– Я достану этого проклятого ублюдка, даже если сдохну при этом! – Лейтенант Грей был рад наконец высказать вслух то, что у него накипело на душе.

Злоба, прозвучавшая в голосе лейтенанта, заставила сержанта Мастерса оторваться от своих грез. Он думал о бутылочке ледяного австралийского пива и стейке с жареным яйцом сверху, о своем доме в Сиднее, о своей жене, ее грудях и запахе ее тела. Сержант не потрудился проследить, на кого смотрит лейтенант, выглядывая из окна. Он знал, кому предназначался этот взгляд, направленный в сторону полуобнаженных мужчин, бредущих по грязной тропинке вдоль колючей проволоки. Но его удивила вспышка злобы в голосе Грея. Обычно начальник военной полиции Чанги был молчалив и неприступен, как любой англичанин.

– Поберегите силы, лейтенант, – устало отреагировал Мастерс, – скоро япошки расправятся с ним.

– К чертовой матери япошек! – бросил Грей. – Я хочу поймать его сам. Я хочу, чтобы он сидел в этой тюрьме. А когда я разберусь с ним, хочу отправить его в Утрам-Роуд.

– В Утрам-Роуд? – Мастерс был ошеломлен.

– Конечно.

– Черт возьми! Я понимаю, что вам хочется поймать его, – согласился Мастерс, – но я бы никому не пожелал подобного.

– Ему надлежит быть только там. Именно туда я собираюсь посадить его. Потому что он вор, лжец, мошенник и паразит. Кровосос, который кормится за наш счет.

Грей поднялся и подошел поближе к окну душного барака военной полиции. Он отмахнулся от мух, которые тучей поднялись с дощатого пола, и прищурился от полуденного солнца, сжигавшего утоптанную землю.

– Ей-богу, – сказал он, – я сквитаюсь с ним за всех нас.

«Удачи тебе, приятель, – подумал Мастерс. – Ты, может, и поймаешь Кинга, если кто-нибудь вообще способен это сделать. У тебя достанет ненависти». Мастерс не любил офицеров и не жаловал военную полицию. Грея же он презирал, потому что тот выдвинулся в офицеры из рядовых и старался скрыть это.

Но Грей был не одинок в своей ненависти. Все население Чанги ненавидело Кинга. Они ненавидели его за мускулистое тело, за ясный блеск синих глаз. В этом сумеречном мире полуживых людей не было ни упитанных, ни хорошо сложенных, крепко сбитых, плотных телом мужчин. Были только лица, на которых выделялись глаза, и тела, от которых остались кожа и кости. Люди отличались друг от друга лишь возрастом, чертами лица и ростом. И только Кинг во всем этом мире питался как настоящий мужчина, курил то, что подобает мужчине, спал столько, сколько надо мужчине, видел мужские сны и выглядел как настоящий мужчина.

– Эй! – рявкнул Грей. – Капрал! Подойди сюда!

Кинг понял, что Грей следит за ним, как только обогнул угол тюрьмы, и не потому, что разглядел лейтенанта в темноте хижины военной полиции, а потому, что знал Грея как человека привычки, а когда имеешь врага, нужно знать, как он себя ведет. Кинг знал о Грее столько, сколько любой человек может знать о другом.

Он сошел с тропинки и приблизился к обособленно стоящей хижине, выделяющейся из множества других.

– Вы хотели видеть меня, сэр? – спросил Кинг, отдавая честь.

Улыбка его была вкрадчивой. Солнцезащитные очки скрывали презрение, светившееся в его глазах.

Из окна Грей смотрел сверху вниз на Кинга. Напряженное выражение его лица скрывало ненависть.

– Куда ты направляешься?

– К себе в хижину, сэр, – терпеливо ответил Кинг, одновременно просчитывая про себя варианты: допустил ли он где-то ошибку, стукнул ли кто-нибудь лейтенанту, что происходит с Греем?

– Где ты взял эту рубашку?

Кинг купил рубашку накануне у майора, который хранил ее в течение двух лет до того дня, когда вынужден был продать ее, чтобы получить деньги и купить еду. Кингу нравилось опрятно и хорошо одеваться. Все остальные не могли себе этого позволить, и поэтому он был доволен, что сегодня на нем чистая и новая рубашка, брюки с отглаженными складками, чистые носки, начищенные ботинки и шляпа без пятен. Его забавляло, что Грей был наг, если не считать трогательно заплатанных шорт, сандалий на деревянной подошве и зеленого берета танковых войск, сильно порченного плесенью.

– Я купил ее, – сказал Кинг. – Уже давно. Нет закона, запрещающего покупать что-либо здесь или где-нибудь еще, сэр.

Грей почувствовал дерзость в слове «сэр».

– Ладно, капрал, заходи сюда!

– Зачем?

– Хочу немного поболтать, – саркастически объяснил Грей.

Кинг сдержал себя, поднялся по ступенькам в комнату и подошел к столу:

– Теперь что, сэр?

– Выверни карманы.

– Зачем?

– Делай, что тебе говорят! Ты знаешь, у меня есть право обыскать тебя в любое время. – Грей позволил продемонстрировать свое презрение к Кингу. – На это согласился даже твой командир.

– Только потому, что вы настояли на этом.

– Имею на то основание. Выверни карманы!

Кинг устало согласился. В конце концов, ему нечего было прятать. Платок, расческа, бумажник, одна пачка сигарет, табакерка, полная невыделанного яванского табака, рисовая бумага для скручивания сигарет, спички. Грей убедился в том, что в карманах ничего нет, потом открыл бумажник. В нем было пятнадцать американских долларов и около четырех сотен сингапурских долларов, выпускаемых японцами.

– Где ты взял эти деньги? – бросил Грей, обливаясь, как всегда, по́том.

– Выиграл в карты, сэр.

Грей невесело рассмеялся:

– У тебя полоса везения. Она тянется уже почти три года. Не так ли?

– Вы уже закончили со мной, сэр?

– Нет. Дай мне взглянуть на твои часы.

– Они есть в списке…

– Я сказал: дай мне посмотреть на твои часы!

Кинг угрюмо расстегнул на запястье браслет из нержавеющей стали и вручил часы Грею.

Несмотря на свою ненависть к Кингу, Грей почувствовал укол зависти. Часы были водонепроницаемыми, противоударными, самозаводящимися. Фирма «Ойстер роял». Наиболее ценный предмет в Чанги, такой же ценный, как золото. Грей перевернул часы и посмотрел на цифры, выбитые в стали, потом подошел к стене, снял с нее список вещей Кинга, автоматически стряхнул с бумаги муравьев и тщательно сверил номер часов «Ойстер роял» в списке.

– Он совпадает, – заметил Кинг. – Не беспокойтесь, сэр.

– Я не беспокоюсь. Это тебе следует беспокоиться.

Он отдал часы, которые могли обеспечить еду почти на полгода. Кинг надел часы и стал собирать со стола бумажник и остальные вещи.

– Ах да. Твой перстень! – заявил Грей. – Давай-ка проверим и его.

Но и перстень укладывался в перечень. Он проходил под названием «Золотой перстень с печаткой клана Гордон». Наряду с описанием был приведен образец печатки.

– Как это у американца оказался перстень с печаткой Гордона? – Грей задавал подобный вопрос много раз.

– Я выиграл его в покер, – сказал Кинг.

– Необыкновенная у тебя память, капрал, – сказал Грей и отдал перстень.

Лейтенант наверняка знал, что и перстень, и часы окажутся в порядке. Он использовал обыск только как повод. Он чувствовал непреодолимое, почти мазохистское желание побыть некоторое время рядом со своей жертвой. Он также знал, что Кинга не так просто напугать. Многие пытались поймать его и потерпели поражение, потому что тот был сообразителен, осторожен и очень хитер.

– Почему это, – резко спросил Грей, неожиданно закипая от зависти при виде часов, перстня, сигарет, спичек и денег, – у тебя столько добра, а у остальных ничего нет?

– Не знаю, сэр. Думаю, просто везет.

– Где ты взял эти деньги?

– Выиграл в карты, сэр.

Кинг всегда был вежлив. Он всегда говорил «сэр» офицерам и отдавал им честь. Английским и австралийским офицерам. Но он знал, что они чувствовали степень его презрения к слову «сэр» и отданию чести. Это было не по-американски. Человек остается человеком независимо от происхождения, воспитания или звания. Если ты уважаешь его, то говоришь «сэр». Если нет, значит нет, и возражают против этого только сукины дети. Черт с ними!

Кинг надел перстень на палец, застегнул карманы и отряхнул пыль с рубашки.

– Это все, сэр? – Он заметил вспышку гнева в глазах Грея.

Грей перевел взгляд на Мастерса, который нервно следил за ними.

– Сержант, принеси мне воды.

– Воды? – Мастерс устало подал ему фляжку с водой, висевшую на стене. – Прошу вас, сэр.

– Это вчерашняя вода, – заявил Грей, хотя знал, что это не так. – Налей свежей.

– Я могу поклясться, что уже менял воду в ней, – сказал Мастерс, потом, покачав головой, вышел.

Грей молчал, а Кинг, расслабившись, ждал. Ветер шевелил листья кокосовых пальм, которые возвышались над джунглями сразу за забором. Это предвещало дождь. На востоке уже собирались черные тучи, готовые застлать собой все небо. Вскоре они превратят пыль под ногами в болото, и станет легче дышать в насыщенном влагой воздухе.

– Не желаете сигарету, сэр? – предложил Кинг, протягивая пачку.

Грей в последний раз курил настоящую сигарету два года тому назад, в день своего рождения. В свой двадцать второй день рождения. Он уставился на пачку, страстно желая одну сигарету, нет, все сигареты сразу!

– Нет, – угрюмо отказался он. – Я не хочу твоих сигарет.

– Не возражаете, если я закурю, сэр?

– Возражаю!

Не отрывая глаз от лица Грея, Кинг спокойно вытащил сигарету из пачки, прикурил и глубоко затянулся.

– Вынь сигарету изо рта! – приказал Грей.

– Конечно, сэр. – Перед тем как выполнить приказ, Кинг сделал длинную, медленную затяжку. Потом ожесточенно заметил: – Я не собираюсь подчиняться вашим приказам, и нет закона, который запрещает мне курить тогда, когда мне захочется. Я американец и плевать хотел на всех, кто размахивает этим чертовым Юнион Джеком[1]. Вам на это тоже было указано! Оставьте меня в покое, сэр!

– Я слежу за тобой, капрал! – взорвался Грей. – Скоро ты сделаешь промашку, а когда ты сделаешь ее, я поймаю тебя, а потом посажу вон туда. – Его палец трясся, когда он показывал на грубую клетку из бамбука, служившую в качестве камеры. – Вот место, где тебе следует быть.

– Я не нарушаю никаких законов…

– Тогда откуда ты берешь деньги?

– Играю в карты. – Кинг придвинулся ближе к Грею. Он контролировал свой гнев, но сейчас был опаснее обычного. – Никто не дает мне ничего. То, что у меня есть, я заработал сам. Как я это сделал, касается только одного меня.

– До тех пор пока я начальник военной полиции, это касается не только тебя. – Кулаки Грея сжались. – За последние месяцы было украдено много лекарств. Может быть, тебе известно что-нибудь о них?

– Ну, вы… послушайте! – яростно возразил Кинг. – За свою жизнь я ни одной вещи не украл! Я никогда в своей жизни не торговал лекарствами, и не забывайте об этом! Черт побери, если бы вы не были офицером, я бы…

– Но я офицер и хочу дать тебе понять это. Клянусь Богом, я сделаю это! Думаешь, ты чертовски сильный? Но я заставлю тебя понять, что это не так!

– Я скажу вам одно: когда мы выберемся из этого дерьмового Чанги, найдите меня и я вручу вам вашу голову.

– Я не забуду сделать это. – Грей старался успокоить бешено стучащее сердце. – Но помни, до этого я буду следить за тобой и ждать. Я ни разу не слышал о везении, которое никогда не кончается. И твоему придет конец!

– А вот и нет, сэр!

Но Кинг знал, что в словах лейтенанта много правды. Ему везло. Очень везло. Но везение обеспечивается упорным трудом, расчетом и кое-чем еще, а не только риском. По крайней мере, риск должен быть рассчитан. Как вот, например, сегодня с этим бриллиантом… Целых четыре карата. Наконец он узнал, как добраться до него. Когда он будет готов к этому. А если он справится с этим делом, оно будет последним, и не надо больше рисковать, по крайней мере здесь, в Чанги.

– Твоему везению настанет конец, – злорадно заявил Грей. – И знаешь почему? Потому что ты такой же, как и все преступники. Ты слишком жаден…

– Я не обязан выслушивать эту чушь от вас! – с яростью перебил его Кинг. – Я не больше преступник, чем…

– Да ты и есть преступник! Ты все время нарушаешь закон.

– Черта с два! Может быть, японский закон…

– К дьяволу японский закон! Я имею в виду закон лагеря. Он гласит, что торговля запрещена. Это то, чем ты занимаешься?

– Докажите это!

– И докажу со временем. Ты совершишь всего лишь одну ошибку. А потом посмотрим, как ты выживешь вместе с остальными. В моей клетке. А после нее я лично прослежу, чтобы тебя отправили в Утрам-Роуд.

Кинг почувствовал, как похолодели его сердце и живот.

– Боже! – сдавленно произнес он. – Вы такой мерзавец, что можете сделать это!

– В твоем случае, – ответил Грей, на губах которого появилась пена, – это доставит мне удовольствие. Япошки ведь твои друзья!

– Ну ты и сукин сын! – Кинг сжал здоровый кулак и придвинулся к Грею.

– Эй, что здесь происходит? – поинтересовался полковник Брент, взбегая по ступенькам и входя в хижину.

Это был невысокий человек, рост которого едва дотягивал до пяти футов. Борода его была закручена под подбородком по сикхскому обычаю. В руках он держал офицерскую тросточку. На его армейской фуражке не хватало козырька, и вся она была залатана мешковиной; по центру фуражки сверкала, как золотая, эмблема полка, гладкая от полировки в течение долгого времени.

– Ничего… ничего, сэр. – Грей отмахнулся от мушиного роя, пытаясь справиться со своим дыханием. – Я просто… обыскивал капрала.

– Да ладно, Грей! – раздраженно оборвал его полковник Брент. – Я слышал, что вы говорили об Утрам-Роуд и япошках. Вы имеете полное право обыскать и допросить его, это всем известно, но у вас нет причины угрожать ему или оскорблять. – Он повернулся к Кингу; лоб полковника был покрыт каплями пота. – Теперь вы, капрал. Вам надо благодарить судьбу, что я не сделаю дисциплинарного доклада капитану Брафу относительно вас. О чем вы думаете, когда расхаживаете в подобной одежде? Этого достаточно, чтобы свести с ума любого! Напрашиваетесь на неприятности?

– Да, сэр, – сказал Кинг, внешне спокойный, но мысленно проклинающий себя за то, что потерял самообладание, ведь именно на это его и провоцировал Грей.

– Посмотрите на мою одежду, – продолжал полковник Брент. – Как, черт побери, вы считаете, я должен себя чувствовать?!

Кинг не ответил. Он думал: «Это твоя проблема, Мак… Ты следишь за собой, я слежу за собой…» На полковнике была только набедренная повязка, сделанная из половины саронга и обернутая вокруг талии – наподобие национальной шотландской юбки, а под повязкой уже ничего не было. В Чанги Кинг был единственным мужчиной, который носил трусы. У него их было шесть пар.

– Думаете, я не завидую вашим ботинкам? – раздраженно спросил полковник Брент. – Когда у меня есть всего лишь эти проклятые штуки.

На нем были сандалии утвердившегося образца – кусок деревяшки с прикрепленной к ней полоской ткани.

– Не могу знать, сэр, – ответил Кинг со скрытой покорностью в голосе, столь приятной для офицерского уха.

– Верно. Совершенно верно. – Полковник Брент повернулся к Грею. – Я считаю, что вы должны извиниться перед ним. Вы совершили ошибку, угрожая ему. Мы ведь должны быть справедливы, не так ли, Грей? – Он вытер пот, выступивший на его лице.

Грею понадобилось сделать над собой огромное усилие, чтобы оборвать ругательства, от которых подрагивали его губы.

– Я приношу извинения. – Произнесено это было тихо и раздраженно, отчего Кингу едва удалось подавить улыбку.

– Очень хорошо. – Полковник кивнул, потом взглянул на Кинга. – Ладно, – продолжил он, – можете идти. Но, одеваясь подобным образом, вы напрашиваетесь на неприятности. Винить вам надо только самого себя!

– Благодарю вас, сэр. – Кинг ловко козырнул.

Выйдя на солнце, он облегченно вздохнул и снова обругал себя. Боже, он чуть было не сорвался! Был близок к тому, чтобы ударить Грея, а это было бы действием сумасшедшего. Надо прийти в себя. Он остановился у тропинки и закурил. Проходившие мимо люди видели сигарету и вдыхали ее запах…

– Проклятый парень! – заявил наконец полковник, по-прежнему глядя в окно и вытирая пот со лба. Потом обратился к Грею: – Послушайте, Грей, вы и в самом деле спятили, если провоцируете его подобным образом.

– Виноват. Я… я считаю, что он…

– Кем бы он ни был, офицер и джентльмен не должен вести себя подобным образом. Плохо, очень плохо!

– Да, сэр. – Грею нечего было добавить.

Полковник хрюкнул, потом поджал губы:

– Совершенно верно. Удача, что я проходил мимо. Нельзя допустить, чтобы офицер скандалил с простым солдатом. – Он снова выглянул в дверь, ненавидя Кинга, страстно желая его сигарету. – Проклятый человек, – сказал он, не глядя на Грея, – недисциплинированный. Как и все американцы. Дурная компания. Они обращаются к своим офицерам по имени. – Он вздернул брови. – И офицеры играют в карты с рядовыми. Господи, спаси мою душу! Хуже австралийцев, а те – сброд, какого поискать. Несчастье! Совсем не похоже на индийскую армию… Что вы говорите?

– Ничего, сэр, – сказал Грей тонким голосом.

Полковник Брент быстро повернулся.

– Я не имел в виду – ну, Грей, – только потому, что… – Он запнулся, и внезапно в его глазах появились слезы. – Почему, почему они поступили так? – судорожно произнес он. – Почему, Грей? Я… Мы все любили их.

Грей пожал плечами, хотя ради приличия он должен был посочувствовать.

Полковник замялся, потом повернулся и вышел из хижины. Он шел наклонив голову, по его щекам текли тихие слезы.

Когда в сорок втором пал Сингапур, солдаты-сикхи, служившие под началом полковника, перешли на сторону врага, японцев, почти все до единого и принялись отыгрываться на своих английских офицерах. Сикхи стали первыми охранниками военнопленных, некоторые из них были хуже зверей. Офицеры не знали покоя. Потому что сикхи составляли большинство, солдат из других индийских полков было мало. Гуркхи сохраняли преданность даже под пыткой и невзирая на оскорбления. Полковник Брент оплакивал своих людей – людей, за которых он должен был бы умереть, людей, за которых он все еще умирал.

Грей посмотрел ему вслед, потом увидел Кинга, курящего у тропинки.

– Я рад, что с этого момента – либо я тебя, либо ты меня! – прошептал он сам себе.

Он сел на скамью, и его кишечник пронзила болезненная судорога, напомнив о том, что дизентерия еще не покинула его тело.

– К черту все это! – тихо произнес он, проклиная полковника Брента и принесенное извинение.

Вернулся Мастерс с флягой, полной воды, и протянул ее лейтенанту. Тот сделал глоток, поблагодарил его и начал придумывать план уничтожения Кинга. Но голод, овладевший им в ожидании завтрака, заставил Грея отключиться.

В воздухе раздался слабый стон. Грей бросил быстрый взгляд на Мастерса, который даже не заметил, что простонал, следя за непрерывным движением ящериц, стремительно преследовавших насекомых или совокупляющихся.

– У тебя дизентерия, Мастерс?

Мастерс слабо отмахнулся от мух, которые облепляли его лицо.

– Нет, сэр. У меня не было ее в течение по крайней мере пяти недель.

– Энтерит?

– Нет, слава богу. Клянусь! Просто амеба. И малярии у меня не было почти три месяца, мне очень везет, я вполне здоров.

– Да, – согласился Грей. И добавил как бы в раздумье: – Ты выглядишь здоровым.

Но Грей знал, что вскоре ему придется подыскивать замену Мастерсу. Грей снова посмотрел на Кинга, следя за тем, как тот курит, испытывая приступ тошноты из-за желания закурить.

Мастерс снова застонал.

– Что с тобой творится, черт возьми? – сердито бросил Грей.

– Ничего, сэр. Ничего. Должно быть, я…

Но попытка закончить предложение оказалась непосильной, и слова Мастерса потонули в жужжании мух. Мухи царствовали днем, москиты ночью. Тишина не наступала никогда. Каково это – жить без мух, москитов и людей? Мастерс старался вспомнить, но не мог. Поэтому он остался сидеть неподвижно, едва дыша; он был лишь оболочкой человека. Душа его тревожно металась.

– Ладно, Мастерс, можешь идти, – разрешил Грей. – Я буду ждать сменщика. Кто он?

Мастерс заставил себя собраться с мыслями и через минуту сказал:

– Блу… Блу Уайт.

– Бога ради, приди в себя! – резко бросил Грей. – Капрал Уайт умер три недели назад.

– О, виноват, сэр, – слабо откликнулся Мастерс. – Извините, я, должно быть… Я… э-э-э… я думаю, что придет Петерсон. Помми[2], то есть я имею в виду – англичанин. Пехотинец, мне кажется.

– Ладно. Можешь идти завтракать. Но не задерживайся и возвращайся.

– Слушаюсь, сэр.

Мастерс надел плетеную шляпу с большими полями, отдал честь и, шаркая ногами, вышел из хижины, подтягивая на бедрах лохмотья, оставшиеся от брюк. «Боже, – подумал Грей, – за пятнадцать шагов слышно, как он воняет…» Им как раз собирались выдать немного мыла.

Но он знал, что воняет не только от Мастерса. Все остальные тоже воняют. Если ты не моешься шесть раз в день, запах пота висит вокруг тебя, как саван. И, поймав себя на мысли о саване, он снова подумал о Мастерсе и о тех признаках его состояния, которые заметил. Может быть, и Мастерс тоже знал об этом, так что какой смысл мыться?

Грей видел много смертей. Он с горечью размышлял о своем полке и о войне. «Черт побери, мне уже двадцать четыре года, а я все еще лейтенант! – чуть было не закричал он. – А война идет везде – по всему миру. Продвижения по службе происходят ежедневно. Столько возможностей! А я в этом вонючем лагере для военнопленных и все еще лейтенант. О боже! Если бы только нас не отправили в Сингапур в сорок втором году. Если бы мы попали туда, куда предполагалось сначала, – на Кавказ. Если бы мы только…»

– Хватит! – сказал он сам себе вслух. – Ты так же плох, как Мастерс, ты, проклятый дурак!

В лагере считалось нормальным, если человек иногда разговаривал сам с собой. Лучше выговориться, всегда утверждали врачи, чем копить все внутри себя, – это путь к безумию.

Не все так уж плохо, особенно днем. Можно не думать о прежней жизни, о ее основном содержании: еде, женщинах, доме, еде, еде, женщинах, еде. Но ночи – это самое страшное. Ночами человек грезит. Грезит о еде и женщинах. О своей женщине. Стоит дать себе волю – и грезы станут приятнее пробуждения, а если проявишь беспечность, то будешь грезить наяву и дни превратятся в ночи, а ночи – в дни. И тогда останется только смерть. Спокойная. Тихая. Умереть так просто. Жить было мучительно. Для всех, кроме Кинга. Тот мучений не испытывал.

Грей по-прежнему следил за ним, пытаясь расслышать, что тот говорил человеку рядом с ним, но Кинг был слишком далеко. Грей постарался опознать другого человека, но не смог. Судя по повязке на руке, это был майор. Согласно приказу японцев, все офицеры обязаны были носить на левой руке повязку с указанием их звания. Всегда. Даже если они ходили нагишом.

Черные ливневые тучи быстро собирались на небе. На востоке сверкнула молния, но солнце продолжало палить. Зловонный ветерок на мгновение поднял пыль, потом дал ей улечься.

Грей автоматически заработал бамбуковой хлопушкой для мух. Проворное, наполовину бессознательное движение кисти – и еще одна муха упала на землю, искалеченная. Убить муху было жестом легкомыслия. Изуродовать ее, чтобы тварь помучилась и в крошечной мере разделила бы твои собственные страдания. Изуродовать ее, и она будет беззвучно кричать до тех пор, пока не появятся муравьи и другие мухи, чтобы подраться из-за ее живой плоти.

Но Грей не получил обычного удовольствия от слежки за мучением мучителя. Его мысли были сосредоточены на Кинге.

– Видит бог, – говорил майор Кингу с наигранным оживлением, – потом наступило время, когда я попал в Нью-Йорк. В тридцать третьем году. Замечательное время! Штаты – такая прекрасная страна! Я когда-нибудь рассказывал вам о своем путешествии в Олбани? В то время я был младшим офицером…

– Да, сэр, – устало подтвердил Кинг. – Вы рассказывали мне об этом. – Он чувствовал, что устал быть вежливым, и по-прежнему ощущал на себе глаза Грея. Хотя он был в совершенной безопасности и не боялся, ему хотелось уйти с солнца, убраться с глаз лейтенанта. Да и дел полно. Дьявольщина, майор никак не может добраться до сути. – Прошу прощения, сэр. Рад был поговорить с вами.

– О, подождите минутку, – быстро проговорил майор Бэрри и нервно огляделся вокруг, ощущая любопытные взгляды проходивших мимо мужчин, чувствуя их молчаливый вопрос: о чем это он толкует с Кингом? – Я… э-э-э, могу ли я поговорить с вами с глазу на глаз?

Кинг оценивающе разглядывал его.

– Мы и так говорим с глазу на глаз. Если вы будете говорить тише…

От смущения майор вспотел. Но он старался поймать Кинга в течение нескольких дней. Такую хорошую возможность жалко было терять.

– Но ведь хижина начальника военной полиции…

– Какое отношение имеют копы к частному разговору? Я не понимаю, сэр.

Кинг был спокоен.

– Мне нужно… э-э-э… ну, полковник Селларс сказал, что вы можете помочь мне.

У майора Бэрри вместо правой руки была культя, которую он все время почесывал, трогал и теребил.

– Не окажете ли вы… Не продадите ли вы кое-что для нас, то есть я имею в виду – для меня? – Он подождал, чтобы рядом никого не было. – Это зажигалка, – прошептал Бэрри. – Ронсоновская зажигалка. В отличном состоянии.

Теперь, когда он добрался до цели, майор ощутил некоторое облегчение. Но одновременно он почувствовал себя нагим, произнося эти слова перед американцем, под солнцем, стоя на тропинке.

– Кто владелец? – спросил Кинг после минутного раздумья.

– Я. – Майор, удивленный, посмотрел на него. – Господи, не думаете ли вы, что я украл ее?! Господи, я бы никогда такого не сделал! Я хранил ее все это время, но сейчас… ну, нам пришла пора ее продать. Все в группе согласны. – Он облизал пересохшие губы и погладил культю. – Пожалуйста. Вы сделаете это? Вы можете получить за нее хорошую цену.

– Торговля противозаконна.

– Да, но прошу вас, пожалуйста! Вы можете доверять мне.

Кинг повернулся так, чтобы его спина была обращена к Грею, а лицо к ограде – на тот случай, если Грей в состоянии читать по губам.

– Я пришлю кого-нибудь после завтрака, – спокойно сказал он. – Паролем будут слова: «Лейтенант Олбани приказал мне повидать вас». Понятно?

– Да. – Майор Бэрри колебался, сердце его колотилось. – Когда вы сказали?

– После завтрака. После ланча.

– А, хорошо.

– Отдайте ее этому человеку. А когда я осмотрю ее, то свяжусь с вами. Пароль прежний.

Кинг стряхнул пепел с сигареты и бросил окурок на землю. Он уже было собрался наступить на него, когда заметил выражение лица майора.

– О! Хотите окурок?

Майор проворно нагнулся и схватил его:

– Благодарю. Большое спасибо. – Он открыл маленькую жестянку с табаком, осторожно содрал бумагу с окурка, высыпал полдюйма табака в сухие листья и перемешал их. – Это дает прекрасный запах, – сказал он, улыбаясь. – Я сделаю из этого по крайней мере добрых три сигареты.

– Увидимся, сэр, – сказал Кинг, отдавая честь.

– О, хм, ну… – Майор не вполне знал, как начать. – Не считаете ли вы, – нервно произнес он, понижая голос, – что, ну… отдать ее незнакомому человеку просто так… откуда мне знать… ну, что все будет в порядке?

– Во-первых, пароль, – холодно произнес Кинг, – во-вторых, моя репутация. И еще одно: я поверил вам, что вещь не краденая. Может быть, нам стоит забыть об этом?

– О нет, прошу понять меня правильно, – быстро заговорил майор. – Я ведь просто спросил. Зажигалка – это все, что у меня осталось. – Он пытался улыбнуться. – Благодарю. После завтрака. Как вы считаете, сколько времени вам потребуется, чтобы… э-э-э… продать ее?

– Так скоро, как смогу. Условия обычные. Я получаю десять процентов от продажной цены, – жестко заявил Кинг.

– Конечно. Спасибо, и еще раз благодарю за табак.

Теперь, когда все было сказано, майор Бэрри почувствовал, что с его души свалилась огромная тяжесть. «Если все сойдет удачно, – думал он, торопливо спускаясь с холма, – мы получим шестьсот или семьсот долларов. При экономном расходовании хватит на еду в течение многих месяцев». Он ни разу не вспомнил о человеке, которому принадлежала зажигалка и который отдал ее ему на хранение, когда много месяцев назад попал в госпиталь, чтобы никогда не вернуться. Это в прошлом. Сегодня зажигалка принадлежит ему. Она была его. Он может ее продать.

Кинг знал, что Грей следил за ним все это время. Азарт от совершения сделки прямо против хижины военной полиции улучшил его самочувствие. Довольный собой, он зашагал вверх по небольшому склону, автоматически отвечая на приветствия людей – офицеров и солдат, англичан и австралийцев, которых он знал. Наиболее значительные лица удостаивались специального приветствия, другим он дружески кивал.

Кинг знал об их злобной зависти, но это совершенно не трогало его. Он привык к ней; она забавляла его и увеличивала его значимость. И он был доволен, когда люди называли его королем. Он был горд как мужчина, как американец. Только ловкостью и умом он создал свой мирок. Сейчас он обозревал этот мирок и был совершенно удовлетворен.

Он остановился около хижины номер двадцать четыре, где жили австралийцы, и просунул голову в окно.

– Эй, Тинкер! – позвал он. – Я хочу, чтобы ты побрил меня и сделал маникюр.

Тинкер Белл был маленького роста, с коричневой кожей и жилистым телом, маленькими и темными глазками; нос у него шелушился. По профессии он был стригалем овец, но в Чанги стал лучшим парикмахером.

– По какому случаю? У тебя что, день рождения? Я делал тебе маникюр позавчера.

– Ну так я хочу и сегодня.

Тинкер пожал плечами и выпрыгнул из окна. Кинг откинулся на стуле под защитой свеса крыши, расслабился. Тинкер повязал ему простыню вокруг шеи и заставил его принять нужное положение.

– Посмотри на это, приятель, – сказал он и сунул маленький обмылок под нос Кингу. – Понюхай.

– Вот это да! – ухмыляясь, отозвался Кинг. – Настоящий Маккой[3].

– Не знаю, о чем ты говоришь, приятель! Но это «Красные фиалки» фирмы «Ярдли»! Мой приятель спер его, когда был на работах. Прямо из-под носа у чертовых япошек. Оно стоило мне тридцать долларов, – добавил он, подмигивая и удваивая цену. – Если хочешь, я буду держать его специально для тебя.

– Вот что я скажу тебе. Я буду платить тебе пять баксов каждый раз вместо трех, пока мыло не закончится, – предложил Кинг.

Тинкер быстро прикинул. Возможно, обмылка хватит на восемь раз, может быть, на десять.

– Разрази меня гром, приятель! Я только-только верну свои деньги.

– Ты попался, Тинк, – проворчал Кинг. – Я могу купить по весу, пятнадцать долларов за кусок.

– Проклятье! – взорвался Тинкер в притворной ярости. – Приятель принимает меня за молокососа! Так не пойдет! – Он яростно превратил горячую воду и ароматно пахнущее мыло в пену. Потом рассмеялся: – Ты настоящий король[4], приятель.

– Да, – удовлетворенно согласился Кинг.

Он и Тинкер были старыми друзьями.

– Готов, приятель? – спросил Тинкер, подняв кисточку с пеной.

– Конечно. – Тут Кинг заметил Текса, идущего по тропинке. – Подожди минуту. Эй, Текс! – окликнул он.

Текс посмотрел в сторону хижины, увидел Кинга и легкой походкой направился к нему.

– Да? – Текс был долговязым юнцом с большими ушами, кривым носом и спокойными глазами. Ростом он был высок, очень высок.

Не дожидаясь приказаний, Тинкер отошел в сторону, чтобы не слышать разговора, когда Кинг поманил Текса поближе к себе.

– Сделаешь кое-что для меня? – спросил он тихо.

– Конечно.

Кинг вынул бумажник и извлек оттуда десятидолларовую банкноту.

– Пойди найди полковника Брента. Маленький такой парень, с бородой, завязанной под подбородком. Отдай ему это.

– Ты знаешь, где он должен быть?

– За углом тюрьмы. Сегодня его черед следить за Греем.

Текс ухмыльнулся:

– Слышал, у вас была ссора.

– Этот сукин сын обыскал меня.

– Бандит, – сухо заметил Текс, почесывая светлый ежик на голове.

– Да, – рассмеялся Кинг. – И скажи Бренту, чтобы он не опаздывал в следующий раз. Но тебе следовало бы быть там, Текс. Господи, этот Брент – настоящий артист. Он даже заставил Грея извиниться. – Кинг ухмыльнулся, потом добавил еще пятерку. – Скажи ему, что это за извинение.

– О’кей. Это все?

– Нет. – Он сказал ему пароль и объяснил, где найти майора Бэрри; потом Текс ушел, а Кинг уселся поудобнее. День в целом оказался очень прибыльным.

Оба некоторое время сидели молча, приходя в себя. Потом Марлоу сказал нетвердо:

– Боже, нас почти поймали!

– Ага, – согласился Кинг после паузы. Он непроизвольно содрогнулся вновь, потом вынул две десятидолларовые бумажки и положил их на стол. – Вот, – объявил он, – это за сегодня. Но с этого дня вы на довольствии. Двадцать в неделю.

– Что?

– Я буду платить вам двадцать в неделю. – Кинг минуту подумал. – Думаю, вы правы, – добавил он, приятно улыбаясь. – Это стоит большего. Пусть будет тридцать. – Потом бросил взгляд на нарукавную повязку и добавил: – Сэр.

– Вы можете по-прежнему звать меня Питером, – процедил Марлоу раздраженно. – И запомните: я не хочу ваших денег. – Он встал и собрался уходить. – Благодарю за сигарету.

– Эй, подождите-ка минутку! – окликнул удивленный Кинг. – Какой черт в вас вселился?

Питер Марлоу посмотрел на Кинга, и глаза его гневно вспыхнули.

– За кого вы, черт возьми, принимаете меня?! Заберите ваши деньги и засуньте их куда-нибудь!

– Мои деньги чем-нибудь нехороши?

– Нет. Только ваши манеры!

– С какого времени манеры стали иметь что-то общее с деньгами?

Марлоу резко развернулся, чтобы уйти. Кинг вскочил и встал между ним и выходом.

– Минутку, – произнес он напряженно. – Мне кое-что надо узнать. Почему вы покрыли меня?

– Ну, это очевидно, так ведь? Из-за меня вы влипли. Я не мог бросить вас. За кого вы меня принимаете?

– Не знаю. И пытаюсь это выяснить.

– Это была моя ошибка. Извините.

– Вам не за что извиняться! – отрезал Кинг. – Это была моя ошибка. Я повел себя глупо. Это к вам не имеет отношения.

– Не важно. – Лицо Марлоу было таким же холодным, как и его глаза. – Но должно быть, вы считаете меня полным дерьмом, если полагаете, что я позволил бы вас распять. И еще бо́льшим дерьмом, если думаете, что я хочу денег от вас за свою неосторожность. Я ни у кого их не беру!

– Присядьте на минутку. Прошу вас.

– Зачем?

– Потому что я хочу поговорить с вами, черт возьми!

У входа топтался Макс с котелками варева для Кинга.

– Прошу прощения, – вставил он осторожно, – вот твой ланч. Хочешь чая?

– Нет. Сегодня Текс ест мой суп. – Кинг взял котелок с рисом и поставил его на стол.

– О’кей, – сказал Макс, по-прежнему пребывая в нерешительности и не понимая, хочет ли Кинг, чтобы кто-нибудь набил морду этому сукину сыну.

– Ладно, Макс. И скажи остальным, чтобы нас оставили одних на минутку.

– Конечно. – Макс согласно удалился.

Он решил, что Кинг поступает очень умно, действуя без свидетелей, если собирается поколотить офицера.

Кинг снова посмотрел на Марлоу:

– Я прошу вас. Сядьте на минутку. Прошу вас.

– Ладно, – холодно согласился Питер.

– Послушайте, – терпеливо начал Кинг, – вы спасли меня от петли, помогли мне, и это будет справедливо, если я помогу вам. Я предложил вам монеты, хотел отблагодарить вас. Если вы не хотите, хорошо, но я не думал обидеть вас. Если обидел, приношу свои извинения.

– Ладно, – смягчился Марлоу. – У меня дурной нрав. Я не понял.

Кинг протянул руку:

– Поладили.

Они пожали руки.

– Вы не любите Грея, правда? – осторожно спросил Кинг.

– Нет.

– Почему?

Питер пожал плечами. Кинг небрежно разделил рис и вручил ему бо́льшую часть порции.

– Давайте поедим.

– Ну а вы-то как? – поинтересовался Марлоу, глядя изумленными глазами на свою порцию.

– Я не голоден. У меня пропал аппетит. Господи, чуть было не влипли! Я думал, что нам обоим конец.

– Да, – согласился Марлоу, начиная улыбаться. – Повеселились, не так ли?

– Что?

– Вот это развлечение! Мне кажется, ничего похожего я не переживал за последние годы. Опасное развлечение.

– Я многого в вас не понимаю, – робко заявил Кинг. – Вы хотите сказать, что получили удовольствие от происшедшего?

– Конечно. А вы нет? Я думаю, это почти равносильно ощущению от полета на «спитфайре». Вы понимаете, иногда вам страшно, но и в то же время не страшно, а во время полета и после него вам весело.

– Думаю, вы просто не в себе.

– Если вы не получали удовольствия от этой сцены, тогда какого черта старались утопить меня с помощью стада? Я был почти мертв от страха.

– Я не старался утопить вас. За каким дьяволом мне нужно было топить вас?

– Чтобы сделать игру более острой и проверить меня.

Кинг с мрачным видом вытирал лицо и руки.

– Думаете, я сделал это намеренно?

– Конечно. Я сделал то же самое, когда заставил вас отвечать на вопросы.

– Давайте разберемся откровенно. Вы проверяли мои нервы? – судорожно выдохнул Кинг.

– Конечно, старина, – ответил Марлоу. – Я не понимаю, в чем вопрос.

– Господи! – бросил Кинг, снова покрываясь нервным потом. – Мы едва не сели в тюрягу, а вы развлекаетесь! – Кинг сделал паузу, чтобы совладать с дыханием. – Сумасшествие, чистое сумасшествие, а когда вы заколебались, после того как я подбросил вам зацепку в виде прикупа, я решил, что мы оба покойники.

– Грей тоже так решил. Я с ним просто играл. Я только разделался с ним побыстрее, потому что яичница остывала. А такую яичницу не каждый день встретишь. Честное слово!

– Мне показалось, вы сказали, что яичница нехороша.

– Я сказал, что она неплоха. – Марлоу заколебался. – Послушайте, когда говорят «неплохо», это означает что-то исключительное. Это способ сделать парню комплимент, не смущая его.

– Да вы не в своем уме! Вы рисковали моей головой и своей собственной для того, чтобы увеличить риск, и вы взбеленились, когда я предложил вам денег без всяких условий, и еще вы говорите «неплохо», уверенный, что это замечательно. Боже, – добавил он, ошеломленный, – мне кажется, я туповат или что-то в этом роде.

Он поднял глаза, увидел озадаченное лицо Марлоу и прыснул. Марлоу тоже засмеялся, и вскоре они оба истерически хохотали.

В хижину заглянул Макс, а за ним остальные американцы.

– Кой черт в него вселился? – ахнув, спросил Макс. – Я уж было решил, что он вколачивает грязную голову англичанина в плечи.

– Мадонна! – ахнул Дино. – Сначала Кинга чуть было не изрубили на кусочки, а сейчас он заливается вместе с парнем, который подставил его.

– Чушь какая-то! – В животе у Макса все дрожало с тех пор, как раздался предупредительный свист.

Кинг выглянул из хижины и увидел уставившихся на него людей. Он вытащил начатую пачку сигарет.

– Держи, Макс. Пусти по кругу. Празднуем.

– Здо́рово! Вот спасибо. – Макс взял пачку. – Красота! Все висело на волоске. Мы все рады за тебя.

Кинг наблюдал за ухмылками людей. Некоторые были добродушными, и он запомнил их, другие улыбались через силу, и это также от него не укрылось. Вслед за Максом все повторяли слова благодарности.

Макс выпроводил всех наружу и начал делить полученное богатство.

– Это шок, – тихо произнес он. – Наверняка. Как от разрыва снаряда. Он в любую минуту оторвет голову англичанину. – Макс посмотрел в сторону хижины, откуда донесся еще один взрыв хохота, и пожал плечами. – Он спятил, и неудивительно.

– Ради бога! – говорил Питер Марлоу, держась за живот. – Давайте поедим. Если я не поем сейчас, то вообще есть не смогу.

И они стали есть. Трапеза прерывалась приступами смеха. Марлоу пожалел, что яичница остыла, но смех согрел кушанье, оно было великолепным.

– Здесь не хватает немного соли, вы так не считаете? – спросил Питер подчеркнуто бесстрастно.

– Смотри-ка, мне тоже так кажется. Я думал, что достаточно посолил. – Кинг нахмурился, повернулся, чтобы взять соль, и тогда заметил прищуренные глаза.

– Что еще, черт возьми? – поинтересовался он, невольно начиная смеяться.

– Господи, это была шутка! У вас, американцев, не очень-то сильно развито чувство юмора, правда?

– Идите к черту! И бога ради, хватит ржать!

Когда они съели яичницу, Кинг поставил вариться кофе на плитку и стал искать сигареты. Потом вспомнил, что отдал их, поэтому присел и отпер черную коробку.

– Эй, попробуйте вот это, – предложил Питер Марлоу, протягивая коробочку с табаком.

– Спасибо, но я не выношу эту дрянь. Она раздражает мне горло.

– Попробуйте. Табак обработан. Я научился этому у яванцев.

Кинг с сомнением взял коробочку. В ней был все тот же дешевый табак, но не обычного соломенно-желтого цвета, а темно-золотой, не сухой, а влажный и плотный; от смеси против ожидания сильно пахло сладким табаком.

Кинг нашел свою пачку рисовой бумаги и взял щедрую щепотку обработанной травы. Он свернул неряшливую самокрутку и отщипнул выступающие концы, небрежно роняя лишний табак на пол.

«Проклятье! – думал Марлоу. – Я предложил ему попробовать, а не хватать столько». Он решил было подобрать остатки табака и положить их обратно в коробочку, но воздержался от этого. «Некоторые вещи делать не пристало», – одернул он себя.

Кинг щелкнул зажигалкой, и они оба ухмыльнулись при виде ее.

Кинг сделал осторожную затяжку, потом еще одну. Потом затянулся глубоко.

– Но ведь это же здорово! – выдохнул он удивленно. – С «Куа» не сравнить… но это… – Он запнулся и поправился: – Я имею в виду, что это неплохо.

– Совсем неплохо, – засмеялся Питер Марлоу.

– Как, черт возьми, вы этого добились?

– Секрет фирмы.

Кинг понял, что держит в руках золотую жилу.

– Я догадываюсь, что это долгий и сложный процесс, – скромно сказал он.

– О, на самом деле это очень просто. Вы пропитываете необработанный табак чаем, потом отжимаете. Затем посыпаете небольшим количеством белого сахара и все перемешиваете, а когда смесь пропитается сахаром, аккуратно жарите табак на сковородке на малом огне. Постоянно перемешивайте смесь или она будет испорчена. Вам надо не пропустить момент, когда смесь будет готова. Она должна быть не слишком сухая и не слишком влажная.

Кинг был удивлен, что Питер Марлоу так просто выложил ему способ изготовления, не обговорив предварительно условий сделки. «Он, – думал Кинг, – конечно, только распаляет мой аппетит. Не может быть, чтобы все делалось так просто, иначе все бы делали это. А он, вероятно, понимает, что я единственный, с кем можно провернуть такое дело».

– И все? – спросил Кинг, улыбаясь.

– Да. Тут и вправду нечего добавить.

Кинг представил, как можно наладить процветающее дело. И при этом законное.

– Думаю, каждый в вашей хижине так обрабатывает табак.

Марлоу покачал головой:

– Я делаю его только для своей группы. Месяцами я водил их за нос, рассказывая разного рода байки, но они так и не смогли разузнать, как именно нужно это делать.

Кинг растянул рот в улыбке:

– Тогда вы единственный, кому известен этот способ!

– Да нет, – ответил Марлоу, и сердце Кинга упало. – Это туземный способ. Он известен по всей Яве.

Кинг просветлел:

– Но здесь-то никто его не знает, верно?

– Понятия не имею. Я, право, об этом никогда и не задумывался.

Кинг пускал дым из ноздрей, перебирая в уме возможности. «Да, – сказал он сам себе, – у меня сегодня и вправду удачный день».

– Вот что я скажу вам, Питер. У меня к вам деловое предложение. Вы покажете, как это точно делается, а я беру вас в долю… – Кинг заколебался. – Десять процентов.

– Что?

– Ладно. Двадцать пять.

– Двадцать пять?

– Ладно, – согласился Кинг, глядя с растущим уважением на Марлоу. – С вами трудно договориться, и это замечательно. Я организую все дело. Мы будем закупать оптом. Нам предстоит развернуть производство. Вы будете следить за выпуском, а я буду заниматься сбытом. – Он протянул руку. – Мы будем партнерами, прибыль точно поровну, пятьдесят на пятьдесят. Договорились?

Марлоу уставился на руку Кинга. Потом посмотрел ему в лицо.

– Нет, не договорились! – решительно сказал он.

– Черт побери! – взорвался Кинг. – Это самое выгодное предложение, которое вам когда-либо делали. Что может быть выгоднее? Я вкладываю монеты. Мне придется… – Неожиданная мысль заставила его запнуться. – Питер, – помолчав, начал он, обиженный, но не показывающий этого внешне, – никто не должен знать, что мы партнеры. Вы только покажете мне, как это делается, а я прослежу за тем, чтобы вы получали свою долю. Вы можете доверять мне.

– Я знаю это, – кивнул Марлоу.

– Тогда пятьдесят на пятьдесят. – Кинг просиял.

– Нет, не пойдет.

– Боже, – протянул Кинг, почувствовав, что напряжение растет. Но он сдержал себя и подумал о сделке. И чем больше он думал… Он оглянулся по сторонам, чтобы убедиться в том, что никто не подслушивает. Потом понизил голос и хрипло сказал: – Шестьдесят на сорок. Я никому другому ничего подобного бы не предложил. Шестьдесят на сорок – вот так.

– Нет, не согласен.

– Нет?! – взорвался потрясенный Кинг. – Мне ведь надо что-то заработать на сделке. Что, черт возьми, вы хотите получить?! Сразу наличными?

– Я не хочу ничего, – ответил Питер Марлоу.

– Ничего? – Кинг устало сел, ошарашенный.

Питер Марлоу был озадачен.

– Вы знаете, – сказал он нерешительно, – я не понимаю, почему вас так волнуют некоторые вещи. Этот способ обработки не мой, и я не могу его продавать. Это простой туземный способ. Я не могу ничего с вас брать. Это было бы неправильно. Совершенно. И в любом случае я… – Тут Марлоу запнулся и быстро спросил: – Вы хотите, чтобы я вам сейчас его показал?

– Минутку. Вы имеете в виду, что ничего не просите у меня за показ способа? Ведь я предложил вам сделку шестьдесят на сорок! Ведь я сказал вам, что могу заработать на сделке! – (Марлоу кивнул.) – Это сумасшествие, – беспомощно заключил Кинг. – Что-то не так. Я не понимаю.

– Нечего понимать, – произнес Марлоу, едва заметно улыбаясь. – Считайте, что у вас солнечный удар.

Некоторое время Кинг рассматривал его:

– Ответите вы прямо на прямой вопрос?

– Да, конечно.

– Это из-за меня, да?

Слова повисли в жарком воздухе.

– Нет, – изрек Марлоу, нарушая тишину.

Оба они говорили друг другу правду.

Питер Марлоу думал только о своей фляге с водой, пока проталкивался через потный муравейник пленных, строящихся вдоль асфальтированной дороги. Он изо всех сил пытался вспомнить, наполнил ли флягу, но ни в чем не был уверен.

Он взбежал по ступенькам в хижину. Но хижина уже была пуста, а в дверях стоял грязный корейский охранник. Марлоу знал, что ему не позволят пройти, поэтому развернулся, нырнул под свес крыши и перебежал к другому входу в хижину. Он успел проскочить к своей койке и схватить флягу до того, как его заметил охранник.

Кореец мрачно выругался, подошел и знаком приказал положить флягу обратно. Но Питер Марлоу торжественно отдал ему честь и заговорил на малайском, который понимали многие охранники:

– Здравствуйте, господин. Возможно, нам придется долго ждать, и я прошу вас разрешить мне взять мою флягу, потому что у меня дизентерия. – Говоря это, он потряс флягу. Она была полной.

Охранник вырвал флягу у него из рук и подозрительно обнюхал ее. Потом вылил немного воды на пол, сунул флягу Марлоу, снова обругал его и показал рукой на выстроившихся на улице людей.

Марлоу поклонился, чувствуя облегчение, и побежал в строй к своей группе.

– Питер, где тебя черти носили? – спросил Спенс, раздраженный приступами дизентерии.

– Все в порядке, я здесь. – Сейчас, когда у Марлоу была его фляга, он настроился легкомысленно. – Давай, Спенс, строй ребят, – сказал он, подначивая.

– Иди к черту! Парни, стройтесь! – Спенс пересчитал людей и потом спросил: – Где Бонэ?

– В госпитале, – объяснил Эварт. – Ушел туда сразу после завтрака. Я сам отвел его.

– Почему, черт возьми, ты мне раньше об этом не сказал?!

– Ради бога, я проработал весь день на огородах! Цепляйся к кому-нибудь другому!

– Да успокойся ты, черт побери!

Но Питер Марлоу не слушал ругательства, болтовню и сплетни. Он надеялся, что полковник и Мак тоже прихватили свои фляги.

Когда группа была пересчитана, капитан Спенс подошел к полковнику Селларсу, который лично нес ответственность за четыре хижины, и козырнул:

– Шестьдесят четыре человека, как и должно быть, сэр. Девятнадцать здесь, двадцать три в госпитале, двадцать два на работах.

– Хорошо, Спенс.

Когда Селларс получил данные по своим четырем хижинам, он передал их полковнику Смедли-Тейлору, отвечающему за десять хижин. Потом Смедли-Тейлор сообщил свои итоги дальше. Следующий офицер довел их до сведения своего начальства, и эта операция повторялась по всему лагерю, внутри тюрьмы и вне ее до тех пор, пока общие данные не доходили до коменданта лагеря. Тот сложил количество людей в лагере с количеством людей в госпитале и количеством пленных, занятых на работах, а потом доложил общие цифры капитану Ёсиме, японскому представителю. Ёсима обругал коменданта лагеря, так как в списке не хватало одного человека.

Паника на час охватила лагерь, пока отсутствующего человека не нашли на кладбище. Полковник Рофер из Королевской медицинской службы накинулся на своего помощника, полковника Кеннеди, который пытался объяснить, как трудно быстро составить отчет, после чего полковник Рофер обругал его вторично и сказал, что это является его обязанностью. Потом Рофер отправился с повинной к коменданту лагеря, который выбранил его за плохую работу, а комендант лагеря, в свою очередь, пошел к Ёсиме и постарался вежливо объяснить, что человек был найден, но трудно без задержки выдавать правильные цифры. А Ёсима обругал коменданта за плохую работу и напомнил о его ответственности: если он не умеет уследить за несложными расчетами, возможно, пришла пора возложить на какого-нибудь другого офицера обязанность коменданта лагеря.

Пока строй пленных то тут, то там взрывался раздражением, корейские охранники обыскивали хижины, особенно офицерские. В них, по мнению охраны, был спрятан радиоприемник – связующая ниточка с живым миром, надежда людей. Охране хотелось найти приемник, как пять месяцев назад, когда один обнаружили-таки. Но и охрана, и пленные изнемогали от жары, и обыск был поверхностным.

Пленные обливались по́том и отчаянно ругались. Несколько человек упали в обморок. Дизентерийные больные вереницей бегали в уборные. Те, которым было очень плохо, садились где были на корточки или ложились на землю, отдаваясь боли. Здоровые не замечали вони. Она стала привычной, как привычны были непрерывное снование в уборные, да и сам процесс ожидания.

Через три часа обыск закончился. Людей распустили. Они хлынули в хижины и в тень, задыхаясь, улеглись на койки или отправились в душевые, раздраженно дожидаясь, пока вода не снимет головную боль.

Питер Марлоу вышел из душа. Он обмотал саронг вокруг пояса и направился в бетонное бунгало, где жили его друзья, его группа.

– Puki ’mahlu! – ухмыльнулся Мак.

Майор Маккой был упрямым шотландцем невысокого роста с хорошей выправкой. Двадцать пять лет, проведенных в джунглях Малайзии, оставили глубокие следы на его лице, свое дело сделали и любовь к выпивке, и нескончаемая карточная игра, и приступы лихорадки.

– ’Mahlu senderis, – ответил Питер Марлоу, с удовольствием присаживаясь на корточки.

Малайские непристойности всегда забавляли его. Это выражение не поддавалось дословному переводу на английский, потому что «puki» означало определенную часть женского тела, a «mahlu» – «срамной».

– Ублюдки, неужели вы не можете хоть один раз поговорить на хорошем английском? – сказал полковник Ларкин.

Он лежал на своем матрасе на полу. Ларкин задыхался из-за жары, а голова болела после перенесенной малярии.

Мак подмигнул Питеру Марлоу:

– Мы все время ему объясняем, но в его тупую башку ничего не лезет. Полковник безнадежен!

– Верно, приятель, – согласился Питер Марлоу, копируя австралийское произношение Ларкина.

– За каким чертом я с вами двумя связался, – устало простонал Ларкин, – я так и не пойму.

Мак ухмыльнулся:

– Потому что он лентяй, правда, Питер? Мы с вами всю работу делаем, а он сидит и притворяется, что встать не может, и все из-за того, что у него легкий приступ малярии.

– Puki ’mahlu! И дайте мне попить, Марлоу.

– Слушаюсь, сэр, господин полковник! – Он протянул Ларкину свою флягу с водой. Когда Ларкин увидел ее, то улыбнулся, превозмогая боль.

– Все в порядке, дружище Питер? – тихо спросил он.

– Да. Господи, я на какое-то время голову потерял!

– Мы с Маком тоже.

Ларкин отхлебнул воды и бережно вернул флягу.

– Вы хорошо себя чувствуете, полковник? – Питера Марлоу смутил цвет лица Ларкина.

– Проклятье! – проворчал Ларкин. – Нет ничего, что не могла бы вылечить бутылка пива. Завтра поправлюсь.

Питер Марлоу кивнул.

– Лихорадка у вас, по крайней мере, прошла, – отметил он, потом с подчеркнутой небрежностью вытащил пачку «Куа».

– Бог мой! – одновременно ахнули Мак и Ларкин.

Марлоу вскрыл пачку и дал каждому по сигарете:

– Подарок от Санта-Клауса!

– Где вы, черт возьми, их взяли, Питер?!

– Подождите, давайте немножко покурим, – мрачно сказал Мак, – перед тем как услышим плохие новости. Он, возможно, продал наши тюфяки или что-нибудь в этом роде.

Марлоу рассказал им про Кинга и Грея. Они слушали с растущим изумлением. Затем Питер поведал историю с обработкой табака, они молча ловили каждое слово, пока он не упомянул про предложенные ему проценты.

– Шестьдесят и сорок! – радостно выпалил Мак. – Шестьдесят и сорок, о бог мой!

– Да, – подтвердил Питер Марлоу, неправильно истолковав реакцию Мака. – Представьте себе! Так или иначе, я просто показал ему, как это делается. Кажется, он удивился, когда я ничего не взял взамен.

– Вы отдали способ даром? – Мак был ошеломлен.

– Конечно. Что-нибудь не так, Мак?

– Почему?

– Ну, я не мог вступать в сделку. Марлоу не торговцы. – Питер говорил так, будто имел дело с маленьким ребенком. – Это просто невозможно, старина.

– Бог мой, да у вас была прекрасная возможность заработать, и вы ее отвергли с тупой ухмылкой. Я полагаю, вам ясно, что, если бы за этим делом стоял Кинг, у вас хватило бы денег, чтобы покупать удвоенные пайки с сегодняшнего дня и до Страшного суда. Почему вы, черт побери, не держали рот на замке, и не рассказали мне, и не дали мне возможности…

– О чем вы говорите, Мак? – резко вмешался Ларкин. – Парень все сделал верно. Зачем ему связываться с Кингом?

– Но…

– Ничего, кроме этого! – отрезал Ларкин.

Мак мгновенно остыл, ругая себя за вспышку. Он вымученно рассмеялся:

– Я просто разыгрывал вас, Питер.

– Вы уверены, Мак? Бог мой, – грустно произнес Марлоу. – Я что, сглупил? Я не мог позволить себе унизиться.

– Да нет, паренек, это я просто так, шутил. Расскажите-ка нам, что еще было.

Питер Марлоу поведал им о том, что произошло, все время задавая себе вопрос, не допустил ли он какой-нибудь ошибки. Мак был его лучшим другом, практичным, никогда не терявшим самообладания. Он рассказал им про Шона, а когда закончил, то почувствовал себя лучше. Потом он ушел. Была его очередь кормить кур.

Когда он вышел, Мак сказал Ларкину:

– Черт… я виноват. Не из-за чего было срываться.

– Не вините себя, приятель. Он витает в облаках. У этого парня несколько странные представления. Никогда нельзя угадать наверняка. Может быть, Кингу все-таки пригодятся его способности.

– Ага, – задумчиво изрек Мак.

Питер Марлоу нес котелок, полный обрывков листьев. Он прошел мимо уборных к клеткам, где держали кур для лагеря.

Там были и большие клетки, и маленькие, клетка для одной тощей курицы и большая клетка для ста тридцати кур – они были собственностью всего лагеря. Яйца от этих кур шли в общий котел. Другие клетки принадлежали отдельным группам или составляли собственность нескольких групп, которые объединяли свои средства. Только Кинг был единоличным владельцем.

Клетку для кур группы Питера Марлоу построил Мак. В ней находилось три курицы – богатство группы. Ларкин купил этих кур семь месяцев назад, когда в группе была продана последняя ценная вещь – золотое обручальное кольцо Ларкина. Он не хотел расставаться с кольцом, но в то время Мак был болен и у Марлоу была дизентерия, а за две недели до этого лагерный рацион снова урезали. И поэтому Ларкин продал кольцо. Но не через Кинга, а через одного из своих людей, Тайни Тимсена, австралийского торговца. На эти деньги было куплено четыре курицы у китайца, который получил у японцев право торговать в лагере, а вместе с курами – две банки сардин, две банки сгущенного молока и пинта оранжевого пальмового масла.

Курицы оказались хорошими и исправно неслись. Но одна из них сдохла, и они съели ее. Собрали кости, положили их в горшок вместе с внутренностями, ногами, головой и зеленой папайей, которую Мак стащил, когда был на работах, и потушили все вместе. В течение недели они были сыты.

Ларкин открыл одну из банок со сгущенным молоком в тот же день. Они съедали по ложке молока каждый день, пока оно не закончилось. Сгущенное молоко не портилось от жары. В тот день, когда из банки уже нельзя было ничего выскрести, они вскипятили в ней воду и выпили варево. Оно было очень вкусным.

Две банки сардин и последняя банка сгущенного молока были запасом группы. На очень черный день. Банки хранились в тайнике, который постоянно охранялся одним из членов группы.

Перед тем как отпереть запор на дверце курятника, Питер Марлоу оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подглядывает, как он открывается. Питер открыл дверцу и увидел два яйца.

– Спокойно, Нонья, – сказал он, обращаясь к их бесценной курице. – Я не собираюсь дотрагиваться до тебя.

Нонья высиживала семь яиц. Им потребовалась огромная воля, чтобы оставить яйца под курицей, но, если им повезет, они получат семь цыплят, а если эти семь цыплят вырастут и станут настоящими курами или петухами, то тогда их выводок будет огромным и они смогут выделить одну курицу для постоянного высиживания яиц. И им больше никогда не нужно будет бояться палаты номер шесть.

В палате номер шесть содержали слепых пленных, лишившихся зрения из-за бери-бери[10]. Любые витамины были волшебным средством против этой постоянной угрозы, а яйца – незаменимым и доступным продуктом. По этой причине комендант лагеря надоедал японским властям, вымаливая и требуя больше яиц. Но в основном на человека приходилось только одно яйцо в неделю. Некоторые пленные получали дополнительное яйцо каждый день, но это было уже бесполезно.

Именно поэтому курятники охранялись круглосуточно кем-нибудь из офицеров. Именно поэтому воровство лагерных кур или кур, принадлежавших группам, являлось тягчайшим преступлением. Однажды пленного, которого застали с задушенной курицей, забили до смерти те, кто поймал его. Власти постановили, что это убийство было оправданно.

Стоя в конце клетки, Питер Марлоу восхищался курами Кинга. Их было семь, откормленных и громадных по сравнению со всеми другими. В клетке Кинга был и петух – предмет гордости лагеря. Его кличка была Сансет. От него получалось прекрасное потомство, и всякий мог взять его на племя. Кинг установил и цену: лучший цыпленок в выводке.

Даже кур Кинга берегли и охраняли наравне с остальными.

Марлоу наблюдал, как Сансет повалил курицу в пыль и взгромоздился на нее. Курица выбралась из пыли и стала бегать с кудахтаньем и к тому же клюнула другую курицу. Питер Марлоу презирал себя за то, что наблюдал за курами. Он знал, что это проявление слабости. Он знал, что будет вспоминать Нья и томиться болезненным желанием.

Он вернулся к курятнику, проверил, надежно ли заперт замок, и ушел в бунгало, бережно неся два яйца.

– Питер, ну и парень! – ухмыльнулся Мак. – Сегодня у нас удачный день!

Питер Марлоу вытащил пачку «Куа» и разделил сигареты на три кучки:

– Мы разыграем две из них.

– Возьмите их все, Питер, – сказал Ларкин.

– Нет, мы их разыграем. Младшая карта проигрывает.

Мак проиграл и притворился недовольным.

– Чтоб тебе пусто было! – буркнул он.

Они осторожно разломали сигареты и ссыпали табак в свои коробочки, перемешав его с обработанным яванским табаком, какой у них был. Потом поделили свои порции на четыре части, три из них положили в другую коробочку и отдали коробочки Ларкину на хранение. Иметь столько табака было искушением.

Внезапно разверзлись небеса и начался потоп.

Питер Марлоу снял саронг, аккуратно свернул его и положил на постель Мака.

Ларкин задумчиво произнес:

– Питер, поосторожнее с Кингом. Он может быть опасен.

– Конечно. Не беспокойтесь. – Питер Марлоу шагнул под ливень.

Через секунду Мак и Ларкин разделись и последовали за ним, присоединившись к другим голым пленным, упивающимся стремительными потоками воды.

Их тела с радостью ощущали силу потока, легкие жадно вбирали прохладный воздух, головы светлели.

И вонь Чанги была смыта.

После дождя мужчины сидели, наслаждаясь недолгой прохладой и дожидаясь, когда принесут еду. Вода капала с крыши и извергалась по канавам, пыль превратилась в грязь. А солнце величаво сияло в ослепительно-голубом небе.

– Боже, – признательно сказал Ларкин, – жить стало легче.

– Да, – согласился Мак.

Они сидели на веранде. Мысленно Мак был далеко отсюда, на своей каучуковой плантации в Кедахе, там, на севере.

– Жара более чем стоящая вещь, она заставляет вас ценить прохладу, – заметил он тихо. – Как лихорадка.

– Малайя – вонючка, дождь – вонючка, жара – вонючка, малярия – вонючка, клопы – вонючка, мухи – вонючка, – заявил Ларкин.

– Не в мирное время, парень. – Мак подмигнул Питеру Марлоу. – И не в деревне, не так ли, Питер?

Марлоу ухмыльнулся. Он почти все рассказал им о своей жизни в деревне. Он знал, что о нерассказанном Мак догадывался, потому что прожил взрослую часть жизни на Востоке и любил его в той же степени, в какой Ларкин ненавидел.

– Это я понимаю, – грубовато согласился Ларкин, и все они улыбнулись.

Они разговаривали мало. Все уже было говорено-переговорено. Все, о чем они хотели говорить.

Они просто терпеливо ждали. Когда подошло время, они отправились каждый в свою очередь, а потом вернулись в бунгало. Суп был съеден быстро. Питер Марлоу включил самодельную электроплитку и поджарил одно яйцо. Они сложили свои порции риса в миску, Питер положил яйцо на рис, слегка посолив и поперчив его. Он размельчил его так, чтобы белок и желток равномерно перемешались с рисом, потом разделил рис на порции, и они ели с наслаждением.

Затем Ларкин собрал миски – сегодня была его очередь, и они снова сели на веранде, дожидаясь вечерней переклички.

Питер Марлоу лениво следил за передвижением пленных по улице, наслаждаясь ощущением сытости в желудке, когда увидел приближающегося Грея.

– Добрый вечер, полковник, – сказал Грей Ларкину, четко отдавая честь.

– Добрый вечер, Грей, – вздохнул Ларкин. – Кто на этот раз?

Появление Грея всегда означало неприятности.

Грей взглянул на Питера Марлоу. Ларкин и Мак почувствовали их взаимную враждебность.

– Полковник Смедли-Тейлор просил меня передать, сэр, – сказал Грей, – двое ваших подчиненных подрались – капрал Таунсенд и рядовой Гёбл. Я посадил их в камеру.

– Хорошо, лейтенант, – мрачно буркнул Ларкин. – Вы можете выпустить их. Скажите, чтобы явились ко мне с рапортом сюда после переклички. Я всыплю им по первое число! – Он сделал паузу. – Вам известно, из-за чего они подрались?

– Нет, сэр. Но похоже, причиной была игра в австралийскую орлянку.

«Нелепая игра, – думал Грей. – Кладут две монетки на палку и подбрасывают их, заключая пари, упадут ли монеты одновременно вверх орлом или решкой либо одна вверх орлом и одна решкой».

– Возможно, вы правы, – проворчал Ларкин.

– Вы могли бы запретить игру. Всегда возникают неприятности, когда…

– Запретить орлянку?! – резко оборвал его Ларкин. – Если я сделаю это, они сочтут меня сумасшедшим. Они не обратят внимания на этот смехотворный приказ и будут совершенно правы. Азартные игры – составная часть жизни австралийцев, вам следовало бы уже понять это. Орлянка дает возможность австралийцам отвлечься, а драка иногда тоже не мешает. – Он встал и потянулся, борясь с приступом лихорадки. – Азартные игры для австралийцев – то же самое, что воздух. Да любой австралиец ставит шиллинг-другой на азартную игру. – Голос его стал раздраженным. – Я сам люблю иногда сыграть в орлянку.

– Слушаюсь, сэр, – сказал Грей. Он видел, как Ларкин и другие австралийские офицеры вместе со своими подчиненными возятся в пыли, возбужденные и сквернословящие, как и простые рядовые.

– Передайте полковнику Смедли-Тейлору, что я разберусь с ними. Будь я проклят!

– Жаль, что получилось так с зажигалкой Марлоу, сэр, – сказал Грей, внимательно глядя на Ларкина.

Взгляд Ларкина стал твердым и враз посуровел.

– Ему следовало быть более осторожным. Так ведь?

– Да, сэр, – помолчав некоторое время, согласился Грей. Всем стало ясно, что он хотел сказать. «Ну, – подумал он, – стоит попытаться. К дьяволу Ларкина, к дьяволу Марлоу, время есть». Он уже собирался отдать честь и уйти, когда неожиданная мысль потрясла его. Он не выдал своего возбуждения и как бы между прочим обронил: – Да, кстати, сэр. Ходят слухи, что у одного из ваших австралийцев есть кольцо с бриллиантом. – Он позволил паузе затянуться. – Вам не приходилось слышать об этом?

Глаза Ларкина, глубоко сидящие под кустистыми бровями, задумчиво остановились на Маке, прежде чем он ответил:

– До меня тоже доходили такие слухи. Насколько мне известно, это не относится к моим людям. А в чем дело?

– Просто проверяю, сэр, – объяснил Грей, напряженно улыбаясь. – Вы, конечно, понимаете, что такое кольцо может оказаться динамитом. И для его владельца, и для многих людей. – Потом добавил: – Лучше было бы держать его под замком.

– Я так не считаю, старина, – возразил Марлоу, и в слове «старина» слышалась скрытая злость. – Это было бы самое худшее из всего, что можно сделать, если бриллиантовое кольцо, конечно, существует, в чем я сомневаюсь. Если место, где оно находится, будет известно, многие парни захотят взглянуть на него. И японцы в любом случае конфискуют его, как только услышат о его существовании.

– Я тоже так думаю, – задумчиво проворчал Мак.

– Пусть уж остается там, где оно есть. В неизвестном месте. Возможно, это просто еще одна сплетня, – сказал Ларкин.

– Надеюсь, что так, – ответил Грей, уже уверенный в том, что его предчувствие правильно. – Но сплетня кажется вполне достоверной.

– К моим подчиненным она не имеет отношения. – Ларкин лихорадочно соображал. Казалось, Грей что-то знает. Кто же это мог быть? Кто?

– Если вам что-нибудь станет известно, сэр, может быть, вы дадите мне знать? – Грей бросил презрительный взгляд на Питера Марлоу. – Я хочу предупредить неприятность. – И, четко отдав Ларкину честь, кивнув Маку, он вышел.

В бунгало наступило долгое задумчивое молчание.

– Интересно, почему он спросил об этом? – Ларкин посмотрел на Мака.

– Да, – сказал Мак. – Мне тоже интересно. Вы заметили, как засветилось его лицо?

– Совершенно верно! – бросил Ларкин, черты его лица заострились. – Грей прав в одном. Бриллиант может стоить немалой крови.

– Это только слух, полковник, – заметил Питер Марлоу. – Никто бы не мог хранить столь дорогую вещь так долго. Это невозможно.

– Надеюсь, вы правы, – нахмурился Ларкин. – Молю Бога, чтобы у моих ребят его не оказалось.

Мак потянулся. Голова болела, и он чувствовал, как приближается приступ лихорадки. «Да, – подумал он спокойно, – наверное, дня три у меня еще есть». Лихорадка трепала его столь часто, что стала такой же привычной частью его жизни, как и дыхание. Сейчас она повторялась раз в два месяца. Он вспомнил, как в сорок втором должен был уйти в отставку по настоянию врача. Когда малярия добирается до твоей селезенки, пора домой, старина, – домой в Шотландию, назад к прохладной погоде. Купить маленькую ферму около Киллина с видом на красоты озера Лох-Тей. Тогда можно выжить.

– Да, – устало произнес Мак, ощущая груз своих пятидесяти лет. Потом сказал вслух то, о чем они все думали: – Но если бы нам достался этот крошечный чертов камушек, мы могли бы вести призрачное существование, не опасаясь будущего. Совсем не опасаясь.

Ларкин скрутил сигарету, закурил, сделав глубокую затяжку. Потом передал ее Маку, который покурил и передал сигарету Питеру Марлоу. Когда они почти докурили, Ларкин сбил горящий конец и высыпал остатки табака в коробочку. Он нарушил тишину:

– Пожалуй, пойду пройдусь.

– Саламат, – улыбнулся Питер Марлоу, что означало «Да будет с тобой мир».

– Саламат, – изобразил на своем сером лице улыбку Ларкин и вышел на солнце.

Пока Грей поднимался по склону к хижине военной полиции, голова его горела от возбуждения. Он пообещал себе, что, как только доберется до хижины и выпустит австралийцев, скрутит сигарету, чтобы отпраздновать это событие. Его вторая сигарета за сегодняшний день, хотя у него осталось яванского табака всего на три самокрутки, а выдача должна быть на следующей неделе.

Он прошагал по ступенькам и кивнул сержанту Мастерсу:

– Можешь их выпустить!

Мастерс снял тяжелый засов с двери бамбуковой клетки, и перед Греем замерли два угрюмых человека.

– После переклички вы должны явиться с рапортом к полковнику Ларкину.

Двое козырнули и ушли.

– Чертовы смутьяны! – буркнул Грей.

Он присел, вынул коробочку с табаком и бумагу. В этом месяце он был расточительным. Грей купил целую страницу из Библии. Из этой бумаги получались самые лучшие сигареты. Хотя он и не был религиозным человеком, все-таки это походило на святотатство – пускать Библию на раскурку. Грей прочитал строки на обрывке, из которого он собирался скрутить сигарету: «И отошел сатана от лица Господня и поразил Иова проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его. И взял он себе черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел в пепел. И сказала ему жена его…»[11]

«Жена! За каким чертом попалось мне на глаза это слово?» Грей выругался и перевернул обрывок.

Первое предложение на другой стороне гласило: «Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева?»[12]

Грей подскочил, когда в окне просвистел брошенный кем-то камень, ударился о стенку и стукнулся об пол.

Камень был завернут в кусок газеты. Грей поднял его и метнулся к окну. Но вокруг никого не было. Грей сел и расправил бумагу. По краю обрывка было написано:

Давайте договоримся. Я поднесу Вам Кинга на тарелочке, если Вы закроете глаза на то, что я буду немножко приторговывать, когда Вы получите его. Если сделка состоялась, выйдите на улицу из хижины на минуту, держа этот камень в левой руке. Потом избавьтесь от другого полицейского. Ребята говорят, что Вы честный коп, поэтому я верю Вам.

– Что в ней написано, сэр? – спросил Мастерс, уставясь на бумагу слезящимися глазами.

Грей скомкал обрывок.

– Кто-то считает, что мы слишком усердно работаем на японцев, – резко сказал он.

– Чертов ублюдок! – Мастерс подошел к окну. – Черт побери, они думают, без нас здесь кто-нибудь поддержал бы дисциплину?! От педерастов житья бы не было.

– Это верно, – согласился Грей.

Бумажный комочек был как живой в его руке. «Если это настоящее предложение, – думал он, – Кинга можно будет одолеть».

Принять решение было непросто. Ему предстояло выполнить свою часть сделки. Он обязан держать слово. Он был честным копом и немало гордился своей репутацией. Грей знал, что он все отдаст за то, чтобы увидеть Кинга в бамбуковой клетке, лишенного его нарядов, даже если придется слегка прикрыть глаза на нарушение правил. Ему было интересно, кто из американцев мог стать стукачом. Все они ненавидели Кинга, завидовали ему, но кто мог стать иудой, кто подвергает себя риску разоблачения, зная, какими будут последствия? Кем бы этот человек ни был, он никогда не будет таким же опасным, как Кинг.

Поэтому Грей вышел наружу с камнем в левой руке и внимательно рассматривал проходивших мимо людей. Но никто не подал никакого знака.

Он выбросил камень и отпустил Мастерса. Потом сел и стал ждать. Он уже перестал надеяться, когда в окно влетел еще один камень со следующей запиской:

Проверяйте жестянку в канаве около шестнадцатой хижины. Дважды в день, утром и после переклички. Она будет служить нам для связи. Сегодня ночью он будет торговать с Турасаном.

Этой ночью Ларкин лежал на своем тюфяке под противомоскитной сеткой, мрачно размышляя о капрале Таунсенде и рядовом Гёбле. Он видел их после переклички.

– Какого черта вы устроили драку? – спрашивал он неоднократно, и всякий раз они оба угрюмо отвечали:

– Орлянка.

Но Ларкин инстинктивно чувствовал, что они лгут.

– Я хочу знать правду, – сказал он сердито. – Давайте, вы же приятели. Итак, почему вы подрались?

Но оба упрямо не отрывали глаз от земли. Ларкин спрашивал их по очереди, но всякий раз каждый из них хмурился и бурчал:

– Орлянка.

– Ладно, ублюдки! – наконец рявкнул он сердито. – Я даю вам последний шанс. Если вы не расскажете мне, я исключу вас из своего полка. Насколько я понимаю, тогда вы не сможете выжить.

– Но, полковник, – ахнул Гёбл, – вы не сделаете этого!

– Я даю вам тридцать секунд, – зловеще объявил Ларкин.

И люди поняли, что он имеет в виду. Они знали, что слово Ларкина – закон в его полку, потому что Ларкин был для них как отец. Исключение означало одно: они перестанут существовать для своих товарищей, а без товарищей они умрут.

Ларкин подождал минуту. Потом изрек:

– Хорошо. Завтра…

– Я расскажу вам, полковник! – выпалил Гёбл. – Этот чертов педик обвинил меня в том, что я украл еду у своих товарищей. Он сказал, что я украл…

– А ты и украл, поганый ублюдок!

Только отданная злобным голосом полковника команда «смирно!» удержала их от новой драки.

Капрал Таунсенд первым рассказал свою версию происшедшего:

– В этом месяце я отбываю наряд на кухне. Сегодня нам надо было приготовить еду для ста восьмидесяти восьми человек…

– Кто отсутствует? – спросил Ларкин.

– Билли Донахью, сэр. Он ушел в госпиталь сегодня днем.

– Ладно.

– Хорошо, сэр. Сто восемьдесят восемь человек по сто двадцать пять граммов риса в день дает двадцать три с половиной килограмма. Я всегда сам хожу на склад с приятелем и слежу за тем, как развешивают рис, а затем приношу его, чтобы быть уверенным в том, что мы получили по справедливости. Ну, сегодня я следил за взвешиванием, когда меня скрутила боль в животе. Поэтому я попросил вот этого Гёбла отнести рис на кухню. Он мой лучший приятель, поэтому я решил, что могу доверять ему…

– Я не брал ни одного проклятого зернышка, ты, ублюдок! Перед Богом клянусь, что…

– У нас не хватило риса, когда я вернулся! – закричал Таунсенд. – Не хватило почти полфунта, а это – целых две порции.

– Знаю, но я не…

– Гири были полновесными. Я проверил их перед твоим проклятым носом!

Ларкин прошел вместе с ними, проверил гири и убедился, что они полновесные. Не вызывало сомнений, что вниз по склону холма было отправлено нужное количество риса, потому что каждое утро нормы публично взвешивались подполковником Джонсом. Ответ был только один.

Гёбл исчез в темноте, спотыкаясь и всхлипывая, а Ларкин обратился к Таунсенду:

– Держи рот на замке.

– Даю слово, полковник, – сказал Таунсенд. – Если австралийцы узнают об этом, они разорвут его на части. И справедливо! Я не рассказал об этом только по одной причине: он был моим лучшим другом. – Глаза его неожиданно наполнились слезами. – Проклятье, полковник, мы вместе поступили на военную службу! Мы прошли через Дюнкерк и вонючий Ближний Восток и через всю Малайю. Я знал его бо́льшую часть своей жизни и готов был поставить свою жизнь на кон…

Сейчас, думая об этом снова и снова, в полусонном состоянии, полковник Ларкин содрогнулся. «Как человек мог совершить такое? – беспомощно спрашивал он сам себя. – Как?» Гёбл – один из его подчиненных, которого он знал много лет и который даже работал в его офисе в Сиднее!

Он закрыл глаза и забыл про Гёбла.

Он выполнил свой долг, а его долг состоял в том, чтобы защищать большинство. Он позволил мыслям переключиться на жену Бетти, готовящую стейк с поджаренным яйцом сверху, свой дом с видом на залив, маленькую дочь, он думал о том, что будет делать после войны. Но когда? Когда?

Дни сменялись днями и текли монотонной вереницей.

Однажды вечером Кинг пришел в лагерный госпиталь в поисках Мастерса. Он нашел его на веранде одной из хижин. Тот лежал на вонючей кровати в полубессознательном состоянии, глаза его были прикованы к стене.

– Привет, Мастерс, – сказал Кинг, убедившись в том, что никто не подслушивает. – Как себя чувствуешь?

Мастерс смотрел на него, не узнавая:

– Чувствую себя?

– Конечно.

Прошла минута, прежде чем Мастерс пробормотал:

– Не знаю. – Струйка слюны сбежала по его подбородку.

Кинг вынул свою коробочку с табаком и наполнил им пустую табачную коробку, которая лежала на столе рядом с кроватью.

– Мастерс, – сказал Кинг, – спасибо за то, что сообщил мне.

– Сообщил?

– Сообщил мне о том, что прочитал на куске газеты. Я только хотел поблагодарить тебя, дать тебе немного табака.

Мастерс напрягся, вспоминая.

– А… а! Нехорошо шпионить за приятелем. Дерьмо, полицейский шпик!

Потом он умер.

Подошел доктор Кеннеди и аккуратно натянул грубую простыню на голову Мастерса.

– Твой друг? – спросил он Кинга, его усталые глаза смотрели холодно из-под косматых бровей.

– В какой-то степени, полковник.

– Ему повезло, – заметил врач. – Сейчас он уже не чувствует боли.

– Это один из способов смотреть на вещи, сэр, – вежливо ответил Кинг. Он взял со стола табак и высыпал его снова в свою коробочку. Мастерсу он больше не понадобится. – От чего он умер?

– От отсутствия желания жить. – Доктор подавил зевок. Зубы его были не чищены, волосы висели прямыми сальными прядями, а руки были розовыми и безукоризненно чистыми.

– Вы имеете в виду волю к жизни?

– Это один из способов смотреть на вещи. – Доктор сердито взглянул на Кинга. – Это единственное, от чего ты не сможешь умереть, так ведь?

– Черт возьми, нет, сэр!

– Что делает тебя таким непобедимым? – спросил доктор Кеннеди, ненавидя это огромное тело, которое излучало здоровье и силу.

– Я не понял вас, сэр.

– Почему с тобой все в порядке, а с остальными нет?

– Мне просто повезло, – сказал Кинг и собрался уходить, но доктор схватил его за рубашку:

– Это нельзя объяснить просто удачей. Нельзя! Может быть, ты дьявол, посланный, чтобы подвергнуть нас испытанию? Ты кровопийца, лжец и вор…

– Послушайте, вы! Я никогда ничего не крал и никого не обманывал в своей жизни, так что увольте!

– Тогда скажи мне, как это у тебя получается? Как? Это все, что я хочу знать. Разве ты не понимаешь? Ты являешься ответом для всех нас. Ты либо добро, либо зло, и я хочу понять, что ты есть.

– Вы сошли с ума, – буркнул Кинг, вырывая руку.

– Ты можешь помочь нам…

– Помогите себе сами. Я забочусь о себе. Вы позаботьтесь о себе. – Кинг заметил, что белый халат доктора Кеннеди болтается на его тощей груди. – Вот, – сказал он, давая доктору остаток пачки «Куа». – Покурите. Это хорошо успокаивает нервы, сэр. – Он повернулся и широким шагом двинулся на улицу. Он ненавидел госпитали. Он ненавидел вонь, болезни и беспомощность докторов.

Кинг презирал слабость. «Этот доктор, – подумал он, – припадочный какой-то, сукин сын. Этот псих долго не протянет. Как и Мастерс, бедолага! Хотя, может быть, все-таки он не был бедолагой – просто Мастерсом, слабым и потому ни к черту не годным. Мир – это джунгли, выживают сильнейшие, слабые умирают. Либо ты, либо кто-то другой. Это было справедливо. Иного пути нет».

Доктор Кеннеди уставился на сигареты, благословляя свою удачу. Он закурил одну. Все его тело впитывало сладость никотина. Потом он прошел в палату к Джонни Карстерсу, кавалеру ордена «За выдающиеся заслуги», капитану 1-го танкового полка, который был почти трупом.

– Держи, – сказал он, давая ему сигарету.

– А вы-то как, доктор Кеннеди?

– Я не курю, никогда не курил.

– Счастливчик! – Джонни закашлялся от дыма и вместе с мокротой отхаркнул немного крови. От кашля сжался его кишечник, отчего струей изверглась кровавая жидкость, так как мышцы заднего прохода давно ослабли. – Док, – простонал Джонни, – пожалуйста, наденьте на меня ботинки. Я должен встать.

Старый доктор поискал ботинки. Разглядеть что-либо было трудно, потому что ночник в палате был тускл и тщательно затемнен.

– Нет здесь никаких ботинок, – проворчал он, глядя близоруко на Джонни, который сел на край кровати.

– Ох! Ну тут уж ничего не поделаешь.

– Какие они были?

Слезы тоненькой ниточкой потекли из глаз Джонни.

– Я берег эти ботинки. В них я всю жизнь проходил. Единственное, что у меня осталось.

– Хочешь еще сигарету?

– Докуриваю, спасибо.

Джонни снова лег на свою изгаженную постель.

– Жалко мне ботинок, – посетовал он.

Доктор Кеннеди вздохнул, снял свои ботинки без шнурков и надел на ноги Джонни.

– У меня есть еще пара, – соврал он, стоя босиком. Спина его болела.

Джонни пошевелил пальцами ног, наслаждаясь ощущением грубой кожи. Он сделал попытку взглянуть на них, но это оказалось непосильным для него.

– Я умираю, – сказал он.

– Да, – ответил врач.

Было время – да было ли оно когда-нибудь? – когда он был обязан соблюдать врачебную этику у постели умирающего. Сейчас в этом не было резона.

– Довольно бессмысленно, не правда ли, док? Двадцать два года – и ничего. Из небытия в небытие.

Дуновение ветерка принесло в палату надежду на скорое наступление рассвета.

– Спасибо за то, что одолжили мне ботинки, – прошептал Джонни. – Это то, что я всегда сам себе обещал. У мужчины должны быть ботинки.

Он умер.

Доктор Кеннеди снял ботинки с Джонни и обулся.

– Санитар! – крикнул он, увидев одного из них на веранде.

– Слушаю, сэр! – жизнерадостно сказал Стивен, подходя к врачу и держа в левой руке бадью с испражнениями.

– Пришлите похоронную команду забрать еще одного. Ах да, вы можете перестелить койку сержанта Мастерса. Она освободилась.

– У меня просто рук на все не хватит, полковник, – возразил Стивен, ставя на пол бадью. – Я должен принести три судна для коек десятой, двадцать третьей и сорок седьмой. А бедному полковнику Хаттону так неудобно. Я только было собрался сменить ему повязки. – Стивен посмотрел на кровать и покачал головой. – Ничего, кроме покойников…

– Такова работа, Стивен. По крайней мере, мы можем похоронить их. И чем скорее, тем лучше.

– Я тоже так думаю. Бедные ребята. – Стивен вздохнул и изящно промокнул пот на лбу чистым носовым платком. Потом положил платок в карман белого медицинского комбинезона, подхватил бадью, слегка покачнулся под ее весом и вышел.

Доктор Кеннеди презирал его, презирал за жирные черные волосы, выбритые подмышки и выбритые ноги, но винить не мог. Гомосексуализм был способом выжить. Мужчины дрались из-за Стивена, делились с ним пайками, угощали сигаретами, делали все, лишь бы временно попользоваться его телом. А что же, задавал сам себе вопрос доктор, такого отвратительного в этом? Если вдуматься, «нормальная половая жизнь» клинически так же отвратительна.

Жесткой рукой он рассеянно почесал мошонку, потому что зуд сегодня был нестерпимым. Он непроизвольно коснулся своего пениса. Тот был бесчувственный. Дряблый.

Доктор вспомнил, что уже несколько месяцев у него не было эрекции. Это только из-за плохого питания. Не надо волноваться. Мы выйдем отсюда, будем нормально питаться, все станет на свои места. Мужчина в сорок три года все еще мужчина.

Вернулся Стивен с похоронной командой. Тело положили на носилки и унесли. Стивен поменял единственную простыню. Тут же внесли другие носилки и помогли новому больному лечь на кровать.

Доктор Кеннеди автоматически пощупал его пульс.

– Завтра начнется приступ, – сказал он. – Это просто малярия.

– Да, доктор. – Стивен бодро взглянул на врача. – Дать ему хинина?

– Конечно дать хинина!

– Простите, полковник, – едко произнес Стивен, вскидывая голову. – Я всего лишь задавал вопрос. Полагается, что только врачи уполномочены назначать лекарства.

– Ну так дайте ему хинина и, ради бога, Стивен, перестаньте притворяться проклятой бабой!

– Как! – Браслеты Стивена звякнули, когда он задрал нос и повернулся спиной к больному. – Довольно несправедливо бросаться на человека, доктор Кеннеди, когда он старается сделать лучше.

Доктор Кеннеди обругал бы Стивена, но в этот момент в палату вошел доктор Прюдом:

– Добрый вечер, полковник.

– А, привет. – Доктор Кеннеди благодарно повернулся к нему, понимая, что было бы глупостью ругаться со Стивеном. – Все в порядке?

– Да. Можно вас на минутку?

– Конечно.

Прюдом был маленьким спокойным человеком с куриной грудью, руки его были покрыты пятнами – следами многолетней работы с химикатами. Голос у него был серьезный и спокойный.

– Завтра две операции по поводу аппендицита. Одного только что притащили в пункт первой помощи.

– Ладно. Я осмотрю их перед тем, как уходить.

– Хотите оперировать? – Прюдом бросил взгляд в дальний конец палаты, где Стивен держал таз перед больным, которого рвало.

– Да. Дайте мне чем-нибудь заняться, – сказал Кеннеди.

Он пристально всмотрелся в темный угол. При тусклом свете затененной лампы хорошо видны были длинные изящные ноги Стивена и изгиб его ягодиц, выделяющихся под облегающими шортами.

Чувствуя на себе их пристальные взгляды, Стивен посмотрел в их сторону и улыбнулся:

– Добрый вечер, доктор Прюдом.

– Привет, Стивен, – ласково ответил Прюдом.

К своему ужасу, доктор Кеннеди увидел, что Прюдом все еще смотрит на Стивена.

Прюдом повернулся к Кеннеди, заметив его потрясение и отвращение.

– Ах да, кстати, я закончил вскрытие человека, которого нашли в выгребной яме. Смерть наступила от удушья, – добавил он.

– Если вы находите сначала голову человека на полпути до дна ямы, то более чем ясно, что смерть наступила от удушья.

– Верно, доктор, – легко согласился Прюдом. – Я указал в свидетельстве о смерти: самоубийство из-за нарушения душевного равновесия.

– Тело опознано?

– О да. Сегодня днем. Он был австралийцем. Пленного звали Гёбл.

Доктор Кеннеди потер лицо:

– Я бы не расстался с жизнью таким образом. Ужасно!

Прюдом кивнул, и его взгляд переключился на Стивена.

– Я вполне согласен. Его, конечно, могли бросить в яму.

– Нашли какие-нибудь признаки насильственной смерти на теле?

– Никаких.

Доктор Кеннеди старался не обращать внимания на то, как Прюдом смотрит на Стивена.

– Убийство это или самоубийство, способ ужасен. Ужасен! Думаю, мы никогда не узнаем, как было дело.

– Сегодня днем, как только человек был опознан, произвели короткое расследование. Доказано, что несколько дней тому назад его поймали на воровстве пайков, причитающихся какой-то хижине.

– О! Понятно.

– Как бы там ни было, я хочу сказать, что он заслужил это.

– Думаю, да. – Доктору Кеннеди хотелось продолжить разговор: ему было одиноко, но он видел, что Прюдом интересуется только Стивеном. – Ну, – сказал он, – я лучше пойду с обходом. Хотите присоединиться?

– Благодарю, но я должен подготовить больных к операции.

Выходя из палаты, доктор Кеннеди краем глаза заметил, как Стивен легко коснулся Прюдома, проходя мимо, а тот ответил незаметной лаской. Он услышал смешок Стивена и увидел, как тот открыто ответил на ласку.

Их бесстыдство потрясло доктора. Он знал, что должен вернуться в палату, приказать им разойтись и отдать их под трибунал. Но он слишком устал, поэтому просто прошел в дальний конец веранды.

Воздух был спокоен, ночь темна и беззвучна, луна, как гигантская дуговая лампа, свисала с небесных стропил. Люди еще ходили по тропинке, но были молчаливы. Все ждало наступления рассвета.

Кеннеди посмотрел вверх, на звезды, пытаясь прочесть в них ответ на свой постоянный вопрос. Когда же, о Боже, наступит конец этому кошмару?

Но ответа не было.

Ёсима ждал минут пять, пока кто-нибудь заговорит.

Дейв Девен думал о том, какая сволочь могла выдать их или кто допустил промах. Кто? Питер Марлоу? Кокс? Спенс? Полковники?

А уж потом им овладел ужас – ужас и, как ни странно, облегчение, что наконец этот день настал. Страх Питера Марлоу был таким же удушающим. «От кого исходит утечка? От Кокса? От полковников? Ведь даже Мак и Ларкин не знают того, что знаю я. Господи! Утрам-Роуд!» Кокс оцепенел. Краешком глаза следя за уклончивыми взглядами остальных, он прислонился к койке, и только прочность столбов спасала его от падения.

Подполковник Селларс был лично ответствен за эту хижину, и его брюки стали липкими от страха, когда он вошел в хижину вместе со своим адъютантом, капитаном Форестом. Он козырнул, а его лицо с двойным подбородком было красным и потным.

– Доброе утро, капитан Ёсима…

– Утро не доброе. Здесь есть радио. Радио запрещено приказом японской армии. – Ёсима был мал ростом, хрупок и необычайно опрятен. Сабля самурая висела на его широком поясе. Высокие, до колен, башмаки были начищены до зеркального блеска.

– Мне ничего об этом не известно. Нет. Ничего! – вспыхнул Селларс. – Вы! – Дрожащий палец ткнул в Девена. – Вам что-нибудь известно об этом?

– Нет, сэр.

Селларс повернулся и осмотрел обитателей хижины:

– Где приемник?

Молчание.

– Где приемник? – Он был почти в истерике. – Где приемник? Я приказываю немедленно отдать его! Вы знаете, что мы все несем ответственность за выполнение приказов императорской армии.

Молчание.

– Я всех вас предам военному трибуналу! – визжал он, дрожа подбородком. – Вы все получите по заслугам. Вы! Ваше имя?

– Капитан Марлоу, сэр.

– Где приемник?

Потом Селларс заметил Грея:

– Грей! Вы, кажется, являетесь начальником военной полиции! И если здесь есть приемник, только вы несете за это ответственность. Вы должны были доложить об этом властям. Я отдам вас под трибунал, и это будет записано в вашем послужном списке…

– Я ничего не знаю о приемнике, сэр.

– Черт подери, вы должны знать о нем! – визжал Селларс с искаженным и красным лицом. Он помчался в тот конец хижины, где жили пять американских офицеров.

– Браф! Что вам известно об этом?

– Ничего. И надо говорить «капитан Браф», полковник!

– Я не верю вам! Вы, проклятые американцы, всегда приносите неприятности! Вы недисциплинированный сброд…

– Я не собираюсь слушать эту вашу проклятую чушь!

– Не смейте говорить со мной подобным образом! Добавляйте слово «сэр» и стойте по стойке смирно.

– Я старший американский офицер и не собираюсь выслушивать оскорбления ни от вас, ни от кого-то другого. У американцев нет радио, это я знаю. В этой хижине нет радио, и это я знаю. И если бы оно было, вы думаете, я так и сказал бы вам, полковник?

Селларс повернулся и, пыхтя, прошел в середину хижины:

– Тогда мы обыщем хижину. Каждый стоит у своей койки. Внимание! Пусть Бог поможет тому, у кого приемник. Я лично прослежу, чтобы его наказали по закону, вы, мятежные свиньи…

– Заткнитесь, Селларс!

Все замерли, когда в хижину вошел полковник Смедли-Тейлор.

– Здесь есть приемник, и я пытаюсь…

– Заткнитесь!

Изможденное лицо Смедли-Тейлора было напряженным, когда он шел к Ёсиме, который наблюдал за Селларсом с удивлением и презрением.

– В чем дело, капитан? – спросил он, понимая, что происходит.

– В хижине есть радио, – сказал Ёсима и добавил насмешливо: – В соответствии с положениями Женевских конвенций военнопленные…

– Мне прекрасно известен моральный кодекс, – заявил Смедли-Тейлор, стараясь отводить глаза от столбов, стоящих через равные промежутки вдоль хижины. – Если вы считаете, что здесь есть радио, пожалуйста, произведите обыск. Или если вы знаете, где оно, пожалуйста, возьмите его, и дело будет сделано. У меня очень много дел сегодня.

– Ваша обязанность – исполнять закон…

– Моя обязанность – исполнение цивилизованного закона. Если вы ссылаетесь на закон, то должны сами исполнять его. Дайте нам пищу и медикаменты, которые нам положены!

– Когда-нибудь вы зайдете слишком далеко, полковник.

– Когда-нибудь я умру. Возможно, от апоплексического удара, пытаясь выполнять смехотворные правила, введенные некомпетентной администрацией.

– Я доложу генералу Симе о вашей дерзости.

– Извольте. А потом спросите его, кто распорядился, чтобы каждый человек в лагере ловил ежедневно двадцать мух, чтобы их собирали, пересчитывали и чтобы я ежедневно приносил их в ваш офис.

– Ваши старшие офицеры постоянно жалуются на увеличение смертных случаев от дизентерии. Мухи – разносчики дизентерии…

– Вам не следует напоминать мне о мухах и количестве смертей! – резко сказал Смедли-Тейлор. – Дайте нам химические препараты и разрешите очистить окружающую территорию. Таким образом мы будем контролировать здоровье всего острова Сингапур.

– Пленным не положено…

– Это ваша норма на дизентерию неэкономична. Это ваша норма на малярию высока. До того как вы пришли сюда, на Сингапуре не было малярии.

– Может быть. Но мы победили вашу многотысячную армию и тысячами взяли вас в плен. Ни один мужчина, дорожащий своей честью, не позволит, чтобы его взяли в плен. Все вы животные, и обращаться с вами нужно соответственно.

– Я знаю, что есть японцы, которых взяли в плен на Тихом океане.

– Откуда вы это знаете?

– Слухи, капитан Ёсима. Знаете, как это бывает. Явно ложные. Ложью является и то, что японских кораблей уже нет на морях, и то, что Японию бомбили, и то, что американцы захватили Гуадалканал, Гуам, и Рабаул, и Окинаву, и то, что они сейчас готовы атаковать Японские острова…

– Вранье! – Ёсима схватился за свою саблю самурая у пояса и на дюйм вытащил ее из ножен. – Вранье! Императорская японская армия выигрывает войну и скоро захватит Австралию и Америку. Новая Гвинея в наших руках, и японская армада как раз сейчас на пути в Сидней.

– Несомненно. – Смедли-Тейлор повернулся спиной к Ёсиме и оглядел хижину. К нему были обращены белые лица. – Пожалуйста, выйдите на улицу, – тихо приказал он.

Его приказ был молчаливо выполнен.

Когда хижина опустела, он повернулся к Ёсиме:

– Пожалуйста, делайте обыск.

– А если я найду радио?

– Все в руках Божьих.

Как-то сразу Смедли-Тейлор почувствовал груз своих пятидесяти четырех лет. Он сгибался под гнетом своей ответственности. Он с радостью приносил пользу, и рад был оказаться здесь как раз вовремя, когда был нужен, и рад был выполнить свои обязанности. Но теперь ему предстояло найти предателя, а когда тот будет найден – наказать его. Этот человек заслуживал смерти, потому что, если приемник обнаружат, Девену придется умереть. «Господи, хоть бы его не нашли! – думал он в отчаянии. – Это ведь единственная ниточка, связывающая нас с остальным миром. И если есть Бог на небесах, пусть Он не позволит найти приемник. Пожалуйста».

Но в одном Ёсима был прав. У него, Смедли-Тейлора, не хватило мужества умереть, как подобает солдату – либо в бою, либо при побеге. Он жив, но его мучает память – память о том, что алчность, жажда власти и ложь были причиной поражения на Востоке и неисчислимых сотен тысяч бессмысленных смертей.

«Но если бы я умер, – думал он, – что бы было с моей милой Мейси, и сыном Джоном, который служит в уланах, и сыном Перси, который служит в авиации, и Труди, которая так рано вышла замуж, так рано забеременела и так рано овдовела. Никогда я не увижу их, не дотронусь до них и не почувствую вновь тепло дома».

«Все в руках Божьих», – снова сказал себе полковник, но, как и он сам, слова эти были старыми и очень грустными.

Ёсима отрывисто отдавал приказания четырем охранникам. Они оттащили койки из углов хижины и расчистили место. Затем передвинули на это место койку Девена. Ёсима зашел в угол и стал рассматривать стропила, и крышу, и необработанные доски под ней. Он обыскивал тщательно, но Смедли-Тейлор вдруг понял, что для него даже лучше, что место, где находится тайник, стало известно.

Он вспомнил вечер, когда много месяцев назад офицеры пришли к нему. «На вашу ответственность, – сказал он тогда. – Если вас поймают, значит поймают, и это будет концом. Я не смогу сделать ничего, чтобы помочь вам. Ничего». Он позвал Девена и Кокса и объявил спокойно: «Если приемник обнаружат, попытайтесь не впутывать в это дело других. Попробуйте какое-то время продержаться. Потом вы должны будете сказать, что это я приказал вам сделать приемник. Я приказал вам сделать это». Затем он отпустил их, благословил на свой лад и пожелал им удачи.

И вот теперь все они понесли поражение. Он с нетерпением ждал, когда Ёсима начнет осматривать столб, ему была противна мучительная игра в кошки-мышки. Он чувствовал скрытое отчаяние людей, стоящих на улице. Ему оставалось только ждать.

Наконец и сам Ёсима устал от игры. Его раздражала вонь в хижине. Он подошел к койке и тщательно обыскал ее, рассматривая сантиметр за сантиметром. Но не видел никаких распилов. Нахмурившись, он еще раз обошел ее, трогая дерево длинными чуткими пальцами. И ничего не нашел.

Сначала он подумал, что его дезинформировали. Но поверить в это он не мог, потому что информатору еще не заплатили.

Он пролаял команду, и корейский охранник отстегнул штык и передал его Ёсиме рукояткой вперед.

Ёсима постучал по бревну, прислушиваясь к глухому звуку. Ага, ну вот он и нашел его. Постучал снова. Опять глухой звук. Но щелей найти он не мог. Со злости он ткнул штыком в дерево.

И крышка отвалилась.

– Ну вот.

Ёсима был счастлив, что нашел радио. Генерал будет доволен. Так доволен, что, может быть, переведет его в боевую часть, потому что Бусидо[14] восставал против того, чем он занимался, – оплачивать информаторов и общаться с этими скотами.

Смедли-Тейлор шагнул вперед, потрясенный остроумным устройством тайника и терпением человека, делавшего его. «Я должен как-то выгородить Девена, – думал он. – Это мой долг, который превыше служебного долга. Но что я могу сказать?»

– Кто хозяин этой койки? – спросил Ёсима.

Смедли-Тейлор пожал плечами и притворился, что он тоже хочет это выяснить.

Ёсиме было жаль, правда жаль, что у Девена только одна нога.

– Не хотите ли сигарету? – сказал он, протягивая ему пачку «Куа».

– Благодарю. – Девен взял сигарету и предложенный огонь, но не почувствовал вкуса курева.

– Как ваше имя? – спросил Ёсима вежливо.

– Капитан Девен, пехота.

– Как вы потеряли ногу, капитан Девен?

– Я… я подорвался на мине. В Джохоре, к северу от шоссе.

– Это вы сделали радио?

– Да.

Смедли-Тейлор забыл собственный страх, вызывающий испарину.

– Я приказал капитану Девену сделать его. Я несу за это ответственность. Он выполнял мой приказ.

Ёсима глянул на Девена:

– Это правда?

– Нет.

– Кто еще знает о радио?

– Никто. Это была моя идея, и я сделал его. Один.

– Прошу вас, сядьте, капитан Девен. – Потом Ёсима презрительно кивнул в сторону Кокса, который сидел, всхлипывая от ужаса. – Как его имя?

– Капитан Кокс, – ответил Девен.

– Посмотрите на него. Отвратительно.

Девен затянулся сигаретой:

– Мне так же страшно, как и ему.

– Вы контролируете себя. Вы храбрый человек.

– Я боюсь даже больше, чем он. – Девен неловко дохромал до Кокса, с трудом сел рядом с ним. – Все в порядке, старина, – сочувственно сказал он, положив руку на плечо Кокса. – Все в порядке. – Потом посмотрел на Ёсиму. – Кокс получил военный крест за Дюнкерк, когда ему еще не было двадцати. Теперь он другой человек. Сломленный вашими мерзавцами за три года.

Ёсима сдержал желание ударить Девена. Но кодекс чести действует, когда стоишь перед мужчиной, даже если он враг. Он повернулся к Смедли-Тейлору и приказал ему собрать шесть человек с коек, ближайших к койке Девена. Остальные должны оставаться в строю под охраной до следующих распоряжений.

Шесть человек стояли перед Ёсимой. О приемнике знал только Спенс, но, как и все остальные, он отрицал это.

– Берите койку и следуйте за мной, – приказал Ёсима.

Когда Девен нащупал свой костыль, Ёсима помог ему подняться.

– Благодарю, – сказал Девен.

– Хотите еще сигарету?

– Нет, спасибо.

Ёсима колебался.

– Мне было бы очень приятно, если бы вы взяли пачку.

Девен пожал плечами и взял ее, потом проковылял в свой угол и нагнулся за металлическим протезом.

Ёсима выкрикнул приказание, и один из корейских охранников подобрал протез и помог Девену сесть.

Пальцы его не дрожали, когда он пристегивал протез. Девен встал, подобрал костыли и минуту смотрел на них. Потом бросил их в угол хижины. Проковылял к койке и глянул на радио.

– Я очень горжусь им, – сказал он, отдал честь Смедли-Тейлору и вышел из хижины.

Маленькая процессия вплелась в молчание Чанги. Ёсима возглавлял ее, стараясь идти со скоростью, которую позволяла Девену его нога. Рядом с ним шли Смедли-Тейлор и Кокс, заплаканный и не замечающий своих слез. Два охранника остались с обитателями хижины номер шестнадцать.

Они ждали до одиннадцати часов. Вернулись Смедли-Тейлор и другие шесть человек. Девен и Кокс не вернулись. Они остались в помещении охраны, и на другое утро их должны были отправить в лагерь Утрам-Роуд. Людям разрешили разойтись. У Питера Марлоу от солнца раскалывалась голова. Он приковылял в бунгало; после душа Ларкин и Мак помассировали ему голову и дали поесть.

Когда он поел, Ларкин вышел из хижины и сел около асфальтовой дороги. Питер Марлоу устроился в дверном проеме, в котором не было двери, спиной к комнате.

Ночь стремительно наступала. Безлюдие царило в Чанги, и темные силуэты, которые скользили в разных направлениях, казались еще более одинокими.

Мак зевнул:

– Думаю, завалюсь-ка я, приятель. Лягу пораньше.

– Ладно, Мак.

Мак пристроил москитную сетку вокруг своей койки и заправил ее под матрас. Он завязал на лбу тряпку, впитывающую пот, потом вытащил флягу Питера Марлоу из фетрового чехла и отстегнул потайную пластинку у основания. Он взял крышки и основания своей собственной фляги и фляги Ларкина, потом осторожно положил их друг на друга. Внутри каждой фляги была путаница проводов, конденсатор и лампа.

Из верхней фляги он осторожно вытянул вилку с шестью зубцами вместе с проводом и ловко соединил ее с вилкой из средней фляги. Потом вилку с четырьмя зубцами из средней фляги соединил с нужной розеткой в последней фляге.

Его руки дрожали, а колени тряслись, потому что проделывать это в полутьме, лежа, опираясь на один локоть и заслоняя своим телом фляги, было страшно неудобно.

Ночь ложилась на землю, усиливая духоту. Начали мучить москиты.

Когда все фляги были соединены вместе, Мак вытянулся, чтобы отдохнула спина, и вытер скользкие руки. Потом вытянул наушник из потайного места в верхней фляге и проверил места соединений, чтобы убедиться в их надежности. Изолированный провод к источнику питания был тоже спрятан в верхней фляге. Он размотал его и проверил, плотно ли припаяны иголки к концам провода. Снова вытер пот и быстро проверил все соединения; делая это, он думал о том, что радио выглядит таким же безупречным и ловко сделанным, как и два года назад, когда он тайком изготовил его на Яве, пока Ларкин и Питер Марлоу стояли на страже.

Шесть месяцев потребовалось, чтобы рассчитать и смастерить его. Только нижняя часть фляги могла быть использована, верхняя часть предназначалась для воды. Поэтому он должен был не только уложить радио в три крошечных неподвижных узла, но и поместить их в водонепроницаемые контейнеры, а потом впаять во фляги. Все трое носили фляги восемнадцать месяцев. Они дожидались такого дня, как сегодня.

Мак встал на колени и вставил иглы в розетку провода, который соединял потолочную лампу с сетью.

Потом он покашлял, прочищая горло. Питер Марлоу поднялся и убедился, что вблизи никого нет. Он быстро выкрутил лампочку и повернул выключатель. Прошел к двери и остался там.

Он видел, что Ларкин был все еще на посту, карауля с противоположной стороны, и дал сигнал, что все спокойно.

Когда Мак услышал его, включил звук, нацепил наушник и стал слушать.

Секунды превращались в минуты. Питер Марлоу дернулся назад, испугавшись, когда услышал стон Мака.

– В чем дело, Мак? – прошептал он.

Мак высунул голову из-под москитной сетки, лицо его было серым.

– Он не работает, парни, – сказал он. – Эта зараза не работает.

Шестью днями позже Макс поймал крысу. В хижине американцев.

– Посмотрите-ка на эту мерзавку! – ахнул Кинг. – Самая большая крыса из всех, что я видел!

– Господи! – отозвался Питер Марлоу. – Следите за тем, чтобы она не отгрызла вам руку.

Все окружили крысу. Макс торжествовал, держа в руках бамбуковую метлу.

У Текса была бейсбольная бита. Питер Марлоу держал еще одну метлу. Остальные вооружились палками и ножами.

Только Кинг был не вооружен, но не отводил глаз от крысы и был готов выскочить из хижины.

Когда Макс в первый раз закричал, он сидел в своем углу, болтая с Питером Марлоу, и вскочил на ноги вместе с остальными. Это произошло сразу после завтрака.

– Берегись! – крикнул Кинг, предвидя внезапную попытку крысы вырваться на свободу, с яростью ударил ее, но промахнулся.

Другая метла нанесла ей скользящий удар, на мгновение перевернув тварь на спину. Но крыса вскочила снова, забилась в угол и, развернувшись, шипела, оскаливая игольчато-острые зубы.

– Господи, – сказал Кинг. – Я уж думал, мерзавка ускользнет и на этот раз.

Крыса была волосатая, почти в фут длиной, с голым хвостом, который у основания был толщиной с большой палец мужской руки. Маленькие глаза-бусинки рыскали из стороны в сторону. Они были коричневые и отвратительно мерзостные. Голова, сходящая на острое, конусообразное рыло, узкая пасть, большие, очень большие резцы. На взгляд в ней было около двух фунтов. Злобная и очень опасная тварь.

Макс тяжело дышал от напряжения; глаза его сосредоточились на крысе.

– Боже правый! – сплюнул он. – Я ненавижу крыс. Мне противно даже смотреть на них. Давайте прикончим ее. Приготовились?

– Секундочку, Макс, – вмешался Кинг. – Не торопись. Она удрать не может. Я хочу посмотреть, что она будет делать.

– Она попытается еще раз удрать, вот что, – сказал Макс.

– Ну так мы поймаем ее. Зачем спешить? – Кинг посмотрел снова на крысу и ухмыльнулся. – С тобой кончено, тварь. Ты – покойник.

Как будто поняв его слова, крыса бросилась на Кинга, оскалив зубы. Только град яростных пинков и воплей заставил ее вернуться на место.

– Эта тварь может разорвать на части, если достанет до тебя зубами, – заметил Кинг. – Никогда не знал, что они такие шустрые.

– Может быть, нам стоит ее оставить? – предложил Текс.

– О чем ты говоришь?

– Мы можем ее оставить. Как талисман. Когда нам нечего будет делать, мы сможем выпускать ее и гоняться за ней.

– Эй, Текс, – вмешался Дино, – в этом что-то есть. Ты хочешь сказать, что так поступали в старину? С лисицами?

– Глупости! – изрек Кинг. – Эту тварь стоит прикончить. Нельзя мучить ее, даже если это и крыса. Она не сделала тебе ничего плохого.

– А хоть и так. Но крысы – паразиты. Они не имеют права на жизнь.

– Конечно имеют, – возразил Кинг. – Если бы не они… Ну, они же питаются падалью, как микробы. Если бы не было крыс, весь мир превратился бы в вонючую кучу мусора.

– Черт! – воскликнул Текс. – Крысы уничтожают посевы. Быть может, эта тварь сожрала мешок риса. Она такая раздувшаяся.

– Да, – злобно согласился Макс. – Один раз они сожрали почти тридцать фунтов.

Крыса снова рванулась на свободу. Она проскочила мимо окружавших ее людей и побежала по хижине. Просто чудом ее снова удалось загнать в угол.

– Лучше ее прикончить. В следующий раз нам может так не повезти, – тяжело дыша, проговорил Кинг. Потом его вдруг осенило вдохновение. – Минутку, – остановил он, когда все начали сужать кольцо вокруг крысы.

– Что?

– У меня идея. – Он быстро повернулся к Тексу. – Давай одеяло. Быстро!

Текс подскочил к своей кровати и сорвал одеяло.

– Сейчас, – объяснил Кинг, – вы с Максом одеялом накройте крысу.

– Что?

– Мне она нужна живая. Давайте действуйте! – рявкнул Кинг.

– А почему моим одеялом? Ты с ума сошел? Оно у меня единственное!

– Я дам тебе другое. Только поймайте эту тварь.

Все вытаращили глаза на Кинга. Текс пожал плечами. Он и Макс растянули одеяло и, используя его как щит, стали сходиться в угол. Остальные держали наготове метлы, чтобы крыса не ускользнула. Потом Текс и Макс рывком кинулись вниз, и крыса оказалась в складках материи. Зубами и когтями она пыталась проложить себе путь на свободу, но Макс скатал одеяло, и оно превратилось в извивающийся ком. Все были взбудоражены этой охотой.

– Спокойно! – приказал Кинг. – Макс, держи ее. И следи, чтобы она не выбралась. Текс, поставь-ка яванского кофейку. Мы все глотнем его.

– В чем идея-то? – поинтересовался Питер Марлоу.

– Крыса слишком хороша, чтобы просто выпустить ее. Но сначала выпьем кофе.

Когда они сидели за кофе, Кинг поднялся:

– Ну вот, парни. Теперь слушайте. У нас есть крыса, так?

– Ну и?.. – Миллер был в недоумении, как и все.

– У нас ведь жрать нечего, верно?

– Конечно, но…

– О господи! – с отвращением протянул Питер Марлоу. – Не хотите ли вы предложить нам ее съесть?

– Конечно нет, – ответил Кинг, потом просиял ангельской улыбкой. – Мы не собираемся это делать. Но вокруг полно таких, которые хотели бы купить немного мяса…

– Мясо крысы?! – Глаза Байрона Джонса Третьего выкатились из орбит.

– Ты спятил, если считаешь, что кто-то купит крысиное мясо! Конечно нет, – раздраженно отреагировал Макс.

– Никто не купит мясо крысы. Но, предположим, мы не скажем, чье это мясо. – Кинг подождал, пока сказанное не дошло до умов, потом добродушно продолжил: – Предположим, мы никому не скажем. Крысиное мясо выглядит, как и любое другое. Мы скажем, что это кролик…

– В Малайе, старина, нет никаких кроликов, – оборвал его Питер Марлоу.

– Ну, я думал о животном, которое подходит по размерам.

– Я считаю, – выдал Питер Марлоу после секундного раздумья, – что вы можете назвать ее белкой или… я знаю! – просиял он. – Олень. Вот точно, олень…

– Господи, да олень гораздо больше! – возмутился Макс, по-прежнему держа шевелящееся одеяло. – Я подстрелил одного в Аллеганах[15]…

– Я не этот вид оленя имел в виду. Я имел в виду rusa tikus. Они крошечные, около восьми дюймов в высоту, и весят примерно два фунта. Размером как раз с крысу. Туземцы считают их лакомством. – Он рассмеялся. – Rusa tikus переводится с малайского как «мышиный олень».

Кинг удовлетворенно потер руки:

– Отлично, приятель! – Он оглядел комнату. – Мы будем продавать окорочка rusa tikus. И это не будет брехней.

Все рассмеялись.

– Повеселились, а теперь давайте убьем эту проклятую крысу и продадим ее окорока, – предложил Макс. – Эта тварь в любую минуту может выскочить. И будь я проклят, если она меня не укусит!

– Мы поймали одну крысу, – сказал Кинг, не обращая на него внимания. – И все, что нам надо сейчас сделать, – это узнать, самец или самка в наших руках. Потом поймаем крысу противоположного пола. Мы посадим их вместе. Заметано! Как мы будем раскручивать это дело?

– Дело? – переспросил Текс.

– Конечно. – Кинг радостно оглянулся по сторонам. – Парни, мы открываем ферму по разведению крыс. На те деньги, которые мы сделаем, купим себе цыплят, а простаки могут и tikus поесть. До тех пор пока никто из вас не проболтается, все будет нормально.

Наступило недоуменное молчание. Потом Текс робко сказал:

– Но где мы будем держать крыс, пока они размножаются?

– В щели для укрытия. Где же еще?

– Ну а если воздушный налет? Нам самим может понадобиться щель.

– Мы отгородим один конец. Вполне достаточно, чтобы держать в нем крыс. – Глаза Кинга сверкали. – Ты только подумай. Мы сможем продавать пятьдесят таких больших тварей в неделю. Да у нас в руках золотая жила. Ты же знаешь старую присказку: «Плодовит, как крыса».

– Как часто они плодятся? – спросил Миллер, рассеянно почесываясь.

– Не знаю. Кто-нибудь знает? – Кинг подождал, но все отрицательно покачали головой. – Где, черт побери, узнать об их особенностях?

– Я знаю, – заявил Марлоу. – На занятиях у Вексли.

– А что это?

– Вексли преподает ботанику, зоологию, такие вот предметы. Мы можем поинтересоваться у него.

Они задумчиво посмотрели друг на друга. И неожиданно зааплодировали. Макс едва удерживал извивающееся одеяло под крики: «Следи за нашим сокровищем, ты, неуклюжий дурак!», «Не выпускай ее, ради бога!», «Осторожней, Макс!».

– Ладно, держу я эту тварь! – Макс рявкнул, чтобы утихомирить крикунов, потом кивнул Питеру Марлоу. – Для офицера ты парень что надо. Значит, мы идем учиться.

– О нет, ты не пойдешь, – решительно вмешался Кинг. – Тебе есть что делать.

– Что?

– Добыть другую крысу. Противоположного пола. Я и Питер будем добывать информацию. Теперь давайте за дело!

Текс и Байрон Джонс Третий подготовили противовоздушную щель. Она была устроена непосредственно под хижиной и представляла собой яму глубиной шесть, шириной четыре и длиной тридцать футов.

– Отлично! – возбужденно сказал Текс. – Помещение для тысячи таких тварей.

Им потребовалось несколько минут, чтобы придумать, как надежно закрыть траншею. Текс отправился воровать проволочную сетку, из которой делали загоны для кур, а Байрон Джонс Третий – за досками. Джонс ухмыльнулся, вспомнив о нескольких прекрасных досках, принадлежавших группе англичан, которые не очень строго охраняли их. Когда вернулся Текс, у него уже был готов каркас. Гвозди вынули из крыши хижины, молоток уже давно «позаимствовали» у какого-то беспечного механика гаража вместе с ключами, отвертками и массой других полезных вещей.

Как только заслонка была установлена, Текс привел Кинга.

– Хорошо, – одобрил Кинг, осмотрев загон. – Очень хорошо.

– Будь я проклят, но не понимаю, как вы умудрились сделать ее, – сказал Питер Марлоу. – Вы так быстро работаете.

– Если надо что-то сделать, мы это делаем. Это по-американски. – Кинг кивком приказал Тексу привести Макса.

Макс забрался под хижину и осторожно выбросил крысу в загон. Та закрутилась и стала предпринимать отчаянные попытки вырваться. Не найдя выхода, она забилась в угол и яростно зашипела.

– Она выглядит вполне здоровой, – ухмыльнулся Кинг.

– Эй, нам надо назвать ее, – предложил Текс.

– Это нетрудно. Назовем ее Адамом.

– Да, ну а если это девушка?

– Тогда будет Евой. – Кинг выбрался из-под хижины. – Давайте, Питер, займемся делом.

Урок в классе командира эскадрильи Вексли уже начался, когда они в конце концов разыскали его.

– Слушаю вас, – удивленно произнес Вексли, рассматривая Кинга и незнакомого молодого офицера, стоящих около хижины на солнце и наблюдающих за ним.

– Мы подумали… – смущенно начал Питер Марлоу, – мы подумали, что, быть может, э-э-э… мы позанимаемся с вами. Если, конечно, не помешаем, – добавил он быстро.

– Позанимаетесь? – Вексли был ошеломлен.

Это был унылый одноглазый человек, чье лицо, обтянутое пергаментной кожей, покрывали пятна и шрамы, полученные, когда он падал на землю вместе со своим бомбардировщиком. В его классе было только четыре ученика – придурки, не проявляющие интереса к его предмету. Он понимал, что продолжает вести занятия только из-за бесхарактерности: проще притвориться, что преподавание идет успешно, чем бросить его. Вначале он горел энтузиазмом, но сейчас понял, что это притворство. Но если он бросит класс, цели в жизни у него не будет.

Когда-то давно в лагере был организован университет. Университет Чанги. Проводились занятия. По приказу высокого начальства.

«Полезно для солдат, – было сказано. – Нужно дать им какое-нибудь дело. Пусть занимаются самосовершенствованием. Нужно заставить их чем-нибудь заняться, тогда не будет неприятностей».

Открыли языковые курсы, курсы по искусству, технике. Среди первоначального стотысячного контингента пленных нашлось по крайней мере по одному специалисту в любой области.

Познание мира. Великая возможность. Расширение горизонтов. Изучение ремесел. Подготовка к Утопии, которая должна наступить, когда эта проклятая война закончится и все снова станет на место. Университет Чанги был организован по типу афинского. Никаких классных комнат. Только преподаватель, который находил место в тени и собирал вокруг себя студентов.

Но пленные Чанги были обычными людьми, то есть бездельниками. Они говорили: «Завтра я пойду на занятия», а посетив лекции раз-другой и выяснив, что знания даются с трудом, начинали прогуливать. Потом в душе убеждали себя: «Завтра начну все сначала. Завтра начну готовиться к будущей жизни. Нельзя терять время. Завтра я точно начну учиться».

Но в Чанги, как и везде, существовало только сегодня.

– Вы и вправду хотите у меня заниматься? – недоверчиво переспросил Вексли.

– Вы уверены, что мы не доставим вам никаких хлопот, сэр? – вежливо спросил Кинг.

С возросшим интересом Вексли встал и освободил им место в тени.

Он был рад видеть новичков. И сам Кинг! Боже мой, вот это удача! Кинг на его занятиях! «Быть может, мы сумеем раздобыть сигарет».

– Замечательно, парень, замечательно! – Он тепло пожал протянутую руку Кинга. – Командир эскадрильи Вексли!

– Рад познакомиться с вами, сэр.

– Капитан авиации Марлоу, – представился Питер Марлоу и пристроился в тени.

Вексли, нервничая, дождался, когда они рассядутся, и рассеянно прижимал большой палец к тыльной стороне руки, считая секунды, пока медленно не заполнится вмятина на его коже. «Пеллагра сама возмещает потерянное», – подумал он. И размышления о собственном истощении заставили его вспомнить о китах, и выпуклые глаза Вексли заблестели.

– Ну, сегодня я хочу рассказать о китах. Что вы знаете о китах?.. О-о, – протянул он восторженно, когда Кинг вытащил пачку «Куа» и предложил ему закурить.

Кинг пустил пачку по кругу.

Четверо учеников взяли сигареты и подвинулись, чтобы освободить больше места для Кинга и Питера Марлоу. Их разбирало любопытство: какого черта делает здесь Кинг? По существу, им было все равно, ведь он угостил их настоящей сигаретой.

Вексли продолжал свой рассказ о китах. Он любил китов. Он любил их до самозабвения.

– Киты, без сомнения, высшая форма жизни, до которой поднялась природа, – сказал он, очень довольный тем, как звучит его голос. Вексли заметил, как Кинг нахмурился. – У вас вопрос?

– Ну да. Киты – это интересно, но как насчет крыс?

– Простите? – вежливо спросил Вексли.

– Вы очень интересно рассказывали о китах, сэр, – польстил Кинг. – Я просто интересуюсь крысами, вот и все.

– Что именно интересно вам знать?

– Я просто поинтересовался, знаете ли вы о них что-нибудь? – уточнил Кинг. Ему некогда было долго засиживаться, да и чего ради ходить вокруг да около?

– Он хочет сказать, – быстро вмешался Питер Марлоу, – что, если киты, повинуясь инстинктам, ведут себя почти как люди, это ведь относится и к крысам, верно?

Вексли покачал головой и процедил с отвращением:

– Грызуны ведут себя совершенно по-иному. Так, значит, о китах…

– Чем они различаются? – спросил Кинг.

– Я рассказывал о грызунах в весеннем семестре, – раздраженно ответил Вексли. – Отвратительные животные. В них нет ничего привлекательного. Ничего. Итак, рассмотрим синего кита, – снова поспешно завелся Вексли. – Это самый большой из всех китов. Длиной более ста футов и весом не менее ста пятидесяти тонн. Самое большое из всех живущих сейчас и когда-то живших на земле животных. Самое сильное животное из существующих в природе. Что касается его брачных привычек… – добавил Вексли громче, потому что знал: обсуждение половой жизни всегда заставляет слушателей просыпаться. – Их процесс спаривания происходит замечательным образом. Самец начинает возбуждаться, выбрасывая великолепные фонтаны. Он колотит по воде хвостом около самки, которая с терпеливым вожделением дожидается его, находясь на поверхности океана. Потом он ныряет вглубь и выскакивает из воды, затем падает обратно, оглушительно работая хвостовыми плавниками, взбивая в пену воду, кипящую на поверхности. – Он чувственно понизил голос. – Потом он плавно скользит к самке и начинает щекотать ее своими плавниками.

Несмотря на озабоченность относительно крыс, даже Кинг стал внимательно прислушиваться.

– Потом он прекращает ухаживания и снова ныряет, оставляя тоскующую самку на поверхности, оставляя ее, возможно, навсегда. – Вексли сделал драматическую паузу. – Но нет. Он не покидает ее. Он исчезает примерно на час, уходит в глубины океана, набирается сил, а потом снова стремительно мчится к поверхности, выскакивая из воды, и, подобно удару грома, грохается вниз, окруженный чудовищным облаком брызг. Он кругами приближается к своей подруге, крепко сжимая ее обоими плавниками, и до изнеможения растрачивает на ней свое огромное желание.

Вексли тоже изнемогал от великолепной картины спаривающихся гигантов. Ах, какое счастье для начитанного человеческого существа оказаться свидетелем их любви, побывать там…

Он очнулся от видений и продолжил:

– Спаривание происходит примерно в июле, в теплых водах. Детеныш весит при рождении пять тонн, и длина его равна пяти футам. – Он привычно рассмеялся. – Представляете! – На лицах появились вежливые улыбки, а потом Вексли выдал факт, всегда вызывающий радостное хихиканье: – И если вы представили это и размер детеныша, задумайтесь о весьма здоровой штуке, с помощью которой кит размножается!

Снова появились вежливые улыбки, пленные, постоянно посещающие занятия, слышали этот рассказ много раз.

Вексли продолжал рассказывать, как детеныш в течение семи месяцев вскармливается матерью, которая питает его молоком из двух огромных сосков, расположенных в задней части ее брюха.

– Можете не сомневаться, – заявил он восторженно, – длительное кормление грудью под водой имеет свои проблемы.

– Крысы тоже кормят свое потомство? – Кинг быстро вскочил.

– Да, – горестно сказал командир эскадрильи. – А сейчас о серой амбре…

Побежденный, Кинг вздохнул и выслушал лекцию Вексли об амбре и кашалотах, о зубатых китах, белых китах, карликовых китах, дельфинах, нарвалах, китах-убийцах, горбачах, финвалах, серых китах и, наконец, о гренландских китах. К этому времени все слушатели, кроме Питера Марлоу и Кинга, исчезли. Когда Вексли закончил, Кинг задал простой вопрос:

– Я хочу знать все о крысах.

– О крысах? – простонал Вексли.

– Закуривайте, – добродушно предложил Кинг.

– Ладно, парни, угомонитесь, – сказал Кинг. Он дождался, когда в хижине наступила тишина, а часовой у дверей занял свое место. – У нас проблемы.

– Грей? – спросил Макс.

– Нет. Дело в нашей ферме. – Кинг повернулся к Питеру Марлоу, который сидел на краю кровати. – Расскажите им, Питер.

– Ну, – начал Питер Марлоу, – кажется, что крысы…

– Расскажите с самого начала.

– Все?

– Конечно. Расскажите то, что вы знаете, и тогда мы сможем обсудить положение.

– Ладно. Ну, мы нашли Вексли, он сказал нам, цитирую: «Rattus norvegicus, или норвежская крыса, иногда называется Mus decumanus…»

– На каком это языке? – вмешался Макс.

– Господи, это латынь. Любому дураку это известно, – фыркнул Текс.

– Ты знаешь латынь, Текс? – изумился Макс.

– Нет, черт возьми, но эти проклятые названия всегда даются на латинском…

– Бога ради, парни! – одернул Кинг. – Вы хотите слушать или нет? – Потом кивнул Питеру Марлоу, чтобы тот продолжал.

– Ну, Вексли подробно описал их: волосатые, хвост голый, вес до четырех фунтов, в этой части света вес крысы обычно достигает двух фунтов. Крысы спариваются беспорядочно, в любое время…

– Что, черт возьми, это означает?

– Самец покрывает без разбору любую самку, – нетерпеливо вмешался Кинг, – и не существует никаких брачных сезонов.

– Вы хотите сказать, у них все как у нас? – Джонс был приятно удивлен.

– Да. Предполагаю, что так, – сказал Питер Марлоу. – Так или иначе, самец будет спариваться в любое время, а самка может иметь до двенадцати пометов в год, примерно двенадцать крысят в каждом помете, но может быть и четырнадцать. Молодые крысята рождаются слепыми и беспомощными через двадцать два дня после зачатия. – Он тщательно подбирал слова. – Крысята прозревают на четырнадцатый-семнадцатый день и достигают половой зрелости за два месяца. Они прекращают размножаться в два года, стареют – в три.

– Ну и ну! – воскликнул Макс радостно, нарушив благоговейную тишину. – У нас наверняка будут проблемы. Ну, если молодняк начинает размножаться через два месяца, а у нас их четырнадцать – скажем, для круглого счета десять крысят на помет – посчитайте сами. Пусть в первый день у нас десять штук приплода. Еще десять на тридцатый день, на шестидесятый день первая пара дает приплод, и мы получим пятьдесят. На девяностый день мы получим еще пять размножающихся пар и еще пятьдесят крысят. На сто двадцатый день у нас будет двести пятьдесят пар и еще пятьдесят и новая группа из двухсот пятидесяти. Боже правый, да это будет шестьсот пятьдесят голов за пять месяцев! Еще через месяц у нас будет около шести тысяч пятисот…

– Боже, мы напали на золотую жилу! – воскликнул Миллер, яростно почесываясь.

– Ни черта у нас не будет, – оборвал их Кинг, – если кое-что не учтем. Первое: мы не можем держать их всех вместе. Они жрут друг друга. Мы должны отделить самцов от самок, за исключением времени, когда они должны спариваться. Еще одно – они будут драться между собой все время. Это означает, что нам надо отделять самцов от самцов и самок от самок.

– Ну так мы их разделим. Что в этом сложного?

– Ничего, Макс, – терпеливо продолжал Кинг. – Но нам надо сделать клетки и все организовать. Это будет непросто.

– Черт! – воскликнул Текс. – Мы можем построить кучу клеток, никаких проблем.

– Ты считаешь, Текс, нам удастся держать ферму в тайне? Пока мы будем строить клетки?

– А почему бы нет!

– Да, еще одно. – Кинг был доволен тем, как развиваются события. Эта работа нравилась ему: ничего не надо делать, только ждать. – Они будут жрать все подряд, живое или дохлое. Все, что угодно. Так что проблем со снабжением у нас не будет.

– Но они мерзкие твари и страшно воняют, – вставил Байрон Джонс Третий. – У нас вони и так достаточно. А тут под хижиной будет что-то вроде выгребной ямы. А кроме того, крысы – переносчики чумы!

– Может быть, это особый род крысы, как особый москит является переносчиком малярии, – предположил Дино, с надеждой оглядывая компанию своими темными глазами.

– Крысы могут переносить чуму, точно, – признал Кинг, пожимая плечами, – и они переносят многие человеческие болезни. Но это ничего не значит. На этом деле мы заработаем состояние, а вы, ублюдки, только и делаете, что ноете. Это не по-американски.

– Господи, а как с этой чумой? Откуда нам знать, будут они здоровые или нет? – привередливо спросил Миллер.

Кинг рассмеялся:

– Мы спрашивали Вексли об этом, и он сказал, цитирую: «Вы об этом узнаете скоро. Когда помрете». Конец цитаты. Черт, да они как цыплята! Держите их в чистоте, хорошо кормите и получите хорошее племя. Не о чем беспокоиться.

И они принялись обсуждать свою ферму, как ее будут обустраивать, какие перед ними откроются возможности при условии, что они не станут есть продукт со своей фермы. Так они сидели довольно долго. Потом в хижину вошел Курт, и у него в руках извивалось одеяло.

– Я поймал еще одну, – кисло сказал он.

– Точно?

– Точно. Пока вы, сволочи, болтали, я делом занимался. Это сука. – Курт сплюнул на пол.

– Откуда ты знаешь?

– Я посмотрел. Я повидал достаточно крыс на торговом флоте. А другая крыса самец. Я разглядел и это.

Все они забрались под хижину и смотрели, как Курт пустил Еву в траншею. Две крысы сразу же порочно склеились друг с другом, и мужчины с трудом удержались от аплодисментов.

Первого помета оставалось ждать недолго. Проголосовали, чтобы Курт присматривал за фермой, и тот был доволен.

Он знал, что таким образом заработает свою долю. Конечно, он присмотрит за крысами. Еда есть еда. Курт понимал, что выживет так же, как и другие.

Через двадцать два дня Ева родила. В соседней клетке Адам рвал зубами железную сетку, чтобы добраться до живой еды, и почти ухитрился прорваться, но Текс как раз вовремя заметил дыру. Ева кормила потомство. Крысятам дали имена: Каин, Авель, Грей, Аллилуйя, Бьюла, Мейбл, Джант, Принцесса, Маленькая Принцесса, а еще Большая Мейбл, Большая Джант и Большая Бьюла. Мужские имена были розданы без труда. Но никто не захотел, чтобы имена их подруг, сестер или матерей были даны крысам-самкам. Даже имена тещ вызывали у некоторых мужчин добрые чувства и напоминали о прошлом. Потребовалось три дня, пока договорились относительно имен Бьюла и Мейбл.

Когда крысятам исполнилось пятнадцать дней, их посадили в отдельные клетки. Кинг, Питер Марлоу, Текс и Макс дали Еве отдохнуть полдня, а потом посадили ее в клетку к Адаму. Было осуществлено зачатие второго помета.

– Питер, – сказал Кинг добродушно, когда они забрались через люк в хижину, – мы скоро разбогатеем.

Кинг настоял на том, чтобы сделать люк. Он знал, что большая суета под хижиной вызовет излишнее любопытство. Для успеха фермы было жизненно важно, чтобы все оставалось в тайне. Даже Мак и Ларкин ничего о ней не знали.

– Где все сегодня? – спросил Питер Марлоу, закрывая за собой люк.

В хижине был только Макс, лежащий на своей койке.

– Бедных недотеп заставили выйти на работы. Текс в госпитале. Остальные где-то болтаются.

– Пожалуй, и я пойду где-нибудь поболтаюсь тоже. Мне надо кое о чем поразмыслить.

Кинг понизил голос:

– У меня для вас кое-что есть, над чем надо поразмышлять. Завтра ночью мы идем в деревню. – Потом рявкнул Максу: – Эй, Макс, ты знаком с Праути? Австралийским майором? Из хижины номер одиннадцать.

– Старик? Конечно знаком.

– Он не старик. Ему не больше сорока.

– Для меня сорок лет – это страшная древность. Мне нужно еще восемнадцать лет, чтобы дорасти до этого возраста.

– Удачи тебе, – пожелал Кинг. – Иди повидайся с Праути. Скажи, что я послал за ним.

– И дальше?

– А дальше ничего. Просто сходи повидаться с ним и посмотри, чтобы рядом не толкался Грей или кто-нибудь из его соглядатаев.

– Иду, – неохотно сказал Макс и оставил их одних.

Питер Марлоу смотрел за проволоку, пытаясь представить себе берег моря.

– Я начал сомневаться, не изменили ли вы своего решения.

– Насчет того, чтобы взять вас с собой?

– Да.

– Не беспокойтесь, Питер. – Кинг налил кофе и протянул чашку Питеру Марлоу. – Хотите позавтракать со мной?

– Не знаю, как, черт возьми, у вас это получается, – пробурчал Питер Марлоу. – Все голодают, а вы приглашаете меня на завтрак.

– У меня есть немного бобов.

Кинг отпер свой черный сундук, вынул пакет с маленькими зелеными бобами и передал его Питеру Марлоу.

– Пожалуйста, помойте их.

Пока Питер Марлоу мыл под краном бобы, Кинг открыл банку мясных консервов и аккуратно вывалил ее содержимое на тарелку.

Вернулся Питер Марлоу с бобами. Они были тщательно промыты от шелухи и залиты чистой водой. «Отлично, – подумал Кинг. – Питеру не нужно повторять дважды». И воды в алюминиевом котелке было точно столько, сколько надо, – в шесть раз больше объема бобов.

Он поставил котелок на горячую плитку, добавил большую ложку сахара и две щепотки соли. Потом положил туда полбанки консервов.

– Сегодня у вас день рождения? – спросил Питер Марлоу.

– Почему?

– Бобы и консервы, все сразу.

– Вы просто неправильно смотрите на вещи.

Питер Марлоу подвергался танталовым мукам, вдыхая аромат и слушая бульканье похлебки. Последние недели были тяжелыми. После того как обнаружили приемник, лагерю пришлось трудно. Японский комендант «с сожалением» урезал лагерные пайки из-за «плохого урожая», поэтому все группы подъели свои крошечные запасы. Никто не роптал, ведь других репрессий не последовало. Только уменьшение пайков.

В группе Питера Марлоу недостаток пищи хуже всего сказался на Маке. Уменьшение пайков и бесполезность их спрятанного во фляге приемника.

– Черт побери! – выругался Мак через несколько недель безуспешных попыток обнаружить неисправность. – Это бесполезно, парни. Не разобрав эту чертову штуку, я ничего не могу сделать. Все как будто в порядке. Без инструментов и батареек я не могу найти поломку.

Потом Ларкин каким-то образом раздобыл крошечную батарейку, и Мак, собрав остатки сил, снова стал пробовать, проверять и перепроверять. Вчера во время работы он судорожно вдохнул и потерял сознание, оказавшись в сильной малярийной коме. Питер Марлоу и Ларкин отнесли его в госпиталь и уложили на кровать. Доктор сказал, что это просто малярия, но с таким настроением, как у него, болезнь может стать опасной.

– В чем дело, Питер? – спросил Кинг, заметив, как тот неожиданно помрачнел.

– Просто вспомнил о Маке.

– Что с ним?

– Вчера мы отправили его в госпиталь не ахти в каком состоянии.

– Малярия?

– Главным образом да.

– Еще что-нибудь?

– Ну, с лихорадкой все не так плохо. Но не это главное. У него бывают периоды страшной депрессии. Тревожится за свою жену и сына.

– Все женатые парни испытывают то же самое.

– Не совсем так, как Мак, – грустно объяснил Питер Марлоу. – Понимаете, незадолго до того, как японцы высадились в Сингапуре, Мак посадил жену и сына на корабль, уходящий с последним конвоем. Потом его соединение отправилось на Яву на каботажном судне. Когда он добрался до Явы, то узнал, что весь конвой был потоплен или пленен. Как бы там ни было, никаких доказательств – только слухи. Поэтому он не знает, сумели ли они уцелеть. То ли они погибли. То ли живы. А если живы, где они. Его сын был совсем младенцем, ему только исполнилось четыре месяца.

– Ну, сейчас ему три года и четыре месяца, – уверенно сказал Кинг. – Правило номер два: никогда не волнуйся о том, что ты не в состоянии изменить. – Он вынул пузырек с хинином из черной коробки, отсчитал двадцать таблеток и дал их Питеру Марлоу.

– Держите. Они вылечат его малярию.

– Но а вы-то как?

– У меня их полно. Не думайте об этом.

– Не могу понять, почему вы так щедры. Вы даете нам еду и лекарства. А мы что вам даем в ответ? Ничего. Я не понимаю этого.

– Вы мой друг.

– Боже, я чувствую себя неловко, когда столько беру у вас.

– Наплюйте на это. Держите. – Кинг начал разливать похлебку. Семь ложек себе и семь Питеру Марлоу. В котелке осталась примерно четверть приготовленного.

Они быстро съели первые три ложки, чтобы заглушить голод, потом не спеша прикончили остальное, наслаждаясь отличным качеством еды.

– Хотите еще? – Кинг ждал.

«Как хорошо я знаю вас, Питер… Я знаю, что вы могли бы съесть еще тонну. Но вы откажетесь. Даже если на карту будет поставлена ваша жизнь».

– Нет, благодарю. Сыт. По самое горло.

«Хорошо, когда ты знаешь своего друга», – подумал Кинг. Надо быть осторожным. Он проглотил еще ложку. Не потому, что хотел еще похлебки. Но так надо сделать, или Питер Марлоу будет чувствовать себя неловко. Затем отставил котелок с остатками еды.

– Сверните мне сигаретку, хорошо?

Кинг бросил на стол табак и бумагу и занялся делами. Он вывалил остатки консервов в похлебку и перемешал ее. Потом разлил ее по двум котелкам, накрыл их и поставил в сторонку.

Питер Марлоу протянул ему свернутую сигарету.

– Сверните себе тоже, – сказал Кинг.

– Благодарю.

– Боже, Питер, не ждите приглашений. Вот, набейте свою коробку.

Он забрал коробку у Питера Марлоу и доверху набил ее табаком «Три короля».

– Как вы думаете готовить табак? Ведь Текс в госпитале, – спросил Питер Марлоу.

– Никак, – выдохнул дым Кинг. – Нас обошли. Австралийцы узнали способ и сбили цены.

– Чертовски неудачно! Откуда они могли узнать?

– Во всяком случае, это была молниеносная и выгодная операция.

– Я не понимаю.

– Вы вкладываете деньги и быстро завершаете дело. Маленькие вложения ради быстрого получения прибыли. Я покрыл расходы в течение двух недель.

– Но вы говорили, что вам понадобятся месяцы, чтобы вернуть вложенные деньги.

– Это была всего лишь уловка. Для посторонних. Остроумная уловка. Способ заставить людей поверить во что-то. Люди всегда хотят получить что-нибудь даром. Поэтому вам надо убедить их, что они обкрадывают вас, что вы простофиля, а они, покупатели, чертовски хитры. Вот пример. «Три короля». Распространители, которые были первыми покупателями, поверили, что они мои должники, и думали, что если будут упорно трудиться в течение первого месяца, то смогут стать моими партнерами и без труда будут жить на мои деньги. Они считали меня дураком, который подарит им такую возможность после первого месяца. Но я знал, что способ украдут и дело долго не продлится.

– Как вы узнали об этом?

– Это было ясно. И я это запланировал. Я сам выдал этот способ.

– Вы это сделали?

– Ну конечно же! Я продал способ за кое-какие сведения.

– Ну, понять это можно. Вы могли делать то, что считали нужным. Но как насчет людей, которые работали, продавали табак?

– Что вы имеете в виду?

– Вы вроде обманули их. Заставили работать в течение месяца почти бесплатно, а потом выбили почву у них из-под ног.

– Черта с два! Они заработали на этом немного баксов. Они держали меня за придурка, а я просто перехитрил их, вот и все. Это бизнес. – Он откинулся на кровать, забавляясь наивностью Питера Марлоу.

Тот нахмурился, пытаясь разобраться.

– Когда кто-нибудь начинает говорить о бизнесе, это выше моего понимания, – признался Марлоу. – Я чувствую себя таким идиотом.

– Послушайте, очень скоро вы научитесь торговать лучше их, – рассмеялся Кинг.

– Сомневаюсь.

– Вы заняты сегодня вечером? Ну, скажем, через час после заката?

– Нет, а что?

– Не могли бы вы попереводить для меня?

– Охотно. Кто будет собеседником – малаец?

– Кореец.

– О! – И тут же, спохватившись, добавил: – Конечно.

Кинг отметил отвращение Питера Марлоу, но для него это было не важно. Он всегда считал, что человек имеет право на свою точку зрения. И до тех пор пока эта точка зрения не вступила в конфликт с его собственными целями, нужно принимать ее.

В хижину вошел Макс и рухнул на койку:

– Целый час не мог разыскать этого сукина сына. Потом нашел-таки его на огороде. Боже, из-за той мочи, которую они используют в качестве удобрений, это сукино место воняет, как гарлемский бордель в летний день.

– Ну ты как раз тот ублюдок, который воспользовался бы услугами такого борделя.

Кинг говорил грубо, и раздражение в его голосе поразило Питера Марлоу.

Улыбка и усталость Макса испарились.

– Господи, да я ничего не имел в виду! Это просто к слову пришлось.

– Тогда зачем поминать Гарлем? Ты хотел сказать, что там воняет, как в борделе. Отлично. Все они воняют одинаково. Не важно, бордель это для черных или для белых. – Кинг говорил холодно и сердито, а лицо его ожесточилось.

– Да ладно. Извини. Я ничего такого не хотел сказать.

Макс забыл, что Кинг болезненно воспринимал резкие высказывания о неграх. Господи, когда живешь в Нью-Йорке, Гарлем всегда рядом, как бы ты к нему ни относился. И там есть бордели, а в них цветные девки, которые очень хороши, если хоть изредка имеешь их. «Все равно, – горько подумал он, – будь я проклят, но никак мне не понять, почему он так переживает из-за черномазых».

– Я ничего не имел в виду, – снова сказал Макс, пытаясь не смотреть на еду. Он почувствовал ее запах еще по дороге в хижину. – Я разыскал его и передал твое поручение.

– Ну?

– Он… э-э-э… дал мне кое-что для тебя, – промямлил Макс и взглянул на Питера Марлоу.

– Ну давай же, господи!

Макс терпеливо ждал, пока Кинг внимательно рассматривал часы, заводил их и прикладывал к уху.

– Чего ты хочешь, Макс?

– Ничего. Хочешь, я помою твою посуду?

– Да. Сделай это, а потом катись к черту отсюда!

– Конечно.

Макс собрал грязные тарелки и смиренно вынес их на улицу, давая себе слово, что настанет день, когда он расквитается с Кингом. Питер Марлоу молчал. «Странно, – подумал он, – странно и дико. У Кинга крутой нрав. Это неплохо, но в большинстве случаев опасно. Если ты уходишь на задание, важно знать, что за человек твой напарник. В таком тонком деле, каким, возможно, будет поход в деревню, важно быть уверенным в том, кто прикрывает твой тыл».

Кинг осторожно отвинтил заднюю крышку часов. Они были водонепроницаемыми, из нержавеющей стали.

– Угу! – сказал Кинг. – Я так и думал.

– Что?

– Это подделка. Взгляните.

Питер Марлоу внимательно осмотрел часы:

– Мне кажется, они в порядке.

– Конечно. Но это не то, за что их выдают. За «Омегу». Корпус хороший, но механизм старый. Какой-то ублюдок подменил механизм. – Кинг привернул на место крышку, потом оценивающе взвесил часы на руке. – Понимаете, Питер, это именно то, о чем я вам и говорил. Надо быть осторожным. А теперь допустим, я продал эти часы как настоящую «Омегу», не зная, что они поддельные, тогда у меня были бы серьезные неприятности. Но поскольку я знаю об этом заранее, я могу прикрыть себя. Слишком осторожным тоже нельзя быть. – Он улыбнулся. – Давайте-ка выпьем еще по чашке кофейку, дела идут на лад.

Его улыбка исчезла при виде Макса, вернувшегося с чистыми котелками и убравшего их на место. Макс ничего не сказал, просто подобострастно кивнул и снова вышел.

– Сукин сын, – сказал Кинг.

Направляясь к хижине американцев, Питер Марлоу был полон дурных предчувствий. Он жалел, что с такой готовностью согласился переводить для Кинга. В то же время его огорчало, что пустяковая просьба друга вызвала в нем протест. «Хороший же ты друг, – повторял он, – ведь он столько сделал для тебя».

Им овладела внезапная слабость. «Почти как перед вылетом на задание, – подумал он. – Нет, совсем не так. Это напоминает то, что ты чувствовал, когда тебя вызывали к директору школы. Полет был связан с опасностью, но в то же время доставлял удовольствие. Как поход в деревню. Это заставляет твое сердце трепетать. Решиться на это просто ради удовольствия или, по правде говоря, в надежде найти там еду или женщину».

Он в тысячный раз гадал, зачем Кинг идет в деревню и какие у него там дела. Но спрашивать было невежливо, и он знал, что ему нужно немного терпения и все выяснится.

Была еще одна причина, по которой ему нравился Кинг. Он не навязывался со своими услугами и не очень распространялся о своих планах. «Это по-английски», – довольно сказал себе Питер Марлоу. Просто выговорись немного, когда у тебя есть желание. Кто ты и что ты – это твое личное дело до тех пор, пока не решил поделиться с другом. А друг никогда не задает вопросов. Или все выкладывается по доброй воле, или вообще ничего не говорится.

Вот так, как с походом в деревню. «Бог мой, – подумал Питер Марлоу, – это говорит о том, как он доверяет мне. Вот так прийти и спросить: не хочешь ли пойти со мной, когда я соберусь туда в следующий раз?»

Питер Марлоу понимал: это безумство – идти в деревню. Но возможно, и не такое уж безумство. Сейчас для этого был повод. Важный повод. Надо попытаться найти деталь для приемника или достать другой приемник. Вот так. Это делает риск оправданным.

Но в то же время он знал, что пошел бы просто потому, что его попросили пойти. Но там могли быть еще еда и женщина.

Он увидел Кинга, скрытого глубокой тенью около хижины и разговаривающего с другой тенью. Их головы соприкасались, а голоса звучали невнятно. Они были так увлечены, что Питер Марлоу решил пройти мимо Кинга и начал подниматься по ступенькам в хижину американцев, на минуту загородив собой луч света.

– Эй, Питер! – окликнул его Кинг, и Марлоу остановился. – Я сейчас подойду к вам, Питер. – Кинг обратился к другому человеку: – Думаю, вам лучше подождать, майор. Как только он придет, я дам вам знать.

– Спасибо, – поблагодарил маленький человечек смущенно.

– Возьмите табачку, – сказал Кинг, и предложение было принято с жадностью.

Майор Праути отступил в тень, но не спускал глаз с Кинга, пока тот шел к своей хижине.

– Я скучал, дружище. – Кинг шутливо толкнул Марлоу. – Как дела у Мака?

– Он в порядке, спасибо. – Питеру Марлоу хотелось уйти со света. «Проклятье! Я чувствую себя неловко оттого, что меня видят с другом. А это отвратительно. Ужасно».

Но он ощущал взгляд майора и вздрагивал до тех пор, пока Кинг не сказал:

– Пошли. Долго не задержимся, потом можем приступить к делу.

Питер Марлоу лежал на койке, нежась в полусне. Вокруг него просыпались, поднимались с коек, выходили облегчаться, готовились отправиться на работы, сновали туда-сюда. Майк уже обихаживал свои усы, пятнадцать дюймов от кончика до кончика; он поклялся, что не сбреет их, пока не окажется на свободе. Барстерс стоял на голове, выполняя гимнастику йоги, Фил Минт ковырял в носу, уже началась игра в бридж, Рейлинс распевал, Майнер играл гаммы на своей деревянной клавиатуре, капеллан Гровер пытался каждому поднять настроение, а Томас чертыхался из-за того, что завтрак запаздывал.

Эварт, который спал на верхних нарах, над Питером Марлоу, проснулся с оханьем и свесил ноги:

– Треклятая ночь!

– Ты брыкался как черт. – Питер Марлоу говорил это много раз, потому что Эварт всегда спал беспокойно.

– Извини.

Эварт всегда извинялся. Он тяжело спрыгнул с койки. Он не должен был находиться в Чанги. Ему полагалось быть за пять миль отсюда, в лагере для гражданских лиц, где находились, вероятно находились, его жена и дети. Связь между лагерями не поддерживалась.

– Давай прожарим кровать после душа, – сказал он, позевывая. Он был мал ростом, смугл и привередлив.

– Хорошая мысль.

– И представить трудно, что мы три дня назад делали это. Как ты спал?

– Как всегда. – Но Питер Марлоу знал, что ничего не будет как всегда после этой ночи, после того, как он взял деньги, особенно после Сэмсона.

Раздраженная очередь уже выстраивалась за завтраком, когда они вынесли железную койку из хижины. Они сняли верхнюю постель и вытащили железные стойки, которые вставлялись в прорези в нижней части. Потом под полом своей хижины набрали скорлупы кокосовых орехов и веток и развели огонь под четырьмя ножками койки. Пока нагревались ножки кровати, они водили горящими пальмовыми листьями по продольным прутьям кроватей и пружинам. Земля под кроватью стала черной от клопов.

– Бога ради, – заорал на них Фил. – Неужели надо делать это до завтрака?

Он был угрюмым человеком с куриной грудью и ярко-рыжими волосами.

Они не обратили на него внимания. Фил всегда орал на них, а они всегда обжигали свою кровать до завтрака.

– Боже, Эварт, – сказал Питер Марлоу, – их столько, этих вонючек, что они могли поднять кровать и уйти вместе с ней.

– Черт! Они чуть было не сбросили меня с койки сегодня ночью. Мерзкие твари! – В неожиданном приступе ярости Эварт начал давить несметные полчища клопов.

– Спокойнее, Эварт.

– Ничего не могу поделать. У меня прямо мурашки бегают.

Кончив возиться с кроватью, они оставили ее остывать и вычистили матрасы. На это ушло полчаса. Потом взялись за противомоскитные сетки. Еще полчаса.

К этому времени кровати остыли и их можно было переносить. Они собрали койки вместе и внесли их обратно, поставив ножки в четыре жестянки, тщательно вымытые и наполненные водой так, чтобы края жестянок не касались железных ножек.

– Какой сегодня день, Эварт? – рассеянно спросил Питер Марлоу, пока они ждали завтрака.

– Воскресенье.

Питер Марлоу содрогнулся, вспоминая то, другое воскресенье.

Это случилось после того, как его поймал японский патруль. В то воскресенье он находился в госпитале в Бандунге. В то воскресенье японцы приказали всем больным военнопленным собрать свои пожитки и выходить. Их должны перевести в другой госпиталь.

Они построились по сотням во дворе. Все, кроме старших офицеров, которых, по слухам, должны были отправить на Формозу. Генерал тоже оставался, он, который действительно был старшим офицером и который бродил по лагерю, явно лишившись разума. Генерал был аккуратным широкоплечим мужчиной, чья форма промокла от плевков победителей.

Питер Марлоу вспомнил, как тащил свой матрас по улицам Бандунга под раскаленным небом – по улицам, заполненным шумной пестрой толпой, криков которой он не слышал. Потом он выбросил матрас. Тот был слишком тяжел. Он упал, но поднялся. Затем открылись тюремные ворота и снова захлопнулись. Во внутреннем дворе хватало места, чтобы лечь. Но он и еще несколько других оказались запертыми в тесные камеры. На стенах висели цепи, а в полу было маленькое отверстие, выполнявшее функции уборной; вокруг него – груды экскрементов. На полу – вонючая солома.

В соседней камере сидел маньяк, обезумевший яванец, который убил трех женщин и двух детей, прежде чем голландцы схватили его. Но сейчас тюремщиками были не голландцы. Те сами превратились в заключенных. Все дни и ночи напролет маньяк гремел цепями и истошно выл.

В двери камеры Питера Марлоу было крошечное отверстие. Он лежал на соломе, глядел на ноги проходящих, ждал, когда принесут еду, слушал, как ругались и умирали пленники. В тюрьме свирепствовала чума.

Он ждал целую вечность.

Потом наступил покой, появилась чистая вода, мир не надо было рассматривать через крошечное отверстие. Наверху было небо, прохладная вода орошала его, смывая вонь. Он открыл глаза и увидел доброе лицо, оно казалось перевернутым, потом появилось другое лицо; оба были полны спокойствия, и он подумал, что умер.

Но это были Мак и Ларкин. Они нашли его незадолго до того, как из тюрьмы их перевели в другой лагерь. Они решили, что он яванец, как и маньяк в соседней камере, который по-прежнему выл и гремел цепями. Питер Марлоу тоже кричал что-то по-малайски и был похож на яванца…

– Давай, Питер, – повторил Эварт. – Жратву принесли!

– А, спасибо. – Питер Марлоу собрал свои котелки.

– С тобой все в порядке?

– Да. – И, помолчав, сказал: – Хорошо быть живым, правда?

Выбраться из лагеря оказалось до смешного просто. Стремительный бросок к неосвещенной части колючей проволоки, потом без труда через нее – и бегом в джунгли. Когда они остановились перевести дух, Питеру Марлоу очень захотелось снова оказаться в лагере и поговорить с Маком, Ларкином или даже с Греем.

«Все это время, – твердил он себе, – я мечтал вырваться оттуда, а теперь, когда я здесь, напуган до смерти».

Было странно находиться вне Чанги и смотреть на него со стороны. С того места, где они стояли, была видна часть лагеря. Хижина американцев располагалась в сотне ярдов. Туда-сюда сновали люди. Хокинс прогуливался со своей собакой. Корейский охранник брел через лагерь. В некоторых хижинах свет был выключен, вечерняя поверка давно закончилась. Тем не менее лагерь мучила бессонница. Так было всегда.

– Ну пошли, Питер, – прошептал Кинг и первым двинулся в джунгли.

План был хорош. Пока что. Когда Питер Марлоу пришел к американцам, Кинг уже был готов.

– Чтобы хорошо сделать дело, надо хорошо подготовиться, – сказал он, показывая ему пару смазанных японских ботинок – резиновые подошвы и мягкая нескрипучая кожа – и «выходной костюм» – черные китайские брюки и короткую блузу.

В их тайну был посвящен только Дино. Он связал два узла и тайком припрятал их в том месте, откуда приятели должны были бежать. Потом он вернулся, и, когда путь был свободен, Питер Марлоу и Кинг небрежно вышли, сказав, что идут играть в бридж с Ларкином и другим австралийцем. Пришлось прождать тревожных полчаса, прежде чем они смогли спуститься в кювет рядом с колючей проволокой, переодеться и обмазать грязью лица и руки. Еще четверть часа потребовалось, чтобы они смогли незаметно добежать до ограды. Как только они выбрались за проволоку, Дино собрал их одежду.

Джунгли ночью. Зловещие. Но Питер Марлоу чувствовал себя как дома. Все было как на Яве, похоже на окрестности его деревни, поэтому он немного успокоился.

Кинг держал направление безошибочно. Он проделал этот путь уже пять раз. Шел он настороженно. Им предстояло пройти мимо охранника, совершавшего обход по произвольному маршруту. Кинг знал, что в большинстве случаев охранник находил где-нибудь поляну и заваливался спать.

Казалось, каждая сгнившая палка или лист поднимут тревогу, каждая качающаяся ветка задержит их. Они выбрались на тропинку. Охранник остался позади. Дорога шла к морю. А потом в деревню.

Они пересекли тропинку и начали двигаться по кругу. Над тяжелым пологом листвы в безоблачном небе застыл полумесяц. Вполне достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Свобода. Нет вокруг проволоки, и нет людей. Наконец-то можно побыть одному. И неожиданный кошмар навалился на Питера Марлоу.

– В чем дело, Питер? – прошептал Кинг, почувствовав его тревогу.

– Ничего… Просто… ну, быть на свободе – это такое потрясение.

– Вы привыкнете к этому. – Кинг посмотрел на часы. – Идти еще примерно милю. Мы опережаем наш график, поэтому лучше подождать.

Он нашел разросшуюся, перекрученную виноградную лозу среди поваленных деревьев и прислонился к ней.

– Передохнем здесь.

Они ждали и слушали джунгли. Сверчки, лягушки, неожиданное щебетание. Внезапная тишина. Шуршание какого-то животного.

– Хорошо бы покурить.

– Я – за.

– Однако не здесь. – Кинг не терял бдительности и все время прислушивался к джунглям. Однако мозг работал, он обдумывал подробности предстоящей сделки. «Да, – сказал он себе, – план хорош».

Затем посмотрел на часы. Минутная стрелка двигалась медленно. Но это давало время еще раз все продумать. Чем больше времени тратишь на обдумывание плана сделки, тем лучше все проходит. Никаких ошибок, и прибыль больше. Слава богу, что на свете есть прибыль. Парень, который придумал бизнес, был настоящим гением. Покупать дешево, а продавать дорого. Напряги мозги. Используй случай – и деньги хлынут рекой. А с деньгами все возможно. Но слаще всего остального – власть.

«Когда я выберусь отсюда, – думал Кинг, – хочу стать миллионером. Заработаю столько денег, что Форт-Нокс покажется детской копилкой. Я создам организацию. В организацию будут входить парни преданные, но ограниченные. Мозги всегда можно купить. А когда ты знаешь цену парню, всегда можешь использовать его или пренебречь им, как ты хочешь. Вот что заставляет Землю вертеться. Существуют избранные и толпа. Я принадлежу к избранным. И им останусь.

Больше никто не будет мерзко обращаться со мной или гонять из города в город. Это в прошлом. Тогда я был ребенком. Привязан к отцу, привязан к человеку, который работал официантом, продавал бензин, доставлял телефонные книги, перевозил старье или выпрашивал подаяние, чтобы купить бутылку. Потом уборка мусора. Никогда это не повторится. Теперь другие будут убирать за мной мусор.

Все, что мне надо, – это деньги.

„Все люди созданы равными и наделены… определенными неотъемлемыми правами“[17].

Слава Господу за то, что Он создал Америку, – сказал Кинг себе в миллионный раз. – Слава Господу, что я родился в Америке».

– Это страна, благословенная Богом, – произнес он, обращаясь к самому себе.

– Что?

– Штаты.

– Почему?

– Единственное место в мире, где все можно купить, где есть возможность все осуществить. Это важно; плохо, если вы, Питер, не понимаете этого. Хотя понимают это очень немногие. Но если вы поймете и захотите работать – ну, тогда перед вами, черт побери, откроются такие возможности, что у вас волосы встанут дыбом. А если парень не хочет работать и ничего не умеет делать, тогда он ни к черту не годится, и никакой он, к черту, не американец, и…

– Слушайте! – предостерег его Питер Марлоу, сразу насторожившись.

Издалека донесся еле слышный звук приближающихся шагов.

– Это мужчина, – прошептал Питер Марлоу, скользнув под листву. – Туземец.

– Как вы, черт возьми, узнали?

– Он носит местные сандалии на деревянной подошве. Я бы сказал, это старик. Он шаркает ногами. Слышите, как он дышит?

Через минуту туземец появился из сумрака и равнодушно прошел мимо.

Это был старик, на плечах он нес убитую дикую свинью. Марлоу и Кинг провожали его взглядом, пока он не скрылся.

– Он заметил нас, – сказал встревоженный Питер Марлоу.

– Черта с два!

– Нет, я уверен, он заметил нас. Может быть, он решил, что это японский часовой, но я следил за его ногами. По ним всегда можно определить, засекли ли вас. Он сбился с шага.

– Быть может, на тропинке была яма или ветка.

Питер Марлоу покачал головой.

«Друг или враг? – лихорадочно соображал Кинг. – Если он из деревни, тогда все в порядке». Всей деревне было известно о вылазках Кинга. Ведь они получали долю от Чен Сана, его делового знакомца. «Я не узнал его, но это неудивительно, потому что в прошлый раз большинство туземцев были заняты ночной ловлей рыбы. Что же делать?»

– Подождем, потом разведаем. Если он настроен враждебно, то пойдет в деревню и известит старейшину. Тот даст нам сигнал убираться отсюда к чертовой матери.

– Вы считаете, им можно доверять?

– Я доверяю, Питер. – Он пошел вперед. – Держитесь в двадцати ярдах позади меня.

Деревню они нашли без труда. «Что-то очень легко, подозрительно», – подумал Питер Марлоу. С возвышенного места он и Кинг осмотрели селение. На веранде, сидя на корточках, курили несколько малайцев. То здесь, то там хрюкали свиньи. Деревню окружали кокосовые пальмы, а за ними фосфоресцировал прибой. Несколько лодок со свернутыми парусами, развешанные рыболовные сети. Никаких признаков опасности.

– Мне кажется, все в порядке, – прошептал Питер Марлоу.

Кинг резко толкнул его локтем. На веранде хижины вождя стояли сам вождь и человек, которого они видели. Малайцы были увлечены разговором, потом тишину разорвал отдаленный смех и человек спустился по ступенькам.

Они услышали, как он крикнул что-то. Через минуту прибежала какая-то женщина. Она сняла свинью у него с плеч, отнесла ее к углям костра и насадила на вертел. Скоро подошли другие малайцы, которые собрались вокруг костра, перешучиваясь и смеясь.

– Вот он! – воскликнул Кинг.

От берега шел высокий китаец. Позади него туземец убирал паруса на маленькой рыбацкой лодке. Китаец подошел к вождю, они обменялись тихими приветствиями и сели на корточки в ожидании.

– О’кей, – ухмыльнулся Кинг, – что ж, пошли.

Он встал и, держась в тени, осторожно двинулся вперед, обходя площадь. С задней стороны хижины вождя на веранду, расположенную высоко от земли, вела лестница. Первым по ней поднялся Кинг, потом Питер Марлоу. Почти сразу же они услышали, как лестницу убрали.

– Табе, – улыбнулся Кинг, здороваясь с Чен Саном и вождем, которого звали Сутра.

– Рад видеть тебя, туан, – сказал вождь, подбирая английские слова. – Ты есть хочешь? – Его улыбка обнажала зубы, испорченные бетелем.

– Спасибо. – Кинг протянул руку Чен Сану. – Как поживаете, Чен Сан?

– Моя хорошо… Ты видишь, я… – Чен Сан подыскивал слова и наконец нашел подходящее: – Вот, хорошее время может быть.

Кинг показал на Питера Марлоу:

– Ити-бон, друг. Питер, скажите-ка им вы сами знаете что – приветствия и всю эту муру. Давайте работайте, приятель. – Он улыбнулся и вытащил пачку «Куа», пустив ее по кругу.

– Мой друг и я благодарим тебя за гостеприимство, – начал Питер Марлоу. – Мы ценим твое приглашение разделить с тобой ужин, хотя сейчас еды мало. Только змея в джунглях отказалась бы от твоего доброго приглашения.

Лица Чен Сана и вождя расплылись в широких улыбках.

– Вах-лах, – сказал Чен Сан. – Будет приятно говорить с моим другом Раджой, когда ты передашь все слова, рождающиеся в моем ничтожном рту. Я много раз хотел что-нибудь сказать, но ни я, ни мой добрый друг Сутра не могли подобрать нужных слов. Скажи Радже, что он поступил как мудрый и умный человек, найдя себе такого хорошего переводчика.

– Он говорит, что я хороший переводчик, – довольный, пояснил Питер Марлоу Кингу; он успокоился и почувствовал себя в безопасности. – И он рад, что может предложить вам классное барахло.

– Ради бога, вернитесь к вашему благородному английскому. Эта краснобайская мешанина делает вас похожим на болтливого бездельника.

– А я так прилежно брал уроки у Макса, – заметил удрученно Питер Марлоу.

– Не нужно этого.

– Он также назвал вас Раджой! С этого момента таково ваше прозвище. Я имею в виду, с этого момента здесь.

– Шутки в сторону, Питер!

– Как прикажете, земляк!

– Давайте, Питер, у нас не так много времени. Скажите Чен Сану следующее. Относительно дела, которое я собираюсь…

– Еще нельзя говорить о бизнесе, старина, – остановил Питер Марлоу, потрясенный. – Вы всех обидите. Сначала нам надо выпить кофе, съесть что-нибудь, потом можно начинать.

– Переведите им прямо сейчас.

– Если я сделаю это, они очень обидятся. Очень! Я вам это точно говорю.

Кинг на минуту задумался. «Ну, – сказал он себе, – если ты купил мозги, глупо не использовать их. Да и у тебя нет предчувствия беды. Вот тот момент, когда находчивый бизнесмен либо выигрывает, либо проигрывает, когда интуиция берет верх над так называемыми умственными способностями». Но на сей раз его интуиция молчала, поэтому он просто кивнул:

– О’кей, пусть будет по-вашему.

Он дымил сигаретой, слушая, как Питер Марлоу говорит с ними. Кинг искоса рассматривал Чен Сана. Тот был одет лучше, чем в прошлый раз. На пальце новый перстень, похоже с сапфиром в пять каратов. Аккуратное, чистое, выбритое лицо было загорелым, а волосы ухоженными. Да, дела у Чен Сана шли хорошо. Теперь старый Сутра. Вот у этого дела не очень хороши. Саронг на нем старый, и подол обтрепан. Никаких украшений. В прошлый раз было золотое кольцо. Сейчас его нет, и отметина на том месте, где оно красовалось, почти незаметна. Значит, старик расстался с кольцом довольно давно.

Он слышал голоса тихо переговаривающихся женщин в другой части хижины, а снаружи лежала ночная тишина. Через незастекленное окно доносился запах жарящейся свинины. Это означало, что деревня действительно нуждалась в услугах Чен Сана. Через него они выходили со своей рыбой на черный рынок, ведь полагалось, чтобы деревня продавала рыбу непосредственно японцам. Свинья была подарком. А может, старик, который поймал свинью, устраивал праздник для своих друзей. Но толпа вокруг костра взволнованно ждала, почти так же взволнованно, как и они. Конечно, они тоже голодны. Это означает, что дела в Сингапуре, видимо, идут плохо. У деревни должны быть большие запасы еды, выпивки и всего прочего. Чен Сан не мог уж очень хорошо зарабатывать контрабандой, отвозя их рыбу на продажу. Может быть, японцы следят за ним. Может быть, жить ему на этом свете осталось недолго.

Возможно, поэтому деревня сейчас нужна ему больше, чем он деревне. Вот он и выставляет напоказ и одежду, и драгоценности. Быть может, Сутра недоволен тем, как идут дела, и готов поменять Чен Сана на другого перекупщика.

– Эй, Питер, – встрял Кинг, – спроси-ка у Чен Сана, как идет торговля рыбой в Сингапуре.

Питер Марлоу перевел вопрос.

– Он говорит, что дела идут прекрасно. Еды не хватает, поэтому он может продавать товар на острове по самой высокой цене. Но, по его словам, японцы все туже затягивают гайки. С каждым днем торговать становится все труднее. А обходить законы о торговле – все дороже и дороже.

«Ага! Попался! – Кинг ликовал. – Итак, Чен приехал не только по моему делу! Здесь замешаны и рыба, и деревня. Что я могу выиграть на этом? Этот сукин сын Чен Сан переживает трудности с доставкой товара. Возможно, япошки перехватили несколько лодок и усилили контроль. Старый Сутра не дурак. Нет денег – нет сделки, и Чен Сан знает это. Не можешь торговать – не можешь вести дело, и старый Сутра продает товар другому человеку. Вот так-то, сэр». Поэтому Кинг понял, что может вести жесткий торг, и мысленно поднял начальную цену.

Потом принесли еду. Запеченный сладкий картофель, жареные баклажаны, молоко кокосового ореха, толстые ломти жирной жареной свинины. Бананы, папайя. Кинг отметил, что нет ни дорогостоящей капусты, ни баранины, ни сытной говядины, ни сладостей, которые так любили малайцы. Да, дела и вправду шли неважно.

Еду подавала сморщенная старуха, старшая жена вождя. Ей помогала Сулина, одна из дочерей. Красивая, нежная, гибкая, с матовой кожей. От нее хорошо пахло. Чистый саронг в их честь.

– Табе, Сэм, – подмигнул Кинг Сулине.

Девушка рассмеялась, застенчиво пытаясь скрыть свое смущение.

– Сэм? – недоуменно спросил Питер Марлоу.

– Конечно, – сухо ответил Кинг. – Она напомнила мне моего брата.

– Брата? – Удивленный, Питер Марлоу уставился на Кинга.

– Шутка. У меня нет брата.

– Ну а почему «Сэм»? – поинтересовался Питер Марлоу после минутного раздумья.

– Старик не стал бы нас представлять друг другу, – сказал Кинг, не глядя на девушку, – поэтому я просто назвал ее так. Думаю, имя ей подходит.

Сутра понял, что речь идет о его дочери. Он понял, что совершил ошибку, позволив ей появиться здесь. В другое время он, возможно, был бы рад, если бы один из туанов заметил ее и забрал к себе в бунгало. Она год-другой побыла бы его женой, а потом вернулась бы в деревню с достойным приданым, и ему было бы легко подыскать ей подходящего мужа. Вот так делалось прежде. Но сейчас любовь свелась к случайным свиданиям в кустах, а Сутра не желал этого для своей дочери, хотя ей уже пришло время стать женщиной.

Он наклонился вперед и предложил Питеру Марлоу отборный кусок свинины:

– Может быть, это возбудит твой аппетит?

– Благодарю тебя.

– Ты можешь идти, Сулина.

Питер Марлоу услышал нотку непреклонности в голосе старика и заметил тень огорчения на лице девушки. Но та низко поклонилась и ушла. Мужчинам осталась прислуживать старуха-жена.

«Сулина, – подумал Питер Марлоу, чувствуя давно забытое желание. – Она не такая красивая, как Нья, но она того же возраста и хорошенькая. Вероятно, ей лет четырнадцать, и она уже созрела. Бог мой, и как созрела!»

– Тебе не нравится еда? – спросил Чен Сан, которого забавляло явное внимание Питера Марлоу к девушке. Может быть, из этого можно извлечь какую-то выгоду.

– Напротив. Она слишком хороша, ведь я отвык от хорошей еды, питаясь тем, чем нас кормят. – Питер Марлоу помнил: для соблюдения приличий яванцы говорят о женщинах только иносказательно. Он повернулся к Сутре. – Давным-давно один мудрый гуру сказал, что существует много видов пищи. Одна для желудка, другая для глаз, а еще одна – для души. Сегодня вечером у меня была пища для желудка. А беседа с тобой и туаном Чен Саном была пищей для души. Я пресыщен. Тем не менее мне и… нам всем… была предложена пища для глаз. Как мне отблагодарить тебя за твое гостеприимство?

Лицо Сутры сморщилось. Хорошо сказано. Поэтому он поклонился, отвечая на благодарность, и сказал просто:

– Это мудрые слова. Возможно, со временем глаза снова попросят пищи. Мы обсудим мудрость древних в другой раз.

– Почему вы выглядите таким самодовольным, Питер?

– Ничего подобного, просто доволен собой. Я сказал, что мы считаем девушку хорошенькой.

– Точно! Как куколка! Как насчет того, чтобы пригласить ее, когда мы будем пить кофе?

– Ради бога! – Питер старался говорить спокойно. – Нельзя просто так взять и назначить свидание. Вам необходимо время, чтобы подготовить почву.

– Черт, это не по-американски! Ты встречаешь девчонку, она нравится тебе, ты нравишься ей, и ты укладываешь ее в постель.

– Вы действуете грубо.

– Возможно. Но у меня было полно девчонок.

Они рассмеялись. Чен Сан спросил, над чем они смеются, и Питер Марлоу перевел ему:

– Нам надо открыть в деревне магазин и не утруждать себя возвращением в лагерь.

Когда выпили кофе, Чен Сан впервые заговорил о деле:

– Думаю, это большой риск – выходить из лагеря ночью. Это еще рискованней, чем мой приход в деревню.

«Первый раунд за нами, – подумал Питер Марлоу. – Сейчас, в соответствии с обычаями Востока, Чен Сан оказался в невыгодном положении: он потерял лицо, когда сделал первый шаг». Питер Марлоу обратился к Кингу:

– Все в порядке, Раджа. Можете начинать. Пока мы делаем все как надо.

– Точно?

– Да. Что я должен ему сказать?

– Скажите, что я предлагаю большую сделку. Бриллиант. Четыре карата. В платине. Без изъянов. Голубой. Я хочу за него тридцать пять тысяч долларов. Пять тысяч английских малайских долларов, остальное в фальшивых японских бумажках.

Глаза Питера Марлоу расширились. Он сидел лицом к Кингу, поэтому его удивление осталось не замеченным для китайца. Но Сутра заметил все. Поскольку вождь не принимал участия в сделке, а просто получал процент как посредник, он откинулся назад и наслаждался борьбой соперников. Беспокоиться за Чен Сана не было причин, Сутра знал по своему опыту, что китаец умел торговаться не хуже других.

Питер Марлоу переводил. Размах сделки заставил забыть о манерах. И ему хотелось усыпить бдительность китайца!

Захваченный врасплох, Чен Сан явно обрадовался. Он попросил показать бриллиант.

– Скажите ему, что у меня его с собой нет. Я принесу его в течение десяти дней. Мне нужны деньги за три дня до того, как я принесу его. Владелец не расстанется с бриллиантом, пока не получит деньги.

Чен Сан знал, что Кинг – честный торговец. Если он сказал, что у него есть кольцо и он его принесет, значит так оно и будет. Кинг никогда не подводил. Но достать такое количество денег и передать их в лагерь, где он не сможет найти и следа Кинга… ну, в этом был определенный риск.

– Когда я могу увидеть кольцо? – спросил он.

– Если он хочет, то через семь дней может прийти в лагерь.

«Итак, я должен отдать деньги до того, как увижу бриллиант, – думал Чен Сан. – Это невозможно, и туан Раджа понимает это. Очень плохой бизнес. Если камень действительно в четыре карата, я могу получить пятьдесят, нет, сто тысяч долларов за него. В конце концов, я знаю китайца, которому принадлежит машина для печатания денег. Но пять тысяч малайских долларов – это совсем другое дело. Их придется покупать на черном рынке. А по какому курсу?»

– Передайте моему другу Радже, – сказал Чен Сан, – что это необычные условия. Поэтому мне надо подумать.

Он подошел к окну и посмотрел наружу.

Чен Сан устал от войны и устал от подпольных махинаций, которые бизнесмен должен терпеть, чтобы получать доход. Он подумал о ночи, о звездах и о глупости людей, воюющих и умирающих из-за вещей, которые не имеют вечной ценности. В то же время он знал, что выживают сильные, а слабые гибнут. Он думал о своей жене и детях, троих сыновьях и дочке, и вещах, которые хотел бы купить им, чтобы сделать приятное. Он думал о второй жене, которую хотел бы купить. Так или иначе, он должен осуществить эту сделку. Дело стоило того, чтобы рискнуть, поверив Кингу.

«Цена разумная», – размышлял он. Но как гарантировать сохранность денег? Найти посредника, которому он мог бы доверять. Это должен быть один из охранников. Охранник мог бы посмотреть кольцо. Он мог бы и передать деньги, если кольцо настоящее и вес камня правильный. Тогда туан Раджа сможет принести камень сюда, в деревню. Не нужно доверять охраннику. Кольцо – слишком большой куш, чтобы доверить его охраннику.

«Мы могли бы состряпать историю – что это заем лагерю от китайца из Сингапура. Нет, это не пойдет – охранник должен будет посмотреть кольцо. Поэтому охранник должен быть полностью посвящен и будет рассчитывать на значительное вознаграждение».

Чен Сан повернулся к Кингу. От него не укрылось, что Кинг весь мокрый от пота. «Ага, – подумал он, – тебе очень нужно продать! Но возможно, ты понимаешь, что и я очень хочу купить. Ты и я – единственные люди, которые могут провернуть это дело. Ни у одного торговца нет такого незапятнанного имени, как у тебя, и ни один из всех китайцев, которые имеют дело с лагерем, не может достать столько денег».

– Итак, туан Марлоу. У меня есть план, который, вероятно, удовлетворит и моего друга Раджу, и меня. Первое: мы договариваемся о цене. Предложенная цена слишком высокая, но в данный момент это не важно. Второе: мы договариваемся о посреднике – охраннике, которому мы оба могли бы доверять. Через десять дней я отдам половину денег охраннику. Охранник может посмотреть кольцо. Если оно действительно такое, как утверждает владелец, охранник может передать деньги моему другу Радже. Раджа принесет кольцо сюда. Я приведу специалиста, чтобы взвесить камень. После этого я плачу оставшуюся половину денег и забираю камень.

Кинг внимательно слушал то, что переводил ему Питер Марлоу.

– Скажите ему, я согласен с его планом. Но я должен получить полную стоимость. Владелец не отдаст кольцо, пока все деньги не будут у него в руках.

– Тогда скажите моему другу Радже, что я передам охраннику три четверти от договоренной цены. Это поможет ему договориться с владельцем.

Чен Сан чувствовал, что семьдесят пять процентов, несомненно, покроют ту сумму, которая выплачивается владельцу. Кинг просто выторговывает свою прибыль. Он, без сомнения, хороший бизнесмен и достоин вознаграждения в двадцать пять процентов!

Кинг оценивал последнее предложение. Оно давало ему большие возможности для маневра. Может быть, ему удастся сбить несколько баксов с цены, запрашиваемой владельцем, равной тысяче девятистам пятидесяти долларам. Да, пока все хорошо. Теперь перейдем к мясу.

– Скажите ему «о’кей». Кого он предлагает в качестве посредника?

– Торусуми.

Кинг покачал головой. Он минуту подумал, потом обратился напрямую к Чен Сану:

– Как насчет Иммури?

– Передайте моему другу, что я предпочел бы другого. Может быть, Кимину?

Кинг присвистнул. Капрал как-никак! Он никогда не имел с ним дела. Слишком опасно. Должен быть кто-то, кого он знал.

– Сягата-сан?

Чен Сан кивнул в знак согласия. Это был именно тот человек, о котором он думал, но которого не хотел предлагать. Он желал узнать, кого предпочитает иметь в посредниках Кинг. Это было последней проверкой его честности. Да, Сягата подходит. Не слишком сообразительный, но вполне подойдет. Он имел с ним дело раньше. Отлично.

– Теперь о цене, – начал Чен Сан. – Я предлагаю обсудить ее. За карат четыре тысячи поддельных долларов. Общая сумма – шестнадцать тысяч. Четыре тысячи малайских долларов по обменному курсу пятнадцать к одному.

Кинг вежливо покачал головой, потом обратился к Питеру Марлоу:

– Скажите ему, что я не собираюсь заниматься глупой болтовней. Цена – тридцать тысяч, пять в малайских долларах по цене восемь к одному, все мелкими банкнотами. Это моя окончательная цена.

– Вам следовало бы поторговаться чуть подольше, – посоветовал Питер Марлоу. – Как насчет того, чтобы предложить цену в тридцать три тысячи? Тогда…

Кинг отрицательно покачал головой:

– Нет. А когда будете переводить, найдите слово, соответствующее выражению «глупая болтовня».

Питер Марлоу неохотно повернулся к Чен Сану:

– Мой друг говорит: он не собирается заниматься обменом любезностями, когда торгуется. Его последняя цена – тридцать тысяч, причем пять тысяч в малайских долларах по курсу восемь к одному. Все в мелких купюрах.

К его удивлению, Чен Сан немедленно сказал:

– Я согласен! – потому что не хотел свалять дурака. Цена справедливая, и он почувствовал, что Кинг непреклонен. В любом деле приходит время, когда нужно говорить «да» или «нет». Раджа – хороший торговец.

Они обменялись рукопожатием. Сутра улыбнулся и принес бутылку саке. Они пили за здоровье друг друга, пока бутылка не опустела. Потом уточнили детали.

Через десять дней Сягата должен подойти к хижине американцев, когда меняется ночная смена. У него будут деньги. Он посмотрит кольцо, а затем передаст деньги. Три дня спустя Кинг и Питер Марлоу встретятся с Чен Саном в деревне. Если по какой-то причине Сягата не явится в условленный день, он придет на следующий или через день. Равным образом и Кинг, если не сможет устроить встречу в деревне в назначенное время, придет на следующий день.

После обмена обычными любезностями Чен Сан сказал, что ему надо идти, чтобы не пропустить прилив. Он вежливо поклонился. Сутра вышел с ним – проводить его до берега. Около лодки они затеяли вежливое препирательство по поводу продажи рыбы.

Кинг сиял:

– Отлично, Питер! Мы выиграли!

– Вы ужасны! Когда вы приказали, чтобы я прямо в лоб перевел ему ваши условия, ну, старина, я решил, что вы проиграли. У них так не принято.

– У меня было предчувствие. – Потом, пережевывая мясо, Кинг добавил: – Вы в деле из расчета десять процентов, от прибыли конечно. Но вам придется поработать за них, сукин вы сын.

– Как лошадь! Боже! Страшно подумать, сколько денег! Тридцать тысяч долларов составляют стопку банкнот высотой этак с фут.

– Больше, – сказал Кинг, заражаясь волнением.

– Боже, ну у вас и нервы! Все-таки как же вы пришли к такой цене? Он ухватился за нее. Минутный разговор, а потом бух – и вы богаты.

– Пришлось многое улаживать, прежде чем это стало реальной сделкой. Многое могло пойти не так. Сделка не считается сделкой, пока наличные не получены и не положены в банк.

– Вот об этом я никогда и не думал.

– Аксиома бизнеса. Нельзя положить разговор в банк. Только банкноты!

– Я все еще не могу прийти в себя. Мы не в лагере, в желудках еды больше, чем полагалось бы за много недель. А перспективы огромные. Вы чертовски гениальны.

– Подождем и посмотрим, Питер. – Кинг встал. – Ждите здесь. Я вернусь через час или через два. Есть одно дело, о котором надо позаботиться. Если мы пробудем здесь еще пару часов, все будет нормально. Тогда попадем в лагерь как раз перед рассветом. Лучшее время. Охранники обычно дремлют в эти часы. Увидимся. – И он исчез, спустившись по лестнице.

Неожиданно Питер Марлоу почувствовал себя одиноко и слегка испугался. «Боже, во что я впутался? Что делает? Что будет, если Кинг опоздает? Что, если он не вернется? Что, если в деревне появятся япошки? Что, если меня бросили на произвол судьбы? Должен ли я идти разыскивать его? Если мы не вернемся к рассвету, боже, сообщат о нашем отсутствии и нам придется бежать. Куда? Может быть, Чен Сан поможет? Слишком опасно. Где он живет? Сумеем ли мы добраться до пристани и достать лодку? Может быть, связаться с партизанами, которые, по слухам, должны где-то действовать?

Держи себя в руках, Марлоу, проклятый трус! Ты ведешь себя как трехлетний ребенок!»

Сдерживая беспокойство, он приготовился ждать. Потом вдруг вспомнил о конденсаторе для связанных контуров – триста микрофарад.

Это было сразу после рассвета.

Питер Марлоу дремал на своей койке.

«Может, это мне снилось?» – проснувшись, спрашивал он себя. Потом его осторожные пальцы коснулись маленькой тряпочки, в которую был завернут конденсатор, и он понял, что это был не сон.

На верхней койке заворочался Эварт и застонал, просыпаясь.

– Чертова ночь! – проворчал он, свесив ноги с койки.

Питер Марлоу вспомнил, что сегодня была очередь их группы работать на выгребных ямах. Он растолкал Ларкина.

– А? А, Питер, – пробормотал Ларкин, борясь со сном. – Что там?

Питеру Марлоу было трудно удержаться от того, чтобы не выложить новость о конденсаторе, но он хотел дождаться прихода Мака, поэтому просто сказал:

– Наряд на выгребные ямы, старина.

– Черт возьми! Как, снова? – Ларкин распрямил больную спину, подвязал саронг и влез в сандалии.

Они нашли сетчатый черпак, пятигаллоновый бачок и пошли через лагерь, который только начинал просыпаться. Дойдя до уборных, они не обратили внимания на сидящих там людей, а те, в свою очередь, не обратили внимания на них.

Ларкин снял крышку выгребной ямы, а Питер Марлоу быстро провел черпаком по стенкам. Когда он вынул черпак из ямы, тот был полон тараканов. Он вытряхнул их в бачок и провел по стенкам снова. Еще один богатый улов.

Ларкин поставил на место крышку, и они перешли к следующей яме.

– Не трясите бачок, – сказал Питер Марлоу. – Посмотрите, что вы наделали! Я потерял как минимум сотню тараканов.

– Их тут миллионы, – с отвращением ответил Ларкин, перехватывая бачок поудобнее.

Запах был ужасен, зато улов богат. Вскоре бачок был полон. Самые маленькие тараканы достигали в размере полутора дюймов. Ларкин запер крышку бачка, и они зашагали к госпиталю.

– Это не я придумал такую надежную диету, – заметил Питер Марлоу.

– Вы их вправду ели на Яве, Питер?

– Конечно. И вы тоже, между прочим. В Чанги.

Ларкин чуть было не выронил бачок.

– Что?!

– Неужели вы думали, что я расскажу врачам о местном деликатесе и одновременно источнике протеина и не воспользуюсь им для нас?

– Но мы ведь договорились! – заорал Ларкин. – Мы втроем договорились, что не будем готовить ничего непонятного, не предупредив сначала остальных.

– Я рассказал Маку, и он согласился.

– Но я-то нет, черт побери!

– Да ладно, полковник! Нам пришлось ловить их и готовить тайком от вас, да еще и выслушивать, как вы хвалите нашу стряпню. Мы так же брезгливы, как и вы.

– Но в следующий раз я хочу знать. Это, будь я проклят, приказ!

– Слушаюсь, сэр! – фыркнул Питер Марлоу.

Они отнесли бачок на кухню госпиталя. На ту крошечную кухню, которая кормила безнадежно больных.

Когда они вернулись в барак, Мак уже ждал их. Кожа у него была сероватого цвета, глаза налиты кровью, руки дрожали, но с лихорадкой он справился. Он снова улыбался.

– Приятно видеть вас, приятель, – сказал Ларкин, садясь.

– Да.

Питер Марлоу с отсутствующим видом вынул маленькую тряпочку.

– Да, кстати, – обронил он с подчеркнутой небрежностью, – это может когда-нибудь пригодиться.

Мак равнодушно развернул тряпочку.

– Проклятье! – только и произнес Ларкин.

– Черт возьми, Питер, – прошептал Мак, пальцы его тряслись, – вы хотите, чтобы со мной случился сердечный приступ?

Голос Питера Марлоу был таким же безразличным, как и выражение лица, но при этом душа его пела.

– Нет смысла расстраиваться из-за пустяка.

Радость выплеснулась наружу. Он сиял.

– Будь прокляты вы и ваша английская игра в скрытность! – Ларкин старался говорить сердито, но и его лицо просветлело. – Где вы достали это, приятель? – (Питер Марлоу пожал плечами.) – Глупый вопрос. Простите, Питер, – извинился Ларкин.

Питер Марлоу знал, что его никогда не спросят об этом снова. Гораздо надежнее, если они не будут знать про деревню.

Наступил день победы в Европе, и пленные в Чанги ликовали. Однако для лагеря это был еще один день, который ничего не изменил в его жизни. Еда осталась прежней, небо – тем же, жара – той же, болезни, мухи и пустое времяпрепровождение – все оставалось без изменений. Грей по-прежнему следил и ждал. Его осведомитель известил о том, что скоро бриллиант перейдет из рук в руки. Очень скоро. Питер Марлоу и Кинг ждали этого с одинаковым беспокойством. Оставалось четыре дня.

– Поторапливайтесь, – подгонял Питер Марлоу зевающих мужчин, которые уныло строились рядом с хижиной.

Солнце только показалось на горизонте, а завтрак уже превратился в воспоминание. Его скудность увеличивала раздражительность, а им предстоял долгий рабочий день на аэродроме под жарким солнцем. Если не повезет. Прошел слух, что сегодня одна команда будет послана в дальнюю, западную часть аэродрома, где росли кокосовые пальмы. Говорили, нужно спилить три дерева. А верхушечная почка кокосового дерева не только годилась в пищу, но и была очень питательной. Она считалась большим лакомством и звалась «капустой миллионеров». Ведь кокосовое дерево должно умереть, чтобы люди получили этот деликатес. Кроме «капусты миллионеров», там наверняка были кокосовые орехи. Более чем достаточно для команды из тридцати человек. Поэтому одинаково нервничали и офицеры, и рядовые.

Сержант, ответственный за хижину, подошел к Питеру Марлоу и козырнул:

– Все в сборе, сэр. Двадцать человек, включая меня.

– Кажется, должно быть тридцать.

– Двадцать человек – это все, кто у нас есть. Остальные больны или отправлены на валку леса. Я ничего больше не могу сделать.

– Хорошо. Давайте подтянемся к воротам.

Сержант повел пленных, которые расхлябанно шли вдоль стены тюрьмы, чтобы присоединиться к остальной части аэродромной бригады около западных ворот лагеря. Питер Марлоу сделал знак сержанту. Тот повел людей к концу построения: стоявшие там имели больше шансов попасть в команду, направляемую за кокосовыми деревьями. Люди Питера Марлоу быстро сообразили, что к чему, их не надо было подгонять.

Все они держали в руках рваные рубашки, связанные наподобие мешков. Вместилища для жратвы. Они являлись непременным снаряжением рабочей партии.

Иногда это были рюкзаки установленного образца, иногда чемоданы, или плетеные корзины, или сумки, а иной раз просто куски ткани. Но все пленные тащили тару под добычу, которая могла им попасться. На работах всегда можно что-то украсть. Если не «капуста миллионеров» или кокосовый орех, то добычей становились куски плавника, дрова, скорлупа кокосовых орехов, бананы, орехи масличных пальм, съедобные корни, многие виды листьев и даже иногда папайя.

Большинство пленных обулись в сандалии на деревянной подошве или в галоши из автомобильных шин. На некоторых были ботинки с отрезанными носами. Питер Марлоу надел ботинки Мака. Они ему жали, но лучше подходили для трехмильного перехода и работы, чем самодельные сандалии.

Цепочка пленных змеей начала выползать через западные ворота. Каждую группу возглавлял офицер. Впереди шли корейские охранники, позади плелся всего один кореец.

Группа Питера подождала конца колонны, чтобы присоединиться к ней. Люди с нетерпением ждали перехода и возможности попасть к кокосовым пальмам. Питер поудобнее пристроил ремень рюкзака и поправил флягу с водой, но не свою, а другую, потому что брать на работу свою было слишком опасно. А вдруг охранник или еще кто-нибудь захочет попить?

Наконец подошло время выступать, и они зашагали к воротам. Проходя мимо караульного помещения, все отдали честь. Стоящий на веранде приземистый японский сержант четко козырнул в ответ. Питер Марлоу назвал количество человек в своей группе охраннику, который сверил эту цифру с общим, уже подсчитанным количеством.

Потом они оказались вне лагеря и зашагали по гудронированной дороге. Она плавно извивалась между холмами и по низинам, проходя через каучуковую плантацию. Каучуковые деревья были неухоженными, на стволах отсутствовали надрезы. «Странно», – подумал Питер Марлоу. Ведь каучук пользовался повышенным спросом и был жизненно необходим для ведения войны.

– Привет, Дункан, – сказал он, когда мимо проходила группа под командованием капитана Дункана. Он зашагал рядом с командиром, не упуская из виду свою группу, шедшую впереди.

– Замечательно, что мы снова в курсе новостей, – прошептал Дункан.

– Да, – ответил он автоматически. – Если они верны.

– Должен сказать, они действительно слишком хорошие, чтобы быть верными.

Питеру Марлоу нравился Дункан. Это был рыжий маленький шотландец средних лет. Ничто, казалось, не могло расстроить его. У него для каждого находились улыбка и доброе слово. Питер Марлоу почувствовал, что сегодня с Дунканом что-то не так. Что же?

Дункан заметил его любопытный взгляд и скорчил гримасу, показав новые искусственные зубы.

– Вот оно что, – сказал Питер Марлоу. – Я не мог понять, в чем дело.

– Как они смотрятся?

– О, лучше, чем вообще без зубов.

– Точно сказано. А я считаю их просто замечательными.

– Не могу привыкнуть к алюминиевым зубам. Они выглядят так неестественно!

– Намучился, пока выдернули мои собственные. Проклятье!

– Слава богу, мои зубы в порядке. В прошлом году пришлось поставить пломбы. Отвратительное занятие. Вы, наверное, умно сделали, выдрав все свои. Сколько вам пришлось вырвать?

– Восемнадцать, – сердито сказал Дункан. – Как вспомнишь, хочется плеваться кровью. Но они совсем сгнили. Врач говорил что-то о воде, о том, что нужно больше жевать, о рисовой диете и недостатке кальция. Но бог мой, эти искусственные очень удобны. – Он еще раз по привычке щелкнул зубами, потом продолжил: – Эти зубные техники так ловко делают их. Такие изобретательные! Конечно, должен признать, не очень приятно сверкать металлом. Но что касается удобства, приятель, я так хорошо себя не чувствовал уже несколько лет, а белые зубы или металлические, это не важно. Всегда зубы доставляли мне неприятности. А вообще с зубами беда!

Впереди колонна пленных отошла на обочину, уступая дорогу автобусу. Это была древняя развалина, пыхтящая, испускающая клубы зловонной гари и рассчитанная на двадцать пять пассажиров. Но сейчас внутри находилось по меньшей мере шестьдесят мужчин, женщин и детей, а снаружи висело еще человек десять, уцепившихся кто за что руками и босыми ногами. Крыша автобуса была заставлена клетками с курами, завалена узлами и свернутыми циновками. Когда астматически кашляющий автобус проезжал мимо, туземцы с любопытством смотрели на пленных, а те провожали взглядом клетки с полуживыми курами и молились, чтобы этот чертов автобус развалился или угодил в канаву. Вот тогда они помогли бы вытащить его оттуда, позаимствовав при этом с дюжину кур. Но сегодня автобус проехал мимо без происшествий, и ему вслед неслись проклятия.

Питер Марлоу шел рядом с Дунканом, который продолжал болтать о своих зубах, все время показывая их в широкой улыбке. Но улыбка все равно была неестественная. Совершенно нелепая.

Корейский охранник, вяло бредущий позади них, прикрикнул на человека, который вышел из строя на обочину дороги, однако тот спустил штаны, быстро облегчился и крикнул: «Sa-kit marah!», что означало «дизентерия»; охранник пожал плечами, достал сигарету, закурил и подождал, пока пленный не вернется в строй.

– Питер, – тихо сказал Дункан, – прикройте меня.

Питер Марлоу посмотрел вперед. Примерно ярдах в двадцати от дороги, на узкой тропинке около кювета, стояли жена и ребенок Дункана. Мин Дункан была сингапурской китаянкой, поэтому ее не посадили в лагерь вместе с женами и детьми других военнопленных; она свободно жила в предместьях города. Ее ребенок, девочка, был таким же красивым, как и мать, высоким для своего возраста, с веселым личиком. Раз в неделю они «случайно» проходили мимо, так чтобы Дункан мог видеть их. А пока он имел возможность встречаться с ними, Чанги не казался ему таким ужасным.

Питер Марлоу вклинился между Дунканом и охранником, загораживая шотландца, и дал Дункану возможность пробраться ближе к обочине.

Пока колонна двигалась, мать и дочь безучастно продолжали идти по тропинке. Когда мимо проходил Дункан, взгляды всех троих на миг встретились. Мин увидела, как муж бросил маленький клочок бумаги на обочину, однако не остановилась. Дункан затерялся в массе военнопленных. Но он знал, что жена с дочкой видели бумажку, и знал, что они будут продолжать идти, пока колонна и охранники не скроются из виду, тогда они вернутся, найдут записку и прочтут ее. Эта мысль делала Дункана счастливым.

Я люблю вас, скучаю, и в вас обеих – моя жизнь, – написал он. Писал он всегда одно и то же, но всякий раз послание было новым и для него, и для них, потому что слова написаны вновь и сто́ят того, чтобы их повторяли в душе день и ночь.

– Как вы считаете, она хорошо выглядит? – спросил Дункан, оказавшись опять около Питера Марлоу.

– Прекрасно, вы счастливчик. А Мордин обещает стать красавицей.

– Да, настоящей красавицей. Ей будет шесть в сентябре.

Счастье поблекло, и Дункан замолчал.

– Как мне хочется, чтобы эта война закончилась, – проговорил он.

– Недолго осталось ждать.

– Когда вы захотите жениться, Питер, женитесь на китаянке. Из них получаются лучшие жены в мире. – Дункан говорил это много раз. – Я понимаю, что трудно перенести презрение общества, да и детям трудно, но я уйду умиротворенным, если умру на ее руках. – Он вздохнул. – Но вы не послушаетесь моего совета. Вы женитесь на какой-нибудь английской девушке и будете думать, что живете полной жизнью. Какая напрасная трата времени! Я знаю, я испробовал оба варианта.

– Мне придется подождать и попробовать, не так ли, Дункан? – рассмеялся Питер Марлоу, потом ускорил шаг, чтобы занять место впереди своих людей. – Увидимся позже.

– Спасибо, Питер! – крикнул ему вслед Дункан.

Они почти уже пришли на аэродром. Впереди поджидала группа охранников, чтобы развести бригады по рабочим участкам. Около охранников были свалены кирки, обычные и совковые лопаты. Много пленных уже шагало под охраной через аэродром.

Питер Марлоу посмотрел на запад. Одна из бригад направлялась в сторону пальм. Проклятье!

Он остановил своих людей и козырнул охранникам, заметив, что одним из них был Торусуми.

Торусуми узнал Питера Марлоу и улыбнулся:

– Табе!

– Табе, – ответил Питер Марлоу, смущенный очевидной дружелюбностью Торусуми.

– Я поведу тебя и твоих людей, – сказал Торусуми и кивком указал на инструменты.

– Благодарю тебя, – отозвался Питер Марлоу и кинул сержанту: – Мы идем с ним.

– Этот вымогатель работает в восточном конце, – раздраженно бросил сержант. – Чертовски не везет!

– Я знаю, – так же раздраженно проговорил Питер Марлоу и, пока люди разбирали инструменты, обратился к Торусуми: – Надеюсь, сегодня ты поведешь на западный конец. Там прохладнее.

– Нам надо идти на восточный конец. Я знаю, что на западе прохладнее, но я всегда попадаю на восточную часть.

Питер Марлоу решил схитрить:

– Может быть, тебе стоит попросить, чтобы тебя послали в лучшее место?

Опасно делать предложение корейцу или японцу. Торусуми холодно посмотрел на него, потом резко повернулся и подошел к Адзуми, японскому капралу, который с мрачным видом стоял в стороне. Адзуми был известен своим скверным характером.

Питер Марлоу с опасением смотрел, как Торусуми поклонился и начал что-то быстро и резко говорить по-японски. Он почувствовал на себе взгляд Адзуми.

Сержант, стоявший рядом с Питером Марлоу, тоже с беспокойством следил за разговором.

– Что вы сказали ему, сэр?

– Я сказал, что ради разнообразия нас можно отправить в западную часть.

Сержант поморщился. Если затрещину получал офицер, сержант получал ее следом, автоматически.

– Вы рискуете… – Он замолчал, увидев, что к ним шагает Адзуми, сопровождаемый Торусуми, почтительно идущим на два шага сзади.

Адзуми, маленький кривоногий мужчина, замер в пяти шагах от Питера Марлоу и, наверное, секунд десять не отрывал глаз от его лица. Питер Марлоу приготовился к пощечине, которая должна была последовать. Но ее не было. Вместо этого Адзуми неожиданно улыбнулся, показав золотые зубы, и вытащил пачку сигарет. Он предложил сигарету Питеру Марлоу и что-то сказал по-японски; смысла сказанного Питер Марлоу не понял, но уловил слова «сёко-сан» и был странно удивлен: раньше его так не называли. «Сёко» означает «офицер», а «сан» – господин, и, если «господином офицером» тебя называл жестокий дьявол, каким был Адзуми, это действительно что-то значило.

– Аригато, – вежливо поблагодарил Питер Марлоу, прикуривая. «Спасибо» было единственным японским словом, которое он знал, не считая «вольно», «смирно», «шагом марш», «отдать честь» и «иди сюда ты, белая сволочь». Он приказал сержанту, который был в явном недоумении, построить людей.

– Слушаюсь, сэр! – проревел сержант, довольный, что у него есть повод убраться подальше.

Потом Адзуми рявкнул что-то по-японски Торусуми, который, в свою очередь, зашевелился и сказал «хотяторэ», что означало «шагом марш». Когда они прошли половину пути по аэродромному полю и Адзуми уже не мог их слышать, Торусуми улыбнулся Питеру Марлоу:

– Сегодня мы едем в западный конец и будем пилить деревья.

– Неужели? Не понимаю.

– Все просто. Я сказал Адзуми-сан, что ты переводчик Кинга, и я чувствую, что ему надо знать об этом, потому что он получает десять процентов от нашей прибыли. Значит, – Торусуми пожал плечами, – мы должны заботиться друг о друге. И возможно, в течение дня мы обсудим некоторые дела.

Питер Марлоу тихим голосом приказал людям остановиться.

– В чем дело, сэр? – спросил сержант.

– Ничего, сержант. Вы все! Слушайте! Никакого шума. Мы получили деревья.

– О, черт возьми, как здорово!

Но крики одобрения быстро стихли.

Когда они подошли к трем пальмам, Спенс и его бригада уже прибыли туда со своим охранником. Торусуми стал браниться с охранником на корейском. В конце концов Спенс и его разозлившиеся подчиненные были построены и уведены разъяренным охранником.

– Почему, черт побери, вам достались деревья, ублюдок?! Мы пришли сюда первыми! – крикнул Спенс.

– Да, – сочувственно согласился Питер Марлоу. Он понимал, что сейчас переживает Спенс.

Торусуми сделал знак Питеру Марлоу, сел в тени и прислонил винтовку к дереву.

– Выстави часового, – зевнул он. – Ты будешь виноват, если меня поймает спящим какой-нибудь мерзкий японец или кореец.

– Ты можешь сладко спать, доверившись мне, – ответил Питер Марлоу.

– Разбуди меня в обеденный час.

– Будет сделано.

Питер Марлоу расставил часовых в наиболее опасных местах, потом повел разъяренных убийц к их жертвам. Он хотел, чтобы деревья повалили и распилили на куски прежде, чем кто-то сможет изменить приказ.

К полудню три дерева были повалены и «капуста миллионеров» извлечена из их середины. Люди были утомлены и искусаны муравьями, но на это никто не обращал внимания. Сегодняшняя добыча была огромной. На каждого человека пришлось по два кокосовых ореха, и, кроме того, оставалось еще пятнадцать. Питер Марлоу решил оставить пять штук для Торусуми, а остальные орехи разделить между членами команды во время завтрака. Он поделил два вилка «капусты» между ними. Остальная часть была оставлена для Торусуми и Адзуми на тот случай, если они захотят взять ее. Если нет, то она тоже будет разделена между пленными.

Питер Марлоу прислонился к дереву, тяжело дыша от напряжения, когда внезапный предупредительный свист поднял его на ноги. Он быстро оказался рядом с Торусуми и потряс его:

– Торусуми-сан, скорее, идет охранник.

Торусуми с трудом поднялся на ноги и отряхнул форму.

– Хорошо. Иди к деревьям и делай вид, что работаешь, – тихо приказал он.

Потом Торусуми беспечно вышел из тени. Увидев охранника, жестом пригласил его в тень. Они оставили винтовки, легли на спину и закурили.

– Сёко-сан, – крикнул Торусуми, – отдыхай, это мой ДРУГ!

Питер Марлоу улыбнулся и крикнул:

– Эй, сержант. Откройте пару хороших молодых орехов и отнесите их охранникам.

Он не должен делать этого сам: так можно «потерять лицо».

Сержант тщательно выбрал два ореха и срезал с них верхушки. Внешняя оболочка была зелено-коричневой, толщиной в два дюйма, губчатой вокруг глубоко запрятанного ядра. Белая мякоть, которая выстилала внутреннюю часть ореха, была такой мягкой, что ее можно было есть ложкой, если бы вам этого захотелось, а сок – прохладным и сладким на вкус.

– Смит! – крикнул сержант.

– Да, сержант.

– Отнеси эти орехи чертовым япошкам.

– Почему я? Мне всегда приходится делать больше, чем…

– Давай шевели своей задницей.

Смит, худой, маленький кокни, с ворчанием встал и отнес орехи охранникам.

Торусуми и его приятель пили с жадностью. Потом Торусуми окликнул Питера Марлоу:

– Мы благодарим тебя.

– Да будет мир с тобой, – ответил Питер Марлоу.

Торусуми вытащил смятую пачку «Куа» и вручил ее Питеру Марлоу.

– Благодарю тебя, – сказал Питер Марлоу.

– Да будет мир с тобой, – вежливо отозвался Торусуми.

В пачке было семь сигарет. Люди настояли, чтобы Питер Марлоу взял две, остальные пять были поделены из расчета одна сигарета на четверых, решено было выкурить сигареты после обеда.

Обед состоял из риса, жидкого рыбного супа и слабого чая. Питер Марлоу взял только рис и смешал его с кусочком блачанга; на закуску он с удовольствием съел свою долю кокосового ореха. Потом сел, устало прислонившись к пню одной из спиленных пальм, и стал рассматривать аэродромное поле.

К югу от аэродрома виднелся холм, а вокруг него трудились тысячи китайских кули. Все они носили на плечах по две корзины из бамбука на бамбуковом шесте. Они поднимались на холм, набирали две корзины земли, спускались вниз и опустошали корзины. Их движение было нескончаемым, и холм исчезал на глазах под раскаленным солнцем.

Питер Марлоу видел это поле уже почти два года. Когда они с Ларкином впервые обозрели это место с его холмами, топями и песками, то не поверили, что его когда-нибудь удастся превратить в аэродром. В конце концов, у китайцев не было ни тракторов, ни бульдозеров. Но сейчас, два года спустя, здесь уже действовала одна взлетная полоса, а длинная полоса для бомбардировщиков была почти закончена.

Питер Марлоу восхищался терпением этих людей и думал, что́ могли создать их руки, будь у них современная техника.

Глаза его закрылись, и он заснул.

Когда Питер Марлоу подошел к бараку полковника Смедли-Тейлора, Грей уже был там.

– Я доложу полковнику о вашем прибытии, – сказал Грей.

– Вы так заботливы. – Питер Марлоу чувствовал себя не в своей тарелке.

Высокая фуражка ВВС, которую он одолжил, раздражала его. Рваная, но чистая рубаха, которую он надел, тоже раздражала. «Саронги гораздо удобнее, – твердил он себе, – более практичны». А мысль о саронгах заставила его подумать о завтрашнем дне. «Завтра день передачи денег. За бриллиант. Завтра Сягата должен принести деньги, и через три дня в деревне будет еще одна встреча. Может быть, Сулина…

Глупо думать о ней. Давай соберись с мыслями, тебе сейчас понадобится вся твоя сообразительность».

– Входите, Марлоу, – приказал Грей.

Питер Марлоу стал по стойке смирно и, демонстрируя должную военную выправку, строевым шагом направился в комнату полковника. Проходя мимо Грея, он прошептал:

– Чтоб ты провалился, болван! – И, почувствовав себя немного лучше, предстал перед полковником. Он четко отдал ему честь, поедая глазами.

Сидящий за грубо сделанным столом Смедли-Тейлор – в фуражке, стек на столе – мрачно посмотрел на Питера Марлоу и четко козырнул в ответ. Он гордился, что так хорошо управляется с дисциплиной в лагере. Все, что он делал, соответствовало уставу. В точности.

Он рассматривал застывшего перед ним молодого человека – тот стоял навытяжку. «Хорошо, – подумал он, – по крайней мере очко в его пользу». Он некоторое время помолчал, верный привычке, которая всегда заставляла обвиняемых нервничать. И наконец спросил:

– Ну, капитан Марлоу? У вас есть о чем доложить?

– Нет, сэр. Я не знаю, в чем меня обвиняют.

Полковник Смедли-Тейлор удивленно посмотрел на Грея, потом, нахмурившись, перевел взгляд на Питера Марлоу:

– Возможно, вы нарушили столько правил, что вам трудно вспомнить все сразу. Вчера вечером вы заходили в тюрьму. Это нарушение правил. Вы не носили нарукавную повязку. Это нарушение правил.

Питер Марлоу почувствовал облегчение. «Дело касается всего лишь тюрьмы. Но подождите минутку, а как же насчет еды?»

– Ну, – отрывисто сказал полковник, – нарушили вы приказы или нет?

– Да, сэр.

– Вы знали о том, что нарушали два приказа?

– Да, сэр.

– Почему вы ходили в тюрьму?

– Я просто навещал кое-кого из знакомых.

– Неужели? – Полковник подождал, потом едко спросил: – Просто навещали кое-кого из знакомых?

Питер Марлоу промолчал, дожидаясь главного. Оно не заставило себя ждать.

– Американец тоже был в тюрьме. Вы были с ним?

– Некоторое время да. Нет закона, который запрещает это делать, сэр. Но я действительно нарушил – нарушил два приказа.

– Что вы оба затеяли?

– Ничего, сэр.

– Итак, вы признаете, что время от времени проворачиваете какие-то делишки?

Питер Марлоу страшно разозлился, что не подумал, прежде чем ответить. Он знал, что полковник – замечательный человек, но это не его союзник.

– Нет, сэр.

Он не отрывал глаз от полковника, но ничего не говорил. Существует одно правило. Когда вы стоите по стойке смирно перед старшим по званию, вы просто отвечаете: «Нет, сэр» или «Да, сэр» – и говорите правду. Это непреложное правило: офицеры всегда говорят правду, и вот сейчас, имея за своей спиной вековые традиции, зная, что должен говорить правду, он лжет или говорит лишь часть правды. Это было неправильно. Или, наоборот, правильно?

Полковник Смедли-Тейлор затеял игру, в которую столько раз играл раньше. Не стоило особых душевных мук поиграть с человеком, а потом наказать его, если он находил это необходимым.

– Послушайте, Марлоу, – голос его звучал по-отечески, – мне доложено, что вы связались с нежелательными элементами. Вам стоило бы подумать о своем положении офицера и джентльмена. Вот эта связь – с этим американцем. Он торгует на черном рынке. Я посоветовал бы вам прекратить это знакомство. Я не могу, конечно, приказать, но советую.

Питер Марлоу ничего не сказал, но сердце его обливалось кровью. То, что сказал полковник, было правдой, но все же Кинг был его другом, и он кормил его, помогал ему и его группе. И он был прекрасным человеком, прекрасным.

Питер Марлоу хотел сказать: «Вы не правы, и я не собираюсь этого делать. Я люблю его, и он хороший человек, и нам весело вместе, и мы много смеемся». И в то же время его подмывало признаться в том, что они торговали, и ходили в деревню, и собирались продать бриллиант, он даже хотел признаться в сегодняшней сделке.

Но потом, представив себе Кинга, арестованного и униженного, он забыл о верности традициям и удержался от признания.

Смедли-Тейлор легко заметил душевное волнение, которое обуревало молодого человека, стоящего перед ним. Было бы так просто сказать: «Подождите на улице, Грей». И потом: «Послушайте, мой мальчик. Я понимаю ваши проблемы. Бог мой, я командую полком почти столько, сколько я себя помню. Я понимаю вас: вы не хотите выдавать своего друга. Это похвально. Но вы кадровый офицер, унаследовавший эту профессию, подумайте о вашей семье и о поколениях офицеров, которые служили стране. Подумайте о них. На карту поставлена ваша честь. Вам надо рассказать правду – таков закон». И потом сделать легкий вздох, отрепетированный множество раз, и продолжить: «Давайте забудем об этой чепухе. Я сам несколько раз посещал тюрьму. Но если вы хотите признаться мне…» И он дал бы словам повиснуть в воздухе с абсолютно правильно рассчитанной интонацией. А в результате секреты Кинга были бы раскрыты и тот очутился бы в лагерной тюрьме, но кому от этого стало бы легче?

В данный момент у полковника был гораздо больший повод для беспокойства – гири. Это могло привести к катастрофе, последствия которой невозможно было предусмотреть.

Полковник Смедли-Тейлор знал, что при желании добьется правды от этого ребенка, он так хорошо понимал людей. Полковник знал, что он умный командир, командир от Бога, должен быть таким после стольких лет службы. Первое правило командира – сохранять уважение к своим офицерам, с ними нужно обращаться снисходительно до тех пор, пока они действительно не преступили грань, и лишь тогда безжалостно уничтожать их в назидание другим. Но необходимо выбрать подходящий момент, подходящее преступление и подходящего офицера.

– Ладно, Марлоу, – твердо сказал он, – я приговариваю вас к лишению денежного довольствия на месяц. Я отмечу, что оно списано с вас, в вашем аттестате, и мы больше не будем говорить об этом. Но правил впредь не нарушайте.

– Благодарю вас, сэр. – Питер Марлоу отдал честь и вышел, радуясь, что все закончилось. Он чуть было не выложил все. Полковник – хороший и добрый человек, его репутация была высокой.

– Совесть не мучает вас? – спросил Грей. От него не ускользнуло состояние Питера Марлоу.

Питер Марлоу не ответил. Он был все еще взволнован и чувствовал огромное облегчение, что удалось избежать серьезных неприятностей. Полковник крикнул:

– Грей! Зайдите на минутку!

– Слушаюсь, сэр! – Грей в последний раз взглянул на Питера Марлоу.

Всего одно месячное содержание! Не очень-то много. Грей был очень удивлен и разозлен, что Марлоу так легко отделался. Но в то же время он помнил, как Смедли-Тейлор поступал раньше. И он знал, что у полковника хватка бульдога, что он дает время рыбе заглотнуть наживку. Должно быть, он что-то задумал, иначе не отпустил бы Марлоу так просто.

Грей обошел Питера Марлоу и еще раз оказался в бараке.

– Закройте-ка дверь, Грей.

– Слушаюсь, сэр.

Когда они остались одни, полковник Смедли-Тейлор сказал:

– Я видел подполковника Джонса и сержанта интендантской службы Блейкли.

– И что, сэр?

«Хоть что-то удалось!»

– Я освободил их от выполняемых ими обязанностей с этого дня, – известил полковник, вертя в руках гирю.

Грей широко улыбнулся:

– Да, сэр.

Когда будет заседать трибунал, и как он будет организован, и будет ли он закрытым, и понизят ли их в званиях? Вскоре все в лагере узнают, что он, Грей, уличил их в подлости; он, Грей, ангел-хранитель, и, бог мой, как же это будет замечательно.

– И мы забудем о случившемся, – заключил полковник.

Улыбка исчезла с лица Грея.

– Что?

– Да. Я решил забыть о происшедшем. И вы поступите так же. Я повторяю приказ. Вы не должны никому об этом рассказывать, и вы все забудете.

Грей был так потрясен, что опустился на кровать и уставился на полковника.

– Но мы не можем допустить этого, сэр! – взорвался он. – Мы поймали их с поличным. На краже лагерного довольствия. Это ваше довольствие, и мое тоже. И они пытались подкупить меня. Подкупить меня! – Голос звучал почти истерически. – Святой Боже, я поймал их, они воры, они заслуживают того, чтобы их повесили и четвертовали.

– Верно, – угрюмо кивнул полковник Смедли-Тейлор. – Но при сложившихся обстоятельствах я принял самое мудрое решение.

Грей вскочил на ноги.

– Вы не можете так поступить! – закричал он. – Вы не можете отпустить их, не наказав! Вы не можете…

– Не смейте говорить мне, что я могу и чего я не могу делать!

– Извините. – Грей пытался взять себя в руки. – Но, сэр, эти люди – воры. Я поймал их. У вас есть гиря.

– Я решил, что дело закрыто. – Голос полковника был спокоен. – Дело закрыто.

Грей не мог удержаться:

– Клянусь Господом, оно не закрыто! Я не позволю, чтобы оно было закрыто! Эти ублюдки жрали, когда я голодал! Они заслуживают наказания! И я настаиваю…

Голос Смедли-Тейлора перекрыл эту истерику.

– Молчать, Грей! Вы не можете ни на чем настаивать! Дело закрыто. – Смедли-Тейлор тяжело вздохнул, взял в руки лист бумаги и сказал: – Это ваш служебный формуляр. Я сегодня вписал в него еще кое-что. Я прочту вам. «Выражаю благодарность лейтенанту Грею за его работу на посту начальника военной полиции лагеря. Исполнение им обязанностей заслуживает, несомненно, отличной оценки. Ходатайствую о представлении его к временному званию капитана». – Он оторвал взгляд от бумаги. – Я предполагаю сегодня отправить эту бумагу коменданту лагеря и рекомендовать, чтобы ваше назначение было бы произведено с сегодняшнего дня. – Он улыбнулся. – Вы, конечно, знаете, что он имеет право повысить вас. Поздравляю вас, капитан Грей. Вы заслужили это звание. – Он протянул Грею руку.

Но Грей не принял ее. Он просто посмотрел на нее, на бумагу и понял.

– Ну конечно, сволочь! Вы откупаетесь от меня. Вы такое же дерьмо, может быть, и вы тоже ели этот рис. Да, вы дерьмо, грязная сволочь…

– Придержите язык, вы, нахальный выскочка! Стать смирно! Я сказал «смирно»!

– Вы заодно с ними, и я не позволю никому из вас выйти сухим из воды! – Крикнув, Грей схватил со стола гирю и отскочил назад. – Я еще ничего не имею против вас, но против них у меня есть доказательство. Эта гиря…

– Что насчет гири, Грей? – (Грею понадобилась вечность, чтобы посмотреть на гирю. В ее нижней части отверстия не было.) – Я спросил: что насчет гири?

«Тупой дурак, – презрительно думал Смедли-Тейлор, наблюдая, как Грей ищет отверстие. – Какой дурак! Я смог бы съесть его с потрохами и даже не заметить».

– Это не та гиря, которую я вам дал, – поперхнувшись, сказал Грей. – Это не та гиря. Не та.

– Вы ошибаетесь. Та самая. – Полковник был совершенно спокоен. Он продолжал, голос его был ласковым и заботливым: – Послушайте, Грей, вы молодой человек, я понимаю, что вы хотите остаться в армии, когда война будет закончена. Это хорошо. Нам нужны умные, трудолюбивые офицеры. Жизнь кадрового офицера – это замечательная жизнь. И полковник Сэмсон говорил мне, какого он высокого мнения о вас. Я уверен, что смогу убедить его дать рекомендацию дополнительно к моей, чтобы вам присвоили постоянное звание. Вы просто переутомились от работы, это вполне понятно. Сейчас ужасные времена. Я считаю, что, закрыв дело, мы поступим мудро. Было бы опрометчиво вовлекать лагерь в скандал. Очень опрометчиво. Я думаю, и вы оцените мудрость этого шага. – Он помолчал, испытывая презрение к Грею. Выждав нужное время – в этом у него был большой опыт, – он сказал: – Вы хотите, чтобы я послал коменданту лагеря мой рапорт на представление вас к званию капитана?

Грей смотрел на бумагу с ужасом. Он понимал, что полковник мог пустить ее по инстанциям или придержать. А мог и уничтожить.

Грей понимал, что проиграл. Проиграл. Он пытался что-то сказать, но так велика была его мука, что говорить он не мог. Он только кивнул и услышал слова Смедли-Тейлора:

– Хорошо, можете считать, что ваше капитанское звание утверждено. Я уверен, моя рекомендация и рекомендация полковника Сэмсона будут играть важную роль в представлении вас к постоянному званию после войны.

Грей едва помнил, как вышел из комнаты, направился в тюремную хижину, отпустил дежурного полицейского. Его не взволновало, что полицейский смотрит на него как на сумасшедшего. Потом он остался в хижине один. Закрыв дверь, он сел на край койки в камере, и его горе прорвалось наружу – он заплакал.

Он проиграл.

Разорван на куски.

Руки и лицо его были мокрыми от слез. Душа, охваченная ужасом, раскачивалась на краю неведомого, потом рухнула в вечность…

Когда Грей очнулся, он лежал на носилках, которые несли двое полицейских. Впереди ковылял доктор Кеннеди. Грей понимал, что умирает, но его это не волновало. Потом он увидел Кинга, стоящего у тропинки и смотрящего на него сверху вниз.

Грей заметил аккуратно начищенные ботинки, отутюженную складку брюк, сигарету «Куа» фабричного производства, выражение сытого сочувствия на лице. И он вспомнил, что у него есть дела. Он не может умирать. Пока нет. Пока существует хорошо отутюженный, начищенный и сытый Кинг. Не сейчас, когда скоро нужно будет закончить дело с бриллиантом. Ей-богу, нет!

Нетерпение Кинга и Питера Марлоу росло. Сягата сильно запаздывал.

– Какая вонючая ночь! – раздраженно сказал Кинг. – Я потею, как свинья.

Они сидели в уголке Кинга, и Питер Марлоу следил, как тот раскладывает пасьянс. В душном воздухе, опустившемся на лагерь с безлунного неба, чувствовалось напряжение. Даже постоянное поскребывание под хижиной затихло.

– Если он собирается сегодня прийти, хотелось, чтобы это было не очень поздно, – заметил Питер Марлоу.

– А я хотел бы знать, что, черт возьми, случилось с Чен Саном?! Этот сукин сын мог бы, по крайней мере, известить нас. – В тысячный раз Кинг выглянул в окно в направлении колючей проволоки. Он ждал знака от партизан, которые прятались за ней – должны прятаться! Но не дождался ничего – никакого движения, никакого знака. Джунгли, как и лагерь, изнемогали от духоты и были неподвижны.

Питер Марлоу поморщился, согнув пальцы на левой руке, и поудобнее устроил больную руку.

Кинг заметил это.

– Как она?

– Чертовски болит, старина.

– Надо, чтобы ее осмотрели.

– Я записался к врачу на завтра.

– Чертовски неудачно получилось.

– Несчастный случай. Такое бывает. С этим ничего поделать нельзя.

Это произошло два дня назад. Команду Питера послали за дровами. Стоя в болоте, Марлоу напрягал все силы под тяжестью колючего пня, который вместе с двадцатью другими потными трудягами тащил на повозку. Рука соскользнула и оказалась зажатой между пнем и повозкой. Он почувствовал, как твердые словно сталь колючки вспарывают мышцы, а пень чуть ли не дробит ему кости, и громко закричал от мучительной боли.

Остальным потребовались минуты, чтобы поднять пень, освободить онемевшую руку и положить Питера на землю. Кровь сочилась в липкую грязь болота, мухи, жуки и другие насекомые роились тучей, обезумев от запаха крови. Рана была шесть дюймов длиной, два шириной и довольно глубокой. Из раны вытащили щепки, промыли ее водой. Потом наложили на руку жгут, а пень погрузили на повозку и повезли домой, в Чанги. Он брел рядом с повозкой в полуобморочном состоянии.

Доктор Кеннеди осмотрел рану, обработал ее йодом. Стивен держал его за здоровую руку, а сам Питер Марлоу корчился от боли. Потом врач наложил немного цинковой мази на часть раны и смазал жиром остальную часть, чтобы не прилипала повязка. Затем перебинтовал руку.

– Вам здорово повезло, Марлоу, – сказал он. – Переломов нет, и мышцы целы. Зайдите через пару дней, и мы еще раз посмотрим рану.

Кинг оторвался от карт, когда в хижину торопливо вошел Макс.

– Неприятность, – произнес Макс тихо и напряженно. – Грей только что вышел из госпиталя и идет сюда.

– Следи за ним, Макс. Лучше пошли Дино.

– Хорошо. – Макс торопливо вышел.

– Что ты думаешь, Питер?

– Если Грей вышел из госпиталя, он точно знает, что сегодня должно что-то произойти.

– Он знает наверняка.

– Что?

– Конечно. У него осведомитель в нашей хижине.

– Бог мой! Вы уверены?

– Да. И я знаю кто.

Кинг покрыл красную пятерку черной четверкой, а красную пятерку положил на черную шестерку и освободил еще одного туза.

– Кто это?

– Я не скажу вам, Питер Марлоу. – Кинг жестко улыбнулся. – Вам лучше не знать. Но у Грея здесь есть свой человек.

– И что вы собираетесь делать с этим?

– Ничего. Пока. Возможно, позже я скормлю его крысам. – Потом Кинг улыбнулся и сменил тему разговора: – Ведь идея фермы была сумасшедшей, так?

Питеру Марлоу стало интересно, а что бы он делал, если бы знал, кто доносчик. Всем было известно, что Ёсима тоже имеет в лагере своих осведомителей, один из них выдал старину Девена, другой, еще не известный и не пойманный, ищет радио, спрятанное во флягах. Он подумал, что Кинг поступает правильно, не открывая ему имени доносчика. Так легче избежать ошибок. Он не обижался на Кинга, но все равно просчитывал возможные варианты.

– Как вы считаете, мясо… с мясом действительно все будет в порядке? – спросил он.

– Черт, не знаю, – ответил Кинг. – От всего этого тошнит, когда начинаешь задумываться. Однако… однако бизнес есть бизнес. Все, что мы накрутили, – это гениально.

Питер Марлоу улыбнулся и забыл про больную руку.

– Помните. Я получаю первую ногу.

– Для кого-нибудь из тех, кого я знаю?

– Нет.

Кинг рассмеялся:

– Вы ведь не предложите ее своему приятелю?

– Я расскажу вам, когда отдам.

– В конце концов, мясо есть мясо, а еда есть еда. Возьмите, например, собаку.

– Я видел Хокинса день или два назад.

– И что?

– Ничего. Я, конечно, ничего не знал, а он не захотел разговаривать о собаке.

– Он толковый, этот парень. Что сделано, то сделано. – Потом Кинг тревожно сказал, мешая карты на столе: – Где же Сягата?

В окне появился Текс:

– Эй!

– Да?

– Тимсен говорит, что владелец начинает паниковать. Сколько ты еще собираешься ждать?

– Я зайду повидать его. – Кинг выскочил в окно и прошептал: – Следите за навесом, Питер. Я буду неподалеку.

– Хорошо, – сказал Питер Марлоу, подобрал карты и начал тасовать их, вздрагивая от боли в руке.

Кинг держался темноты, чувствуя на себе взгляды множества глаз. Некоторые из них принадлежали его людям – часовым, остальные были недобрыми и враждебными. Когда он разыскал Тимсена, тот был весь в поту.

– Привет, дружище. Я не могу его держать здесь вечно.

– Где он?

– Когда твой связной придет, я представлю его. Такой уговор. Он недалеко.

– Лучше приглядывай за ним. Ты же не хочешь, чтобы он смылся, правда?

– Ты делай свое дело, а я буду делать свое. Его хорошо охраняют. – Тимсен пососал свою «Куа», потом передал сигарету Кингу, который затянулся.

– Спасибо. – Кинг кивнул в направлении стены тюрьмы, на восток. – Ты знаешь о них?

– Конечно. – Австралиец рассмеялся. – Скажу тебе еще одно. Грей идет сюда. Вся зона кишит копами, и полно засад. Я знаю про одну банду австралийцев и слышал еще про одну, которая пронюхала о сделке. Но мои дружки охраняют все вокруг. Как только мы получим деньги, ты получишь бриллиант.

– Мы подождем охранника еще десять минут. Если он не придет, тогда все повторим снова. Схема та же, детали другие.

– Хорошо, дружище. Увидимся завтра, когда пожрем.

– Будем надеяться, что увидимся еще сегодня ночью.

Но этой ночью ничего не произошло. Они ждали, но Сягата так и не пришел, поэтому Кинг свернул операцию.

На следующий день Питер присоединился к толпе пленных, собравшихся на улице у госпиталя. Ланч уже закончился, солнце жгло воздух, землю и все живое на ней. Даже мухи, казалось, стали сонными. Он нашел затененный клочок земли, устало сел на корточки в пыль и начал ждать. Боль в руке стала дергающей.

Его очередь подошла, когда наступили сумерки.

Доктор Кеннеди коротко кивнул Питеру Марлоу и показал на стул.

– Как дела сегодня? – спросил он рассеянно.

– Благодарю вас, неплохо.

Доктор Кеннеди наклонился и потрогал повязку. Питер Марлоу вскрикнул.

– В чем дело, черт возьми? – сердито спросил Кеннеди. – Я едва дотронулся до вас.

– Не знаю. Малейшее прикосновение вызывает адскую боль.

Доктор Кеннеди сунул термометр в рот Питеру Марлоу, потом запустил метроном и начал считать пульс. Учащенный, девяносто ударов. Плохо. Температура нормальная, и это тоже плохо. Он поднял руку Питера и понюхал повязку. От нее шел отчетливый мышиный запах. Плохо.

– Ладно, – сказал он. – Я собираюсь снять повязку. Держите. – Он дал Питеру Марлоу маленький кусок резиновой камеры, который щипцами вынул из стерилизующего раствора. – Прикусите. Будет больно.

Он подождал, когда Питер Марлоу закусил резину, потом стал осторожно разматывать повязку. Но она присохла к ране, стала ее частью, и единственное, что оставалось делать, – это отрывать ее. Доктор уже давно не был ни ловким, ни умелым.

Питер Марлоу знал, что такое боль. А когда ты хорошо знаком с болью, то знаешь ее пределы, оттенки и настроения. Имея привычку к боли и мужество, ты можешь позволить себе незаметно войти в боль, тогда она станет не страшной, только терпимой, и ее можно победить.

Но эта боль была невыносимой.

– О боже! – проскулил Питер Марлоу сквозь резинку, из его глаз ручьем лились слезы, дышал он с трудом.

– Я закончил, – сказал доктор Кеннеди, понимая, что это не все. Но больше он ничего не мог сделать, ничего. Здесь не мог. Конечно, больному нужно было сделать укол морфия, каждому дураку понятно, но он не мог сделать ему укол. – Теперь давайте посмотрим.

Он тщательно осмотрел открытую рану. Она была отекшей, воспаленной, желтоватого цвета с фиолетовыми пятнами. Покрыта слизью.

– Да-а, – протянул он задумчиво, откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком и рассматривая их. Помолчав, он изрек: – У нас есть три варианта. – Он встал и начал расхаживать, ссутулив плечи и говоря монотонно, как будто читал лекцию. – Сейчас рана приобрела новое качество. Или, говоря проще, рана гангренозная. Газовая гангрена. Я могу оставить рану открытой и вырезать пораженную ткань, но, думаю, это не поможет, заражение проникло глубоко. Поэтому мне придется отнять часть мышц предплечья, и тогда рука будет бесполезной. Лучшее решение – ампутация…

– Что?

– Конечно. – Сейчас доктор Кеннеди говорил не с больным, он читал лекцию в стерильной аудитории своих мыслей. – Я предлагаю высокую ампутацию. Немедленно. Тогда, возможно, мы спасем локтевой сустав…

Питер Марлоу взорвался в отчаянии:

– Это просто рана мягких тканей! Что с ней может быть плохого, это просто рана в мягких тканях!

Страх в его голосе вернул доктора Кеннеди на землю, и он секунду смотрел в побледневшее лицо:

– Это рана мягких тканей, но очень глубокая. И у вас началась токсемия. Послушайте, мой мальчик, это довольно просто. Если бы у меня была сыворотка, я дал бы ее вам, но у меня ее нет вообще. Если бы у меня были сульфамидные препараты, я положил бы их на рану, но у меня их нет. Единственное, что я могу сделать, – это ампутировать…

– Вы, должно быть, сошли с ума! – заорал на него Питер Марлоу. – Вы говорите об ампутации руки, когда у меня только рана мягких тканей!

Рука врача стремительно схватила руку Питера значительно выше раны. Марлоу пронзительно вскрикнул.

– Вот видите! Это не просто рана мягких тканей. У вас токсемия, и она распространяется по руке и дальше в организм. Если хотите жить, мы должны остановить ее. По крайней мере, это спасет вам жизнь!

– Вы не отрежете мне руку!

– Как вам будет угодно. Либо так, либо… – Доктор замолчал и устало сел. – Если хотите умереть, это ваше право. Не могу сказать, что я порицаю вас. Но бог мой, разве вы не понимаете, что я пытаюсь вам объяснить?! Вы умрете, если мы не ампутируем руку.

– Я не дам вам прикоснуться к себе! – прокричал Питер Марлоу с искаженным лицом. Он чувствовал, что убьет врача, если тот снова дотронется до него. – Вы сошли с ума! Это рана мягких тканей.

– Хорошо. Вы не верите мне. Мы спросим у другого врача.

Кеннеди позвал другого врача, тот подтвердил диагноз, и Питер Марлоу понял, что этот кошмар ему не снится. У него действительно гангрена. О бог мой! Страх парализовал его силы. Он слушал, ослепленный ужасом. Ему объяснили, что гангрена вызвана бациллами, которые размножаются глубоко в его руке, неся смерть, немедленную смерть. Его рука является очагом инфекции. Ее надо отрезать. Отрезать по локоть. Отрезать скорее, иначе придется отрезать всю руку. Но ему не нужно волноваться. Это будет не больно. У них полно эфира, не то что в прежние годы.

Потом Питер Марлоу оказался на улице, рука его была все еще с ним – источник заражения в чистой повязке. Он, отрешенный от внешнего мира, спускался по холму. Он сказал им, этим докторам, что ему надо обдумать их предложение… Что обдумать? Что тут было обдумывать? Он очнулся перед хижиной американцев и увидел, что Кинг один в хижине, настроен на встречу с Сягатой, если тот придет сегодня ночью.

– Боже, что с вами, Питер?

Кинг слушал, и, по мере того как Марлоу рассказывал, испуг его нарастал.

– Боже! – Он посмотрел на руку, которая покоилась на столе.

– Клянусь Богом, я лучше умру, чем останусь жить калекой. Богом клянусь! – Питер Марлоу взглянул на Кинга, трогательный и беззащитный, и из его глаз рвался крик: Помоги, помоги, ради всего святого, помоги!

А Кинг думал: «Боже правый, что бы я стал делать на месте Питера и что делать с бриллиантом? Питер обязательно должен помочь мне в этом деле, должен…»

– Эй, – торопливо прошептал Макс от дверей. – Сягата идет сюда.

– Хорошо, Макс. А что Грей?

– Он внизу, около стены, под присмотром. Тимсен знает о нем. Его австралийцы следят за Греем.

– Ладно, уматывай и будь готов. Извести всех.

– О’кей. – Макс торопливо исчез.

– Давайте, Питер, нам надо быть готовыми, – предупредил Кинг.

Питер Марлоу был в шоке. Разговаривать с ним было бесполезно.

– Питер! – грубо тряхнул его Кинг. – Вставайте и соберитесь! – раздраженно прорычал он. – Давайте. Вы должны помочь! Вставайте!

Он рывком поставил Питера Марлоу на ноги.

– Боже, что…

– Идет Сягата. Нам надо закончить дело.

– К черту дело! – взвизгнул Питер Марлоу, балансируя на грани безумия. – К черту бриллиант! Они собираются отрезать мне руку.

– Нет, они не сделают этого!

– Вы чертовски правы, они не сделают этого. Только сначала я умру…

Кинг снова бесцеремонно дернул его, а потом со злостью надавал ему пощечин.

Помешательство кончилось, и Питер Марлоу затряс головой:

– Какого черта…

– Идет Сягата. Нам надо быть готовыми.

– Он идет? – тупо спросил Питер Марлоу, лицо его горело от пощечин.

– Да. – Кинг увидел, что взгляд Питера Марлоу снова стал настороженным, и понял: англичанин вернулся к реальности. – Боже, – простонал Кинг жалобным голосом. – Я должен был что-то сделать, Питер, вы орали как безумный.

– Неужели? Извините, какой же я дурак.

– С вами сейчас все в порядке? Вам надо собраться с мыслями.

– Сейчас я в порядке.

Питер Марлоу выскользнул через окно вслед за Кингом. Он обрадовался, когда после прыжка из окна его руку пронзила боль. «Запаниковал, болван, – твердил он себе. – Ты, Марлоу, впал в панику, как малый ребенок. Дурак. Итак, тебе придется расстаться с рукой. Хорошо, что не с ногой, тогда ты был бы действительно калекой. Что такое рука? Пустяк. Можно сделать протез. Конечно. С крючком. Ничего плохого в протезе нет. Ничего. Прекрасное изобретение. Безусловно».

– Табе, – приветствовал их Сягата, подныривая под брезентовый полог, который отгораживал навес.

– Табе, – приветствовали его Кинг и Питер Марлоу.

Сягата очень нервничал. Чем больше он думал об этой сделке, тем меньше она ему нравилась. Слишком много денег, слишком велик риск. Он принюхивался, как собака в стойке.

– Я чую беду, – сказал он.

– Он говорит: я чую беду.

– Скажите ему, Питер, чтобы он не тревожился. Я знаю, это опасно. Но меры приняты. Как там насчет Чен Сана?

– Я скажу тебе, – прошептал торопливо Сягата, – что боги были добры к тебе, ко мне и к нашему другу. Он лиса, этот друг, потому что несносная полиция выпустила его из тюрьмы. – Его лицо и одежда были мокрыми от пота. – У меня с собой деньги.

В животе у Кинга похолодело.

– Скажите ему, что нам лучше обойтись без болтовни и покончить с делом. Я сейчас принесу товар.

Кинг нашел Тимсена в темноте.

– Готов?

– Готов. – Тимсен по-птичьи свистнул в темноту.

Ему тут же ответили.

– Давай быстрее, приятель. Я не могу долго гарантировать твою безопасность.

– Хорошо. – Кинг подождал, и из темноты вышел худой капрал-австралиец.

– Привет, приятель. Меня зовут Таунсенд. Билл Таунсенд.

– Пошли.

Кинг заторопился назад под навес, пока Тимсен караулил, а его австралийцы рассыпались вокруг, готовые организовать отход.

Внизу за углом тюрьмы нетерпеливо дожидался Грей, которому Дино только что шепнул, что пришел Сягата. Однако Грей знал, что предварительные переговоры займут некоторое время. Некоторое время, а потом он будет готов к броску.

Люди Смедли-Тейлора тоже были наготове, дожидаясь завершения сделки. Как только Грей начнет действовать, они придут в движение.

Кинг был под пологом вместе с Таунсендом, который заметно нервничал.

– Покажи ему бриллиант, – приказал Кинг.

Таунсенд распахнул обтрепанную рубашку, вытащил шнурок, на конце шнурка было привязано кольцо с бриллиантом. Таунсенд дрожал, показывая его Сягате, который направил на камень луч своего фонарика. Сягата тщательно рассматривал камень – капельку ледяного света на конце веревки. Потом взял его и провел им по стеклу фонарика. Раздался скрип, и на стекле появилась царапина.

Сягата, обливающийся потом, кивнул:

– Очень хорошо. – Он обратился к Питеру Марлоу: – Это настоящий бриллиант. – Он вынул штангенциркуль и тщательно обмерил камень. Потом снова кивнул. – Правильно, четыре карата.

Кинг дернул головой:

– Хорошо. Питер, идите и подождите вместе с Таунсендом.

Питер Марлоу встал, кивнул Таунсенду, и они вместе вышли из-под полога в темноту. Они чувствовали на себе взгляды. Сотни взглядов.

– Проклятье! – поморщился Таунсенд. – Лучше бы у меня никогда не было этого камня. Клянусь, я умру от волнения! – Он дрожащими пальцами все время трогал бечевку и кольцо, в миллионный раз убеждаясь, что оно на месте. – Слава богу, эта ночь последняя!

С нарастающим волнением Кинг следил, как Сягата открыл патронную сумку и выложил из нее пачку банкнот высотой три дюйма, потом расстегнул рубашку и вынул пачку высотой два дюйма и затем достал из боковых карманов еще пачки, пока на столе не оказалось две пачки банкнот, каждая высотой в шесть дюймов. Кинг кинулся пересчитывать деньги, а Сягата быстро и нервно поклонился и ушел. Он вылез из-под полога и, когда оказался на тропинке, почувствовал себя в безопасности. Поправил винтовку, зашагал через лагерь и чуть было не сбил Грея, который торопился ему навстречу.

Грей ругнулся и поспешил дальше, не обращая внимания на поток оскорблений, которыми его наградил Сягата. На этот раз охранник не побежал за вонючим пленным ублюдком, чтобы поколотить его и научить вежливости. Сягата сам был рад, что уходит отсюда, и мечтал скорее вернуться на свой пост.

– Копы! – торопливо прошептал Макс из-за полога.

Кинг сгреб банкноты и выскочил из-под полога, прошептав на ходу Таунсенду:

– Скройся. Передай Тимсену, что деньги у меня и мы рассчитаемся сегодня ночью, когда все утихнет.

Таунсенд испарился.

– Давайте, Питер.

Кинг первым влез под хижину, когда Грей огибал угол.

– Стойте на месте, вы двое! – крикнул Грей.

– Есть, сэр! – важно сказал Макс из темноты и вышел на тропинку вместе с Тексом, прикрывая Кинга и Питера Марлоу.

– Не вы. – Грей попытался прорваться мимо них.

– Но вы приказали нам остановиться… – неторопливо начал Макс, загораживая Грею дорогу.

Грей яростно оттолкнул их и кинулся под хижину, преследуя беглецов.

Кинг и Питер Марлоу уже спрыгнули в противовоздушную щель и оказались на другой стороне хижины. Тут еще одна группа стала мешать Грею в его погоне.

Грей засек, как они огибали стену тюрьмы, и свистнул в свисток, подавая знак полицейским, которые были расставлены заранее. Полицейские выскочили из своих засад и оцепили пространство от одной стены тюрьмы до другой и между стеной тюрьмы и забором из колючей проволоки.

– Сюда! – бросил Кинг, прыгая через окно в хижину Тимсена.

Никто из находящихся там людей не обратил на них внимания, но многие заметили, как оттопыривается рубашка на груди Кинга.

Они пронеслись по хижине и выскочили в дверь. Появилась еще одна группа австралийцев и прикрыла их отход в тот самый момент, когда в окно, задыхаясь, заглянул Грей и увидел на мгновение их исчезающие спины. Он бросился вокруг хижины, злобно крича:

– Куда они побежали? Выкладывайте! Куда?

Хор голосов ответил: «Кто?», «Кто, сэр?».

Грей протолкался через людскую гущу и бегом выскочил на открытое пространство.

– Все на местах, сэр, – доложил ему подскочивший полицейский.

– Хорошо. Они не могли далеко уйти. И они не решатся выбросить деньги. Мы начнем загонять их в угол. Передай приказ остальным.

Кинг и Питер Марлоу добежали до северной части тюрьмы и остановились.

– Чтоб тебя! – бросил Кинг.

Там, где полагалось быть группе прикрытия австралийцев, теперь маячили только полицейские. Пятеро.

– Что делать? – спросил Питер Марлоу.

– Возвращаемся. Пошли!

На бегу Кинг спрашивал себя: что же, черт возьми, было сделано неправильно? Неожиданно он увидел, что четверо мужчин загородили им дорогу. Лица их были закрыты платками, в руках они держали тяжелые дубинки.

– Давай лучше деньги, приятель, если не хочешь, чтобы тебя изуродовали.

Кинг сделал ложный выпад и тут же бросился в атаку вместе с Питером Марлоу. Кинг сбил одного из мужчин, а другого ударил в пах. Питер Марлоу блокировал удар, сдержав стон, когда дубинка слегка задела больную руку, и вырвал оружие у противника. Еще один нападавший бросился наутек и растаял в темноте.

– Боже правый, – выдохнул запыхавшийся Кинг, – давайте выбираться отсюда.

Они снова побежали. Оба чувствовали взгляды, преследовавшие их, и каждый момент ожидали нового нападения. Кинг резко остановился:

– Смотрите! Грей!

Они повернули назад и, прижимаясь к стене какой-то хижины, поднырнули под нее. Там полежали минуту, переводя дух. Они видели ноги бегущих мимо людей и слышали обрывки сказанных злым шепотом фраз:

– Они ушли туда. Нужно схватить их раньше этих вонючих копов.

– За нами гонится весь этот чертов лагерь, – пробормотал Кинг.

– Давайте спрячем деньги здесь, – беспомощно предложил Марлоу. – Мы можем закопать их.

– Слишком опасно. Они их быстро найдут. Черт побери, все шло прекрасно. За исключением того, что этот ублюдок Тимсен подвел нас. – Кинг стер грязь и пот с лица. – Готовы?

– Куда пойдем?

Кинг не ответил. Он молча выполз из-под хижины и рванул в темноту. Питер Марлоу бежал следом. Кинг уверенно пересек тропинку и спрыгнул в глубокий кювет около проволоки. Они ползли по этой канаве, пока не оказались почти напротив хижины американцев; там они остановились и прислонились к стенке кювета, пытаясь отдышаться. Вокруг и над ними раздавался взволнованный шепот:

– Что происходит?

– Кинг дал деру с Марлоу, они прихватили с собой тысячи долларов.

– Черта с два! Быстрей, быть может, мы сможем поймать их.

– Пошли!

– Мы заберем деньги.

Грею докладывали, и Смедли-Тейлору докладывали, и Тимсену докладывали, и все сообщения были противоречивыми, и Тимсен ругался и шипел на своих людей, чтобы те нашли Кинга и Марлоу прежде, чем это сделают люди Грея или Смедли-Тейлора.

– Взять эти деньги!

Люди Смедли-Тейлора выжидали, следя за австралийцами Тимсена, и пребывали в растерянности. Куда они убежали? Где их искать?

И Грей тоже выжидал. Он знал, что оба выхода перекрыты, с юга и с севера. Поимка мерзавцев только вопрос времени. Скоро поиски завершатся. Грей знал, что Кинг и Марлоу у него в кармане и, когда он схватит эту парочку, при них будут деньги. Они не рискнут прямо сейчас избавиться от денег: слишком их много. Но Грей не подозревал о существовании людей Смедли-Тейлора или австралийцев Тимсена.

– Смотрите, – сказал Питер Марлоу, когда осторожно поднял голову и вгляделся в темноту.

Кинг прищурился, вглядываясь во мрак. В пятидесяти ярдах он заметил полицейского. Кинг покрутил головой, озираясь по сторонам. Вокруг было полно других теней, торопящихся, высматривающих, ищущих.

– Хватит с нас! – выпалил он бешено.

Потом Кинг посмотрел наружу, за колючую проволоку. Джунгли были покрыты мглой. По другую сторону колючей проволоки медленно ходил охранник. «Прекрасно, – сказал сам себе Кинг. – Последняя попытка. Либо все, либо ничего».

– Держите, – сказал он, торопливо вынимая все деньги и заталкивая их в карманы Питера Марлоу. – Я прикрою вас. Лезьте сквозь проволоку. Это наша единственная возможность.

– Боже, да я не сумею сделать этого. Охранник засечет меня…

– Давайте, это наш единственный шанс!

– Я не сумею. Не сумею.

– Когда выберетесь, закопайте деньги и возвращайтесь той же дорогой. Я прикрою вас. Черт побери, идите!

– Ради бога, меня убьют, он всего лишь в пятидесяти футах! – взмолился Питер Марлоу. – Нужно сдаваться!

Он дико огляделся по сторонам в лихорадочной попытке найти другой путь для спасения. Неосторожное движение – и он ударился больной рукой о стенку канавы и застонал от невыносимой боли.

– Вы спасаете деньги, Питер, – отчаянно уговаривал его Кинг, – а я спасаю вашу руку.

– Что вы сделаете?

– Вы слышали меня! Сматывайтесь!

– Но как я могу…

– Сматывайтесь! – резко оборвал его Кинг. – Если спасете монеты…

Питер Марлоу взглянул на Кинга, потом выскользнул из кювета, подбежал к проволоке и пролез под ней, каждую секунду ожидая получить пулю в голову. Одновременно с его броском Кинг выпрыгнул из траншеи и изо всех сил помчался в сторону тропинки. Он нарочно споткнулся и грохнулся в пыль с криком ярости. Охранник из-за проволоки смотрел на него и громко смеялся, а когда вернулся назад на свой пост, увидел только тень, которая могла быть чем угодно. Только не человеком.

Питер Марлоу плотно прижимался к земле и полз, как один из обитателей этих джунглей, полз среди влажной листвы, потом затаил дыхание и замер. Охранник подходил все ближе и ближе, и наконец одна его нога оказалась в дюйме от руки Питера Марлоу, а другая прошла на расстоянии шага. Когда охранник отошел на пять шагов, Питер Марлоу проскользнул глубже в чащу, в темноту; пять, десять, двадцать, тридцать, и наконец, когда он отполз на сорок шагов и оказался в безопасности, его сердце снова забилось. Ему пришлось остановиться – остановиться из-за недостатка воздуха, из-за сердца и из-за боли в руке, потому что это снова была его рука. Если Кинг сказал, значит рука будет спасена.

Поэтому он лежал на земле и молился, чтобы восстановилось дыхание, чтобы остаться в живых, чтобы достало сил и чтобы с Кингом ничего не случилось.

Кинг с облегчением вздохнул, когда понял, что Питер Марлоу добрался до джунглей. Он встал, начал отряхиваться от грязи, и тут же рядом с ним оказался Грей с полицейским.

– Стой!

– Кто, я? – Кинг как будто всматривался в темноту, пытаясь узнать, кто говорит. – А-а, это вы. Добрый вечер, капитан Грей. – Он оттолкнул от себя руки полицейского. – Убери от меня лапы!

– Вы арестованы! – заявил Грей, потный и грязный от погони.

– За что, капитан?

– Обыщите его, сержант.

Кинг спокойно подчинился. Теперь, когда денег с ним не было, Грей ничего не мог поделать. Ничего.

– У него ничего нет, – сказал полицейский.

– Обыщи кювет. – Потом Кингу: – Где Марлоу?

– Кто? – вежливо переспросил Кинг.

– Марлоу! – заорал Грей. – Денег у этой свиньи нет, и Марлоу тоже нет.

– Вероятно, пошел прогуляться, сэр. – Кинг был вежлив, его ум сосредоточился целиком на Грее и на сиюминутной опасности. Он чувствовал, что она не миновала полностью, рядом со стеной тюрьмы стояла группа злобных привидений, мгновение назад следивших за ним, прежде чем исчезнуть в темноте.

– Где ты спрятал деньги? – говорил Грей.

– Какие деньги?

– Деньги от продажи бриллианта.

– Какого бриллианта, сэр?

Грей понял, что на данный момент он проиграл. Надо искать и найти Марлоу с деньгами. «Ладно, ублюдок, – думал Грей вне себя от ярости, – хорошо, я дам тебе уйти, но я буду следить за тобой, и ты выведешь меня на Марлоу».

– На сегодня все, – сказал Грей. – Ты переиграл нас на этот раз. Но будет другой раз.

Кинг, посмеиваясь, вернулся к себе в хижину. «Ты думаешь, я приведу тебя к Питеру, не так ли, Грей? Но ты, черт возьми, так же ловок, как и наивен».

В хижине он увидел Макса и Текса. Оба были встревожены.

– Что случилось? – спросил Макс.

– Ничего. Макс, найди Тимсена. Передай ему, пусть подождет под окном. Я поговорю с ним там. Скажи, чтобы не заходил в хижину. Грей все еще следит за нами.

– Хорошо.

Кинг поставил кофе. Сейчас его ум включился в работу. Как произвести обмен? Где? Что делать с Тимсеном? Как отвести Грея от Питера?

– Ты хотел меня видеть, приятель?

Кинг не повернулся к окну. Он просто оглядел хижину. Американцы поняли приказание и ушли. Он смотрел, как уходит Дино, и улыбнулся в ответ на его кривую улыбку.

– Тимсен? – спросил он, занимаясь приготовлением кофе.

– Да, приятель?

– Я должен перерезать твое поганое горло.

– Это была не моя вина, приятель. Что-то пошло не так…

– Ну да! Ты хотел получить и деньги, и бриллиант.

– Попытаться всегда можно, приятель, – прищелкнул языком Тимсен. – Этого больше не будет.

– Ты дьявольски прав. – Кингу нравился Тимсен. Хорошо знает свое дело. Конечно, попытаться можно, но не тогда, когда ставки так высоки. И ему нужен Тимсен. – Мы совершим обмен в течение дня. Тогда не будет никаких «ошибок». Я сообщу тебе когда.

– Хорошо, приятель. Где англичанин?

– Какой англичанин?

Тимсен рассмеялся:

– До завтра!

Кинг выпил кофе и приказал Максу караулить. Потом осторожно вылез из окна и, стараясь держаться тени, добрался до стены тюрьмы. Он шел медленно, чтобы не быть замеченным, но не слишком осторожно. Он засмеялся про себя, почувствовав, что за ним идет Грей. Он умело притворялся, перебегая между хижинами, все время меняя направление. Грей неуклонно следовал за ним по пятам. Кинг вывел его к воротам тюрьмы, а потом через ворота в тюремные коридоры. Наконец Кинг пришел к камере на четвертом этаже и с деланой озабоченностью прошмыгнул в нее, оставив дверь полуоткрытой. Примерно каждые пятнадцать минут он открывал дверь и беспокойно высовывался в коридор; так продолжалось до тех пор, пока не пришел Текс.

– Все чисто, – сказал Текс.

– Хорошо.

Питер вернулся целым и невредимым и не было необходимости притворяться дальше, поэтому Кинг вернулся к себе в хижину и подмигнул Питеру Марлоу:

– Где вы были?

– Решил посмотреть, как вы поживаете.

– Хотите кофейку?

– Спасибо.

В дверях появился Грей. Он ничего не сказал, просто смотрел. Питер Марлоу был одет только в саронг. Карманов в саронге не было. Его нарукавная повязка была на месте.

Питер Марлоу поднес чашку к губам, глотнул кофе, и все это время глаза его были прикованы к Грею. Потом Грей скрылся в ночи.

Питер Марлоу утомленно поднялся:

– Думаю, пора спать.

– Я горжусь вами, Питер.

– Вы намерены выполнить свое обещание, не так ли?

– Конечно.

– Спасибо.

Этой ночью Кингу не давала покоя новая проблема. Как, черт побери, может он сделать то, что пообещал?

Ларкин в тревоге шагал к хижине австралийцев. Он беспокоился за Питера Марлоу – рука мучила того невыносимо. Ларкина тревожил и старина Мак. Прошлой ночью он разговаривал и кричал во сне. Да и сам он измучился из-за Бетти. Дурные сны одолевали его несколько последних ночей, сплошные кошмары, в которых переплелись он и Бетти, она в постели с другими мужчинами, и он слышал, как она смеялась над ним.

Ларкин вошел в хижину и подошел к Таунсенду, лежащему на койке.

Глаза Таунсенда заплыли, лицо было исцарапано, а руки и грудь в синяках и ссадинах. Когда он открыл рот, чтобы ответить, Ларкин увидел кровавую дыру там, где должны быть зубы.

– Кто это сделал, Таунсенд?

– Не жнаю, – прохрипел Таунсенд. – На меня напали иж жасады.

– Почему?

Слезы градом катились из глаз на синяки.

– Я… я… ничего не жделал. Я не… жнаю.

– Мы одни, Таунсенд. Кто сделал это?

– Я не жнаю. – Он застонал, рыдая. – О, боже, они ижбили, ижбили меня.

– Почему на вас напали?

– Я… я… – Таунсенду хотелось кричать: «Бриллиант, у меня был бриллиант!»

Ему хотелось, чтобы полковник помог ему поймать сволочей, которые украли бриллиант. Но он не мог рассказать о камне, потому что полковник захотел бы узнать, где он его взял, и тогда ему пришлось бы сказать о Гёбле. Сразу возникли бы вопросы. Откуда у него камень – от Гёбла? Того, который покончил с собой? Наверняка скажут, что это было не самоубийство, а убийство, но это не так, по крайней мере, Таунсенд так не думал, но кто знает, может быть, кто-то прикончил Гёбла из-за бриллианта? «В ту ночь Гёбла не было на месте, и я нащупал кольцо в его тюфяке, вытащил и вынес в ночь. Никто ничего доказать не может – так уж получилось, что Гёбл ночью покончил счеты с жизнью, поэтому я никому не причинил вреда. За исключением, может быть, того, что я убил Гёбла – убил тем, что украл камень; может быть, это был последний удар для Гёбла; сначала его выгнали за то, что он украл еду, а потом у него самого украли бриллиант. Быть может, от этого он лишился разума, бедняга, и заставил себя прыгнуть в выгребную яму! Но кража пайков – бессмыслица, особенно когда у человека есть бриллиант, который можно продать. Бессмыслица. Все бессмыслица. За исключением того, что, возможно, я был причиной смерти Гёбла, и я проклинаю себя снова, снова и снова за кражу бриллианта. С тех пор как я стал вором, я утратил покой, покой, покой. И сейчас, сейчас я рад, рад, что камень ушел от меня, что его украли».

– Я не знаю, – рыдал Таунсенд.

Ларкин понял бесполезность своих расспросов и оставил Таунсенда с его болью.

– Ах, простите, отец, – сказал Ларкин, когда едва не сбил отца Донована с лестницы.

– Привет, старый приятель. – Отец Донован был похож на привидение, изнурен до предела, глаза его глубоко ввалились и стали равнодушными. – Как вы? Как Мак? А малыш Питер?

– Отлично, спасибо. – Ларкин кивнул в сторону Таунсенда. – Вы что-нибудь знаете об этом?

Донован посмотрел на Таунсенда и мягко ответил:

– Я вижу человека в горе.

– Извините, мне не надо было спрашивать. – Ларкин секунду подумал, потом улыбнулся. – Хотите партию в бридж? Сегодня вечером? После ужина?

– Да. Спасибо. Был бы рад.

– Хорошо. После ужина.

Отец Донован посмотрел вслед уходящему Ларкину и потом прошел к койке Таунсенда. Таунсенд не был католиком. Но отец Донован не отказывал никому, потому что знал: все они Божьи дети. Но так ли это? «Все ли? – спрашивал он себя с любопытством. – Могут ли Божьи дети поступать так?»

В тот вечер Питер Марлоу отказался от еды. Он отдал ее не Маку и не Ларкину, как нужно было бы, а Эварту. Он понимал, что если отдаст пайку своей группе, то его заставят рассказать, в чем дело. А говорить им этого не стоило.

В полдень, умирая от боли и тревоги, он пошел к доктору Кеннеди. И вновь он чуть не сошел с ума от мучительной боли, пока срывали повязку. Потом доктор сказал:

– Яд поднялся выше локтя. Я могу ампутировать ниже, но это будет потерей времени. Можно сделать всю операцию за один раз. У вас будет прекрасная культя – как минимум пять дюймов от плеча. Достаточная, чтобы пристегнуть к ней протез. – Кеннеди спокойно складывал домиком пальцы. – Не теряйте больше времени, Марлоу, – сухо рассмеялся он и саркастически произнес: – Domani é troppo tardo, – а когда Питер Марлоу тупо посмотрел на него, не понимая, он невыразительно пояснил: – Завтра может быть слишком поздно.

Питер Марлоу доковылял до своей койки и лег, парализованный ужасом. Пришло время обеда, но он отказался от еды.

– У тебя лихорадка? – спросил довольный Эварт, подкрепившийся дополнительной порцией.

– Нет.

– Могу я чем-нибудь тебе помочь?

– Бога ради, оставь меня в покое! – Питер отвернулся от Эварта.

Спустя некоторое время Марлоу встал и вышел из хижины, жалея о том, что согласился играть в бридж с Маком, Ларкином и отцом Донованом. «Ты идиот, – твердил он, – тебе надо было остаться лежать на койке до тех пор, пока не пришла бы пора лезть за деньгами через проволоку».

Но он не мог часами лежать на койке, дожидаясь темноты, чтобы идти за деньгами. Лучше как-нибудь отвлечься.

– Привет, приятель! – Лицо Ларкина сморщилось в улыбке.

Питер Марлоу не улыбнулся в ответ. Он просто сел на пороге. Мак бросил взгляд на Ларкина, который незаметно пожал плечами.

– Питер, – сказал Мак, притворяясь, что он в прекрасном настроении, – новости лучше день ото дня, правда? Еще немного – и мы выйдем отсюда.

– Совершенно верно! – вставил Ларкин.

– Вы живете иллюзиями. Мы никогда не выйдем из Чанги. – Питер Марлоу не хотел быть резким, но сдержаться не мог.

Он понимал, что Мак и Ларкин обиделись, но смягчить обиду не мог. Он был поглощен мыслями о своей культе длиной в пять дюймов. Он чувствовал, как озноб леденит ему позвоночник и пронзает низ живота. «Как, черт возьми, Кинг может помочь? Как? Будь реалистом. Если бы это была рука Кинга, что мог бы сделать я, а ведь Кинг мне друг? Ничего. Я думаю, что и он ничего не успеет сделать – вовремя. Ничего. Лучше посмотреть правде в лицо, Питер. Либо ампутация, либо смерть. Просто. А когда дело дойдет до выбора, ты выберешь жизнь. Раз уж ты родился, обязан выжить. Любой ценой.

Да, – твердил Питер Марлоу, – нужно быть реалистом. Кинг ничего не может сделать, ничего. И тебе не в чем винить его. Это твоя беда, а не его. Выкопай деньги, отдай их ему и иди в госпиталь, ложись на стол, и пусть они отрежут тебе руку».

Итак, они трое – он, Мак и Ларкин – сидели в зловонной ночи. В молчании. Когда пришел отец Донован, они заставили его съесть немного риса с блачангом. Заставили, потому что иначе он отдал бы еду другим, как отдавал бо́льшую часть своих порций.

– Вы очень добры ко мне, – сказал Донован. В глазах у него мелькнул огонек, когда он добавил: – А сейчас, если вы трое поймете ошибочность вашего поведения и будете вести себя хорошо, я сочту, что вечер прошел замечательно.

Мак и Ларкин рассмеялись вместе с ним. Питер Марлоу не улыбнулся.

– В чем дело, Питер? – резко спросил Ларкин. – Вы весь вечер напоминаете мне динго, у которого на заднице болячка.

– Ну ничего, иногда бывает плохое настроение, – быстро вставил Донован, чтобы сгладить напряженное молчание. – Честное слово, новости очень хорошие, не так ли?

Только Питер Марлоу остался за гранью дружеского взаимопонимания, царившего в маленькой комнатке. Он чувствовал, что его присутствие действует на всех удручающе, но ничего не мог с этим поделать. Ничего.

Начали играть, и отец Донован открыл две пики.

– Пас, – сварливо сказал Мак.

– Три бубны, – бросил Питер Марлоу и тут же пожалел об этом, потому что переоценил свои карты, объявив бубны, когда надо было объявлять черви.

– Пас, – объявил раздраженно Ларкин. Он пожалел, что предложил партию. Удовольствия не было никакого. Никакого удовольствия.

– Три пики, – продолжил отец Донован. – Пас.

– Пас, – произнес Питер Марлоу, и все недоуменно посмотрели на него.

Отец Донован улыбнулся:

– В вас должно быть больше веры…

– Я устал верить. – Слова прозвучали неожиданно резко и очень зло.

– Извините, Питер, я только…

– Послушайте, Питер, – резко вмешался Ларкин, – только потому, что вы в плохом настроении…

– Я волен иметь свое мнение и думаю, что это была плохая шутка! – вспыхнул Питер Марлоу, потом напустился снова на Донована: – Если вы мучаете себя, отдавая еду другим, и спите в бараках для рядовых, это, как я полагаю, дает вам право считать себя верховным судьей. Вера – это сплошная ерунда! Вера существует для детей – так же, как и Бог. Что, черт побери, Он может сделать?! По-настоящему сделать? А? А?

Мак и Ларкин смотрели на Питера Марлоу, не узнавая его.

– Он может исцелить, – сказал отец Донован, зная о гангрене. Он многое знал из того, чего знать не хотелось.

Питер Марлоу швырнул карты на стол.

– Дерьмо! – бешено выкрикнул он. – Это дерьмо, и вы это знаете. И еще одно, раз уж мы коснулись этой темы. Бог! Вы знаете, я думаю: Бог – это маньяк, садист, преступный маньяк, кровопийца…

– Вы в своем уме, Питер? – взорвался Ларкин.

– Да! Посмотрите на Бога! – исступленно говорил Питер Марлоу с искаженным лицом. – Бог – это зло, если Он действительно Бог. Посмотрите на все эти кровопролития, которые совершались во имя Бога. – Он наклонился к Доновану. – Инквизиция. Помните? Все эти тысячи сожженных и замученных до смерти садистами-католиками во имя Бога! А мы даже не вспоминаем об ацтеках и инках и о миллионах этих чертовых индейцев. А протестанты, которые жгли и убивали католиков, а католики, евреи и мусульмане, а евреи и еще евреи, а мормоны, а квакеры и все это вонючее дерьмо? Убийства, пытки, костры! До тех пор пока это творится от имени Бога, вы правы! Какая бездна лицемерия! Не напоминайте мне о вере! Это пустое место!

– И тем не менее вы верите Кингу, – спокойно парировал отец Донован.

– Я полагаю, вы хотите сказать, что он орудие в руках Божьих?

– Возможно. Я не знаю.

– Я должен рассказать ему об этом! – истерически рассмеялся Марлоу. – Он будет хохотать до упаду.

– Послушайте, Марлоу! – Ларкин вскочил, трясясь от ярости. – Вам лучше извиниться или убраться отсюда!

– Не беспокойтесь, полковник, – огрызнулся Питер Марлоу. – Я ухожу. – Он встал и пристально посмотрел на них, ненавидя их, ненавидя себя самого. – Послушайте, отец, вы смешны. Ваша сутана смешна. Вы до неприличия смешны, вы и ваш Бог. Не служите Богу, потому что Он дьявол. Вы слуга дьявола. – И потом он сгреб несколько карт со стола, швырнул их в лицо отца Донована и исчез в темноте.

– Что, черт возьми, произошло с Питером? – спросил Мак, нарушая тягостное молчание.

– Ради бога! – страстно начал отец Донован. – У Питера гангрена. Ему должны ампутировать руку, или он умрет. На его локте ясно заметны багровые пятна.

– Что? – Ошеломленный Ларкин уставился на Мака.

Потом они одновременно вскочили и торопливо пошли к выходу. Но отец Донован окликнул их:

– Подождите, помочь вы ему не можете.

– Черт, должен же быть какой-то выход. – Ларкин застыл на пороге. – Бедный парень… я думал… бедняга…

– Нам ничего не остается, кроме ожидания. Только верить и молиться. Возможно, поможет Кинг, он в состоянии помочь. – И отец Донован устало добавил: – Кинг – единственный, кто может помочь.

В течение двух дней Питер Марлоу боролся со смертью. Но у него была воля к жизни. И он выжил.

– Питер! – Мак ласково потряс его.

– Да, Мак?

– Пора.

Мак помог Питеру Марлоу спуститься с койки, и они вместе ухитрились сползти по ступенькам – молодость, опирающаяся на старость, – и потащились в темноте к бараку.

Там их уже ждал Стивен. Питер Марлоу лег на койку Ларкина, и его снова кололи. Ему пришлось изо всех сил закусить губы, чтобы не закричать. Стивен был аккуратен, однако игла была тупой.

– Сделано, – сказал Стивен. – Теперь давай измерим температуру.

Он вставил термометр в рот Питера Марлоу, потом снял повязки и осмотрел рану. Опухоль спала, багрово-зеленые оттенки исчезли, и рана покрылась твердыми чистыми струпьями. Стивен снова посыпал рану сульфамидом.

– Очень хорошо. – Стивен был доволен ходом лечения, но недоволен сегодняшним днем в целом. «Этот мерзкий сержант Флаэрти такой наглый тип. Он знает, что я ненавижу делать это, но всякий раз выбирает меня». – Отвратительно, – сказал он вслух.

– Что? – встревожились Мак, Ларкин и Питер Марлоу.

– Что-нибудь не в порядке? – спросил Марлоу.

– О нет, дорогой. Я имел в виду совсем другое. Теперь давай посмотрим температуру. – Стивен вынул термометр и улыбнулся Питеру Марлоу. – Нормальная. Только на одну десятую выше нормы, но это не имеет значения. Тебе везет, очень везет. – Он показал пустой флакон из-под антитоксина. – Сегодня я сделал тебе последний укол. – Стивен пощупал пульс. – Очень хорошо. – Он посмотрел на Мака. – У вас есть полотенце?

Мак дал ему полотенце. Стивен смочил его в холодной воде и положил на лоб Питера Марлоу.

– Вот смотри, что я нашел, – сказал он, протягивая две таблетки аспирина. – Они немного помогут, дорогой. Теперь отдыхай. – Он повернулся к Маку, встал, вздохнул и разгладил свой саронг на бедрах. – Мне нечего больше здесь делать. Он очень слаб. Вам надо дать ему мясного бульона. И все яйца, какие сможете достать. И поухаживайте за ним. – Он повернулся и посмотрел на изможденного Питера Марлоу. – Он, должно быть, потерял фунтов пятнадцать за последние два дня, а это при его весе опасно. Бедняга. Он весит не больше восьми стоунов[24], что совсем недостаточно при его росте.

– Э-э-э… Мы бы хотели отблагодарить вас, Стивен, – грубовато брякнул Ларкин. – Мы… э-э-э… ценим вашу работу. Вы знаете.

– Всегда рад помочь, – игриво произнес Стивен, поправляя локон на лбу.

Мак посмотрел на Ларкина.

– Если есть что-то, Стивен, что мы можем сделать, просто скажите, и все.

– Это очень мило. Вы оба так любезны, – вежливо ответил Стивен, открыто любуясь полковником, чем заставлял собеседников смущаться еще больше. Поигрывая медальоном святого Кристофера, который носил на груди, он продолжил: – Не могли бы вы завтра выйти вместо меня в наряд на выгребные ямы? Я бы все сделал для вас. Все, что угодно. Я не переношу этих вонючих тараканов. Отвратительно, – изливался он. – Так вы сделаете это?

– Хорошо, Стивен, – кисло согласился Ларкин.

– Тогда встретимся на рассвете, – проворчал Мак и отодвинулся, чтобы избежать попытки Стивена приласкаться.

Ларкин не проявил подобной расторопности, поэтому Стивен обнял его за талию и любовно похлопал:

– Спокойной ночи, дорогие. О, вы оба так добры к Стивену.

Когда он ушел, Ларкин свирепо посмотрел на Мака:

– Если вы что-нибудь скажете, я вас проучу.

Мак фыркнул:

– Эх, приятель, не переживайте. Но вам самому понравилось впечатление, которое вы произвели. – Он наклонился над Питером Марлоу, который наблюдал за ними. – Что, Питер?

– Думаю, вы созрели для женщины, – прошептал Питер Марлоу, слегка улыбаясь. – Ему хорошо платят, тем не менее вы оба предлагаете свои услуги, искушая его. Но что он в вас нашел – в двух старых пердунах, черт побери?!

Мак ухмыльнулся Ларкину:

– Ага, наш паренек чувствует себя лучше. Теперь он для разнообразия может набирать вес. И не так, как это делает Кинг, а без всякого сачкования.

– Два или три дня прошло после первого укола? – спросил Питер Марлоу.

– Два дня.

«Два дня? Как будто два года, – думал Питер Марлоу. – Но завтра у меня уже будут силы, чтобы принести деньги».

Той ночью, после вечерней переклички, отец Донован пришел поиграть с ними в бридж. Когда Питер Марлоу рассказал о кошмарном сне, в котором он ссорился с друзьями, все они рассмеялись.

– Эх, паренек, – сказал Мак, – когда у тебя лихорадка, ум вытворяет странные вещи.

– Конечно, – поддержал отец Донован. Потом улыбнулся. – Я рад, что ваша рука пошла на поправку, Питер.

Питер Марлоу ответил улыбкой.

– Кажется, вы знаете обо всем, что происходит, правда?

– Не так уж много всего происходит, о чем Он бы не знал. – Донован ответил уверенно и совершенно спокойно. – Все мы в добрых руках. – Потом хмыкнул и добавил: – Даже вы трое!

– Ну, это уже что-то, – отозвался Мак, – хотя я считаю, что полковник в своих мыслях давно вышел за рамки приличия.

После окончания игры и ухода Донована Мак кивнул Ларкину:

– Покараульте. Мы послушаем новости и закончим на сегодня.

Ларкин следил за дорогой, а Питер Марлоу сидел на веранде, стараясь быть бдительным. Два дня. Уколы в руку, и она вылечена, снова стала его рукой. Странные дни – дни грез, а теперь все в порядке.

Новости были исключительно хорошими, и они разошлись по своим кроватям и спали спокойно, без снов.

На рассвете Мак сходил в курятник и принес три яйца. Он сделал омлет, добавил в него капельку риса, который сохранил со вчерашнего дня, и зубчик чеснока.

Потом отнес омлет в хижину Питера Марлоу, разбудил его и смотрел, чтобы он съел все.

Неожиданно в хижину ворвался Спенс.

– Эй, ребята! – заорал он. – В лагерь пришла почта!

Сердце Мака оборвалось. «О боже, пусть там будет письмо для меня!» Но письма для Мака не было.

На десять тысяч человек пришло сорок три письма. За три года японцы выдавали лагерю почту два раза. Всего несколько писем… И три раза пленным предоставляли возможность написать на почтовой открытке двадцать пять слов. Но никто не мог сказать, дошли ли открытки до адресатов.

Ларкин был одним из тех, кто получил письмо. Первое за все время пребывания в лагере.

Письмо было отправлено 21 апреля 1945 года. Четыре месяца назад. Время отправления других писем варьировалось от трех недель до двух лет и больше.

Ларкин читал и перечитывал письмо. Потом прочитал его Маку, Питеру Марлоу и Кингу, когда они сидели на веранде барака.

– «Дорогой, это письмо номер 205. У меня все хорошо, у Джинни тоже все хорошо, твоя мама живет с нами, а все мы живем там же, где и всегда. Мы не получали от тебя никаких известий с тех пор, как получили твое письмо от 1 февраля 1942 года, отправленное из Сингапура. Но, даже не имея известий, мы знаем, что ты здоров и счастлив, и мы молимся за твое благополучное возвращение.

Я все письма начинаю одинаково, поэтому, если ты уже читал, что написано в начале, прости меня. Но трудно жить, не зная, дошло ли именно это письмо до тебя, дошло ли хоть одно из писем. Я люблю тебя. Ты мне нужен. И я скучаю по тебе больше, чем иногда могу это вынести.

Сегодня мне грустно. Я не знаю почему, но это так. Я не хочу поддаваться тоске и хочу рассказать все самое замечательное.

Мне, вероятно, грустно из-за миссис Гёбл. Она вчера получила открытку, а я нет. Думаю, я просто эгоистка. Ну уж такая я. В любом случае обязательно расскажи Вику Гёблу, что его жена Сара получила открытку, датированную 6 января 1943 года. Она хорошо себя чувствует, и его сын прелесть. Сара счастлива, что наконец-то снова получила весточку. Да, у женщин полка тоже все в порядке. Мать Тимсена по-прежнему чувствует себя великолепно. И не забудь напомнить Томми Мастерсу обо мне. Вчера вечером я видела его жену. Она тоже здорова и зарабатывает кучу денег для него. У нее новая работа. И да, я видела Элизабет Форд, Мэри Виккерс…»

Ларкин оторвался от письма.

– Она перечисляет, наверное, дюжину жен. Но все их мужья умерли. Все. Единственный, кто остался в живых, – это Тимсен.

– Читайте дальше, приятель, – быстро сказал Мак, физически чувствуя муку, отраженную в глазах Ларкина.

– «Сегодня жарко, – продолжал Ларкин, – и я сижу на веранде, Джинни играет в саду, а я думаю, что на этой неделе я переберусь в домик в Блу-Маунтин. Я бы написала о новостях, но это не разрешается. О господи, как же можно писать в никуда? Как мне узнать? Где ты, моя любовь, где ты, ради бога? Я не буду писать больше. Я просто закончу на этом письмо и не отправлю его… О, моя любовь, я молюсь за тебя, помолись и ты за меня. Прошу, помолись за меня, помолись за меня…» – После паузы Ларкин сказал: – Нет подписи и… адрес написан почерком моей матери. Ну, что вы думаете по этому поводу?

– Вы же знаете, как это бывает с женщинами, – произнес Мак. – Она, вероятно, положила его в ящик, а потом ваша мать нашла его и отправила почтой, не читая и не спрашивая ее. Вы же знаете, какие матери! Еще более вероятно, что Бетти начисто забыла о письме, а на следующий день села и написала еще одно письмо, когда почувствовала себя лучше.

– Что она хочет сказать, когда пишет «молись за меня»? – спросил Ларкин. – Она же знает, что я это делаю каждый день. Что происходит? Господи, может быть, она больна или что-нибудь с ней не так?

– Не нужно волноваться, полковник, – проговорил Питер Марлоу.

– Откуда вам, черт возьми, знать об этих вещах?! – вспыхнул Ларкин. – Как, черт побери, я могу не волноваться?!

– Ну, по крайней мере, вы знаете, что она и дочь в порядке, – огрызнулся в ответ измученный до предела Мак. – Благословляйте Бога, что вам повезло хоть в этом! Мы вообще не получили писем! Никто из нас! Вы счастливчик! – И он вышел, раздраженно топая.

– Простите, Мак. – Ларкин побежал вслед за ним и привел его обратно. – Простите, это просто так… после всего, что было…

– Эх, приятель, вы ничего такого не сказали. Это мне надо извиняться. Я заболел от ревности. Мне кажется, я ненавижу эти письма.

– Можете повторить это еще раз, – сказал Кинг. – Они могут свести с ума. Парни, которые получают их, сходят с ума, парни, которые не получают, тоже сходят с ума. Ничего, кроме беспокойства, они не приносят.

– Встать у своих коек! – приказал Браф. Лицо его было холодным и напряженным.

Кинг бросил убийственный взгляд на Макса, который в этот вечер был часовым. Макс провалил задание. Он сказал: «Копы» и не заметил японцев. Если бы он сказал: «Япошки», нужно было действовать по-другому.

Питер Марлоу постарался встать. От этого тошнота усилилась. Он доковылял до стола Кинга и прислонился к нему.

Ёсима смотрел на разбросанные по столу деньги. Браф уже заметил их и поморщился. Грей тоже заметил деньги, и пульс его участился.

– Откуда деньги? – спросил Ёсима.

Наступила бесконечная тишина.

Потом Ёсима заорал:

– Откуда деньги?

У Кинга внутри все оборвалось. Он видел Сягату и видел, что Сягата нервничает. Кинг понял, что находится на волоске от Утрам-Роуд.

– Деньги выиграны в карты, сэр.

Ёсима пересек хижину и остановился перед Кингом.

– Не с черного рынка? – спросил он.

– Нет, сэр, – ответил Кинг, выдавливая улыбку.

Питер Марлоу почувствовал, как тошнота все ближе подкатывает к горлу. Он пошатнулся и почти упал, перед глазами все поплыло.

– Могу я сесть? Пожалуйста… – попросил он.

Ёсима посмотрел в его сторону и заметил нарукавную повязку.

– Что здесь делает английский офицер? – Он был удивлен, поскольку осведомители докладывали, что с американцами дружат очень немногие.

– Я… просто… зашел в гости… – Однако Питер Марлоу продолжать не смог. – Извините… – Он нетвердой походкой бросился к окну, и его вырвало.

– Что с ним? – спросил Ёсима.

– Думаю… думаю, это лихорадка, сэр.

– Ты, – приказал Ёсима Тексу, – посади его на тот стул.

– Есть, сэр, – сказал Текс.

Ёсима снова посмотрел на Кинга.

– Откуда столько денег, если не с черного рынка? – спросил он вкрадчиво.

Кинг ощущал взгляды, направленные на него, и устрашающее молчание, и тяжесть в желудке, и Сягату около дверей. Он прокашлялся:

– Просто мы… мы копили деньги для игры.

Рука Ёсимы звонко ударила Кинга по лицу, заставив его отшатнуться.

– Лжец!

Удар на самом деле не был болезненным, но прозвучал как смертный приговор. «Бог мой, – подумал Кинг, – я покойник. Удача отвернулась!»

– Капитан Ёсима… – Браф зашагал по хижине. Он понимал: вмешиваться бесполезно, от этого будет только хуже, но обязан был рискнуть.

– Заткнись! – бросил Ёсима. – Этот человек лжет. Все об этом знают. Вонючий янки! – Ёсима повернулся спиной к Брафу и посмотрел на Кинга. – Дай мне твою флягу.

Кинг как во сне снял флягу с полки и протянул Ёсиме. Японец вылил воду, потряс флягу и заглянул в нее. Потом швырнул на пол и двинулся к Тексу. – Дай мне твою флягу.

Рвотный спазм снова подкатывался к горлу Питера Марлоу. «Что делать с флягами? – кричал его мозг. – А что, если Мака и Ларкина обыщут? И что будет, если Ёсима попросит мою флягу?» Давясь и шатаясь, он пошел к окну.

Ёсима методично проверил все фляги в хижине. Наконец остановился напротив Питера Марлоу:

– Покажи твою флягу.

– Я… – начал Питер Марлоу, и его снова затошнило, у него подогнулись колени, говорить он не мог.

Ёсима повернулся к Сягате и что-то со злостью сказал по-японски.

– Есть, – ответил Сягата.

– Ты! – Ёсима показал на Грея. – Иди с этим человеком и с охранником и принеси его флягу.

– Слушаюсь!

– Извините, сэр, – быстро вмешался Кинг, – но его фляга здесь.

Кинг быстро залез под свою кровать и вытащил запасную флягу, которую хранил на черный день.

Ёсима взял флягу. Она была очень тяжелая. Достаточно тяжелая для того, чтобы вместить приемник или его части. Он вытащил пробку и перевернул флягу. Оттуда посыпались рисовые зерна. Они сыпались до тех пор, пока фляга не опустела. Радио внутри не было.

Ёсима отшвырнул флягу.

– Где радио? – заорал он.

– Нет никакого… – начал было Браф, моля Бога о том, чтобы Ёсима не спросил его, почему англичанин, пришедший в гости, положил свою флягу под кровать.

– Заткнись!

Ёсима и охранник обыскали хижину и убедились, что в ней больше нет фляг, потом Ёсима еще раз осмотрел фляги.

– Где фляга, в которой спрятано радио? – орал он. – Я знаю, что она здесь. Что она у одного из вас. Где она?

– Здесь нет радио, – повторил Браф. – Если хотите, мы всё в хижине перевернем вверх дном.

Ёсима понял, что информация ошибочна. На этот раз ему не доложили, где тайник. Известно, что приемник спрятан во фляге или во флягах и сегодня вечером один из людей, которым принадлежит фляга, будет в хижине американцев. Глаза японца обшаривали присутствующих. Кто из них? Конечно, он мог всех обитателей хижины отправить в караульное помещение, но это ничего бы не дало. Генерал не любил неудач. А без радио…

Итак, на этот раз он проиграл. Он повернулся к Грею:

– Поставьте в известность коменданта лагеря: все фляги конфискуются. Они должны быть доставлены в караульное помещение сегодня вечером!

– Есть, сэр! – сказал Грей. Глаза фанатично горели на его лице.

Ёсима понимал, что, пока охранники будут собирать фляга по всему лагерю, владельцы емкостей с радио успеют закопать или спрятать их. Но это не страшно. Рано или поздно место тайника придется менять, а это не укроется от внимательных глаз. Кто бы подумал, что радио можно спрятать внутри фляги?

– Свиньи, янки! – прорычал он. – Вы считаете себя такими умными. Такими сильными. Такими большими. Хорошо, запомните: даже если эта война будет длиться сто лет, мы разобьем вас. Не важно, что вы разбили немцев. Мы сможем сражаться в одиночку. Вы никогда не победите нас, никогда! Вы можете убить многих из нас, но мы убьем в сто раз больше. Вы никогда не завоюете нас. Мы терпеливы и не боимся смерти. Даже если потребуется двести лет, мы в конце концов уничтожим вас.

Закончив страстный монолог, он стремительно выскочил из хижины.

Браф обратился к Кингу:

– Предполагалось, что вы не будете зевать и не позволите этому японскому ублюдку и охранникам войти в хижину, когда здесь столько денег. Надо проверить, все ли у вас в порядке с головой.

– Так точно, сэр. Совершенно с вами согласен.

– И еще одно. Где бриллиант?

– Какой бриллиант, сэр?

Браф сел.

– Меня вызвал к себе полковник Смедли-Тейлор и сообщил, что, по данным капитана Грея, у вас есть кольцо с бриллиантом, которого у вас быть не должно. У вас и у капитана авиации Марлоу. Конечно, при любом обыске я обязан присутствовать. И у меня нет возражений против того, чтобы капитан Грей произвел обыск, поскольку я здесь. Мы только собрались мчаться сюда, задрав хвост, как ворвался Ёсима вместе с охранниками и начал квакать, что намерен обыскать эту хижину. Предполагалось, что у одного из вас есть радиоприемник во фляге. Какой сумасшедший мог это сделать? Грею и мне приказали идти вместе с ним.

Теперь, когда обыск был позади, он благодарил Бога, что никакой фляги здесь не нашлось. Но он понял, что Питер Марлоу и Кинг участвовали в деле с приемником. Зачем бы иначе Кинг стал притворяться, что американская фляга принадлежит англичанину?

– Хорошо, – сказал Браф Кингу, – раздевайтесь. Вас подвергнут обыску. И вашу койку, и ваш черный ящик. – Он повернулся к остальным. – Вы, парни, сидите тихо и продолжайте играть. – Он снова посмотрел на Кинга. – Может быть, вы сами хотите отдать бриллиант?

– Какой бриллиант, сэр?

Кинг начал раздеваться. Браф подошел к Питеру Марлоу:

– Могу я чем-нибудь помочь вам, Пит?

– Немного воды.

– Текс, – приказал Браф, – принеси воды. – Потом снова обратился к Питеру Марлоу: – Вы ужасно выглядите, в чем дело?

– Просто… лихорадка… чувствую себя ужасно. – Питер Марлоу лег на кровать Текса и выдавил из себя слабую улыбку. – Этот проклятый япошка до смерти перепугал меня.

– Меня тоже.

Грей проверил одежду Кинга, черный ящик, полки, пакет с кофейными зернами. Но бриллианта так и не нашел.

– Марлоу! – Грей встал перед ним.

Глаза Питера Марлоу были налиты кровью, он плохо видел.

– Да?

– Я хочу обыскать вас.

– Послушайте, Грей, – вмешался Браф, – вы имеете право проводить здесь обыск в моем присутствии. Но у вас нет прав…

– Ничего, – отозвался Питер Марлоу. – Я не возражаю. Если я откажусь… он только… подумает… Дайте мне руку.

Питер Марлоу снял саронг, бросил его и пачку денег на кровать.

Грей тщательно проверил подол и сердито отбросил саронг в сторону.

– Где вы взяли эти деньги?

– Выиграл, – объяснил Питер Марлоу, забирая саронг.

– Ты! – рявкнул Грей на Кинга. – Что ты можешь сказать об этом? – Он протянул еще несколько толстых пачек денег.

– Выиграл в карты, сэр, – невинно сказал Кинг, одеваясь, и Браф подавил улыбку.

– Где бриллиант?

– Какой бриллиант, сэр?

Браф встал и подошел к столу, где лежали карты:

– Похоже, здесь нет никакого бриллианта.

– Тогда откуда взялись все эти деньги?

– Человек говорит, что деньги выиграны в карты. Нет закона, который запрещает играть в карты. Я, конечно, тоже не одобряю азартные игры, – добавил он с тонкой улыбкой, не отрывая глаз от Кинга.

– Вы знаете, что это невозможно, – возразил Грей.

– Скорее, неправдоподобно, если вы это имеете в виду. – Ему было жаль Грея, с его глазами, излучающими смерть, дергающимся ртом и беспомощными руками, искренне жаль. – Вы хотели произвести здесь обыск, и вы его провели, но бриллианта здесь нет.

Он замолчал. Питер Марлоу, пошатываясь, поплелся к выходу. Кинг подхватил его в тот момент, когда Питер стал падать.

– Эй, я помогу ему, – сказал Кинг. – Лучше я отведу Питера в его хижину.

– Вы останетесь здесь! – приказал Браф. – Грей, может быть, вы поможете ему?

– Не огорчусь, если он умрет. – Глаза Грея переместились на Кинга. – Тебе желаю того же, но не раньше, чем поймаю тебя. А я это сделаю.

– Если вам удастся, я приговорю его к самому строгому тюремному заключению. – Браф посмотрел на Кинга. – Верно?

– Да, сэр.

Браф снова взглянул на Грея:

– Но пока вы не нашли ничего против него и пока он не нарушил моих приказов!

– Прикажите ему прекратить заниматься спекуляцией.

Браф сдержался.

– Сделаю все, что угодно, лишь бы вы были спокойны, – сказал он, почувствовав презрение своих подчиненных. Но улыбался в душе. Сукины дети. – Вы, – обратился он к Кингу, – вам приказано прекратить заниматься спекуляцией. Насколько я понимаю, под «спекуляцией» понимается продажа еды и вещей, всего, чего угодно, вашим соседям в целях получения прибыли. Вы не должны продавать ради прибыли.

– Участие в контрабанде – это тоже спекуляция.

– Капитан Грей, продажа в целях получения прибыли или даже кража у врага не является спекуляцией. Мелочная торговля не принесет никакого вреда.

– Но это нарушение приказов!

– Японских приказов! Я не признаю приказов врага. А они для нас враги. – Браф решил кончать с этой чепухой. – Никакой спекуляции. Это приказ.

– Вы, американцы, все заодно, должен вам заметить.

– Не надо начинать все сначала. На сегодняшний вечер мне достаточно одного Ёсимы. Никто здесь не спекулирует и не нарушает никаких законов, насколько мне известно. Сейчас давайте покончим с этим. Если я поймаю кого-нибудь на воровстве, продаже еды или лекарств в целях наживы, сам оторву тому руку и засуну ее в глотку. Я здесь старший по званию американский офицер, это мои люди, и таковы мои распоряжения. Ясно?

Грей уставился на Брафа и пообещал себе, что будет следить и за ним. Отвратительный народ, отвратительные офицеры. Он развернулся и гордо удалился.

– Помоги Питеру добраться до койки, Текс, – приказал Браф.

– Конечно, Дон.

Текс взял Марлоу на руки и ухмыльнулся Брафу.

– Легкий, как ребенок, сэр, – сказал он и вышел с англичанином на руках.

Браф бросил взгляд на деньги, разбросанные по столу.

– Да, – заявил он, качая головой, обращаясь как бы к самому себе, – игра в карты – плохое дело. Чертовски плохое. – Он взглянул на Кинга и ласково сказал: – Я не одобряю азартные игры, а вы?

«Будь начеку, – насторожился Кинг, – у Брафа появился придирчивый офицерский взгляд. Я всегда чувствую этот чертов взгляд, он сулит неприятности».

– Ну, – ответил Кинг, предлагая Брафу сигарету и давая ему прикурить, – все зависит от того, как смотреть на эти вещи.

– Спасибо. Ничего нет лучше фабричной сигареты. – Глаза Брафа изучали Кинга. – А как вы смотрите на это, капрал?

– Если выигрываю, это выглядит привлекательно. Если проигрываю, то не очень. – И добавил про себя: «Сукин ты сын, что, черт побери, у тебя на уме?»

Браф хмыкнул и посмотрел на пачки банкнот. Задумчиво покачивая головой, он потрогал банкноты и подержал одну из пачек в руке. Перед ним лежала целая куча денег.

– Похоже, в этом заведении выигрывают все, – задумчиво проговорил он, не обращаясь ни к кому конкретно. – (Кинг промолчал.) – Ты мог бы пожертвовать часть этих денег.

– А?

– Да, черт побери! – Браф поднял пачку. – Примерно вот столько. Внести в этот чертов общий котел. Для офицеров и рядовых.

Кинг простонал. Бо́льшая часть от четырехсот долларов.

– Господи, Дон…

– Игра в карты – плохая привычка. Как и сквернословие, черт побери. Ты играешь в карты, можешь проиграть эти деньги, и тогда что? А пожертвование сохранит твою душу для более полезных дел.

«Торгуйся, дурак, – твердил себе Кинг. – Договорись на половине».

– Вот здорово, я бы с радостью…

– Отлично. – Браф обратился к Максу: – Ты тоже, Макс.

– Но, сэр… – горячо начал Кинг.

– Ты уже высказался.

Макс старался не смотреть на Кинга, а Браф подначивал:

– Это хороший поступок, Макс. Ты посмотри на него. Хороший парень. Он уже сделал пожертвование, почему ты не можешь последовать его примеру, черт побери?

Браф забрал три четверти от каждой стопки банкнот и быстро пересчитал деньги. Прямо перед ними. Кингу оставалось только сидеть и смотреть.

– Это составляет десять баксов на человека в неделю в течение шести недель, – объявил Браф. – День выплаты денежного содержания – четверг. Ах да, Макс! Собери все фляги и отнеси их в караулку. Прямо сейчас! – Он запихал деньги в карман и пошел к выходу. У дверей его осенила мысль. Он снова вынул деньги из кармана и вытащил одну пятидолларовую бумажку. Глядя на Кинга, он швырнул ее в центр стола. – На похороны. – Улыбка его была ангельской. – Спокойной вам ночи, парни!

По всему лагерю собирали фляги.

Мак, Ларкин и Марлоу сидели в бараке. На кровати около Питера лежали их фляги.

– Можно вытащить из них радио и выбросить корпуса в выгребные ямы, – предложил Мак. – Сейчас эти чертовы фляги будет трудно спрятать.

– Зачем возиться с радио? Можно выбросить и не разбирая, – возразил Ларкин.

– Вы и вправду хотите это сделать, полковник? – спросил Питер Марлоу.

– Нет, приятель. Но я предложил, а мы должны обсудить, что нам делать.

Мак взял одну из фляг:

– Возможно, они вернут остальные через день-другой. Мы не можем спрятать содержимое фляг лучше, чем оно спрятано сейчас. – Он посмотрел на них и злобно сказал: – Какая же сволочь узнала о флягах?

И они невольно посмотрели на фляги.

– Пора слушать новости! – сказал Питер Марлоу.

– Да, приятель, – ответил Мак и посмотрел на Ларкина.

– Согласен, – ответил тот.

Кинг торопливо шел через джунгли. Подходя к лагерю, он со всеми предосторожностями добрался до места напротив хижины американцев. Он лежал на земле и позевывал, дожидаясь момента, чтобы проскочить через тропинку, пробраться под проволокой и оказаться в своей хижине. Деньги за бриллиант оттопыривали его карман.

В деревню он пошел один. У Питера Марлоу не было сил, чтобы идти вместе с ним. Кинг встретился с Чен Саном и отдал ему бриллиант. Потом они устроили празднество, Кинг навестил Кассе, которая обрадовалась ему.

Рассвет окрашивал новый день, когда Кинг прошмыгнул под проволокой и добрался до хижины. Собираясь лечь в кровать, Кинг заметил, что нет его черного ящика.

– Сукины вы дети! – завопил он. – Вам нельзя доверить даже эту чертову вещь!

– Чтоб мне провалиться, – откликнулся Макс. – Он был здесь несколько часов назад. Я видел, когда ходил в уборную.

– Где же сейчас ящик, черт его побери?

Но никто ничего не видел и не слышал.

– Приведи Сэмсона и Брента, – приказал Кинг Максу.

– Господи, – запротестовал Макс, – еще рановато.

– Я сказал: приведи их!

Через полчаса появился полковник Сэмсон, мокрый от страха.

– В чем дело? Вы же знаете, меня не должны здесь видеть.

– Какой-то сукин сын украл мой ящик. Вы должны помочь мне найти того, кто это сделал.

– Как я могу…

– Мне наплевать, – оборвал его Кинг. – Просто слушайте, что говорят офицеры. Вы не получите монеты до тех пор, пока я не узнаю, кто это сделал.

– Но, капрал, я ничего не знаю.

– Как только вы сообщите мне, кто это сделал, еженедельные выплаты начнутся снова. Сейчас проваливайте!

Через несколько минут появился полковник Брент и получил такой же нагоняй. Затем Кинг приготовил себе завтрак, а в это время обитатели его хижины прочесывали лагерь. Когда он закончил есть, в хижину вошел Питер Марлоу. Кинг рассказал ему о краже черного ящика.

– Все, как на грех, свалилось сразу, – посетовал Питер Марлоу.

Кинг кивнул, подмигивая:

– Не важно. Я получил оставшуюся часть у Чен Сана, поэтому у нас много денег. Просто я хотел на некоторое время расслабиться. Парни распустились, а это вопрос принципиальный.

Затем он протянул Питеру Марлоу небольшую пачку денег:

– Вот ваша доля за бриллиант.

Питеру Марлоу позарез нужны были деньги. Но он покачал головой:

– Оставьте их себе. Я вам должен гораздо больше, чем смогу когда-нибудь отдать. И вы платили еще за лекарство.

– Хорошо, Питер. Но мы по-прежнему партнеры.

– Конечно. – Питер Марлоу улыбнулся.

Открылся люк, и в помещение влез Курт.

– Пока семьдесят, – объявил он.

– Что? – спросил Кинг.

– Сегодня «день Би».

– Черт! – ругнулся Кинг. – Я совсем позабыл об этом.

– Точно так же, как я помню об этом, точно? Я зарублю еще десяток через несколько дней. Нет надобности кормить самцов. Там есть пять или шесть достаточно здоровых!

Кинга затошнило, но он согласился:

– Ладно. Я передам Тимсену.

Курт ушел. Питер Марлоу сказал Кингу:

– Думаю, мне не надо приходить сюда несколько дней. Так будет лучше. Мы больше не можем прятать приемник. Мы решили не выходить из хижины.

– Вы идете на самоубийство! Избавьтесь от этой чертовой штуки, вы же на крючке. Если будут допрашивать, все отрицайте.

– Мы думали об этом, но наш приемник – единственный, который остался в лагере. Мы хотим сохранить его как можно дольше. Но нас скоро засекут, это точно.

– Лучше позаботьтесь о себе, дружище.

Питер Марлоу улыбнулся:

– Да, я знаю. Вот почему я не буду приходить сюда некоторое время. Не хочу втягивать вас в эти дела.

– Что вы собираетесь делать, если Ёсима начнет подбираться к вам?

– Сбегу.

– Господи, куда?

– Это лучше, чем просто сидеть и ждать.

Дино, который был в карауле, сунул голову в дверь:

– Извините, но сюда идет Тимсен.

– О’кей, – кивнул Кинг. – Я встречусь с ним. – Он опять обратился к Питеру Марлоу: – Это ваша голова, Питер. Мой вам совет: бросьте это дело.

– Хотел бы, но мы не можем.

Кинг понял, что тут он ничего не в силах сделать.

– Привет, приятель, – появился Тимсен с искаженным от гнева лицом.

– Слышал, тебе здорово не повезло, верно? Я точно знаю, что мне нужны новые сторожевые псы.

– И тебе, и мне, обоим! – яростно взорвался Тимсен. – Воры спрятали твой черный ящик под моей чертовой хижиной. Под моей хижиной!

– Что?

– Именно так. Он там, под моей хижиной, без единого пятнышка. Сволочи, вот что это такое! Ни один австралиец не украл бы ящик, чтобы потом свалить его под моей хижиной. Нет, сэр. Должно быть, это англичане или янки.

– Кто?

– Не знаю. Но моих парней там точно не было. Честное слово.

– Я верю. Но ты можешь пустить слух, что назначено вознаграждение в тысячу баксов тому, кто представит доказательства на мерзавца, который украл мой ящик. – Кинг полез под подушку и намеренно вытащил пачку денег, что отдал Чен Сан при завершении сделки. Он отсчитал триста долларов и протянул их Тимсену, который широко раскрытыми глазами смотрел на толстую стопку купюр. – Мне нужен сахар, кофе, масло, – может быть, еще один или два кокосовых ореха. Ты ускоришь это?

Тимсен взял деньги, не отрывая глаз от оставшейся части:

– Ты завершил дело, верно? Честное слово, я не верил, что ты сможешь это сделать! Но ты сделал, верно?

– Конечно, – беспечно сказал Кинг. – Я заработал достаточно, чтобы прожить месяц или два.

– Целый год, приятель, – пробормотал ошеломленный Тимсен. Он медленно пошел к выходу, потом оглянулся и внезапно рассмеялся. – Тысячу, говоришь? Я думаю, это подействует.

– Да, – согласился Кинг. – Это вопрос времени.

Через час известие о вознаграждении распространилось по лагерю. Тысячи глаз стали смотреть на мир с новым интересом. Уши ловили шепот ветра. Люди копались в памяти, думали, думали… Тысяча ждала счастливчика.

Той ночью, проходя по лагерю, Кинг, как никогда раньше, чувствовал на себе ненавидящие, завистливые и напряженные взгляды. От этого ему становилось радостно, и даже больше чем радостно. Он знал, что теперь всем известно: у него есть толстая пачка денег. Таких денег нет ни у кого, он единственный, кто действительно заработал эти деньги.

Сэмсон искал встречи с ним, и Брент искал, и многие другие. И хотя ему было отвратительно их раболепие, оно доставляло невыразимое удовольствие, ведь впервые они унижались публично. Он прошел мимо хижины военной полиции, и даже Грей, стоявший снаружи, ответил на его четко отданное приветствие, не остановил, не обыскал. Кинг улыбнулся про себя, зная, что даже Грей думает о пачке денег и о вознаграждении.

Ничто не могло сейчас задеть Кинга. Пачка денег была гарантом его безопасности, жизни и силы. А она была только у него.

На этот раз Ёсима подкрался тихо и быстро. Он явился в лагерь не как обычно, по дороге, а в сопровождении охранников пролез через проволоку, и когда Питер Марлоу заметил первых охранников, барак уже окружили и бежать было некуда. Мак сидел под противомоскитной сеткой, слушая новости, когда Ёсима ворвался в барак.

Питера Марлоу, Ларкина и Мака загнали в один угол. Потом Ёсима взял наушник и послушал. Радио все еще работало, и он услышал конец передачи последних известий.

– Очень ловко, – одобрил он, откладывая наушник. – Назовите, пожалуйста, ваши имена.

– Я полковник Ларкин, майор Маккой, капитан авиации Марлоу, – представил всех Ларкин.

Ёсима улыбнулся:

– Хотите закурить? – Он предложил пачку «Куа».

Каждый из них взял по сигарете и прикурил у Ёсимы. Курили в молчании.

– Отключите радио и идите со мной.

Пальцы Мака дрожали, когда он наклонился над приемником. Он нервно оглянулся, когда из ночи возник другой японский офицер и взволнованно зашептал что-то на ухо Ёсиме. Минуту тот смотрел на него, потеряв дар речи, потом рявкнул на охранника, стоявшего у дверей, и торопливо ушел вместе с офицером и остальными охранниками.

– В чем дело? – спросил Ларкин, не спуская глаз с охранника, который держал их под прицелом винтовки.

Мак стоял около кровати над приемником. Колени его тряслись, он едва дышал. Справившись с волнением, он хрипло сказал:

– Мне, кажется, я знаю. Это из-за новостей. У меня не было времени рассказать вам. Мы… мы сделали новую бомбу. Атомную. Вчера в девять пятнадцать утра ее сбросили на Хиросиму. Весь город уничтожен. Сказали, что число жертв измеряется сотнями тысяч – мужчины, женщины и дети!

– О господи!

Ларкин сел. Часовой не ожидал такого нахальства и чуть было не спустил курок. Мак крикнул ему по-малайски:

– Подожди, он ведь просто сел!

– Все садитесь! – прокричал часовой в ответ, ругая их по-малайски. Они выполнили приказ. Тогда он примирительно сказал: – Вы, придурки! Осторожнее, когда двигаетесь! Я отвечаю за вас. Оставайтесь там, где сидите. И не двигайтесь! Я буду стрелять без предупреждения.

Они сидели молча. Через некоторое время сон сморил их. Они спали беспокойным некрепким сном под резким светом электрической лампочки, отгоняя москитов.

На рассвете часового сменили. Трое друзей по-прежнему сидели в хижине. Мимо барака по тропинке ходили люди, но старались не смотреть в их сторону и держаться подальше от хижины.

День под знойным небом был унылым. Он тянулся долго. Бесконечно долго по сравнению с обычным днем.

В полдень они увидели, как к часовому подошел Грей и отдал ему честь. В руках он держал два котелка.

– Можно дать им? – Он открыл котелки и показал часовому еду.

Тот пожал плечами и кивнул.

Грей пересек веранду и поставил еду на входе. Глаза его покраснели, а взгляд пронизывал арестованных.

– Извините, еда холодная.

– Пришли позлорадствовать, Грей, старина? – спросил Питер Марлоу с невеселой улыбкой.

– Мне не доставляет удовольствия видеть вас арестованными. Да, я хотел поймать вас, но за нарушение законов. Но вас арестовали за то, что вы рисковали жизнью ради нас. Вам просто чертовски везет, ведь вы уходите в сиянии славы.

– Питер, – прошептал Мак, – отвлеките часового.

Питер Марлоу встал и быстро прошел к выходу. Он отдал честь часовому и попросил разрешения пройти в уборную. Часовой показал на землю около барака. Питер Марлоу присел на корточки в грязи и облегчился, ненавидя себя за то, что делает это на виду у всех. Хорошо, что ему не пришлось делать это в хижине!

Пока часовой следил за Питером Марлоу, Мак шепотом пересказывал новости Грею, который побледнел от страха. Грей встал, кивнул Питеру Марлоу и отдал честь часовому. Тот указал на кучу, покрытую мухами, и приказал Грею вернуться с ведерком и прибрать.

Грей передал новости Смедли-Тейлору, который шепотом рассказал остальным. Вскоре все в Чанги знали (задолго до того, как Грей нашел ведерко, убрал кучу и поставил для них другое ведерко).

Смертельный ужас парализовал лагерь. Ужас перед ответными мерами.

– Жаль, – сказал Мак.

– Да, – ответил Ларкин.

Окаменевший Питер Марлоу молча смотрел на Авату.

На лице коменданта лагеря лежал отпечаток сильной усталости, но плечи были расправлены, а шаг тверд. Он, как всегда, был аккуратно одет, левый рукав рубашки заткнут за пояс, на ногах деревянные сандалии, голову украшала высокая фуражка, от долгого пребывания в тропической жаре ставшая серо-зеленой. Он поднялся по ступенькам на веранду и нерешительно замялся в дверях.

– Доброе утро, – хрипло поздоровался он, когда арестованные встали.

Авата гортанно сказал что-то часовому. Тот поклонился и встал рядом с ним. Еще один отрывистый приказ – и двое мужчин вскинули на плечи винтовки и ушли.

– Все закончилось, – хрипло выговорил комендант. – Берите приемник и следуйте за мной.

Они оцепенело выполнили приказ и вышли из комнаты на солнце. Было приятно снова увидеть солнце и подышать свежим воздухом. Они прошли по улице вслед за комендантом лагеря под взглядами потрясенных обитателей Чанги.

В кабинете коменданта лагеря их ждали шесть полковников и Браф. Все отдали честь прибывшим.

– Вольно! – сказал комендант, ответив на приветствие, потом обратился к арестованным: – Садитесь. Мы в долгу перед вами и выражаем вам признательность!

Ларкин дрожащим голосом спросил:

– Она и вправду закончилась?

– Да. Я только что видел генерала. – Комендант лагеря оглядел присутствующих. – Генерал был с Ёсимой. Я сказал: «Война закончилась». Генерал молчал и пристально смотрел на меня, пока Ёсима переводил. Я ждал ответа, но он молчал. Я повторил: «Война закончилась. Я требую вашей капитуляции». – Комендант лагеря потер лысину. – Я не знал, что еще сказать. Генерал продолжал молча смотреть на меня. Ёсима тоже безмолвствовал.

Потом генерал заговорил, а Ёсима стал переводить: «Да, война закончена. Возвращайтесь в лагерь. Я приказал снять охрану лагеря. Теперь они будут охранять вас от любого, кто силой попытается войти в лагерь, чтобы перебить вас. Они будут делать это до получения мной дальнейших приказов. Вы по-прежнему несете ответственность за дисциплину в лагере».

Я не знал, что ответить. Попросил его удвоить рацион и дать нам лекарства – это первое, что пришло мне в голову. На это он ответил: «С завтрашнего дня рационы будут удвоены. Вы получите лекарства. К сожалению, их у нас немного. Но вы несете ответственность за дисциплину. Мои охранники будут защищать вас от любого, кто захочет убить вас». «Кто они?» – спросил я. Генерал пожал плечами: «Ваши враги. Встреча закончена».

– Черт побери! – воскликнул Браф. – Может быть, они хотят заставить нас выйти из лагеря, чтобы получить повод перестрелять нас?

– Мы не можем выпустить людей из лагеря, – запротестовал Смедли-Тейлор. – Они взбунтуются. Но нам надо что-то делать. Может быть, приказать охране сдать нам оружие?

Комендант лагеря поднял руку:

– Думаю, нам остается только ждать. Мне кажется, кто-нибудь приедет. А до тех пор нам надо поддерживать порядок в лагере. Да-да. Нам разрешено отправлять пленных группами для купания в море. Пять человек от каждой хижины. По очереди. О мой бог! – продолжил он, и это прозвучало как молитва. – Я надеюсь, что никто не наделает глупостей. Нет никакой гарантии, что японцы подчинятся капитуляции. Они могут продолжать воевать. Мы должны надеяться на лучшее, но готовиться к самому худшему. – Он сделал паузу и посмотрел на Ларкина. – Считаю, приемник следует оставить здесь. – Он кивнул Смедли-Тейлору. – Вы организуете постоянную охрану.

– Есть, сэр!

– Конечно, – обратился комендант лагеря к Ларкину, Питеру Марлоу и Маку, – вы по-прежнему можете слушать радио.

– Если вы не возражаете, сэр, – сказал Мак, – пусть кто-нибудь другой делает это. Я починю приемник, если что-то сломается. Но, как я полагаю, вы хотите, чтобы приемник работал круглые сутки. Мы не можем этого обеспечить… и так или иначе… ну, говоря от себя лично, раз уж приемник разрешен, пусть люди сами слушают передачи.

– Позаботьтесь об этом, полковник! – приказал комендант.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Смедли-Тейлор.

– Теперь давайте обсудим план предстоящих действий.

Около кабинета коменданта начала собираться толпа зевак, желающих узнать, о чем идет речь, что произошло и почему убрали японского часового.

Макс стоял в этой толпе, затем бегом бросился к хижине американцев.

– Эй, парни! – крикнул он.

– Идут япошки? – Кинг уже был готов выпрыгнуть в окно и бежать к проволоке.

– Нет! Господи! – отдувался Макс.

– Ну, в чем тогда дело, черт побери?! – спросил Кинг.

– Они убрали японского часового от Пита и от радио! – К Максу вернулось дыхание. – Потом комендант лагеря увел Пита, Ларкина и шотландца вместе с приемником к себе в кабинет. Прямо сейчас идет большое обсуждение! Там все старшие офицеры, даже Браф!

– Ты уверен? – спросил Кинг.

– Я видел все собственными глазами, но мне тоже не верится.

В напряженной тишине Кинг вытащил сигарету, и тогда Текс сказал то, что ему уже стало понятным:

– Все закончилось. Действительно закончилось. Вот что это должно означать, если они убрали часового от приемника! – Текс оглянулся. – Разве не так?

Макс тяжело опустился на койку и вытер потное лицо.

– Вот что я думаю. Если они убрали часового, это означает, что они собираются сдаваться, а не сражаться. – Он беспомощно посмотрел на Текса. – Разве нет?

Текс сам находился в замешательстве. Наконец он невозмутимо изрек:

– Все закончилось.

Кинг хладнокровно пыхтел сигаретой:

– Я поверю в это, когда увижу сам.

Воцарилась зловещая тишина. Ему вдруг стало страшно.

Дино автоматически бил мух. Байрон Джонс Третий рассеянно передвинул слона. Миллер взял его и оставил королеву без защиты. Макс смотрел себе под ноги. Текс почесывался.

– Я тоже так думаю, – заявил Дино и встал. – Надо пойти отлить, – и вышел.

– Не знаю, плакать мне или смеяться, – сказал Макс. – Я просто чувствую себя так, будто меня вышибли из игры.

– Бессмысленно, – пробормотал Текс, обращаясь к самому себе. Он даже не понял, что говорит вслух. – Просто бессмысленно.

– Эй, Макс, – сказал Кинг, – не сваришь ли кофейку?

Макс автоматически вышел, наполнил кастрюлю водой. Вернувшись, включил плитку и поставил на нее кастрюлю. Потом уже было пошел к своей койке, когда неожиданно повернулся и уставился на Кинга.

– В чем дело, Макс? – неловко спросил Кинг.

Макс продолжал молча смотреть на него, губы его судорожно и беззвучно дергались.

– Какого черта ты уставился на меня?

Макс вдруг схватил кастрюлю и вышвырнул ее в окно.

– Ты спятил? – взорвался Кинг. – Ты меня всего облил!

– Это замечательно! – крикнул Макс, глядя на Кинга вытаращенными глазами.

– А не выпустить ли из тебя кишки? Ты спятил?

– Война закончилась. Сам вари себе твой чертов кофе! – заорал Макс; в уголках губ выступила пена.

Кинг вскочил и двинулся на Макса, лицо его пошло пятнами от ярости.

– Убирайся отсюда, пока я не врезал тебе ногой по морде!

– Сделай это, только сделай это, но не забывай, что я старший сержант! Тебя отдадут под трибунал.

Макс начал истерически смеяться, потом разрыдался, водопад слез полился у него из глаз. Он выскочил из хижины, оставив за собой страшную тишину.

– Сумасшедший, сукин сын, – пробормотал Кинг. – Вскипяти-ка воды, Текс, – и сел в свой угол.

Текс стоял в дверях, глядя вслед Максу. Он медленно оглянулся:

– Я занят. – Он мучительно старался перебороть нерешительность.

У Кинга в душе все оборвалось. Он с усилием подавил приступ тошноты и сохранил обычное выражение лица.

– Да, – мрачно улыбнулся он. – Это я приметил. – Он чувствовал эту напряженную тишину. Вынув бумажник, он вытащил банкноту. – Вот десять монет. Давай освобождайся поскорее и вскипяти водички, будь так добр. – Он заставил себя подавить боль в животе и серьезно глядел на Текса.

Но Текс промолчал, нервно вздрогнул и отвернулся.

– Вам все равно надо есть до тех пор, пока она действительно не закончится, – презрительно сказал Кинг, оглядывая хижину. – Кто хочет кофе?

– Я хочу, – вызывающе бросил Дино. Он сходил за кастрюлей, наполнил ее водой и поставил на плитку.

Кинг бросил на стол десятидолларовую бумажку. Дино посмотрел на нее.

– Нет, спасибо, – поблагодарил хрипло, тряся головой, – только кофе. – Неуверенными шагами он прошел в конец хижины.

Люди стыдливо отворачивались от затаенного презрения Кинга.

– Я буду очень рад, ради вашего же блага, сукины вы дети, если война действительно закончилась, – тихо проговорил Кинг.