища ни при чем.

Джекобу не хотелось разговаривать с Борзым, как не хотелось, чтобы он смотрел Лиске вслед и брал ее за руку. Альму бы сюда. У нее есть несколько фантастических средств от ревности.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что мы загремим в какую-нибудь ледяную тюрьму в Сахе, если нас поймают?

– Я в команду спасателей не напрашивался. Ты попался как идиот, и я вытащил тебя из камеры только ради Лиски. Я предупреждал тебя о ножевой проволоке, но ты же всегда все знаешь лучше! В результате мне из-за тебя пришлось рисковать головой.

– Это она тебя об этом просила?

– Нет.

Дождь барабанил по древним костям, словно хотел спеть им песню о том, что они тоже умрут. Но думали они оба совсем не о смерти. Хотя… называют же любовь маленькой смертью.

– Мы должны доставить Брюнеля в безопасное место!

Ну конечно. Политика – тема куда более безобидная.

– Альбион вознаградит тебя. Столько денег не принесет тебе ни одно сокровище в мире.

– Сомневаюсь, не надо мне объяснять тонкости моего ремесла. И повторяю еще раз: сокровища здесь ни при чем.

Один лишь вид Орландо пробуждает в нем агрессию – смех, да и только. В каких же идиотов превращает людей любовь!

– В чем тогда дело? Это настолько важно, что ты рискуешь навлечь опасность и на нее?

– Она к этому привыкла.

Господи, ты сам-то себя слышишь, Джекоб?

– Полагаю, взывать к твоему патриотизму также бессмысленно?

– Я не из Альбиона. Это ложь.

Орландо собирался что-то ответить, но замолк, когда из-за костей возник Брюнель, его волосы и одежда были мокрыми от дождя.

– Она сменила обличье, – сказал он. – Просила передать, что скоро вернется.

Лисице дождь нипочем. Она любит ощущать его на своей шерсти и вдыхать запахи, которые он выманивает из земли.

Орландо вытащил из кармана ведьмин гребень – необыкновенно прекрасный! Зубья в форме перьев говорили о том, что этот гребень превращает своего владельца в любую птицу по его желанию. А что тут удивительного? Кому быть оборотнем, как не шпиону?

– Я бы не стал это делать, – сказал Джекоб. – Она хочет побыть одна.

Тем не менее Орландо ушел.

Глупец.

Хотя что он понимает? Орландо сделал Лиску своей любовницей, а сам он даже за руку ее взять не может, опасаясь последствий. Джекоб завидовал сопернику: тот впервые увидел Лиску на балу, а не с окровавленной лапой в железных челюстях капкана. А еще он жалел, что не Орландо заключил сделку с эльфом, чтобы спасти ее от Синей Бороды.

Но заключил ее ты, Джекоб.

Брюнель стоял и смотрел туда, где когда-то билось драконье сердце. Говорят, если его съесть, обретешь бесстрашие и долгую жизнь… Многих драконов убили, только чтобы добыть их сердце.

– Мы летим не на запад.

Да, в этом мире надо исходить из того, что большинство его жителей умеют определять стороны света.

– Куда мы летим?

– Это знает только ковер. Похоже, куда-то на юго-восток.

– Ах вот как… Вы наполнили ковер воспоминаниями. Интересная магия. Я как-то пытался использовать ее для навигации самолетов, но, похоже, она действует только на такие допотопные материалы, как овечья шерсть.

В голосе Брюнеля не слышалось раздражения. Казалось, он не слишком торопится вернуться в Альбион. Морж при смерти, а следующей на трон претендует его дочь. Возможно, она не столь страстная поборница новой магии, как ее отец.

– У одного моего друга есть теория, что такое волшебство создается не материалом, а мастерством ремесленника, – сказал Джекоб.

– Интересно. Значит, в этом мире и механик может придать своей конструкции магические свойства.

Джекоб не понимал, что насторожило его больше: что Брюнель сказал «этот мир» или то, как он приглаживает рукой волосы. Какой знакомый жест…

Брюнель все еще смотрел туда, где прежде билось драконье сердце, но наконец повернулся к Джекобу. Он делал это так медленно, как человек, решившийся взглянуть в глаза опасности.

– Долго это все равно не продлится, – сказал он. – Уже видно, да? Гоилы забрали у меня запас семян морозного папоротника. Я зашил несколько штук в подол рубашки на крайний случай, но и они закончились. На такое длительное путешествие я не рассчитывал.

Нос, подбородок, изгиб бровей – лицо Брюнеля принимало совершенно другую форму, но не как у созданий Игрока, у которых одно лицо превращалось в другое так естественно, словно накладывались друг на друга зеркальные отражения. Нет. Черты Брюнеля менялись, будто их по-новому лепил какой-то нетерпеливый гончар.

Магия ниссе. Тереза Аустрийская пускала в ход это колдовство, чтобы неузнанной общаться со своими министрами и подслушивать их интриги, однако при длительном использовании оно уродует, а тщеславие Терезы превосходило жажду власти.

Человека, в которого превращался Изамбард Брюнель, Джекоб знал слишком хорошо, хотя и не видел больше четырнадцати лет. Джекоба бросало то в жар, то в холод, ему было пять, двенадцать, двадцать пять лет – и он слишком часто рисовал в своем воображении эту встречу, чтобы осознать, что на этот раз она происходит в действительности.

– Значит, ты узнал меня и в Голдсмуте? – Джекобу хотелось, чтобы отец ушел, очень далеко, туда, где и был все эти годы.

– Конечно, – ответил Брюнель. – Но мне нужно было сохранить лицо. Изамбард Брюнель гарантирует мне выживание. После нашей встречи я, разумеется, подумывал открыться тебе. Но когда разгромили флот, я решил, что ты утонул.

Его отец. Ты разговариваешь с отцом, Джекоб. Сколько раз он мысленно спорил с ним, ссорился, кричал на него, играл в молчанку… Все эти годы Джекоб искал оправданий его предательству, искал ответ на вопрос, почему отец бросил их – его самого, Уилла, мать… А теперь Джекоб понял: больше он не хочет этого знать.

Он почувствовал, как губы его растягиваются в горькую усмешку, но иронизировал он лишь над самим собой. Вся тоска, гнев, все его многолетнее ожидание – и только ради того, чтобы торчать тут, как артист в спектакле, для которого он годами учил не те слова. И что за сцена для такого представления – лишенный сердца драконий скелет. Более подходящего места он себе и вообразить не мог.

– Быть потопленным ударами самолетов, которые спроектировал отец, – задумчиво повторил он. – Это было бы не лишено иронии, да?

Как он избегает его взгляда. Кажется, даже стал меньше ростом. Разумеется.

– Полагаю, для объяснений слишком поздно?

– Да, это правда.

Он бросит его здесь. Пусть Орландо остается с ним, если хочет. Во имя отечества… или чего другого. Возможно, и поэтому Джекобу всегда было чуждо понятие отечество… потому что у него не было отца. Нет и сейчас. Характерно, что Джон Бесшабашный, чтобы спрятаться, украл имя у самого знаменитого инженера девятнадцатого века. «Он любит выезжать на чужих плечах», – любил повторять дедушка по материнской линии, но Джекоб слишком долго этому не верил.

Он чересчур резко развернулся – боже, как же он зол! – и, спотыкаясь об окаменевшие кости, зашагал прочь, наружу, хотя там по-прежнему лило как из ведра. Брюнель что-то крикнул ему вслед. Джекоб не собирался называть его другим именем. Возможно, год назад он еще спросил бы о чем-то, сказал какие-то слова, но слишком много всего случилось. И найти Уилла важнее, гораздо важнее.

Он ускорил шаг под дождем, за чьей туманной пеленой расплывались земля и небо. Ему было трудно дышать – как будто чужак с двумя лицами крадет у него мир, который он так долго называл своим.

Ноги спотыкались обо все подряд. Спокойнее, Джекоб, не так быстро… Но он пошел еще быстрее. Быть может, понимая, что никогда не бросит то, от чего бежит.

– Джекоб? – Вынырнувшая из дождя лисица поменяла обличье так быстро, словно девичье тело выросло из ее мокрой шерсти. – Что случилось?

Джекоб притянул ее к себе, как в тот раз, когда без нее едва не утонул, нашел ее губы, будто, чтобы не задохнуться от гнева, ему нужно было дышать вместе с ней. Никогда, Джекоб. Отпустив ее, он пробормотал какие-то извинения… но Лиса зажала ему рот рукой. Она сцеловывала дождь с его лица, слезы, гнев, и Джекоб отвечал на ее поцелуи – наперекор эльфу, наперекор обещанию, которое дал себе и ей. Не потерял. Она – его. Только его. Впервые и уже так долго. Это всегда должна была быть только она. Разве этого не достаточно для оправдания?

У них за спиной из мокрых ветвей какого-то дерева взмыл в небо дикий гусь.

За окнами ее кареты вновь тянулся бесконечный скупой пейзаж. Море желтой травы, разбивающееся в голубой дали о рассеченные ущельями горы, юрты кочевников и мохнатые лошадки, среди которых паслись верблюды. Люди здесь были черноволосыми и темноглазыми и утверждали, что все они происходят от одной принцессы, родившейся степной гусыней. Казах. Она даже дала их стране название. «Каз» означает «гусь», «ах» – «белый».

Теперь Темная Фея ехала и днем, спрашивая дорогу у каждой реки, каждого ручья и дождя. В ответ они указывали только одно направление: юг. Потом восток. Снова и снова восток. И Хитира гнал лошадей дальше, по стране, чье колдовство казалось Фее настолько чуждым, что она посылала Доннерсмарка в деревни и юрты собирать сказания, потому что многие тайны сохраняются только в них. Она узнала о человеке, который так долго обманывал смерть, что та в конце концов превратилась в змею и укусила его, о золотых людях и волшебной подушке из черного дерева, об орлиных князьях и конных кочевниках – но ни слова о той, кого искала. Хотя о ней много где рассказывали. Фея понимала, что это значит: она приближается к ней. И все же в Фее росло беспокойство, вдруг тот, кто идет за ней, догонит ее раньше, чем она достигнет цели.

А потом – не находя этому объяснений – она вдруг поняла, что наконец отыскала ту, кого загадала.

Хитира почувствовал это еще раньше. Он остановил карету, не дожидаясь приказа.

Между двумя дикими яблонями была натянута огромная паутина, сплетенная искуснее, чем самое дорогое кружево. На ее клейких нитях висели тысячи капель росы, отражая мир вокруг, а паук в середине был зеленым, как кроны деревьев, между которыми он растянул свою шелковую ловушку.

– Уйди с моей дороги, – сказала Фея.

Паук послушался, лишь когда Темная коснулась шестипалой рукой его сети. Он поспешил по нитям наверх, пока его не скрыла листва деревьев, а паутина не осталась перед Феей без стража.

– Ты уверена? – прошептал внутренний голос.

Кто это спросил? Точно не она. Не та, кем она хотела быть.

Фея шагнула сквозь сеть, чувствуя, как рвутся нити и как по коже бисеринками заструилась холодная роса.

Сколько раз он безрезультатно экспериментировал с коврами-самолетами, пытаясь применить их магию в своих самолетах, – кто бы мог подумать, что однажды эти попытки окажутся полезными? Чтобы удалить прежнюю настройку, нужно обойти узор против часовой стрелки. Однако Джону едва удалось в одиночку выволочь ковер из-под драконьих ребер, а нужно было поторапливаться: в любую минуту могла вернуться Лиса – с Теннантом или Джекобом. Будет трудно забыть, как сын смотрел на него. В его взгляде было то, чего он никогда не видел в глазах Розамунды, при всем ее разочаровании, – гнев. И решимость не прощать.

Забудь об этом, Джон. Забывать он умел мастерски. Правда, с возрастом это, похоже, давалось тяжелее. Разум Джона все еще продолжал формулировать то, чего он так и не сказал Джекобу, объяснения, оправдания… снова и снова, в бесконечно затейливых вариациях.

Небо над скелетом было зловещего желтого цвета. Проваливай отсюда, Джон. Но куда? В Альбион вернуться он не мог. Даже если Морж все еще жив, Брюнеля наверняка заподозрят в том, что он выдал царю строжайшие государственные тайны. Нет, Джон, конечно, скучал по Альбиону и по своей возлюбленной, но не настолько, чтобы ради этого пойти на многомесячные допросы в подземельях альбионской тайной полиции. Множество стран готовы принять Изамбарда Брюнеля с распростертыми объятиями.

Против часовой стрелки… Ощущение было такое, будто он массирует босыми ногами спину мохнатого зверя. Обходить узор непременно нужно босиком, этому он тоже научился за время экспериментов. Джон заставлял себя ступать как можно медленнее. Ковры-самолеты на удивление своенравны. Согласно одной теории они перенимают характер своего создателя. Оставалось надеяться, что этот не слишком упрям.

Упрям, как его старший сын… Это качество Джекоба всегда восхищало Джона. Розамунда ценила характер гораздо меньше. Эти двое очень часто ссорились. Со стороны легко было понять, что это любя, но мать с сыном все усложняли, скрывая любовь, как будто каждый из них боялся, что другой распорядится ей как-нибудь не так. И неправда, что старший сын похож только на него. Неужели Розамунда этого не видела? Или ее ослепляло куда более очевидное сходство с Уиллом? Господи, воспоминания о ней снова и снова выскальзывают из наглухо запечатанной комнаты его сердца. Как основательно комнату ни запирай, но она остается, а в ней – его утраченная жизнь… Джону нравилось определять это именно так, было в этом что-то трагическое, что-то роковое. Будто не сам он отказался от жены и сыновей, как от костюма, в котором себе больше не нравился.

Куда же собирается лететь Джекоб? Наверняка за каким-нибудь сокровищем, он ведь всегда что-то ищет. А найти отца он никогда не пытался? Один из вопросов, которые Джон мог бы задать сыну, хотя сомнительно, что тот ответит. Гордость – еще одно качество, которое всегда восхищало Джона. В его собственном характере гордость перевешивало тщеславие.

Он уставился на ковер у себя под ногами. Как всегда, Джон. Во всех сложных ситуациях ответ один: бежать.

Но что, если на этот раз он останется?

Что, если вернет себе сына, которого когда-то очень любил? Если расскажет ему про то, как собирал газетные вырезки, и про то, что задания Джекоб Бесшабашный получал в Альбионе только по рекомендации Изамбарда Брюнеля. Быть может, ему даже удастся объяснить Джекобу: его мать он оставил, придя к убеждению, что без него она будет счастливее. Это не вся правда, но тем не менее…

Ладно, ему придется придумать отговорку, почему из памяти ковра стерта цель путешествия. Возможно, удастся списать все на дождь.

Его босые ноги овеяло странным для такого прохладного дня ветром. Он оглянулся на драконий скелет. Неужели тот спустя столько лет все еще излучает тепло? Кости дракона как возможный источник энергии… Джон обулся. Это было бы сенсационным открытием! Ведь эти скелеты находят повсюду.

Казалось, теплый воздух шел со стороны черепов. Первый так и застыл когда-то с разинутой пастью. Сейчас между его зубами что-то шевелилось. Джон резко остановился. Стеклянная фигура. Он видел сквозь нее кости и зубы дракона, серые тучи. Но потом у нее внезапно появилось лицо. Да, фигура все больше и больше принимала вид человека – девушки. Со смешанным чувством ужаса и восторга вытаращившись на возникавшее перед ним существо, Джон нащупал пистолет, который дала ему карлица. Практически не сомневаясь, что пули этому существу нипочем.

Джон отступал назад, пока снова не ощутил под ногами мягкий ворс ковра.

Девушка выпрыгнула из пасти на траву. Глаза. Они были как зеркала. И кожа… она казалась обычной человеческой, но руки были с острыми, как шлифованное стекло, краями и серебряными ногтями.

Но самым странным было лицо. Оно словно бы состояло из сотни лиц. Почти как если бы серебряную пластину снова и снова подвергали воздействию света и каждая полученная фотография растворялась в следующей. Просто дух захватывает. Джон никогда не видел ничего подобного. Казалось, это существо из стекла и серебра породили скорее тот мир и время, откуда он пришел, чем этот. Нет, оно походило на смешение обоих миров – то, о чем он всегда мечтал, но все его попытки объединить технологию с магией с позором провалились. Эта, похоже, тоже не вполне удалась. На лице виднелись ссадины или следы шлифовки, а из гладких, как стекло, плеч пробивались листья.

Существо приближалось к Джону. Оно? Она? Да, определенно она, и красивая – просто загляденье. Теперь она наконец выбрала лицо. Конечно, ему хотелось сбежать – решение в такой ситуации более чем оправданное, а он как-никак на ковре-самолете. Говори же слова, Джон. Но даже его мозг будто парализовало, что случалось нечасто.

– Привет, Джон. – Девушка остановилась у ковра. – Или мне называть тебя Изамбардом? Что за странное имя.

Джон едва не протянул руку, чтобы выяснить, теплая ли у нее, как и у всех людей, кожа. Ветер, возвестивший о ее появлении, был теплым.

– Можешь называть меня Шестнадцатой.

Лицо ее вновь изменилось. Розамунда. Злая шутка. Но кто же так шутит?

– Взять ковер хорошая идея, Джон. – Шестнадцатая говорила не голосом Розамунды, но звучал он почти так же приятно. – Конные князья инженеров ни в грош не ставят. Твое ремесло означает конец их образа жизни. Найди они тебя здесь, насадят твою умную голову на кол, а глаза скормят орлам!

Шестнадцатая говорила очень убедительно. Джон невольно окинул глазами степь в поисках всадников. Интересно, почему Шестнадцатая? Есть еще пятнадцать других той же модели или она шестнадцатая модель?!

Вытянув руку, она коснулась его – ощущение не из приятных. На секунду ему показалось, что по жилам побежала ртуть. Лицо Розамунды сменилось другим. Новое пугало Джона, но по крайней мере не пробуждало застарелого чувства вины.

– Опустись на колени. – В голосе Шестнадцатой слышалось нетерпение. Она провела пальцами по расцарапанной щеке. Что-то там у нее прорастало, напоминая серый струп.

Джон опустился на колени.

Ковер уже шевелился. Шестнадцатая прошептала слова, которыми Джекоб заставил его взлететь. Мокрая после дождя трава напитала ковер влагой, и поднимался он с трудом.

– Куда, Джон? – крикнула снизу Шестнадцатая. – Запад, восток, юг или север?

В ней снова отражалась трава, и ее было уже почти не разглядеть.

Джон вцепился в край ковра:

– Юго-восток! Альберика!

Да. Новый Свет. По эту сторону зеркала он выглядел иначе: другие альянсы союзников, три индейских народа, война за независимость, успешная лишь отчасти, и, по слухам, назревала еще одна… Чего еще желать Изамбарду Брюнелю? Там его с руками оторвут, да и призыв к прогрессу там звучит куда громче, чем в Варягии, где царю не пришло в голову ничего лучшего, кроме как расстрелять его.

Языки Джону всегда давались туго, не то что цифры, но произношение Шестнадцатой показалось ему еще более правильным, чем у Джекоба. Ковер, описав широкую дугу, лег на ветер.

Спросить бы Шестнадцатую, кто ее сделал. Ведь кто-то же ее создал, да? В ее стеклянных глазах какая-то пустота – никакой души, если что-то в этом роде вообще существует.

Драконий скелет уже скрылся из виду.

Когда-нибудь он Джекобу все объяснит.

Все.

Орландо прислонился к одному из драконьих крыльев. Кости у него за спиной раскинулись в траве, напоминая веер из слоновой кости. На его одежде еще оставалось несколько перьев, но Лиска и без этого доказательства видела по нему: он знает, что произошло.

Это произошло.

Да, Лиса, да.

То, о чем так часто мечтала. Чего так часто желала. Под взглядом Орландо поцелуи Джекоба превращались у нее на коже в смолу и золото. Страдания Орландо нагляднее всего подтверждали реальность ее счастья. Джекоб оставил их наедине друг с другом. Исчез за ребрами дракона, словно желая избавить соперника от необходимости видеть себя.

Орландо вымученно улыбнулся замершей рядом с ним Лиске.

– Золотая пряжа, – сказал он. – Что тут скажешь? Против нее бессильны даже феи.

Никогда еще Лиса не любила его сильнее, чем в эту секунду.

Но Орландо смотрел не на нее: к ним шел Джекоб.

– Где он? – Его гнев не имел ничего общего с ревностью. – Где ковер?

– Думаю, в воздухе, – ответил Орландо. – Боюсь, Изамбард Брюнель счел, что его безопасность важнее нашей. Сначала я подумал, что он забрал и лошадей, но двух из них нашел за черепами. Они были сильно напуганы. Может, он отгонял их подальше, хотя я ничего не понимаю.

Таким бледным лицо Джекоба не было, даже когда Хентцау прострелил ему сердце.

Разумеется, Орландо и не представлял, насколько ужасно предательство, о котором сообщил. Он ничего не знал об отцах, предающих своих детей. О своем он говорил с легким сердцем, как говорят о родителях, в чьей любви никогда не приходилось сомневаться.

Лиска же чувствовала гнев Джекоба так явственно, как свой собственный. Боль, ярость и гнев на себя самого, не предвидевшего, что выкинет отец.

В детстве она считала, что больнее всего, когда смерть лишает тебя отца. С Джекобом она поняла, что это не так. Лиска желала Джону Бесшабашному самых страшных адских мук, какие только может вообразить человеческий мозг.

– Ты его видел? – спросил Джекоб.

– Разве я стоял бы здесь? – Орландо выдернул из рукава перо. – Я полетел бы за ним. Идиот проклятый! Мне будет стоить головы, если он не доберется до Альбиона невредимым. Интересно, как он туда попадет?

– Альбион? Не думаю, что он собирается туда вернуться, – сказал Джекоб.

– Тогда куда?

– В страну, которая не выдаст его ни Моржу, ни царю, ни гоилам и достаточно богата, чтобы внедрять его изобретения. – Джекоб говорил как будто не об отце.

Орландо посмотрел на юг, где вдали виднелись горы Казахии.

– Хорошо, Брюнеля в Альбион я не верну. Борзой задание провалил. Видимо, лучше поискать нового работодателя. Говорят, Сулейманский султанат набирает шпионов.

Сулейманский султанат… Это значит, что для Альбиона он станет предателем.

– Буду благодарен, если уступите мне одну из лошадей, – сказал Орландо. – Для местных жителей продать коня – все равно что ребенка, а до ближайшего города не меньше сотни[28] миль. Я мог бы полететь, но гусак, признаюсь, против здешних двуглавых орлов не выстоит.

– Конечно, – кивнул Джекоб, хотя вряд ли даже услышал, о чем Орландо просит.

Встретив взгляд Орландо, Лиска опустила голову. Придется ли еще свидеться?

«Пожалуй, лучше не надо», – казалось, говорили его глаза.

Орландо подобрал в траве раздробленную кость. У драконов, как и у птиц, они полые. Смолистое вещество внутри считается эффективной взрывчаткой.

– Вы по-прежнему ищете Фею? – спросил он. – Или с этим покончено?

– Ковра нет, – отозвался Джекоб. – Похоже, это называется «покончено», да?

– Это как посмотреть. Кажется, я знаю, как ее найти и без ковра.

Орландо посмотрел на Лиску. «Не держи на меня зла, что ничего не сказал раньше, – просил его взгляд. – Ты понимаешь почему».

Зла? Да она благодарна ему, хотя Джекоб этого, возможно, и не понимал. Эти несколько дней в Москве принадлежали ей, только ей, не Джекобу, не Уиллу. Ей. И они вернули ей то, что она потеряла в доме Синей Бороды.

А может, Джекоб все-таки понимал. Он не спросил Орландо, почему тот не обмолвился об этом раньше.

– И? – только и сказал Джекоб. – Что тебе известно? Лиске ты это уже рассказывал?

– Думаешь, я такой дурак? Все, что знает она, знаешь и ты. – Он положил кость в карман. – Она говорила тебе, кого, судя по всему, ищет Фея?

– La Tisseuse? – Джекоб недоверчиво покачал головой. – Вещую Ткачиху? Думаешь, Фее нужна помощь, чтобы перерезать нить жизни Кмена? Иначе зачем ей Вещая Ткачиха?

Никогда еще Лиска не видела так ясно, откуда берется весь его гнев. Вся эта суровость, которую он нередко на себя напускал, чтобы защитить свое сердце. «Его нет, Джекоб, – хотелось сказать ей. – Твоего отца нет, забудь о нем». Но она по собственному опыту знала, что есть вещи, которые забыть невозможно.

Орландо всего этого, конечно, не понимал. Он смотрел на Джекоба как на сумасшедшего. «Ты действительно такой простак или притворяешься?» – спрашивал его насмешливый взгляд. «О да, зачастую действительно да, – так и хотелось ответить Лиске. – И все-таки я люблю его, несмотря ни на что». Впрочем, Орландо и так это знал, как и то, что, «несмотря ни на что», это и есть суть любви.

– Ну? Так ты хочешь узнать, что мне известно?

Джекоб не отрываясь смотрел туда, где в траве еще виднелся отпечаток ковра.

– Нет, – сказал он. – Мы с Лиской возвращаемся в Шванштайн. Если Вещая Ткачиха и правда существует, найти ее наверняка не легче, чем фей, и, наверное, так же опасно.

Он взглянул на Лиску. Давай уйдем. Все равно куда. Никогда еще не видела она на лице Джекоба столь явного желания просто повернуть назад и сдаться. Страстного желания насладиться тем, чего оба они так долго ждали, забыть весь остальной мир – братьев, ольховых эльфов, фей… Только она и он.

Как же ей хотелось просто сказать «да». Но Лиска любила его. Она знала, каким несчастным он будет уже через несколько дней. Знала: он никогда не простит себе, что бросил брата в беде.

– Расскажи мне! – сказала она Орландо. – Расскажи, что тебе известно.

Джекоб, ни слова не говоря, развернулся и исчез за ребрами дракона.

Орландо посмотрел ему вслед.

– Думаю, я с радостью стрелялся бы с ним на дуэли, – сказал он. – Жаль, что нам не представилось такой возможности в Парке Привидений.

Он взял Лиску за руку:

– Но у меня по-прежнему остается возможность пристрелить его, если он сделает тебя несчастной. Нет, не так. Тогда я точно пристрелю его. – Нагнувшись, он поймал паука, который ползал рядом по драконьим костям. Орландо разжал пальцы – и паук побежал по его руке. – Вещая Ткачиха… Джекоб прав. Найти ее, мягко говоря, непросто. Для смертных почти невозможно. Но в первые годы работы в Москве я получил задание составить список волшебных созданий, чьими услугами царь мог бы воспользоваться в случае войны. Горбун только что потерял пару колоний из-за чужеземной магии, и это заставило нервничать Альбион. Занимаясь исследованиями, я, конечно же, слышал и о Вещей Ткачихе. Сказаний о ней великое множество, но, как только заходит речь о том, где же она есть, все становится неясно и туманно. Я уже собирался добавить ее в список с пометкой «вымышленное», но как-то вечером подслушал в трактире рассказ одного подвыпившего крестьянина. Его деревня избавилась от жестокого помещика благодаря тому, что один из них пошел к Вещей Ткачихе и попросил оборвать жизненную нить кровопийцы. У Феи наверняка свои возможности, но пока я слышал только, что смертного убивает даже сама попытка найти Ткачиху. Я спросил того крестьянина, как удалось их посланцу выполнить поручение и выжить, и он дал интересный ответ… – (Паук заполз Орландо на палец.) – Он спросил дорогу у шамана. Но не у первого попавшегося…

Орландо поднял палец, и паук повис, раскачиваясь на своей нити.

Лиска смахнула его с руки Орландо вместе с нитью.

– …а у того, который разговаривает с пауками. В конце концов, они с Вещей Ткачихой занимаются одним ремеслом.

– Умная Лиска.

– Может, ты знаешь и где найти такого шамана?

Орландо подошел к двум оставшимся лошадям. Раньше он привязал их к вросшим в землю шейным позвонкам дракона. Одна из них стояла уже оседланная.

– К сожалению, нет, – сказал Орландо, затягивая подпругу. – Шаманы верят не в того бога, которому люди молятся в золотых церквях, а в тех, что обитают в горах и реках. Единственный, кто мне встречался, разговаривал только с воронами. Но не сомневаюсь, что вы двое из-под земли достанете и того, кто общается с пауками. Пообещай мне только одно: если вы все-таки отыщете Вещую Ткачиху, мне действительно хотелось бы знать, что было нужно от нее Фее.

Орландо отвязал поводья от обветшалых костей и перекинул их через голову лошади:

– Я забираю ту, что лучше. По-моему, это справедливо, да?

Лиска не знала, что ответить. «Мне будет не хватать тебя»? Это правда.

Орландо вскочил в седло:

– У тебя ведь сохранилось перо, так? Если он будет плохо к тебе относиться, трижды проведи по стержню пальцем. Я почувствую и тут же отправлюсь в путь. Разумеется, ты можешь позвать меня и просто если он тебе наскучит.

– А если я буду плохо к нему относиться?

– Ну… я очень на это надеюсь. – Наклонившись, он поцеловал ее в щеку. – У нас опасная жизнь, так уж нам нравится, хотя для тех, кого любим, мечтали бы совсем о другой. Не забывай про перо! Когда бы помощь ни потребовалась.

Он направил коня на юго-запад. Лиска не знала даже названий тех стран, что скрывались за горизонтом, хотя наверняка шпионы там нужны везде. Она долго смотрела вслед Орландо. Вот и еще одна частичка души отпала – но Борзой уж присмотрит за ней как следует.

Она нашла Джекоба сидящим на корточках рядом с окаменелым драконьим хвостом. Скелет основательно разграбили, но Альма научила Джекоба некоторым вещам, которые знают очень немногие охотники за сокровищами. Джекоб соскреб с костей мох и срезал ножом с позвонков несколько шипов. Едва ли больше шипа розы, они отлично помогали при переломах костей и разрывах сухожилий. Джекоб спрятал их в мешочек, где у него всегда были с собой лекарства из обоих миров.

– На одной лошади мы быстро не поскачем, – сказала Лиса. – Но я могла бы превращаться. – Некоторое время лисица способна не отставать от бегущей рысью лошади.

– Нет.

– Что – нет?

– Мы поворачиваем назад. – Он выпрямился. – Мы попытались. Ханута прав: Уилл уже не ребенок. Он сам решил прийти в этот мир. Возможно, он действительно хочет вернуть нефрит. А может, собирается отомстить Фее, кто знает?

Джекоб старался не смотреть на Лиску, как обычно, когда пытался ее обмануть.

Она обхватила ладонями его лицо, чтобы он смотрел ей прямо в глаза.

– Мы ни от чего и ни от кого не убегаем. Так будет и впредь, да?

Джекоб взял ее руку и прижал к своей щеке. Как же она его любит. Может, даже еще сильнее, с тех пор как ей больше не нужно это скрывать. Но что, если однажды они предадут друг друга, как Кмен предал Фею?

Сердце Лиски билось так громко, когда он снова целовал ее. Или это его сердце? Она перестала различать их с того самого дня, когда Джекоб вытащил ее из капкана.

Паук деловито чинил паутину, за которой исчезла Фея. Чем дольше Доннерсмарк за ним наблюдал, тем больше ему казалось, будто это он сам запутался в нитях. Причудливой сетью оплела его жизнь… Олень приходил теперь почти каждый день. Лео Доннерсмарк вел учет потерянным часам, чтобы хотя бы так вернуть их себе. Но оленя он не учитывал. Когда тот уходил, Доннерсмарк пытался вспоминать, но в памяти всплывали только запахи, образы, вкус травы, учащенное сердцебиение при приближении волка, воспоминания о ветре и дожде – и она. Но сейчас ее не было.

В сеть паука угодил жук. Может, ему просто снится, что это жук-олень? Бессильное жужжание будто наждаком стирало в кровь мозг Доннерсмарка. Наконец он уже протянул руку, чтобы освободить насекомое, но на пути у него встал Хитира.

– Ты ведь хочешь пожить еще немного? Эта дверь не для смертных.

Голос Хитиры всегда звучал будто издалека. Неудивительно для того, кто уже не принадлежит к миру живых. Как можно ради любви решиться стать порхающим насекомым, бесплотной тенью самого себя? Доннерсмарк никогда еще так не любил.

Разговаривать с мертвым привыкаешь, а путешествие было долгим. Доннерсмарк узнал, что Хитира женился в восемь лет и что его невеста умерла молодой. Принц рассказал ему, как встретил Фею, и описал места, где родился и умер. Но каждый раз, когда Доннерсмарк спрашивал его о другой стороне, о стране мертвых, Хитира улыбался и рассказывал о зеленых попугаях, которые гнездятся в храмах его родины, о своих ручных слонах и реках, вымывающих из человеческих сердец боль и вину.

Жук больше не жужжал. Паук оплетал его своей нитью, пока тот не стал походить на кокон бабочки. Жизнь и смерть до жути схожи! А ведь раньше Доннерсмарк и не замечал… Может, это открыл ему олень? Он ненавидел, когда эти двое – человек и животное – пересекались. Она наверняка высмеяла бы его за то, что он все не прекратит беспомощное сопротивление. Вернется ли она когда-нибудь? Что, если нет?

Напомнит ли ее мертвый кучер Доннерсмарку его имя?

Озеро Вещей Ткачихи оказалось намного больше того, что породило Темную. И по берегу его не окаймлял лес, только бесчисленные лужицы стоячей воды среди тростника, в которых отражалось ночное небо. Их было так много, что они напомнили Фее глаза паука, через чью сеть она сюда прошла.

Между стеблями камыша и над водой тянулись сети его госпожи. В нитях этих сетей переплелись все краски, которыми играет жизнь: надежда, страх, счастье, беда… любовь и ненависть. Узор знала только Вещая Ткачиха. Она знала все узоры. В этой стране ее называли Такуси, но имен у нее было не меньше, чем сетей.

Очень старая, без начала и конца, она соткала себя сама из пряжи ночи, волосы – из лунного света, кожу – из звезд.

– Что ты делаешь здесь, сестра, ничего не знающая о смерти? – Голос звучал так, будто тысячи пальцев перебирали струны вселенной.

– Мне нужна твоя помощь, – ответила Темная Фея.

Вещая Ткачиха превратилась в стаю черных лебедей. Хлопая крыльями, они опустились на воду, и самый крупный принял облик женщины. Ее тело состояло из нитей – черных, как ночь, белых, как смерть, и прозрачных, как паутина. Она легко ступала по воде, но, когда вышла на берег, Фее пришлось смотреть на нее снизу вверх.

– Ты напрасно проделала долгий путь. – Глаза на тканом лице были круглые и черные, как у восьминогого стража. – Я не в силах тебе помочь. Ты хочешь перерезать то, что не позволено разрезать никому.

– Я знаю, – ответила Темная. – Но взамен я дам тебе ту единственную нить, которую ты не в состоянии выпрясть. Освободи меня от золотой, и одна из трех нитей моего бессмертия станет твоей.

Вещая Ткачиха вздрогнула, а может, это просто ветер прохватил ее тканое тело.

– Твоя сеть ослабнет, если взять из нее одну нить. А ты хочешь убрать сразу две.

– Дай мне вместо нее другую! Красную, синюю, зеленую… хоть белую, но только не золотую.

– Замену тебе придется выпрясть самой. Я не создаю ни узоров, ни нитей. Я только переплетаю их.

Ножницы она носила на шее как ожерелье – золотые, серебряные, ножницы из дерева и слоновой кости. С цепочки она сняла золотые.

Вещая Ткачиха щелкнула ими, как клювом.

– Это ослабит тебя больше, чем ты думаешь.

– Знаю, – сказала Темная. – Режь.

Шаман, который говорит с пауками… Два встретившихся им охотника знали старика, который беседовал с ящерицами. Один священник рассказал им о мальчике, который умел разговаривать с огнем (при этом священник с беспокойством оглядывался по сторонам, словно боялся рассердить такими историями своего бога). Дни пролетали за днями в этой стране, где прошлое казалось куда более живым, чем будущее, и Джекоб то и дело ловил себя на желании не найти паучьего шамана, а вместо этого бесконечно странствовать с Лиской, все дальше и дальше, пока они не окажутся в каких-нибудь землях, где ничего не знают ни о феях, ни об ольховых эльфах.

Никогда еще он не был так счастлив.

Счастья не омрачала даже мысль о том, что он бросает на произвол судьбы Уилла. Так легко было наконец поддаваться этой любви. Лиска укрощала даже гнев, который вновь разжег в нем отец. Если бы только не было так страшно: теперь Джекобу есть что терять.

Они впервые спали вместе в заброшенной пастушьей хижине, где их вынудила сделать остановку гроза. И эти подаренные непогодой несколько часов среди немытой шерсти и ржавеющих ножниц для стрижки овец вобрали в себя месяцы и годы томительного ожидания в страхе – только бы не поцеловать, не коснуться до боли родной кожи. Они были очень далеко от всего, что могло пробудить воспоминания, и казалось, будто это еще одна их самая первая встреча. Лошадь фыркает, тычась мордой в остатки овечьей шерсти, снаружи гроза, шелестит дождь. Джекоб старался удержать все это в памяти, словно драгоценности, которые он наденет на Лиску, когда бы они ни принялись вспоминать этот первый раз.

На следующий день им повстречался юноша с орлом размером почти с его мохнатую лошадь. Юноша рассказал об одном святом человеке, который живет на дереве и позволяет паукам гнездиться в своей одежде.

Нет.

Они по-прежнему ехали вдвоем на одной лошади, и Джекоб почувствовал, что Лиска крепче обхватила его. На секунду они наверняка пожалели об одном и том же: «Нет чтобы задержаться еще на несколько часов в хижине – и никогда бы не встретились с этим мальчишкой».

Он описал им уединенную долину и лес диких яблонь. Они нашли и долину, и лес, но никаких следов шамана не обнаружили. И только когда с одного из деревьев поднялась в небо стая ворон, они разглядели в ветвях лицо, такое загорелое и обветренное, что сливалось с ветками и листвой. Шаман не обращал внимания на оклики Джекоба, но сразу спустился с дерева, увидев Лису. Его одежду сплошь покрывали пауки, будто какая-нибудь Баба-яга украсила ткань живой вышивкой. Он снял у себя с воротника паука с бледно-зелеными лапками, молча посадил его Лиске на ладонь, улыбнулся ей и вновь забрался на дерево. Паук по нити спустился на землю и принялся старательно оплетать паутиной траву.

Прошло довольно много времени, пока Лиска с Джекобом поняли, что это карта.

Переплетаясь, белые нити образовывали горные цепи, русло реки, берега озера. Но внезапно паутина задрожала. Тонкое плетение разорвалось, а Джекоб почувствовал на коже горячий ветер. Такой горячий, что отдавал гневом. И болью.

Нужно было повернуть назад. Не слушать Лиску, а просто повернуть назад.

На этот раз лицо у Шестнадцатой было не Кларино. Она даже не старалась выглядеть как человек. Ее тело отражало Лису, разорванную паутину, траву, дикие яблони, но на стеклянной коже во многих местах образовались щербины, так что изображения разбивались на тысячи граней. Кора покрывала ее полосами, придавая сходство с тигриной шкурой.

Паук попытался сбежать, но Шестнадцатая поймала его и бросила серебряное тельце в разорванную сеть. Джекобу послышался в ветвях жалобный крик, но шаман не показывался. Очень разумно с его стороны.

– Что вы тут делаете? Вам не хватило предупреждения моего брата?

В глазах Шестнадцатой, как в зеркале, Джекоб видел собственный страх. Шестнадцатая указала на Лиску пальцем, походившим на клинок из стекла и серебра.

– Он говорит, ей очень идет серебро. И что ты убрал его с помощью ведьминского колдовства. – Она огляделась вокруг. – Но здесь ведьм нет.

Она улыбнулась.

Джекоб хотел загородить собой Лиску, но та не позволила. Она вытащила нож. Это бесполезно. Все бесполезно.

Шестнадцатая внимательно разглядывала Джекоба, словно сравнивая его лицо с каким-то другим:

– А ты и правда на него не похож.

Ну конечно. Брат.

– Он такой красивый… – продолжала Шестнадцатая. – Даже серебро не могло бы сделать его еще прекраснее.

Джекоб поборол искушение спросить, успели ли они уже украсть и прекрасное лицо Уилла, но, может, Шестнадцатая ответит на другой вопрос:

– У него сейчас человеческая кожа?

Шестнадцатая, похоже, совсем не удивилась:

– Да. Она каменная, только когда он злится.

Джекоб силился понять, что это значит. Брось, Джекоб. Что там писал Данбар? Сырая земля. Вода. Он осмотрелся вокруг. Деревья. Одни деревья.

Шестнадцатая нагнулась и подобрала застывшего паука из его паутины.

– Мой брат теперь их собирает. Насекомых, растения… есть одна мышь, змея… Вот бы весь этот грязный мир стал серебряным!

Она бросила паука в траву.

– Отпусти Лиску, – сказал Джекоб. – Пожалуйста. Игрок злится на меня, а не на нее.

Лиса до боли сжала его руку.

– Он врет, – сказала она Шестнадцатой. – Я превращусь в лисицу и перегрызу тебе горло, прежде чем ты прикоснешься к нему.

Шестнадцатая растопырила пальцы, словно предвкушающая охоту кошка.

– Ты не успеешь, лисья сестра.

Ее лицо приобрело человеческие черты – и вновь слишком хорошо знакомые Джекобу. На него смотрела мать, такая молодая, какой он знал ее только по фотографиям. Увидев ее, он застыл, как посеребренный паук, но Лиска потянула его за собой. Она кричала на него, когда он снова и снова оглядывался на Шестнадцатую, – из-за лица, украденного Игроком, должно быть, давным-давно. Они мчались вниз по склону, через заросли колючего кустарника, мимо деревьев, трава под которыми пахла гнилыми яблоками. Прекрати оборачиваться, Джекоб. Вода и сырая земля…

Шестнадцатая с охотой не торопилась. Она следовала за ними не спеша. Страх жертв явно доставлял ей удовольствие.

Вода. Но их окружали только трава и гниющие листья, и Джекобу хотелось остановиться лишь для того, чтобы в последний раз поцеловать Лиску.

Шестнадцатая ускорила шаг.

Они спотыкались о корни и сухие ветки, поднимали друг друга на ноги. Может, Лиска спаслась бы, поменяв обличье! Забудь, Джекоб! Она без него не сбежит. Он еще крепче сжал ее руку. Парная скульптура из серебра, как романтично. Что явственнее проступит на их застывших лицах – любовь или страх?

Рой комаров он поначалу принял за порождение собственного отчаяния. Пруд. Едва заметный под прелой листвой, плавающей на поверхности солоноватой воды. Джекоб прикрыл собой поскользнувшуюся на прибрежном иле Лиску. Она зашла в воду, а он, зарыв пальцы в ил, швырнул влажную землю в лицо Шестнадцатой. Это было все еще лицо его матери. Стеклянные пальцы лихорадочно стирали ил с родных черт, но там, где налипла земля, кожа уже стала шершавой, как кора.

Пруд был неглубоким: вода едва доходила им до груди, но Шестнадцатая остановилась в шаге от берега. Лица сменяли друг друга, как в калейдоскопе из сотен украденных жизней. Лиска обвила Джекоба руками. Вода была теплой, и прелая листва обволакивала их, словно покрывало. Неужели конец? Здесь, в илистом пруду?

Шестнадцатая смотрела на них, не отрывая глаз, а ноги ее пускали корни. Но вдруг она оглянулась.

Покрытая тиной вода пошла рябью.

Это гость чудесный, ветер поднебесный…[29]

Шестнадцатая улыбнулась, словно ветер прошептал ей что-то на ухо.

– Все кончено, – сказала она. – Твой брат нашел ее.

Несколько секунд казалось, что она все-таки поддастся искушению довести охоту до конца. Но она превратилась в стекло. И исчезла.

Олень поднял из травы голову, не помня, что рога, его гордость, он носил не всегда. Она вернулась, как мелодия, которой очень недоставало музыке вселенной. Однако песня ее звучала слабее, чем обычно.

Олень последовал за ним, тем единственным звуком, хранившим то, что когда-то составляло его сущность. А там стояла она – в покрытом паучьими нитями платье. Только нить у нее в руке была золотой. Олень встал рядом с ней, и Фея зарылась лицом в его шею.

Цветы и листья, которыми поросла карета, надежно спрятали бы ее от посторонних глаз в любом лесу, здесь же, среди синих гор и желтой травы, они лишь выдавали, что она приехала издалека.

Спешившись, Уилл притаился за мертвым деревом.

Рядом с каретой стоял олень. Рога у него были до того раскидистыми, что Уилл не смог бы их обхватить. Две лошади выискивали в желтой траве те травинки, которые были зелеными, как они сами. Одежды человека, надевавшего на одну из них уздечку, напомнили Уиллу о Шахерезаде и сказках из «Тысячи и одной ночи» – любимой книги его матери. Но Уилл давно уже не мог ответить, что было сказкой – воспоминания о ней или то, что у него перед глазами.

Фея стояла на коленях в траве рядом с каретой. В сумерках ее зеленое платье стало почти таким же черным, как надвигавшаяся ночь. Увидев ее, Уилл потерялся в видениях из прошлого.

Забытые картины: день, когда Хентцау привел его к ней, время, проведенное у нее. И ночь, когда она его отпустила. Все они были такие измученные. Измученные, преданные, половина из них мертвы… Кого он имеет в виду, говоря «они»? Себя и выживших гоилов. Джекоб тоже там был, и Лиска, среди пленных людей. Из-за него. Но тогда он уже не знал, что у него есть брат.

А может, не хотел этого знать.

Околдованный…

Олень посмотрел в его сторону. Что он видит? В сумрачном свете умирающего дня даже Уилл едва различал силуэт Семнадцатого. Шестнадцатую он не видел уже несколько часов.

Уилл достал из-за пазухи бездонный кисет.

Фея встала.

Не смотри на нее, глупец… От этого не уставал предостерегать обучавший его гоил. Хентцау. Да, так его звали.

Уилл стянул с арбалета бездонный кисет, однако руки, казалось, не слушались. «Это все ее колдовство, – нашептывало серебро под пальцами. – Защищайся!» Но что, если гоил прав и она навсегда заберет с собой нефрит? Он с ужасом осознал, что истосковался по камню.

Фея взглянула на него. Как она прекрасна!

Олень хотел загородить ее собой, но один взмах ее руки – и ноги ему оплели побеги, не давая пошевелиться, как бы он ни сопротивлялся, бодая путы рогами.

«Стреляй!» – шепнул ветер. Он донес до Уилла запах. Больничный коридор. Тихая палата. В постели неподвижная Клара. Неподвижная, как принцесса в башне. Умершая, потому что принц не пришел.

Стреляй!

– Опусти арбалет, Щенок!

Когти, впившиеся ему в шею, – очень знакомое ощущение.

– Так ты действительно хочешь вернуть себе мягкую кожу, – прошептал Бастард. – Хотя можешь быть священным камнем!

Неррон ударил его по лицу, выбил из рук арбалет – и вскрикнул. Его схватил за плечи Семнадцатый, воплощение стеклянного гнева, серебряной смерти. Бастард извивался, словно его каменная кожа плавилась под серебряными пальцами, а потом упал на колени и скорчился на земле раненым зверем.

Фея так и не шевельнулась.

Она просто стояла и смотрела на Уилла.

– Стреляй же, чего ждешь? – Семнадцатый требовательно ткнул его в грудь арбалетом. Уилл услышал в его голосе страх.

А потом появилась Шестнадцатая. Ее лицо было в пятнах и потертостях, как стекло старого зеркала. Она попыталась сделаться невидимой, но Фея подняла руку, и на теле Шестнадцатой стали пробиваться листья. Рот ей заткнула кора, и Уилл заметил в ее глазах ужас. Она умоляюще протянула к нему руки.

Стреляй!

Но тут в его голове прозвучали слова Феи:

– Что они тебе обещали?

Он и не знал, что она может казаться такой слабой. И такой уязвимой.

Из ее волос и одежды роем вылетели мотыльки. Даже у кучера в сказочном наряде пробились крылышки, и Семнадцатый исчез под порхающими тельцами, а крик его застыл в коре. Шестнадцатая подняла немеющие руки, пытаясь защититься. Это зрелище высеребрило Уиллу рассудок. Однако сердце его было нефритовым, и дала ему это сердце Фея.

Не смотри на нее, Уилл.

Он вскинул арбалет.

– Нет! – Казалось, язык у Бастарда из серебра. – Дай ей уйти!

Рой мотыльков, бросив Шестнадцатую, устремился к Уиллу.

Черные крылышки окутали его, как дым.

Он медлил. Именно так, как она снова и снова видела в своих снах. Но даже сны фей не всегда сбываются. Не потому ли она не спряталась от него получше? Нет. К чему себя обманывать? Ее слишком занимали любовные страдания.

Теперь боль ушла, как и любовь.

Тех двоих, что сопровождают охотника, породила глупость ее сестер. Столько гнева, и весь – возмездие за давние прегрешения. Гораздо старше их самих.

А она так устала.

Это единственное, что она чувствовала. Усталость.

Охотник все еще медлил. Нет, она не хочет его так называть. Ему суждено было защищать. Только для этого она прорастила в них камень. Но у арбалета своя воля, а задачей охотника было просто его сюда принести.

Так много гнева. Так много застарелого гнева.

Олень хотел прыгнуть стреле наперерез. Он отчаянно сражался с путами, что призваны его защитить. Все они так спешат умереть за нее. Но к чему? Эта стрела ее найдет. Сестры были правы. Она вновь выбрала бы этот путь, несмотря ни на что. Потому что это ее путь.

Нефрит вернулся, едва на ее убийцу налетели мотыльки – его защищало ее же колдовство. Все ради Кмена. Но даже эта мысль уже не причиняла боли. Когда ее настигла стрела, она держала в руке золотую нить.

Сколько темноты! Сколько света!

Это и есть то, что они называют смертью?

Нить выскользнула из пальцев, когда Фея отдалась на волю породившей ее стихии. Это был всего лишь тоненький ручеек, но он с готовностью принял последнюю искру ее жизни.

Сестры погибнут, и виновата в этом будет она. Как всегда. Это последнее, о чем она успела подумать. Потом растворились даже ее мысли, стали влажными, и текучими, и такими прозрачными, каких не позволяет ни одно тело, а все остальное в ней умерло.

Да. Этот монастырь он и описал рисовальщику. Вот та самая река, и открывшая дверь монахиня одета в черную рясу монашеского ордена. При виде его людей лицо монахини исказила обычная гримаса отвращения. Беспричинная ненависть. К ненависти добавился страх, когда баварский офицер, приставленный к ним в качестве сторожевого пса, спросил о ребенке. Болван! Он что, хочет дать им время спрятать его сына? Возможно.

Если они давно его отсюда не вывезли.

Он уже сомневался, правильно ли поступил, что приехал сам. На его поезд дважды нападали. Крестьяне, завидев его, плевались, женщины крестились, а дети таращились ему вслед, будто увидели черта, которого так страшились. Кто может знать, чем в конечном итоге обернется для ребенка этот страх перед ним и его армией – защитой или опасностью? Хентцау прав: жители Баварии не скрывали, что с радостью вернулись бы в те времена, когда гоилов сжигали на рыночных площадях. Остается надеяться, что насчет ловушки он ошибся. И на то, что ребенок еще жив.

Монахиня говорила на непонятном Кмену диалекте, и он попросил баварского офицера перевести. Тот неплохо владел гоильским, но когда повторял для Кмена то, что сказала монахиня, тому вдруг почудилось, будто мягкие человеческие губы шевелятся беззвучно. Слышал он только биение собственного сердца. Такое громкое, словно он внезапно оказался один в огромном пустом пространстве.

Ее больше нет.

Кмен повернул коня.

Его люди смотрели на него в полном недоумении. Офицер хотел его остановить. Один из телохранителей ухватился за поводья. Оттолкнув его, Кмен пришпорил коня. Он гнал его к деревьям, что окаймляли берег реки, не обращая внимания на крики, раздававшиеся ему вслед. Им его не догнать. Он всегда был отличным наездником.

Наконец, остановившись, он уже не понимал, где находится.

На вражеской территории. И что? Для гоила любая территория – вражеская.

Ее больше нет.

Вот все, что он знал.

И сердце его билось слишком громко и слишком быстро.

В пустоте.

Фея упала беззвучно. Как лист с дерева. Неррон с трудом встал на ноги. А чего он ожидал – что она умрет, как человек? Ну у него и видок! Весь в пятнах, как жук, и тело болит, словно эти чертовы зеркальцы его поджарили. И все-таки Бастард жив – несмотря на отчаянные попытки Шестнадцатой превратить его в кусок металла.

«Пусть это послужит предупреждением для ваших эльфийских хозяев! – думал Неррон, когтями соскребая с лица серебро. – Если вернутся, пусть лучше с гоилами не связываются».

Олень все еще пытался освободиться от побегов, которыми сковала его Фея. Такое ощущение, что она сама не очень-то хотела спастись. Черт, это не олень, а чудовище. Таких огромных Неррон никогда прежде не видел. Но Щенок прошел мимо фыркающей бестии, словно ее не существовало. Все его внимание приковывало распластавшееся возле кареты неподвижное тело. Теперь он выглядел просто растерянным мальчиком – только и всего. Вот уж нет, Неррон. Теперь его будут величать совершенно иначе: палач Темной Феи.

Мотыльки роились над ней так же бесцельно, как пчелы, потерявшие свою царицу. Щенка они не трогали, и только один снова и снова все врезался ему в лицо. Уилл даже не отмахивался от него. Неррон встал рядом. Фея лежала с открытыми глазами. Интересно, что происходит, когда смерть забирает того, кто бессмертен?

Покончившее с ней оружие Щенок все еще сжимал в руке.

В руке с мягкой кожей.

Неррон мог бы убить Щенка. Почему он этого не делает? Ведь стражей у того больше нет.

Семнадцатый полностью одеревенел. Его искаженное ужасом лицо в коре – какое дивное зрелище. Среди листьев у него на руках виднелось несколько серебряных и стеклянных.

Шестнадцатая еще шевелилась. Уилл повернулся к ней, когда она прошептала его имя. Да, она могла только шептать. В глазах Щенка читался почти такой же ужас, как у ее одеревеневшего брата. Он бросил арбалет, словно сломанную игрушку, и кинулся к тому, что когда-то было девушкой. Шестнадцатая стояла на коленях, но, в отличие от брата, еще сохраняла свой прежний облик. Она даже могла двигать одной рукой, другая стала деревянной. Уилл погладил ее по лицу. Она изо всех сил старалась, чтобы оно хоть немного напоминало человеческое, но в ее коже отражалась надвигавшаяся ночь. Тем не менее Щенок ее поцеловал. Как трогательно. Влюблен в стеклянную девушку.

Он даже не заметил, что Неррон поднял арбалет.

Ну вот, пожалуйста. Обрел – потерял – обрел – потерял и снова обрел.

Не совсем на такой финал он рассчитывал, но и этот очень даже неплох. Правда, не для Феи. Олень почти высвободился. Осторожней, Неррон! Хочешь, чтобы олень поднял тебя на рога с арбалетом в руке? Что ж, почему бы для разнообразия не опробовать его на звере? А вдруг вместе с ним умрут все олени? Да какая разница. Бастард не будет по ним скучать. Стрела выскользнула из груди Феи, словно он вытащил ее из воды. Торопись, Бастард.

Олень, встав на дыбы, разорвал последние побеги.

Что за рога! Зверь наклонил голову, готовясь к нападению, но не обращал внимания ни на арбалет, ни на прицелившегося в него гоила. Ничего себе! Он собирается напасть на Щенка!

Ну и ладно. Почему бы нет? Пусть Щенка уложит олень. Неррону нравилось, когда убийство брали на себя другие. К тому же олень явно не будет против, если голову его жертвы он отправит Джекобу Бесшабашному.

Щенок все еще стоял на коленях в траве рядом с тем, что когда-то было девушкой из стекла и серебра.

Он даже не оглянулся.

Выругавшись, Неррон вскинул арбалет.

Он натянул стеклянную тетиву, хотя пальцы болели, словно их перед этим окунали в кислоту.

Черт-черт-черт!

Бастард, который так гордился тем, что всегда и всюду думает только о себе, выступает в роли защитника! И на этот раз у него даже нет отговорки!

Олень не видел ничего вокруг, кроме Щенка. Возможно, все дело в арбалете. Магическое оружие часто притупляет внимание своих жертв, не давая заметить опасность.

Неррон подстрелил его в прыжке. Пустил стрелу в незащищенный бок. Олень, споткнувшись, сделал еще шаг в сторону Щенка – так просто он действительно не сдавался – и с почти человеческим стоном рухнул на землю. Ониксы, конечно, забрали бы рога, но Неррон не был любителем охотничьих трофеев. Ему показалось, что сейчас арбалет гораздо легче, чем в прошлый раз, когда он стрелял из него в Джекоба Бесшабашного. Тогда это принесло куда большее удовлетворение. Отыскав на земле бездонный кисет, он натянул его на арбалет. Неисповедимы пути, приводящие нас к тому, чего жаждет сердце, Неррон.

Щенок тем временем соскребал кору с Шестнадцатой. И делал это так осторожно, словно откапывал какое-нибудь сокровище. Нефритовый юноша и стеклянная девушка – ну и что это, если не сказка. Пора придумать ей плохой конец.

Да. Кто сказал, что у него не было оснований защищать Щенка от оленя? Уступить какому-то громадному козлу то, что в своих фантазиях так часто делал сам? Он не был уверен, за что теперь больше хочет отомстить – за унижение, которому подверг его Джекоб Бесшабашный, или за преданного нефритового гоила? Да что там, знает он ответ!

Проклятье! Стоило ему только взглянуть на этого молокососа, и душу начинало выворачивать наизнанку от разочарования. Из розовой кожи этого принца ему хотелось сделать перчатки, его стражей пустить на дрова и зажарить его над ними. Нефритовый гоил опять стал мягкокожим – и уже навсегда! Весь этот чертов мир представлялся Неррону пустым, как глаза Феи, мертвым, как олень. Нужно запретить рассказывать детям сказки, а каждому, кто это делает, отрезать язык!

Встав за спиной Уилла, он вытащил пистолет.

– Оставь ее! – сказал он, целясь в тупую башку этого принца. – Мы отправляемся. Зачем, думаешь, она строила тебе глазки? Она знала, что случится, если они слишком близко подойдут к Фее. Зачем бы еще ты им был нужен? Интересно, что общего у них с их эльфийскими папашами? До ужаса много, судя по всему.

Что-то было особенное в том, как повернулся к нему Щенок.

Хватит мечтать, Неррон!

– Мы не можем бросить ее здесь, она еще жива.

– Жива? Не уверен, что это вообще про нее. Ты видел ее глаза? Может, стоит их вскрыть, чтобы ты мне поверил?

Да. О да! Он появился. Бледно-зеленый, как древние храмы Королевской крепости. Под землей не было ничего прекрасней. Ни под землей, ни на ее поверхности. Неррона охватило безудержное счастье, какое он в последний раз испытывал ребенком.

Однажды давным-давно… Нет, этому только предстоит быть.

Щенок – один из них. По-прежнему. Навечно. Хвала Фее! В его глазах гнев золотыми буквами вывел: гоил.

– Хочешь, угадаю, о чем ты думаешь? – Неррон направил пистолет на нефритово-зеленый невинный лоб. – Что ты убил Фею абсолютно зря, так? Идиот. Как будто дело в тебе. Нисколько не сомневаюсь: ты преподнес на блюдечке хозяину твоей стеклянной подружки именно то, что ему было нужно. Ну а теперь Бастард возьмет то, что нужно ему. Все хорошо, что хорошо кончается. Так сам сядешь на лошадь или тебе доказать, что гоильская пуля пробивает и нефрит?

Шестнадцатая со стоном поднялась на ноги. Распрямляя согнутую спину, она до крови закусила губы от боли.

Щенок взял ее за руку.

– Я найду его! – воскликнул он. – Он меня обманул. Меня и ее.

О да, это был гнев гоила!

– Он? – (Брось, Неррон. Ты ничего не хочешь о нем знать.)

– Да, он. Кто бы он ни был… Где бы он ни был… Я его найду.

Благодаря нефриту это и впрямь прозвучало угрожающе.

Но Неррон все же взвел курок.

– Трогательно, – сказал он. – Правда. Но единственный, кого нам надо найти, это Кмен. А теперь садись на лошадь.

Уилл не двинулся с места.

Щенок с нефритовой кожей – и палач Темной Феи.

– Отпусти меня, и я покажу тебе зеркало. Ты ведь еще хочешь его увидеть, да?

О нет. Нет, Неррон. У него арбалет. У него нефритовый гоил. Нельзя хотеть слишком многого. К тому же его сильно впечатлило предостережение Семнадцатого.

Шестнадцатая стояла столбом и таращилась на Щенка. Неррон не мог истолковать выражение на ее израненном лице. Во взгляде читалось… чувство вины. Да. Но это длилось недолго.

– Зачем ты хочешь его найти? Из-за своей подружки? Ты не сможешь ее разбудить. Пока Игрок этого не захочет.

Щенок отшатнулся, как будто она у него на глазах превратилась в гадюку.

– Ты так и не понял, да? – Шестнадцатая застонала, пытаясь согнуть онемевшую руку. – У фей даже возможности не было увидеть зеркала! Как же они могли наслать на нее сон Белоснежки?

Уилл не сводил с нее глаз, словно земля разверзлась у него под ногами. Его использовали. Двигали, как фигуру на шахматной доске, не говоря, для кого и ради чего. «Неприятно, правда? – хотелось крикнуть Неррону. – Последним такие же ощущения мне подарил твой братец».

Шестнадцатая вскрикнула от боли, попытавшись содрать кору с кожи зубами.

– Игрок планировал все это гораздо дольше, чем ты думаешь. – Голос ее звучал так, словно кора нарастала у нее и на голосовых связках. – Это все он. Сначала он подослал меня к твоему брату, затем к твоей подруге. А потом ночью поджидал тебя на скамейке возле больницы.

Уилл так и застыл, будто Шестнадцатая своими словами отхлестала его по щекам.

– К моему брату?

Шестнадцатая взглянула на Неррона. «Ты ничего не знаешь, гоил!» – предостерегал ее взгляд.

– Успокойся, – сказала она. – Когда я видела его в последний раз, он был жив.

Неррон спросил себя, правда ли это, или серебряная статуя Джекоба Бесшабашного уже давно украшает какой-нибудь лес. Он заткнул пистолет за пояс. Зачем себя обманывать? Щенок с ним не пойдет, да и убивать его проку нет.

– Игрок… – повторил Уилл, словно давал новое имя бессильному гневу, который читался у него на лице.

– Ладно, – сказал Неррон. – Я тебя отпущу, а ты покажешь мне зеркало. При одном условии: с этим Игроком – или как там бишь его – я никаких дел иметь не желаю. Это твоя война.

Шестнадцатая вымученно улыбнулась. Нелегко, когда у тебя почти нет лица.

– И как ты собираешься избежать встречи с ним, каменнокожий? Зеркало, которое он должен тебе показать, принадлежит Игроку.

Судя по взгляду, которым окинул ее Щенок, этого он тоже не знал. Но быстро взял себя в руки.

– Тем лучше. – Он бросил взгляд в сторону Феи. – Так его будет легче найти.

– А ему – поджидать тебя. Глупая идея. – Шестнадцатая согнула одеревеневшие пальцы. Некоторые еще и правда оставались стеклянными. – Есть еще и другие…

– Кто другие? – О нет, Неррон ей не доверял. Щенок тоже, этого не мог скрыть даже нефрит.

– Эльфы. И у всех есть зеркала. Они прячут их друг от друга, но… – Шестнадцатая еще раз попыталась улыбнуться, – я сделана из того же стекла.

На негнущихся ногах она поковыляла к дереву, которое когда-то звали Семнадцатым, и погладила застывшее в коре лицо.

– Я могу найти их, – прошептала она. – О да…

Развернувшись, Шестнадцатая захромала к зеленым лошадям, стоявшим рядом с брошенной каретой.

Уилл хотел было пойти за ней, но Неррон преградил ему путь.

– Однажды ты уже нарушил наш уговор, – шепнул он ему на ухо, – и больше не пытайся. Если, сводя счеты, выживешь – пойдешь со мной.

Нефритовый гоил присягал Кмену, и Бастард позаботится о том, чтобы он не изменил присяге.

Уилл хотел что-то возразить, но передумал и только кивнул. Нефрит все еще не сошел. Щенок ступил на тропу войны.

Зеленые лошади казались без хозяйки такими же потерянными, как и мотыльки. Они дали себя поймать, не сопротивляясь, но Неррон предоставил их Шестнадцатой со Щенком, а себе предпочел заловить сивую кобылу, которую обнаружил за каретой. Шестнадцатая едва забралась в седло, и Щенок, помогая ей, старался на нее не смотреть.

Зачем ты едешь с ним, Неррон?

Почему он никак не перестанет задавать вопросы?

Возможно, с дороги он пошлет Хентцау телеграмму: «Арбалет у Бастарда. Нефритовый гоил тоже».

Возможно, а возможно, и нет. Этот мир принадлежит ему. У него под рубахой самое могущественное оружие этого мира.

Четыре дня Лиска и Джекоб искали реку и гору, которые показал им нитью паук, но, лишь обнаружив серебряную змею и следы двух всадников, уверились, что они там, где надо. Они нашли кусочки коры, липкие от чего-то, похожего на жидкое стекло, а час спустя увидели карету.

Приблизиться к ней они осмелились только после того, как Лиса заметила ручей, куда можно было сбежать. Они еще слишком хорошо помнили нападение Шестнадцатой.

Уилла нигде видно не было, его стражей и Бастарда тоже.

«Твой брат нашел ее».

Да.

Рядом с каретой они увидели неподвижное тело, и Лиса взяла Джекоба за руку. В нескольких шагах от тела трава была залита кровью, но это не была кровь человека. Лиска обнаружила след какого-то раненого зверя, насилу скрывшегося в лесу. Судя по отпечаткам копыт, не лошади, а оленя.

За все дни, пока они следовали за Уиллом, Лиске даже в голову не приходило, что речь идет и о спасении Феи. Она ненавидела Темную и ее Красную сестру с тех пор, как почти год прождала Джекоба на берегу их озера. Обе они причинили им с Джекобом столько боли, что Лиске часто хотелось быть свидетельницей их кончины. Но теперь, когда она видела лежащую рядом с каретой, словно убитая дичь, Темную, ей казалось, что там лежит чуть ли не она сама.

Они бы успели. Остановившись рядом с безжизненным телом, Джекоб наверняка думал о том же. Если бы его отец не украл ковер. Если бы Орландо раньше рассказал о паучьем шамане.

Если бы…

Джекоб пытался прочитать в следах ответ, который искал со дня встречи с бамбуковой девушкой, но даже лисице следы не выдали, вернулась ли к его брату нефритовая кожа. Оба они видели только, что Уилл уехал с двумя спутниками. Лиска могла бы поспорить на перо человеколебедя, что один из них Бастард, но второй след ее озадачивал. Его оставил кто-то более легкий, вероятно женщина. Похоже, она была ранена, и там, где ее след начинался, траву усеивали кусочки коры. На них налипло то же прозрачное клейкое вещество, которое они обнаруживали на остатках коры и раньше.

Возможно, они и не заметили бы ольху, если бы не листья из стекла и серебра. Лиска приблизилась к дереву очень нерешительно. Лицо, образованное складками коры, она однажды уже видела, пусть и мельком, на одно ужасное мгновение.

Джекоб с тревогой огляделся по сторонам.

Оба они знали, кого он ищет.

– Думаю, она поехала с твоим братом, – сказала Лиса. – Она и Бастард.

Джекоб всматривался в застывшее лицо, словно жалея, что оно не может рассказать ему, добровольно ли Уилл поехал с ними и если да, то почему выбрал себе таких зловещих спутников.

Лиска обвила его руками и поцеловала. Чтобы испытывать не поднимающийся в душе страх, а счастье. По-прежнему такое безмерное счастье.

У тебя есть все, о чем ты мечтала, Лиска. Все.

Несмотря на Фею.

Несмотря на Уилла.

Несмотря на ольхового эльфа, который ждет оплаты долга.

Несмотря. Какое замечательное слово. В нем столько свободы. Смелости. Надежды.

– Эльф получил, что хотел, – прошептал Джекоб. – Может, отстанет от нас на время. Но я не буду на это рассчитывать. Обещаю, я обязательно что-нибудь найду. Какое-нибудь колдовство, которое защитит тебя от него.

– Нет, – прошептала в ответ Лиска. – Мы найдем его вместе.

Джекоб зарылся лицом в ее волосы. Он целовал ее, будто это могло помочь ему забыть мертвую Фею. И Уилла, и отца, и эльфа, который получил, что хотел.

– Давай удивим Хануту и Сильвена, – предложил Джекоб. – Мы сможем добраться до Камчатки раньше, чем они успеют сесть там на корабль.

Звучало это чудесно.

Так же чудесно, как украденное время в хлеву деткоежки или пастушьей хижине. Или драгоценные минуты на берегу, когда они выжили при потоплении альбионского флота. У них мастерски получалось воровать время. Везде. Вместе. Но она не могла позволить Джекобу сбежать. Ему не будет от этого хорошо.

– И когда ты решишь повернуть назад, как думаешь? – спросила она. – Завтра? Послезавтра? Кто знает, возможно, дня три неизвестности ты и вытерпишь. А потом спросишь меня, могу ли я еще выйти на след Уилла, хотя он и ушел далеко вперед.

Джекоб промолчал – его обычная манера признавать ее правоту. Никогда не позволять другим забывать, кто он. Видимо, если любишь, принимаешь и это.

Неподалеку от Феи, чуть в стороне от других ее мотыльков один порхал над ручьем, оставленным в траве последним дождем. В воде плавало что-то блестящее. Нагнувшись, Лиска выловила запутавшуюся в травинках… золотую нить.

Видимо, Фея все-таки нашла Вещую Ткачиху.

Лиска обвила влажную нить вокруг запястья, и мотылек опустился ей на плечо. Темные крылышки мерцали, словно присыпанные золотой пыльцой.

Джекоб стоял рядом с Феей. Он знал ее имя, и за это она пыталась его убить. Но она же и вернула ему брата, и спасла их всех в день Кровавой Свадьбы.

Когда они взяли след Уилла, мотылек полетел за ними. У Лисы не хватило духу его прогнать.

Слышал ли он от остальных хоть слово благодарности? Кто-нибудь сказал: Игрок, ты был прав? Разумеется, нет. Воин, Книжник и все помощники-по-ту-сторону-зеркала… все они слишком увлеклись подготовкой их возвращения. А кто нашел Уилла Бесшабашного? Кто сплавил магию этого мира с их магией, чтобы они хотя бы отчасти сумели переместить себя за зеркало? А Гуисмунд – это что, его идея? Нет! Воину понадобился рыцарь! Рыцарь! Кто сказал, что бессмертие защищает от глупости?! Аполло нанял конкистадоров, Книжник – папского шпиона. Не говоря уже о всех этих карликах, дупляках и деткоежках, которых на протяжении веков подкупали сторонники помощников-по-ту-сторону-зеркала. Отстали они от жизни, вот что, безнадежно отстали – и в мыслях, и в мечтах. Но он не позволит им забыть, кто положил конец этому изгнанию. О нет.

Просто нелепо, до чего он волнуется. Неужели и остальные так нервничают? Он даже не знает, вернулся ли уже кто-нибудь из них. Все они скрывали, где держат зеркала, так же тщательно, как свое настоящее лицо. И все, разумеется, пытались найти зеркала других, но обычно без особого успеха. У Книжника одно почти наверняка во Фроне, а у Воина – в Нихоне.

Для своего возвращения он выбрал самое старое зеркало, изготовленное еще из первой воды, которую они украли у фей. Те очень долго этого не замечали…

Игрок провел пальцами по великолепной раме. Лилии на ней до того походили на настоящие, что в их чашечки то и дело по ошибке залетали насекомые. Другого столь же талантливого серебряных дел мастера найти так и не удалось. Волунд. Жизнь его закончилась печально. Этот мир оказался ему совсем не на пользу.

Стекло между идеальной формы серебряными цветами явило Игроку его настоящий облик. Зеркала без него не пропускают. Большой недостаток, но все попытки изменить это правило были тщетными. А еще остальные эльфы настаивали, чтобы Игрок дал свое лицо Семнадцатому – ребяческая попытка наказать брата за то, что протолкнул собственную идею. В конце концов, Воин отдал свое Шестнадцатой. Огорчительно, что этих двоих они потеряли, но Игрок всегда считал, что шансы выжить, выполняя миссию, у них ничтожно малы.

Восемь веков изгнания. Восемь веков в чужом мире.

Он поднял руку.

Этот мир был добр к нему.

Что о другом можно было сказать не всегда. В этот миг, которого он так мучительно долго ждал, казалось, будто за зеркальным стеклом собралось все, что есть там тягостного и неприятного: забытые поражения, давние враги, ожидавшая его там отсталость, ужасы последних дней…

Нет, Игрок.

Он прижал руку к стеклу.

Домой…

На несколько секунд он прикрыл глаза, прислушиваясь к собственному дыханию и ощущая, как меняется вокруг него пространство, его простор и глубину. Запах ему не понравился. В воздухе пахло потерянным временем, поражением и прошлым, забытым настолько, что оно полностью утратило вкус. А еще пахло стихиями фей – землей и водой.

Открыв глаза, Игрок увидел хорошо знакомые вещи, которые слишком долгое отсутствие хозяина сделало чужими. Ужаснее всего в изгнании то, что родина становится мечтой, приукрашенной и очищенной от всего плохого в ней. Но возвращаешься ведь не к образам, которые лелеял все эти века, а в реальность, а она в сравнении с романтизированными картинками видится убогой.

Серебряные колонны, балкон, люстры, пол из стекла… Каким все это кажется пыльным, каким старомодным. Вчера… Найдется ли более безжалостное слово?

Его шаги гулко отдавались в пустом зале.

Когда-то он безумно гордился этим дворцом. Трогательно. Теперь гордиться трудно, сравнивая его со стеклянными башнями, которые касаются облаков.

Игрок, остановившись, схватился за лоб.

Что такое?

Кожа над левой бровью словно содрана. Пальцы нащупали шершавый струп. Нет, это не струп.

Чуть ли не с поспешностью смертного он вытащил из кармана свой зеркальный глаз.

Но да, вон она лежит. Прекрасное тело уже стало распадаться на цветы. А теперь давай покажи мне ее сестер! Вот оно, озеро. Засыхающие деревья, мутная от умирающих лилий вода. Никаких признаков жизни. Неужели проклятие умирает медленнее, чем они? Да. Должно быть, так.

Игрок вернул медальон в карман жилетки – одежда другого мира, к ней он тоже чересчур привык – и уставился на свою правую руку. На тыльной стороне ладони выскочили крошечные шершавые пятна.

«Нет!»

Игрок произнес это вслух, в своем пустом дворце, где стоял такой затхлый, такой тяжелый запах их стихий – воды, земли, где он был наедине со своей яростью и всем своим бессмертным разочарованием.

Какая-то последняя малая частичка… Неужели это возможно? Что от них все же осталась какая-то последняя малая частичка?

Он провел рукой по лицу, шее – ничего. Пока ничего. Успокойся. Проклятие снято, Игрок, иначе ты бы давно превратился в дерево.

Но что-то от них, видимо, уцелело. Что, если эта последняя искра нашла хранителя? Кого-нибудь из их мертвых любовников, смертных слабаков, считавших фей неотразимыми.

Игрок снова достал медальон, но тот показал ему лишь ее распадающееся тело и картины, которые он уже видел.

Нет.

Нет!

Он не отступит.

Он отыщет то, что от них осталось. Что бы это ни было.

Он создаст новых существ, еще лучше. Бессмертных, неутомимых, более ужасных, чем все, что когда-либо выходило на охоту в этом мире.

О, он сам себе не нравился, когда терял терпение.