Жизнь инокини Таисии в женском грекокатолическом монастыре Святого Василия Великого. Шло лето 1944 г. советские войска освобождали территорию Западной Украины от немецко-фашистской оккупации. По-разному воспринимали это освобождение монахини монастыря Святого Василия Великого.

– Советы идут. Русские приближаются, – испуганно крестясь, шептались между собой крестьяне села Подмихайловце, прислушиваясь к раскатам недалекой уже артиллерийской канонады. В женском грекокатолическом монастыре монахини который уже день под руководством матушки игуменьи Моники Полянской прятали в подвалы, чуланы, кладовые, чердаки и специально вырытые в саду ямы одежду, съестные припасы, лекарства, обувь, белье, кожу, шерсть – все то, что могло, по их мнению, привлечь внимание красных.

– Вы что как сонные тетери… Не знаете, что в Галицию саранчой движется красная, босая, голодная и бешеная орда русских чертей, которая пожирает все на своем пути, – пугала матушка игуменья двух нерасторопно работающих молодых монахинь. Монашки с испугом крестились, а она, всплеснув от удивления своими полными руками, продолжала: – Они ведь пьют даже бензин и скипидар. И им хоть бы хны. И все оттого, что у красных медные глотки.

Монашки поспешно молились, хватали трясущимися руками монастырское добро и со слезами на глазах бежали его прятать. Вечерами монастырь погружался в многочасовые молитвы, из келий то неслись проклятия в адрес красных безбожников, то призывы к Богу спасти их бедные души, их монастырь и село Подмихайловце от посещения безбожного воинства.

И вдруг на несколько дней воцарилась какая-то зловеще гнетущая тишина. Попрятались даже «герои партии Бандеры», для которых сестры-монахини с утра до позднего вечера стирали, шили, стряпали, пряли, пекли, варили и сушили. Испеченный для них хлеб черствел уже три дня на полках. Националисты куда-то пропали, что было тоже очень странным и волнительным событием для обитателей монастыря.

Однажды глубокой ночью, хотя монахинь никто не будил, проснулись одновременно почти все его обитатели. С испуганными лицами и молитвой на устах они стояли в своих кельях у открытых окон и прислушивались к ржанию лошадей, и тихим голосам солдат Красной армии, доносившимся до них через густые деревья монастырского парка.

В келье матушки игуменьи Моники Полянской находилась инокиня Таисия. Странная и непонятная была эта русская женщина. Среди полуграмотных украинок-монахинь она отличалась светскими манерами, начитанностью, музыкальностью и профессиональными знаниями в медицине. Появилась Таисия у Моники Полянской в монастыре всего два года тому назад. Привезла она ее из Львова, из дворца Святого Юра. Сам митрополит Андрей Шептицкий приказал ей принять Таисию в монастырь.

«Что-то уж больно носится с ней митрополит, – не раз думала игуменья. – Даже постриг ее совершил его преосвященство собственноручно в январе 1944 года в своей домашней дворцовой церкви».

Размышляя о своей таинственной монахине, матушка сделала для себя вывод, что Таисия каких-то особых, благородных кровей. Иначе хитрый и всегда занятый митрополит не возился бы так с ней и не тратил на нее столько своего драгоценного времени.

Конечно, игуменья не раз пыталась выяснить, что связывает митрополита с этой еще довольно приятной и образованной женщиной. Однако на все ее вопросы Таисия лишь загадочно улыбалась, а сам Шептицкий, которому она однажды задала вопрос о ее происхождении, так отчитал Монику за ее любопытство, что у нее надолго пропала охота интересоваться этой особой.

И вот две монахини, одна невысокая, дородная, а другая чуть выше среднего роста, с хорошо сохранившейся почти девичьей фигурой, стояли у открытого окна и шептали молитву, вслушиваясь напряженно в происходящее на улице. Тут вдруг матушка игуменья тяжело вздохнула и промолвила:

– Ну, вот дождались, Таисия. Советы пришли…

Она взяла за руку монахиню, крепко сжала ее и после некоторого молчания спросила:

– Скажи, только откровенно. Ты радуешься?

Инокиня задумалась, затем не губами, а всей своей душой выдохнула:

– Да. Я очень рада. Не только рада, я счастлива. Счастлива за Россию.

Матушка игуменья презрительно пожала плечами и со злобой прошипела:

– Поживешь, узнаешь своих безбожников, тогда по-другому запоешь. Я при них два года в Галиции прожила, всю кровь, проклятые, выпили. Не верь им, не говори с ними. Опозорят, замучают.

Игуменья в отчаянии заломила руки и завыла, словно раненая волчица, а затем с треском захлопнула окно и сухим приказным голосом отрезала:

– Иди спать. Завтра много работы.

Однако заснуть в эту ночь Таисия не смогла. Ранним утром, когда только начал пробиваться рассвет, она вышла в парк и стала прислушиваться, что делается там, в селе, лежащим за монастырскими воротами. Ничего нового она не услышала: как и ночью, стучали копыта лошадей, скрипели колеса телег и временами доносился смех.

И тут совсем рядом, на аллее парка, она увидела большую группу вооруженных бандеровцев, бежавших в сторону монастырского кладбища. Один из них угрожающе показал ей увесистый кулак, молчи, мол, лучше будет… Только они скрылись за высокими кустами, как парк стал заполняться жителями села. Селяне с детьми и небогатыми пожитками бежали к черному крыльцу монастыря, которое вело в подвал. Таисия схватила одну крестьянку за руку и спросила:

– Что случилось? Куда вы все бежите?

– Прятаться идем к вам, в подвалы. Советы пришли. Фронт, говорят, здесь будет проходить, вот мы и сбежали с села, – ответила ей испуганная женщина, увлекаемая двумя малолетними мальчишками.

Таисия приказала привратнику запереть ворота, а сама помчалась к матушке игуменье сообщить о намерении селян расположиться в монастыре. Перекрестившись несколько раз, матушка прошептала молитву, затем тяжело вздохнула и промолвила:

– Пусть все войдут, а то, действительно, их эта русская братия перережет.

Инокиня открыла черный ход, и толпа неудержимой волной ворвалась в здание монастыря, где обезумевшие от страха люди заполнили все нижние коридоры, лестницы и проходы. Женские разноголосые причитания, беспрерывный детский плач слушать было невыносимо тяжело. Набилось народа в помещения монастыря так много, что через некоторое время некоторые из них от страшной духоты стали падать в обморок.

Таисия и доктор Красовский с несколькими послушницами выводить ошалевших от страха и духоты людей в парк. Потом по приказанию игуменьи она стала заниматься раздачей детям хлеба и молока. А затем молитвы, уговоры людей о том, что Всевышний не оставит никого из них в беде, и опять молитвы. Селяне несколько успокоились и уже самостоятельно один за другим потянулись на воздух, в монастырский парк. Тут к инокине подбежала тревожная, вся бледная, с изменившимся лицом, молоденькая монахиня и испуганно произнесла:

– Сестра Таисия, идемте быстрей, вас матушка игуменья зовет, русских идет тьма-тьмущая.

Инокиня вышла в парк, там уже находилась матушка игуменья и несколько сестер-монахинь.

– Пойдем, Таисия, к воротам, там, говорят, русские стоят.

И монахини во главе с матушкой игуменьей гусиной стайкой двинулись по аллее парка и вскоре лицом к лицу столкнулись с молодым советским офицером и солдатом. Монахини испуганно остановились, не зная, что им предпринять, а русские, улыбнувшись, вежливо поклонились, поздоровались и попросили показать им монастырский парк, церковь и другие строения на территории монастыря.

Офицер и солдат на удивление монашек говорили спокойно, как хорошо воспитанные и культурные люди. По знаку игуменьи Таисия повела русских в церковь. При входе офицер снял с головы фуражку, солдат – пилотку, затем они долго вытирали ноги. Инокиня сконфуженно смотрела на посетителей, ей было стыдно за их заброшенную церковь с облупившимися, бездарными рисунками на стенах, пыльным полом и грязными окнами. Офицер удивленно покачал головой и разочарованно произнес:

– Ну, сестра, у вас здесь не очень красиво, да и грязно.

Таисия ничего не ответила. Она была согласна с ним. В последние месяцы матушке игуменье было не до церкви. Монастырь часто посещали немецкие жандармские офицеры, которых здесь обильно угощали. Пьяные немцы веселились, кричали в монастырской приемной здравицы в честь «великого фюрера Германии», пели песни и стреляли под крики «виват», пугая селян. После обильных возлияний немецкие офицеры покидали монастырь, нагруженные всякой провизией и сладостями.

Затем, после посещения фашистов начиналась усердная работа монастыря на «партию Бандеры». Сестры-монахини пекли хлеб, солдатские сухари и стирали уже для этого войска. Швейная мастерская днем шила мундиры для немцев, а ночью – мужское белье для националистов, что шокировало скромных монахинь. Так в этих трудах и проходила их жизнь.

Времени на уборку церкви не оставалось. А матушка игуменья к тому же даже банки с вареньем, медом, сахаром и сушеными грибами хранила там под главным и боковыми алтарями, что привлекало туда целые полчища мышей. Однажды дворовые собаки проспали целую ночь на ковре перед главным алтарем. Когда об этом сообщили игуменье, она, зевнув, спокойно сказала:

– Все это глупости. Пусть будет беспорядок, нам лучше будет, когда безбожники придут.

После осмотра церкви Таисия пригласила офицера и солдата в приемную монастыря, где уже находилась матушка игуменья. Она тут же приказала ей принести завтрак для доблестных спасителей Галиции, так игуменья назвала русских. Не успела инокиня покинуть приемную, как ее догнала матушка и зло прошептала:

– Не вздумай накрывать стол скатертью. Вели дать черный хлеб без масла, водку и стаканы для кофе без блюдечек. Нечего их баловать.

Матушка Моника шмыгнула назад в приемную, а Таисия в точности исполнила ее приказание. Хотя в монастырских кладовых портилось масло, русским освободителям подали сухой черный хлеб и горький кофе без сахара, десятки мешков которого были спрятаны в подвалах.

Офицер с солдатом поблагодарили за хлопоты, от водки на удивление игуменьи отказались, выпив только по чашке кофе. Матушка Моника за столом рассыпалась перед русскими в любезностях, называя их спасителями и предлагая принести себя в жертву на благо новой России. Слушая ее, гости лишь только улыбались. Но вот бравый усатый офицер встал, поблагодарил матушку игуменью за прием и попросил провести их по подвалам, чердакам и отдельным хозяйственным постройкам монастыря. Решительность офицера озадачила матушку.

В потайных местах монастыря скрывалось несколько националистов, и встреча их с русскими ничего хорошего не сулила. Она задумалась, а затем приказала Таисии найти и привести в приемную сестру Эмилию. Та быстро выполнила ее просьбу.

Игуменья и сестра Эмилия вышли в соседнюю комнату, где они пошептались, матушка тут же вернулась в приемную к гостям и со сладкой улыбкой пригласила их следовать за ней на экскурсию по монастырю.

Не торопясь, останавливаясь около каждой кельи, матушка приглашала русских посмотреть, как живут ее монахини. Бесконечно долго вела она их по коридорам, задавая разные каверзные вопросы. Совершенно очевидно, что она тянула время. Как только показалась улыбающаяся сестра Эмилия, видимо это было каким-то условленным сигналом между ними, осмотр монастыря пошел быстрее и вскоре закончился. Ничего не найдя, русские ушли.

Село Подмихайловце, находившееся в долине, оказалось в прифронтовой полосе. Отсюда советские войска готовились к штурму сильно укрепленного немцами соседнего села Григорово, располагающегося на высокой горе. Узнав о предстоящем бое, и остававшиеся в селе жители пришли в монастырь под его защиту. Людей набилось видимо-невидимо.

Кроме того, в монастырском парке расположилось еще и несколько красноармейских кухонь.

Ночью к матушке игуменье явилось несколько солдат и попросили дать им на ужин ведро квашеной капусты и полмешка картошки. Матушка Моника долго охала и ахала о наступивших трудностях с продовольствием, но все-таки смилостивилась и дала команду монастырской кухне отпустить солдатам продукты.

На кухне красноармейцам выдали ведро тухлой капусты и совершенно позеленевший картофель, приготовленный для свиней, который принесли со скотного двора. Таисия пыталась протестовать, но матушка так посмотрела на нее, что она сразу замолчала и ушла молиться в свою келью.

На рассвете начался ожесточенный бой. Взрывы артиллерийских снарядов, вой мин и пулеметно-ружейная стрельба продолжались целый день. Снаряды залетали и на территорию монастыря. В монастырском парке были покалечены деревья, земля его была усеяна осколками снарядов и мин. Все забились в подвалы, там из разных углов слышались молитвы и проклятия, как в адрес Гитлера, так и Советов, надоевшей всем войны.

В монастырскую больницу начали прибывать раненые солдаты, ими стал заниматься доктор Красовский и пять монахинь во главе с инокиней.

Вечером Таисию вызвала матушка игуменья и приказала приготовить одну из лучших комнат для раненного в лесу под Рановцем какого-то важного бандеровца.

Она удивленно посмотрела на игуменью и спросила:

– Куда же нам его поместить? Кругом лежат русские.

Та раздраженно ответила:

– Пусть все твои русские провалятся в ад кромешный. Занимайся только украинцем. Тебе все понятно?

Понурив голову, удрученная заботами инокиня пошла за советом к доктору Красовскому. Тот, готовясь к очередной операции, мыл руки. Она неторопливо рассказала ему о новом задании матушки Моники. Вытирая тщательно большим вафельным полотенцем руки, доктор решительно сказал:

– Таисия, ты знаешь, я человек просоветских убеждений и матушке Монике много раз говорил, что никакой нелегальной работой я заниматься не буду. Этот бандит наверняка ранен русскими. Я дам вам указания, как его лечить, но сам этим заниматься не буду.

Несмотря на продолжающийся ожесточенный бой, бандита под видом советского солдата доставили в монастырь и поместили в одну из лучших комнат. Матушка игуменья приказала Таисии ни на минуту не отлучаться от националиста, который был тяжело ранен осколком снаряда в живот и находился без сознания. Инокиня тут же побежала к доктору Красовскому объяснять ему состояние раненого. Тот что-то недовольно пробурчал, но все-таки дал ей рекомендации по его лечению. К концу ночи ей стало ясно, что минуты его сочтены. Вскоре бедолага, не приходя в сознание, умер от общего заражения крови.

На рассвете бой затих. Немцев погнали дальше на запад. Раненых советских солдат забрал из монастыря подошедший медсанбат. В селе и монастыре установилась тишина. Матушку игуменью и Таисию волновал теперь только умерший бандит, так как покойник мог в любое время заинтересовать советские власти. К тому же при нем находилась винтовка, револьвер и гранаты. День для них прошел в волнениях и тревоге, а к вечеру советские войска снялись и покинули Подмихайловце. Ночью в монастырь прибыла вооруженная группа бандеровцев и забрала с собой труп «великого героя Украины Богдана», как называл его один из прибывших.

Можно было наконец вздохнуть свободно и заняться молитвами. Однако на следующий день к Таисии явился крестьянин Иван из села Вильхово, которого они часто использовали на разных работах в монастыре. Под большим секретом он сообщил ей, что в селе Подмихайловце советские войска оставили шестерых тяжелораненых солдат на попечение учителя сельской школы Гучко. Однако, как только красные ушли из села, учитель перетащил раненых в навозный сарай, где они и находились без пищи и санитарной помощи.

Не раздумывая, Таисия пошла к матушке игуменье и решительно потребовала поместить раненных солдат в монастырскую больницу. Матушка Моника растерянно покачала головой и произнесла:

– Страшно мне, Таисия. Боюсь я бандеровцев. Могу позволить, только чтобы их привозили на перевязку в приемный покой, а поместить в больницу не могу. Боюсь.

Ожидавшему в монастыре Ивану Таисия объяснила ситуацию и попросила везти раненых на перевязку в приемный покой. Вскоре в навозной тачке учитель Гучко привез одного тяжелораненого солдата, другого с простреленной рукой привел Иван. Таисия удивленно посмотрела и спросила:

– Где же остальные?

Гучко с ухмылкой ей ответил:

– Ты не волнуйся о них. Наши уж как-нибудь им помогут…

Инокиня взглянула на понуро стоявшего, пепельно-бледного Ивана и принялась помогать пришедшему доктору Красовскому делать перевязки. Потом она сытно покормила раненых, и они с помощью Ивана вернулись в село.

В этот день до позднего вечера Таисия с двумя монахинями приводила в порядок после тяжелого дня аптеку и приемный покой больницы. Было уже совсем темно, когда в их массивную дверь раздался настойчивый стук. Открыв ее, монахини увидели бледного, трясущегося как в лихорадке монастырского работника Ивана.

– Что с вами? Заболели? – спросила его Таисия, думая, что он нуждается в срочной помощи. Взяв под руку, она повела его в аптеку, а монашки в это время продолжили убирать приемный покой. В аптеке он со слезами в глазах быстро произнес:

– Я скажу вам сейчас такое… Такое… Только никому об этом не говорите. Ни доктору. Ни матушке Монике. Никому. Вы слышите, сестра? Никому.

Она в знак согласия кивнула головой, а он продолжал:

– Только потом русским об этом скажите.

Иван вдруг разрыдался и быстро зашептал:

– Сестрица, этих-то бедных раненых русских солдат всех убили. Всех. Завезли проклятые бандеровцы в лес и там всех порешили. Вот и перевязки делать им не надо…

Таисия тихо вскрикнула и зашептала молитву, а Иван хотел еще что-то сказать, но в это время в приемный покой вошла матушка игуменья, а за ней вооруженный автоматом бандеровец – сотник Зобков, который довольно часто посещал монастырь.

Сотник набросился на Ивана с упреками:

– Где тебя черт носит? Ты нам нужен. От тебя партия никакого толка не имеет, все в монастыре торчишь. Раненых на перевязку таскаешь. Твоя ли это работа? Давай, пошли…

Сотник вышел из приемного покоя, а за ним матушка Моника с Иваном, которая начала договариваться с ним на завтра о каких-то работах в саду. Однако на следующий день Иван в монастырь не явился. Родная его сестра Ханка, постоянная работница монастыря, рано утром прибежала к матушке игуменье и взволнованным голосом передала, что ее брат не ночевал дома и они с матерью обеспокоены этим: обычно он всегда, хотя бы и под утро, обязательно приходил домой.

Матушка игуменья махнула рукой Ханке и, улыбнувшись, игриво произнесла:

– Да не волнуйся ты. У бабы небось какой-нибудь задержался. Столько сейчас вдовушек в округе. А Иван парень видный. Любая такого примет. И громко рассмеялась, а Ханка со слезами на глазах поплелась в птичник, где ухаживала за несметной ордой кур.

К обеду все прояснилось. Шедшая в поле на работу молоденькая монахиня сестра Анна вскоре вернулась в монастырь и взволнованно сообщила матушке игуменье, что в поле увидела убитого Ивана. Матушка тут же снарядила с сестрой Анной, привратником Семеном и Ханкой телегу за телом молодого работника. После похорон все селяне, как бы сговорившись, не промолвили ни одного слова о причинах его убийства. Может быть, всем все было ясно?

Затем у Таисии потянулись тяжелые, монотонные дни, занятые работой с доктором Красовским в приемном покое. Больных было очень много, ехали к ним не только из близлежащих сел, но и из города Ходорова, районного центра Букачевца, откуда работавшие там ранее врачи, бросив дома и имущество, ушли с отступившими немецкими войсками.

Почти каждый день их стали беспокоить бандиты, то привезут раненого, то потребуют одеться и ехать с ними куда-нибудь в лес, в схрон для лечения какого-нибудь важного чина. 2 сентября 1944 года бандеровцы прислали к матушке игуменье гонца с приказом срочно прислать доктора и сестру Таисию в село Явче к тяжело раненному выстрелом из пистолета сотнику. В приемном покое в этот день находилось большое количество больных из дальних сел, доктор Красовский и Таисия работали на пределе физических возможностей. К тому же матушка Моника хорошо знала, что Красовский к националистам относился резко отрицательно, называя их бандитами, поэтому она ответила гонцу отказом. Несмотря на то что хорошо известный монастырю сотник Владимир Зобков прислал за доктором лошадь, ехать Красовский категорически отказался.

Уже смеркалось, когда в приемную монастыря явился разъяренный сотник и объявил матушке игуменье, что если доктор Красовский не поедет с ним, то он его арестует, а затем будет короткий суд и, без сомнения, расстрел. Матушка Моника долго и настойчиво упрашивала доктора поехать с этим «разъяренным быком», от которого можно ждать всего, но Красовский продолжал упорно отказываться. В конце концов она все-таки уговорила доктора, и он в обществе матушки игуменьи и инокини Таисии отправился делать операцию раненому бандиту.

Матушка Моника прекрасно понимала, что если она откажется помогать «партии Бандеры», то монастырь ждет неминуемое разграбление. В то же время она страшно боялась и советской власти, которая за связь с бандитами ее не помилует. Она чувствовала себя иногда канатоходцем над огромной пропастью, один ее неверный шаг мог привести к непредсказуемым последствиям, когда все, все могло полететь в тартарары.

Для нее, как и для крестьян, реальной властью была «партия Бандеры», поэтому монастырь снабжал бандитов всем необходимым для проводимой ими подпольной работы. Раненым и больным оказывалась медицинская помощь, чаще всего в этом направлении использовались знания и опыт инокини Таисии. Иногда ее будили по несколько раз за ночь, а раненых везли к ней даже из таких дальних сел, как Рыдванов, Мартынов, Вышнев, Новосилье.

Однажды ночью большой вооруженный отряд во главе с Зобковым разбудил монастырь непрекращающимися звонками в дверь. Сотник решительным тоном приказал инокине собираться в дорогу для оказания помощи раненому, очень заслуженному «члену партии Бандеры», который находился в селе Вышневе, располагавшемся в 25 километрах от монастыря. Сотник погрозил ей пальцем и отрывисто произнес:

– Таисия, не вздумай сопротивляться приказу. Тут же пристрелим или повесим в монастырском парке.

Инокиня испуганно перекрестилась, но все-таки решила отказаться от поездки с этой вооруженной бандой. Она решила найти защиту у матушки игуменьи. Матушку Монику Таисия нашла в комнате ее брата, отца игумена Павла Теодоровича, который уже почти два месяца проживал в монастыре. Игумен набросился на нее со словами:

– Вы что, еще не уехали. Быстрей собирайтесь и не опаздывайте. Вы монашеский врач, ваша первейшая обязанность прийти на помощь больному.

Таисия тяжело вздохнула, взглянула на него и резко ответила:

– Не вижу никакой обязанности помогать врагам моей родины.

Тут матушка Моника топнула ногой и закричала:

– А я твоя настоятельница, приказываю тебе слушаться и немедленно ехать. Слышишь, немедленно.

Инокиня Таисия выскочила из комнаты отца Павла Теодоровича и вскоре была в приемном покое, где ее ожидал Зобков. Она посмотрела на сотника и спокойно сказала ему:

– Я русская, и вы не имеете права приказывать мне, но я – монахиня, я поеду, так как этого требует матушка игуменья. Однако знайте, что если мы встретимся с русскими войсками – я сделаю все, чтобы они поняли о моем принуждении к работе при ваших раненых.

Сотник лишь усмехнулся и угрожающе произнес:

– Пока вы надумаете что-то сказать – вас в живых уже не будет.

Таисии ничего не оставалось, как собираться. И вот вместе с сестрой Дарьей в сопровождении конного отряда они направились в село Вышнев. Ехали бандиты с большими предосторожностями, в селах их встречали по обусловленным паролям. Во избежание встреч с русскими некоторые населенные пункты они объезжали. На рассвете их отряд, наконец, достиг нужного села.

Раненный пистолетной пулей в живот бандеровец, имевший прозвище «Корнель», был еще совсем молодым человеком. Рана оказалась неопасной и его жизни не угрожала. Таисия перевязала его, дала лекарство против заражения крови и вскоре была свободна. Вместе с сестрой Дарьей в сопровождении предоставленного бандитами крестьянина они днем вернулись в монастырь.

На следующую ночь поле возвращения Таисии монастырь вновь проснулся от стука в дверь. Оказалось, что в селе Вышневе националисты ожидали облавы, поэтому привезли «Корнеля» на лечение в монастырь. Переговоры с ними вела Таисия. Она переговорила с матушкой игуменьей и положила раненого в отдельном домике, который находился рядом с воротами монастыря. Рана «Корнеля» через несколько дней зажила, но бандит решил отдохнуть и пожить еще месяц в монастыре. Матушка игуменья согласилась.

Доктор Красовский наотрез отказался лечить раненого, ответив Таисии, что он еще не научился служить «и нашим и вашим». Сама Таисия была занята работой в приемном покое, поэтому матушка Моника решила передать уход за бандитом монахиням сестре Марии и сестре Маврикии, которые день и ночь должны были ухаживать за ним.

С раненым находилась его невеста – скандальная, некрасивая женщина, наводившая одним своим видом и хриплым голосом страх на монахинь. «Корнель» использовал ее как связную, он часто писал кому-то длинные письма и через невесту отправлял их по разным конспиративным адресам.

Однажды «Корнель» разговорился с Таисией и с гордостью показал ей фотографию, на которой он был запечатлен у ног покойного митрополита Андрея Шептицкого. Он ткнул пальцем в снимок и высокопарно произнес:

– Покойный митрополит благословил нас – бойцов Украинской повстанческой армии на борьбу с русским безбожием. Он не раз подчеркивал, что служба в УПА священная обязанность каждого гражданина Украины. Сегодня ее отряды защищают украинский народ от террора как фашистов, так и большевистских комиссаров.

Таисия удивленно посмотрела на велеречивого националиста и никак не могла понять, что же с ним такое произошло, а «Корнель» взмахнул рукой и на украинском языке громким напыщенным голосом произнес:

– Наша армия – это суверенная власть на освобожденных землях Украины.

Потом он пробежался по своему небольшому убежищу, Таисия уже было поднялась, давая понять, что у нее почти нет свободного времени, но бандит усадил ее на венский стул и таким же напыщенным голосом продолжил:

– Мы, только мы, Таисия, бойцы Украинской повстанческой армии вернем украинскому народу земли с их водами, надземными и подземными богатствами. Ликвидируем насильственную колхозную систему, установленную проклятыми большевиками, и введем частную крестьянскую собственность. Нормой надела для украинского единоличного частного хозяйства будет такое количество земли, которое даст возможность вести самоокупаемое хозяйство. При этом наш вождь Степан Бандера подчеркивает, что норма надела будет зависеть главным образом от того, сколько земли сможет обработать данная семья своим трудом.

Наконец он умолк, убрал в вещевой мешок фотографию Шептицкого, а Таисия быстро поднялась и, пожелав ему здоровья, удалилась.

Бандеровец отдыхал и набирался сил. Ночью он выходил из своего убежища и гулял по парку. По указанию матушки игуменьи монастырский сапожник сшил ему новые сапоги, а швейная мастерская одела в теплое белье и добротную одежду. Каждый день на кухне ему готовили отбивное мясо, поили горячим кофе со сливками и угощали от имени матушки Моники пирожными.

В Букачевском районе, куда территориально входило село Подмихайловце, руководители и участники вооруженных отрядов «партии Бандеры», находились на нелегальном положении и укрывались в лесных массивах, в специально оборудованных убежищах-бункерах. К концу 1944 года отряды националистов насчитывали около 7 тысяч человек.

Здесь царил дикий разгул, жестокий террор по отношению к местному населению. Бандеровцы изуверски уничтожали сельский актив, коммунистов, комсомольцев и даже тех, кто с симпатией отзывался о советской власти и о возрождающихся колхозах. Они нападали не только на маленькие подразделения Советской армии, но и на крупные части. Советские войска несли потери как в живой силе, так и в технике.

Терпеть такое дальше было невозможно. В конце декабря 1944 года в Букачевском районе началась чекистско-войсковая операция против орудовавших там банд. В ней было задействовано большое количество подразделений внутренних войск НКВД. 28 декабря части 19 бригады прибыли в село Подмихайловце, где руководителями операции был оставлен гарнизон в составе роты. Основной задачей его личного состава стала борьба с бандитами и защита от них населения и местных органов власти.

Присутствие советских войск в селе вызвало панику среди монахинь. В это время матушку игуменью и ее ближайшее окружение больше всего волновал «Корнель». Долго они думали, что с ним предпринять, и по предложению матушки Моники он был спрятан в малюсеньком подвальчике, ведущем из коридора дома на чердак. Охранять бандита стали две монастырские послушницы под видом работниц прачечной, которая находилась тут же рядом.

«Корнель» имел с собой пистолет и несколько гранат. Потрясая перед монахинями пистолетом, он не раз зло кричал:

– Живым меня не возьмут! Я им живым не дамся! Я устрою им тут бойню…

Бандеровец матерился, а бедные монашки испуганно крестились, представляя, что может быть в монастыре, если русские солдаты прознают про этого «героя».

Невесту «Корнеля» матушка игуменья облачила в монашескую одежду и спрятала в келью, дав ей указание выходить из нее только по большой нужде. Для маленькой – ей поставили ведро. Объясняя этот свой удивительный и очень неприличный в глазах церкви поступок, матушка игуменья заявила Таисии:

– Я спасаю жизнь этой великой украинской патриотке. Русские слишком хорошо знают ее, и пощады от них ей не будет.

На кухне, в прачечной и в пекарне появилось еще несколько жен бандеровцев, которых матушка приказала называть монастырскими послушницами. Мужья их в это время скрывались от советских солдат в схронах, расположенных в лесах и горах близ села Колин и Вильхова. Временами бандеровцы покидали свои убежища, устраивали засады, молниеносно нападая на русских, неся тем смерть и разорение, и тут же, прекрасно зная свою местность, пропадали, вновь расходясь по своим убежищам.

В такие тяжелые дни у сестры Таисии не раз возникало желание пойти в село к руководителям русских и рассказать им, чем занимается матушка Моника, где прячется «Корнель», сообщить им и о других неблаговидных делах, которые творятся в монастыре. Она совершенно свободно могла покинуть приемный покой под видом посещения больных сельчан, но какой-то внутренний голос останавливал ее от этого шага. Ведь она донесет на монастырь, который приютил ее, кормил и одевал. Нет, доносительством она не будет заниматься. И еще ее волновал вопрос: как примут русские признания монашки, что ее монастырь является вражеским лагерем против ее же русских братьев?

В это время приемный покой посетила матушка игуменья. Она посмотрела на Таисию недовольно и строго спросила:

– Что с тобой творится? Ты не зашла сегодня ко мне утром, чего никогда до этого не было. О чем-то переживаешь… Расскажи мне… ты даже похудела…

Инокиня опустила глаза, что-то пробормотала о головной боли, о жестоких морозах, которые действительно донимали всех начавшейся зимой.

Матушка игуменья внимательно посмотрела на нее и сказала:

– Знаешь, Таисия, больных из-за облавы русских, видимо, будет не много, поэтому я даю тебе двухдневный отпуск из приемного покоя. Отдохни немного. Так лучше будет для тебя, да и русские тебя будут меньше видеть. Ты берегись их. Ох, берегись, Таисия!

Матушка предупредила доктора Красовского, что сестра Таисия на время облавы на селе от работы в приемном покое освобождается.

В этот день, уже под вечер, заболела сестра Анна, и Таисии, несмотря на освобождение от работы, пришлось отправиться в приемный покой за лекарством. Отобрав необходимое, она возвращалась аллеей монастырского парка и почти наткнулась на двух русских офицеров. Высокий, еще довольно молодой офицер улыбнулся ей и вежливо спросил:

– Скажите, сестра, как нам пройти к игуменье этого монастыря?

Таисия смело взглянула на них и тихо ответила:

– Я вас провожу.

Через несколько минут они были в приемной монастыря. Предложив гостям присесть, она пошла к матушке, которая в этот день чувствовала себя неважно, поэтому лежала в постели. Услышав о русских офицерах, она несколько раз перекрестилась, а затем совсем тихим голосом произнесла:

– Таисия, ты займи их там разговором, вели принести чай, а я еще немного полежу. Я обязательно буду в приемной.

Инокиня дала кухне распоряжение о чае и вернулась в приемную. Высокий офицер, как только вошла Таисия, поднялся и приятным голосом сказал:

– Давайте знакомиться. Я полковник Николай Арсентьевич Садовник. Руковожу операцией против оуновских бандитов. А это, – он указал рукой в сторону совсем еще молоденького офицера, – лейтенант Сергей Григорьев, мой адъютант. А вас как звать?

Черноволосый полковник вел себя очень естественно, спокойно, в нем чувствовалась культура и эрудиция. У инокини мелькнула мысль, что говорить с ним будет легко, и ей захотелось рассказать этому человеку о проделках «партии Бандеры», показать все сокровенные уголки, где прятались враги России, но она тут же себя остановила: потом. Успею еще. Теперь же буду больше его слушать. Слушать и наслаждаться разговором с этим русским…

А он подошел к ней поближе и спросил:

– Вы русская? Кто вы? Откуда вы?

На его вопросы она ответила совсем коротко:

– Я – русская монахиня. Инокиня Таисия. – И, взглянув в его большие карие глаза, попросила: – Расскажите о России. Москве. Санкт-Петербурге. – Несколько смутившись, поправилась: – О Ленинграде.

Полковник внимательно взглянул на нее своими живыми карими глазами и произнес:

– Что же мне вам рассказать? Живя в этом тихом, уютном монастыре, вы не представляете, что сделали фашисты с нашей родиной, с нашим народом. Они грабили города, убивали мирных людей, вагонами отправляли в свой фатерлянд бесценные картины, ковры, гобелены, архивы. Во многих наших городах они захватили наш золотой запас. Они уничтожили десятки тысяч заводов, фабрик, колхозов и совхозов. Везде, где побывали фашисты, были разрушены музеи, великолепные дворцы, построенные нашими предками, которыми восторгался весь мир, в них были устроены конюшни для немецких лошадей, туалеты для господ гитлеровских офицеров…

Тут Таисия, сидевшая напротив полковника Садовника, сама того не понимая, тихо выдохнула:

– А Царское Село? С Царским Селом, как поступили?

Полковник горестно взмахнул рукой и ответил:

– Недавно я был в Ленинграде. Нет Царского Села, Таисия. Все разрушено. Теперь, чтобы восстановить бесценные памятники Ленинграда, нужны годы. Да, пройдут долгие годы, пока мы сможем вновь любоваться творением рук человеческих. Но мы восстановим их. Обязательно восстановим. Назло всем этим надменным гуннам, фюрер которых поставил перед ними свою цель – уничтожить вообще великий город Петра и Ленина. Не удалось этим варварам осуществить его мечту, но защитникам города их блокада обошлась почти в миллион жизней. Ты представляешь, Таисия, миллион ленинградцев погибли, но отстояли великий город. Их подвиг войдет в века.

Таисия взволнованно спросила:

– Николай Арсентьевич! Неужели они дошли до такого варварства, что уничтожили Большой дворец, который так любила Екатерина II?

– Руины. Сплошные руины на месте этого дворца, – ответил полковник.

– А в знаменитом царскосельском парке среди небольших искусственных прудов располагался Александровский дворец. С 1905 года в нем находилась резиденция Николая II. Он тоже разбит?

Садовник безнадежно махнул рукой и выдохнул:

– Сплошные горы кирпича и камней. Да, кое-где чернеют обугленные стены, без потолка и окон. Страшное зрелище! Да и от царскосельского парка мало что осталось. Фашисты пилили в нем деревья и отапливали ими свои блиндажи и окопы.

Таисия горько заплакала, затем вытерла белоснежным платком обильные слезы и спросила:

– Неужели уничтожены и флигели в Александровском дворце? Мне как-то трудно во все это поверить. В них на первом этаже жили император с императрицей, а над ними, на втором этаже, их дети – великие княгини Ольга, Мария, Татьяна, Анастасия и цесаревич Алексей Николаевич.

Инокиня опять расплакалась, а полковник нежно погладил ее по голове, призывая ее успокоиться, и тихо ответил:

– Все там разбито, все покорежено, и мне кажется, что интересующий тебя, Таисия, флигель вообще уничтожен.

Говорить с полковником было легко и приятно. Он ясно и доходчиво отвечал на любой ее вопрос. Время летело быстро, и они не заметили, что в приемной уже стояла почти сплошная темнота! Лампы почему-то не зажигали, да и кухня чаю так и не принесла гостям. На это никто из них не обращал внимания. Временами она плакала, а временами, затаив дыхание, слушала, в душе проклиная Гитлера и фашизм, и просила Бога покарать их за те злодеяния, за то горе и страдания, которые они принесли ее многострадальной родине и ее землякам.

Тут вдруг в приемную быстро вошла матушка игуменья и затараторила:

– Что же ты, Таисия, сидишь с гостями в темноте и чаю им даже не предложила.

Инокиня смущенно вскочила, а матушка Моника махнула рукой и произнесла:

– Да сиди уж. Я сама обо всем распоряжусь…

И тут же вышла. А Таисия смотрела на полковника, и тут в ее голове мелькнула мысль, что за этот совсем короткий срок он стал. Нет. Нет, еще не стал, но уже становился для нее каким-то близким человеком. И эти счастливые, эти дорогие минуты ей уже никогда не забыть.

Внесли зажженные лампы, в приемную вошли матушка игуменья с отцом Павлом Теодоровичем. Нужно отдать матушке должное, в этот раз стол ломился от монастырских припасов. Ужин прошел в пустых разговорах. Игуменья весь вечер только и жаловалась на трудности жизни при гитлеровцах. Она красочно поведала им, как она и монастырь сопротивлялись немцам и не давали им продовольствия. Таисия отворачивалась в сторону, чтобы офицеры не видели улыбку на ее лице, удержаться от смеха ей было очень трудно. Инокиня была рада, что матушка оставила ее в приемной и не помешала разговаривать с полковником, поэтому она готова была простить ей все, в том числе и эту болтовню.

Ужин затянулся до двух часов ночи. Потом Таисия и матушка Моника проводили русских офицеров в специально приготовленную для них комнату, где они тут же заснули. А у Таисии ночь прошла в тревоге и сомнениях. Какое-то внутреннее предчувствие подсказывало ей, что встреча с этим, понравившимся ей русским полковником, человеком новой России, совершенно изменит ее жизнь. В душе ей становилось то до боли грустно, то страшно, но чувство, что через этого человека она приблизилась к своей потерянной родине, радовало ее и пересиливало все ее душевные тревоги.

На следующий день, это было 30 декабря, полковник познакомился с доктором Красовским и о чем-то долго с ним разговаривал в его комнате. Таисия в это время находилась в аптеке приемного покоя, располагавшейся рядом с апартаментами доктора. Она долго боролась с возникшими в ее голове мыслями, что вот здесь, совсем рядом, находится представитель ее родины, а она так ему ничего не рассказала, что происходит в селе и в монастыре.

Она долго мучилась над вопросом, как ей поступить, и вот, приняв решение, бросила заниматься лекарствами и постучалась в комнату доктора Красовского, который встретил ее недовольным взглядом. Она не обратила на него никакого внимания, а сразу подошла к сидевшему в кресле Садовнику и произнесла:

– Извините, пожалуйста, Николай Арсентьевич, но мне нужно срочно с вами переговорить.

Садовник вежливо ей ответил, что после разговора с доктором он сразу же зайдет к ней в аптеку. И действительно, минут через пять он был у нее. Он улыбнулся ей, раскрыл рот, чтобы произнести какую-то фразу, но инокиня опередила его и взволнованно спросила:

– Николай Арсентьевич, скажите, только честно, как относятся в новой России к людям, кто до революции принадлежал к самым верхним эшелонам власти, к правящей верхушке, которые в силу каких-то причин оказались за границей, в эмиграции?

Таисия замолчала, ожидая с нетерпением ответа. Садовник задумался, как бы попроще разъяснить ей политику советского правительства по отношению к белой эмиграции, а она взяла его за руку продолжила:

– Меня интересует вопрос – арестовывают ли органы советской власти таких людей? Тех, кто стоял у короны царской России?

Полковник ласково ответил на пожатие ее рук, улыбнулся ей и спокойно сказал:

– Таисия, ты знаешь, в этом нет никакого секрета, что некоторые круги белой эмиграции сразу повели активную борьбу против советской власти в России. Они стали организаторами многих грязных дел против народа своей родины. К таким людям у нас однозначное отношение: что заработал, за то и отвечай. Но есть в эмиграции люди, и таких немало, которые в силу независящих от них причин оказались за границей, где с симпатией всегда относились к своей стране, мечтали вернуться. Многие из них во время небывалой схватки с фашизмом сражаются в европейском движении Сопротивления, некоторые материально помогают СССР, в том числе и лица, относящиеся к правящим кругам бывшей царской России. Они никогда не вели и не ведут никакой антисоветской деятельности. Так скажи, Таисия, зачем советской власти их преследовать? За что? Наоборот, многие из эмигрантов желанные люди в новой России и советская власть приветствует их возвращение на родину.

У инокини на лице появилась счастливая улыбка, она радостно готова была захлопать в ладони и вдруг от полковника услышала:

– Таисия, я еще раз обращаюсь к вам с тем же вопросом. Кто вы?

Она смущенно опустила голову, почему-то заплакала, и тут ей на память пришли слова митрополита Шептицкого: «Помни, что святая католическая церковь дала тебе право называться Татьяной Романовой». Инокиня повторила эти слова про себя несколько раз, так прошла минута, может, и больше, но вот она, подняв голову, смахнула слезы, потом взглянула в глаза полковника и твердым голосом ответила:

– Я – Татьяна Романова! Вторая дочь Николая II.

К удивлению инокини, Николай Арсентьевич ни о чем ее не стал расспрашивать, а только ласково взял ее обе руки в свои сильные ладони, нежно их поцеловал, а затем сказал:

– Пусть пока все будет так, как есть, но через год я возьму вас к себе в свой дом, в Ворошиловград.

Больше ему ничего не удалось сказать, так как в аптеку вошла матушка игуменья и попросила полковника на завтрак.

Во время завтрака всех поразила перемена, происшедшая с Садовником. Вечером, всего несколько часов тому назад – это был милый, веселый, разговорчивый человек. Утром, за столом он был совершенно другим, озабоченным, погруженным в какие-то ему одному понятные мысли. Таисию все это сильно тревожило, она уже не раз осуждала себя за то, что она так доверилась ему и назвала ему свою фамилию.

Сохраняя молчание, полковник, словно заведенная игрушка, машинально позавтракал и сразу стал прощаться со всеми. Он поцеловал руку матушки игуменьи, затем подошел к понурой, такой озадаченной инокине, взглянул в ее глаза, полные слез, и сказал:

– Желаю вам, Таисия, всяческих благ. Будьте спокойны. Все будет хорошо.

В это же утро полковник уехал. Покинули село Подмихайловце и внутренние войска. В душе Таисии осталась бесконечная грусть и воспоминания о симпатичном полковнике, ей казалось, что им уже никогда не суждено встретиться, и эта мысль жгла ее душу, причиняла невыносимые страдания.

Конечно, от матушки Моники не ускользнула внезапная перемена в настроении полковника, ни его приветливые слова при прощании с Таисией, ни то, что ее инокиня тянулась к разговору с ним о новой России. Вечером она вызвала ее к себе и, вглядываясь в нее внимательно, строго спросила:

– Скажи, Таисия, о чем ты говорила с полковником Садовником у себя в аптеке?

Инокине сразу вспомнились слова все того же митрополита Шептицкого в их последнюю встречу, чтобы она никогда не говорила откровенно с матушкой игуменьей. Да и сама она чувствовала, что о связях с русским ей нельзя никому здесь говорить. Стараясь быть совершенно спокойной, Таисия ей вежливо ответила:

– Матушка, вы извините меня, но я не могу этого вам повторить.

Игуменья вспыхнула, ее толстые щеки налились кровью, и она громче обычного произнесла:

– Знай же, Таисия, если этот хитрый полковник еще раз приедет в монастырь и будет завораживать тебя своими чудесными рассказами о новой России, я скажу ему, что он все лжет и для тебя – католической монахини общество русского безбожника унизительно.

Матушка зло погрозила кому-то в воздухе пальцем и добавила:

– Помни об этом, Таисия. Помни и то, что в русских твоя погибель…

К словам матушки игуменьи Таисия отнеслась очень спокойно, у нее были большие сомнения, что Садовник вообще когда-нибудь вновь посетит монастырь. После разговора с матушкой Моникой инокиня занялась своей обычной работой в больнице.

1945 год в монастыре встречали с тревогой и предчувствием каких-то больших изменений. Советские войска все успешнее боролись с бандитами, загоняя их в дремучие дебри, укромные пещеры в горах и специально вырытые схроны. Устраиваемые внутренними войсками регулярные облавы давали свои положительные результаты. Матушке Монике становилось все сложнее и сложнее помогать «партии Бандеры».

А тут еще советские власти потребовали налог в виде небольшого количества зерна. Возмущение матушки игуменьи и приближенных к ней монахинь не имело границ. А ведь при немцах монастырь временами отдавал им большую часть своего зерна, картофеля, сахарной свеклы и других припасов. Кроме того, своим знакомым гитлеровским генералам и офицерам игуменья бесплатно поставляла спаржу, клубнику, помидоры, всевозможные варенья, соленья и вина. И никто тогда не сопротивлялся таким поборам.

Получив известие о налогах на монастырь, матушка игуменья пришла в ярость и с верными своими помощницами сестрами Киприанной и Эмилией начала обдумывать, как провести советские власти.

Совещались они долго и пришли к такому решению: в монастыре имелась старая свинья, больная каким-то сложным недугом, которую давно хотели отправить на мыло. Однако посовещавшись, матушка игуменья решила великодушно пожертвовать ее «русской танковой колонне». И действительно, через несколько дней доктор Красовский, работавший по совместительству в Букачевском райвоенкомате, отвез эту свинью на телеге по указанию матушки в Букачевцы и сдал ее местным властям в качестве большей части налога.

Одновременно с этим матушка игуменья написала в Букачевский райисполком на имя его председателя Воронича слезное прошение, в котором извещала, что при монастыре находится «приют для бедных сироток, родители которых погибли на войне», поэтому просила избавить монастырь от непосильных налогов.

В райисполкоме почему-то возникли серьезные сомнения, что в монастырском приюте дети являлись сиротами, и попросили сестру Ирину Данилович, которая привезла в исполком это прошение, заверить его своей подписью. Сестра Ирина пошла на этот подлог и подтвердила то, чего в действительности не было. Прошение это было отправлено в Станислав, и вскоре радостная матушка Моника сообщила, что советские власти на 1945 год освободили монастырь от налогов.

В середине января, когда советских войск в селе Подмихайловце не было, прибывшие в монастырь националисты потребовали выдать им большое количество еды и одежды. Матушкой игуменьей все было исполнено в течение двух суток. Кроме того, от монастыря она дополнительно пожертвовала «борцам за самостийную Украину» тридцать только что испеченных в монастырской пекарне огромных караваев.

Через месяц, 15 февраля, в селе вновь появились части советских внутренних войск. Среди монахинь и сельчан прошел слух, что на бандеровцев ожидается большая облава. Ждут только какого-то большого начальства. Оно в селе появилось на следующий день, среди этих офицерских чинов был и полковник Садовник.

Как старый знакомый, он тут же явился в монастырь. В приемной его встретила матушка Моника и долго с ним о чем-то разговаривала наедине. Когда Таисию пригласили в приемную, то она увидела злого и взволнованного полковника. Тут же, покрытая красными пятнами на разъяренном лице, стояла нахохлившись, словно испуганная курица-наседка, и матушка игуменья. Вот она повернулась и, не сказав Таисии ни слова, сильно хлопнула дверью и удалилась из приемной. Удивленная инокиня не могла понять, что тут произошло между ними.

Как только они остались в приемной одни, Садовник задал Таисии непонятно-странный для нее вопрос:

– Ждала меня?

У нее не хватило смелости резко ответить ему на это, а может, и монастырское воспитание сыграло свою роль. Ведь он так мало ее знал, чтобы задавать ей такой интимный вопрос. Но все-таки, посмотрев в его бездонные карие глаза, она почти шепотом ему ответила:

– Да, я вас ждала…

Он быстро встал с дубовой скамейки, подошел к ней, обнял ее своими сильными руками за плечи и поцеловал. Она не пыталась вырываться из его объятий. У нее мелькнула мысль, что полковник Садовник не тот человек, которому она могла бы свободно открыть все сокровенные тайники своей души. Промелькнувший в ее голове этот вывод стал первым ее сомнением в их необыкновенно странных отношениях.

А полковник уселся на свое место и повел разговор о матушке игуменье, какой-то сегодня злой и вспыльчивой, унизившей его как офицера Советской армии, заявившей ему, что чин полковника стоит значительно ниже сана инокини ордена Святого Василия Великого. Игуменья посоветовала ему уделять больше внимания Таисии, человеку необыкновенному, одаренному, истинной католичке, образованной, уважаемой всеми монахинями в монастыре. Беседу, по словам полковника, со своей инокиней игуменья Моника почему-то разрешила охотно.

Таисия улыбнулась и ответила Садовнику, что матушка в целом очень добрый и отходчивый человек, но у нее настроение меняется как погода в Ленинграде. За пять – десять минут она может наговорить такое, что потом все монахини монастыря от стыда ходят с опущенными головами, а ей все нипочем. Таисия просила извинить матушку, которая уже наверняка позабыла этот неприятный разговор.

Беседа с полковником на этом закончилась. Пришла матушка Моника с братом Павлом Теодоровичем и пригласила его с Таисией на ужин. За столом завязался общий оживленный разговор. Матушка игуменья вела себя так, будто действительно никакого обидного разговора не было. Сразу после ужина за Садовником явился его молоденький адъютант и увел его по каким-то служебным вопросам.

А вечером Таисию охватила какая-то непонятная тоска. Ей так хотелось видеть полковника, слушать его, разговаривать с ним или просто сидеть и смотреть на него. Она заставляла себя уйти в молитвы, но ничего не получалось. В глазах стоял он, чем-то уже дорогой для ее сердца человек.

20 февраля Таисия должна была принять вечные обеты, и все в монастыре со дня на день ждали приезда отца Василия Величковского, который должен был привезти из Львова официальное разрешение митрополита Иосифа Слипого на этот обряд. О профессии – вечных обетах – она стала думать ежечасно как тяжелобольной о чудодейственном лекарстве, которое могло исцелить ее душу от навалившегося на нее неожиданного чувства.

Таисия поняла, что она сначала безотчетно, затем довольно сознательно, а сейчас с полного согласия своей воли полюбила Садовника и ничего уже поделать с собой не могла. От этого переполняемого ее душу чувства она начала бояться не только за себя, но и за этого, совершенно неизвестного ей человека.

Утром к ней явился лейтенант Григорьев и принес страшную весть: полковник тяжело заболел малярией. Действительно, погода стояла отвратительная – сплошная слякоть и подхватить эту болезнь было пустячным делом. Доктор Красовский находился в военкомате в Букачевце, и она решила пойти к Садовнику сама.

Известив матушку игуменью о болезни полковника, Таисия быстро собрала медикаменты и вскоре была у Николая Арсентьевича. Состояние его здоровья действительно было очень скверным: Садовника мучил страшный озноб, высокая температура, головная боль и тошнота.

Она ловко сделал ему укол камфоры, дала выпить порошок хинина и тут с каким-то облегчением почувствовала, что обычная ее работа помогла ей несколько успокоить свое внутреннее состояние. Полковнику стало легче, и вскоре к нему стали заходить офицеры и солдаты с докладами и отчетами о проходившей в близлежащих окрестностях облаве на бандитов. Она поняла, что ее присутствие уже не вызывается необходимостью, и вернулась в приемный покой, где занялась приемом больных сельчан.

Через некоторое время больного навестили матушка игуменья и отец Павел. Матушка преподнесла щедрый подарок – банку прекрасного малинового варенья и бутылку французского коньяка, которым совсем в недалеком прошлом ее иногда снабжали немецкие офицеры. Садовник сердечно поблагодарил за такие редкие дары и поинтересовался отсутствием его спасительницы, инокини Таисии. Матушка игриво погрозила полковнику пальцем и пообещала прислать ее к больному после обеда.

Таисию полковник встретил упреками, что она, мол, забыла о своем тяжелобольном и ему придется, по-видимому, вызвать сельского фельдшера, ведь за ним совсем некому ухаживать.

Слова его не только смутили инокиню, но и испугали ее. Ее чувства были противоречивы. Таисии не хотелось расставаться с ним, но также не хотелось и сближаться с этим еще неизвестным ей человеком. Она извинилась перед ним, призналась, что все время думала о его болезни, но в селе много других больных, а долголетняя работа научила ее относиться к ним всегда бережно, ласково, как к некоему хрупкому сосуду, которому малейшей тряской можно нанести непоправимый вред. Тут зашел доктор Красовский, вернувшийся только что из районного центра. Он занялся больным полковником, а Таисия удалилась в монастырь.

Оперативно-войсковая операция против оуновцев, проводившаяся в эти дни силами внутренних войск в окрестностях Подмихайловце и в других селах, дала большой положительный эффект. Полностью были ликвидированы несколько крупных банд, уничтожены их базы и схроны. А в монастырской конюшне был схвачен советскими солдатами молодой бандит Кирилл.

Монахини притаились, ожидая репрессивных санкций со стороны советских властей.

В этот вечер Таисия вернулась в свою келью с работы в приемном покое довольно поздно и удивилась. Кругом лежали громадные мешки с сухарями и какими-то свертками, ими даже был завален ее любимый рояль. Понимая, что это дело рук матушки игуменьи, она нашла ее в приемной монастыря и спросила:

– Что это за склад вы устроили, матушка, в моей комнате?

Она улыбнулась и как ни в чем не бывало ответила:

– А это, Таисия, сухари для «партии Бандеры». Я боюсь, в монастыре будет обыск из-за Кирилла, так ты скажи, что этими сухарями кормишь больных сестер.

Инокиня ничего не ответила матушке. Вернувшись в келью, она с помощью двух послушниц вынесла мешки в коридор. К ее удивлению, матушка почему-то совсем не рассердилась на нее, сухари игуменья приказала послушницам из мешков переложить в столы.

Полковник Садовник и доктор Красовский в этот вечер долго и весело о чем-то беседовали между собой. Судя по их оживленному разговору, эти два человека нравились друг другу.

Продолжавшийся приступ малярии еще не позволял Садовнику вставать с кровати. Утром его опять посетила матушка игуменья, и полковник попросил у нее разрешения поговорить с Таисией наедине. Разрешение такое она дала, и вскоре инокиня посетила больного.

Оставшись после ухода матушки наедине с Николаем Арсентьевичем, Таисия, к ее большому удивлению, почти не находила нужных слов для разговора, а ведь совсем недавно она мечтала побыть с ним вдвоем.

Полковник выглядел очень бледным и осунувшимся. Чувствовалось, что малярия сильно потрепала его. Она протянула ему пачку хинина. Он быстро надорвал упаковку, поднес ко рту лекарство и мгновенно запил стаканом воды. Даже не поморщившись от горечи, вытер губы, улыбнулся и сказал:

– Ну, теперь будет полный порядок. Все говорят, что руки инокини Таисии – руки целительницы. Значит, пойду на поправку.

Она утвердительно кивнула, соглашаясь с тем, что он еще молодой и конечно поправится. Поправится, независимо от ее рук, но ей было приятно, что он вспомнил ее, вспомнил ее руки. А Садовник долго смотрел на нее своими ласковыми, такими бездонными карими глазами, в которых невозможно было что-нибудь прочитать, а затем взял ее за руки и сказал:

– Таисия, ты многое уже знаешь о новой России. Это гордая, красивая и могущественная страна, сломившая хребет фашистской Германии. Неужели у вас нет желания служить такой родине? Своей родине…

Инокиня на какое-то время задумалась, а затем с горечью в голосе произнесла:

– Такое желание у меня уже не раз пробуждалось… Но вы знаете, я – католическая монахиня и мне такое желание, пусть оно будет самое горячее, трудно исполнить.

Полковник Садовник замахал на нее руками, приглашая ее остановить свое красноречие, и, когда это ему удалось, произнес:

– Таисия, дорогой ты мой человек, поверь мне, такое желание, если, конечно, оно есть, может исполнить только один человек. Это Сталин.

Инокиня надолго задумалась, потом загадочно улыбнулась и радостно сказала:

– Я решилась. Я обязательно напишу такое прошение на имя господина Сталина и передам его вам. Обязательно.

А он посмотрел на ее просветленное, радостное лицо и спросил:

– Таисия, я неплохо знаю историю нашей родины, историю наших революций, кое-что читал из заграничных белоэмигрантских источников, и все они утверждают, что царь Николай II вместе со всеми своими домочадцами, в их числе была и Татьяна, расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге. Как понимать ваше утверждение, что вы вторая дочь Николая II. Вы что, тогда спаслись?

Таисия расплакалась, встала со стула, выпила несколько глотков воды, обняла ладонями голову и, покачиваясь из стороны в сторону, выдохнула:

– Ох, как же тяжело, Николай Арсентьевич, вспоминать это страшное время. В известную всем ночь наш новый начальник охраны дома Ипатьева комиссар Екатеринбургской ЧК Юровский разбудил всю нашу семью: доктора Боткина, прислугу, и объявил, что в городе мятеж, поэтому всем надо спуститься на нижний этаж, где мы будем в большей безопасности. Схватив кое-какие носильные вещи и подушки, мы с сестрами вышли из своей комнаты, впереди нас по лестнице, ведущей во двор, через который входили в комнаты нижнего этажа, спускались Юровский, его помощник, кажется, по фамилии Никулин или Никулкин, за ним шел папа, на руках его был Алексей Николаевич, затем мама, потом мои сестры.

Я шла последней из них, потом доктор Боткин, а дальше прислуга. Было довольно темно, не знаю, что меня подтолкнуло, но, мне кажется, я почувствовала толчок в спину руки доктора Боткина и шмыгнула, как мышь, под лестницу, в сплошную темноту и затаилась.

Вскоре я услышала выстрелы, крики своих близких, потом вдруг все стихло, только изредка кто-то пьяно матерился, но вот страшно закричала моя сестра Анастасия, послышался какой-то страшный удар, и она ту же замолчала. Потом раздался крик девушки Демидовой, затем громкий смех убийц, они, кажется, начали ловить ее, но вот последовало несколько таких же тяжких ударов, девушка захрипела, и наконец все стихло…

Инокиня, словно в лихорадке, затряслась, зарыдав, налила дрожащими руками воды в стакан, быстро ее выпила, прошла по комнате из угла в угол, вытерла слезы и села на стул, стоявший у кровати полковника. Словно завороженный он удивленно покачивал головой, а она дрожащим голосом продолжила:

– Мне кажется, от страха я на какое-то время потеряла сознание. Придя в себя, на носочках вышла в какую-то дверь и очутилась во дворе, где виднелись две машины, около которых сновали люди. Я тихонько, прячась за деревья, почти покинула двор дома Ипатьева, но тут вдруг наткнулась на полупьяного часового. Глаза его заблестели, решив, по-видимому, что я из местных девушек, молча схватил меня, пытаясь повалить на землю. Я оттолкнула его, он упал, но тут же вскочил, схватил винтовку, стоявшую у забора, и ударил меня прикладом в переносицу. Обливаясь кровью, почти без сознания, я сумела как-то дойти до Ново-Тихвинского монастыря, у ворот которого упала. Позже там меня подобрал сторож…

Таисия несколько успокоилась, полковник с нетерпением ждал ее дальнейшего необыкновенного рассказа, а она задумалась, по всей видимости, что-то вспоминала, а затем продолжила:

– В монастыре меня вылечили. Никто из монахинь, за исключением моей благодетельницы Евгении Ивановны Радищевой, лечившей меня, не знал моего происхождения. Только ей одной я подробно рассказала, кто я такая, после того, как она мне сообщила, что является членом тайного общества «За спасение царя и Отечества». Радищевой я была вывезена в Калугу, а затем в Киев. В 1919 году в Киеве я приняла католическую веру, а в 1920 году с отступающими польскими войсками оказалась в Польше, где проживала в ряде католических монастырей.

Инокиня посмотрела на полковника, развела руки в сторону и произнесла:

– Вот и вся история моего спасения. О ней я почти никому не рассказывала. Поэтому прошу вас, Николай Арсентьевич, называйте меня только инокиней Таисией. Это имя дала мне католическая церковь. Мне так удобнее.

В знак согласия Садовник задумчиво кивнул и спросил:

– У вас, Таисия, наверное, есть какие-нибудь воспоминания о своем чудесном спасении?

С какой-то лаской она тронула его за рукав чистой нижней рубашки и сразу ответила:

– Да… кое-что есть. Я вам их покажу…

Потом они долго говорили о личных делах. Полковник рассказал о своей умершей несколько лет жене, показал фотографию, на которой были запечатлены милейшие его детки – мальчик и девочка, лет так от восьми до десяти. Таисия на какое-то время почувствовала, что между ней и полковником появился пусть небольшой, но все-таки общий мостик, появилось что-то близкое. Вот только о себе она ему ничего не стала рассказывать, хотя он и пытался выяснить кой-какие ее биографические подробности.

Затем между ними возникли натянутые отношения. И все из-за полковника. В этот, такой радостный для нее день он неожиданно предложил ей физическую близость. Принадлежать ему. Таисия, словно оглушенная близким разрывом снаряда, часто моргая, смотрела на полковника и никак не могла понять, что же он добивается. И только когда он повторил эти слова, она все поняла и зарделась. Ей – монахине католического монастыря он предлагал отдаться ему. Лечь к нему в постель. Мысль эта показалась ей не только невозможной, но и просто чудовищной.

«Полковник мог не знать, – подумала она, – что обстановка монастыря и монашеские обеты направлены в основном на то (конечно, если их честно соблюдать), чтобы характер монахини потерял всякую чувственность и полностью погрузился в мистику».

Нужно отметить, что монастырь Святого Василия Великого, руководимый матушкой Моникой Полянской, больше занимался украинской политикой, чем духовной жизнью.

Однако немногие монахини и среди них инокиня Таисия, находясь в монастыре, строго соблюдали все правила: посты, моление, бедность, послушание и мистичное соединение со страданиями распятого Христа. Эти требования правил, особенно последнее, научили ее безропотно принимать все выпавшие на нее испытания.

С того времени, как она познакомилась с полковником, самым страшным нравственным мучением для нее стал обет монашеского послушания. Ведь матушка игуменья требовала от нее самого ужасного – работы на «партию Бандеры», работы против родной России. И она как послушная монахиня делала такую работу.

Таисия отказала в интимности полковнику и, уйдя в келью, занялась письмом… письмом к Сталину. Мысли ее работали быстро, и вот она взяла ручку, обмакнула в чернильницу с фиолетовыми чернилами и каллиграфическим почерком написала короткое письмо.

Она прочитала его несколько раз, довольно улыбнулась и затем решительно вложила его в небольшой голубой конверт. Вечером она передала его полковнику Садовнику, который обещал сразу же переслать его в Москву. Полковник долго не отпускал ее в этот вечер и настойчиво уже не просил, а требовал физической близости.

Она на какое-то время заколебалась, но тут же на нее напал такой сильный страх перед этим настойчивым человеком, и инокиня прошептала:

– Нет. Нет. Я боюсь. Я не могу вам принадлежать.

Тогда Садовник, лежавший на кровати, отвернулся от нее к стене и сердитым, разочарованным голосом сказал:

– Уходите… Уходите, Таисия от меня… Но помните, что больше уже я никогда не попрошу вас об этом.

Смущенная этой сценой, она стояла около кровати полковника, отвернувшегося от нее к стене, а потом спокойно спросила:

– Надеюсь, Николай Арсентьевич, что ваши личные дела не помешают вам переслать мое письмо Сталину?

Не поворачиваясь, он пробурчал:

– Конечно, нет.

Таисия попрощалась с Садовником и занялась своей обычной работой в приемном покое.

А в следующую ночь случилась очень неприятная история. Полковник отослал основную часть своих войск в соседнее село, где проходила облава на националистов. В «Студионе», здании монастыря, где проживал Садовник и располагался его штаб, осталось всего три офицера и восемь солдат. Кто-то, по-видимому, из монахинь сообщил об этом оуновцам, после чего они и напали на монастырь. Только благодаря бдительности часовых удалось обнаружить пробиравшихся по монастырю бандитов. Завязалась ожесточенная перестрелка. В воздух одна за одной, озаряя монастырь, уходили зеленые ракеты русских.

Таисия шла темным коридором «Студиона» и вдруг, охнув, прижалась к стене: по нему продвигалась группа солдат в советской форме. Она сразу подумала: а вдруг это переодетые бандиты? Ведь они часто использовали советскую форму в своих целях. Что будет с полковником?

Она задрожала, представляя ужасную картину расправы. Таисия хорошо знала, как националисты расправлялись с захваченными советскими офицерами. Она побежала к комнате Садовника и тут услышала его громкий голос. С автоматом в руке он что-то приказывал пробегавшим солдатам. Таисия облегченно вздохнула.

Перестрелка также внезапно закончилась, как и началась. На инокиню, притаившуюся в коридоре, внимания никто не обращал. Из полураскрытой двери комнаты полковника доносились голоса солдат, радостно рассказывающих ему о бегстве бандеровцев. Тут к инокине стайкой подошли монахини, вышедшие на поиск Таисии, которые были встревожены ее долгим отсутствием. Услышав их голоса, вышел из своей комнаты и Садовник. Обращаясь к монахиням, он сердито сказал:

– Ваши бандиты хотели меня убить. И только бдительность часовых спасла меня и мой штаб от разгрома.

Монахини смущенно уставились на пол и ничего не ответили полковнику, а он, махнув на них рукой, вошел в свою комнату. Вернувшись в монастырь, сестры вошли в келью к матушке и поведали ей о словах полковника. Игуменья, не сказав им ничего, тяжело вздохнула.

Утром Таисия встретилась с Садовником, и он совершенно недвусмысленно намекнул ей о своих подозрениях в отношении соучастия матушки Моники в нападении. Она пыталась защитить ее, но полковник сердито отмахнулся от нее и продолжал настаивать на своих подозрениях:

– Она знала. Знала о предстоящем нападении бандеровцев, поэтому предпочла в 7 часов вечера уже лечь в кровать. Я через сестру Анастасию пытался вчера встретиться с игуменьей, но она мне ответила, что матушка уже изволила почивать. Теперь-то понятно, почему так рано она улеглась в постель. Я немедленно хочу с ней говорить.

Инокиня тут же доложила о желании полковника матушке. Разговор между ними проходил в парке. Таисии, работавшей в аптеке, было хорошо видно в окно, как Садовник, жестикулируя руками, долго и сердито что-то говорил растерянной и на этот раз молчавшей игуменье. После беседы вся в слезах матушка слегла в кровать и больше суток не выходила из кельи.

Вскоре в селе Подмихайловце и монастыре советские власти объявили о проведении всеобщей переписи населения. Матушка распорядилась срочно подготовить регистрационную книгу всего населения монастыря, в которую по ее распоряжению сестра Стефания внесла под видом монахинь-василянок ее родственниц, а также никому неизвестных 15 женщин, по всей видимости, жен бандеровцев.

Во время переписи, которую проводили два советских офицера и женщина из Букачевского райисполкома, матушка игуменья и сестра Стефания предъявили им эту книгу и на основе ее данных провели перепись. По ее окончании матушка Моника перед монахинями восторженно хвалилась:

– Вот мы и провели русских дураков.

Инокиня Таисия в переписи не участвовала. Она передала Садовнику свой паспорт на имя Татьяны Романовой, выданный ей в Тернополе по ходатайству митрополита Шептицкого. Чтобы не возникло никаких недоразумений с советскими властями, он написал ей письмо для Букачевского райотдела НКВД, в котором просил ничем не беспокоить сестру Таисию – монахиню, связанную с ним работой.

Вскоре войска покинули село, уехал и полковник Садовник. Почти сразу после их отъезда появились националисты. Монастырь опять целыми сутками стал работать на них. Таисию вновь по несколько раз за ночь будили, требовали ее то к больным, то к раненым. В сопровождении вооруженных бандитов она посещала самые отдаленные села района. На ее возражение, что ей все это надоело, матушка игуменья отвечала:

– Таисия, за грехи безбожной России Бог требует от тебя эти жертвы.

Однажды в приемном покое, когда она принимала больных, к ней явился сотник Зобков, которого она уже давно не видела. Ухмыляясь, он закрыл дверь и, поигрывая в руке пистолетом, ехидно произнес:

– Велено передать, госпожа русская, если вы впредь, во время облавы, будете якшаться с Советами, мы вас повесим вот на этих дверях вашего приемного покоя. И еще зарубите себе на носу, хотя вы и русская, но для «партии Бандеры» работать заставим. Лето придет, заберем вас в лес, где будете лечить раненых бойцов «самостийной Украины».

Сотник зло рассмеялся, инокиня ему ничего не ответила. Открыв дверь, она пригласила очередного больного. Таисия привыкла безропотно переносить угрозы и издевательства бандитов, ведь искать защиты ей было не у кого.

Подошло время приготовления к профессии. В ордене Святого Василия Великого существовал обычай, что каждая монахиня перед профессией – великими вечными обетами писала духовное завещание, в котором всякое состояние настоящее или будущее записывала на грекокатолическую церковь или другие какие-нибудь добрые, по ее мнению, дела.

Еще при жизни его преосвященства митрополита Андрея Шептицкого отец Василий Величковский откуда-то узнал, что царь Николай II в конце января – начале февраля 1917 года, опасаясь революционной смуты, перевел в Англию из своего состояния сумму в пять миллиардов рублей золотом.

И вот который уже час приехавший из Львова из дворца Святого Юра Величковский, рассказав матушке Монике Полянской и ее брату – отцу Павлу Теодоровичу о том, кем на самом деле является Таисия, обсуждали детали завещания Татьяны Романовой.

Наконец, отец Василий закончил писать черновик завещания, суть которого состояла в том, что Татьяна Николаевна Романова, вторая дочь императора Николая II все свое состояние в Англии «отписала» грекокатолической церкви и передала его в распоряжение митрополита Иосифа Слипого. Его преосвященство через отца Василия потребовал у инокини Таисии такой документ и непременно хотел иметь его у себя.

Черновик этого, довольно длинного завещания инокиня переписала в монастырскую книгу профессий, потом – на отдельные листы и один экземпляр для митрополита Иосифа Слипого, который она передала отцу Василию Величковскому. Работа была нудной, утомительной, а у матушки Моники и двух отцов только и было разговоров о состоянии Татьяны Николаевны Романовой. На подготовку к профессии времени, конечно, совсем не осталось.

Наконец, наступил долгожданный день для Таисии. В шесть утра, перед молитвами и обедней, во время которой должна состояться ее монашеская профессия, из церкви инокиню вызвала матушка игуменья. Сильно чем-то взволнованная, она никак не могла начать с Таисией разговор, что было совсем необычно для словоохотливой и острой на язык Моники. Затем она привела ее в свою келью и сбивчиво произнесла:

– Таисия, ты удивишься моей просьбе. Но пойми, моя семья, хотя я и монахиня, мне сильно дорога. Поэтому пока ты не прошла профессию и еще имеешь право распоряжаться собой, отпиши в отдельном письме на мое имя, что из состояния покойного царя Николая II, которое он перевел в Англию, один миллион рублей завещаешь моей племяннице Варваре Петришин.

Инокиня печально жертвенным взглядом оглядела матушку, которая в руках уже держала чистый лист бумаги, приглашая ее сесть за стол. Таисия тяжело вздохнула, но вот махнула рукой, мол, чего не сделаешь для любимой матушки игуменьи и моментально сочинила завещание на миллион рублей золотом в пользу ее племянницы, верной католички. Матушка судорожно схватила письмо, долго благодарила инокиню за такой щедрый подарок, а та царственным взором оглядела ее и, не сказав ни слова, удалилась в церковь на молитву.

Приняв обет, инокиня Таисия стала монахиней.

Необходимо пояснить, что иночество – это начальная ступень монашества, это подготовка к нему. Монахиня эта та, кто пострижена в мантию и дала монашеские обеты. Духовный подвиг и труд монахини считается более тяжелым, чем у инокини.

Вскоре матушка Моника, несмотря на сильное недомогание, вместе с отцом Василием Величковским отбыла во Львов, куда она была вызвана митрополитом Иосифом Слипым для объяснений о царивших в монастыре беспорядках. До митрополита дошли чьи-то анонимные жалобы на игуменью, что под ее крылышком на монастырские средства живет ее огромная родня.

Перед отъездом матушка долго беседовала с Таисией, которой высказала мысль, что она будет ходатайствовать перед митрополитом о ее переводе во дворец Святого Юра. Игуменья просила у нее согласие на это, так как очень боялась, что «партия Бандеры» может сотворить с ней зло. А при дворе митрополита Таисия со знанием ряда иностранных языков и церковного пения будет очень полезной ее преосвященству.

Но не только это тревожило матушку Монику. Она очень боялась полковника Садовника, который почему-то зачастил в монастырь, вынюхивая здесь все кругом. Она заметила, что его не так интересуют облавы в селе, как монахиня Таисия.

– Бойся его, Таисия, это коварный, нехороший человек, – предупреждала ее уже в который раз матушка.

А Таисия в душе лишь только улыбалась словам игуменьи. Могла ли она бояться этого человека? Могла ли она ему не верить? Нет, еще раз нет. Cлова матушки Моники обижали ее, оскверняли хорошее, красивое чувство, которое все сильнее и сильнее захватывало ее душу. Поэтому, сославшись на большое количество больных в приемном покое, она прервала разговор с игуменьей.

Однако у себя в келье Таисия, проанализировав разговор с матушкой, решила, что она в чем-то была права. Особенно в части взаимоотношений с националистами. В этом она видела для себя главную опасность, поэтому согласилась с предложением матушки Моники отправиться на какое-то время во дворец Святого Юра. О грозившей ей опасности Таисия изложила в письме митрополиту Иосифу Слипому, в котором сообщала, что работа в монастырском приемном покое становится для нее все опасней, и просила положительно решить перевод ее в резиденцию его преосвященства.

Конечно, она не раз думала, что за помощью могла обратиться и к Садовнику, но ее удерживала стеснительность, воспитанная многими годами, проведенными в католических монастырях. Да если честно признаться, то она мало верила в то, что такой серьезный человек, полковник великой Красной армии, мог полюбить ее. Ведь они так мало знали друг друга. Ей также казалось, что Садовник не поверил ей, что она вторая дочь царя Николая II. Ведь он почти не задавал ей об этом вопросов и не пытался говорить с ней серьезно. Все это заставляло быть с ним сдержанной и не пытаться обращаться к нему за помощью.

После отъезда матушки во Львов бандеровцы наглели с каждым днем. В это время среди них свирепствовала поголовная чесотка, одолевали разные лишаи и другие кожные болезни. Зобков в это время таскал ей целыми ведрами свиной жир, из которого она готовила разные мази для больных. Кроме того, в село Подмихайловце из села Колина привезли и разместили во многих крестьянских хатах обмороженных и сильно истощенных бандитов. Во время облавы они почти 14 дней скрывались в местных пещерах. И вот теперь по несколько раз в день она посещала этих тяжелобольных людей.

Прекрасным солнечным днем вернулась матушка игуменья, задумчивая и очень расстроенная. Ее радостно высыпали встречать все монахини, но и это не подняло ей мрачного настроения. Вечером в келье матушки, когда Таисия просматривала купленные ею во Львове лекарства, игуменья откровенно призналась ей, что поездка к митрополиту была мало удачной, и, кроме горя и печали, она ей ничего не принесла.

Говоря с митрополитом, она узнала, что из ее смиренного, казалось, монастыря на нее потоком сыпались жалобы, одна длиннее другой. И почти все они касались ее семьи. В них сообщалось, что она без разрешения духовных властей поселила своих родственников в монастыре. Особенно возмущался Иосиф Слипый тем, что по соседству с кельями монахинь проживал ее брат отец Павел Теодорович, человек еще довольно нестарый. Недовольный этим митрополит погрозил ей пальцем и зло произнес:

– Ваш поступок, матушка, является мерзостью, кричащим безобразием и позорит церковь. Вы, Моника, лишитесь сана настоятельницы монастыря, если не удалите из него всех своих родственников. Через неделю, другую я пришлю для проверки моих указаний священника. И тогда берегитесь…

Рассказывая о встрече с митрополитом, матушка часто охала и ахала, хваталась за голову и причитала:

– Боже мой. Святая Мария, что же будут делать мои близкие, бедные детки, покинув монастырь.

К своим «детям» матушка относила 48‑летнего инженера Петришина, его 36‑летнюю жену Лиду и 49‑летнего брата – отца Павла Теодоровича. Монахиня перебирала лекарства и не отвечала на причитания матушки, а та, вытерев слезы, сказала:

– С его преосвященством был разговор и о тебе, Таисия. Я просила разрешения перевезти тебя во дворец Святого Юра, чтобы спрятать от русских и от бандеровцев. Ты знаешь, что ответил митрополит?

Матушка игуменья безнадежно махнула рукой и продолжила:

– Он так спокойненько мне заявил, что сам постоянно находится под всевидящим оком НКВД и спрятать Таисию во дворце Святого Юра практически невозможно. Он ходит по лезвию ножа и ждет ареста со дня на день.

Матушка Моника подошла к инокине, с жалостью погладила ее за плечи и сказала:

– Я тебе советую, Таисия, работать на «партию Бандеры». Они сумеют тебя спрятать от русских. Вообще лучше забудь, что была русской.

Таисия отвернулась от игуменьи и всей своей силой воли пыталась не расплакаться, пыталась сдержать нахлынувшие слезы.

Забыть, что я – русская! Забыть самое дорогое в душе и жизни каждого человека – народ и родину! – возмущенно думала она. Душа ее бурлила, но монахиня сдержала себя и встретила полным молчанием эту странно удивительную речь игуменьи, оскорбительную для нее как по сути, так и по содержанию. Решив промолчать, она подумала, что спорить с ней сейчас просто бесполезно, она вряд ли сможет понять ее мысли, а если и поймет, то переубедить ее будет невозможно.

А матушка протянула монахине Таисии письмо митрополита, затем образок и красивые перламутровые четки. Это были подарки по случаю ее монашеской профессии от его преосвященства. Письмо было любезным, митрополит сердечно поздравлял ее с принятием профессии, и только никакой защиты от него Таисия не получила, а ведь в помощи она так нуждалась. Она и дальше оставалась одна с опасностью и страхом перед бандитами.

У Таисии все больше и больше зрело убеждение, что только у русских, на ее исторической родине – ее спасение и безопасность, поэтому она решила прекратить всякие попытки поиска какой-либо помощи.

В конце февраля 1945 года совсем неожиданно, ночью, в сопровождении нескольких офицеров и роты солдат прибыл полковник Садовник. О его приезде сообщила ей испуганная сестра монахиня Аннезия. Разбуженная Таисия произнесла молитву и сразу подумала: «А ведь не на облаву он приехал. Какие-то другие дела привели его сегодня сюда. Какие?» Встревоженная своими мыслями, она не бросилась в «Студион», хотя прием гостей в монастыре входил в ее обязанности. Время свидания с ним решила отдалить, оттянуть, чтобы собраться и обдумать свое положение.

Утром на молитве Таисия была удивлена тревожно-взволнованным состоянием матушки игуменьи, которая часто бросала взгляды в ее сторону. Однако, к удивлению монахини, она ничего ей не сказала, а попросила зайти лишь в «Студион», где ее ожидал полковник Садовник.

Тот был крайне взволнован и после первых слов приветствий сразу сообщил, что приехал он только из-за нее, так как совсем недавно ими захвачены документы бандеровцев, которые свидетельствуют о их преступных намерениях в отношении Таисии. Он тревожным взглядом посмотрел на монахиню и сказал:

– Таисия, банде «Комара», действующей вблизи села Подмихайловце, приказано тебя убрать.

Монахиня совсем спокойно отнеслась к словам полковника, он даже решил, что она не поняла его, и взволнованным голосом пояснил:

– Ты представляешь, они собираются убить тебя. Они не бросают слов на ветер. Тебе надо уехать… Срочно уехать из монастыря…

Таисия смотрела на взволнованного Садовника, и, казалось, сообщение его совсем ее не тревожило. В действительности, так оно и было.

Уж сколько раз местные предводители националистов пугали ее всевозможными карами. Она привыкла к ним, и очередное это сообщение из уст полковника ничего нового ей не дало. У нее только лишь мелькнула мысль, к которой впоследствии возвращалась не раз. «Уж не служебное ли поручение выполняет полковник, – думала монахиня. – Не ведет ли он игру с ней? Человек занятый. Приехал за многие километры. С ним большое войско. И все только из-за того, чтобы предупредить меня об опасности, о которой ей было известно уже давно. Об этой угрозе «партии Бандеры» знал весь монастырь».

Таисия сидела задумчивая и молчаливая, собираясь с теми мыслями, которые пронеслись в ее голове, но вот она улыбнулась и произнесла:

– Спасибо вам, Николай Арсентьевич, за предупреждение. Но не стоило из-за меня гнать сюда столько войска. Подвергать солдат смертельной опасности. Об этой угрозе мне известно давно.

Полковник хотел что-то сказать, но Таисия продолжила:

– Уезжать из монастыря я пока не собираюсь. Дайте мне возможность разобраться во всех событиях самой. Я здесь приняла вечные обеты, а значит, в этом монастыре должна оставаться теперь до конца своих дней. Таковы наши правила.

В знак согласия он кивнул головой, а потом попросил еще раз подумать о его предложении, зачем, мол, зря рисковать жизнью. Потом они долго сидели молча, но вдруг, вспомнив о чем-то, полковник хлопнул себя по коленям и сказал:

– Да, Таисия, письмо твое к товарищу Сталину я отправил.

Он опять замолчал, а затем продолжил:

– Ты обещала дать мне почитать свои записки. Ведь они есть у тебя?

Она кивнула ему, обещая выполнить его просьбу, а сама еще раз подумала, что наблюдательность ее не обманывает. Конечно, у него не простой интерес к ней. Нет, не любовь тянет его ко мне. Служба. Служебные поручения. Что-то они там задумали? Неужели заинтересовались мной как дочерью императора Николая II? И зачем я только написала письмо на имя Сталина?

На душе у монахини стало тяжело и грустно, и она постаралась закончить разговор с полковником. В церкви Таисия истово молилась и думала… думала о Садовнике. Патриотизм этого человека, человека новой России, трогал ее, даже восхищал. Она хотела быть с ним откровенной, искренней, но вот последние ее открытия, что он наблюдает за ней, ведет с ней игру, выполняя какие-то поручения, заставили посмотреть на него с другой стороны.

Во время завтрака в монастырской приемной она передала ему последнюю тетрадь своих «Воспоминаний», в которой рассказывалось о расстреле царской семьи в доме Ипатьева. Он сердечно поблагодарил ее за это и сказал:

– Если со мной что-нибудь случится, мой адъютант привезет вам эти записки.

Прощаясь, он взял с матушки игуменьи слово, что она не позволит монахине больше ездить к раненым и больным бандитам. Матушка Моника, конечно, обещала, уверяла полковника, что сделает все возможное, чтобы Таисию проклятая «партия Бандеры» больше не использовала в своих злодейских целях. Потом она со слезами на глазах вопросительно взглянула на полковника и спросила, что ей делать в том случае, если какой-нибудь сумасшедший бандит направит на нее автомат или приставит пистолет к ее голове и потребует выполнять его приказы.

Хитрые глаза игуменьи с какой-то смешинкой ждали ответа, а он стоял и никак не мог придумать, что же сказать этой язве в сутане. Наконец он предложил ей действовать исходя из складывающейся обстановки. Затем Садовнику дала слово и Таисия, что лечить бандитов, несмотря на их угрозы, больше не будет.

Поздней ночью 3 марта монахиню растормошила вся взъерошенная и взволнованная матушка игуменья. Она трясла ее за плечо и приговаривала:

– Ну, вставай же, Таисия… Вставай…

В этот день Таисия до позднего вечера принимала больных, да и сама себя чувствовала неважно, болела голова, и она, приняв лекарство и снотворное, вскоре забылась глубоким сном.

Монахиня приоткрыла глаза, а матушка Моника быстро сказала:

– Приехали бандеровцы, требуют тебя.

Таисия закрыла глаза, перевернулась на другой бок и тихо спросила:

– Что там у них случилось?

Матушка попыталась сдернуть с нее одеяло и продолжала:

– Да вставай же ты. В село привезли много раненых, срочно требуется твоя помощь.

Таисия натянула на себя одеяло и решительно отказалась идти к ним и напомнила игуменье о ее обещании полковнику. Матушка Моника махнула рукой и ответила:

– Слово, данное врагу, ничего не значит, ты по-прежнему должна служить «партии Бандеры».

Монахиня вспыхнула, вскочила с кровати и стала быстро одеваться. Успокоившись несколько, она твердо сказала:

– А я русская, с меня взял слово офицер Красной армии, что лечить ненавистных бандитов я больше не буду. Слово это освободило меня от всяких услуг в их пользу. В село я не пойду.

Потом она взглянула на поникшую матушку, улыбнулась и предложила:

– Если вы так не можете жить без своей «партии Бандеры», то сами поезжайте к раненым. Возьмите кого-нибудь из сестер, а я помогу вам собрать медикаменты и лекарства.

Матушка покраснела, что-то крикнула угрожающее монахине и, чертыхаясь, выскочила из кельи. А Таисия внутренним монастырским коридором тихонько подошла к неплотно прикрытым дверям и прислушалась: там зычный бас одного из бандитов рокотал:

– Мы имеем приказ привезти монахиню Таисию к нашим раненым. Будем ждать. Если она не выйдет, будем обыскивать монастырь до тех пор, пока ее не найдем. Вам все понятно, матушка. Идите ищите Таисию.

Монахиня легонько пальцем расширила дверь и увидела пятерых вооруженных мужчин, непринужденно сидевших в приемной, откуда вышла в страшном волнении матушка и, заметив прижавшуюся к стене Таисию, прошипела:

– Собирайся, быстро. Я приказываю ехать тебе к раненым, и брат мой говорит, что ты должна ехать туда.

Они направились в келью игуменьи. По дороге монахиня дала себе слово не уступать ей ни в чем и к раненым не ехать.

В келье, собирая в саквояж все для первой медицинской помощи раненым, Таисия матушке игуменье заявила:

– К раненым я не поеду. Теперь уж никто и ничто не заставит меня работать на этих преступников. Вы непременно поезжайте. Возьмите двух-трех сестер.

Матушка несколько успокоилась и вскоре согласилась с предложением монахини. Собрав перевязочные материалы и лекарства, она вошла в приемную к бандеровцам, а Таисия в коридоре через дверную щель наблюдала за удивительной сценой. Вот игуменья хлопнула саквояж с медикаментами на пол и произнесла:

– Таисия заболела. К вашим раненым поеду я с тремя монахинями, и работу всю закончим быстрее ее. Прошу лошадей.

Один из бандитов рассмеялся и грубо ответил:

– По нашим сведениям, сестра Таисия здорова, а вы за ранеными ходить не умеете. Лошадей вам не дадим – лошади не для вас, а для Таисии. Вам все понятно.

Матушка улыбнулась наглому националисту и быстро ему ответила.

– А мы пешком пойдем.

Она позвала сестер монахинь Дарью, Арсению и Маврикию, и вчетвером они вышли из монастыря. Бандиты остались в приемной и шепотом переговаривались между собой. Через несколько минут к ним зашла сестра Ирина Данилович и попросила их покинуть монастырь. Долгий ее разговор с незнакомыми пришельцами ни к чему не привел. Они все в один голос упрямо твердили, что уйдут из монастыря только с Таисией. Вот дождутся еще людей, проведут обыск и обязательно найдут ее.

Монахиня Таисия решила на ночь спрятаться в пекарне, располагавшейся в подвале. Там она пробыла чуть больше часа и вдруг неожиданно со стороны парка услышала грохот подъехавших телег. Потом наверху затопали шаги, послышались громкие голоса, шум вскоре перешел в парк, а раздавшийся стук копыт лошадей и скрип колес телег сообщил ей, что бандиты покинули монастырь.

Таисия на цыпочках прошла в келью игуменьи и, к своему удивлению, застала в ней матушку Монику, окруженную сестрами монастыря, которым она оживленно рассказывала о посещении села Подмихайловце. Вместе с сестрами монахинями она посетила дом сельчанина, которого назвали бандеровцы, там все спали и о раненых никто не слышал. Тогда монахини во главе с игуменьей посетили еще несколько крестьянских хат, но в селе раненых так же не оказалось, и никто о них ничего не знал. Монахини решили вернуться в монастырь.

На обратном пути их перегнали три телеги, заполненные вооруженными людьми. Незнакомцы, одетые почти все в советскую военную форму, остановились и на русском языке спросили, как им проехать в монастырь. Игуменья начала было объяснять им дорогу, но тут один из них, по-видимому, старший предложил сестрам ехать с ними, и вскоре все они были в монастыре.

Незнакомцы направились сразу в приемную и, заметив там бандеровцев, спросили у них, что они здесь делают. Те почему-то перепугались, попытались бежать, но прибывшие с игуменьей люди догнали их, начали их ругать, а затем бить. Потом все быстро успокоились, мирно уселись на телеги и покинули монастырь.

Во всей этой истории понять что-нибудь было довольно трудно. В их местности изредка появлялись «летучие» отряды бандитов, одетые то в советскую, то в немецкую форму. Эти отряды приходили к ним чаще всего из дальних сел других районов, где советскими войсками проводились облавы.

Для того чтобы сохранить свои вооруженные отряды от разгрома, руководители «партии Бандеры» заставляли их кочевать с места на место, одновременно они исполняли карательные функции над местным населением. Узнав, что некоторые крестьяне по мобилизации уходили на службу в Красную армию, «летучие» отряды устраивали кровавые расправы над их семьями. Связь с органами госбезопасности и внутренних дел каралась ими всегда какой-нибудь жуткой смертью.

Местные отряды бандеровцев, защищая жителей своих сел, не раз вступали в схватку с «летучими» отрядами. Поэтому ночной случай монахини объяснили как встречу двух таких отрядов, окончившуюся небольшой ссорой.

Сестра Анна бросила фразу, что в прибывших на телегах людях она узнала полковника Садовника, который по каким-то причинам не посещал монастырь, проживая в селе. Никто из монахинь не обратил внимания на эти слова, за исключением Таисии.

Всю ночь она думала об этом и не могла найти никакого объяснения этому сообщению. «Неужели Садовник решил ее попугать? – думала она. – Но зачем? Зачем ему это нужно?»

Переезд в Москву. В конце марта в монастырь совершенно неожиданно в сопровождении большого количества солдат и офицеров вновь приехал Садовник, показавшийся всем чем-то очень озабоченным. Хотя было еще довольно рано, от предложенного завтрака он категорически отказался, сославшись на усталость и страшную головную боль. Попросил лишь дать ему возможность отдохнуть.

В это время в монастырь одна за другой зачастили жены бандеровцев, стараясь под любым предлогом выпытать у солдат цель прибытия такого большого войска. Их всех волновал один и тот же вопрос: будет ли облава? Нужно отметить, что на объявленную советской властью мобилизацию никто из мужчин села Подмихайловце на призывной пункт не явился, все скрылись в лесах. За такое ослушание сельчане ждали соответствующих репрессий.

Пока полковник отдыхал, монахиню Таисию к себе в келью пригласила матушка игуменья, которая сразу заявила, что ей не нравятся эти частые посещения монастыря Садовником, она уже имела из-за них неприятные разговоры с предводителями «партии Бандеры».

Матушка Моника попросила Таисию переговорить наедине с полковником и уговорить его не посещать больше монастырь. Монахиня пообещала исполнить просьбу матушки, но спешить увидеть Садовника не торопилась. Ее почему-то стесняло его присутствие и эти странные отношения, которые независимо от нее установились между ними.

Однако оттянуть разговор не удалось. Полковник после небольшого отдыха сразу пожелал ее видеть. Это настолько смутило монахиню, что в «Студион», где всегда останавливался Садовник, она пошла по парку самой дальней дорогой. Очутившись в его комнате, монахиня Таисия не находила слов для разговора.

А полковник весело пригласил ее садиться и тут же неожиданно заявил:

– Ну, сестра Таисия, я привез вам радостную весть, нас приглашают в Москву…

Она удивленно смотрела на него, в глазах вдруг появились слезы, готовые вот-вот брызнуть обильным потоком, а он уже более настойчивым голосом повторил:

– Нам нужно немедленно ехать в Москву.

Таисия все еще молчала, глубокое удивление, поразившее ее, не проходило, а полковник настойчиво продолжал:

– Вы написали письмо на имя товарища Сталина, в котором выразили желание работать на свою родину. Теперь мне дан приказ привезти вас в Москву. С вами хотят говорить. Вас хотят видеть большие люди…

Ей в эти короткие минуты молчания вдруг стало бесконечно жаль трудовой, монастырской жизни, которую она полюбила, несмотря на все трудности и невзгоды, происходившие с ней в монастыре. Мысль о дальней, неизвестной дороге приводила ее в ужас и от страха она почти не слушала полковника, который говорил:

– Таисия, вас ждет большое счастье. Вы вновь увидите свою родину. В ней очень много нового, интересного, неизвестного вам. Наконец, мы поедем вместе. Ведь мы все-таки немного с вами подружились. Не правда ли?

В знак согласия об их дружбе Таисия кивнула, но сомнения раздирали ее душу, мысли вертелись только об одном: нужно ли ей покидать монастырь? Она долго смотрела на полковника и, наконец, впервые спросила:

– Я только не пойму одного, Николай Арсентьевич, почему на мое письмо нельзя дать мне ответ, а нужно пускаться в такую дальнюю дорогу?

Он чуть замешкался с ответом, но, собравшись с мыслями, сказал:

– Есть и другие причины, Таисия, чтобы вы на какое-то время покинули Западную Галицию. О них я вам скажу в Москве.

На этом разговор с монахиней полковник закончил и попросил ее пригласить к нему матушку игуменью. О беседе с Садовником она не сказала ей ни слова, не хватило смелости, да и чувствовала она себя до такой степени расстроенной, что вряд ли смогла бы все правильно объяснить. Она ясно ощущала, что жизнь ее ломалась самым неожиданным образом и желания ее противоречили одно другому. В ней жили как бы два человека: один любил свою родину, рвался к ней и был готов отдать ей все, служить ей верой и правдой. Другой эгоистично отталкивал все эти прекрасные, благородные мысли и смеялся над всем этим прекрасным и святым.

Пока Таисия мучилась в своих сомнениях, закончился разговор полковника с матушкой игуменьей. Она зашла в келью своей расстроенной монахини и объявила, что ехать ей в Москву надо, надо обязательно, так как полковник в ответ на ее письмо получил приказ обязательно привезти Таисию и изменить теперь что-нибудь практически невозможно. Матушку Монику страшно возмутил факт написания ею письма Сталину. Жестикулируя, как всегда, руками, когда она сильно была взволнована или возмущена, матушка спросила:

– Таисия, ну, какую работу ты – католическая монахиня, можешь получить в безбожной, варварской России? Я не понимаю, почему ты не посоветовалась со мной и написала это письмо? Спрашиваю тебя еще раз, что ты будешь делать на своей безбожной родине?

Монахиня Таисия виновато улыбнулась ей и без особой уверенности ответила:

– Может, заложу в России католический монастырь. Если не удастся осуществить это, то займусь тем, чем позволят власти. Могу учительствовать. А скорее всего, вернусь к вам, матушка игуменья, и буду продолжать свою прежнюю жизнь.

И она горько-горько заплакала от своей безысходности. Матушка перекрестила ее и машинально вытерла свои увлажнившиеся глаза.

О том, что монахиня Таисия покидает монастырь и уезжает в Москву, хотя это была тайна, вскоре узнали не только монахини, но и все жители села Подмихайловце. Известие это произвело на всех угнетающее впечатление. Но самое сильное, самое удручающее впечатление эта весть оказала на монахиню Стефанию Млинарскую, которая так сильно и долго плакала, что глаза ее совершенно опухли. А ведь между ними были обыкновенные, вежливые отношения и ничего дружеского их не связывало. Вечером Стефания собрала почти всех монахинь монастыря, они долго обсуждали вопрос, как помочь бедняжке. Потом она пришла в келью Таисии и решительно сказала:

– Сестра Таисия! Поездка в Москву нам всем представляется чем-то ужасным, завтра мы решили собраться в приемной и просить полковника Садовника не увозить тебя от нас.

Монахиня ничего не ответила сестре Стефании, а только безнадежно махнула рукой, понимая, что выхода из ее положения у нее нет и просьба эта ничего в ее жизни изменить уже не может.

Поздно ночью в монастырскую приемную позвонили крестьяне села Подмихайловце – Озернов и Кучко и попросили Аннезию, открывшую им двери, вызвать Таисию. Крестьян этих монастырь знал очень хорошо, поэтому приход их никого не удивил. Монахиня зажгла лампу и вскоре была в приемной. Сельчане обрадовались ее приходу, она пригласила их сесть, а они, переглянувшись между собой, стали страстно ее убеждать не ездить в Москву. Таисия чувствовала себя такой усталой, что просто смотрела на них и слушала, а они почти в один голос предложили:

– Поедемте с нами, сестра Таисия. Сейчас же. Немедленно. «Партия Бандеры» спрячет вас так, что Советы никогда не найдут. Или организуют выезд в другую страну. Решайте. Идите с нами.

Они выжидательно смотрели на Таисию, а она встала со стула и искренне ответила:

– Нет, друзья. Спасибо вам за это предложение. Я с вами никуда не поеду.

Таисия вышла из приемной и тут же столкнулась с матушкой Моникой. Монахиня улыбнулась, она поняла, что весь этот разговор с крестьянами и их предложения организованы хитрой ее настоятельницей, которая стала ей говорить:

– Видишь, Таисия, как любят тебя наши сельчане. И сестра Стефания все плачет, никак не может успокоиться. Завтра монахини пойдут просить полковника, чтобы он не увозил тебя.

Правила ордена Святого Василия Великого не позволяют монахиням, принявшим вечные обеты, выезжать и выходить из монастырей, в которых они живут. Поэтому матушка игуменья поставила перед Садовником вопрос о том, чтобы Таисию сопровождала какая-нибудь монахиня. В то же время правила этого ордена гласят, что в случае, если настоятельница предлагает монахине надолго покинуть монастырь, то она может не согласиться и не принять это предложение. Ведь там же указывалось, что монахиня, принявшая вечные обеты, должна безотлучно находиться в монастыре. Вот почему желающих ехать с Таисией в Москву среди монахинь не нашлось.

Тогда матушка Моника приказала собираться в дорогу сестре монахине Ирине Данилович. Она попыталась что-то возразить матушке, но та грозно взглянула на нее, и вопрос был решен. Таисию выбор этот опечалил, так как сестра Ирина была известна ей как ярая украинская националистка, ненавистница всего русского, поэтому она не поддерживала с ней никаких отношений.

Наступило 19 марта, день отъезда. Монахиня Таисия страшно волновалась и почти все утро проплакала. Дорога в обществе малоизвестного ей человека, с которым она недавно встретилась, ее пугала. Кроме того, ее страшно мучила мысль, что над ней – человеком всегда самостоятельным, неожиданно совершают насилие, насилие над ее волей, заставляя делать то, чего она совсем не хотела.

После завтрака матушка игуменья собрала в приемной всех сестер и пригласила к ним полковника Садовника. Монахини, одни в слезах, другие рыдая, долго его упрашивали, чтобы он оставил в монастыре всем дорогую и незаменимую сестру Таисию. Однако на все их просьбы полковник отвечал очень кратко, что у него есть приказ, им с Таисией сегодня в обед нужно обязательно выехать.

Потом потянулись семьями сельчане, которым она оказывала медицинскую помощь, а таких набралось почти все село. Шли люди даже из дальних сел. Говорили с ней мало: женщины со слезами в глазах тяжело вздыхали и крестились, а мужчины с печалью и болью прощались с хорошим и добрым человеком. Их взгляды были красноречивее всяких слов. Им всем было ясно, что они уже наверняка не увидят заботливую сестру Таисию, которую можно было вызвать к больному в любое время суток, а она всегда безотказно к ним приходила.

В два часа дня подали лошадей, потом в монастырь въехало большое количество кавалеристов, которые окружили сани. В монастырской приемной монахиня прощалась с сестрами, от волнения говорить она совершенно не могла, а только плакала и крестилась. Но вот полковник Садовник дал команду. Таисия, сестра Ирина Данилович и сестра Дарья, провожавшая их до районного центра Букачевце, сели в сани. Монахиня Таисия в последний раз взглянула на монастырь, заплаканных монахинь и матушку игуменью, перекрестилась, и их кавалькада тронулась в путь. Полковник уселся в отдельные сани с автоматчиками.

До Букачевце доехали без происшествий. В райцентре распрощались с сестрой Дарьей, сани заменили на автомашины. Таисия, сестра Ирина и полковник устроились в легковушке и к вечеру были уже в Бурштынде. Ехать дальше из-за сплошной темноты было невозможно, и они остановились на ночлег в квартире командира 13‑й бригады внутренних войск полковника Хазова. Таисии и Ирине выделили отдельную комнату, но они так и не сомкнули глаз, всю ночь провели в молитвах и слезах.

Утром полковник Садовник объявил, что за день они намерены на автомашине добраться до Львова, однако этим пожеланиям не суждено было сбыться. В пути встречались непредвиденные препятствия, некоторые мосты через реки и речки оказывались то испорченными, то взорванными. Полковник нервничал, кричал на офицеров и солдат, ремонтировавших мосты, но это не помогало. Досталось от Садовника и Таисии из-за ее угнетенного настроения, упреки сыпались на ее неровный характер, который «сам не знает, что лучше». Вот в такой нервной обстановке доехали они только до маленького городка под названием Бережаны, где и заночевали.

Таисию с сестрой Ириной поместили в маленькую комнатку со скрипучими кроватями какого-то странного дома, по всей видимости, местного отдела НКВД, который располагался в окружении войск. Хотя прошлая ночь у них прошла без сна, и здесь заснуть монахини долго не могли, только под утро они забылись в тревожном сне. Но только они заснули, как их разбудил Садовник. На рассвете они выехали из Бережан и через Зельев к часам 12 дня прибыли во Львов.

Монахиню Таисию и сестру Ирину поместили в большой особняк, каждой выделили отдельную квартиру. Вместе с ними поселился и полковник Садовник. Здесь, в этом благоустроенном и красивом доме, Таисия почувствовала, что находится в условиях неволи, под надзором. После обеда сестра Ирина решила выйти в город, чтобы добраться до дворца Святого Юра и сообщить его преосвященству Иосифу Слипому об их поездке в Москву. Однако у массивных, резных дверей, запертых на ключ, она встретила Садовника, который решительным и несколько злым голосом сообщил ей, что выходить им из дома категорически запрещается. При желании можно написать письмо митрополиту, которое он пообещал сразу же отправить адресату.

Душа Таисии рвалась назад, в монастырь, ей стало так жалко себя, что она после рассказа Ирины бросилась на кровать и почти весь день проплакала. Вечером к ней зашел полковник, обнял ее, затем поцеловал, и они проговорили допоздна. После Москвы он пообещал свозить ее в Ленинград, чему она несказанно обрадовалась.

Недавние утренние неприятные впечатления сгладились настолько, что монахиня впервые после отъезда спокойно проспала всю ночь. Следующий день прошел весь в заботах к отъезду. Полковник тщательно проверил и упаковал все рукописи «Воспоминаний» Таисии, которые он взял с собой из монастыря.

В полночь они сели в поезд Львов – Киев. Ехали в отдельном купе, в котором с ними оказалась молодая, симпатичная дама – киевлянка, возвращающаяся домой из командировки. Хитрая и наблюдательная сестра Ирина, когда Садовник вышел по каким-то делам из купе, прошептала на ухо Таисии, что словоохотливая дамочка приставлена следить за ними.

Она поняла это, когда полковник, выходя из купе, подмигнул ей. Таисия ничего не ответила, но в душе согласилась с ней, потому что дамочке ой как хотелось выведать у них, о чем это они там шепчутся между собой. А монахини заправили постели на верхней и нижней полках и улеглись спать, на верхней полке устроилась сестра Ирина. Дама заняла полку напротив Таисии, а наверх через какое-то время улегся полковник. Поезд шел с частыми остановками всю ночь, и ни на минуту Таисия не сомкнула глаз – в дороге даже в молодые свои годы она не могла спать.

В Киев прибыли утром. На вокзале их встречал какой-то вежливый капитан на машине, который отвез их на квартиру, где они должны были коротать время в ожидании московского поезда. Таисия и Ирина пожелали улечься спать, а Садовник уехал по делам в город. В квартире с ними остался, как он им представился, капитан Николай Васильевич.

Киев покинули ночью. Таисии было очень жаль, что ей не удалось посмотреть этот когда-то такой прекрасный город, а теперь ужасно разрушенный фашистами. Полковник пообещал, что обязательно еще не раз побывают в Киеве и вот тогда они будут бродить, гулять и любоваться этим городом, а теперь у них совсем нет свободного времени.

В Москву ехали довольно долго. Поезд делал частые остановки на станциях, где почти отсутствовали здания вокзалов, их заменяли временные деревянные строения или вообще стояли приспособленные под них вагоны. Кругом виднелись руины, горы битого кирпича и покореженного железа, многочисленные сожженные танки и машины. Глядя в окно вагона, Таисия и Ирина от страха крестились, тяжело вздыхали, представляя, что тут совсем недавно происходило. Ад… кромешный ад…

«О, бедный русский народ. Сколько же досталось на твою долю», – думала Таисия, рассматривая еще одну полностью разбитую станцию. Чем ближе поезд приближался к столице, тем холоднее и ненастнее становилась погода. Монахиня вспомнила матушку игуменью, которая почти насильно заставила ее взять шубу. Теперь-то она видела, что она ей здесь обязательно пригодится.

В Москву прибыли в последнее воскресенье марта 1945 года. Киевский вокзал, ранее называвшийся Брянским, Таисия узнала, в нем мало что изменилось с 1917 года, когда она последний раз была в Москве. Как и в том далеком году, кругом сновали в основном военные, слышалась русская гармошка, небольшая группа солдат и офицеров под дирижерством высокого усатого майора пела неизвестную ей песню:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Она остановилась, вглядываясь в радостные лица поющих, один из офицеров приветливо махнул ей рукой, приглашая в их компанию. Таисия смутилась, раздался дружный громкий русский хохот, и только теперь она поняла, что она на родине… своей родине, где отсутствовала четверть века.

«Что ждет ее здесь? Какую судьбу уготовил ей Бог?» – грустно подумала она. А полковник Садовник настойчиво махал ей рукой, приглашая ее поторопиться, он с сестрой Ириной и встретившим их у вагона лейтенантом Николаем Смирновым уже подходил к ожидавшей на привокзальной площади легковой автомашине.

О монашке доложено Л.П. Берии. Перед тем как везти Таисию в Москву, произошли следующие события. Первоначально о ней было доложено заместителю наркома внутренних дел Украинской ССР по милиции Н.А. Дятлову, находившемуся в то время третий месяц в командировке во Львове.

Тот день у Дятлова начался с большой неприятности. В небольшом лесу под Бережанами на мину бандеровцев напоролся «студебекер», заполненный курсантами школы милиции. Националисты почти в упор расстреляли из пулеметов и автоматов вчерашних мальчишек-школьников, еще не нюхавших пороха. Одиннадцать убитых, семь раненых – таков итог этого злодеяния.

Комиссар милиции в который раз перечитывал фамилии погибших, представляя, что будет у них дома, в Саратовской области, когда родители узнают, что погибли их дети от рук своих же соотечественников – украинцев, воюющих с особым остервенением и жестокостью.

Настроение у заместителя наркома было прескверное, дежурный офицер, заглянув уже второй раз за дверь его кабинета, тут же ее закрыл. Хмурое лицо начальника ничего хорошего ему не предвещало. А полковник госбезопасности Садовник и командир 19‑й бригады внутренних войск полковник Хазов настаивали срочно доложить о своем прибытии. Наконец, дежурный решился и вошел к заместителю наркома, но тут же вылетел оттуда пунцовым. Из кабинета донесся зычный бас:

– Ладно, приглашай их. Я жду.

В кабинет Садовник и Хазов вошли улыбаясь, они хорошо знали отходчивый характер Николая Алексеевича, видно, опять начитался оперативных сводок и вот переживает за потери. Потери, действительно, большие.

Эта бессмысленная борьба бандеровцев, да какая это борьба, настоящая война, война жесткая, кровопролитная унесла уже несколько тысяч жизней как со стороны военнослужащих, так и местного населения.

Дятлов крепко пожал руки полковникам и сразу спросил:

– Ну, как там в Букачевце? Успехи есть?

Хазов четко доложил о результатах операции против бандеровцев в Букачевском районе: убито 36 бандитов, 41 захвачен при облавах в селах, ликвидировано 6 баз – схронов с боеприпасами и продовольствием. Когда он сообщил, что со стороны внутренних войск потеряно 11 бойцов и офицеров, заместитель наркома помрачнел, потом тяжело вздохнул и произнес:

– Когда? Когда же все это закончится?

Полковник Садовник понял, что Хазов закончил свой краткий отчет, и сказал:

– Николай Алексеевич, а вы знаете, нас сегодня к вам привели не результаты этой операции.

Дятлов уставился на полковника госбезопасности, ожидая, что он там еще скажет, а Садовник встал, налил из графина стакан воды, залпом его выпил, потом подошел к карте Западной Украины, ткнул пальцем в точку рядом с городом Станиславом и продолжил:

– В селе Подмихайловце есть женский монастырь Святого Василия Великого. В нем чуть больше пятидесяти монахинь, все украинки, за исключением одной. Она русская. Высокообразованная женщина, прекрасно знает историю, несколько иностранных языков, играет на многих музыкальных инструментах. Большой специалист народной медицины, но высшего образования нет. Работает сестрой милосердия при монастырской больнице, пользуется огромным авторитетом как среди монахинь, так и жителей села.

Дятлов поморщился, затем быстро сказал:

– Николай Арсентьевич, ты ближе… ближе к делу… Думаешь, у меня работы нет, как слушать твои рассказы о монашках…

Хазов громко рассмеялся, ему вторил зычный бас заместителя наркома, а Садовник, не приняв его шутки, твердым голосом продолжил:

– Николай Алексеевич, вам придется выслушать все, история очень занимательная. Монахиня эта у меня сразу вызвала подозрение, о чем я поделился с товарищем Хазовым. Сначала я посчитал ее крупной белоэмигранткой из Петрограда, очень уж она интересовалась Ленинградом и его окрестностями. Но вот вчера долго со мной разговаривала, плакала, а затем задала вопрос: «Арестовывает ли советская власть тех, кто до революции принадлежал к правящей верхушке царской России?» После моего объяснения о политике советского правительства в отношении эмиграции, чем, как мне кажется, она осталась довольна, назвала свою фамилию.

Садовник надолго замолчал, Дятлов удивленно смотрел на него, а затем не выдержал и сказал:

– Ну и зануда ты, Николай Арсентьевич… Тянешь… Любишь выдавать все порциями, по ложечке, да малюсенькой… Кто же она?..

Полковник, волнуясь, встал со стула, выпил опять воды и ответил:

– Татьяна Романова. Вторая дочь царя Николая.

Садовник, конечно, не ожидал, что сообщение его произведет на заместителя наркома такой ошеломляющий эффект. Несколько полноватый, даже грузный Дятлов вскочил с кресла и, хлопая себя ладонями по коленям, смеялся так, что у него выступили слезы. Но вот он несколько успокоился, вытащил носовой платок, тщательно протер глаза и с иронией сказал:

– Уморил ты меня. Заработались вы там с Хазовым. Согласен, работа тяжелая. Бандеровцы кругом. Может, отдохнуть вам надо, если бредни монашек-шизофреничек за чистую монету принимаете.

Дятлов вытер вспотевший лоб, плюхнулся в массивное кожаное кресло и громко произнес:

– Ты что, забыл лекции Климова в Высшей школе НКВД? Он же неоднократно разжевывал слушателям судьбу царя и всей его семьи. Расстреляны они все. В Москве, в оперативной библиотеке секретариата НКВД, есть спецфонд белоэмигрантской литературы, а в нем книга колчаковского следователя Николая Соколова под названием «Убийство царской семьи», изданная в Берлине, кажется, в 1925 году. Этот следователь экстра-класса по заданию белогвардейских властей проводил расследование дела по факту расстрела семьи Романовых. В ней четко и ясно делается вывод, что все члены царской семьи расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в доме Ипатьева в Екатеринбурге.

Тут Дятлова прервал полковник Хазов и попросил разрешения покинуть их: ему нужно было решать вопросы доукомплектования бригады личным составом и выбивать боеприпасы, которых совсем мало оставалось в подразделениях.

Как только Хазов ушел, Садовник сказал:

– Читал я эту книгу Соколова, а кроме нее, еще кое-какие. Да, в них говорится, что вся семья царя расстреляна, но я слушал рассказ монахини Таисии о ее спасении, и вы знаете, товарищ комиссар государственной безопасности 3‑го ранга, почти поверил в него. А еще она показала мне паспорт на Татьяну Николаевну Романову, передала часть «Воспоминаний» о ее жизни в неволе и бегстве из дома Ипатьева. Написала письмо на имя товарища Сталина, в котором просит разрешения служить новой России. Нужна проверка. Глубокая проверка ее жизни.

Задумавшись, Садовник опустил голову, а затем официальным тоном произнес:

– Я думаю, товарищ заместитель народного комиссара внутренних дел республики, нужно довести сведения о ней в Центр, в Москву.

Дятлов ткнул пальцем в один из многочисленных телефонных аппаратов, стоявших на приставном столе, и чуть ли не крикнул:

– Вот «ВЧ». Пожалуйста, вызывай Москву. Там трубку поднимет начальник секретариата НКВД Мамулов. Объясни ему, что нашел в монастыре дочь Николая II, поэтому желаешь переговорить с Лаврентием Павловичем. А Берия, товарищ Садовник, ты знаешь не меньше меня, очень любит задавать вопросы, особенно о женщинах. И если ты не ответишь на какие-нибудь из них, он смеяться с тобой, как я, не будет.

Дятлов с улыбкой посмотрел на полковника и уже миролюбивым тоном продолжил:

– Знаю я тебя, Николай Арсентьевич, давно и не хочу, чтобы ты попал впросак. Ты мой подчиненный, и мне могут дать по шее, если вдруг что-то не так. Но дело не в этом, ты знаешь, риск я люблю, война нас всему научила, но смеялся я только, чтобы раззадорить тебя, доказательства хотел послушать твои. Пока их у тебя особых нет, но кое-что имеется, поэтому предлагаю тебе такой вариант. Завтра или послезавтра прилетает во Львов Василий Степанович Рясной. Давай доложим наркому весь материал. В Москве у него друзей много, они посоветуют и даже прикажут, что с ней делать.

Нарком внутренних дел Украинской ССР Рясной во Львов прибыл через три дня. Садовник рано утром в этот день отбыл по служебным делам в город Станислав, поэтому о монахине Таисии наркому докладывал один Дятлов – это был старый оперативный волк, автор многих уникальных чекистских операций, руководивший до войны самим легендарным разведчиком-диверсантом Николаем Ивановичем Кузнецовым, о подвигах которого вскоре поведает Д.Н. Медведев всему миру.

Рясной сразу понял, какой сенсационный материал попал в руки его подчиненного. Он приказал Дятлову срочно отозвать из Станислава полковника госбезопасности Садовника, а сам тут же связался по «ВЧ» со своим давнишним приятелем, первым заместителем наркома госбезопасности СССР комиссаром государственной безопасности 2‑го ранга Б.З. Кобуловым.

Хитрый и всегда осторожный, даже с друзьями, нарком внутренних дел Украины, работавший еще задолго до войны начальником отделения 2‑го отдела ГУГБ НКВД СССР, который возглавлял Кобулов, хорошо знал его привычки и характер. Если Богдан Захарович был в настроении, то с ним легко было решать любые вопросы. Поэтому Рясной свой разговор начал издалека, сообщил ему о ряде успешных операций против бандеровцев в Львовской области и вскоре понял, что настроение у комиссара госбезопасности 2‑го ранга не то чтобы хорошее, а даже приподнято-веселое.

Кобулов, а это умел ценить только он, успел в их разговоре выдать ему пару анекдотов, как обычно, о женщинах. Они по-приятельски долго смеялись в телефонной трубке, и тут Рясной понял, что пора сообщить ближайшему другу Лаврентию Павловичу Берии свою сенсацию. Еще заливался смехом в трубке Кобулов, а нарком внутренних дел Украины откашлялся и несколько суховатым голосом произнес:

– Кстати, Богдан Захарович, хотелось бы доложить вам об одной особе. Знаете, ребята мои, на Станиславщине, в одном женском грекокатолическом монастыре установили монахиню.

Кобулов перебил Рясного, смеясь, сказал:

– Василий Степанович, за монашками стал приударять. Смотри, сообщу Розе Михайловне.

А Рясной засмеялся и ответил:

– Опоздал я. Мне кажется, сердце свое она отдала другому. Садовнику.

Кобулов, продолжая смеяться, проговорил:

– Ну, с этим полковником нам с тобой тягаться трудно. Красивый мужик. Бабы таких любят. Итак, вы установили там какую-то монашку. Кто же она?

Нарком внутренних дел Украины приблизил телефонную трубку к губам и четким голосом отрапортовал:

– Выдает себя за вторую дочь русского царя Николая II – Татьяну, Богдан Захарович. Утверждает, что во время расстрела в июле 1918 года семьи Романовых в Екатеринбурге сумела бежать. Какое-то время скрывалась там в Ново-Тихвинском монастыре, откуда с помощью члена тайного общества «За спасение царя и Отечества» перевезена в Калугу, потом в Киев, а в 1920 году с отступающими польскими войсками очутилась в Польше. Имеет несколько толстых тетрадей своего жизнеописания. Все очень достоверно. Паспорт у нее на Татьяну Николаевну Романову.

В телефонной трубке послышался кашель Кобулова, смех его стих, первый заместитель наркома госбезопасности СССР какое-то время молчал, по-видимому, переваривал полученную информацию, но вот тяжело вздохнул и быстро заговорил:

– Я тебя, Василий Степанович, знаю давно, ты по пустякам не стал бы беспокоить Москву. Верю, что вам там интереснейшая особа попалась. Хотя к нам по линии «Смерш» из стран Европы поступают такие экземпляры, что диву даешься. За кого только себя не выдают. Один называет себя каким-нибудь королем, другой – царем, третий – самим основателем марксизма. Разбираемся, проверяем. Как правило, шизики попадаются. Надоели. Разберемся и с Татьяной. Давай договоримся так, ты, Василий Степанович, прикажи Садовнику привезти эту особу в Москву. Ну, пусть придумает что-нибудь. На любви сыграет, но в Москве она обязательно должна быть. Лаврентию Павловичу о ней сегодня же надо доложить. Думаю, нарком одобрит наши действия. Да, напишите с Садовником на имя Берии рапорты об этой монашке. А пока всё.

Рясной чуть было уже не положил трубку на рычаг аппарата, как в ней вновь раздался голос комиссара госбезопасности 2‑го ранга, который приказным тоном кричал:

– Товарищ Рясной. Рясной. Мать твою дери. Ты слышишь?

Нарком внутренних дел Украины улыбнулся и спокойно ответил:

– Я вас слушаю, Богдан Захарович.

А тот громко рассмеялся и сказал:

– Забыл. Самое главное забыл, Василий Степанович. Баба-то как? Лаврентий Павлович обязательно спросит о ней. В форме? Все при ней?

Рясной немного замешкался, но тут же, взглянув на своего заместителя, ответил:

– Да тут у меня Дятлов. Говорит, что ничего особого, кроме интеллекта и образованности, у нее нет. За сорок ведь уже ей. Что там может быть интересного?

Кобулов удовлетворенно хихикнул в трубку и приказал:

– Везите ее! Везите ее в Москву, Василий Степанович. Посмотрим на эту царскую дочку. Да, не забудьте доложить по «ВЧ» рапорты о ней. Мне кажется, так будет оперативнее.

Вечером Кобулов побывал у наркома внутренних дел Союза ССР Л.П. Берии и доложил ему о монашке. Генеральный комиссар госбезопасности сначала удивленно качнул головой, затем усмехнулся и произнес:

– Так ты, Богдан Захарович, говоришь, что она настаивает на своей царской родословной. Черт ее знает. Все могло быть. Ведь пьяные расстреливали царскую семью. Может, и улизнул кто-нибудь из них от пролетарской кары. Нужно тщательно все проверить. Составьте план проверки. Составление это поручите своему помощнику полковнику госбезопасности Савицкому, он много поработал на следственной работе. Константин Сергеевич большой мастак по части документоведения и хорошо разбирается в архивах. Без него никак не обойтись, придется покопаться в этих материалах, причем надо поднять материалы с момента отречения Николая II от престола. Подбери пограмотнее сотрудников, тех, кто историей интересуется. Связаться надо с учеными, что скажут они о расстреле царской семьи и всей этой истории.

Берия встал из-за своего длинного стола, покрытого зеленым сукном, потянулся, а затем игриво улыбнулся, хлопнул в ладони и спросил:

– Ну а бабец-то хоть ничего, Богдан Захарович? Что говорит Рясной?

Кобулов махнул рукой, давая понять наркому, что ничего хорошего в ней нет. Потом он тоже встал и произнес:

– Рясной сказал, что монашке уже больше сорока лет и как женщина особого интереса не представляет. Правда, образованная, прекрасно разбирается в музыке, истории, пишет хорошо. В общем – творческая натура.

Лицо у Берии стало сразу скучным. Монахиня Таисия как женщина больше наркома не интересовала. Он перебил Кобулова и сказал:

– Давай, Богдан Захарович, начинайте проверку «Монашки», так мы назовем это дело. Да не тяните. Срок я вам не назначаю, но старайтесь делать все быстро. Многое будет зависеть от Садовника, если «Монашка» влюблена в него это поможет быстрее ее расколоть. Пусть он особо не церемонится с ней. А Рясному и Садовнику от моего имени прикажите доложить мне о «Монашке» в отдельных рапортах.

На следующий день Кобулов связался с Рясным и передал ему приказ Лаврентия Павловича. Нарком внутренних дел Украины хорошо знал крутой характер Берии, который не признавал никаких оговорок при исполнении его указаний. Поэтому Василий Степанович тут же вызвал Садовника, и они вместе уселись за составление рапортов. Чтобы рапорта не были похожими, нарком сверял каждое предложение, а потом они редактировали и «шлифовали» каждое слово. Берия страшно не любил неотработанных, «сырых» документов и не раз отчитывал за них самых высоких своих начальников.

Но вот Рясной удовлетворенно хлопнул по бумаге: он остался наконец доволен своим рапортом. Потом Василий Степанович несколько раз внимательно прочитал рапорт Садовника и сделал ему ряд замечаний. Николай Арсентьевич знал, что нарком Украины умел прекрасно подготавливать документы. За долгие годы работы в органах НКВД он составил их тысячи. Да и сейчас на посту наркома внутренних дел Украинской ССР не чурался черновой работы и сам готовил многочисленные справки и записки в разные инстанции. К тому же хорошо знал стиль работы Берии, приноровился к нему во время службы в центральном аппарате НКВД СССР. Поэтому Садовник сразу согласился с замечаниями своего наркома и тут же подправил свой рапорт.

Рясной вызвал начальника секретариата и попросил срочно прислать к нему машинистку-стенографистку Стеклову. Надежда Стеклова, будучи высококлассной машинисткой, не только быстро и грамотно печатала, но и не боялась при случае указать наркому на неправильные стилистические обороты. Василий Степанович никогда на это не злился, а только благодарил свою трудолюбивую сотрудницу и всегда брал ее с собой в командировки.

Не успели Рясной с Садовником выпить по стакану чая, как в кабинет вошла Надежда Георгиевна с отпечатанными рапортами. Как всегда, она выдала свою продукцию без единой опечатки. Рясной восхищенно причмокнул языком, поблагодарил талантливую машинистку и приказал дежурному соединить его «ВЧ» с аппаратом Кобулова.

Первый заместитель наркома госбезопасности СССР был на месте, но очень спешил, его вызвали в ЦК ВКП(б), поэтому извинившись перед Рясным, пригласил к аппарату своего помощника полковника госбезопасности Савицкого, дав тому указание принять для оперативности по «ВЧ» их рапорты о «Монашке». Рясной в целях конспирации сел к аппарату сам и почти целый час диктовал Савицкому в телефонную трубку содержание рапортов. Вот эти документы:

Отречение Николая II от престола. Согласно архивным документам февральские события развивались стремительно. Сотрудники Управления государственных архивов НКВД СССР установили, что 24 февраля 1917 года в Петрограде, на Выборгской стороне, на почве тяжелого материального положения произошли народные волнения. Рабочие требовали хлеба. Полиция их немножко погоняла, рабочие побили нескольких полицейских, и на этом все быстро успокоилось. Если бы в Петрограде в этот день оказался настоящий боевой генерал или другой какой-нибудь верноподданный императору России чин, который взял бы на себя смелость отдать приказ об усмирении рабочих в Петрограде, то революции, возможно, и не было. Такого решительного человека не оказалось. Царские вельможи не осознали надвигающейся опасности.

Сама императрица в этот день прямо заявила:

– В России революции быть не может. Казаки не изменят…

И получили на следующий день в Петрограде уже настоящий бунт. На улицы вышел почти весь столичный рабочий люд, который озлобленно требовал:

– Хлеба!.. Хлеба!..

Произошли побоища рабочих с полицией. В столицу пришлось вызвать войска, которые заняли стратегические площади и некоторые улицы. Волнения нарастали. 4‑я Государственная Дума во главе с правым октябристом М.В. Родзянко, почувствовав шаткость самодержавия, потребовала у царского правительства реорганизации властных структур, в частности образования так называемого «ответственного, парламентского министерства».

В эти тревожные дни царь Николай II находился в Ставке в городе Могилеве, а царица Александра Федоровна с детьми – в Царском Селе. В Ставку потекли рекой телеграммы и депеши, в которых последний царский председатель Совета министров князь Н.Д. Голицын, военный министр М.А. Беляев, командующий петроградским гарнизоном генерал С.С. Хабалов и другие сановники разного ранга просили Николая II пойти на уступки.

Прислала царю письмо и его супруга, которая о волнениях в Петрограде так писала: «Это хулиганское движение – мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, – просто для того, чтобы создать возбуждение, – и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам…» Царь, его супруга и ближайшее их окружение в этот тяжелый для России момент оказались не на высоте положения, не поняв всей надвигавшейся катастрофы.

В самом начале революционных событий в Петрограде, когда можно еще было спасти пошатнувшийся трон, Николай II не решился пойти на уступки оппозиции. Избрав силовой вариант борьбы с ней, спасший самодержавие в 1905 году, царь 26 февраля 1917 года распустил Государственную Думу, лидеры которой обвиняли его двор в государственной измене.

Члены Государственной Думы признали Думу распущенной, но продолжали заседать неофициально. На следующий день, подстрекаемые депутатами Государственной Думы, в Петрограде взбунтовались солдаты. Царское правительство уже почти не контролировало ситуацию в столице. Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко направляет в Ставку две телеграммы, в которых настойчиво просит царя во имя спасения родины и династии удовлетворить ходатайство об ответственности министров перед Государственной Думой, расформировании Совета министров и создании нового кабинета во главе с российским деятелем, пользующимся общественным доверием.

Мысли царя в это время были с семьей, в Царском Селе, «с бедной Аликс», которой одной было так тяжело «переживать эти события». Он решается ехать в Царское Село спасать семью. Но прежде всего нужно было подумать об империи, династии. Ведь в Петрограде его основные противники – депутаты Государственной Думы уже образовали какой-то Временный комитет Государственной Думы… И его военную комиссию… Беспорядки там разрастались. Однако в Ставке, к сожалению, беспорядкам в Петрограде не придавали особого значения.

Сам император по свидетельству многих генералов «был покоен и ничем положительно не проявлял и тени беспокойства». Эти тревожные дни Николай II много размышляет, советуется и принимает решение, которое не раз использовали в смутные времена его предки. Он решил усмирить столицу войсками, во главе с героем войны верным его генералом Н.И. Ивановым. В длительной ночной беседе с генералом царь на прощание сказал:

– Я берегу не самодержавную власть, а Россию. Я не убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу. Именно поэтому Николай II так долго и упорно отказывался от парламентского строя, который требовали дать России почти все лидеры Государственной Думы. Он чувствовал, что его отречение от престола приведет к всеобщей смуте в государстве, к гражданской войне.

Царь был согласен со своим генерал-адъютантом К.Д. Ниловым, который не раз пророчески повторял:

– Все будем висеть на фонарях, у нас будет такая революция, какой еще нигде не было.

Однако решение Николая II о наведении порядка в революционном Петрограде было слишком запоздалым. Для его исполнения нужны были верные войска, а таких у него, в том числе и у преданного ему Иванова, на 28 февраля 1917 года не оказалось. Бросить армию на Петроград он мог еще 24 февраля, но не позже. Газеты и разные слухи, распространяемые царскими противниками, сделали свое дело: царь и царица стали ненавистны армии. В нем и его жене видели виновников всех невзгод, обрушившихся на русский народ, на многострадальную Россию.

28 февраля 1917 года царь на поезде отправился в Царское Село, но смог добраться только до станции Малая Вишера. Дальше ехать было нельзя. Близлежащие станции Лобань и Тосно оказались заняты революционными войсками. Тогда Николай II принял решение ехать назад на Бологое, а оттуда на Псков, где находился командующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский. Нужно отметить, что к данному эпизоду царь отнесся как случайному, который не помешает ему добраться, правда, с некоторым опозданием, до Царского Села.

В пути царь узнал о создании 1 марта Государственной Думой Временного правительства, которое, за исключением октябриста Гучкова и эсера Керенского, состояло из выходцев кадетской партии. В поезд царя попали газеты разной политической окраски, излучавшие уверенность и торжество, что Россию «без негодной царской самодержавной власти» ждет необыкновенное радостное будущее. Читать это царю было тяжело и неприятно.

Далее царский поезд без происшествий добрался до Пскова. Здесь командующий фронтом генерал Рузский уговорил Николая II дать согласие на формирование Государственной Думой так называемого «ответственного» министерства во главе с Родзянко. Он пошел на этот шаг, когда узнал, что последние верные ему войска в лице собственного его конвоя надели красные банты и с «Марсельезой» вышли на улицу в Царском Селе. Преданных войск у него теперь не стало совсем, а значит, защитить его семью, о которой он только и думал, было некому.

Действительно, преданных войск у императора России в феврале – марте 1917 года не оказалось. Недаром 2 марта он в своем дневнике писал: «Кругом измена и трусость и обман!..» В связи с этим царь отказался от репрессивных мер против революционного Петрограда и потребовал от генерал-адъютанта Иванова, находившегося в Царском Селе, не принимать без его согласия никаких мер.

Рано утром 2 марта к Николаю II вновь явился генерал Рузский и доложил о переговорах по прямому проводу с председателем Государственной Думы Родзянко. Как сообщил царю Рузский, положение в Петрограде, по словам Родзянко, катастрофическое, и Россию может спасти только отречение Николая II от престола в пользу его сына Алексея и брата Михаила Александровича. Необходимость отречения Николая II поддержали Ставка и главнокомандующие фронтами, мотивируя, что ему «во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии, нужно решиться на такой шаг».

Император России оказался загнанным депутатами-горлопанами из Государственной Думы и перетрусившими высшими генералами в угол, выход из которого у него был теперь один – отречение… Он долго думал, а затем, приняв решение, тяжело вздохнул и сказал:

– Если я помеха счастью России и меня все стоящие ныне во главе ее общественных сил просят оставить трон и передать его сыну и брату своему, то я готов это сделать, готов даже не только царство, но и жизнь отдать за родину. Я думаю, в этом никто не сомневается из тех, кто меня знает…

Было это 2 марта 1917 года в 15 часов 05 минут. В этот же день к нему в Псков прибыли депутаты Государственной Думы А.И. Гучков и В.В. Шульгин, которые должны были «поднажать» на императора, чтобы он не тянул, а быстрее отказался от престола в пользу своего сына. Однако Николай II, посовещавшись с лейб-хирургом профессором С.П. Федоровым о неизлечимости болезни Алексея, принял другое решение.

В ночь на третье марта, было это около 24 часов, он подписал заранее подготовленный им манифест отречения от престола в пользу своего брата Михаила. На манифесте Николай II поставил дату 2 марта 1917 года 15 часов 05 минут, то есть время принятия им решения об отречении.

Узнав об отречении Николая II, рано утром 3 марта 1917 года великого князя Михаила Романова в Петрограде посетили М.В. Родзянко, П.Н. Милюков, Н.В. Некрасов, А.Ф. Керенский и другие члены Государственной Думы и «уговорили» его во «имя блага России и победоносного завершения войны» отказаться от принятия верховной власти.

Солнечным морозным днем 3 марта Николай Александрович вернулся в Могилев. На вокзале его встречали сотрудники Ставки. Здесь он вскоре узнал о решении своего брата Михаила Александровича отказаться от престола и о предстоящих выборах (через шесть месяцев) Учредительного собрания. В дневнике он в этот день записал: «Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!» А вот второе сообщение бывшего государя обрадовало: в Петрограде прекратились беспорядки. Он перекрестился и подумал: «Вот и дальше бы так продолжалось… Ох, как нужно России спокойствие…»

Следующий день принес ему большую радость. Из Киева приехала его «дорогая мама». Мария Федоровна на платформе обняла сына и горько заплакала. Потом они завтракали, и Николай долго рассказывал ей о причинах отречения от престола. Наконец, получил он и две телеграммы от своей супруги Александры Федоровны. У нее в Царском Селе целый лазарет: почти все дети болеют корью с очень высокой температурой.

«Бедные мои детишки. Бедная Аликс. Как ей там тяжело», – с горечью думал он.

В эти дни его несколько раз посещал начальник Генерального штаба генерал М.В. Алексеев, который докладывал ему о положении на фронтах и в России. Хорошего там было совсем мало. Успехов никаких, армия продолжает разлагаться, страна находилась в преддверии катастрофы.

Да и здесь в Ставке началась какая-то непонятная возня. Многие генералы и офицеры вдруг вспомнили свои старые обиды и набросились на престарелого бывшего министра императорского двора графа В.Б. Фредерикса и дворцового коменданта генерала В.Н. Воейкова. Дело дошло до того, что эти высшие сановники Николая II, распрощавшись тепло с ним, собрались и пытались уехать в имение Воейкова в Пензенскую губернию. Однако в пути Воейкова опознали солдаты и отправили его в Петроград, где он был арестован Временным правительством.

8 марта 1917 года в 11 часов дня в зале управления дежурного генерала Николай II прощался с высшими чинами Ставки, ее офицерами и солдатами. Вечером предыдущего дня он составил свое прощальное обращение к армии, которое Временное правительство запрещало не только публиковать, но и распространять каким-либо образом.

По свидетельству генерала Д.Н. Дубенского и полковника А.А. Мордвинова, оставивших свои воспоминания об этом трагическом моменте русской истории, Николай II одет был в серую кубанскую черкеску с шашкой через плечо. На груди висел только крест георгиевского кавалера, ордена союзников, которыми он гордился и носил постоянно, на этот раз отсутствовали. Николай II был очень взволнованным, лицо выглядело бледным, нервным, правая рука дрожала. Сильно волнуясь, правда, громким и ясным голосом он говорил:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от престола российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками, одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечеству, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестную нашу Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников. Помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу. Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий».

Он закончил эту речь при абсолютной тишине. Растерянно смотрел бывший царь России на своих бывших подданных и пытался улыбнуться, но улыбка не получилась, вышла какая-то гримаса, исказившая лицо, а в голубых его глазах стояли слезы, готовые вот-вот политься обильным потоком. И тут вдруг в зале то там, то здесь раздались всхлипывания и рыдания. Несколько раненых георгиевских кавалеров упали в обморок. Выручил всех начальник штаба генерал Алексеев, который выступил с краткой речью, пожелав Николаю II доброго пути «и дальнейшей, сколько возможно, счастливой жизни». Царь обнял, поцеловал Алексеева и быстрым шагом покинул помещение.

Потом с царем прощались иностранные военные атташе, аккредитованные в Ставке. Выходили они от бывшего императора взволнованными и с влажными глазами. Серб Леонткевич не удержался, поцеловал ему руку и сказал, что славянство и родная Сербия никогда не забудут Николая II, который так много сделал для его родины.

Вся процедура прощания заняла у него немного времени, всего около часа, но была она для Николая II необыкновенно тяжелой. В дневнике в этот день он запишет: «Сердце у меня чуть не разорвалось… Тяжело, больно и тоскливо».

В 12 часов дня Николай II приехал к своей матери в вагон, позавтракал с ней и ее свитой. А в 16 часов 00 минут в Могилев прибыл поезд, который привез четырех комиссаров Временного правительства депутатов Государственной Думы А.А. Бубликова, В.М. Вершинина, С.Ф. Грибунина и С.А. Калинина. В Ставке, конечно, знали об их отъезде из Петрограда. Но вот с какой целью направлены к ним высокие комиссары новой власти, никто не знал и не догадывался, за исключением генерала Алексеева, получившего телеграмму Временного правительства с решением об аресте царя.

Когда-то такой верный служака Алексеев, обласканный царем разными званиями и наградами, перешедший сразу на службу новым властям, не обмолвился и словом о полученной телеграмме. Подумали, посудачили генералы и офицеры Ставки и решили, что новая власть России прислала своих высоких послов в качестве почетного эскорта бывшему царю, отбывающему в Царское Село.

Но все оказалось гораздо серьезнее. По заданию новой высшей законодательной и исполнительной власти эти люди прибыли арестовать царя. В этот же день в Царском Селе должны были арестовать и Александру Федоровну.

Постановление об аресте царя и его супруги Временное правительство приняло вечером 5 марта. Никто, кроме его членов и ряда доверенных лиц из числа депутатов Государственной Думы, о принятом правительством такого решении не знал. Вместе с тем, как пишут в своих воспоминаниях генералы Д.Н. Дубенской, П.С. Лукомский и другие царские сановники, начальник штаба генерал Алексеев сразу после отречения Николая II от престола вел переговоры с Временным правительством о дальнейшей судьбе царя и его семьи.

По сообщению генерала Алексеева, Временное правительство гарантировало свободный проезд Николая II к семье в Царское Село, свободное там проживание и свободный выезд за границу царю и его семье. Называлось даже место, откуда царская семья могла покинуть пределы своей бывшей империи, – это порт Мурман.

Как видно, новые официальные власти России начали свою деятельность с обмана. Ведя переговоры с Алексеевым о судьбе царя, они говорили ему одно, а на своих секретных заседаниях проводили совершенно другую политику и вскоре приняли постановление: арестовать царя и его супругу. Арестовать в один и тот же день.

Приняв это постановление, Временное правительство не решилось объявить его Николаю II через своих эмиссаров. Депутаты Государственной Думы использовали все того же генерала Алексеева, которого они так успешно водили за нос. Где-то около 16 часов 40 минут генерал Алексеев по заданию главы прибывшей в Могилев «четверки» Вершинина объявил Николаю II «считать себя как арестованным». Бывший государь великой страны побледнел и молча отвернулся от когда-то верного генерала.

Комиссары Временного правительства приказали тут же покинуть их вагон генерал-лейтенанту Нилову, который вскоре будет арестован, после чего поезд в 16 часов 45 минут двинулся из Могилева в Царское Село.

«Битье лежащего» бывшего императора, как писал в своих воспоминаниях управляющий делами Временного правительства Владимир Набоков, началось, что «имело… глубокое влияние в смысле разжигания бунтарских страстей».

В тот же день апартаменты государыни Александры Федоровны в Царском Селе посетил новый командующий войсками Петроградского военного округа генерал Л.Г. Корнилов и новый начальник царскосельского гарнизона полковник Е.С. Кобылинский.

Корнилов объявил Александре Федоровне постановление Совета министров, согласно которому царская семья с этого момента считается арестованной. При этом он представил ей нового коменданта Кобылинского.

9 марта 1917 года в Царское Село прибыл поезд с Николаем II. Его встречал Кобылинский. Депутат Государственной Думы Вершинин объявил коменданту, что их миссия закончена, царя они передают на его попечение.

Николай II вышел из вагона и сел в автомобиль вместе с гофмаршалом В.А. Долгоруковым. А в это время из вагонов стали осторожненько выглядывать, а затем выходить бывшие царские вельможи и, озираясь по сторонам, стали улепетывать с вокзала, подальше от царского поезда. Кобылинский, глядя на это, горько усмехнулся и подумал: а ведь совсем недавно они смотрели на царя, как на божество, и каждый из них считал за огромное счастье быть рядом с ним, а теперь бегут. Картина до омерзения была неприятной.

Когда машина с Николаем II подъехала к дворцу, ворота его были закрыты. Стоявший солдат, улыбаясь, смотрел на машину и не пытался даже их открыть. Тут из дежурного помещения вышел офицер и издали прокричал:

– Открыть ворота бывшему царю!

Из дежурной части вышли еще несколько офицеров, все с красными бантами и папиросами в зубах. Никто из них не отдал чести вышедшему из машины Николаю II, хотя сам он козырнул им рукой. В этот день в дневнике царь записал: «Боже, какая разница, на улице и кругом дворца внутри парка часовые, а внутри подъезда какие-то прапорщики».

С Александрой Федоровной Николай II встретился в детской. В дневнике он писал: «Пошел наверх и там увидел душку Аликс и дорогих детей. Она выглядела бодрой и здоровой, а они все лежали в темной комнате. Но самочувствие у всех хорошее, кроме Марии, у которой корь недавно началась». Свидетелем их встречи являлся камердинер царицы Волков. Впоследствии он рассказывал, что они «с улыбочкой обнялись, поцеловались и пошли к детям».

А вот позднее, оставшись наедине, Александра Федоровна и Николай II не выдержали выпавших на них за последние дни тяжелых испытаний и расплакались. Плакали они, обнявшись, долго и горько, свидетелем чего являлась девушка царицы – Демидова.

Здесь целесообразно вспомнить оценку французским социалистом Альбертом Тома происшедших событий 1917 года. Он прибыл в Россию, чтобы лично убедиться «в красоте и величии», а, главное, «в пользе для русского народа случившегося переворота». Уезжая из России, наговорившись с депутатами Государственной Думы и лидерами разных политических партий, он заявил журналистам:

– Великим человеком был ваш бывший царь!

Многие журналисты, не понимая его фразы, удивленно смотрели на француза. Раздались возгласы:

– Не понятно… Почему?.. Объясните…

Альберт Тома усмехнулся и ответил:

– Удивительно, как он такой сволочью мог управлять двадцать два года!

Французский социалист быстро разобрался во всех лидерах политических партий, которые, захватив власть, пытались управлять самым крупным государством в мире. Что вышло из этого управления, мы все знаем. Миллионы погибших, голод, разруха, развал великой страны. Кто оказался лучше для России, самодержавная власть или власть псевдопатриотов, так много говоривших о судьбе Отечества и сделавших все для его развала, ответила сама история.

Какие же обвинения были предъявлены Временным правительством царю и царице при их аресте? В просмотренных многочисленных архивных материалах Временного правительства сведений о том, какие обвинения предъявляла новая власть самодержцу всея Руси, не имеется. Нет таких данных и в ряде воспоминаний его современников. Так, например, управляющий делами Временного правительства Владимир Набоков пишет, что правительство приняло решение арестовать Николая II и Александру Федоровну, не указав предъявленных им обвинений.

Случайно в одном из неимоверно толстых дел архива ВЧК сотрудниками Управления государственных архивов НКВД СССР была обнаружена копия протокола допроса первого председателя Совета министров Временного правительства князя Георгия Евгеньевича Львова. Как попал в архив этот протокол, выяснить не удалось, но интерес он представляет огромный.

Г.Е. Львова в качестве свидетеля допрашивал 6—26 июля 1920 года в Париже судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколов.

Вот какую характеристику дал в то время Николаю II крупный российский государственный деятель. Он показывал: «Мне, как общественному деятелю, приходилось иметь общение с Императором, беседовать с ним, делать ему доклады. Учитывая мои личные впечатления в результате этого общения на протяжении многих лет и события жизни государства, я так представляю себе его личность. Он был человек неглупый, многие считают его одаренным…, безусловно хитрый, весьма скрытный, в высшей степени сдержанный, молчаливый, не без лукавства в «византийском» духе. По духу это был безусловно самодержец, питавший, как мне кажется, в глубине этой мысли идею мистицизма.

У него были прекрасные глаза, приятный голос, мягкие манеры. Чрезвычайно многих людей он очаровывал. Самый крупный его недостаток заключался в его бесхарактерности. Он не имел своей воли. Для него такой волей была воля Императрицы. Конечно, это было безусловно верно. Я лично в этом совершенно убежден. Ее преобладание над ним, видимо, обусловливалось всем соотношением их личных, индивидуальных свойств. Оно несомненно существовало очень давно, и влияние Распутина на императрицу тут ни при чем, то есть я хочу сказать, что не влиянием Распутина на императрицу создавалось влияние императрицы на императора…»

На поставленные следователем Соколовым вопросы об аресте царя и царицы он показал: «Временное правительство не могло, конечно, не принять некоторых мер в отношении главы государства, только что потерявшего власть. Эта мера, принятая в отношении императора и его супруги по постановлению Временного правительства, состояла в лишении их свободы. Я бы сказал, что принятие ее в тот момент было психологически неизбежным, вызываясь всем ходом событий. Нужно было оградить бывшего носителя верховной власти от возможных эксцессов первого революционного потока…

Вообще вся сторона этого дела, то есть установление самого режима царской семьи, наблюдение за ним и многие другие вопросы, связанные с основным фактом – лишением свободы, была возложена на Керенского как министра юстиции в составе правительства. Время от времени Керенский представлял по этим поводам доклады Временному правительству…»

Оказывается, по словам князя Г.Е. Львова, Временное правительство, арестовав самодержца и его супругу, спасало их. Спасало от разъяренных революционных масс. А кто же являлся инициатором того, чтобы царь отрекся от престола? Уж не Государственная ли Дума и созданное ею Временное правительство! Вот они парадоксы русской действительности – вначале дать под зад самодержцу, лишить престола, а затем выдавать себя за радетелей самодержавия, чуть ли не его спасателей.

Конечно, понять господина Львова можно. Ведь он находился в Париже, среди озлобленных на Временное правительство эмигрантов. И ему, хотя и познавшему большевистскую тюрьму в Екатеринбурге, как и другим деятелям Временного правительства, ничего не оставалось, как искать лазейки, прорабатывать разные версии об их лояльном отношении к царю. А то, не дай бог, какой-нибудь псих из верноподданных монарха влепит пулю в его лоб. А угрозы такие князю Львову были и не раз.

Таким образом, министры Временного правительства, в том числе и первый их председатель Совета министров, придумали и горячо ухватились за версию, что они, арестовав царя и его супругу, совершили благороднейшую акцию. Спасли их от самосуда революционной толпы. А кто же, господа, возглавлял в феврале – марте 1917 года эту толпу? Все те же – Гучков, Керенский, князь Львов, Вершинин, Милюков и К^о.

В эмиграции у многих из них как-то сразу пропала память на совсем недавние события. Они забыли, как активно выступали на заседаниях Государственной Думы и Временного правительства, на различных массовых митингах и собраниях, призывая к забастовкам петроградских рабочих, требовали отречения царя от престола, а затем и его ареста.

За кордоном эти деятели сразу нашли «стрелочника», который, по их мнению, не только влиял, но и чуть ли не физически заставлял их, членов Государственной Думы и Временного правительства, действовать против самодержавия. Во всех бедах в России эти деятели стали обвинять Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Представляя его этаким необыкновенным сильным монстром, имевшим свои щупальца чуть ли не во всей России, они, словно сговорившись, стали в своих воспоминаниях рассказывать, что этот, только этот совет виноват в дестабилизации в стране. И это он, совет, заставил князя Львова, Керенского и К^о арестовать самодержца. Передергивая события, переставляя по своему усмотрению их хронологию, эти деятели из кадетов, октябристов, прогрессистов, правых эсеров и других политических партий за границей забыли, что Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в феврале – марте 1917 года силы, способной диктовать свою волю Государственной Думе и Временному правительству, не имел. Не причастен был совет к аресту царя и его семьи, а также и высылке их в Тобольск. Все это сделано было по инициативе Временного правительства.

В июле 1920 года на допросе в Париже князь Г.Е. Львов рассказал следствию и о другой причине ареста царя и царицы. Он показал: «Кроме… установления известного режима в отношении царской семьи, перед правительством была еще другая цель. Временное правительство было обязано, в виду определенного общественного мнения, тщательно и беспристрастно обследовать поступки бывшего царя и царицы, в которых общественное мнение видело вред национальным интересам страны, как с точки зрения интересов внутренних, так и внешних, имея в виду войны с Германией.

В этих целях, то есть для обследования деятельности всех вообще высших лиц, игравших роль в жизни страны, поскольку их деятельность приковывала к себе внимание в обществе и возбуждала неудовольствие в обществе, была создана Верховная следственная комиссия. В организации ее главная роль принадлежала Керенскому, как министру юстиции».

Общественное мнение благодаря газетам и журналам почти всех политических партий, входивших в Государственную Думу, к началу 1917 года действительно было резко настроено против царской фамилии. В прессе упорно распространялись сведения о сказочных богатствах царской семьи за границей, о наличии в заграничных банках на императорскую фамилию баснословных средств. Особенно усердствовали оппозиционные средства массовой информации против императрицы. По всей стране на разные лады муссировались слухи, что под влиянием своей супруги, немки по крови, царь делал попытки к сепаратному соглашению с основным врагом России Германией.

Некоторые газеты додумались до того, что в царских покоях существовал прямой провод с Берлином, куда рекой текла информация о русской армии. Во дворце, как писали газеты, царская семья писала и разговаривала только на немецком языке. Каких только выдумок и небылиц можно было прочитать в газетных статьях и фельетонах в 1915—1916 годов о взаимоотношениях императрицы с Распутиным, о «наложнице Николая II и Григория» Анне Вырубовой. В прессе публиковались и другие домыслы о царской семье, которые не прибавляли ей авторитета.

Временное правительство, прекрасно зная, о том, как клеветали на царскую фамилию, приняло решение о создании Чрезвычайной следственной комиссии во главе с присяжным поверенным Н.К. Муравьевым. В ее составе был создан отдел под названием «Обследование деятельности темных сил» с задачей тщательного изучения источников «безответственных» влияний при царском дворе.

Основным следователем в этом деле являлся товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда Владимир Михайлович Руднев. Он производил допросы обвиняемых и свидетелей, проводил выемки документов, осматривал их, а также занимался другими необходимыми следствию действиями. Для всестороннего и беспристрастного освещения деятельности лиц, о которых в обществе и прессе ходили слухи как о людях, имевших влияние на направление внутренней и внешней политики России, Рудневым были изучены архивы Зимнего, Царскосельского и Петергофского дворцов, личная переписка Николая II и Александры Федоровны, некоторых великих княгинь, а также документы, изъятые при обыске у епископа Варнавы (Василий Накропин), В.Н. Воейкова, доктора П.А. Бадмаева, графини С.С. Игнатьевой и других бывших царских сановников.

Следует отметить, что следствие особое внимание обратило на изучение отношений царской семьи к германской императорской фамилии и, в частности, вообще к немцам, а также к личности Г.Е. Распутина и Анны Вырубовой, на исследование характера их взаимоотношений с царской семьей.

Уже совсем скоро министр юстиции Керенский на заседаниях Временного правительства не раз будет заявлять, что Чрезвычайная следственная комиссия не нашла никаких связей Николая II и Александры Федоровны с Германией, а значит, царь и царица невиновны.

Следствием тщательно производились осмотры помещений царской фамилии, но никаких признаков наличия прямого провода с Берлином или других каких-либо данных о сношениях дома Романовых с императором Германии не установлено.

При проверке следствием слухов об исключительно благожелательном отношении императрицы к раненым военнопленным немцам выяснилось, что отношение ее к раненым немцам было таким же одинаково теплым, как и к раненым русским воинам, причем такое свое отношение к раненым Александра Федоровна объясняла лишь выполнением Завета Спасителя, говорившего, «кто посетит больного, тот посетит его самого».

В изученной следствием почти за десять лет переписке Александры Федоровны не нашлось ни одного письма, написанного ею на немецком языке. А допросами приближенных ко двору установлено, что еще задолго до начала Первой мировой войны немецкий язык при царском дворе вообще не использовался.

Следствие выяснило все и о личных средствах царской фамилии за границей. Они оказались совсем небольшими. В одном из заграничных банков на имя царя хранилось всего 14 миллионов рублей.

Нравственный облик императрицы следствию раскрыли ее письма. Они характеризовали Александру Федоровну как женщину, страстно любящую своего супруга, и внимательную, заботливую мать. Эти документы свидетельствуют, что воспитанием и образованием своих детей почти по всем предметам она занималась сама, за исключением узкоспециальных. В письмах к Николаю II она не раз подчеркивала, что детей не надо баловать дорогими игрушками, пробуждать в них страсть к роскоши. Во всей этой обширной переписке следствие не нашло никаких указаний или рассуждений на политические темы. Письма характеризовали ее как необыкновенно религиозного человека.

Из-за болезни сердца Александры Федоровны царская семья вела довольно замкнутый образ жизни, что способствовало уходу ее в глубокую религию. Такая религиозность Александры Федоровны послужила единственной причиной преклонения ее перед личностью Григория Распутина, который, обладая способностью внушения, иногда благотворно действовал на состояние здоровья тяжелобольного ее сына Алексея.

Распутин обладал какой-то малопонятной внутренней силой воздействия на чужую психику. Современники его указывали, а следствие подтвердило, что он являлся необыкновенным гипнотизером. Так, он излечил от припадка пляски святого Витта сына своего близкого знакомого Симановича, студента Коммерческого института, причем симптомы этой болезни после двух сеансов усыпления больного исчезли навсегда.

Известен и другой яркий случай проявления этой особенной психической силы Распутина, когда он зимой 1914/15 года был вызван в будку железнодорожного сторожа Царскосельской дороги, где после крушения поезда лежала в бессознательном состоянии, с раздробленными ногами и с трещинами в черепе Анна Александровна Вырубова. С ней находились Николай II и Александра Федоровна.

Прибыв на место аварии, Распутин, подняв руки кверху, сказал:

– Аннушка, открой глаза.

Она тут же исполнила его волю и осмотрела комнату, в которой лежала. Это произвело сильнейшее впечатление на окружавших ее людей и в особенности на государя и государыню, что содействовало укреплению авторитета Распутина.

31 марта 1919 года следователь Чрезвычайной следственной комиссии Владимир Михайлович Руднев в Екатеринбурге в управлении иностранных дел Добровольческой армии рассказывал, что ему пришлось вести следствие по делу Анны Вырубовой, арестованной Временным правительством и содержавшей ее под стражей в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Следователь говорил: «Насквозь пропитанным теми инсинуациями, которые помещались об этой женщине в нашей прессе и циркулировали в обществе, я шел на допрос к Вырубовой в Петропавловскую крепость, говоря откровенно, настроенный к ней враждебно».

Такое недружелюбное чувство к ней не оставляло его и в канцелярии крепости, вплоть до момента появления Вырубовой под конвоем двух солдат. Он увидел женщину и поразился ее глазам: они выражали какую-то неземную кротость. После первой совсем непродолжительной беседы у Руднева появилось убеждение, что женщина эта в силу своих ряда индивидуальных качеств не могла иметь абсолютно никакого влияния как на внешнюю, так и на внутреннюю политику Российского государства.

Отношения императрицы к Вырубовой можно сравнить с отношениями матери и дочери, но не более. В дальнейшем этих женщин связывало одинаково развитое как у одной, так и у другой, то религиозное чувство, которое привело их к трагическому поклонению личности Распутина.

Руднев не раз отмечал, что все показания Вырубовой следствию при проверке их по документальным материалам строго соответствовали действительности и всегда находили в них полное подтверждение, можно сказать, в этих показаниях все дышало правдой и искренностью. Однако следствию с ней работать было необыкновенно тяжело и сложно. Мешала ее чрезвычайная многословность, попросту сказать – болтливость, а также поразительная способность перескакивать с одной мысли на другую, не отдавая себе в этом отчета. Конечно, качества эти не могли создать из нее какую-то политическую фигуру.

В Царском Селе семья императора находилась под арестом с 9 марта по 3 июля 1917 года. И весь этот период Временное правительство не оставляло ее в покое. Согласно его указанию, министром юстиции Керенским была разработана инструкция о режиме содержания Николая II, его семьи и всех, кто добровольно остался с ними в Царском Селе. Согласно этой инструкции, все они считались заключенными, в связи с чем изолировались в Александровском дворце от внешнего мира.

Передвигаться узники могли только в пределах Александровского дворца, а для их прогулок отводились специальные загороженные места, во время которых они находились под усиленной охраной солдат. Всякие свидания с заключенными запрещались, разрешение на свидание мог дать только сам министр юстиции. Переписка царской семьи подвергалась цензуре коменданта дворца. За жизнью заключенных осуществлялось двойное наблюдение – наружное, которое вел начальник караула, и внутреннее, за которое отвечал комендант дворца.

Кроме того, Николай II на некоторое время был изолирован от государыни и встречался с нею только под наблюдением дежурного офицера в присутствии всей семьи и приближенных за столом. Во время семейной трапезы им разрешалось разговаривать только на общие темы.

С царем связь поддерживал в основном Керенский, всего он встречался с ним десять раз. Только однажды императрицу посетил военный министр Гучков, с которым у Николая II были всегда плохие личные отношения, из-за регулярного обливания царя грязью в Государственной Думе и со страниц газет. Против этой поездки в Царское Село возражал председатель Временного правительства князь Львов, но Гучков не послушался совета. Встреча состоялась, не принесшая ничего хорошего ни Александре Федоровне, которой неприятно было его видеть, ни военному министру, покидавшему ее с опущенной головой в сопровождении своего пьяного офицера.

Министры Временного правительства не раз собирались в это время вместе в неофициальной обстановке и обсуждали дальнейшую судьбу царя и его семьи. Сборы эти проходили, как правило, за чашкой чая. Каких-либо официальных протоколов и других документов по этому вопросу не велось. Оценивая положение в стране к лету 1917 года, нараставшую революционную ситуацию, некоторые министры в таких беседах высказывали предложения, что царской семье в создавшейся обстановке лучше всего разрешить выезд за границу, например, в Англию или Данию.

Однако эти предложения так и остались пустыми разговорами. Никто из них на заседаниях правительства не осмелился даже официально поднять вопрос о разрешении выезда Николаю II и его семье за границу. За весь период своей деятельности Временное правительство этот вопрос так и не удосужилось рассмотреть. Скорее всего, министры делали вид, что их интересует судьба царской семьи, а на деле они боялись, что-либо предпринять. Боялись, что за границей царь станет тем символом, под знамена которого будут стекаться русские люди для борьбы за восстановление монархии.

Правда, 21 марта, то есть в день ареста Николая II, министр иностранных дел Временного правительства П.Н. Милюков встретился с послом Великобритании сэром Бьюкененом и сообщил ему об аресте царя и его супруги. Представитель английского короля Георга V поохал, поохал и попросил надежнее охранять русского царя, являвшегося двоюродным братом его величества короля Великобритании. Сэр Бьюкенен уж очень беспокоился за жизнь монарха Российской империи. Милюков заверил посла Англии, что меры безопасности для царя и его семьи Временным правительством будут предприняты самые надежные. Одновременно министр иностранных дел России попросил Бьюкенена выяснить у британского правительства вопрос: «Не предоставит ли оно Николаю II и его семье убежище в Великобритании?»

В своих воспоминаниях сэр Бьюкенен писал, что уже 23 марта 1917 года он сообщил Милюкову о решении короля Георга V и его правительства принять в Англии царскую семью. Но тут Львов и Керенский начали тянуть с ответом, ссылаясь, что выезду царя сопротивляется оппозиция «левого направления», да и здоровье великих княжон мешает этому, «болеют они все».

Время шло. Временное правительство тянуло с отъездом царской семьи, а вскоре изменилась обстановка в самой Великобритании, где под напором «левых сил» закачался английский трон. И король Георг V засомневался в целесообразности приезда Николая II и его семьи в Англию в такой обстановке, о чем проинформировал в письме Ллойд Джорджа.

Почему не смогла выехать царская семья сразу после своего ареста за границу и кто мешал их отъезду в то время, сегодня трудно ответить.

Не исключено и то, что Николай II и Александра Федоровна сами не хотели уезжать из России. Вот что однажды рассказала автору книги «Покинутая царская семья» прапорщику С. Маркову приближенная к императрице подруга Анны Вырубовой – Ю.А. Ден. Как свидетельствует Юлия Александровна, она неоднократно интересовалась у Александры Федоровны желанием выезда царской семьи за кордон, в частности в Италию, у Ден были кое-какие возможности в этом плане. В ответ на очередное такое предложение государыня в одном из писем на имя Ю.А. Ден ответила:

– Тот подлец, кто бросает свою родину в такой тяжелый момент. Пускай с нами делают, что угодно, сажают в Петропавловскую крепость, но мы никогда не уедем из России…

Ссылка царской семьи в Тобольск. К середине июля 1917 года Временное правительство пришло к выводу, что держать царя вблизи границы революционного Петрограда довольно опасно. Министры забеспокоились, что царская семья, не дай бог, убежит за границу, которая располагалась совсем рядом с Царским Селом.

Была и другая опасность. Царской семье угрожали разные психи, разномастные буйные революционеры – «бомбисты», мечтавшие одним махом покончить с Николаем Кровавым и его отпрысками. Министры понимали, что физическое устранение царской семьи – это прямой путь к гражданской войне, поэтому допустить такое они также, естественно, не могли.

А тут еще набиравший силу Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов тоже обратил внимание на царя и его семью. Ряд его членов стали настаивать на ужесточении режима содержания для Николая II и его домочадцев. Возглавлявший этот совет Л.Д. Троцкий требовал заключить бывшего царя в Петропавловскую крепость, что совсем было не в интересах Временного правительства. Петроград бурлил и никак не успокаивался, а тут еще рядом, в заключении, держать царя… Нет, содержать под боком такой рассадник, который в любую минуту мог дать всходы для очередной революционной вспышки в стране, Временное правительство не могло себе позволить.

И тогда оно решило спрятать царскую семью куда-нибудь подальше, туда, где революционеров поменьше, да и граница располагалась не так близко. Председатель Совета министров Львов поручил Керенскому подыскать для царя и его семьи такое потаенное и надежное место. Поиском его министр юстиции занимался с большой осторожностью, соблюдая все правила конспирации. Никто из его аппарата не знал, чем он занимался, когда изучал карту огромной Российской империи. Чиновники Министерства юстиции шептались и недоуменно пожимали плечами, когда узнали, что для обследования губернского заштатного городка Тобольска по указанию их шефа в Сибирь отправилась комиссия во главе с депутатом Государственной Думы Вершининым.

В мае 1917 года под предводительством князя Львова состоялось закрытое, особо секретное заседание Временного правительства, на которое пригласили не всех министров. С большим докладом на заседании выступил министр юстиции Керенский, его объемный доклад был посвящен дальнейшей судьбе царя и его семьи. Перед задумчивыми министрами он, как всегда, долго обосновывал свое мнение о нецелесообразности перевозки семьи Романовых в Крым, о котором много говорилось в окружении царя. Крым, по его мнению, небезопасен для царской семьи, там уже разворачивалась борьба, борьба жестокая и граница рядом, и казаки близко, которые остались такими же верноподданными императору, какими они и были.

Не подходил для местожительства царя и его семьи, по мнению министра юстиции, и центр России, в частности имения великих князей Михаила Александровича и Николая Михайловича. Там рабочие и крестьяне уже потихоньку разоряли эти имения, в связи с чем уж очень были небезопасны они для Романовых.

А министр говорил… говорил и тут же предложил перевезти царя и его семью в хорошее, даже прекрасное место… В Тобольск… Город губернский, спокойный, как и вся Сибирь, свободный от политических страстей, религиозный, в котором было 25 церквей. Население 22 тысячи, занималось ремесленничеством и рыбной ловлей. Революционного пролетариата нет, только одно зажиточное крестьянство. Среди городских домов 2352 строения, есть в прекрасном состоянии большой двухэтажный губернский особняк из камня, куда и предложил Керенский поместить Николая II и его домочадцев.

По его словам, Сибирь идеальное безопасное место, где можно спрятать царя от разбушевавшихся его подданных. При этом министр юстиции ехидно улыбнулся, предлагая правительству это место ссылки Николая II. Керенский специально выбрал сибирский городок Тобольск, тем самым он напоминал ему о Сибири, куда царь ссылал бунтарей России. Мол, мы там многие побывали, а теперь время пришло, попробуйте узнайте и вы, государь всея Руси, холодную сторонушку Сибирь.

Была и еще причина отправки царской семьи в Тобольск, о которой Керенский, конечно, не упомянул, но о ней, без сомнения, думал. Он хотел унизить царя и его супругу еще раз. Ведь под Тобольском, в селе Покровском, находилась родина Распутина, этого злого их гения.

Министры сразу согласились с доводами Керенского. Если Министерство юстиции решило отправить царя в Тобольск, то они не возражают, а только приветствуют. Хоть к черту на кулички, только подальше его от бунтующего Петрограда. Тобольск действительно идеальное и безопасное место для его ссылки, лучше не придумаешь. Пусть там, в далекой и холодной Сибири, копает он грядки и занимается огородничеством, пишет мемуары и воспитывает своих отпрысков. Только подальше… подальше его от Петрограда… подальше от границы…

О решении Временного правительства царя конечно не уведомляли и никаких сообщений в прессе об этом не было. Однако время шло, а царская семья оставалась в Александровском дворце. Только в июне – июле 1917 года закопошился сам Керенский, возглавивший к этому времени Временное правительство.

6—10 апреля 1919 года белогвардейскому следователю Соколову в Екатеринбурге Е.С. Кобылинский показывал, что его и председателя Царскосельского совета рабочих и солдатских депутатов прапорщика Ефимова вызвал приехавший в Царское Село Керенский. Напустив тумана и таинственности, как только умел делать он один, председатель Временного правительства взял с них слово, что разговор их останется между ними, так как сообщаемые им сведения представляют большой государственный секрет, но, конечно, не для демократических организаций, представителями которых они являются.

Александр Федорович таинственным голосом поведал им о ранее принятом решении правительства: царь и его семья в скором времени будут отправлены под большой охраной в сибирский город Тобольск.

Для сопровождения и дальнейшей охраны царской семьи в Тобольск из солдат и офицеров гвардейских полков, располагавшихся в Царском Селе, был создан так называемый «отряд особого назначения» во главе с полковником Е.С. Кобылинским.

Далее полковник подробно рассказал следователю Соколову о себе и о событиях, в которых он принимал участие.

Кто же он – этот Кобылинский, ставший на год и два месяца чуть ли не хозяином судьбы царской семьи. Киевский дворянин, связавший свою жизнь с военной службой в царской армии. Окончив Киевский кадетский корпус и Павловское военное училище, он успешно продвигался по службе, став офицером лейб-гвардии Санкт-Петербургского полка. С начала Первой мировой войны на фронте, несколько раз был ранен. Целый год в Царскосельском дворцовом лазарете залечивал контузию, полученную в июне 1916 года на австрийском фронте. Здесь тяжело контуженным познакомился с Александрой Федоровной, августейшей сестрой милосердия, которая вскоре в письме к А.А. Вырубовой назовет его «настоящим военным».

По выздоровлении Евгений Степанович Кобылинский в июле 1916 года был направлен командиром роты в лейб-гвардии Петроградский полк, где занимался подготовкой и отправкой маршевых рот на фронт. В канун Февральской революции он со своей ротой был командирован охранять трамвайное депо, что находилось около Александровской лавры.

27 февраля, получив сведения о том, что другие охранные воинские части покинули свои объекты, снял своих гвардейцев и распустил роту. На следующий день на офицерском собрании собравшиеся революционно настроенные нижние чины избрали его командиром батальона.

Вскоре, нацепив красный бант, во главе батальона из четырех рот и оркестром направился в Государственную Думу приветствовать новую власть. Его батальон был встречен самим лидером октябристов председателем Думы Михаилом Владимировичем Родзянко. И как ему было не ликовать. Ведь Думу приветствовали отборные войска – сама гвардия. Родзянко выступил с яркой речью, поблагодарил солдат за переход на сторону новой власти.

Оркестр играл революционные марши, кругом царило ликование, радость и веселье. Однако не всем понравился этот шаг петроградских гвардейцев. Возвращаясь в казармы, они были кем-то обстреляны из пулеметов, установленных на крышах домов. Гвардейцы разбежались, праздник не получился.

Вот с этого времени боевой и храбрый полковник Кобылинский попал в поле зрения высокопоставленных представителей Временного правительства и Государственной Думы. Он им запомнился своей решительностью и преданностью новой власти. Гвардейским батальоном он командовал не долго, всего до марта 1917 года.

Рано утром 7 марта Евгений Степанович по телефону из канцелярии полка неофициально был приглашен в штаб Петроградского военного округа к самому командующему Л.Г. Корнилову. В 12 часов дня полковник и его недавно избранный адъютант Маринович прибыли в приемную штаба округа. Пришлось довольно долго ждать вызова. Наконец адъютант Корнилова пригласил его зайти к командующему. Тот сидел за столом и работал с документами.

– Вы полковник Кобылинский? – задал он вопрос.

– Я…

Получив указание садиться, Евгений Степанович сел и с интересом стал разглядывать невысокого, худощавого генерала от инфантерии, о котором так много уже говорили в России. А генерал, просматривая какие-то документы, сказал:

– На вас, полковник, будет возложено особое поручение. И замолчал.

Кобылинский спросил:

– Какое поручение, гражданин генерал?

Корнилов ему сердито ответил:

– Это вас не касается, полковник. Можете идти и ждите.

На этом разговор с Корниловым закончился. Поздним вечером на квартиру Кобылинского позвонил начальник штаба Петроградского военного округа генерал Рубен Масальский, который приказал завтра явиться в 9 часов утра на Царскосельский вокзал. Корнилов на вокзал прибыл с некоторым опозданием, но приветливо поздоровался с Кобылинским. Устроившись в купе, когда поезд тронулся, сказал:

– Вы, полковник, назначаетесь комендантом Александровского дворца, а у меня имеется предписание Временного правительства арестовать Александру Федоровну и детей.

В журнале заседаний Временного правительства от 7 марта записано:

«Слушали: О лишении свободы отрекшегося императора и его супруги.

Постановили: Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося Императора в Царское Село».

Прибыв в Царское Село, Корнилов и Кобылинский на автомобиле приехали в Александровский дворец, где генерал собрал всех находившихся в нем лиц в приемной и, обратившись к обер-гофмаршалу императорского дворца Павлу Константиновичу Бенкендорфу, заявил, что он желает видеть Александру Федоровну и просит Павла Константиновича узнать, когда она может его принять.

Вскоре вернувшийся Бенкендорф сказал, что через полчаса Александра Федоровна готова принять генерала. Прошло полчаса, а может, и больше. Корнилов подозвал одного из лакеев и попросил узнать, когда же Александра Федоровна его примет?

Тот вернулся быстро и сообщил, что Александра Федоровна готова его принять. Корнилов приказал всем оставаться в приемной, а сам с полковником Кобылинским поднялся на второй этаж. По указанию сопровождавшего лакея они вошли в одну из комнат, куда через некоторое время вышла Александра Федоровна, поприветствовавшая их кивком головы. Корнилов и Кобылинский ей поклонились, после чего генерал сказал:

– Александра Федоровна, мне приказано объявить от имени Временного правительства, что вы считаетесь арестованной.

Взволнованный генерал Корнилов затем попросил Кобылинского выйти и подождать его у дверей. Наедине генерал разговаривал с государыней не больше десяти минут. О чем был разговор Корнилова с Александрой Федоровной, генерал ему не сообщил. Однако, уходя, он заявил бывшей императрице, что теперь все инструкции Временного правительства будут исходить через нового коменданта дворца полковника Кобылинского.

Внизу Корнилов объявил царским сановникам и челяди, что Александра Федоровна по решению Временного правительства арестована и, если кто из них пожелает разделить ее участь со своей, тот может остаться, кто не желает – может уходить, предупредив всех, что выхода больше не будет. Остались все, за исключением Алексея Алексеевича Ресина – генерал-майора свиты, командира собственного Его Императорского Величества сводно-пехотного полка. Нижние чины не оставили его в должности командира полка, на его место они избрали полковника Лазарева.

Всего вместе с Александрой Федоровной, ее сыном и дочерями таких набралось 16 человек. Правда, позже, 21 марта по указанию Керенского, были арестованы графиня А.А. Вырубова и жена капитана 1‑го ранга Л. Ден, которые были помещены в Петропавловскую крепость.

В этот же день, то есть 8 марта, по указанию Л.Г. Корнилова сменили и царский конвой из сводного пехотного полка на лейб-гвардии стрелковый полк. Как показывал арестованный 18 июля 1927 года ярославскими чекистами Кобылинский, караул был усилен до 100 человек. Это делалось, потому что Временное правительство боялось самосуда над представителями царской фамилии.

Заменив охрану во дворце, Корнилов с Кобылинским направились в городскую ратушу, где полковник был представлен вновь избранному городскому совету, после чего генерал уехал, а вновь назначенный комендант остался в Царском Селе.

Поздно вечером к нему в ратушу пришел командир зенитной батареи капитан Климов и сообщил, что его зенитчики нашли могилу Григория Распутина, раскопали ее, вытащили цинковый гроб, изъяли деревянную икону. Климов просил полковника дать ему указания, что делать с трупом. Пришлось Кобылинскому по этому вопросу звонить Корнилову. Тот пообещал связаться с председателем Временного правительства Л.Г. Львовым и ответить ему.

Затем последовали предложения генерала Корнилова, выполнить которые из-за «глубокого снега» было практически невозможно. Тогда полковник взял инициативу на себя и предложил временно гроб поставить в один из пустых товарных вагонов, которых на путях в Царском Селе было несчетное количество. Вагон установить между другими вагонами и эти 3—4 вагона загнать куда-нибудь в тупик, а к утру может появиться какое-нибудь решение этого вопроса. Корнилов согласился. Кобылинский с несколькими солдатами сделал все так, как он говорил командующему Петроградского военного округа.

На следующий день к Кобылинскому приехал из Петрограда представитель Временного правительства, некто Купчинский, и предъявил ему предписание Временного правительства, в котором полковник обязан был выдать ему гроб Распутина. Одновременно с этим этот представитель должен был вывезти из Царского Села все бывшие царские автомобили в Петроград.

В связи с тем что станция Царское Село была оживленной и на ней всегда находилось много народа, Кобылинский с Купчинским договорились вагон с гробом Распутина переправить на станцию Павловск‑2. К этому времени, а было уже почти 2 часа ночи, туда из Царского Села под командой представителя Временного правительства начали подходить перегоняемые автомобили.

Вагон с гробом Распутина подогнали к товарной платформе, куда подогнали грузовик и установили в него гроб, прикрыли его из кладовой старым ящиком, который добыл где-то начальник станции. Грузовик затем незаметно въехал в колонну автомобилей. Как затем читал Кобылинский в журнале «Солнце России», в Петрограде, около Политехнического института, обезумевшей толпой гроб был сожжен вместе с телом Григория Распутина, о чем составлен соответствующий акт.

На допросе в июне 1927 года Кобылинский рассказал ярославским чекистам, что, после того как он вступил в должность коменданта Царского Села, к нему явился в полном вооружении эсер член Петроградского исполкома С.Д. Масловский (Мстиславский) и предъявил ему постановление за подписью председателя Петроградского исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов меньшевика Н.С. Чхеидзе, в котором тому приказывалось перевезти царскую семью в Петропавловскую крепость.

На это Кобылинский очень нервному посланцу Петросовета ответил, что на эту должность он назначен Корниловым. Он должен ему позвонить, и если генерал даст такое разрешение, то член Петроградского исполкома сможет получить тех, за кем приехал. Кобылинский потянулся к телефону, но был остановлен Масловским, тот попросил не звонить Корнилову и сказал:

– Значит, вы не разрешите взять нам царскую семью?

Кобылинский резко ответил, что нет. Тогда Масловский решил напугать полковника тем, что у него «на вокзале находится пулеметная рота и та кровь, которая прольется, падет на вашу голову». После этого посланец Петросовета вышел.

Через некоторое время к Кобылинскому явился дежурный по караулу и рассказал, что к нему явился какой-то вооруженный военный и, предъявив записку за подписью Н.С. Чхеидзе, потребовал показать ему Николая II. Караульный начальник вместе с дежурным по караулам отвели его наверх, на 2‑й этаж, и поставили его так, чтобы он мог видеть, как Николай II прошел завтракать, время было завтрака. Масловский повернулся к караульным начальникам и сказал:

– Я вижу, что он под надежной охраной.

Министр юстиции Временного правительства разработал инструкцию, которая регулировала режим в Царском Селе и Александровском дворце. Как показывал в Париже 14—20 августа 1920 года судебному следователю Н.А. Соколову А.Ф. Керенский, эта инструкция устанавливала:

а) полную изоляцию от внешнего мира царской семьи и всех, кто пожелал остаться с ней;

б) полное запрещение свиданий со всеми заключенными без его согласия;

в) цензуру переписки.

Устанавливалась также двойная охрана Александровского дворца и двойное наблюдение за его заключенными.

Внешней охраной и наблюдением руководил начальник царскосельского гарнизона полковник Е.С. Кобылинский, а внутренней – комендант дворца полковник П.А. Коровиченко, которому в отсутствие А.Ф. Керенского принадлежала вся полнота власти во дворце.

У царя и его семьи был изъят весь семейный архив, а также многочисленная переписка императора и его супруги с их многочисленными корреспондентами. Изъятие документов у Николая II проводил Коровиченко, с материалами он Кобылинского не знакомил. Изъятая переписка и архив, за исключением одного письма жены великого князя Николая Николаевича великой княгини Анастасии Николаевны, ему были неизвестны.

Все изъятые Коровиченко царские документы им были отправлены в адрес министра юстиции А.Ф. Керенского.

Перед отправкой в Тобольск царской семьи Керенский имел свидание с Николаем II, которому заявил о скором отъезде и попросил брать с собой теплые вещи, но куда их Временное правительство отправляет из Царского Села, не сообщил. Николай II не раз высказывал по этому поводу неудовольствие.

Царская прислуга пыталась выведать, куда повезут царскую семью, но это ей выяснить также не удалось. В разговорах между собой все выражали надежду, что их отправят в Крым.

Керенский об отъезде царской семьи разговаривал в присутствии коменданта Царского Села Мациева и уполномоченного комиссара Временного правительства по Царскосельскому дворцовому управлению барона Б.Л. Штейнгеля.

Министр юстиции сказал им, что в царский конвой отправятся три роты гвардейцев, расположенных в Царском Селе, обязательно каждая с пулеметом. Кроме ротного командира, в роте полагалось еще два младших офицера, которые обязательно должны утверждаться полковым комитетом. Керенский предупредил, чтобы все стрелки были одеты в новое теплое обмундирование, и им выдали соответствующее новое снаряжение.

В отряд под руководством Кобылинского вошли отборные солдаты из 1‑го, 2‑го и 4‑го гвардейских полков, почти все Георгиевские кавалеры, отличавшиеся и «внутренней дисциплиной и военным видом – опрятностью». 337 стрелкам и 9 офицерам Временное правительство обещало большие командировочные.

В состав «отряда особого назначения» Кобылинского, предназначавшегося не только для сопровождения поезда, но и для несения охранной службы при бывшей царской семье в месте ссылки, вошли:

1. Начальник хозяйственной части отряда капитан Ф.А. Аксюта.

2. Адъютант отряда – прапорщик Н.А. Мундель.

3. Делопроизводитель по хозяйственной части Н. Грельков.

4. Отрядный врач В.Н. Деревенко.

Отъезд был назначен на 30 июля, но что-то там не сложилось, и отъезд перенесли на 31 июля. Вечером 30 июля в Царское Село к барону Штейнгелю прибыл Керенский и, вызвав Кобылинского, приказал ему доставить в Александровский дворец брата Николая II Михаила Александровича.

Удивленный Евгений Степанович спросил министра:

– Где же я его найду?

Керенский быстро ему ответил:

– Поезжайте, полковник, во дворец Бориса Владимировича, там вы его застанете.

Действительно, Кобылинский в указанном дворце нашел Михаила Александровича. Они приехали в Александровский дворец, прошли через кухонный подъезд и вошли в приемную комнату, где находился Керенский, караульный начальник и дежурный по караулам. Керенский с Михаилом Александровичем вошли в кабинет Николая II, а офицеры остались в приемной.

О чем разговаривали два брата, они не слышали. Встреча длилась всего 10—15 минут. Как впоследствии рассказывал своим приближенным Николай II, «с Мишей они почти не говорили, лишь смотрели друг на друга, тяжело вздыхали и чуть не плакали». Если и были сказаны какие-то слова, то они были малозначительными, чисто бытового характера.

Это была последняя встреча двух братьев. В марте 1918 года Михаила Александровича выслали из Гатчины в Пермь, на Сибирской улице в гостинице «Рояль» жил он под арестом со своим секретарем англичанином Джонсоном и двумя слугами. В конце мая 1918 года обстановка в Перми осложнилась: на окраинах города рыскали белогвардейские отряды, в связи с чем поползли слухи, что Михаил Александрович вот-вот сбежит. На узком коллегиальном заседании Пермской губчека, в котором принимали участие председатель губчека Павел Иванович Малков, председатель Оханской уездной ЧК Николай Михайлович Быстрых, секретарь Мотовилихинского комитета партии большевиков Г.И. Мясников и начальник общей части Пермской губчека Трофимов, решили выкрасть великого князя из гостиницы, убить его, а по городу распустить слухи о его побеге.

За подписью П.И. Малкова был выписан ордер на арест великого князя, причем подпись «видоизменена», так как ее хорошо знал Михаил Александрович. С этим ордером Быстрых и еще три сотрудника в ночь на 13 июня 1918 года на двух фаэтонах подъехали к гостинице «Рояль» и, войдя в номера великого князя, предъявили ему ордер и объявили его арестованным. Великий князь усомнился в подлинности ордера, ему не понравилась искаженная подпись Малкова, он был намерен выяснить по телефону в губчека его подлинность, но Быстрых с товарищами к телефону Михаила Александровича не подпустил и приказал тому быстро одеваться. С ним поехал его секретарь англичанин Джонсон. В фаэтоне их привезли на газовый завод в Мотовилиху, где они были расстреляны, а тела их сожжены.

После их отъезда администрация гостиницы запросила по телефону губчека, был ли ордер на арест великого князя, откуда ответили, что такого ордера они никому не выдавали. Председатель Пермской губчека Малков обзвонил многие городские инстанции, заявив, что великий князь кем-то похищен. 15 июня 1918 года в местной газете была помещена заметка о похищении Михаила Александровича. Для его розыска и задержания на ноги были подняты все участки милиции, угрозыска и воинские части. По городу долго ходили слухи, что Михаил Романов сбежал и находится за границей.

Всю ночь с 30 на 31 июля 1917 года царская семья провела на чемоданах и баулах. Керенский нервничал, адъютанты его вызывали товарища министра путей сообщения Мясоедова – Иванова, начальников станций, но поезда все не было. В расположении царской семьи были слышны рыдания и плач челяди, итак до пяти утра. Уже светало, когда пришло сообщение, что поезд остановился на маленькой станции Александровка, там и назначена была посадка царской семьи и уезжавших с ними лиц.

Керенский дал команду: всем садиться в автомобили, рядом с ним суетился помощник командующего Петроградским военным округом А.И. Кузьмин. Наконец, тронулись в путь. Впереди ехал Керенский на автомобиле, за ним броневик, в следующем автомобиле Николай II с Александрой Федоровной и Алексеем, затем на другом автомобиле дочери. Вся эта кавалькада была окружена кавалерией.

На станции Александровка царскую семью поместили в один вагон, уезжавшую с ними прислугу – в другой, охрану – в третий вагон, а остальные вагоны заняли стрелки. Нужно отметить, что вагоны всем понравились, были очень удобными и прекрасно обставленными. Вместе с Е.С. Кобылинским ехали командированные два представителя Временного правительства В.М. Вершинин и П.М. Макаров, побывавшие уже по заданию А.Ф. Керенского в Тобольске.

Без десяти шесть поезд тронулся, вся поездка прошла без особых приключений. 6 августа приехали в Тюмень, где царская семья пересела на пароход «Русь», а на пароходах «Кормилец» и «Тюмень» – прислуга, часть стрелков и багаж. Этот караван судов плыл по реке Туре, а затем по реке Тобол. Прошли село Покровское – родину Григория Распутина.

Расположившаяся на палубе царская семья долго смотрела на двухэтажный дом «старца», четко выделявшийся среди многих неказистых изб соседей «прорицателя». И тут кто-то из них тихо промолвил: «А ведь «старец» предсказывал, что они когда-то увидят его родину». Пророческие слова Григория Распутина сбылись.

Еще немного пути, и вот он – Тобольский кремль, недалеко находилась их пристань, куда первыми сошли Вершинин с Макаровым. Они пошли узнать у местных властей, готово ли помещение для высоких узников. Однако оно еще требовало доделки, и тогда, посовещавшись с Кобылинским, комиссары Временного правительства решили отвести пароход с царской семьей на середину реки и переждать в нем несколько дней.

Стоять на одном месте вскоре наскучило, и они решили проплыть с десяток верст по Иртышу и остановиться. Через пару дней вернулись, выгрузили две роты стрелков, которые разместились в отведенных казармах. На пароходе осталась только дежурная рота.

Наконец 13 августа 1917 года ремонт бывшего губернаторского дома был закончен, после чего вся царская семья была переселена в этот особняк, где она заняла весь второй этаж. Дом был удобный и просторный. Для сопровождавших лиц отвели дом напротив, который еще недавно занимали тобольские купцы Корниловы.

Колгота и суматоха позади, все устроены, комиссары Временного правительства Вершинин и Макаров дали последние наставления Кобылинскому и уехали в Петроград, предупредив его, что в скором времени к ним прибудет постоянный комиссар, который будет здесь представлять Временное правительство.

Вскоре по прибытии царской семьи в Тобольск из Петрограда прибыла фрейлина императрицы Марии Федоровны – Хитрово Маргарита Сергеевна. В Тобольске у местных властей находилась телеграмма А.Ф. Керенского с указанием об аресте и тщательном обыске этой бывшей фрейлины. По данным спецслужб Временного правительства, она якобы была направлена монархической организацией для связи с царской семьей.

22 августа 1917 года М.С. Хитрово была арестована, проведенный обыск никаких положительных результатов не дал, и бывшая фрейлина была отправлена первым же пароходом в Петроград, где она вскоре была освобождена, так как никаких подтверждающих сведений о ее связях с монархистами добыто не было.

1 сентября 1917 года в Тобольск прибыл вновь назначенный комиссар Временного правительства Василий Семенович Панкратов, бывший народоволец, просидевший за убийство жандарма 14 лет в одиночной камере Шлиссельбурга. С ним приехал его помощник Александр Владимирович Никольский, знакомый Панкратова еще по Якутской ссылке. Панкратов привез инструкцию по охране царской семьи, утвержденную министром-председателем А.Ф. Керенским, с которой на собрании были ознакомлены все офицеры и стрелки. С прибытием Панкратова Кобылинский стал только начальником по строевой части, а весь внутренний распорядок и наблюдение за царской семьей возлагалось Временным правительством на прибывшего комиссара.

Однажды из Петрограда в адрес царской семьи прибыли разные вещи, среди которых находился и ящик с вином. Вино это якобы было прислано с разрешения Керенского. Солдаты увидели вино и потребовали его уничтожить, так как в отряде был принят сухой закон. В конце концов в присутствии Панкратова и его помощника Никольского солдаты вылили вино в Тобол.

По инструкции А.Ф. Керенского царская семья могла ходить на богослужение в ближайшую церковь. Ближайшей от губернаторского дома оказалась Благовещенская церковь, куда семья ходила к ранней обедне, при этом путь от их дома до церкви охранялся цепью стрелков. В это время на богослужение никто из посторонних, за исключением церковного хора, не допускался. В церковь ходили и к обедне, а всенощная служилась дома.

Однажды к концу богослужения, когда Благовещенскую церковь покинул Е.С. Кобылинский, но в ней оставался комиссар Панкратов, дьякон вздумал провозгласить многолетие Романовым. Дьякон был остановлен Панкратовым, а стрелки после окончания богослужения хотели побить как священника отца Алексия, так и дьякона Евдокимова.

После этого случая отец Алексий (Васильев) был сослан архиепископом Гермогеном в Абалакский монастырь. Вместо Васильева богослужение стал вести отец Владимир (Хлынов). Теперь царской семьи богослужение разрешалось проводить в церкви только в двунадесятые праздники, а потом и совсем запретили ходить в церковь. Богослужение совершалось на дому в присутствии Панкратова и одного из членов комитета охраны.

Об Октябрьском перевороте в Тобольске стало известно только через две недели. Комиссар Панкратов долгое время пытался держать отряд в неведении относительно происходивших в Центре событий, но понемногу слухи об Октябре стали проникать и в солдатскую массу охраны.

Под руководством подпрапорщика П.М. Матвеева создалось революционное ядро солдат, давших на одном из своих собраний обещание – следить за семьей Романовых и в случае попытки к бегству живыми не выпускать из дома заключения ни бывшего царя, ни членов его семьи.

В конце ноября 1917 года был образован солдатский комитет охраны. С его организацией власть над Романовыми перешла к солдатам отряда. Солдатский комитет старался установить более жесткий режим для арестованных, отменяя поблажки и смягчения, которые делались Панкратовым и Кобылинским. Свита и прислуга, жившая в отдельном доме, напротив бывшего губернаторского дома, была выселена и переведена в дом, где жила бывшая царская семья. Это мероприятие было предпринято с целью предупреждения попыток монархистов к освобождению Романовых.

Неясность положения с охраной Романовых, отсутствие связи с Центром вынудили солдат охраны командировать делегатов в Петроград для доклада центральным органам советской власти. С этой целью были избраны делегаты от каждой роты по одному человеку. Побывав во ВЦИКе и в СНК и получив инструкции о порядке несения дальнейшей охраны, делегаты возвратились обратно в Тобольск.

Комиссар отряда В.С. Панкратов 24 января 1918 года подал в солдатский комитет заявление об отставке. Комитет принял отставку и выдал ему соответствующую справку.

По требованию солдатского комитета охраны с офицеров были сняты погоны. Хотел отказаться от своей должности и Е.С. Кобылинский, ему очень тяжело далось снятие погон, так, что он заболел нервной болезнью. Ведь Евгений Степанович надел погоны больше тридцати лет тому назад, будучи еще кадетом Киевского кадетского корпуса. Как человек мыслящий, с аналитическим умом он видел серьезные недостатки в правлении Николая II, сам был свидетелем различных безобразий, допускавшихся его администрацией в Царском Селе, где долго лечился от ран и полученной тяжелой контузии. Поэтому он и пошел на контакт с новой властью: сначала Временным правительством, а затем – большевиками. В лице председателя ВЦИК Я.М. Свердлова ему было приказано следить за Николаем II и его семьей, чтобы они не скрылись куда-нибудь, и это приказание им исполнялось образцово. К этому следует добавить, что с ноября 1917 года по февраль 1918 года отряд и сам Кобылинский никаких указаний из Центра не получал, хотя и запрашивал Москву.

И вот когда с офицеров сняли погоны, Кобылинский не выдержал и хотел бросить отряд и уйти за Панкратовым. Он пошел в губернаторский дом и попросил А.А. Тяглева доложить Николаю II, что ему нужно видеть Николая Александровича. Бывший император принял Евгения Степановича в комнате воспитательницы царских детей.

Кобылинский, волнуясь, быстро заговорил:

– Ваше Величество, власть ускользает из моих рук. С нас сняли погоны, я не могу больше быть вам полезным. Если вы мне разрешите, я хочу уйти. Нервы у меня совершенно растрепались. Я так больше не могу.

Государь обнял одной рукой своего русского офицера и со слезами на глазах произнес:

– Евгений Степанович, от себя, жены и детей я вас прошу остаться. Вы видите, что мы все терпим. Надо и вам потерпеть.

Потом Николай II обнял Кобылинского, и они расцеловались. В дневнике бывшего царя есть такие слова: «Кобылинский – мой лучший друг».

Александра Федоровна в одном из своих писем Вырубовой писала:

«Слава Богу, оставляют нам нашего коменданта…»

Сам Е.С. Кобылинский о своем намерении уйти из отряда в собственноручных показаниях от 18 июня 1927 года так писал: «Я хотел уйти, но остался не потому, что меня просил Николай II не уходить, а потому, что была получена телеграмма от председателя ВЦИК т. Свердлова одна мне, а копия в Совдеп, где говорилось – солдаты старых сроков будут сменены, а Кобылинскому остаться на месте. Конечно, я этого говорить следователю Н.А. Соколову не мог, так как это был ярый монархист, да еще преклоняющийся перед Победоносцевым. Мне и так в армии Колчака не доверяли».

Однако не только это заставило Кобылинского остаться начальником охраны царской семьи в Тобольске. Главной причиной была его любовь к прекрасной женщине, Клавдии Михайловне Битнер, бывшей руководительнице Царскосельской Мариинской женской гимназии, с которой он впервые встретился в госпитале, где она со своими воспитанницами помогала переносить страдания раненым воинам. Они полюбили друг друга, и, когда Евгений Степанович уехал в Тобольск, эта женщина поняла, что свою дальнейшую жизнь она уже не могла представить без него. Она добилась приема у А.Ф. Керенского, объяснила тому все, и министр-председатель дал ей разрешение на выезд.

Клавдия Михайловна Битнер в Тобольске появилась в октябре 1917 года с Гиббсом Чарльз Сиднеем, который с 1908 года преподавал английский язык царским детям. Они встретились в Тюмени, на речном вокзале и вместе приплыли в Тобольск. Вскоре Битнер стала преподавать русский язык и математику царским детям, которая не раз отмечала у них способности, но удивлялась, почему родители мало заботились в то старое, доброе время об их развитии и образовании.

Евгений Степанович несказанно обрадовался приезду Клавдии Михайловны, которая очень скоро так привязалась к царским детям и Александре Федоровне, что не представляла своей дальнейшей жизни без преподавания им русской литературы и русского языка.

Конечно, Евгений Степанович видел все это и не пытался ее в чем-либо разубеждать. Ведь он и сам уже привязался к этой, так страшно обиженной судьбой и новыми властями России, достопочтенной семье. В меру своих возможностей он пытался делать все, чтобы до нее меньше доходили разные неприятности, недоразумения и никакие грубости. Он всегда старался проявлять такт и достоинство в отношениях как с царской семьей, так и со своими охранниками-гвардейцами.

Е.С. Кобылинский на допросе ярославским чекистам показывал: «Никакие грубости и нахальства от солдат я не терпел, жили мы очень дружно».

С Клавдией Михайловной они вскоре сыграли свадьбу, в 1919 году у них родился сын, но нормальной, радостной жизни у них почти не было. Вскоре его призовут на службу в армию Колчака, а после его разгрома начались мытарства Евгения Степановича в советских лагерях для белых офицеров, а после освобождения унизительные еженедельные офицерские регистрации в подведомственных ОГПУ учреждениях.

Затем он со своей любимой очутился в Рыбинске, где вроде началась налаживаться их жизнь. Но вдруг Тобольский окружной отдел ОГПУ напал на след прислуги графини А.В. Гендриковой – Паулины Касперовны Межанц и та показала, что в Рыбинске проживает Е.С. Кобылинский, друг семьи Романовых.

Следствие было проведено очень быстро. Совсем короткая агентурная разработка, и было состряпано дело на монархическую организацию во главе с полковником Е.С. Кобылинским. Затем последовал его арест в июне 1927 года, несколько допросов, и уже 10 октября дело слушалось на заседании коллегии ОГПУ. Евгения Степановича Кобылинского и еще троих его сотоварищей приговорили к расстрелу.

Жизнь на новом месте у Николая II и его семьи вначале текла тихо и спокойно, с регулярным посещением Благовещенской церкви, постановкой пьес разных авторов и читкой вслух. Дети усиленно занимались учебой: богословие им преподавала сама Александра Федоровна, а историю – Николай II. К.М. Битнер, как уже говорилось, занималась математикой и русским языком с литературой. Гиббс изучал с детьми английский язык, а Жильяр – французский.

Свободное время было заполнено играми, цесаревич Алексей любил играть в «веселую», со смехом, иногда и спорами игру «тише едешь, дальше будешь». Играли в карты, дети с Александрой Федоровной в безик, а взрослые – в бридж. Государь много читал, в основном книги по военной истории. Государыня читала, рисовала или вышивала. Иногда, когда все уходили гулять, она играла на пианино.

Как рассказывали в мае 1918 года в Екатеринбургской тюрьме бывшему председателю Временного правительства князю Г.Е. Львову гофмаршал князь В.А. Долгоруков, лакей И.Д. Седнев и дядька цесаревича матрос К.Г. Нагорный: «…в Тобольске царской семье жилось хорошо. Недостатка ни в чем не было, жилось спокойно, никто их не трогал, ничем не докучал. Царь занимался в саду и огороде, развел образцовый огород…»

Питанием все были довольны: молочные продукты, мед, орехи, ягоды и фрукты поставляли монашки из окрестных монастырей, всегда были мясо и много рыбы, кофе привезли из Царского Села, а также часть его присылали из Петрограда.

Нужно отметить, что во время проведения следствия колчаковцами все допрашиваемые свидетели о жизни царской семьи в Тобольске также отмечали, что жилось им там неплохо. Конечно, были отдельные мелочи, которые мешали царской семье, нервировали ее, иногда дело доходило до слез.

Так, были случаи, когда некоторые офицеры не отвечали на приветствие Николая II, отказывались пожать протянутую им руку. От этого он не раз страдал, терял настроение и подолгу молчал. Были случаи, когда во время прогулок или работы на улице девушек окружали солдаты и от них иногда исходили плоские шуточки, которые заставляли их краснеть и смущаться. У них портилось настроение, и они уходили раньше времени в дом.

Население к царской семье относилось сочувственно. Около губернаторского дома жители снимали шапки, крестились и благословляли его узников.

После большевистского переворота жизнь текла в привычном русле, казалось, о царской семье забыли. Но прошло пару месяцев и все изменилось, в первую очередь это сказалось на питании. Всем членам царской семьи установили солдатский паек – 150 рублей на неделю или 600 рублей в месяц. Пришлось несколько человек уволить из хозяйственной обслуги. Естественно, изменился и стол, на котором теперь стали преобладать «суп и мясо». Сахар стал отпускаться по карточкам. Приближенным к царской семье, которых переселили в губернаторский дом, объявили об их аресте. Режим становился все жестче.

Солдатский комитет особой охраны постепенно отменил послабления и смягчения, он потребовал, чтобы Николай II снял свои погоны полковника, о чем был поставлен в известность Кобылинский. Однако время шло, а бывший император ходил с погонами, что возмущало некоторых стрелков.

Однажды к Евгению Степановичу явился один из стрелков и спросил:

– Почему Николай Романов не снимает погоны?

Кобылинский тяжело вздохнул и ответил:

– Что я могу сделать, я ему уже говорил об этом.

Солдат возмущенно ответил:

– Тогда я пойду и скажу ему, чтобы он снял погоны. Если он откажется их снимать, то я сорву их с него.

Кобылинский усмехнулся и сказал:

– Ну, вы сорвете у него погоны, а он вас тогда ударит. Что тогда?

Солдат подумал и произнес:

– Тогда я тоже ударю.

Кобылинский понял, что солдат этот готов на все, он тяжело вздохнул и миролюбиво проговорил:

– Хорошая же будет картина – бывший царь дерется со стрелком. Как на это посмотрит наше правительство? Что об этом будут говорить за границей? Нет, мил-человек, не надо драться. Я еще раз поговорю с Николаем II, чтобы он все-таки снял погоны.

Евгений Степанович решил на этот раз действовать через генерал-адъютанта Николая II Илью Леонидовича Татищева, который добровольно согласился поехать с царской семьей в Тобольск. Ход этот оказался правильным. Татищев уговорил Николая II.

5 января 1918 года царь снял погоны.

К весне 1918 года советская власть победила в Екатеринбурге и Омске. И тут взоры победившего пролетариата остановились на месте содержания царской семьи в городе Тобольске, где вообще не было большевистской организации. Власть в нем принадлежала меньшевикам и эсерам.

Из центра Урала и Западной Сибири в Тобольск направляются красногвардейские отряды, чтобы взять под контроль губернаторский дом, где находилась семья Романовых. Первым из Омска прибыл отряд в составе 100 человек под командованием большевика Демьянова и предъявил «отряду особого назначения» 36‑часовой ультиматум о допуске их к бывшему царю и переводе его в местную тюрьму.

Командование отряда воспротивилось этому и потребовало от прибывших «мандат» центральной власти, так как охрану царя им поручил Центр, и они будут подчиняться только его решениям. Дело дошло чуть не до вооруженных разборок, и в ожидании штурма губернаторского дома охрана царя не спала несколько ночей, но Романова сибирякам она не отдала.

В окрестностях Тобольска уже шныряли анархистские и эсеровские отряды, небольшие, плохо вооруженные и крупные, с воинской дисциплиной, экипированные самым современным оружием. Всем хотелось войти в историю, покончить с самодержцем Руси Николаем Кровавым.

29 января 1918 года Совет народных комиссаров принял постановление, в котором говорилось, что бывший царь Николай Романов должен был быть предан революционному суду. В феврале СНК подтверждает свое постановление. Наркому юстиции левому эсеру Штейнбергу поручалось собрать необходимый «следственный материал», но место суда пока «не предуказывать». По предложению Л.Д. Троцкого открытый судебный процесс планировалось провести вначале в Петрограде, а затем остановились на Москве. 1 апреля Президиум ВЦИК решил «в случае возможности перевести всех арестованных» в Москву. Государственным обвинителем по делу Николая II должен был выступить один из главных вождей революции Троцкий. Остается фактом, что вплоть до июля 1918 года вопрос о его казни во властных структурах большевиков не возникал.

Бывший царский председатель Совета министров В.Н. Коковцов в своих воспоминаниях свидетельствовал, что 9 июля 1918 года председатель Петроградской ЧК М.С. Урицкий во время допроса ему рассказал о предстоящем суде над императором России.

Затем в Тобольске появился отряд уральцев под руководством питерского рабочего, председателя Надеждинского совета рабочих депутатов Заславского, который тряс разными бумагами областного совета рабочих и солдатских депутатов Урала и требовал допустить его к царской семье, чтобы ознакомиться с условиями содержания Николая II и подготовить перевозку его в Екатеринбург. Руководство отряда и на этот раз не допустило никого из уральцев к царской семье, мотивируя отсутствием у них на то разрешения центральной власти.

В начале апреля в Тобольске прошли выборы совета, которые привели к власти большевиков. Совет возглавил матрос Хохряков. И сразу Тобольский совет предъявил требования охране ужесточить режим содержания царской семьи, на что командование отряда ответило: «Менять положение охраняемой семьи могут только центральные власти России, так как охрана полагает, что семья представляет объект внимания не только Тобольска, но и всей России».

Отряд будоражило, трясло, нервировало, солдатам приходилось не спать по много суток, ожидая в любую минуту нападения. Опасаясь, что губернаторский дом местные власти могут оставить без электричества, отряд занял электростанцию. В Тобольске и даже в Екатеринбурге поползли слухи, что охранники царя являются контрреволюционерами и не подчиняются советской власти. Дело принимало нешуточный оборот и могло кончиться печальными последствиями.

И тогда на одном из общих собраний «отряда особого назначения» принимается решение о направлении в Москву во ВЦИК и СНК отрядного делегата Лукина. Ему поручалось наладить связь с Центром и разрешить все неясности с охраной царской семьи, а также сообщить центральным властям о тяжелом материальном положении отряда. Личный состав за свою тяжелую службу уже около полугода не получал никакого денежного содержания.

В марте – апреле 1918 года президиум Уральского облсовета, опасаясь побега Николая II за границу и использования его в качестве знамени контрреволюционного движения, не раз поднимал перед ВЦИК и СНК вопрос о перевозке царя на Урал. По мнению руководства совета, Екатеринбург, где собраны наиболее преданные кадры партии и революции, являлся самым надежным местом для содержания царской семьи. А.Г. Белобородов, Б.В. Дидковский, Ф.И. Голощекин, Г.И. Сафаров, П.Л. Войков и другие руководители Урала, представители «левых» в РКП(б), резко выступавшие против «брестской петли», бомбили Центр телеграммами и настойчиво требовали прислушаться к их мнению. Некоторые из них открыто выражали неудовольствие центральными властями, намекая на то, что с царской семьей Центр может поступить так, как совсем недавно поступил с ярым контрреволюционером светлейшим князем Ливеном, баронами, офицерами и представителями буржуазных кругов из Прибалтики.

Ливен и другие видные люди прибалтийского края были взяты советской властью в качестве заложников и направлены в Екатеринбург, где доставили Уральскому совету массу хлопот и неприятностей, связанных с поиском для них помещений, добычей продовольствия и т.д.

Недели через две, когда все вопросы были решены, Уральский совет неожиданно получил из Петрограда от СНК телеграмму с грозным требованием усадить всех заложников в вагоны и вернуть в Петроград. Облсовет решил, что возвращение князя Ливена и других прибалтийских заложников является уступкой Германии, с которой Россия вела тогда переговоры о мире.

На одном из заседаний Уральского облсовета по предложению комиссара финансов Ф.Ф. Сыромолотова принимается решение, что возвращение князя Ливена и других заложников является вынужденной со стороны СНК уступкой, на которую питерские товарищи должны были пойти под давлением событий. По мнению облсовета, предложение СНК о возвращении князя Ливена является просто-напросто формальностью, за которой в действительности может скрываться и нежелание вернуть такую акулу, как князь Ливен. Уральский совет решил всячески тянуть с возвращением в Петроград заложников, надеясь оставить их в Екатеринбурге.

Вскоре председатель облсовета Белобородов имел серьезный разговор по прямому проводу со Сталиным, который в ультимативной форме потребовал срочно вернуть князя Ливена и других заложников в Петроград.

В конце концов князь Ливен с компанией после долгих блужданий его вагона по необъятным уральским дорогам был возвращен в Петроград, а затем передан немцам. Некоторые члены совета боялись, что такое может произойти и с царской семьей, если ее не перевезти в Екатеринбург.

Или вот еще пример. В июле 1920 года в Париже бывший председатель Временного правительства князь Г.Е. Львов колчаковскому следователю Н.А. Соколову рассказал, что он вместе с членами руководимого им Земского союза Н.С. Лопухиным и А.В. Голициным был арестован в феврале 1918 года карательным отрядом латыша Запкуса в Тюмени.

В марте 1918 года их перевели в тюрьму гор. Екатеринбурга, где они содержались до июля. На допросах, в которых принимали участие военный комиссар Урала Ф.И. Голощекин, комиссар снабжения П.Л. Войков, комиссар просвещения Уральского совета И.Х. Поляков, председатель горсовета г. Екатеринбурга С.Е. Чуцкаев и др., Львов и его друзья-сидельцы требовали отправить их в Москву, «полагая, что там нас все же скорее могут освободить». На это Ф.И. Голощекин Г.Е. Львову заявил: «У нас – своя республика. Мы Москве не подчиняемся».

Москва, поддерживая идею революционного суда над Николаем II, 29 января 1918 года на заседании ВЦИК и СНК, на котором присутствовали Ленин, Свердлов, Сталин, Крыленко, Карелин и другие, принимает следующее постановление: «Поручить Комиссариату Юстиции и двум представителям Крестьянского съезда подготовить следственный материал по делу Николая Романова. Вопрос о переводе Николая Романова отложить до пересмотра этого вопроса в Совете Народных Комиссаров. Место суда не предуказывать пока». В феврале СНК подтверждает свое предыдущее постановление.

1 апреля 1918 года Президиум ВЦИК, на котором присутствовали Свердлов, Покровский, Спиридонова, Аванесов, Прошьян и Владимирский, слушал сообщение об охране Николая II. Было решено увеличить число караулов, пулеметов и гранат для охраны. 6 апреля по вопросу о бывшем царе Николае Романове вновь собрался Президиум ВЦИК, в заседании которого участвовали Свердлов, Аванесов, Енукидзе, Покровский, Окулов, Теодорович и Владимирский. В постановлении указывалось, чтобы Свердлов связался по прямому проводу с Екатеринбургом и Омском и договорился об усилении охраны царской семьи и переводе ее на Урал.

Военный комиссар Голощекин с этой целью посетил Москву, где имел встречи с председателем СНК В.И. Лениным и председателем ВЦИК Я.М. Свердловым. Голощекин настаивал на срочном переводе царской семьи из Тобольска. Высшие руководители страны пообещали решить этот вопрос в самом скором времени. 13 апреля Уральский областной совет направил в Совнарком телеграмму, в которой выражал озабоченность в надежности охраны царской семьи, в связи с чем настаивал на немедленном ее переводе на Урал или в другое место, предложенное самим Центром.

Почему же такое пристальное внимание уделял Уральский облсовет царской семье? Ответ на этот вопрос можно найти в одном из документов его председателя. К сожалению, установить дату его составления не представилось возможным.

В нем Белобородов писал:

«Необходимо остановиться на одном чрезвычайно важном обстоятельстве в линии поведения облсовета. Мы считали, что, пожалуй, нет надобности доставлять Николая в Екатеринбург, что если представятся благоприятные условия во время его перевода, он должен быть расстрелян в дороге. Такой наказ имел Заславский и все время старался предпринять шаги к его осуществлению, хотя и безрезультатно…»

Таким образом Белобородов свидетельствует, что у руководства Уральского областного совета решение о ликвидации царя возникло еще в апреле 1918 года. Если бы «отряд особого назначения» допустил к царской семье Заславского и передал ее ему, то трагедия, возможно, состоялась бы раньше.

Таким образом, в связи с указаниями Л.П. Берии, на основании документов архива органов государственной безопасности были установлены причины отречения Николая II от престола и обстоятельства направления его с семьей на место жительство в г. Тобольск.

В Москве. C вокзала полковник и монахини приехали на квартиру дородной светской дамы Марии Гавриловны Мельниковой, которую Садовник представил как вдову генерала. Квартира состояла из пяти огромных комнат, кухни-спортзала, так называемой ванны, похожей на бассейн, и двух туалетов. Квартира также удивила Таисию прекрасной меблировкой. Генеральшу обслуживала милая симпатичная служанка Зиночка, заведовавшая большим американским холодильником, набитым деликатесными продуктами, существование которых нельзя было и представить в это трудное военное время.

В распоряжении Марии Гавриловны находилась немецкая легковая машина «опель-адмирал», сверкавшая всегда лаком и блеском, которую генеральша вызывала за день до десятка раз, то ей надо было ехать к портнихе, то к массажистке, то к какому-то молодому любовнику. Генеральша скрывала его от всех, боясь, по-видимому, женской конкуренции, ведь в России самым острым дефицитом для российских женщин стали мужчины. Война… Проклятая война покосила российских мужиков, и русские бабы будут страдать от этого длительные годы.

Таисия удивлялась богатой и беспечной жизни генеральши. Как-то в разговоре с сестрой Ириной она сказала, что и в новой России генералы живут очень богато, не отличаясь ничем от царских.

Прожив почти неделю в квартире Мельниковой, женщины в целом, по мнению Таисии, хорошей и доброй, она отметила, что общество этой дамы стало тяготить ее, а иногда и раздражать.

Она не раз обращалась к полковнику Садовнику с предложением переехать куда-нибудь в Подмосковье, хорошо бы на дачу. Он обещал подумать над этим вопросом, но пока ничего не предпринимал.

Таисия все больше и больше привязывалась к этому человеку. Не видя Садовника, маялась, страдала и ревновала то к генеральше, то к ее смазливой служанке Зиночке, которой полковник, по ее мнению, оказывал так много внимания. Ревновала его к долгим телефонным разговорам, к смеху в телефонную трубку. Ей казалось, что разговаривает он так долго с женщинами, ее соперницами. Иногда она вбегала в комнату и обрывала его разговоры нажатием на клавиши телефона. Он злился на нее, а она горько плакала, просила отпустить ее в монастырь.

Настроение у полковника менялось, становилось раздражительным, и это очень пугало ее, она боялась, что он покинет ее и больше она его никогда не увидит. В эти моменты Таисия просила у Садовника прощения, заверяя, что такого больше никогда не повторится. Но держалась она до первого его разговора с генеральшей или Зиночкой, и все начиналось сначала.

Конечно, у нее было понимание какой-то неестественности в их отношениях. Она полюбила Садовника, но таких же ответных чувств от него не получала. Иногда создавалось впечатление, что полковник играет с ней, специально провоцирует ее на скандалы. Так, однажды в ее присутствии он хлопнул Зиночку по ее пышному заду. Таисия, конечно, не сдержалась и устроила ей такой разнос, что Зиночка проплакала целые сутки. Да и многие, телефонные разговоры полковника были подстроены специально для неуравновешенной Таисии. Их разработчики надеялись, что в пылу ревности она выскажет ему какие-нибудь свои потаенные мысли.

30 марта 1945 года, сразу после обеда, в квартире генеральши Мельниковой раздался телефонный звонок. Садовник с Таисией только-только уединились в гостиной, где она, сев за рояль, набирала первые аккорды «Аппассионаты» Бетховена. Глаза женщины светились счастьем, наконец, они остались вдвоем и им никто не мешает. Поэтому так недовольно и зло взглянула она на хозяйку, которая пригласила полковника к телефону. А он ждал этого звонок, ведь он заранее договорился о нем с самим Савицким.

Таисия с раздражением хлопнула крышкой рояля и пошла за полковником, который в прихожей весело с кем-то здоровался по телефону. Она постояла рядом с ним, прислушиваясь к разговору, а затем шмыгнула на кухню, выпила залпом полстакана воды и решительно направилась к Садовнику с намерением прекратить этот разговор. Он улыбнулся ей и попытался обнять, но Таисия увернулась и спросила:

– С кем это вы, Николай Арсентьевич, весело так разговаривали? Женщины все донимают?

Садовник не принял ее агрессивности и спокойно ответил:

– Друг звонил. Собирается 1 апреля в командировку… В Польшу… Я попросил передать привет своим боевым побратимам.

Таисия на некоторое время задумалась, а затем переспросила:

– В Польшу, говорите, едет ваш друг?

Полковник кивнул, а она продолжила:

– А нельзя ли мне, Николай Арсентьевич, воспользоваться поездкой вашего друга и отправить через него в Польшу несколько писем своим знакомым?

Он как-то нерешительно пожал плечами, а затем быстро набрал номер телефона. На том конце аппарата без каких-либо вопросов согласились взять письма Таисии в Польшу. Она тут же отправилась в гостиную и уселась за письменный стол. Первое свое письмо она писала по-польски, и адресовано оно было Александру Петроконьскому в Варшаве, проживавшему на улице Маршалковской, в доме 50, квартире 14. В нем говорилось:

По указанию Л.П. Берии продолжилась работа по установлению всех обстоятельств переезда царской семьи в Екатеринбург. Согласно архивным документам и воспоминаниям участников этих событий, переезд царской семьи из Тобольска в Екатеринбург проходил следующим образом.

Центр в лице Свердлова, Ленина, идя навстречу пожеланиям руководства одной из самых крупных партийных организаций большевиков, принял решение о переводе из Тобольска в Екатеринбург царской семьи. Руководители Республики Советов свое решение не афишировали, знали о нем всего несколько человек. Какое-то время Свердлов подыскивал человека, которому можно было поручить это важное и щепетильное задание. И такого человека председатель ВЦИК нашел.

Выбор пал на Яковлева Василия Васильевича, чрезвычайного комиссара Совнаркома и ВЦИК. Вожди революции знали его с давних пор как старого боевика-подпольщика, на которого можно положиться.

Почему же из массы других, преданных делу партии большевиков выбрали именно его? Архивисты попытались ответить на этот вопрос биографией этого человека, его делами. Тем более, все, что писалось о нем в различных советских и зарубежных изданиях, мало соответствовало действительности.

Настоящая фамилия Яковлева В.В. – Мячин Константин Алексеевич. Родился он в 1886 году в селе Шарлык Михайловской волости Оренбургской губернии в семье полицейского урядника. Шести месяцев от роду лишился отца. Мать его, Прасковья Ильинична, вторично вышла замуж за мещанина из города Бузулука – Н.И. Макарова и вместе с ним и тремя сыновьями уехала на жительство в г. Уфу, где ее новый муж служил приказчиком в магазине Сатина.

Константин учился в церковно-приходской школе, но окончить ее из-за смерти отчима ему не удалось. Мальчика определили подмастерьем в часовую мастерскую Войцехова, где он проработал год, а затем отдали «мальчишкой» в сапожно-шапочную лавку Лебедева, у которого он находился в «учении» около четырех лет, не получая за свою тяжелую 12—14‑часовую работу никакой оплаты. В 1903 году он сбежал от этого хозяина и поступил на работу в частную слесарную мастерскую. Проживая в рабочем районе, он завязал дружбу с революционерами, рабочими уфимских железнодорожных мастерских Алексакиным, Якутовым, Кривовым, Новоселовым и другими, которые знакомят его с марксизмом. С этого времени он становится профессиональным революционером.

В самом начале 1905 года Мячин вступил в РСДРП(б) и вошел в уфимскую боевую организацию, которую возглавляли известные на Урале большевики братья Иван Самуилович и Эраст Самуилович Кадомцевы. Основной своей целью организация провозгласила подготовку вооруженного восстания в России, а главной задачей стала подготовка ее руководителей.

В организации была введена строгая дисциплина и конспирация. По предложению Эразма Кадомцева среди боевиков существовало правило, что один знает – хорошо, двое – хуже, трое – знают все. Это стало азбукой, истиной для деятельности ее членов. Уфимские боевики считали себя в состоянии гражданской войны с царским строем, поэтому участвовали в ряде боевых выступлений.

9 января 1905 года они оказали вооруженное сопротивление казакам, в которых было брошено несколько бомб. Ими было захвачено большое количество оружия и взрывчатых веществ, совершены ряд террористических актов против царских чиновников и провокаторов. Под Демой совершено вооруженное нападение на артельщика, в результате чего было экспроприировано 150 тысяч рублей, из которых 25 тысяч израсходовано на организацию Лондонского партийного съезда, 10 тысяч – на Уральскую областную партийную конференцию. На эти же захваченные деньги в Таммерфорсе (Финляндия) был проведен съезд военно-боевых организаций, на котором уфимская структура боевых организаций, их цели и задачи были приняты как руководство для всей России.

Как известно, Лондонский съезд РСДРП боевые организации распустил. Уральцы, считая себя членами партии, не подчинились постановлению этого съезда и перешли на нелегальное, по отношению к Центральному комитету, положение. Центральный комитет партии, считаясь с политическим моментом, боялся открыто признать существование уральской боевой организации, но конспиративно связь с ней поддерживал и неоднократно пользовался ее услугами, в частности экспроприированными ее деньгами. Уральская боевая организация РСДРП считала свои принципы правильными и не смущалась своим двойным нелегальным положением.

Мячин состоял в организации с самого начала ее создания и в качестве активного и деятельного рядового ее члена принимал участие во всех ее операциях. В 1907 году своей тетке, Марфе Ивановне Курочкиной, жительнице села Колычевки Оренбургской губернии, он так рассказывал о своем месте работы: «Мы одеваемся в особую одежду, приходим к дому, у кого много денег, командуем руки вверх и отбираем деньги. Вот служба наша».

Довольно симпатичный, с длинными темно-русыми волосами, выше среднего роста, крепкого телосложения, с слегка суженными, стального цвета глазами, Мячин нравился женщинам, но на них он совсем не обращал внимания, так как дал себе клятву свою жизнь посвятить только одной цели – борьбе за революцию и светлое будущее для всех трудящихся.

Живой природный ум и жизнерадостный характер помогали ему не раз выходить победителем из самых трудных ситуаций, которых у него, подпольщика и боевика, было предостаточно. Умение подойти к человеку, постоянная забота о товарище, общительность, смелость снискали ему большой авторитет среди боевиков. Из рядовых членов он постепенно выдвигается в организаторы Уральской боевой организации РСДРП.

В 1908 году в Женеве (Швейцария) Мячин принимал участие в совещании боевиков, которое было созвано по инициативе И.С. Кадомцева. На совещании обсуждались вопросы об экспроприациях и организации партийной школы за границей для членов боевых дружин Урала.

За границу он выехал из Петербурга по паспорту на имя В.В. Яковлева, купленного за сто рублей у одного из столичных студентов. Деньги на поездку за границу в сумме 500 рублей он получил от члена РСДРП(б) Кадомцевой Илны Самуиловны, у брата которой проживал на квартире в Женеве.

Вернувшись из Швейцарии, Яковлев активно включился в подпольную работу, организуя по уфимскому образцу боевые дружины в разных городах Урала. Принимает участие в конфискациях боевиков в Уфе и Златоусте, проходивших под руководством Э.С. Кадомцева. По заданию заграничного бюро уральской боевой организации он долго и тщательно готовится к операции по захвату денег, необходимых для организации за границей партийной школы для подготовки уральских боевиков. Организацией ее занимался И.С. Кадомцев, оставшийся специально для этого за границей. В августе 1909 года на станции Миасс Самаро-Златоустовской железной дороги эта операция под его руководством осуществилась. Было экспроприировано 85 тысяч рублей почтовых денег.

Это была одна из последних экспроприаций уральских боевиков. Царской охранке удалось схватить одного из молодых ее членов Василия Терентьева, который выдал почти всех. Яковлев жандармерией был установлен на жительстве в Самаре. На вокзале с одним из своих друзей Василием Гузаковым он был окружен полицией, но через двор местной больницы, отстреливаясь, сумел бежать и скрыться. Василия Гузакова полиция схватила, и по суду он был повешен.

Осенью 1909 года, согласно решению боевого бюро уральской боевой организации, Яковлев выехал в Италию, на Капри, где вместе с Кадомцевым вел переговоры с Максимом Горьким, Луначарским, Богдановым и другими русскими эмигрантами об организации партийной школы. Переговоры закончились успешно, и в городе Болонья (Южная Италия) такая школа была создана, в ней обучался около четырех месяцев и сам Яковлев. В школе преподавали Богданов, Луначарский, Покровский, Коллонтай, Маслов, Троцкий, Петров, Менжинский и другие видные русские марксисты.

После выпуска весь состав школы выехал в Париж, где слушатели должны были прослушать курс лекций В.И. Ленина, но Владимир Ильич оказался болен, и они вскоре разъехались на подпольную работу по уральским городам. Яковлеву появляться на Урале было опасно, он стоял на учете в 3‑м отделении Департамента полиции МВД России, Уфимском, Оренбургском и ряде других губернских жандармских управлений как опасный государственный преступник, поэтому его направили на нелегальную работу в Киев.

По дороге на Украину Яковлев заметил в Петербурге за собой слежку полиции, но сумел скрыться и в начале 1911 года благополучно добрался до Киева, где имел явку к брату Луначарского, Николаю. В редакции «Киевской мысли», где у него была явка, он встретился с Николаем Луначарским и другими украинскими большевиками, которые посоветовали ему уехать из Киева, так как в столице Украины ждали приезда царя Николая II, поэтому оставаться в нем ему было очень рискованно.

Под фамилией Крылова он возвратился в Петербург, где случайно встретил слушателя Болонской школы Арсения, оказавшегося агентом царской охранки. Яковлев рассказал ему о конспиративной квартире на станции Мустомяки (Финляндия), где скрывался уже несколько месяцев. И он в который уже раз был почти в руках жандармов, но и на этот раз сумел бежать. Когда жандармы вошли на дачу и стали производить обыск в двух комнатах, он выпрыгнул из окна третьей комнаты и, несмотря на интенсивную яростную стрельбу жандармов, скрылся. Какое-то время Яковлев скрывался в лесу, а затем убежище ему предоставил на своей даче писатель Леонид Андреев, у которого он прожил целый месяц.

В России наступили тяжелые дни для революционеров. Резко усилились репрессии со стороны карательных органов, поэтому пробираться Яковлеву в глубь России было смерти подобно, он тут же попал бы в руки охранки. Ведь руководителю уральских боевиков наверняка грозила «вешалка». Ему, загнанному в капкан, помогли финские коммунисты, которые предложили бежать в Швецию. Он согласился. Его спрятали в трюме парохода и нелегально перевезли в Стокгольм.

Осенью 1911 года судьба занесла его в бельгийский город Льеж, откуда он вскоре переехал в Брюссель, где этот энергичный и предприимчивый, необыкновенно смелый, с несколько авантюристическими наклонностями человек нашел свою спокойную временную пристань. Здесь получил специальность шофера и стал высококлассным электриком, о чем имел соответствующий сертификат от «Всеобщей электрической компании», в которой проработал около пяти лет. Усердно занимаясь самообразованием, освоил французский и немецкий языки. Состоя с некоторыми уральскими товарищами в социал-демократической группе «Вперед», изучал марксизм, политическую экономию, философию.

Как свидетельствуют материалы Департамента полиции МВД России, в апреле 1914 года через агентуру К.А. Мячин был установлен на жительстве за границей, в Брюсселе. Среди заграничных партийных был известен под кличкой Николай. Департаменту полиции была широко известна как настоящая, так и подпольная его жизнь. Вот приметы К.А. Мячина, которые имелись в 3 отделении Департамента полиции: «26‑ти лет, выше среднего роста, без бороды и усов, коренастого телосложения, слегка суженные, стального цвета глаза, под глазами морщины, придающие лицу старческий вид. Цвет волос темно-русый. Когда в 1911 г. он ездил в Россию, то волосы у него были выкрашены в рыжий цвет. Одет в черную круглую мягкую шляпу, серое мягкое пальто с широкими карманами, округленными снаружи, движения порывистые, но уверенные».

Вдали от родины они много говорили о ее будущем, грядущем социализме. В многочисленных спорах с товарищами Яковлев не раз повторял, что социализм в отсталой во всех отношениях России построить в настоящее время невозможно. Только развитие техники и путей сообщения, концентрация капитала и т.д. может привести человечество к социализму, доказывал своим оппонентам руководитель уральских боевиков.

Первая мировая война Яковлева застала в гостеприимной Бельгии, где он оказался на оккупированной немцами территории. Здесь встретил известие о Февральской революции в России и стал готовиться к возвращению на родину. В апреле 1917 года немецкие оккупационные власти разрешили ему в составе группы из 30 человек выехать в Россию. Группу возглавляли бывший член Государственной Думы Татаринов, Крыленко – брат будущего наркомюста, и некто Романов. Ехали они в отдельном вагоне через Берлин, Стокгольм и Торнео (Финляндия).

Впоследствии Яковлев почему-то не любил говорить об этом периоде своей жизни. Однажды один из близких его друзей, побратим по уральским делам, Владимир Ильич Алексеев, поведал ему о ходившей сплетне, что он один из тех «дипломатических большевиков», засланных Германией в Россию в запломбированном вагоне, как их не раз представляла белая пресса. Василий Васильевич лишь только нахмурился и сердито махнул рукой: мол, надоело все, и не стал защищать себя от измышлений «желтой» прессы.

В Петрограде Яковлева включили в состав большевистского Военно-революционного комитета и направили в Финляндию для выполнения возможности переброски оттуда оружия в столицу. Он выяснил, что вывоз оружия из Финляндии невозможен, о чем и доложил Я.М. Свердлову.

В июне 1917 года уехал в Уфу и поступил на работу электромонтером на Симский завод, где вскоре был избран председателем заводского совета. В Екатеринбурге участвовал в работе съезда уральских Советов. Осенью 1917 года делегирован от Симского округа вместе с большевиком Данилой Сулимовым на Всероссийский съезд Советов в Петроград.

Во время Октябрьских событий Яковлев участвовал в захвате Зимнего дворца и Центральной телефонной станции, куда был послан комиссаром. В декабре принимал участие в организации ВЧК.

8/21 декабря 1917 года участвовал в историческом заседании ВЧК, на котором под председательством Ф.Э. Дзержинского был заслушан вопрос о выборах президиума комиссии. Было постановлено: «Избрать президиум из 5 лиц: председатель комиссии и президиума т. Дзержинский, товарищами председателя – Жиделев и Яковлев и двух секретарей Ксенофонтова и Петерса». Ему за подписью председателя комиссии Ф. Дзержинского было выдано удостоверение, в котором говорилось: «Предъявитель сего Яковлев Василий Васильевич, товарищ Председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем».

Однако с Ф.Э. Дзержинским он проработал всего два месяца.

Долгие годы нелегальной работы и постоянная кочевая жизнь сказались на его здоровье. Он заболел и попросил у М.И. Калинина отпустить его на работу на Урал. По предложению Свердлова Яковлева назначили военным комиссаром Урала, и он уехал в Екатеринбург. Однако по прибытии на место оказалось, что на Урале уже есть военный комиссар Ф.И. Голощекин, который на эту должность был назначен местными партийными и советскими органами.

С руководством Уральского совета, которое ранее яростно выступало против выдвижения кандидатуры Яковлева в депутаты Учредительного собрания от Урала, хотя его горячо поддерживали рабочие, начались трения. Он разругался с ними, а после того как наркомвоен Подвойский аннулировал мандат о его назначении военным комиссаром Урала, уехал в Уфу и занялся созданием регулярных военных сил, которые назывались «Боевыми организациями народного вооружения», куда входили многие уральские боевики.

К началу 1918 года экономика и финансовое положение Уфимской губернии оказались на грани катастрофы. Чтобы как-то поправить финансовые дела, на промышленные и иные предприятия под видом налога накладывались произвольные контрибуции. За неуплату, за малейшую задолженность финансовые комиссии бросали людей в тюрьмы, которые вскоре оказались переполненными. Но ожидаемого должниками улучшения не наступило. Рабочие, не получая по несколько месяцев зарплату, роптали. Заводы и фабрики останавливались.

В поисках выхода из создавшегося тяжелого экономического положения Уфимский совет и местный СНК предложил направить в Петроград эшелон реквизированного хлеба, которого в Уфимской губернии, к счастью, еще хватало. За этот хлеб местные власти решили просить у Совета народных комиссаров деньги и оружие, которого так не хватало новым вооруженным формированиям для борьбы с мятежными отрядами атамана Дутова.

По предложению председателя Уфимского совета Эльцена и председателя СНК Свидерского во главе этой экспедиции поставили В.В. Яковлева. Набрав в свою команду знакомых ему 50 уральских боевиков, отбиваясь по пути от разных банд, он через восемь дней пригнал эшелон из 40 вагонов с хлебом в голодающий Петроград. Находившийся еще в Петрограде сам председатель ВЦИК Я.М. Свердлов трогательно поблагодарил Яковлева и его людей за доставленный в целости и сохранности такой щедрый подарок из Уфы. В этот же день он попросил товарища Антона (один из псевдонимов Яковлева), когда тот завершит все свои дела в Петрограде, заехать в Москву и прибыть к нему, во ВЦИК.

Голодные питерцы отблагодарили Яковлева. Не прошло и двух недель, а в его поезде уже находилось три броневика, десяток орудий, столько же автомобилей, а также пулеметы, винтовки, снаряды, патроны и большое количество разного военного снаряжения и обмундирования. На нужды уфимских вооруженных сил ему по личному распоряжению наркома финансов В.Р. Менжинского, прекрасно знавшего Яковлева, выдали 5 миллионов рублей. Кроме того, Менжинский по просьбе Яковлева выделил представителю уфимского отделения госбанка 20 миллионов рублей.

Поездкой уральцы остались довольны. Задание Уфимского совета ими выполнено. 6 апреля на специальном поезде они отбыли из Петрограда в Москву.

Встреча Яковлева со Свердловым произошла 8 апреля 1918 года в Кремле, в кабинете председателя ВЦИК. Они тепло пожали друг другу руки, и тут товарищ Яков неожиданно произнес:

– Ну, Антон… Сознавайся, сколько перестрелял людей за скоростную доставку хлеба в Питер.

Яковлев сконфузился. Он понял, что председателю ВЦИК хорошо известны их стычки и столкновения в пути с разными отрядами и бандами, пытавшимися экспроприировать их хлебный эшелон. Василий Васильевич начал было давать объяснения Свердлову о их сумасшедшей гонке по железным дорогам, где было все, в том числе пришлось расстрелять и нескольких саботажников, но тот махнул рукой и своим обычным твердым, отчетливым голосом сказал:

– Да ладно тебе, не оправдывайся. Дело не в этом. Я тебя очень ждал. У меня к тебе есть секретный разговор. Сейчас, правда, мне некогда. Ты сходи на заседание ВЦИК. Там твой земляк Брюханов делает доклад. Послушай его и приходи ко мне, в этот кабинет. Я буду свободным, и мы поговорим о деле.

Свердлов торопливо встал, а Яковлев, продолжая сидеть, спросил:

– Может, сейчас переговорим? Мне бы хотелось побыстрее доставить деньги и оружие в Уфу. Ведь товарищи так ждут меня.

Свердлов усмехнулся и ответил:

– Ты отправишься из Москвы скорее, чем думаешь. Получишь от меня секретное, государственной важности задание и в путь.

Яковлев отвернул свое несколько раздраженно-нетерпеливое лицо от председателя ВЦИК, который ласково хлопнул его по плечу и, улыбнувшись, сказал:

– Какой же ты нетерпеливый, Антон. Мне кажется, заветы уральских боевиков тобой еще не забыты. Помнишь? Говорить, что нужно, а не то, что можно. Заграница не вытравила их еще из тебя? Я напоминаю тебе это потому, что о чем я расскажу, будут знать лишь несколько человек. Понял?

Яковлев кивнул в знак согласия головой и отрапортовал:

– Есть, товарищ Яков.

А Свердлов положил ему руку на плечо и сказал:

– Ну, вот и хорошо. Договорились. После заседания ВЦИК приходи ко мне, а теперь извини, Антон. Я ухожу.

В Колонном зале, где проходило заседание ВЦИК, Яковлев встретил своих старых знакомых по подпольной работе, ставших теперь партийными и государственными работниками. Поговорив с некоторыми из них, он затем прослушал доклад Брюханова о продовольственном положении молодой Республики Советов. Положение в стране, по словам заместителя наркома продовольствия, было крайне тяжелое, почти катастрофическое.

После окончания заседания председатель ВЦИК Свердлов нашел время переговорить с Яковлевым. Он вызвал его и прямо приступил к делу:

– Дело, Антон, вот в чем. Совнарком постановил вывезти Романовых из Тобольска на Урал. В Екатеринбург. Исполнение этого важного поручения решено возложить на тебя.

Василий Васильевич встрепенулся. Заговорила старая уральская боевая закваска в предчувствии какого-то важного, необыкновенного дела. Ему льстило такое доверие правительства. И он, чуть не задыхаясь от охватившего его радостного чувства, выпалил:

– Исполню в точности, товарищ Свердлов. Каковы будут мои полномочия?

Свердлов ответил:

– Полная инициатива. Отряд наберешь из уральцев по собственному своему усмотрению. Поедешь поездом специального назначения. Получишь мандат за подписью председателя СНК Ленина и меня, как председателя ВЦИК. В нем мы дадим тебе право расстреливать каждого, кто откажется выполнять твои распоряжения. Только…

Тут Свердлов посмотрел своим долгим, оценивающим взглядом на напряженного, молчавшего уральского боевика и продолжил:

– Только вот какое дело, Антон. Уральцы там потерпели уже поражение. В Тобольск Уральский совет направил свои отряды и хотел увезти Романовых, но ничего из этого у них не вышло. Охрана не дала. Омский совет со своим отрядом также ничего не добился. В настоящее время там несколько отрядов и полная неразбериха. Может произойти даже кровопролитие.

Нахмурившись, Яковлев спросил:

– Велики ли силы этих отрядов?

Свердлов на какое-то время задумался. По-видимому, он подсчитывал в уме состав отрядов:

– Точно не знаю, но вместе с тобольцами тысячи две наберется. Да охрана 250 человек. Недавно у нас был их представитель, некий Лукин. Жаловался он нам на враждебное к ним отношение в Тобольске, на безденежье, жалованье они, оказывается, не получают уже несколько месяцев. Тебе предстоит там все уладить. Главное – ты свою миссию, Антон, должен выполнить быстро и оперативно. Надвигается распутица, если реки тронутся, тогда придется отложить перевозку семьи до установления пароходного сообщения. Ждать такой срок мы не можем. За это время все может произойти. Теперь понял важность твоего задания?

Яковлев кивнул головой, ему была понятна его задача, а затем спросил:

– Охрана категорически отказалась отдать Романовых Советам?

Свердлов взмахнул руками и ответил:

– В этом-то и есть основное затруднение. Ты представляешь, Антон, какое там скверное положение. Охране верить нельзя. Большинство в ней офицеры, специально подобранные Керенским. Но я убедил Лукина, что Романовых нужно передать представителю ВЦИКа, и предупредил его о немедленном командировании в Тобольск нашего чрезвычайного уполномоченного. Лукин уехал, он наверняка уже туда добрался и предупредил об этом охрану. Я телеграфирую Уральскому совету о твоем назначении. В Омский совет дам тебе письмо, и ты немедленно отправишь его с верным человеком в Омск, для передачи председателю совета товарищу Косареву. В Тобольск также сообщу. Все уральские и омские отряды перейдут в твое подчинение. Имей в виду, в городе скопилось много белогвардейцев. Да, помни, с охраной надо рассчитаться. Деньги для выплаты им жалованья найдешь на Урале.

Яковлев перебил председателя ВЦИК и быстро сказал:

– Денег везу пять миллионов, товарищ Яков.

Свердлов хлопнул от удовольствия руками и продолжил:

– Хорошо, согласуй с Уральским советом и возьми с собой сколько нужно. Запомни – ты чрезвычайный комиссар Совнаркома и ВЦИК и тебе поручается в кратчайший срок вывезти Романовых из Тобольска в Екатеринбург. Тебе даются самые широкие полномочия. Во всех твоих действиях должна соблюдаться строгая конспирация. По всем вопросам, касающимся перевозки семьи, обращайся ко мне. Вызывай по прямому проводу: Москва – Кремль – Свердлову. Только не раньше 12 или часа ночи по московскому времени. А теперь двигай к наркому путей сообщения Невскому и договорись о специальном поезде. Я ему позвоню. Мандат и письмо получишь завтра утром. Прощай, бегу на заседание.

Свердлов убежал на какое-то очередное заседание, в которых, как он выражался, «потонул с головой». В этот вечер В.И. Невского Яковлев на месте не нашел. На другой день утром он отправился разыскивать наркома путей сообщения и нашел его на каком-то весьма важном заседании в Управлении дорог, где тот восседал на председательском месте. Невский известил его запиской, что он уже знает о приходе представителя Урала, и направил Яковлева для переговоров к одному из своих помощников. Тот оказался толковым работником, и они быстро договорились о направлении в Уфу за подписью Невского телеграммы, в которой предписывалось местным железнодорожным властям срочно сформировать поезд специального назначения. Одновременно Невским по маршруту от Москвы до Тюмени была дана другая телеграмма о движении поезда спецназначения и пропуске его вне всякой очереди.

Закончив с делами в НКПС, Яковлев направился в Кремль. Председатель ВЦИК работал в своем кабинете. Не отрываясь от многочисленных каких-то документов, он быстро спросил:

– Ну, в чем дело? Говори. Живо.

Яковлев улыбнулся и бодрым голосом ответил:

– Все готово, товарищ Яков, дело только за бумагами.

Довольный Свердлов схватил трубку телефона и быстро спросил:

– Товарищ Аванесов, бумаги Яковлеву готовы?

Секретарь и член Президиума ВЦИК В.А. Аванесов ответил:

– Все готово, Яков Михайлович, только нет подписи Владимира Ильича.

Опуская телефонную трубку, Свердлов в нее прокричал:

– Сам к нему пойду. Подожди меня в приемной.

Уже на ходу он бросил:

– Посиди у меня, Антон. Я сейчас вернусь.

Минут через двадцать председатель ВЦИК чуть не бегом влетел в свой кабинет и сказал:

– Иди к Аванесову. Бумаги все у него.

Аванесов зарегистрировал документы, и Яковлев вернулся с ними к Свердлову, который выхватил у него из рук мандат и рядом с подписью Ленина поставил свою. В этом документе говорилось, что Совнаркомом и ВЦИК Яковлев назначен чрезвычайным комиссаром для выполнения специального поручения. Все должностные лица и организации обязаны беспрекословно выполнять его распоряжения, за неисполнение которых виновные подлежат расстрелу. В целях конспирации в нем ничего не говорилось ни о царе, ни о Тобольске.

Яковлев пробежал глазами письмо на бланке ВЦИК в адрес Уральского совета, в котором говорилось:

Согласно утвержденному плану, в Польшу с письмами «Монашки» наркомом внутренних дел СССР была направлена опергруппа во главе с заместителем начальника отдела Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД СССР полковником А.В. Баранниковым, который прекрасно разбирался в польских делах и не раз там уже бывал. По пути 5 апреля 1945 года он остановился на день в городе Станиславе и посетил местное УНКВД, с руководством которого была достигнута договоренность о направлении доктора Подмихайловского монастыря Николая Красовского в Москву, о котором так много говорила «Монашка».

Так как врач не раз использовался Букачевским райвоенкоматом в работе медицинской комиссии, его решили вызвать в райвоенкомат 8 апреля, а откуда направить в Москву. Туда направили начальника отдела по борьбе с бандитизмом УНКВД Станиславской области Пастельняка, который должен был выдавать себя перед доктором за сотрудника этого военкомата.

К этому времени Николай Красовский стал страшно тяготиться своей работой в госпитале монастыря, ему не раз грозили расправой бандеровцы, поэтому он обрадовался вызову и собрался быстро. В сопровождении прибывшего за ним работника военкомата и бойцов внутренних войск он отправился в райцентр Букачев.

Уже смеркалось, когда их колонна, состоявшая из трех грузовых машин и потрепанного «виллиса», была неожиданно обстреляна в лесу из засады националистами. В скоротечном бою бойцы внутренних войск отбились от нападавших, но Пастельняк и доктор Красовский были тяжело ранены. Врачу разрывной пулей так сильно было разворочено бедро, что ему не помог хирург, специально присланный НКВД Украинской ССР на самолете из Киева. 16 апреля Красовский умер в госпитале внутренних войск в городе Станиславе, о чем нарком внутренних дел УССР В.С. Рясной по ВЧ сообщил Л.П. Берии.

В это же время 8 апреля 1945 года А.В. Баранников вместе со своей опергруппой прибыл в недавно освобожденную советскими войсками от гитлеровцев Варшаву. Инженера Петроконьского и доктора Чижиковского в Варшаве установить не смогли, хотя им активно помогали и сотрудники ряда подразделений «Смерш». Дома, которые указывала в адресах «Монашка», были полностью разрушены. По сообщению местных жителей Петроконьский являлся совсем дряхлым стариком. Когда немцы во время Варшавского восстания в августе – сентябре 1944 года взрывали сопротивлявшиеся дома, он из дома даже не вышел и, по-видимому, погиб. О Чижиковском вообще никаких сведений собрать не удалось.

Сообщив по «ВЧ» в Москву Круглову и Кобулову о начале своей работы, А.В. Баранников со своими людьми на автомашине отправился в Люблин, где ему повезло больше. В монастыре Святого Яна была установлена монахиня Валентина Радищева, которая под фамилией Меньшовой работала медсестрой в госпитале этого монастыря. На встречу с ней Баранников отправился в гражданской одежде и с большой корзиной разных угощений. Представившись сотрудником Института философии и литературы, он передал привет от монахини Таисии, находящейся в Москве, а затем передал ей ее письмо. Насытившись давно уже не виданными яствами, Валентина за чашкой кофе сообщила своему дорогому гостю, что «Монашку» знает с 1918 года, «она действительно является тем человеком, за которого себя выдает».

По ее словам, «Монашка» случайно избежала смерти. Когда ее вместе со всеми вели на расстрел, она спряталась под лестницей, откуда ей помог выбраться сторож, который привел ее, раненную в переносицу, в монастырь, где ее вылечили. Затем она выехала вместе с ее матерью, Е.И. Радищевой, в Киев, а оттуда в 1920 году с польскими войсками в Польшу. Валентина Радищева (Меньшова) характеризовала «Монашку» «как умную, развитую женщину с задатками писателя». На предъявленной ей фотографии она сразу опознала, что «да – это Татьяна, но только сильно постарела». С Татьяной ведь она не виделась уже больше десяти лет.

Затем медсестра Валентина сказала моложавому, симпатичному мужчине, что об этой особе более подробно могла бы рассказать ее мать, Радищева Евгения Ивановна, проживающая в Ченстохове под фамилией Меньшовой в доме престарелых.

О своей встрече с медсестрой А.В. Баранников 13 апреля сообщил по «ВЧ» в Москву. Вскоре с этим сообщением ознакомились Л.П. Берия, Б.З. Кобулов и С.П. Круглов. Руководители советских спецслужб были очень удивлены началом работы по установлению личности «Монашки». Такого начала они не ожидали. Неужели она настоящая царская дочь?

А полковник А.В. Баранников развивает бурную деятельность. Прошло всего несколько дней, а он в Ченстохове в доме престарелых уже встречается с шестидесятишестилетней Радищевой (Меньшовой) Евгенией Ивановной, матерью Валентины. Прочитав письмо от «Монашки», женщина перекрестилась, долго шептала молитву, затем заплакала и долго благодарила Баранникова за столь желанные вести.

После хорошего обильного угощения и задушевной беседы с таким милым и благородным сотрудником Института истории, философии и литературы, занимающимся сбором исторических материалов и сведений о доме Романовых 16 апреля она ему рассказала о «Монашке» все, что могла вспомнить.

Эти воспоминания Евгении Ивановны Баранников изложил следующим образом:

В то время, когда Яковлев еще только решал в Уфе, кого из знакомых боевиков взять в свой отряд для перевозки царя из Тобольска в Екатеринбург, руководители Урала уже ломали голову, куда поместить Николая II? Куда спрятать столь «дорогого» и долгожданного гостя?

По мнению нового «губернатора» Урала, члена партии с 1907 года А.Г. Белобородова, нужно было найти такое здание, которое не требовало бы большой охраны. Всего лишь небольшой надежный отряд красногвардейцев. Конечно, из коммунистов и рабочих. И все. Ведь армии, по сути, не было. Создаваемые вооруженные формирования сразу бросались на дутовский фронт.

Главное, нужно было изолировать важного арестанта так, чтобы полностью отсечь всякие попытки его связи с внешним миром.

Белобородов и член президиума Уральского совета комиссар юстиции левый эсер В.И. Хотимский объездили весь город в поисках такого здания, но ни на одном из них глаз их не остановился. Одни требовали больших переделок, а времени у них на это совсем не было, а в других отсутствовали необходимые гарантии полной изоляции Николая II от обитателей города.

Тут вмешался уральский военный комиссар Исай Голощекин, большевик с 1903 года, известный партии больше под псевдонимом Филиппа, который долго выслушивал сетования председателя областного совета на отсутствие в городе необходимого здания, а затем улыбнулся и сказал:

– Да, брось ты, Андрей, возиться с этим паразитом. Поселим его в какую-нибудь городскую тюрьму и дело с концом. Место Николая Кровавого там.

Белобородов согласился с предложением своего старшего по возрасту товарища. Теперь уже с Голощекиным посетили они арестный дом, но он им не подошел. Решили осмотреть Екатеринбургскую городскую тюрьму, и вот тут, наконец, руководителям Урала понравился один из небольших ее корпусов. Правда, он был полностью забит какими-то местными буржуями. Посовещавшись на воздухе, решили их переселить и пошли к начальнику тюрьмы.

Войдя к нему в кабинет, Белобородов ахнул и от удивления разинул рот. Перед ним навытяжку стоял Шечков. Постарел, правда, немного каналья. Осунулся бывший бравый помощник начальника Пермской тюрьмы, где в 1911—1912 годах схваченный охранкой, сиживал двадцатилетним парнем будущий председатель Уральского совета. Сразу вспомнилось, как Шечков не раз отправлял его за нарушение режима в карцер.

Как бывший полицейский офицер при советской власти пролез на эту должность, одному Богу было известно. Председатель областного совета дал указание арестовать проныру-тюремщика. Вопрос о помещении императора России в Екатеринбургскую тюрьму отпал. Если тюрьмой руководил бывший царский офицер, то в ней могли быть и его сообщники, решили высокие уральские чиновники. А значит, никакой гарантии о полной изоляции Николая II в тюрьме не может быть и речи.

К поиску места для бывшего самодержца Руси подключились и другие члены президиума Уральского областного совета. Выручил всех комиссар снабжения Урала Петр Лазаревич Войков. В партии меньшевиков он состоял с 1903 по 1917 год, имел псевдоним «Интеллигент». По-видимому, из-за того, что одевался он всегда щегольски и учился в Петербургском горном институте.

Ставший совсем недавно большевиком, бывший председатель городской думы в Екатеринбурге предложил поместить царя в доме его хорошего знакомого отставного горного инженера Ипатьева, у которого не раз слушал за рюмкой самодельной вишневки занимательные истории из жизни геологов. Войков так разрекламировал особняк отставного горного инженера, что председатель и трое его комиссаров сразу поехали на Вознесенский проспект.

Вот и дом под номером 51. Казалось, что этот белокаменный, затейливо разукрашенный по фасаду особняк вырос из земли. И все потому, что окна нижнего этажа переднего фасада имели подвальный характер из-за резкого уклона по Вознесенскому переулку, куда дом выходил двумя своими сторонами. Сработанные на совесть ворота и калитка вели во двор, вымощенный каменными плитами, где виднелись различные хозяйственные постройки. Задним фасадом дом соприкасался по Вознесенскому переулку с небольшим садом, в котором росли кусты желтой акации и сирени, а также березы, тополя, липы и одна ель.

«Отцам» города понравился стоявший особняком на косогоре у подножия Вознесенской горы, вблизи церкви дом горного инженера, разбогатевшего, по словам Войкова, на казенных подрядах.

20 апреля 1918 года Николай Николаевич Ипатьев был вызван в городской совет, к самому комиссару юстиции Хотимскому. Предчувствуя какую-то беду, старый инженер неохотно собирался на прием к этому большому начальнику. Облаченный в форменную одежду горного инженера, с фуражкой на голове, но без царской кокарды, он вошел в кабинет молодого, на вид грозного комиссара юстиции. Левый эсер Хотимский сразу перешел к делу и приказал в 24 часа ему и его семье освободить дом.

Николай Николаевич, ничего не понимая, какое-то время удивленно смотрел на представителя новой власти, а затем заискивающе спросил:

– Мил-человек, а нам-то куда? У меня жена, дочери, внук…

Хотимский оторвался от чтения какого-то документа, усмехнулся и ответил:

– Мы можем предоставить вам как буржую и вашей буржуйской семье комфортабельную квартиру в государственном доме.

Ипатьев взволнованно закашлялся, а Хотимский продолжил:

– Если вы к завтрашнему дню не освободите дом, то у нас есть против вас и другие аргументы.

Комиссар юстиции вытащил револьвер и, улыбаясь, покрутил его барабан. Горный инженер поспешил откланяться и побыстрее выйти из кабинета самого главного на Урале юриста. Он вытер платком вспотевший лоб и подумал: «Ох, как прав мой сосед, Владимир Евгеньевич Попов…» Отставной директор мужской гимназии видит далеко. Он узнал уже эту новую власть, поэтому и предупреждал его не раз – не ввязываться в споры с комиссарами. «Уж больно крутые они ребята… Тут же обвинят в контрреволюции… И тогда все…»

В Екатеринбурге новые власти уже похватали в качестве заложников многих промышленников, торговцев, инженеров, священнослужителей, служащих царской администрации или, как комиссары их всех называли, «бывших» людей. Где мыкаются они сегодня, в каком концлагере или тюрьме сидят, одному Богу известно…

Николай Николаевич в тот же день покинул свой дом, который строил во время Русско-японской войны. Старый инженер надеялся прожить в нем до конца своих дней, но судьба распорядилась по-иному. Он стал бездомным и все благодаря Петру Лазаревичу, с отцом которого, мастером металлургического завода, горный инженер был в приятельских отношениях. Комиссар снабжения Урала Войков и пальцем не пошевелил, чтобы помочь горному инженеру, а Николай Николаевич дважды обращался к нему с такой просьбой, но все оказалось напрасно.

На следующий день к дому Ипатьева потянулись подводы с досками и бревнами. Рабочие рыли ямы, и вскоре особняк обнесли дощатым забором. Располагался дом от забора на расстоянии 16 с половиной метров. Первое, что впервые увидели привезенные в дом Ипатьева царь с царицей и их дочь Мария, этот забор.

Через пару недель дом обнесли вторым, еще более высоким забором из теса. Уральские власти посчитали, что первый забор был несколько низким и полностью не закрывал окна от любопытных городских обывателей. Да и сами «арестанты» могли из окон поглядывать на горожан. Теперь же им представлялась возможность смотреть только ввысь, на небо, что властями почему-то не запрещалось.

Ипатьева с семьей приютили на какое-то время их соседи, Владимир Евгеньевич и Аполлинария Прокопьевна Поповы. Спасибо им. Правда, меньше чем через месяц и их всех выселили. Не учли даже то, что сын Владимира Евгеньевича, Александр Владимирович, служил в штабе Петроградского военного округа. Выбросили их вместе с двумя невестками, младшим сыном и шестилетним внуком Алексеем на улицу. В их доме расположилась наружная охрана дома Ипатьева.

Семьи горного инженера Ипатьева и Попова так и мыкались по соседям.

22 июля большевики вернули им дома, а 25 июля чешские войска и армия Директории взяла Екатеринбург. К дому Ипатьева тут же приставили охрану. Семья горного инженера заняла только первый этаж. Вторым этажом пользоваться им не разрешали.

2 августа в доме впервые появился следователь по важнейшим делам Наметкин. С этого времени в дом Ипатьева зачастили различные следственные и другие комиссии. Дом стал паломничеством делегаций различных акционерных компаний и представителей частного капитала. Одни просто смотрели, а другие нахально требовали продать им этот дом. Сначала Николай Николаевич отказывался, а затем понял, что жить его семье в нем будет очень тяжело. И он принял решение продать дом и стал вести переговоры о купле-продаже с Русско-Чешской торговой палатой и Русско-Американской акционерной компанией.

Чехи почти не торговались и согласились выплатить ему за дом 60 тысяч долларов и 400 000 рублей. Одновременно они за 10 000 долларов брали всю обстановку, которая находилась в доме во время заключения в нем царской семьи.

Вскоре об этой сделке узнали власти верховного правителя. Николай Николаевич был вызван к прокурору Екатеринбургского окружного суда В.Ф. Иорданскому, и тот в беседе подтвердил чиновнику Колчака о продаже дома. При этом инженер заявил, что постарается быстро заключить эту сделку, так как «в случае каких-либо политических или военных осложнений он, при затяжке этой сделки, понесет материальный ущерб».

В телеграмме в Ставку на имя генерал-лейтенанта М.К. Дитерихса Иорданский сообщил о состоявшейся сделке Ипатьева с Русско-Чешской торговой палатой и назвал цену дома со всей его обстановкой. 3 мая 1919 года Дитерихс написал прокурору Екатеринбургского окружного суда:

Попытка самоубийства. Встречи «Монашки» с Садовником продолжались, но почти всегда они заканчивались ссорами, взаимными упреками и слезами. Однажды он заявил ей, что власти перестали ей верить, что ее рассказы противоречат фактам ее жизни, в связи с чем ее ждут большие неприятности. Она заплакала, вскочив из-за стола, убежала в свою комнату, где просидела весь день.

Временами ей казалось, что их общение вызывало у полковника какое-то отвращение к ней, а не любовь, а ведь она втайне надеялась на дальнейшую совместную жизнь с ним. Теперь все эти надежды таяли. Садовник все чаще и чаще, разговаривая с ней, употреблял оскорбительные выражения, а в присутствии других лиц перебивал ее, называл лгуньей и всячески старался в чем-то ее уличить. После одной такой ссоры она спросила, когда же наконец, ей можно будет вернуться в монастырь.

Полковник на это обиженно ответил:

– Разве тот, кто любит, желает разлуки? Я перестаю верить в ваше чувство. Такие вопросы оскорбляют меня.

Эти сцены вызывали у «Монашки» какое-то внутреннее отвращение, она старалась молчать и мирилась с высказывавшимися ей претензиями. Но ссоры продолжались. Однажды она несколько раз заявила полковнику, что покончит с собой.

Узнав от лейтенанта Смирнова, что для нее как-то был куплен люминал в большом количестве, полковник потребовал, чтобы она вернула ему лекарство, но продолжить с ней этот разговор он не смог, так как его позвали к телефону. Пользуясь этим случаем, она переложила 50 порошков люминала в мешочек от аспирина. Когда полковник вернулся в ее комнату и повторил требование, она отдала ему аспирин в обертке люминала. Люминал же спрятала.

Теперь она стала ждать момент, чтобы его принять. Однако обстоятельства ее дачной жизни складывались так, что она редко бывала одна. А еще ее тревожила мысль, как бы полковник Садовник не имел из-за ее смерти неприятностей. Боялась какой-нибудь клеветы на этого человека со стороны Ирины Данилович.

Полковник был наблюдательным человеком, он видел, что с ней происходит что-то мучительное. Предчувствуя, что-то нехорошее, он не позволял ей оставаться в одиночестве.

Как-то он уехал в Москву и по телефону дал знать, что задержится в столице по непредвиденным обстоятельствам. В это время она решилась совершить задуманное. Она долго вспоминала свою жизнь, думала о том, что произойдет после ее смерти, как будет жалеть о ней Садовник.

В 8 часов утра она приняла люминал. Пошла на кухню и попросила домработницу Нюшу дать ей чаю. Когда чай был принесен, она заперла дверь на ключ, вынула из шкафа люминал и начала его принимать. В мешочке осталось не больше 5—6 порошков, когда она почувствовала боль и холод во всем теле. Она встала и положила оставшиеся порошки на шкаф. Затем открыла дверь, поднялась на верхний этаж и предупредила сестру Ирину, чтобы ее никто не беспокоил, так как она хочет спать. Ирина совсем не удивилась этому, так как знала, что в последнее время она по ночам совсем не спала. Таисия легла в кровать и вскоре заснула мертвым сном или потеряла сознание.

Никто не понял, что произошло с ней.

11 мая, вернувшийся из Москвы, полковник Садовник застал ее в кровати в состоянии глубокого сна. Проснувшись, она стала проявлять нервозность и тут же в 1 час дня заснула и проспала до 7 часов вечера. Она попыталась встать, однако впала в полуобморочное состояние, сопровождавшееся полубредом.

К «Монашке» были направлены врачи санитарного отдела НКВД СССР невропатолог Е.П. Терлецкий и терапевт Е.Л. Гершман, которые в результате ее осмотра пришли к заключению, что она «страдает компенсированным пороком сердца и истерическими реакциями с сумеречными состояниями». У ее постели на ночь была оставлена медицинская сестра.

12 мая в 1 час дня «Монашка» проснулась, но опять впала в нервное состояние, плакала, не раз повторяла, что через два дня умрет. В эти дни она часто вспоминала пророческие слова игуменьи Моники, которая не раз говорила ей, что погибель свою она найдет в любви к большевикам. В этот день она попросила стакан воды и тайком быстро проглотила из пакетика какой-то порошок и вскоре впала в сонное состояние.

Воспользовавшись сном «Монашки», оперативный работник подполковник Елена Владимировна Хорошкевич по указанию Кобулова произвела проверку постели, одежды и вещей «Монашки». В результате досмотра в постели были обнаружены четыре пакетика с белым порошком.

14 мая эти пакетики с порошком по распоряжению Б.З. Кобулова были направлены для проведения экспертизы в токсикологическую лабораторию доктора медицинских наук, профессора, полковника медицинской службы Г.М. Майрановского, в которой проводились смертельные опыты с ядами на заключенных. Произведенная экспертиза определила, что данные порошки являлись люминалом, применяемым в лечебной практике при эпилепсии, а также в качестве снотворного и успокаивающего средства при нервном возбуждении. Подписывая заключение о результатах экспертизы, Майрановский указал, что каких-либо ядовитых примесей в них не выявлено.

14 мая 1945 г. состоялся консилиум медицинских специалистов для определения болезни и лечения «Монашки». В консилиуме участвовали академик Е.К. Сепп, профессора Я.Г. Этингер и А.О. Хачатуров, а также ведущие врачи санотдела НКВД СССР К.П. Петрин и Е.П. Теренецкий.

Больная находилась в коматозном состоянии, не реагировала на отклики и на пассивное движение конечностей, а также на уколы булавкой. Ее заболеванию предшествовал повторный глубокий сон, вызванный приемом люминала, однако, по мнению специалистов, участвовавших в консилиуме, тяжелое состояние больной было обусловлено правосторонним крупозным воспалением легких. Состояние больной было тяжелым, положение ее угрожающим. Медиками был составлен план лечения «Монашки».

17 мая она пришла в сознание, ночь провела в состоянии некоторого возбуждения, узнавала окружающих, отвечала на вопросы, выпила четверть стакана чая из чайной ложечки. С этого времени «Монашка» еще тяжело, но уже с интересом возвращалась к жизни, сознание ее становилось ясным, с каждым днем отмечалось дальнейшее ее улучшение.

Нужно отметить, что здоровьем «Монашки» регулярно интересовался Б.З. Кобулов, который обо всем докладывал лично или путем докладных записок Л.П. Берии.

Во время болезни у «Монашки» при врачебном осмотре были обнаружены два шрама на обоих локтевых сгибах, вызвавших подозрение, что она в какие-то годы пыталась покончить жизнь самоубийством.

И вот 27 мая, когда «Монашка» почувствовала себя получше, была веселой и говорливой, полковник Садовник решил задать вопрос о происхождении этих шрамов. На какое-то время «Монашка» задумалась, затем тяжело вздохнула и рассказала, что в 1939 году, когда немецкие войска подошли к Варшаве, она жила в имении доктора Красовского. Приход немцев привел ее в такое глубокое отчаяние, что она решила покончить с собой. В этих целях лезвием от безопасной бритвы она вскрыла на обоих локтевых сгибах кровеносные сосуды и от потери крови впала в бессознательное состояние. Вскоре в имении появились немцы, которые опросили окружавших ее лиц о том, кем она является, и, получив ответ, что она дочь бывшего русского царя Николая II, приняли меры к ее спасению.

Когда «Монашка» пришла в сознание, немцы спросили ее, действительно ли она является Татьяной Романовой – дочерью царя Николая II? Она утвердительно кивнула головой, после чего немецкие врачи на протяжении месяца занимались ее лечением. После ее выздоровления немцы, по словам «Монашки», больше интереса к ней не проявляли.

Болезнь «Монашки» не помешала оперативникам Б.З. Кобулова собирать материалы о ее жизни. По указанию Л.П. Берии из Ченстохова (Польша) из дома престарелых решено было доставить в Москву Е.И. Меньшову (Радищеву), о которой «Монашка» рассказывала как о своей спасительнице.

В аппарат советника при Министерстве общественной безопасности Польши генерал-лейтенанта Н.Н. Селивановского был вновь командирован заместитель начальника отдела Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД СССР полковник А.В. Баранников, опрашивавший уже мать и дочь в апреле 1945 года. Он им вновь представился по своей старой легенде как сотрудник Института истории и литературы Академии наук СССР, собирающий материалы и воспоминания о царской семье.

В доме престарелых города Ченстохова Баранников, как и прошлый раз, появился с коробками конфет. Евгения Ивановна угостила ими всех своих приятелей, не забыв и о руководстве дома престарелых. Оставшись наедине, Баранников объяснил Меньшовой, что он приехал за ней, чтобы отвезти в Москву, так как ей надо подписать подготовленные им документы по ее воспоминаниям о том, как она спасла княжну Татьяну Романову, а также его руководство захотело воочию увидеть столь благородную женщину. Поездка, по его словам, займет всего несколько дней, после чего она вернется обратно в свою обитель. Евгения Ивановна совсем не сопротивлялась и дала согласие на эту поездку. Баранников попросил взять с собой все имевшиеся у нее документы и фотографии.

Из Ченстохова они под охраной группы автоматчиков на машинах добрались до Варшавы, а затем на поезде 21 мая прибыли в Москву.

Меньшову Евгению Ивановну определили в камеру № 83 внутренней тюрьмы НКГБ СССР. Ее и ее дочь Валентину, которую так же предстояло привезти в Москву, предполагалось использовать для проведения очных ставок с «Монашкой». В связи с этим Кобулов указал между собой их не связывать и содержать отдельно друг от друга.

Баранников, не отдыхая, вновь уехал в Польшу. Теперь путь его лежал в Люблин за медсестрой Валентиной Ивановной Меньшовой. Он вернулся с ней в Москву вечером 25 мая. Ее поместили на конспиративную квартиру 12‑го отдела 2‑го управления НКГБ СССР, наблюдение за ней вели три сотрудницы указанного отдела, которые Валентине были представлены как хозяйки квартиры. Этих сотрудниц Кобулов предупредил, чтобы в форме НКВД в квартире они не появлялись.

Утром 23 мая 1945 года находившуюся во внутренней тюрьме НКГБ СССР в камере № 83 Е.И. Меньшову посетил сам начальник этой угрюмо-мрачной темницы А.Н. Миронов и предупредил, что сегодня в полдень с ней будет разговаривать один из руководителей советских органов госбезопасности генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов. Главный тюремщик потребовал, чтобы она была причесанной и чисто одетой.

Евгения Ивановна собиралась не долго: уложила в пучок свои уже совсем седые волосы и схватила их резинкой. Надела на ноги дамские черные чулки, натянула на них носки из грубой овечьей шерсти, так как ноги у нее постоянно мерзли в этом каземате, и надела любимый вязаный костюм, приобретенный ею когда-то в Варшаве. В карман костюма положила два носовых платка, так как чувствовала, что сегодня придется много плакать. Надела дамские ботинки, старенькие, правда, но выглядели они еще довольно прилично. Затем почистила зубным порошком зубы, припудрилась и стала ждать.

Александр Николаевич Миронов в камере появился полдвенадцатого дня. Оглядев заключенную № 83, он что-то хмыкнул себе под нос, по-видимому, остался доволен внешним ее видом. Затем полковник строго взглянул на пожилую женщину и предупредил ее, чтобы на вопросы генерала она отвечала правдиво. «Ибо только в правде твое спасение», – сказал он.

Они вышли из тюрьмы, опустились несколько ступенек вниз и пошли длинным, длинным коридором. На их пути встречались сотрудники обоего пола, которые удивленно приветствовали Миронова. У некоторых из них в глазах стоял вопрос: «Кто эта бабка и куда он ее ведет?»

На лифте они поднялись на пятый этаж и вскоре вошли в приемную Кобулова, где молодой офицер резал лимон. Это был сотрудник его секретариата капитан Петухов, который все утро занимался сервировкой стола в кабинете первого заместителя наркома госбезопасности. В который уже раз он бегал в генеральский буфет, где буфетчица Катя все передавала ему тарелки и тарелочки с нарезанной сырокопченой колбасой, швейцарским сыром, кульки с разнообразными конфетами, печеньем и пирожными. В последний заход, передавая ему бумажный пакет с апельсинами и яблоками, Катя попыталась спросить, что за прием намечается у генерала, капитан ответил ей почти зло, что ничего не знает и не понимает: «А ты, Катюха, поменьше спрашивай и держи язык за зубами».

Богдан Захарович вышел из своего кабинета ровно в двенадцать часов, он был в парадной генеральской форме, на груди блестело несчетное количество орденов и медалей. Пожав руку Миронову, он поклонился Евгении Ивановне и пригласил ее в кабинет.

Кабинет был огромный, светлый, посредине стоял большой стол буквой «Т», обтянутый зеленым шерстяным сукном. Около высокого, широкого окна стоял стол с разнообразными яствами. Столько кушаний и в таком количестве Евгения Ивановна не видела, наверное, с молодых беззаботных лет.

Кобулов пригласил Меньшову садиться за стол. Она перекрестилась по православному обычаю и села на венский стул. Тут же капитан Петухов внес вскипевший небольшой электрический самовар, Кобулич, как ласково называл своего верного палача Л.П. Берия, налил Евгении Ивановне в симпатичную фарфоровую кружку чая, а себе в стакан с подстаканником и бросил в него толстый кусок лимона. Генерал пригласил ее кушать все, что стоит на столе. Женщина съела бутерброды из свиной сырокопченой колбасы и швейцарским сыром и два небольших пирожка с мясом и вареньем, оказавшихся очень вкусными.

Генерал ел много и все подряд, запивая чаем. Он много говорил о чудесной и теплой московской весне, рано распустившихся в этом году московских деревьях. Природа, по его словам, радовалась победе над германским фашизмом.

Откормленный и тучный, он после двух стаканов чая раскраснелся, пот обильно стекал у него по шее за мундир, который он тщетно пытался вытереть носовым платком.

Вызвав кнопкой звонка Петухова, он приказал тому, чтобы заходила Валентина Петровна. Вошла средних лет женщина, с портфелем в руке. Она уселась за маленький столик и стала вытаскивать писчую бумагу, авторучки с карандашами. По-видимому, это была стенографистка. Капитан по указанию Кобулова который удалился в комнату отдыха, собрал всю еду в широченную авоську и унес к себе в приемную.

Минут через 10 появился Богдан Захарович уже в цивильном костюме, посвежевший. Он сел напротив Евгении Ивановны, строго взглянул на нее, затем улыбнулся и сказал: «16 апреля 1945 года, будучи опрошенной в Ченстохове, вы показали, что вами в 1918 году из Екатеринбурга была вывезена дочь бывшего русского царя Татьяна Николаевна Романова. Эти ваши показания соответствуют действительности?»

Она быстро ответила: «Да, соответствуют». И далее Евгения Ивановна бойко повела рассказ о том, о чем уже поведала совсем недавно в Ченстохове А.В. Баранникову. И тут с ней что-то случилось, то ли прием пищи расслабляюще стал на нее действовать, то ли улыбка генерала, говорившая ей, что им уже все известно, но пожилая женщина уже в начале допроса заплакала, слезы ручьем полились по ее морщинистому лицу. Вспомнив о платках в кармане, она быстро вытерла слезы, отпила из стакана, стоявшего рядом с ней, воды и тихо, прося как бы прощения, произнесла:

– Я с самого начала допроса стала показывать неправду, запуталась и вынуждена была выдумывать то, чего на самом деле не было. Да, все это неправда, я запуталась и чем дальше показываю, тем больше нагромождаю всяких небылиц.

На это Кобулов ей заметил:

– Вам совершенно незачем лгать. Надо показывать только правду.

Евгения Ивановна ему ответила:

– Я это и решила сделать. Прежде всего прошу записать, что Татьяну Романову из Екатеринбурга я не вывозила. А монахиня, выдающая себя за дочь бывшего царя Николая Романова Татьяну, на самом деле является моей родной дочерью от брака с И.И. Меньшовым – Натальей Ивановной Меньшовой. Прошу разрешить мне рассказать вам всю правду.

Кобулов недовольным тоном произнес:

– Рассказывайте.

Свое повествование Евгения Ивановна начала издалека:

– Я урожденная Хрисанфова-Гулевич Евгения Ивановна, дочь военного фельдшера, жителя г. Калуги, родилась там в 1878 году, где в 1894 году вышла замуж за Меньшова Ивана Ивановича – счетовода Сызранско-Вяземской железной дороги. В 1895 году у меня родилась первая дочь Валентина, а в 1897 году Наталья. Обеим дочерям я дала хорошее воспитание и образование. Валентина и Наталья учились в Калужской гимназии и дома у репетиторов обучались языкам и музыке.

В 1917 году в Калуге начался голод, в связи с чем мы с мужем, продав недвижимость в Калуге и Моршанске, выехали в Киев. Зимой 1919/20 года муж заразился тифом и через некоторое время умер.

Незадолго до прихода в Киев польских войск обе мои дочери приняли католическую веру.

Тут Кобулов прервал Евгению Ивановну и спросил:

– Что их побудило принять католическую веру?

Меньшова замолчала, по-видимому, обдумывая ответ, затем отрицательно покачала головой и ответила:

– Не знаю. Мне кажется, что на них оказали влияние католические ксендзы, с которыми они познакомились в Киеве, из них я помню одного Скальского.

В 1920 году в Киев пришли поляки, однако спустя некоторое время польские войска начали отступать. Ксендз предложил нам выехать в Польшу с отступающими войсками. Мы согласились, после чего по просьбе Скальского его двоюродный брат командир польских войск (фамилию его не знаю) оказал нам помощь в переезде в Польшу, предоставив места в воинском эшелоне, следовавшем в Ковель.

Мы обосновались на постоянное жительство в Ченстохове. Месяца два-три спустя Наталья, а затем и Валентина выехали в Варшаву, где вступили в католический монастырь сестер шариток. В этом монастыре Наталья беспрерывно находилась в течение 12 лет, а Валентина до 1941 года, после чего переехала в Люблин, где и по настоящее время находится в монастыре сестер шариток.

Тут Кобулов прервал допрос и ушел опять в комнату отдыха, по-видимому, давали себя знать стаканы чая. А в это время стенографистка – Валентина Петровна, словно автомат, не разговаривая, строчила и строчила по бумаге.

Генерал отсутствовал недолго. Вернувшись, он задал вопрос:

– Когда впервые ваша дочь стала выдавать себя за дочь бывшего русского царя?

Меньшова на некоторое время задумалась, а затем ответила:

– Точно назвать не могу, но мне кажется, что все произошло при следующих обстоятельствах.

Спустя примерно два года после отъезда Натальи в Варшаву я как-то поехала навестить ее и Валентину. Встреча моя с Натальей происходила в присутствии главной монахини – игуменьи Варшавского монастыря сестер шариток Розы Окенцкой. Последняя в разговоре со мной в присутствии моей дочери сказала, что Наталья на самом деле является не моей дочерью, а дочерью бывшего царя Николая Романова и спасена она от смерти в Екатеринбурге мной.

Словом, Окенцкая стала внушать мне, что я якобы была в Екатеринбурге, организовала спасение Татьяны Романовой и вывезла ее в Польшу. Моя дочь не только не отрицала эту выдумку, а, наоборот, подтверждала ее. Выслушав все это, я, не желая ее подводить, решила всю эту версию подтвердить.

Считаю необходимым показать, что в дальнейшем Наталья при встречах со мной неоднократно говорила о том, чтобы я всегда в случае необходимости подтверждала, что она является не моей дочерью Натальей, а дочерью бывшего русского царя, спасенной мной от смерти – Татьяной Николаевной Романовой. Однако в 1932 году мною и Натальей была придумана еще одна версия о ее происхождении.

Кобулов быстро спросил:

– Какая именно?

– В 1932 году после смерти главной игуменьи монастыря сестер шариток Розы Окенцкой дочь моя Наталья перешла в монастырь сакраменток, опекуном которого являлся кардинал Каковский. По статуту этого монастыря в нем не могли находиться лица царской фамилии. Ввиду этого Наталья предложила мне написать в монастырь сакраменток заявление, в котором указать, что она якобы является моей дочерью от внебрачной связи с бывшим русским царем. По этому заявлению я была тогда же вызвана в монастырь, где старшая сестра меня подробно расспрашивала по существу этого заявления. При этом в соседней келье сидел монах-иезуит, который все подслушивал.

Генерал усмехнулся и спросил:

– Может быть, вы в самом деле имели интимную связь с Николаем Романовым?

Евгения Ивановна твердо ответила:

– Нет, не имела. Все это выдумки. Повторяю, что вторая версия мною была также выдумана под влиянием дочери.

Во время пребывания Натальи в монастыре сакраменток она познакомилась с доктором Красовским, который откуда-то узнал, что она выдает себя за дочь Николая Романова. После этого Красовский стал уделять ей очень большое внимание, часто приезжал в монастырь, привозил туда цветы и сладости. В 1934 году Наталья тяжело заболела в монастыре, и Красовский вывез ее к себе на лечение на дачу, под Варшавой. Затем он влюбился в мою дочь, бросил свою жену и буквально ни на шаг не отходил от нее.

В 1935 году по настоянию Красовского Наталья выезжала с ним в Сербию, в Белград для того, чтобы представиться сербскому королю как Татьяна Николаевна Романова. Однако эта поездка оказалась неудачной, так как сербский король не принял их. После этого они переехали в Вену, где Наталья продолжала свое лечение и жила на средства Красовского.

В 1935 году они из Вены переехали в курортный город Висла, а позже в 1936 году в г. Иорданов. В 1938 году вернулись в Варшаву, где жили на квартире.

В 1938 году меня вызвали к городскому голове Ченстохова и спросили, действительно ли моя дочь Наталья Меньшова является Татьяной Романовой – дочерью русского царя. Я подтвердила это. Тогда мне предложили написать о том, что Наталья является Татьяной Романовой. Я это также сделала.

Кроме того, в том же году по просьбе Натальи я составила заявление о том, что она является Татьяной Романовой, засвидетельствовала это заявление у нотариуса и выслала ей в Варшаву. Спустя некоторое время со слов Натальи, мне стало известно, что польскими властями ей был выдан паспорт как Татьяне Николаевне Романовой.

О том, что моя дочь Наталья якобы является Татьяной Романовой, я говорила своему знакомому монаху – отцу Альфонсу Енджиевскому, проживавшему в Ченстохове, а также Петроконьскому Александру Александровичу, проживавшему в Варшаве. С ним меня познакомил отец Альфонс.

В Варшаве Наталья с Красовским жили вплоть до прихода туда немецких войск. Затем они выехали в местечко Вавель под Варшавой. В 1941 году Наталья выехала во Львов к митрополиту Андрею Шептицкому, который устроил ее в монастырь Святого Василия. В этом монастыре Наталья находилась вплоть до самого последнего времени.

Кобулов просмотрел несколько документов и спросил:

– В каких же целях ваша дочь Наталья выдавала себя за Татьяну Романову?

Меньшова тяжело вздохнула, отпила пару глотков из стакана воды и ответила:

– Со всею искренностью заявляю, что каких-либо корыстных целей у Натальи, когда она выдавала себя за Татьяну Романову, не было. Я считаю, что все это было вызвано ее большим честолюбием и желанием чем-либо выделиться среди окружающих ее людей.

Однако считаю необходимым заявить, что Красовский предпринимал шаги к тому, чтобы, используя Наталью, добиться получения от англичан денежных средств царской семьи, находящихся, насколько мне известно, в лондонском банке.

Кобулов тут же спросил:

– В чем это конкретно выражалось?

Евгения Ивановна продолжала:

– После смерти матери Николая Романова Марии Федоровны, находившейся в эмиграции в Англии, Красовский написал письмо в Англию о том, что дочь бывшего русского царя Татьяна Романова жива, находится в Польше, и просил часть капитала, принадлежащего ей, никому не выдавать.

Кобулов с интересом взглянул на допрашиваемую и спросил:

– Откуда вам это известно?

Меньшова уверенно ему ответила:

– Об этом мне говорил Красовский.

Генерал быстро продолжил:

– Кому именно написал такое письмо Красовский?

Евгения Ивановна ответила:

– Мне это неизвестно. И получил ли он ответ на свое письмо из Англии, этого я также не знаю.

А Кобулов, покопавшись в своих материалах, продолжил:

– У Натальи имеется шрам на переносице?

Допрашиваемая ответила:

– Да, имеется.

Кобулов тут же спросил:

– Вы заявляли ранее, что этот шрам явился результатом удара в переносицу, который был получен ею в Екатеринбурге при побеге из дома Ипатьева?

Меньшова, потупив глаза, с тяжелым вздохом ответила генералу:

– Мне стыдно. Все это неправда. Шрам на переносице Натальи явился результатом ее падения в детстве в Калуге.

Когда Натальи было примерно лет 6—7, я приехала из Москвы и привезла ей в подарок пуховое пальто на белом шелку. Так как это пальто ей понравилось и очень шло, она побежала на кухню показаться служанкам. Вбегая в кухню, она споткнулась, упала и о ступеньку разбила переносицу. Лечил Наталью калужский доктор Снежко, который вовремя не наложил швы, в связи с этим у нее и остался рубец.

На этом допрос был окончен. Кобулов отправил Валентину Петровну печатать протокол допроса Е.И. Меньшовой. Затем появился капитан Петухов, а генерал уединился в комнату отдыха, по-видимому, он очень устал от проведенного допроса.

Печатала Валентина Ивановна протокол минут пятнадцать. Вышедший из комнаты отдыха Кобулов быстро пробежал глазами по протоколу допроса, а затем указал Меньшовой, где расписаться. Она, не читая его, расписалась под словами «записано с моих слов правильно и мною прочитано». Здесь же уже стояла роспись Б.З. Кобулова.

Тем же пройденным путем А.Н. Миронов доставил Е.И. Меньшову во внутреннюю тюрьму НКГБ СССР. На этот раз ему помогал контролер этого подразделения сержант госбезопасности Золотарев, который нес авоську с продуктами со стола Кобулова, подаренные ей генералом.

Правда, когда он принес ее в камеру 83, она оказалась наполовину опорожненной. По-видимому, контролерский состав тюрьмы посчитал, что заключенной № 83 столько продуктов слишком много для одной, да и где ей их хранить, холодильников в то время в камерах не было.

Е.И. Меньшова в тюрьме находилась совсем не долго. Уже 29 мая 1945 года она была освобождена из-под стражи с прекращением на нее уголовного дела. В тот же день ее определили домработницей на дачу начальника 2‑го управления НКГБ СССР комиссара госбезопасности 3‑го ранга П.В. Федотова.

24 мая 1945 года из отдела «Б» (оперативно-техническая служба) НКГБ СССР на имя Кобулова пришли результаты экспертизы по делу «Монашка».

В результате всестороннего изучения этой службой документов установлено, что «Монашка» не является Татьяной Николаевной Романовой, на что свидетельствует несоответствие почерка в «Воспоминаниях» «Монашки» почерку в дневниках Татьяны Романовой и различия в представленных на экспертизу фотографиях «Монашки» и Татьяны Романовой.

Далее заместитель начальника отдела «Б» полковник госбезопасности А.М. Палкин подчеркивал, что представленные на экспертизу две групповые фотографии Валентины Ивановны Меньшовой имеют весьма большое сходство с фотографиями «Монашки», а это позволяет с достаточно большой достоверностью предполагать близкое родство сравниваемых лиц.

В этот же день Б.З. Кобулов направил в адрес Л.П. Берии протокол допроса Е.И. Меньшовой и докладную записку, в которой подчеркивал, что «Монашка» является родной дочерью Евгении Ивановны Меньшовой и вся версия о том, что она является дочерью русского царя Николая Романова – Татьяной Николаевной Романовой выдумана.

Он сообщил также о результатах экспертизы отдела «Б» НКГБ СССР и о том, что скоро из Польши в Москву будет доставлена В.И. Меньшова для проверки показаний Е.И. Меньшовой. «Монашка», после полного выздоровления будет арестована.

Доставленную из Люблина старшую дочь Е.И. Меньшовой – Валентину Ивановну привезли на машине во двор дома № 2 на площади Дзержинского. Капитан Петухов, приняв ее под расписку от сопровождавшего охранника, доставил ее в кабинет Кобулова. На столе никаких яств не было, стоял только самовар, а в сахарнице лежало с десяток шоколадных конфет.

Валентина Ивановна по указанию Петухова села напротив самовара и увидела приближающегося к ней тучного, сурового генерала. Он поздоровался, налил ей чаю в стакан и подвинул конфеты. Она отхлебнула горячего чая, обожглась, в глазах навернулись слезы. А генерал суровым взглядом оглядел ее и спросил:

– Ну что, Валентина Ивановна, будете говорить правду или рассказывать нам сказку?

Женщина уже поняла, что от нее требуется. Мысленно недобрым словом вспомнила свою младшую сестру и решила чистосердечно обо всем рассказать. Она попросила лист бумаги и четким каллиграфическим почерком написала:

12 июля 1918 года президиум Уральского областного совета обсуждал вопрос о царской семье. В связи с тяжелым положением на фронте суд над Романовым, естественно, отпадал. Переводить куда-нибудь царскую семью, – по мнению членов президиума совета, – было небезопасно, так как вокруг Екатеринбурга уже бродили отряды белых. Военное командование в своем докладе утверждало, что положение Екатеринбурга чрезвычайно тяжелое.

Президиум Уральского областного совета, учитывая нависшую опасность над столицей Урала Екатеринбургом и «в виду возможности того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда, выполняя волю революции», единогласно постановил расстрелять Николая Романова и всех членов его семьи. Расстрел и уничтожение трупов президиум совета возложил на охрану дома Ипатьева и некоторых рабочих-коммунистов. Хотя в эти дни телеграфная связь между Москвой и Екатеринбургом работала исправно, руководители совета о своем решении Москву не уведомили и санкцию на расстрел Романовых не просили. Они предчувствовали, что Центр вряд ли одобрит их действия, поэтому решили сначала исполнить свое постановление, а затем поставить высших руководителей страны в известность о расстреле Романовых как о свершившемся факте. Мол, дело сделано. Кто будет искать в такой кутерьме виноватых. При этом они считали, что привели лишь давно висевший над «кровавым палачом» акт возмездия ради революции и во имя революции. Давно нужно было это сделать. Ведь царь – символ зарождающегося Белого движения представлял опасность для революции, красного Урала и всей молодой Республики Советов. И мы – члены Уральского совета, ликвидировали, развязали, наконец, этот гордиев узел. Правда, без суда. Но время-то революционное. До судебной ли казуистики. Революция все спишет. Подумаешь, каких-то с десяток людей… царских кровей… Сколько погибло из-за этого палача революционеров? Тысячи. Это месть пролетариата. Пролетариат пощады не знает. Пусть попробует опровергнет кто-нибудь эту истину.

В тот же день, 12 июля 1918 года состоялась встреча военного комиссара Урала, члена президиума Исполкома Уральского областного совета Ф.И. Голощекина и коменданта дома особого назначения, члена коллегии Уральской областной ЧК Я.М. Юровского.

В беседе Голощекин рассказал Юровскому о тяжелом положении на фронте и намеченной эвакуации г. Екатеринбурга. Сказал, что нужно в связи с этим готовиться и к ликвидации Николая II. По его словам, дело это нужно провести надежным товарищами быстро и бесшумно. Голощекин предложил «проделать это прямо в постелях, когда они спят». Юровский военному комиссару заявил, что предложенный им вариант является «неудобным», они сами подумают, как им получше сделать «это» и подготовиться к этой важной акции.

На следующий день председатель Уральского совета пригласил к себе военного комиссара Верх-Исетского совета П.З. Ермакова. Белобородов был в дружеских отношениях с Ермаковым еще с 1905 года, когда они совсем молодыми принимали участие в боях с царскими войсками. Ермаков был профессиональным революционером. В январе 1906 года вступил в партию большевиков, был судим царским судом на три года тюремного заключения.

Являясь военным комиссаром Верх-Исетского совета и командиром крупного красногвардейского отряда Ермаков не раз бывал в доме Ипатьева. Его возмущала та обстановка, которая царила среди охранников царской семьи. Он дважды писал рапорты на имя Белобородова, в которых приводил примеры воровства и пьянства среди охраны, сообщал о грубых нарушениях ими правил несения службы, указывал на разглашение сведений об условиях содержания под стражей членов царской семьи, требовал ограничить, а то и вовсе запретить посещение дома Ипатьева монахиням Тихвинского монастыря и священнослужителям Верхне-Вознесенского собора. В рапортах Ермаков подчеркивал, что такая ненормальная обстановка в доме особого назначения может привести к большим чрезвычайным происшествиям, например побегу самого Николая II или кого-нибудь из членов его семьи.

Белобородов благодарил бдительного военкома и обещал принять меры к устранению отмеченных им и другими товарищами недостатков в охране дома особого назначения, что и было впоследствии сделано.

13 июля в кабинете у Белобородова находились Ермаков и Юровский. Председатель совета налил им из пузатого, немного помятого чайника в стаканы крепкого чая, подвинул тарелку с большими кусками колотого сахара и сказал:

– Ты, Петр Захарович, конечно, в курсе того, как прут на Екатеринбург чехи. Город придется оставить. Жаль, но ничего поделать мы не можем. Силенок его защитить у нас нет. Я думаю, через неделю, а то и раньше Екатеринбург мы сдадим. Военные вообще давали нам еще меньше времени, но мы на заводах подняли рабочих, создали из них несколько дружин и бросили на фронт. Наступление чехов большой кровью пока приостановлено, но ненадолго.

Отхлебывая горячий чай, Ермаков внимательно слушал Белобородова, а сумрачный Юровский сидел, опустив голову, и думал:

– Куда? Куда девать его многочисленную семью? Враг их не оставит в покое.

А председатель Уральского совета продолжал:

– Вчера заседал президиум нашего областного совета, который обсудил судьбу царской семьи. Суд над Николаем II организовать мы, к сожалению, уже не можем. Времени нет. Перевозить их всех в какой-нибудь город опасно. Вокруг Екатеринбурга уже бродят и шныряют белогвардейские шайки. Того и гляди рванутся освобождать Романовых. В руках белых царь явится таким символом, что революции тяжко придется. Очень тяжко. Поэтому оставить в живых царя ни в коем случае нельзя. Учитывая это, президиум единогласно решил…

Белобородов взглянул на Ермакова, лицо военного комиссара было непроницаемым, словно изваянным из камня. Хранить свои мысли Ермаков умел. Председатель подлил в стакан чай, а затем жестким приказным тоном произнес:

– Решили мы Николая II и его семью расстрелять. Этого требует народ. Этого требуют интересы революции. Я считаю, что наказание палачу России мы вынесли справедливое.

Ермаков резко встал с кресла, подтянулся и отчеканил:

– Я полностью поддерживаю это решение совета.

А Белобородов улыбнулся и сказал:

– Мы не сомневались в тебе, Петр Захарович, поэтому и решили доверить тебе расстрел царской семьи. Мы включили тебя в расстрельную команду, которую возглавит Яков Михайлович. Ты был судим царем, познал его тюрьмы, и кому, как не тебе, исполнить волю народа. В команду войдут Никулин, Ян Целмс со своими латышами и Петр Медведев – начальник наружной охраны дома Ипатьева. Он окажет вам помощь, будет следить за охраной, за порядком на улице и т.д.

Ермаков, гордый оказанным доверием, отрапортовал:

– Я согласен, товарищ председатель. Доверие совета оправдаю.

Белобородов ткнул пальцем в сторону Юровского и сказал:

– С Яковом Михайловичем ты, Петр Захарович, будешь руководить всем этим делом. У тебя в Екатеринбурге больше связей, нужно будет достать для транспортировки трупов грузовик. Это задание поручается тебе. Действуй от имени Уральского совета. Расстрел нужно провести тихо, без шума, помните о большевистской конспирации. Конечно, спрятать трупы нужно так, чтобы ни одна белогвардейская ищейка их не нашла. Искать их они будут. Обязательно будут. Помните, вы вдвоем отвечаете за все.

Тут с кресла встал Юровский, быстро прошелся по кабинету, затем залпом выпил стакан холодной воды и, словно клятву, произнес:

– Мы понимаем, товарищ Белобородов, свою историческую миссию. Сделаем все, как надо. Шума не будет. Сейчас нам нужно определиться в главном, когда и где провести этот акт возмездия.

Белобородов отхлебнул чая и ответил:

– Скоро. Совсем скоро. Дату вам сообщит товарищ Голощекин.

Утром 15 июля в дом особого назначения приехал несколько взволнованный Ф.И. Голощекин и первым делом приказал отправить в Ярославскую губернию поваренка Леню Седнева, с которым играл цесаревич Алексей. Затем он поставил в известность Юровского, что президиум совета решил ликвидировать Николая Романова ночью 16 июля, как говорил военный комиссар Урала.

О казни бывшего царя совет решил объявить официально в газетах, а вот о смерти членов его семьи может и объявят, но как, когда и каким порядком, об этом пока никто не знает. Поэтому он предупредил, чтобы все делалось осторожно, с привлечением к этому делу как можно меньше людей, причем абсолютно надежных. Голощекин сообщил Юровскому, что к 12 часам ночи в дом особого назначения Ермаков пригонит грузовой автомобиль, по паролю его должны пропустить во двор и на нем прибывшие люди вывезут трупы.

Юровский высказал свою мысль Голощекину, где им провести исполнение этой акции: в доме Ипатьева есть разные чуланы, укромные комнаты. Они, на свой взгляд, выберут какое-нибудь подвальное или полуподвальное помещение и в нем всех порешат. Шума будет меньше. Всех, в том числе доктора и слуг. Технологию расстрела они подробно отработают уже сами… На месте…

Голощекин, пожав руку коменданту дома особого назначения, направился к выходу, но вдруг остановился, задумался и сказал:

– Перед расстрелом вы, Яков Михайлович, обязательно сообщите царю решение Уральского совета. Как «царя Кровавого», народ приговорил его к расстрелу.

Юровский в знак согласия кивнул головой, и Голощекин покинул дом особого назначения. Судьба последнего российского царя и его семьи была решена.

В тот же день Юровский позвал начальника охраны дома особого назначения Павла Медведева, члена партии большевиков с 1917 года, бывшего рабочего Сысертского завода, и приказал ему собрать все 12 наганов, розданных им ранее самым близким своим людям. Пока Медведев выполнял это задание коменданта, сам он начал собирать к себе в комендатуру надежных людей, которым предстояло совершить эту страшную акцию.

Для этого он решил использовать 11 человек, преимущественно членов большевистской партии, то есть каждому находившемуся под арестом в доме Ипатьева лицу полагался свой индивидуальный палач. В расстрельную команду по уничтожению бывшего царя, его супруги и их детей, а также находившихся с ними слуг вошли сам комендант дома особого назначения, член коллегии Уральской областной ЧК Я.М. Юровский, помощник коменданта по дому особого назначения сотрудник ЧК Г.П. Никулин, военный комиссар Верх-Исетского совета П.З. Ермаков, который привлек к расстрелу своего друга сотрудника Уральской ЧК, члена партии большевиков с 1911 года М.А. Медведева (Кудрина), а также группа чекистов-латышей во главе с Яном Михайловичем Целмсом, из них известна только одна фамилия – Я.М. Свикке.

Вызванным лицам Юровский объяснил о цели их сбора. За исключением двух латышей, у которых нервы оказались не в порядке, собранные им люди согласились добровольно исполнить волю Уральского областного совета. Отказавшихся тут же заменили на других латышей.

Архивисты по указанию Л.П. Берии попытались восстановить хронику трагической ночи 16—17 июля 1918 года.

Рано утром 16 июля Юровский сообщил поваренку Лене Седневу, что к нему приехал его дядя из Ярославской губернии. Обрадовавшись, мальчик бросился в дом Попова, где у охранников он якобы и находился. Больше его в тот день никто не видел. Поваренка держали взаперти в какой-то комнате. Вечером 17 июля он был освобожден и его видели около дома Ипатьева, в который он пытался пройти, говоря, что его там ждет Алексей Николаевич, но сумрачная и злая охрана гнала его от дома, а один усатый дядька с винтовкой на плече тяжело вздохнул, погладил его непокорные мальчишечьи волосы и посоветовал бежать от этого проклятого места. Вскоре мальчика отправили на родину. В 1929 году Л.И. Седнев был арестован ярославскими чекистами и по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре коллегией ОГПУ осужден к расстрелу.

Прошло еще только несколько часов, а цесаревич Алексей стал просить разыскать ему его товарища по играм. Доктор Боткин и кто-то из дочерей зашли к Юровскому и поинтересовались, где поваренок Леня, неизменный участник игр Алексея. Тот рассказал им придуманную Ф.И. Голощекиным легенду в отношении 14‑летнего Седнева, что он пообщается с приехавшим из Ярославской губернии дядей и скоро вернется. Боткин и великая княжна ушли успокоенными.

А Юровский этим же утром осмотрел все наганы, принесенные Павлом Медведевым, они были в целости и сохранности. Затем долго чертил на листе бумаги схему, кто кого должен был расстреливать. Запомнив все, он сжег бумагу и довольный собой пошел в апартаменты Романовых.

В них все было по-прежнему. Александра Федоровна в очках занята Библией, Николай II, улыбаясь временами, увлеченно читал Салтыкова-Щедрина. Дочери что-то чинили штопали и, смеясь, слушали рассказ Марии. Доктор Боткин играл с Алексеем в карты, в безик. Все так же, как и в предыдущие дни, они ничего не чувствовали, не подозревали, что осталось им жить всего несколько часов.

Вечером 16 июля в 23.00 Юровский собрал снова свою расстрельную команду, раздал каждому по нагану и предупредил, что время приближается. Затем они с Г.П. Никулиным долго инструктировали Павла Медведева, чтобы тот тщательно проверил с разводящим все караулы, как снаружи дома, так и внутри, держал с Юровским регулярную связь и наблюдал за всем происходящем на улице и в доме. В самый последний момент, когда все будет готово к расстрелу, Павел Медведев должен был предупредить часовых и остальную часть своей охраны, чтобы они, услышав выстрелы, не беспокоились и не выходили из комнат. О всех неординарных моментах он должен был регулярно докладывать Юровскому, а если что особенно будет беспокоить, дать знать ему через установленную связь.

Время приблизилось к 12 часам ночи, а машины все не было, ведь на ней надо было вывозить трупы. Не было и Ермакова с Медведевым (Кудриным) – это они отвечали за прибытие машины. Пришлось звонить по телефону. Они сообщили, что ремонтировали мотор, скоро выедут. Наконец, а было уже полвторого ночи, грузовик прибыл, с ним приехали Ермаков, Медведев (Кудрин) и еще какой-то чекист-латыш. За рулем машины сидел шофер Сергей Моханов.

Юровский пошел будить доктора Боткина, который спал в ближайшей от входа комнате. Удивившись, что его разбудили в такое позднее ночное время, доктор спросил:

– В чем дело, гражданин комендант?

Юровский быстро заговорил, что в городе очень тревожно, шастают какие-то банды, может быть перестрелка, поэтому нужно всех разбудить и перевести с верхнего этажа вниз, в другое более безопасное место. При этом комендант подчеркнул, чтобы они ничего с собой не брали, так как все это, по-видимому, ненадолго. Доктор ушел в апартаменты Романовых. Собиралась царская семья и их слуги минут 40. Появились они сонные, кто с подушкой, кто с сумочками и другой разной мелочью.

Юровский приказал всем спуститься вниз. Не торопясь, гуськом они спустились в полуподвальный этаж и вошли в довольно объемную комнату, 24 квадратных метров, за которой располагалась большая кладовка, не имевшая выхода. Единственное окно имело глухие, хорошо сработанные, двойные рамы. С улицы оно было закрыто толстой железной решеткой. Комната уходила в глубь земли и закрывалась высоким забором.

Комендант попросил их встать вдоль каменной стенки, подальше от окна, так им всем будет безопаснее. Никто из них не был испуган, и все четко выполняли указания. Тут Александра Федоровна заметила, что в комнате нет даже стульев. Комендант дал кому-то команду, чтобы принесли стулья. На один в самый угол села бывшая императрица, а в центре посадили цесаревича Алексея. Юровский вышел и приказал спуститься вниз всей своей расстрельной команде и быть наготове к выполнению задания Уральского совета. Затем он приказал Медведеву выйти на улицу и прислушаться: будут ли слышны выстрелы? И вот Юровский встал напротив Николая II и заговорил:

– Гражданин Романов! Ваши царственные родственники, близкие вам люди как внутри страны, так и за рубежом уже не раз пытались вас освободить. Учитывая это, Совет депутатов рабочих Урала постановил вас расстрелять.

Александра Федоровна и все находившиеся в комнате узники начали креститься, а Николай II произнес только одно слово:

– Что?

Он повернулся к цесаревичу Алексею, пытаясь как бы прикрыть собой сына, и в это время раздался выстрел Юровского, сразившего последнего царя династии Романовых. Начались крики, визг и беспорядочная стрельба расстрельщиков. Некоторые из них стреляли через порог комнаты, не попадали в свои жертвы. Пули ударившись о каменную стенку со свистом и жужжанием отлетали рикошетом, кто-то из палачей был ранен в руку.

Громким матом Юровский приказал остановить стрельбу. Многие жертвы были живы, они стонали, а некоторые затаились. Комендант приказал добить их и стрелять, чтобы меньше было крови, в сердце. Выстрелами из наганов и штыком добили всех.

В это время Павел Медведев, получив команду от Юровского, приказал шоферу Моханову завести на полную мощность мотор грузовика, чтобы поменьше была слышна стрельба. Затем зашел в караульное помещение и объяснил часовым о причине начавшейся стрельбы, постоял, прислушиваясь, некоторое время на улице. И тут вдруг он увидел человека, который стоял прислонившись к дереву и смотрел на дом Ипатьева. Это был военный комиссар Урала Филипп Иванович Голощекин, по-видимому, он очень беспокоился, как его люди справятся с порученным заданием и все это время ходил возле дома, но в дом так и не вошел.

Медведев вернулся в дом, когда там все было кончено: стены были покрыты пятнами крови, а пол от нее даже скользил. Суетившийся Юровский отдавал команду, чтобы трупы выносили из комнаты и укладывали в грузовик. Но тут выяснилось, что нет носилок, в суматохе о них забыли. Кто-то предложил использовать вместо носилок оглобли от саней, натянув на них простыню. Так и сделали, а чтобы было поменьше крови, на оглобли пристроили еще солдатское сукно. Таким же сукном устлали пол кузова. Принимать трупы Юровский поручил Михаилу Медведеву (Кудрину).

Тут до Юровского дошло, что охрана мародерствует, присваивая себе царские ценности. Комендант, пригрозив расстрелом, приказал всем сдать награбленное и поручил своему заместителю Григорию Никулину сопровождать перенос тел. Сам Юровский собрал все находившиеся на виду ценности, в том числе и сданные охраной, и отправил их в комендатуру. Затем по указанию коменданта мыли, чистили и скоблили от крови полы, стены, двери и окно.

Наконец, а было уже начало четвертого ночи, грузовик «выполз» со двора дома Ипатьева и направился по дороге в направлении Верх-Исетского завода. С собой Юровский взял несколько человек из внутренней охраны.

Грузовик двигался по пути, указываемому Ермаковым, так как Юровский в этих местах не бывал и дорогу не знал. Недалеко от Верх-Исетского завода грузовик был встречен группой верховых и людьми, сидевшими в пролетках. Ермаков сообщил, что это его люди. Затем они переехали железную дорогу на Пермь, здесь грузовик был замечен сторожем переезда № 803. Доехали по дороге до горнозаводской железнодорожной линии. Переезд № 184 охранялся сторожем Я.И. Лобухиным в будке. В это время он спал, проснулся от шума грузовика и удивился этому, ведь здесь он никогда не видел автомобилей.

Машина поехала дальше, уже недалеко была и деревня Коптяки, здесь они сбились с пути и попали в топкие, болотистые места. Грузовик засосало, пришлось разгружать тела на пролетки. Уже светало, когда подъехали к урочищу Четырех братьев. Здесь была заброшенная шахта, где, по словам Ермакова, можно было захоронить царскую семью. Но рядом с этой шахтой сидели у костра крестьяне, ночевавшие на сенокосе.

Чтобы сохранить в тайне захоронение царской семьи, Юровский решил удалить оттуда всех крестьян и оцепить эту местность рабочими Ермакова на определенном расстоянии от места предполагаемого погребения, а оставшихся за ненадобностью отправить в город.

Своих людей во главе со Степаном Вагановым Ермаков направил в деревню Коптяки. Этот бывший матрос, хорошо знавший местных жителей, должен был объяснить им сложившуюся оперативную обстановку: мол, совсем рядом находятся войска чехов, поэтому могут быть жестокие бои, крестьяне должны сидеть дома и не выходить в лес и на дорогу. Задержанных в лесу будут строго допрашивать, а непослушных расстреливать.

Оставшиеся с Юровским Ермаков, Никулин и латыш Целмс развели костер и начали стаскивать с убитых одежду. Для того чтобы уничтожить косвенные улики их преступления, они решили ее сжечь. И тут расстрельщики поняли, почему царских дочерей не брали пули. Их защищали, словно кольчуги, объемные лифчики с двойными подкладками и корсеты, сплошь усеянные бриллиантами, алмазами и золотыми вещами. Ценности тут же выпороли, их набралось полпуда. Одежду сожгли. Позже в этих кострах люди находили еще много драгоценностей.

Убитых голыми побросали в шахту, но вода чуть-чуть прикрыла их тела. Тогда Юровский с товарищами попытался взорвать ее гранатами, но ничего из этого не получилось. Чекисты понимали, что место было провалено, так как крестьяне были свидетелями того, как строгие дяди в кожаных куртках, грозившие им наганами, тут что-то делали. Часа в два Юровский оставил Никулина и Целмса охранять шахту с телами, а сам взял ценности и уехал с Ермаковым в Екатеринбург посоветоваться с членами президиума Уральского совета, что делать дальше.

В Уральском совете первым он встретил Г.И. Сафарова, которому доложил о расстреле царской семьи и ее захоронении в шахте. Тот не придал этому никакого внимания, лишь махнул рукой: мол, дело сделано и хорошо.

Тогда Юровский начал разыскивать Ф.И. Голощекина. Товарищ Филипп согласился, что не дело оставлять тела в шахте, и, вызвав Ермакова, приказал ему ехать извлекать трупы. Юровскому посоветовал обратиться к председателю Екатеринбургского горисполкома С.Е. Чуцкаеву, хорошо знавшему местные окрестности, не подскажет ли он место для захоронения Романовых. Тот, подумав немного, ответил, что на Московском тракте имеются очень глубокие заброшенные шахты, где можно спрятать тысячи трупов.

Ермаков, прихватив еду для своих товарищей, не имевших ни крошки во рту уже почти целые сутки, поехал в урочище Четырех братьев, а Юровский, взяв с собой сотрудника Уральского областного ЧК Полушина, отправился на машине смотреть указанные Чуцкаевым шахты. По дороге машина сломалась, и они пешком добирались до места, которое им понравилось. Правда, рядом «жил какой-то народ», но чекисты решили временно их арестовать, отправить в город, а затем отпустить.

Машину шофер никак не мог отремонтировать, но тут показалась пара запряженных лошадей, в пролетке. Знавшие Юровского люди спешили на Верх-Исетский завод. Чекисты потребовали отдать им лошадей, но сидевшие в пролетке воспротивились. Юровский и Полушин схватились за маузеры, тогда заводской люд решил не связываться с грозными чекистами и отдал им лошадей, на которых они и приехали к своим товарищам. Тут у кого-то из них возникло предложение – сжечь тела убитых и дело с концом, но таких специалистов среди них не было. Только один Полушин сказал, что знает, как это делается, но для этого нужен бензин или керосин.

Идея эта пришлась по душе Юровскому, и он решил вернуться в Екатеринбург: за бензином, лопатами и серной кислотой.

Серной кислотой он решил изуродовать трупы, чтобы никто никогда их не узнал. Для перевозки всего этого груза нужна была машина, и Юровский отправился в гараж начальника военных перевозок, где ему предоставили легковую автомашину. Затем он направился к члену президиума Уральского совета комиссару снабжения П.Л. Войкову, который быстро организовал ему выдачу лопат, серной кислоты и бензина.

Заехав в Екатеринбургскую городскую тюрьму, Юровский под расписку товарища комиссара юстиции Уральской области получил десять подвод без кучеров, вместо них Павлом Медведевым были направлены люди из охраны дома Ипатьева. Погрузив всех на подводы, обоз тронулся в урочище Четырех братьев. Туда же Юровский направил грузовик, шофером которого являлся все тот же С.И. Моханов.

Сам Юровский вернулся к П.Л. Войкову и стал ждать «специалиста по сжиганию трупов» Полушина, с которым они договорились встретиться у комиссара снабжения. Прождали до 11 вечера, а он так и не явился. Потом узнали, что чекист поехал к нему верхом, но лошадь попалась норовистая и сбросила неумелого седока. Полушин при этом сильно повредил ногу.

Такая же участь позже постигла и самого Юровского. По-видимому, чекисты были плохими кавалеристами, они привыкли больше к машинам. Так вот, часов в 12 ночи Юровский, не дождавшись Полушина, взгромоздился на лошадь и в сопровождении охранника из дома Ипатьева поехали по дороге в деревню Коптяки. Проехав Верх-Исетский завод, лошадь Юровского в темноте чего-то испугалась, запнулась и рухнула на колени, затем повалилась на бок и придавила правую ногу седока. Юровский провалялся на земле больше часа, пока смог вновь влезть на нее.

К Ермакову они приехали поздней ночью, он с товарищами был занят подъемом тел из шахты. Здесь Юровскому пришла мысль захоронить несколько трупов прямо на дороге. Он приказал копать для этого яму: грунт был тяжелый, глинистый, но яма к рассвету была готова. Тут к Юровскому подошел один из копавших и заявил, что к Ермакову приходил какой-то его знакомый и видел эту яму. Ермаков пытался убедить, что приходивший не мог ее видеть, однако ему доказали, что и это место провалено. Яму засыпали.

Стали ждать вечера, погрузив трупы на подводы, поехали назад, переехали горнозаводскую железнодорожную ветку, в районе переезда № 184, где в укрытии чуть в стороне ждал грузовик С.И. Моханова. Трупы перегрузили в грузовик и тронулись по основной дороге. Проехав несколько десятков метров, вновь застряли. Сняли трупы и провозились еще пару часов, вытаскивая машину.

Но вскоре на месте просохшего ручья вновь застряли, да так, что вылезали чуть ли не до полуночи. С большим трудом удалось вытянуть машину, чтобы ехать дальше.

И тут Юровский принял решение хоронить трупы здесь на дороге в этой яме, откуда только что вытащили грузовик. Он послал нескольких человек к железнодорожному переезду № 184 за хранившимися там шпалами, чтобы спрятать под ними место захоронения. Одновременно шпалы, по его мнению, будут указывать, что они укладывались только для перевозки грузовой машины. Пока рыли новую большую могилу, рядом развели большой костер и сожгли тела Алексея Николаевича и Марии Николаевны, их останки сложили в выкопанную яму, заровняли землей, а золой нового костра прикрыли все улики. Затем Юровский и его подельники облили серной кислотой остальные девять тел, уложили их в яму, потом еще раз облили их кислотой и зарыли. Уложив на яму шпалы, утрамбовали, после чего пустили пустой грузовик, который укатал неровности, и подбросили для видимости сучьев и несколько бревен-кругляков. Грузовик и по ним поездил. Это место находилось в 18 верстах от Екатеринбурга, на 9‑й версте железной дороги между деревней Коптяки и Верх-Исетским заводом.

Юровский предупредил всех о важности совершенного ими дела, попросил забыть это место и никогда, ни с кем не разговаривать на эту тему. Когда они уже собирались уезжать в Екатеринбург, в помощь Юровскому прибыла направленная Ф.И. Голощекиным группа сотрудников Уральской областной ЧК во главе с В.М. Гориным и И.И. Родзинским. В захоронении им участвовать не пришлось. Оцепление данного района вскоре было Юровским снято, и утром 19 июля 1918 года он был уже в Екатеринбурге.

Колчаковские следователи почти два года разыскивали место захоронения царской семьи. Они перерыли сотни метров земли, исследовали многие шахты, но, как писал в своих воспоминаниях Ю.М. Юровский, хранившихся долгое время под грифом «строго секретно» в Свердловском партархиве КПСС, «они не догадались заглянуть под шпалы». А ведь следователь А.В. Колчака Н.А. Соколов в своей книге «Убийство царской семьи», изданной в 1923 году в Берлине, изобразил на фотографии это место, о котором писал: «Мостик, набросанный большевиками на коптяковской дороге, где застрял грузовой автомобиль, доставивший трупы царской семьи к руднику» (вскрыли этот мостик в 1991 году).

Утром 17 июля 1918 года А.Е. Белобородов, встретившись с редактором газеты «Уральский рабочий» В.А. Воробьевым, передал ему официальное сообщение президиума Уральского областного совета о расстреле Николая Романова. При этом он предупредил редактора, чтобы от публикации тот пока воздержался, так как необходимо согласовать текст с Центром.

Вот этот текст:

«Монашка» вспоминает свою жизнь. Находясь в камере, Наталья днями и длинными ночами, когда не спалось, размышляла о своей жизни и пришла к выводу, что во всех совершенных ошибках виновата только она сама. И в первую очередь виновата в том, что она изменила свою веру. Произошло это как-то само собой.

Последний, восьмой класс гимназии она окончила в Слонимской польской гимназии, которая была эвакуирована в 1915 году в связи с наступлением немецких войск из Польши в город Калугу. Перейдя в гимназию, где принято было говорить по-польски, она быстро изучила этот язык. Здесь, в польской гимназии, впервые задумалась о перемене религии, так как православный обряд почему-то мучил ее с детства и по Закону Божьему она не имела хороших отметок.

Переехав с семьей в Киев, она в ноябре 1918 года поступила в музыкально-драматическую школу Александра Матковского, где все ей предрекали блестящее будущее, так как она являлась одной из самых лучших и ярких учениц.

Однажды ее лучшая подруга Наташа Штейн – русская, католичка, пригласила ее посетить католический костел Святого Александра. Очутившись в костеле, Наталья почувствовала какое-то очарование, прежде всего прелестными звуками органа, красотой богослужения и обстановкой этой католической обители.

Находясь в костеле, ей вспомнились прочитанные совсем недавно в одной из киевских газет обстоятельства расстрела царской семьи и вместе с ними ходившие в Киеве слухи, что одной из дочерей – Татьяне Романовой – удалось спастись. Вспоминая ее, она решила в память великой княжны совершить подвиг. В это время, когда ей было чуть больше 18 лет, у нее созрело безумное желание назваться Татьяной Романовой, принять католичество, поступить в монастырь и там жить свято за нее, продолжить как бы ее жизнь. О смене религии она решила посоветоваться с отцом, но он категорически заявил: «Дочери-католички мне не нужно… Не позволю!»

Вскоре отец тяжело заболел и умер. После этого она твердо решила принять католическую веру.

Все та же Наташа Штейн как-то познакомила ее со священником отцом Казимиром Наскрэнским. Он согласился с ее желанием, и через несколько дней она стала католичкой. Во время своей первой исповеди она сказала отцу Казимиру о том, что хотела бы совершить подвиг в монастыре, принять на себя имя Татьяны Романовой и как бы продолжить ее жизнь. Отец Казимир одобрил ее желание и высказал мнение, что «в будущем Татьяна Романова может быть очень полезной для католической церкви».

Одновременно он посоветовал поговорить по этому вопросу со священником отцом Теофилом Спальским, что она и сделала. После этого отец Теофил, зная из исповеди, что она Наталья Меньшова, стал вести себя с ней так, как будто она действительно царских кровей – Татьяна Романова, которую после спасения приняла и укрыла семья Меньшовых под инкогнито.

В Киеве стали распространяться всевозможные сплетни и разные слухи, что Татьяна Романова жива и скрывается в городе. Наталья испугалась и решила прекратить опасную игру и сообщила об этом отцу Теофилу, что она не хочет обманывать людей и желает носить свое собственное имя.

Польский священник возмутился и сообщил ей, что он уже известил Рим – Ватикан и папу – о том, что вторая дочь Николая II Татьяна Романова в 1918 году спаслась и приняла в Киеве католичество, поэтому он не намерен это опровергать и сообщил ей, что в будущем Татьяне Романовой готовится роль борца против «новой безбожной» России.

А в Киеве с 1917 года произошла 13‑я «перемена» власти, вместо большевиков 7 мая 1920 года в город вступили польские войска. Через несколько дней они устроили в Киеве блестящий парад. Со свойственной им любовью к франтовству и блеску поляки дали киевлянам импозантное представление. В течение нескольких часов воинские части всех родов войск маршировали по Крещатику. Форма у всех новенькая, щегольская, лошади прекрасные, муштровка великолепная. Офицерство – сама элегантность и удаль. Кругом слышались здравицы в честь воскресшей Речи Посполитой. Газеты пестрели хвалебными статьями о положении на фронте.

Прошло две-три недели и о положении на фронте вообще перестали писать, все вдруг заговорили об эвакуации польских войск. К ней готовилось и польское население Киева. Католические ксендзы Казимир Наскрэнский и Теофил Спальский предложили Наталье Меньшовой с матерью и сестрой эвакуироваться в Польшу, так как большевики нормально жить им не дадут. Наталья обсудила это предложение с матерью и сестрой Валентиной, принявших к этому времени также католическую веру. Ими после недолгого обсуждения было принято предложение ксендзов.

Польской военной администрацией по ходатайству отцов ксендзов им было предоставлено отдельное купе и выдано на дорогу немного польских марок.

Польский воинский эшелон, в котором уезжали Меньшовы, двинулся из Киева 23 июня. На крышах вагонов находились польские солдаты, в основном из нижних чинов. Вагоны были забиты польским гражданским населением. За этим эшелоном двигались польские команды взрывателей, подрывавшие все мосты через Днепр. Взорван был даже Цепной мост, построенный еще Николаем I.

По украинской территории поезд двигался только ночью, днем, скрываясь от самолетов, стояли в перелесках и лесах. Солдаты маскировали эшелон срубленными березками, чтобы с воздуха его трудно было увидеть.

Очутившись на территории Польши, Меньшовы посетили Вильно, Варшаву, Познань, Краков и другие польские города. Они решили остановиться в Ченстохове. Мать и сестра Валентина начали работать в швейных мастерских монастыря сестер шариток, а Наталья стала готовиться к вступлению в монастырь, для чего принялась усердно работать над своим религиозным образованием. Она прочитала огромное количество духовных книг, все свободное время проводила в костеле. Ее руководитель капеллан монастыря сестер шариток отец Стефан Мещанский однажды сказал ей, что вопрос о принятии ее в монастырь решенный, но прежде она должна посетить в Варшаве кардинала Александра Краковского.

Холодным, дождливым утром она прибыла во дворец кардинала. Его преосвященство служил Святую обедню, поэтому ей пришлось долго ждать приема. Наконец кардинал появился, это был грузный, пожилой человек с одутловатым лицом. Он сел напротив нее за письменный стол и сказал:

– Ну, вот все хорошо у нас складывается, но вам надо много работать в монастыре, чтобы приносить пользу католической церкви. В монастыре сестра Софья Пониковская даст вам все необходимое для изучения известной вам особы, все книги и все то, что я велю. В монастыре вы будете до поры до времени находиться под своей фамилией и собственным именем.

Потом еще раз повторил: «все нужные книги пришлю».

После этого кардинал написал коротенькую записку наставнице монастыря сестер шариток Розе Окенцкой, перекрестил ее, и она ушла.

Игуменья монастыря сестер шариток встретила ее довольно приветливо. Прежде всего она взяла с нее обещание, что она будет стараться доказать Господу и настоятелям, что действительно будет честно работать во славу Его церкви. В тот же день ее отвезли в госпиталь Святого Духа – самый старый варшавский госпиталь, где она должна была отбыть трехмесячный так называемый постулат.

Монахини жили постоянно при этом госпитале, имея полное содержание, ухаживая за тяжелобольными. Наталья Меньшова попала в огромную палату, где находилось 35—40 человек, больных раком. При виде некоторых ран она теряла сознание, лишилась сна, аппетита, потеряла всякую радость к жизни.

Казалось, она не выдержит и убежит, как это делали некоторые монахини, но она работала, работала с каким-то непонятным ожесточением. В то время она жаждала совершить подвиг любой ценой.

Все свободное от работы время она посвящала молитве. Жизнь в госпитале у нее протекала так, что настоятельница госпиталя сестра Антонина начала опасаться за ее жизнь. Когда окончились три месяца постулата, она вернулась в монастырь сестер шариток, где ей поручили играть на органе, вдобавок она стала руководить и церковным хором. Сестра Софья Пониковская велела ей изучить очень подробно историю России, начиная с самых древних времен и заканчивая расстрелом царской семьи.

Кроме того, Наталья давала уроки в монастырской школе и руководила аптекой в монастыре. В 1924—1925 годах она вместе с другими 20 сестрами окончила медицинско-санитарные курсы и стала хирургической сестрой милосердия.

В 1927 году Наталью Меньшову вновь призвал к себе кардинал Александр Каковский. Разговор он начал с такого вопроса:

– Любит ли она, почитает ли она память о покойной царской семье?

Она ответила утвердительно.

– Тогда будем работать, – сказал кардинал.

Он предложил матери и сестре Валентине рассказать, что она желает называться Татьяной Романовой, и обязательно познакомить их со всеми подробностями неволи и гибели царской семьи и дал для этого небольшую книжку Роберта Вильтона «Последние дни Романовых», вышедшей в Берлине в 1923 году.

Одновременно с этим кардинал сообщил, что он разработал ей вот такую легенду: увидев у Натальи шрам на переносице, кардинал предложил ей говорить, что ее раненую привели в Екатеринбурге в Ново-Тихвинский женский монастырь, где в то время находилась ее матушка Евгения Ивановна Меньшова. Обрисовал отдельные детали ее спасения. Кардинал предупредил, что все это надо хорошо обдумать, пережить. Надо это записать и научить мать и сестру так, чтобы они, проснувшись ночью, могли бы ответить на любой поставленный вопрос по этим событиям.

Наталья, задумавшись, сказала:

– Так это неправда.

Кардинал на это ответил:

– Сцена тоже неправда. Однако артисты, играя роль, ничуть не грешат. Цель оправдывает некоторые невинные средства.

Наталья встретилась с сестрой Валентиной, которая с 1923 года состояла в монастыре сестер шариток. Она вначале была против, чтобы ее сестра называлась Татьяной Романовой. Затем согласилась, что если кто-нибудь будет спрашивать «о чудесном спасении», то она подтвердит легенду, что под «инкогнито» Н. Меньшовой скрывается спасенная княжна Татьяна Романова. Однако сама распространять по этому вопросу слухи не будет.

Еще на одной встрече с кардиналом Александром Каковским они обдумали и записали все подробности приезда Евгении Ивановны Меньшовой в Екатеринбург, ее «знакомство с княжной Татьяной» и отъезд в Калугу. Матери понравилось играть роль «покровительницы» чудесно спасшейся дочери царя. Вскоре мать и сестра выучили все подробности царской неволи в Тобольске, Екатеринбурге, расстрела и «чудесного» спасения великой княжны Татьяны Романовой. Кардинал Каковский похвалил Наталью, называя ее «умной дочерью католической церкви».

В конце 1931 года игуменья монастыря Роза Окенцкая заявила Наталье, что с ней желает познакомиться папский нунций в Варшаве кардинал Мармаджи, проживавший во дворце на улице Роз.

Наталье сшили новую монашескую одежду из прелестного дорогого сукна, дали изящную обувь, хорошее платье. И вот вечером в щегольской новенькой машине, сопровождаемая Окенцкой Наталья Меньшова прибыла во дворец нунция Мармаджи. Их встретил лакей и проводил в верхние комнаты дворца, Роза Окенцкая осталась на нижнем этаже.

К Наталье в комнату вышел нунций Мармаджи – итальянец, пожилой уже мужчина, весь закутанный в малиновый шелк и прелестные белоснежные кружева, нашитые на одежду священника. Поздоровавшись на ломаном польском языке, пригласил ее сесть рядом с собой на маленький плюшевый диванчик. В комнате воцарилась тишина. Нунций долго молчал, но вот, наконец, он заговорил, и она поняла, что кардинал имел поручение «сверху» на встречу и разговор с ней. При этом он потребовал «от имени святой церкви» полной откровенности, подчеркнув, что о их разговоре никто не должен знать, в том числе и сестра Роза Окенцкая.

Наталья постаралась убедить нунция, что она хотела только играть роль царской дочери Татьяны Романовой, оставаясь на самом деле Натальей Меньшовой. Старалась убедить высокого церковного чиновника, что обманывать больше не хочет.

Мармаджи резко прервал ее и сказал, что об этом ему все известно. Теперь для блага католической церкви нужно играть взятую роль до конца. Он вспомнил о княжне Таракановой, которая, исполняя поручение католической церкви, взяла на себя роль «незаконной» дочери Екатерины II, а когда ее похитили и увезли в Россию, выяснив обман, – она погибла, будучи заключенной в Петропавловскую крепость. Кардинал сказал, что эта женщина, будучи католичкой, совершила подвиг, бросив тень на царицу Екатерину II – монархию «варварской» России. Историю княжны Таракановой Наталья не знала, поэтому с интересом слушала рассказ нунция.

Кардинал заверил, что ей будет оказываться всяческая поддержка и никто не будет мешать ей носить собственное имя Натальи Меньшовой, но ей надо научиться понемногу забывать его и считать свое прошлое в Калуге мимолетным сном. Прошлое же Татьяны Романовой и всю ее жизнь советовал познать и присвоить в совершенстве как что-то свое близкое, что-то очень родное.

Она получила от кардинала две книги воспоминаний фрейлины Анны Вырубовой. Прощаясь с Натальей, нунций не позволил поцеловать себе руку, только обнял ее и поцеловал в щеку, говоря, что считает ее своей дочерью.

По возвращении в монастырь Наталья, оставшись наедине со своими мыслями, почувствовала себя какой-то несчастной. Она прошептала: «Ложь! Ложь! Господи! Кругом ложь! Даже в католической церкви ложь!»

После посещения папского нунция Окенцкая сообщила, что к кардиналу Мармаджи нужно будет ездить 2—3 раза в месяц. При этом игуменья потребовала, чтобы она сфотографировалась и фото передала нунцию для отправки снимков в Рим для папы – в Ватикан. В тот же день сестра Теодозия Кравчук отвезла ее к самому лучшему фотографу Варшавы, который сделал несколько фотографий, после чего их отослали нунцию.

Каждую субботу вечером ее отвозили к Мармаджи, однажды она не выдержала и расплакалась у него и попросила дать ей совет, как вести себя дальше.

Кардинал усмехнулся и сказал:

– Ну вот. Не о чем печалиться. Ведь вам никто ничего не сделает. Вас мы из этого монастыря возьмем. Потом напишем в Рим, чтобы папа позволил перевести в другой. Для недовольных распустим слух, что вы дочь царя Николая II, но, может быть, незаконная. Кажется, поведение вашей матушки было такое, что и на царя могла позволить. Но это уже в самом крайнем случае. Вы только слушайтесь и не плачьте. Главное, не плачьте.

Из этого разговора Наталья сделала вывод, чем больше она старалась выпутаться из этого дела, тем больше запутывалась.

В конце января 1932 года Наталья узнала, что ее решено перевести в монастырь сестер сакраменток. Папский нунций пожертвовал для нее значительную сумму денег, чтобы она могла иметь все необходимое в другом монастыре.

Кардинал Каковский еще во время первого с ним свидания посоветовал ей вести дневник, как и покойная Татьяна Романова. Он посоветовал ей описывать монастырскую жизнь, но предупредил, что «она не имеет права ни одним словом вспоминать о прошлом в Калуге». Она может и должна вспоминать только эпизоды из жизни Татьяны Романовой.

Перед переменой монастыря она отправилась к кардиналу, чтобы спросить, что делать с дневниками. Она увидела довольное лицо кардинала: дневники ему очень понравились.

Перед расставанием кардинал Каковский сказал:

– Вы совершенно спокойно переходите в монастырь сестер сакраменток, как Наталья Меньшова, когда нам нужно будет, будем говорить иначе. Дневники останутся у меня.

В середине февраля тяжело заболела воспалением легких игуменья Роза Окенцкая. Наталья очень переживала ее болезнь – это был единственный человек, с которым у нее сложились приятельские отношения.

В это время Наталья посетила дворец папского нунция Мармаджи. Он сообщил ей, что из Рима пришло разрешение на ее переход в монастырь и на вступление в орден сестер сакраменток. Он ей сказал:

– Все идет по вашей и нашей мысли. Мы выполним наши намерения. Вы совершаете задуманный подвиг, так как орден сакраменток очень тяжелый обрядами покаяния.

Посещение нунция было коротким. Наталья большей частью молчала, думая о больной Окенцкой.

С игуменьей они говорили о многом в тот вечер. Наталья вспомнила о дневниках, которые писала по поручению кардинала Каковского. Игуменья так ей ответила:

– Все, что велят писать тебе, нужно толковать себе, как и каждую работу в монастыре… не более. Не ты будешь отвечать за поступки духовенства. Думаю, что придет время, когда хотят ли они или не хотят – все выяснится. Я уверена, что очень долгое время нельзя одну особу принимать за другую.

1 марта 1932 года она умерла. После похорон Наталью отправили в монастырь сестер сакраменток. Этот орден был посвящен исключительной чести Пресвятых Даров, вся жизнь монахинь там протекала в беспрерывных молитвах, великих постах и воздержаниях. Каждую ночь они по очереди вставали молиться – церковь никогда не пустовала.

Молитва для монахинь этого монастыря была главной обязанностью, работа – большей частью рукоделье, стояло на втором месте. Монастырь имел патрона святого Казимира-королевича. Принимали в монахини первого разряда (первого хора) девушек, происходивших из аристократических фамилий, имевших гербы. Во второй разряд (второй хор) принимались девушки простого происхождения, имевшие состояния или какие-нибудь значительные способности.

Наталья очутилась в первом хору. Соседки-монашки происходили из княжеских, графских фамилий и гербовых польских дворянок. Объяснялись они между собой только по-французски. Настроение было натянутое, процветал польский шовинизм. Покровителем монастыря был кардинал Александр Каковский.

Наталью в монастыре полюбили, так как она усердно старалась исполнять все обязанности этого ордена, на всех занятиях была первой, играла на органе во время богослужения, занималась с больными, готовила рисунки для вышивок на церковных одеждах и работала в аптеке.

Однажды ее посетила сестра Валентина, которая, оставаясь шариаткой, работала в госпитале Святого Духа. Она сообщила ей, что у нее часто бывает доктор медицины Николай Красовский и предложила знакомство с ним и при необходимости его врачебную помощь. Познакомиться с ней желала и его жена Мария.

Наталья ответила сестре, что ничего против знакомства не имеет, если это хорошие люди. Дней через 5—7 доктор Красовский, прислал ей роскошную корзину белоснежных роз со своей визитной карточкой. С этого дня всевозможные цветы аккуратно присылались в монастырь на ее имя, которые она с радостью отдавала в монастырскую церковь.

И вот как-то днем сестра Валентина познакомила ее с супругами Красовскими. Доктор произвел на нее очень хорошее впечатление, серьезный, уже пожилой человек. Его жена была совершенной противоположностью ему. Довольно хорошенькая, молоденькая женщина, одетая безвкусно, пестро, но богато. Она много говорила и беспричинно смеялась. Наконец Мария умолкла, и Красовский попросил рассказать им о ее жизни в монастыре. Он очень внимательно слушал ее рассказ. И тут Красовский вдруг предложил покинуть монастырь и пользоваться их домом и услугами. Наталья лишь улыбнулась и поблагодарила доктора.

Супруги Красовские все чаще и чаще стали бывать у Натальи, и она начала к этому привыкать. В отношениях с ними все было корректно и спокойно и в монастыре все складывалось неплохо.

В середине января 1934 года в монастырь приехал кардинал Каковский, с Натальей он встретился как обычно, в приемной. Выглядел очень серьезным и каким-то озабоченным. Внимательно взглянув на нее, он сказал:

– Я должен и принужден в силу некоторых обстоятельств приказать тебе сделать вот такую небольшую вещь.

И кардинал протянул маленький картонный листочек. На нем она прочитала: «Отказываюсь раз и навсегда, как католичка, от безбожной, красной России, бывшей когда-то моей родиной. Отрекаюсь от нее раз и навсегда. Татьяна Романова».

В глазах Натальи все запрыгало, а душа запротестовала от задуманного кардиналом шага. Она категорически ему ответила:

– Нет! Нет! Нет! Этого никогда не будет! Если бы Татьяна Романова была жива, она никогда не отказалась бы от своей родины.

– Это твои последние слова? – спросил Каковский.

– Конечно, последние. Я не могу обманывать и к тому же бросать черную тень на покойную княжну, которая, повторяю, никогда бы этого не написала.

Кардинал был возмущен, лицо его изменилось, голос срывался до крика.

– Это значит, что вы не хотите больше меня слушать. Это значит, что вы больше не монахиня. Вам придется очень-очень пожалеть об этом. Даю вам 8 дней, чтобы обдумали все, что с собою делать в миру, так как я не соглашусь на ваше присутствие в монастыре сакраменток, которым руковожу особенным образом. Своего решения не изменю.

И кардинал отправил ее в келью.

Наталья поняла, что дни ее в монастыре сакраменток сочтены. На следующий день к ней приехала сестра Валентина, которой она рассказала о конфликте с Каковским. Она посоветовала вернуться в монастырь сестер шариток, но потом, подумав, сказала, что без матушки Розы Окенцкой ей там будет тяжело. На следующий день явились супруги Красовские и начали умолять переехать к ним в дом в Варшаву. Наталья пообещала подумать и известить их письмом.

После шести дней Наталья попросила игуменью Янину Бышевску переслать супругам Красовским письмо, в котором она сообщала о своем согласии на переезд к ним.

Игуменья сообщила монахиням, что Наталья больна и едет лечиться к доктору. 16 февраля 1934 года она покинула монастырь и переехала в дом доктора медицины Чеслава-Николая Александровича Красовского, находившийся в дачной местности Радость под Варшавой.

Нужно отметить, что Наталье было довольно трудно «найти себя» в этом доме. Жить со светскими особами и в светской обстановке после 12‑летней монастырской жизни было непривычно. В полиции ее записали на собственное имя, то есть как Наталью Меньшову. Понемногу она начала приходить в себя, только вот как-то охладела к ней супруга Красовского. Меньшова почувствовала перемену и попробовала объясниться с ней, но та отвечала ей так холодно, коротко и сухо, что разговор этот прекратился, их отношения сделались невыносимо натянутыми.

Однажды вечером доктор признался, что любит Наталью как женщину. Она ответила на его чувство. Так началась ее интимная связь с Красовским. Отношения эти с человеком, который ее горячо любил и понимал, дали ей глубокое внутреннее счастье, она никогда не жалела, что так случилось. Это было самое счастливое, безмятежное время в ее жизни.

Честный и порядочный доктор решил во что бы то стало развестись с Марией и официально жениться на Меньшовой. Она согласилась с этим предложением. Однако ей не суждено было долго пользоваться этим счастьем.

Как-то настоятель церкви священник Лучак, где она проводила богослужения, сообщил ей, что его преосвященство кардинал Каковский требует Наталью к себе для объяснений.

В начале июня 1934 года такая встреча состоялась во дворце кардинала на Медовой улице. Встретил он ее с улыбкой и приветливо. Затем сказал:

– Ты, Наталья, забудь, что между нами произошло.

Она в знак согласия кивнула головой, а он продолжил:

– В монастырь ты, конечно, пока не вернешься. Думаю, что ты, вероятно, и не захочешь. Мне кое-что известно о твоих интимных отношениях с доктором Красовским. Церковь имеет лучшую разведку, чем принято думать. Ты любишь этого человека? Только откровенно.

И она, словно на исповеди, со страхом призналась во всем.

– Ну и хорошо, великолепно! – воскликнул как будто чем-то восхищенный кардинал и, засмеявшись, продолжил: – Из всего, что ты рассказала, понятно, что доктор очень честный человек, который даже думает о женитьбе, если ты не вернешься в монастырь. Если он любит, то все для тебя сделает. Как ты думаешь – все?

Наталья утвердительно кивнула кардиналу головой.

А он продолжал:

– Тогда начинай тосковать в Радостях, проси его взять служебный отпуск и отправляйтесь в Югославию. У него много знакомых, пусть начинает хлопотать для тебя заграничный паспорт. Паспорт бери на свою фамилию.

Мысль поехать с любимым человеком, несмотря на то что она исходила от ненавистного ей кардинала, так заинтересовала ее, что она без всякого колебания согласилась исполнить то, что он требовал. При прощании кардинал предупредил, чтобы об этом разговоре она не говорила доктору.

В тот же день Наталья в беседе с доктором сообщила, что ей очень хочется поехать за границу. Польша ей очень надоела и ее мучают отношения с его женой Марией. На другой день она опять завела разговор о поездке за границу, ей так хочется отдохнуть от монастырской жизни в Югославии, и попросила приложить усилия к оформлению паспорта для нее с годичной польской визой.

Больше всего смущало Наталью, что все расходы, связанные с непонятными пока затеями кардинала, покрывал Красовский, ей это казалось неприличным, ведь она хотела любить его чувством, далеким от всего земного. И она однажды спросила об этом кардинала. Он на это вот так ответил:

– Ничего, пусть доктор, который вас любит, чем-нибудь пожертвует. Я и так потом должен буду выдавать вам много денег.

Она терзалась, мучилась:

– Когда потом? Потом в Югославии?

Она решила спросить Красовского, есть ли у него средства для поездки в Югославию. Он без колебания ей ответил:

– Я столько лет работал, дорогая, что, думаю, у меня есть средства на поездку с любимой женщиной.

На одной из встреч кардинал Каковский передал ей довольно много рукописей и сказал:

– Это нужно переписать в тетради как дневники Татьяны Романовой. В конце рукописей Татьяна прощает русскому народу все нанесенные обиды. Это внимательно перепиши.СакраментИ кардинал дал ей еще тетрадь, подчеркнув: – В ней подготовленный сценарий фильма, который нужно продать обязательно в Югославии. Доктор Красовский знаком с директором польской государственной лотереи Ноладеем, который имеет родственника в Югославии. Этот родственник работает и занимает хорошее положение на предприятиях по производству кинофильмов. Не забудьте взять к нему письмо.

Наталья знала, что кардинал никогда не встречался с Красовским, поэтому удивленно спросила: откуда кардинал может знать так хорошо все дела и даже знакомых Красовского?

Ответ кардинала запомнился ей на всю оставшуюся жизнь. Он сказал:

– Католическая церковь имеет такую разведку, что может вполне соперничать с разведками многих государств мира, поэтому, чтобы все знать о ком-нибудь, кто меня интересует, мне не нужно быть с ним знакомым. Помни об этом, Наталья, а также помни, что с католической церковью шутить нельзя. Тех, кто предает, мы ищем, везде находим и всегда наказываем.

В конце июня супруга доктора Красовского уехала лечиться на курорт в Моршин, и Наталья совершенно спокойно переписывала рукописи, полученные от кардинала, готовясь к поездке в Югославию.

В первой половине июля доктор Красовский получил заграничный паспорт на год с обратной польской визой на Н.И. Меньшову.

В это примерно время ее вызвал к себе кардинал. Разговор начался с удивившего Наталью вопроса:

– Хочет ли она вернуться в монастырь сакраменток?

Она, недолго думая, ответила:

– Конечно, я вернулась бы сейчас, несмотря на то что, как вашему преосвященству известно, люблю доктора Красовского. Но ведь на это нужно ваше позволение.

Кардинал улыбнулся и ответил:

– Все зависит от тебя. Прежде чем вернешься, должна сделать то, что велю. Исполнишь, в монастырь вернешься. Согласна?

– Все зависит от вашего задания, – ответила Наталья.

На это кардинал сказал:

– О, что-то очень легкое. Нужно будет так держать себя в Белграде, чтобы все громко начали везде говорить, что под «инкогнито» Натальи Меньшовой скрывается Татьяна Романова, приехавшая лечиться в Белград со своим врачом Красовским.

Она испугалась такой конечной цели кардинала и долго молчала, а Каковский продолжил:

– Нужно сделать так, конечно, ничего не говоря доктору, то есть сказать ему о плане и внушить во время дороги, что он добрый, но так умно, осторожно, будто и он сам этого мог бы желать.

А план следующий: когда приедешь в Белград, отдохнув два-три дня после дороги, пойдешь в королевский замок и запишешься на аудиенцию к королю Александру таким образом: «Татьяна Николаевна Романова, Наталья Меньшова инкогнито».

Короля, конечно, ты не увидишь, потому что он отдыхает в Сплите, куда, кажется, никого вообще не пускают, но сам факт, что ты будешь записана в книге аудиенции, обратит на тебя внимание, а нам только это и нужно. Кроме этого, нужно то же самое сделать и в польском посольстве. Ведь ты имеешь польскую визу, должна же там как-то записаться, представиться, поэтому запишись так же, как и в королевском замке.

Когда это сделаешь – живи мирно: гуляй, ешь виноград, пей вино, в общем, отдыхай с любимым. Если заговорят газеты, на несколько дней съездите в Загреб. Потом, когда все начнут меньше интересоваться тобой, вернетесь в Белград, побудешь еще немного и вернешься в Радость, а в лице святой, католической церкви я буду тебе очень благодарным. Ты спокойно вернешься в монастырь сакраменток, будешь продолжать жизнь монахини. Мы же постараемся несколько лет тебе не мешать.

Так создавался в уме кардинала чудовищный план публичного обмана. Приманкой и платой был монастырь. Домой Наталья вернулась страшно расстроенной. Доктор заметил ее состояние, но она ему ничего не сказала, хотя он и пытался выяснить, что же такое у нее произошло.

Прошло несколько дней, и она поехала к кардиналу, чтобы отказаться от его предложения. Она ему рассказала, что не хочет больше никого обманывать, боится публичного скандала. Кардинал после нескольких минут молчания как-то совсем хладнокровно ей ответил:

– Ну хорошо, не хочешь, не надо, оставайся в Польше в доме доктора. Прекрасно! Но знай, что тебя – бывшую монахиню ждет, если ты соберешься вернуться в монастырь. Твои теперешние отношения с доктором намного больше навредят тебе, чем тот скандал, которого ты боишься в Белграде.

В одно прекрасное утро все польские газеты заговорят о том, что бывшая монахиня-сакраментка имеет интимную связь с женатым человеком – доктором и при этом имеет нахальство еще и вернуться в монастырь. Подумай, сколько смеха будет! Но ты еще, может быть, это выдержишь. А вот доктор. Ведь здесь католический край, помни это. Скорая помощь и Польский банк уволят его со службы. А что тогда? Тогда на вас каждый будет показывать пальцами. Это непременно так будет.

Наталья поняла, в какую западню попала – выход только один соглашаться с планом кардинала. А сколько же злобы было в голосе Каковского. Не хотелось верить, что этот изысканный высший священник мог быть способным на такую гадкую интригу. Душа ее мучилась и плакала от безысходности. Наталья пообещала подумать и дня через два-три дать ответ. Она переживала, мучилась, плакала и, наконец, 18 августа сообщила кардиналу, что согласна действовать по его плану.

25 августа 1934 года Наталья с доктором Красовским выехала в Югославию. На вокзале их провожал брат жены доктора Александр Павловский, который передал Наталье от Марии письмо и букет цветов. Сама она, сославшись на болезнь, проститься не пришла. В письме Мария, называя Наталью «высочеством», трогательно прощалась с ней.

На следующий день, утром часов в 8, они приехали в незнакомую, прелестную Вену, дальше нужно было плыть пароходом по Дунаю до Белграда. Пароход отплывал только через два дня, и они сняли в гостинице отдельные две комнаты, так как Наталья постеснялась поселиться с доктором в одном номере. Два дня они гуляли по паркам и площадям сказочной Вены.

28 августа без всяких препятствий сели на пароход и поплыли по Дунаю. Все было бы отлично – хорошие условия дороги и прекрасный пейзаж по обоим берегам Дуная, но донимала страшная жара, и они вскоре так утомились, что не могли дождаться конца плавания.

Поздним вечером приплыли в Белград. На пристани проверяли документы, и им пришлось долго ждать. Затем извозчик довез их до гостиницы «Петербургская», где они сняли две отдельные комнаты, но гостиница оказалась такой грязной, неопрятной, с грубым персоналом, что они утром пошли искать более подходящее помещение из двух комнат. Нашли быстро в самом центре Белграда, их им сдали две сестры-венгерки. Комнаты солнечные, прекрасно обставленные. Договорившись о цене, в тот же день переехали.

Хозяйки их предупредили, чтобы они лично посетили полицию и отметились в ней. В Белграде квартиранты сами занимались этим, владельцы квартир в это дело не вмешивались. На посещение полиции они потратили целый день, очередь, состоявшая из русских эмигрантов, была огромной, и они только к вечеру сумели уладить вопрос с пропиской.

3 сентября Наталья решила пойти в королевский замок, чтобы записаться на аудиенцию к королю Югославии, бывшему воспитаннику Пажеского корпуса в Петербурге Александру Карагеоргиевичу, являвшемуся с 1921 года королем государства сербов, хорватов и словенцев. В 1929 году это государство стало именоваться Югославией. В приемную замка Наталья пошла одна, доктор Красовский остался в помещении, заполненном охранниками. Ее встретил симпатичный черноволосый серб лет сорока и вежливо пригласил присесть на стул, стоявший напротив его стола.

На чистом русском языке чиновник спросил, что заставило госпожу обратиться в королевское учреждение Югославии. Волнуясь, с красным румянцем на щеках, она ответила, что со своим доктором Красовским она приехала из Польши, чтобы подлечить свое здоровье и одновременно хотела бы записаться на прием к королю Александру Карагеоргиевичу.

Чиновник усмехнулся и сказал:

– Попасть на прием к королю практически невозможно. Он принимает важных особ только в исключительных случаях. У вас какие веские причины имеются на прием к королю? – и взялся за позолоченную авторучку и открыл толстый журнал регистрации особ на аудиенцию к королю Александру. Итак, мадам, у вас есть такие веские обоснования на прием к нашему королю.

Она долго смотрела на чиновника, а затем кивнула головой, что у нее есть такие обоснования, и тихим голосом выдавила:

– Мне обязательно надо побывать у короля Александра.

Серб открыл нужную страницу в журнале записей на аудиенцию к королю и спросил:

– Ваша фамилия, имя и отчество.

Она вспомнила, как учил отвечать на такой вопрос кардинал Каковский и уверенно произнесла:

– Татьяна Николаевна Романова, Наталья Ивановна Меньшова инкогнито.

Чиновник чуть не выронил позолоченный «паркер», удивленно смотрел на пришедшую женщину, но записал то, что она сказала, а затем спросил, где они остановились с доктором. Она и на это уже увереннее ответила:

– Улица Коссовского, дом напротив югославского парламента, – и показала регистрацию полиции в паспорте.

Чиновник больше ни о чем не спрашивал, вежливо сказал, что можно возвращаться домой, при необходимости их найдут. Он подумал немного и добавил:

– Короля сейчас в Белграде нет. Он на отдыхе.

Он поцеловал ей руку, и Наталья ушла.

Доктор встретил ее с улыбкой и словами:

– Ну, скажите, зачем вы ходили во дворец? И меня принудили пойти с вами.

Наталья лишь только усмехнулась и ничего не стала объяснять доктору. А про себя подумала: «Ведь, кажется, план кардинала Каковского сработал. Ладно, посмотрим, что будет дальше».

Домой они не пошли, а гуляли по парку, сходили в ресторан и вкусно поели. Возвратившись в съемную квартиру, они увидели испуганных сестер-хозяек. Они сообщили, что к ним приходила полиция, разыскивала постояльцев. Полицейские потребовали открыть их комнаты и долго в них что-то искали. Это очень напугало доктора, и он впервые рассердился на Наталью. И опять повторял:

– Ну, зачем тебе, дорогая, нужно было ходить в этот замок.

В комнатах все было перевернуто. Ящики перерыты, из них исчезло несколько фотографий Натальи. К вечеру они все прибрали. Затем к ним зашла одна из хозяек и сказала, что с ними хочет видеться «господин из газеты».

– Ну, начинается, – разозлился доктор.

А в комнату уже входил не один «господин из газеты», а сразу несколько щегольских господ, они, заполнив всю комнату доктора, засыпали его вопросами, на которые он не мог ответить достаточно полно. Наталья ушла в свою комнату и заперлась на ключ. Через очень тонкую перегородку она слышала, что доктор несколько раз настойчиво повторял:

– Я верю, что это есть дочь царя Татьяна, но никаких подробностей не знаю и прошу нас не беспокоить, мы приехали отдыхать.

Но гости не унимались и требовали подробностей из монастырской жизни Татьяны и о том, как она «чудесно спаслась». Все это продолжалось до позднего вечера.

На другой день во время завтрака одна из хозяек положила перед ними на стол кипу всяких газет. В каждой были фотографии царской семьи и Натальи. В газетах описывались самые необыкновенные подробности, яркие фантазии авторов занимали немало страниц.

– Что теперь делать? – безнадежно спросил доктор.

В таком скверном настроении Наталья его еще не видела, но она не успела ему ничего сказать, как раздались опять звонки. Она убежала прятаться в свою комнату. А доктор так растерялся, что стал путаться в ответах. Она слышала, что доктору предлагали продать за очень высокую цену «рукописи Татьяны». Доктор с кем-то из газетных господ поссорился, и тот обещал отплатить ему. Вечером газеты подробно описывали платья Натальи, называли доктора «секретарем» мнимой княжны Татьяны, а некоторые газеты, не стесняясь «платили», очевидно, доктору за холодный прием разными колкими насмешками.

Из газет они поняли, что ничего хорошего в Белграде их не ждет, поэтому решили во что бы то ни стало возвращаться домой. Для этого они отправились в польское посольство просить помочь им получить обратную визу.

Секретарь посольства встретил их довольно холодно и заявил, что польское посольство не имеет ничего против их выезда, но он предупредил, что полиция, прежде чем они покинут Югославию, займется ими и обязательно захочет выяснить дело «чудесного» спасения Татьяны Романовой.

С этого времени все пошло против Натальи и доктора. В двери их квартиры звонили, стучали, ломились за новостями. Наталья стеснялась куда-либо выходить, она купила себе черную вуаль и в ней, выходя на улицу, закрывала лицо. Хотелось одного – спрятаться куда-нибудь глубоко, глубоко.

План кардинала вполне удался – «ракета» была запущена, только вот она чувствовала себя глубоко несчастной. Доктор растерялся, не решаясь начать хлопоты о выезде домой, он уже всего боялся. Газеты не унимались, они кричали все больше и больше, но их уже не хотели читать и просили хозяек больше их не приносить.

11 сентября к ним явился молодой человек, представившийся агентом сыскной полиции Бондаренко, и предложил им пойти с ним. Вскоре они очутились в здании полиции, где проходили регистрацию прописки. Их провели в прилично обставленный кабинет. За письменным столом сидел немолодой уже господин и напротив него очень старый человек в сером штатском костюме.

Когда Наталья с доктором вошли в кабинет, эти два человека, иронически улыбаясь, переглянулись, о чем-то пошептались между собой.

Чиновник-серб на ломаном русском языке спросил у Натальи:

– Это вы ходили во дворец и просили аудиенции у короля?

Она коротко и тихо ответила:

– Да.

– Вот поэтому говорят о вас, что вы Татьяна Романова, дочь Николая II. Это правда? – спросил он.

– Да… – сказала она, и румянец стыда залил ее лицо.

Чиновник это заметил и переглянулся с седым господином.

– А почему вы выбрали Белград местом для скандала? Вы знаете, что кричит о вас печать? – спросил у нее седой господин.

– Простите, но это дело так оставить нельзя, – заговорил чиновник-серб.

– И мы все это на днях выясним. Если вы действительно Татьяна Романова, мы извинимся. Если нет попросим немедленно покинуть нашу страну. В столице государства такие скандалы прямо-таки невозможны.

Потом он обратился к доктору Красовскому:

– Вы уверены, что сопровождаете Татьяну Николаевну Романову и давно ли вы знаете эту девушку?

– Меньшову Наталью Ивановну я лично знаю примерно год и глубоко верю в то, что она и есть Татьяна Николаевна Романова, – ответил доктор с таким убеждением, что краска стыда опять залила ее лицо.

Седой господин пошептался с сербом и обратился к Наталье с такими словами:

– А я – Юрьев, который был при дворе его величества царя Николая II и лично знал всех его дочерей и утверждаю в присутствии власти (Юрьев наклонил с уважением голову в сторону чиновника-серба), что вы не Татьяна Николаевна Романова, вы самая обыкновенная самозванка. Но чего ради, если вы столько лет были в монастыре?

Наталья ничего не ответила Юрьеву, а лишь вытирала обильные слезы.

– Не понимаю, на что вам этот скандал? Ведь вы совсем порядочный человек, судя по тому, что вы несколько лет провели в монастыре, – спрашивал Юрьев. – Может быть, вас кто-нибудь толкнул на эту аферу? – задал он вопрос.

Перестав плакать, Наталья упрямо ответила:

– Нет, вы ошибаетесь, я – Татьяна Романова.

В ответ на это сербский чиновник взял со стола книгу Татьяны Мельник-Боткиной «Воспоминания о царской семье и ее жизни, до и после революции», открыл страницы с фотографией Татьяны Романовой, сказал:

– Вы нисколечко не похожи на покойную княжну, ну нет у вас ничего общего с ней.

Наталья молчала. А серб произнес:

– Ну, вот и прекрасно! На днях постараемся выяснить этот спорный вопрос. А теперь прошу вернуться к себе на квартиру и, конечно, никуда больше не отлучаться. Паспорта ваши прошу оставить здесь, – сказал чиновник.

Он и Юрьев любезно простились с ними, и они ушли к себе на квартиру.

На следующий день утром Юрьев прислал к Наталье своего племянника пригласить ее на завтрак, и когда она пришла, то его семья приняла ее очень радушно. У Юрьева она пробыла почти двое суток. Здесь он сообщил ей о задержании сербской полицией доктора Красовского. Старый царский сановник обещал оказать всяческую помощь и поддержку доктору, перед которым она чувствовала себя страшно виноватой. После завтрака Юрьев пригласил фотографа и, усадив Наталью среди своих домочадцев, сфотографировал ее отдельно и вместе со всеми.

На следующий день Наталья вместе с Юрьевым пошла в полицию, где известный уже сербский чиновник арестовал ее и отправил в отдельную камеру. При этом он сказал:

– Тут нам не о чем говорить. Пусть в Польше латинисты разбираются с вашим происхождением. Ведь вы католичка? – И засмеявшись, добавил: – Удивительно, как-то глупо выходит – дочь русского царя, который всегда был православным, стала католичкой. Чепуха это, вот и все.

Вскоре Наталью коридорами провели в крошечную комнату, на полу которой лежал соломенный тюфяк, мокрый, кишащий всевозможными насекомыми. Дверь в коридор осталась открытой. Охранник – симпатичный серб, принес ей стул и по-русски сказал:

– Здесь никто дольше одного дня не сидит. Не бойтесь. Завтра вас выпустят. Доктор Красовский находится в соседней комнате.

Спустя некоторое время он принес ей виноград на тарелке и черный кофе.

– Это вам доктор прислал, – сказал охранник.

Вечером в камеру пришел Бондаренко и велел принести для Натальи складную кровать, подушку и хороший новый плед. Заснула она спокойно и спала крепко.

Утром за ней зашел Бондаренко, повел ее куда-то по горящим от солнца улицам Белграда. Шли они довольно долго и, наконец, остановились перед огромным зданием, где Наталью сфотографировали и старательно взяли оттиски пальцев. Потом они вернулись в здание полиции в известный уже кабинет чиновника-серба, где она встретилась с доктором. Тут же находился и Юрьев, встретивший ее приветливой улыбкой, а также ряд других господ.

Доктора сразу увели на допрос. Наталья ждала в коридоре, сидя на стуле. Прошло больше трех часов, пока наконец вернулся доктор. Он взглянул на Наталью, она испугалась той перемене, которая произошла с ним за эти несколько часов. Он как будто сразу постарел на много лет, побледнел и осунулся. Лицо его было мокрым от слез. Проходя мимо нее, он шепотом в отчаянии произнес:

– Что вы наделали? Я арестован.

Наталья попыталась встать со стула, но Бондаренко грубо ее оттолкнул, и доктор в сопровождении вооруженной охраны вошел в лифт. Лифт тронулся, и она осталась одна. Все это ей казалось каким-то страшным сном, безумным бредом. Она сидела в удивительном оцепенении, мучительно переживая слова доктора, звучавшие жалобой и упреком.

– Что вы наделали? Я арестован.

Наталья попыталась встать со стула, но появившийся Бондаренко грубо прошипел над ухом:

– Смирно сидеть, не вставать.

И она опять застыла в оцепенении. К ней подходили какие-то расфранченные господа, по-видимому, репортеры газет, о чем-то ее расспрашивали, улыбаясь, ее фотографировали. А она сидела и молчала. Сидела долго. Наконец ее позвали в знакомый ей кабинет сербского чиновника, где находился этот чиновник, Юрьев и еще какие-то господа.

Наталье предложили сесть, и сразу все замолчали, что-то ожидая. Через несколько минут молчания в кабинет вошла симпатичная барышня и по знаку, сделанному знакомым сербским чиновником, подошла к Наталье и спросила на английском языке:

– Действительно ли она является дочерью Татьяной русского царя Николая II?

Наталья учила английский язык, могла довольно сносно читать, переводить, но разговаривать, конечно, свободно не могла, поэтому на вопрос барышни ничего не ответила. К тому же она сильно растерялась, поняв, что ее проверяют эти люди, так как из прочитанных книг ей было известно, что Татьяна Романова прекрасно владела английским. Наталья почувствовала огромный стыд и заплакала.

Барышня по приказу чиновника-серба ушла, а он с каким-то неподдельным сочувствием спросил:

– Почему вы плачете, Татьяна Николаевна?

Вытирая слезы белоснежным платком, она упрямо отвечала:

– Нет, вы все ошибаетесь, я – Татьяна Романова.

Сербский чиновник отправил ее в ту же камеру, где она провела еще одну ночь. Утром Бондаренко привел ее в знакомый ей кабинет, где находился серб и Юрьев, встретивший ее приветливой улыбкой. Он поздоровался с ней, подав руку.

Чиновник-серб сразу начал диктовать машинистке протокол, в котором описывались подробно «скандалы», устроенные доктором и Натальей в Белграде. Закончив красноречивое описание, спросил:

– Будьте любезны сказать, кто же вы?

Вспомнив все указания кардинала Каковского, Наталья ответила, что она – Наталья Меньшова-Радищева, но поведение ее матери и ее слишком частые поездки в Петербург дали ей причину думать, что она могла бы быть незаконной дочерью царя, поэтому она сочла вправе считать себя Романовой. Потом она рассказала о ссорах своего отца с матерью. При этом она слышала однажды такую фразу, брошенную отцом:

– Ты так вела перед тем, как Наташа появилась на свет, что не знаю, чья эта дочь.

На вопрос матери и чья же дочь Наташа, отец всегда отвечал:

– Разве я знаю. Может быть, и царская. Ведь ты вечно в Петербурге пропадаешь.

Допрос происходил в присутствии доктора Красовского, который почти равнодушно относился ко всей этой необыкновенной сцене. Наталья подписала протокол своей фамилией, и тут сербский чиновник обратился к доктору с вопросом:

– Ну, как… вы и теперь будете верить в то, что перед вами чудесно спасенная Татьяна?

Доктор нахмурился и сразу ответил:

– В этой особе я вижу, прежде всего, женщину, которую безгранично уважаю. Происхождение и подпись роли не играют.

Доктор отказался подписывать протокол, заявив, что никаких «скандалов» не имел намерения делать, ехал отдыхать, имея служебный отпуск.

Чиновник перестал принуждать доктора подписать протокол и велел заплатить по два золотых штрафа «за нарушение публичного порядка».

При освобождении в полиции остались изъятые при обыске у нее рукописи, все фотографии, икона Николая Чудотворца, большая бриллиантовая брошь с бирюзой (дорогой для нее подарок ее отца Ивана Меньшова) и гипсовые слепки. Наталья попросила вернуть памятный для нее подарок отца, на что сербский чиновник ответил:

– Ведь вы говорили, что господин Меньшов от вас как от дочери часто отказывался. К чему вам этот подарок.

На этом их разговор закончился, их отпустили домой, так как они должны были немедленно покинуть Югославию. На вокзал их сопровождал Бондаренко, который помог им уйти от газетных репортеров, которые словно коршуны следили за ними. С его помощью они сели в международный поезд, отходивший в Вену. Через день они были на месте, там они остановились в гостинице «Виндсар», имея в паспортах трехдневное разрешение полиции на пребывание в столице Австрии.

Но тут вдруг тяжело заболел доктор. Ему грозила ампутация руки, на которой из маленького прыщика выросла уродливая багровая опухоль, причинявшая ему страшную боль.

По рекомендации врачей полиция Австрии разрешила им в связи с лечением остаться в Вене на неопределенный срок. Здоровье доктора не улучшалось. Дни и ночи Наталья проводила около кровати больного. К тому же их средства подходили к концу. Дороговизна, царившая в Вене, расходы на лечение и очень дорогую гостиницу истощили средства доктора.

Он дал телеграмму в Варшавскую скорую помощь с просьбой выслать жалованье. Деньги пришли быстро и очень значительные. По совету лечившего доктора Кеблера – врача польского посольства в Вене они вскоре переехали в меблированные комнаты общества католических женщин, где сняли две довольно удобные комнаты с обедами и ужинами. Лечение доктора Красовского по прогнозам лечащих его врачей, по всей видимости, могло продлиться до июня 1935 года.

В феврале Наталья решила привести в исполнение свой план в отношении поступления в монастырь. Переговорив с доктором, который еще тяжело болел, она отправилась к папскому нунцию в Вене кардиналу Инитцеру. Однако попасть к нему было практические невозможно. Она ходила, обивала пороги, но попасть на аудиенцию к нему не смогла.

Однажды она познакомилась в костеле Святого Иосифа с молодым высоким священником, который представился Раймондом Люксом. Он прекрасно говорил по-русски, и она, утомленная бесплодными мытарствами, поведала ему о своем желании. Тот внимательно ее выслушал и согласился организовать ей прием у кардинала. И действительно, через два дня ее принял кардинал Инитцер. Спросив имя, фамилию, он с интересом спросил:

– Если не ошибаюсь, это о тебе писали газеты, что ты дочь царя Николая II Татьяна. Потом газеты все перепутали, все переврали. Ну и что?

Наталья искренне рассказала все, начиная с Киева, где ей пришло удивительное желание совершить подвиг под именем Татьяны.

– Я многое знаю, – сказал кардинал и загадочно добавил: – Королю Александру не прибавят репутации его поступки с русскими вообще, а с тобой в особенности. Думаю, что кардинал Каковский и в этом случае доказал, что он очень умный человек. Хотя газеты (некоторые) «по приказу сверху» написали разных глупостей, тем не менее в головах многих осталось убеждение, что Наталья Меньшова-Радищева настоящая дочь царя Татьяна. Знаю, что Рим всегда на твоей стороне. Как будет нужно, так мы и сделаем.

В монастырь кардинал ей не советовал поступать, так как газеты могли опять «схватить ее на зуб», что было бы совсем нежелательно. Чтобы не вызвать новых газетных толков, ходить к себе он запретил. Советовал при необходимости держать связь с отцом Раймондом Люксом, через которого она должна была передавать кардиналу все, что ей было необходимо.

Вскоре после этой встречи с Инитцером полиция потребовала паспорта Натальи и доктора «для проверки», что привело ее в ужас, так как она еще не забыла Белград. Она написала умоляющее письмо к кардиналу, прося защиты. На другой день полиция возвратила им паспорта с извинениями.

С тех пор никто их в Вене уже не беспокоил. Только время от времени в венских газетах мелькали довольно загадочные статьи о мнимой Татьяне – благочестивой католичке, дочери православного царя Николая II. Но она занималась больным доктором и совершенно не чувствовала уколов и газетных двусмысленных намеков, к тому же в лице венского духовенства она имела сильную защиту.

Отец Люкс во всех делах был добрым советчиком. Видя близкие отношения доктора и Натальи, он потребовал написать жене Марии откровенное письмо. Доктор написал письмо, в котором сообщил о разводе, что в Радость и вообще к совместной жизни не вернется. В ответ получил от Марии несколько ругательных писем. На этом и окончилась их переписка. Нужно отметить, что в своих письмах Мария не сделала ни одного намека на Наталью и ее отношения с доктором.

Однажды на исповеди отец Люкс сказал Наталье:

– Его преосвященство кардинал недаром поручил мне вести вас в жизни. Мне дороги русские. Когда-то, это было очень давно, я убежал из родного Красноярска. Родина моя, живущая в пламени антихристовой звезды, отвратительна для меня. И вот я живу здесь, переменив родину на чужбину.

И больше ничего уже не говорил отец Люкс о своих переживаниях и о своем прошлом, но эти несколько слов дали Наталье ясно понять, что этот человек жил под чужим именем. Может быть, его судьба напоминала ее собственную. Кто знает?

К весне 1935 года состояние доктора настолько улучшилось, что можно было бы выехать из Вены, но отец Раймонд Люкс посоветовал раньше июня не выезжать, так как о них еще слишком много говорили.

В июне отец Люкс предложил им такой план. По его словам, им немыслимо было после белградского скандала возвращаться в Варшаву, где могли сейчас же ожить все эти сплетни, могли бы опять заговорить газеты. В Польшу нужно было вернуться осторожно, как говорят на «цыпочках», повторял не раз отец Люкс.

Он предложил перебраться им в Силезию – Тешин-Польский и, пробыв некоторое время в этом городе, с письмами отца Люкса поехать в курортную горную местность, называемую Вислой. Там снять отдельный домик, поселиться на некоторое время и начать прием больных. Он сумел убедить в этом доктора, для чего пригласил даже врача Иосифа Покорного, который сделал диагноз, что для Натальи нужен горный воздух, так как нашел, что легкие у нее не в порядке. Доктор тут же согласился и, посетив отца Люкса, поделился с ним планами на будущее.

Они начали готовиться к отъезду. Наталья взяла из библиотеки карту Силезии. То, что они прочитали, произвело на них благоприятное впечатление. Кроме того, доктор начал тосковать по своим обычным занятиям, безделье его мучило. И вот в середине июня они выехали из Вены в Силезию в Тешин-Польский.

Перед отъездом Наталья получила от отца Люкса письма в Вислу:

– к настоятелю католической церкви отцу Ноэлю;

– к владельцу аптеки в Висле господину Лопатко;

– к редактору журнала «Хейнал» Ивану Пильх;

– к госпоже Софье Альбрехт.

Поезд из Вены шел целую ночь, на рассвете они очутились в Тешине-Чешском, который только мостиком отделялся от Тешина-Польского.

После проверки билетов в сопровождении носильщика перешли узенький приграничный мостик и оказались в Польше. Они остановились в довольно чистой и опрятной гостинице под названием «Черный Орел».

В первые дни доктор занялся делами: написал в Радость, чтобы брат Марии Павловский выслал им мебель из салона и врачебный кабинет со всеми инструментами. В Тешине духовный варшавский суд известил доктора, что его супруга Мария Красовская просит развода и подала иск в гражданский суд, прося алименты, в которых суд ей отказал. Что касается развода, доктор написал в духовный суд, что охотно с ее желанием соглашается с одним условием – просил не входить в подробности интимной жизни Марии.

В конце сентября 1935 года Наталья с доктором переехали на дачу Софьи Альбрехт, которая называлась «Софьиновка». Население Вислы неприятно поразило их, три четверти его состояло из евангелистов, громадная святыня их возвышалась посередине городка. Католическая церковь бедная и полуразрушенная ютилась на самом конце Вислы. Католический священник отец Гавриил Ноэль представлял собой полное ничтожество и заслуживал только глубокое презрение.

Несмотря на то что латинский обряд католической церкви обязывал священников каждый день служить святую обедню, отец Гавриил делал это только один раз в неделю в воскресенье. Остальное время он проводил на аукционах, скупая разные вещи, в связи с этим его почти никогда не было ни у себя дома, ни в приходе. Ноэль был владельцем самого богатого дома в Висле – дачи «Ксенжувка», где жил в свое удовольствие вместе со своей юродивой сестрой Стасей.

Наталья бесплатно играла на органе в церкви, собирала и учила петь маленьких католических детей. Тогда отец Гавриил начал чаще служить святую обедню, так как прихожане начали давать деньги «на требы».

Тем временем доктор, сняв у госпожи Альбрехт отдельный домик в саду, занялся приемом больных, которых в этом курортном городке было очень много. Вместе с аптекарем Лопатко доктору удалось хорошо распространить в Силезии свои патентованные лечебные травы «Халяноза» и очень модные тогда растительные хлебцы. Аптекарь Лопатко служил в сыскной полиции, поэтому пользовался влиянием на жителей Вислы. Узнав об этом, Наталья поняла, зачем отец Люкс дал им рекомендательное письмо к этому господину.

В Висле доктор представлял Наталью как свою морганатическую жену Наталью Меньшову-Радищеву, хотя он иногда просил называть ее своей фамилией. Она на это редко соглашалась, так как среди евангелистов Вислы царили довольно свободные нравы.

Однажды доктор взял с нее слово, что она раз и навсегда поставит крест на имени Татьяны Романовой. Наталья любила доктора, поэтому дала ему такое обещание. Кроме игры на органе в костеле, она учила детей пению, насыпала в коробки травы «Халяноза» и помогала доктору лечить больных. Все свободное время, которого у нее было совсем мало, посвящала чтению научных медицинских книг. Так они и жили примерно до января 1936 года.

Однажды в их квартире появился евангелистский пастор Франко и заявил, что хочет разговаривать с Натальей наедине. Это ее очень удивило, так как этого пастора она видела всего 2—3 раза. И вот, когда они остались наедине, пастор, не говоря ни слова, протянул ей номер газеты «Тешинская звездочка». Провинциальная газетенка щедро сыпала сплетнями и остротами насчет дочери царя Николая II католички Татьяны. Смеялась газета над врачом, который оставил завидное служебное положение в Варшаве, бросил красавицу жену. Все для «призрачной, мнимой дочери Николая II».

– Ну, какое же отношение имеет все это ко мне? – спросила она гневно у пастора.

– Но ведь это пишут о вас, и только о вас. А если так, вы не имеете никакого права служить католикам и быть католичкой вообще. Вы должны играть на органе – это так. Но, где должны вы это делать? – говорил все громче и громче пастор Франко. – В евангелической святыне ваше место. Ваша мать – царица России, замученная красными варварами, не была православной, не была и католичкой – она родилась среди немецкого народа на лоне нашей церкви. Вы обязаны служить родине своей матери.

Наталья прервала напыщенную речь пастора, повторив несколько раз, что «происходит из обыкновенной русской семьи, которая ничего общего с царской семьей не имеет», назвала собственную фамилию, которую он уже, конечно, много раз слышал.

– Не рассказывайте, сударыня, глупости, скоро даже каждый ребенок будет знать, что Татьяна Романова и Наталья Меньшова-Радищева представляют собой только одну Татьяну Романову.

Разговор принимал неприятный характер, и Наталья попыталась уйти из комнаты, но пастор своей фигурой закрыл от нее дверь.

– Нет, – заговорил опять пастор, – вам не удастся увильнуть, пока я всего не скажу. Мы хотим, чтобы вы перестали играть в католической церкви, вместо этого вы перейдете в евангелическую церковь, мы будем вам хорошо платить. Это пока. А потом еще все скажу.

Она гордо ему ответила:

– Играть на органе в евангелической святыне не буду, тем более за плату, потому что только Иуда продал Христа за деньги. И с ним от всякого сотрудничества отказываюсь.

– Я жду три дня, потом поговорим иначе, – угрожающим тоном ответил пастор и, не простившись, вышел из квартиры.

От доктора она скрыла посещение пастора, но газету со статьей показала. Он сильно расстроился. Прошло три дня, и пастор явился вновь. Доктор не любил евангелистов вообще, а пастора в особенности, поэтому приветствовал его весьма холодно.

– Чем могу служить вашему преподобию, – любезно спросил он пастора.

– Я пришел не к вам, а вот к ним, – кивнул Франко головой в сторону Натальи.

– В чем же дело? – спросил у нее доктор.

– Дело в газете, которая ошиблась, – очень просто ответила она.

– А вам какое до всего этого дело? – уже совсем остро спросил доктор пастора.

– Дело мое во всем, потому что я пастор Вислы. Кроме того, вы, доктор, держите себя с больными, как будто имеете намерение вести здесь католическую пропаганду, но это вам не удастся. Скажите, почему ваша морганатическая супруга Наталья играет бесплатно на органе в католической святыне. Все это мы – евангелисты – приписываем только вашему влиянию, потому что она благодаря своему происхождению должна быть ближе к евангелистам.

Доктор прервал пылкого пастора:

– Что за бредни? Может, вы больны? Какое происхождение? Перед вами русская женщина-католичка. Причем здесь евангелисты?

– Пропаганда, католическая, пропаганда на Силезии, – выходил из себя пастор.

– Ну, что же вы хотите? – спросил доктор пастора.

– Я имею доказательства, что госпожа Наталья имела мать-немку, которая перед замужеством была близкой своему народу и религии.

– А я имею доказательства, что вы дурак, – прервал доктор пастора и прибавил, показывая на дверь: – Вот Бог, а вот порог, и чтобы я больше вас у себя не видел. Поняли?

Пастор, конечно, хорошо понял, что сказал доктор, побелел, но спокойно сказал доктору:

– Или вы извинитесь, или вам будет очень плохо в Висле.

– Вон! – ответил одним словом доктор.

Пастор поднял кулак и прокричал:

– Ну, вы попомните евангелического пастора! Проходя улицей под окнами кабинета, он еще раз погрозил кулаком в воздухе.

На следующий день к ним пришла невеста пастора Ханка Пильх и начала убеждать их в необходимости извиниться перед Франко. В заключение примирительной проповеди она сказала:

– Если вы и доктор не извинитесь, не могу представить вашей дальнейшей жизни в Висле, где пастор – все. К тому же Франко грозит запретить публично всем евангелистам лечиться у доктора Красовского. И другие неприятности грозят вам, если вы не помиритесь с пастором. Но ни о каком примирении доктор не хотел и слушать, хотя их уговаривали многие знакомые и соседи.

И тут началось.

Возвращаясь как-то утром из церкви, Наталья, к своему удивлению, увидела, что кто-то с ворот дачи сорвал объявление доктора о приеме больных. Доктор тоже встретил ее с печальной новостью: госпожа Альбрехт прислала в это утро свою дочь Ирину и отказала в квартире, дав срок месяц на то, чтобы найти другое помещение.

О причинах отказа не надо было спрашивать – причиной была ссора с влиятельным пастором. В этот день ни один больной не посетил кабинет доктора. Поиски новой квартиры не привели к успеху, все отказывали.

Все были против них, даже миролюбивый аптекарь Лопатко отказался заниматься продажей трав «Халянозы». Они остались совершенно без средств, задолжав хозяйке квартиры, которая, несмотря на март месяц, перестала отапливать комнаты квартиры, а зима в это время была очень суровая.

И вот однажды Наталья получила письмо от отца Раймонда Люкса. В письме он просил Наталью убедить доктора в необходимости переезда в г. Иорданов Краковской губернии.

«Там вы будете среди католиков и среди чудесной горной природы. Только пожив в Иорданове, вы сможете вернуться в Варшаву, – писал он. – Но этот совет представьте доктору, как будто бы от себя. А деньги, скажите, что получили от матери», – наставлял он Наталью в письме. Одновременно с письмом отец Люкс прислал ей и денег, правда, сумма была незначительной, но они помогли им прожить какое-то время и раздать часть долгов.

Наталья в тот же день представила «свой» план доктору. Удивили его только «деньги от матери». Он сказал:

– Если ваша мать или покровительница начинает нам помогать, то скоро наступит конец мира.

На другой день они начали собираться в дорогу. Они вынуждены были оставить хозяйке в счет погашения долга шелковую мебель из салона. Им остался только врачебный кабинет доктора. Через несколько дней они покинули Вислу.

Иорданов оказался милым, расположенным в высоких горах городком, как бы спрятанной жемчужиной. Они сравнительно легко сняли хорошенькую квартиру из трех комнат с кухней у господ Белоньских, имеющих внизу этого дома маленькую столовую.

Желая себе немножко облегчить жизнь, Наталья попросила доктора выписать из Ченстохова Евгению Ивановну Меньшову, на что он ответил:

– Я не чувствую особой симпатии к вашей покровительнице или матери, но, если это вам нужно, пусть приедет.

Через некоторое время ее мать поселилась в их квартире, занимая отдельную комнату. Доктора начали посещать много больных, и они зажили в достатке. Наталья думала, что мать будет заниматься небольшим их хозяйством, но вскоре убедилась, что ко всякому труду она имеет непреодолимое отвращение, поэтому, находясь у них в Иорданове, целыми днями на что-то намекала, была всем недовольна и считала великим унижением присматривать за работой домработницы.

К марту 1937 года отношения доктора с ее матерью стали такими натянутыми, что вместе с ней жить стало невозможно, поэтому та уехала обратно в Ченстохов. А доктор решил посетить Варшаву и аптечную фирму «Венда», которая распространяла его лечебные травы. Наталье не хотелось покидать тихий Иорданов, но противиться желанию доктора не стала.

В начале мая они после трехлетнего отсутствия приехали в Варшаву и остановились в меблированных комнатах госпожи Лесиньской и в этот же день пошли по делам доктора. Он продал фирме «Венда» все права и патент на «Халянозу» за 1500 злотых, и она, изменив название на «Камицину», стала широко распространяться по Европе.

А варшавские газеты не забыли их. Через несколько дней после их приезда в «Червонном курьере» появилась обширная статья под названием «Фильмовая история». В ней какой-то господин умудрился опять описать с начала и до конца поездку Натальи в Белград и сделать несколько игривых намеков на ее отношения с доктором и страдания супруги Марии. Статья кончалась словами: «Но напрасно госпожа М. ждет мужа… доктор не вернулся и не вернется».

Они поспешили в Иорданов, где доктор стал усиленно работать над книгой, касающейся метапсихики, под названием «Тайны». Только теперь Наталья поняла, почему доктор поторопился продать «Халянозу» – деньги эти он истратил на издание своего научного труда, который, однако, в католической Польше не имел успеха.

В октябре 1937 года они переехали в Варшаву, сняли квартиру на улице Жимирского, дом 3, где доктор принимал больных и работал в фирме «Венда». Он много работал, а Наталья страдала от одиночества. Однажды она получила от матери письмо, в котором та в довольно таинственных выражениях писала, что познакомилась с каким-то инженером из Петербурга, который спрашивал ее адрес. Она дала его, так как думала, что этот очень умный господин во многом поможет ей. Советовала Наталье жить самостоятельно, намекала на то, что ей не нужен доктор Красовский.

Однажды в отсутствие доктора кто-то позвонил. Домработница сообщила, что какой-то седой как лунь господин желает ее видеть. Она вышла в маленький садик и увидела пожилого, одетого во все черное мужчину, который представился Александром Александровичем Петроконьским, ему было 88 лет. Он поведал, что белградские газеты произвели своими известиями огромное впечатление на него и что он чувствует себя обязанным перед Богом поддерживать всячески «чудесно спасшуюся дочь царя Татьяну».

Наталья сказала, что он ошибается, она – Наталья Меньшова-Радищева и что газеты хорошо посмеялись, но старичок разгорячился, назвал ее глупой.

– Газеты, однако, сомневаются и время от времени пишут о вас, – сказал он. – Но я верю вашей спасительнице Евгении Ивановне Меньшовой, которая, как святая женщина, не может говорить неправду. Я верю ей, она мне присягала, что вы дочь царя, Татьяна Романова.

А.А. Петроконьский проживал в Варшаве, на улице Маршалковская, 15, кв. 14. Познакомившись с Натальей, он часто стал бывать у них. Отношение инженера к доктору почему-то после нескольких его посещений испортилось. Они не доверяли друг другу. Доктор почему-то брезгливо относился к инженеру, называя его «святошей». Инженер, в свою очередь, говоря с Натальей наедине, уверял ее, что доктор страдает манией величия. Но несмотря на это, инженер продолжал часто посещать их.

Наталья узнала, что он бывал в Риме, был близок с некоторыми папами. Познакомившись с ней, Петроконьский известил всех знакомых епископов и кардиналов, что Татьяна Романова «чудесно» спаслась.

Не спрашивая ее согласия, он написал его преосвященству митрополиту Львовскому Андрею Шептицкому, который первый откликнулся и написал ей длинное чопорное письмо, в котором назвал ее «боголюбивой и богоспасаемой принцессой Татьяной».

Таким образом, завязалась оживленная переписка с митрополитом графом Шептицким, который вскоре после писем, никогда ее не видя, начал засыпать подарками и через инженера Петроконьского посылать деньги.

В одном из писем митрополит извинился за «непрошеное вмешательство» в ее дела, но подчеркнул, что не считает приличным, чтобы она пользовалась средствами доктора. Кроме того, он вспомнил, что от святой католической церкви-матери никому не стыдно брать. В конце концов, Наталья тоже пришла к убеждению, что лучше иметь свои собственные средства.

С Каковским отношений Наталья не возобновляла, она боялась его. Так наступил следующий год. Жизнь в Варшаве была монотонной, доктор много работал. Как-то Наталья получила значительную сумму денег из Львова от Шептицкого. Она долго терзалась мучениями совести и решила, что лучше нуждаться, чем его обманывать.

Наталья написала письмо графу во Львов, где как на исповеди, просила ее понять и не присылать больше денег. Вскоре она получила от его преосвященства ответ, в котором он писал, что хорошо, слишком хорошо знает прошлое Натальи Меньшовой-Радищевой, но тем не менее не перестанет ею заниматься как особой, нужной католической церкви.

После этого Наталья спокойно принимала от него помощь, и переписка их продолжилась. Доктор в ее дела не вникал, своими поступками она с ним не делилась.

В мае 1938 года Наталья неожиданно получила повестку от Городского староства Варшава-Прага. Отделение, которое занималось жителями Варшавы – иностранцами, приглашало ее для проверки документов. Она жила по своему заграничному паспорту, который оформлял доктор для поездки в Югославию. В старостве ее подробно расспросили обо всем, что касалось ее жизни, начиная с детства и жизни в Калуге. Чиновник подробно все записывал, а когда окончил писать, сказал ей:

– Выходит, что газеты о вас всем врали.

Потом попросил фотографию, необходимую для паспорта. Через несколько дней ей выдали постоянный паспорт для русских эмигрантов.

В середине июня Наталья очень серьезно заболела вследствие укуса ядовитой мухой. У нее поднялась температура, доходившая в течение двух недель до 40,6^о. Вызванные доктором врачи (сам он боялся ее лечить) не давали никакой надежды на выздоровление. И вот тогда-то около них начались происходить непонятные события.

Однажды утром, когда состояние ее было совсем критическим, в их квартиру кто-то позвонил. Домработница сказала, что пришли какие-то господа и желают говорить с доктором. Через некоторое время доктор вернулся к Наталье, и она, взглянув на его лицо, поняла, что он был чем-то сильно расстроен. Она спросила:

– Что случилось?

– Вы знаете, опять Белград начинается. Приходили какие-то субъекты, хотят говорить с Татьяной Романовой. Я уже, наверное, с ума сойду. Конечно, я их выругал и прогнал.

На следующий день все варшавские газеты дружно поместили длинные статьи, описывающие подробно ее жизнь в Варшаве и ее квартиру на Грагове по улице Жимирского, 3. Газеты извещали жителей Варшавы, что она жена доктора Красовского, что настоящее ее имя Татьяна Романова.

В этот же день в квартиру, как и в Белграде, начали стучать и звонить. Наталья держала себя довольно равнодушно, только просила доктора никого не пускать к ней, так как чувствовала, что состояние ее здоровья все ухудшалось. Доктор не пожелал совершенно говорить с репортерами газет.

На следующий день газета «Червонный курьер» поместила ее последнюю фотографию, единственный экземпляр которой имелся в паспорте. Кто мог дать редакции ее фотографию, навсегда останется загадкой.

Газета очень смело и обширно описывала ее мнимый разговор с варшавским репортером, где она жаловалась на свою судьбу. Клевета эта ее возмутила до слез, так как она вообще никогда не говорила с репортерами, а в эти дни была часто без сознания от сильной горячки. Тогда же она попросила доктора обратиться в полицию с просьбой прекратить ненужные разговоры газет. Они из-за ее болезни находились в больших материальных затруднениях, в это время доктор не посещал больных, а она уже давно не получала помощи из Львова.

Так продолжалось до 16—17 июля.

И вдруг однажды, лежа на кровати, она услышала под своим окном визжащий вопль мальчишек-газетчиков. Они, надрываясь, кричали:

– Необыкновенное известие! Татьяна в Варшаве!

Она молча посмотрела на доктора и заплакала. Плакала очень долго и безнадежно. Она почувствовала такое отвращение к себе и ко всем, кто помог ей создавать этот обман, что в этот момент могла наложить на себя руки.

Последнюю статью о чудесном спасении Татьяны напечатал «Червонный курьер» 18 июля, как будто по причине екатеринбургского убийства, совершенного большевиками двадцать лет назад. Газета опять поместила ее фотографию, но уже рядом с фотографией всей царской семьи.

Этим окончились газетные попытки поднять в Польше белградский шум. Наталья твердо решила покинуть Варшаву, что было очень неприятно доктору, который любил столицу. Поговорив с ним, они решили переехать в дачную местность под Варшавой, носившую название «Вавр». Это нужно было ей и по здоровью.

В конце октября они переехали в небольшую квартиру в доме Пикучовского на Бленкитной улице. Вавр оказался очень хорошим местом. В гмине (волостное управление) уже давно нуждались во враче, поэтому Красовский был приглашен на эту должность. Началась обыкновенная трудовая жизнь. Изредка посещали театры, но больше всего читали.

В конце 1938 года она получила от митрополита Шептицкого странное письмо, значение которого она поняла гораздо позже. Он писал: «Придут дни, в которые именем Татьяны будем сокрушать антихристову красную звезду… и восторжествует таинственная свастика!»

Однако переписка прервалась. Она нуждалась еще в отдыхе. К тому же была слишком привязана к простой, трудовой жизни помощницы врача в провинции.

В сентябре 1939 года начались налеты немецких самолетов на Польшу. Жизнь становилась все тревожнее. Доктор как волостной врач Вавры должен был быть каждую минуту в распоряжении полиции во время налетов самолетов. Польские власти Наталью призвали на санитарную службу. Была объявлена мобилизация польских войск.

Доктор Красовский получил приказ – явиться в военный госпиталь города Радома. Кое-как собравшись и оставив за собой квартиру в Вавре, они выехали в Радом. В Польше царила страшная паника, очевидно, страна опоздала с мобилизацией войск, и враг спокойно и уверенно ее занимал.

Дорога в Радом была опасной, бомбы немцев рвались около поезда. На узловой станции Колюшки нужно было в течение двух суток ждать поезд. Напрасно доктора уверяли польские офицеры, что он напрасно спешит туда, так как госпиталь эвакуировался.

– Я не хочу, чтобы меня расстреляли поляки, – твердил он упрямо одно и то же.

Советчики сочувственно пожимали плечами, но их предсказания сбылись, в Радоме военного госпиталя не было. Во всем громадном здании осталось только несколько перепуганных польских офицеров, которые посоветовали им возвращаться назад. Вернуться обратно было еще сложней. В Скорневицах они едва не погибли во время бомбежки, продолжавшейся почти 6 часов. Город был переполнен беженцами из разных мест Польши.

В конце концов после многих испытаний и пережитого ужаса они сели в поезд, шедший в Варшаву. Однако из-за постоянных налетов немецких самолетов железнодорожные пути были сильно повреждены и поезд остановился в 30 км от Варшавы в лесу.

Чтобы попасть в Вавр, нужно было пройти 45 км. И они пошли. В селах их обыскивали много раз, боялись шпионов. И вот наконец они в Вавре. Там паника была такая же, как и везде в Польше. Дом, в котором они жили, находился около шоссе. Из окон квартиры они видели толпы бежавших людей. От взрывов бомб в их доме вылетели все стекла. Беженцы без всякой церемонии располагались ночевать у них, занимая даже их кровати. Одни уходили. Приходили другие.

Горячее чувство любви у Натальи к доктору уже перешло в привычку. Они все более и более отдалялись. Их чувства, охлаждаясь, постепенно превратились в сотрудничество во время проводимой ими работы. Они не ссорились, но и не знали, что сказать друг другу.

Одним словом, доктор Красовский перестал ее интересовать. Она продолжала его уважать как честного человека, который из-за нее пережил много тяжелых испытаний. Интимные их отношения окончились еще в 1938 году и больше уже не повторялись никогда. К осени 1939 года Наталья почувствовала какое-то непреодолимое чувство отвращения к жизни.

Несмотря на то что население покидало Вавр, они решили остаться в их полуразрушенной квартире и ждать дальнейших событий. Магазины и лавки были закрыты, они питались чаем и макаронами, небольшой запас которых у них имелся.

Безнадежное настроение росло у нее с каждым днем все сильнее и сильнее. Она стала думать о самоубийстве, как о чем-то решенном, нужно было только найти способ. Однажды прошел слух, что немцы уже находились в пяти километрах от Вавра. Все ожидали их вечером, многие приходили в отчаяние.

И вот пришел роковой вечер. Доктор, измученный работой, спал в своей комнате. Осенний ветер временами врывался через разбитые окна, и вдруг эту вечернюю тишину прервал какой-то удивительный грохот и скрип… потом раздались винтовочные выстрелы. Тут же почти под самыми окнами послышалась твердая немецкая речь. Она выглянула из окна, по улице медленно двигались гитлеровские танки. Солдаты рассыпались по улице и пустым домам. Послышался треск разбиваемых дверей, звон стекла, стук подбитых железными гвоздями немецких сапог. Немцы заняли город.

Доктор все еще спал у себя.

– Уже! – шепнула она себе и как бы машинально для себя взяла с письменного стола бритву. Минуту подумала, перекрестилась и, сильно размахнувшись, вонзила бритву в левую руку, перерезая вены. Брызнула алая кровь из глубокой раны. Она почувствовала острую боль.

– Нет… От этого не умру, – прошептала она опять и, собрав силы в перерезанной левой руке, почти с такой же энергией перерезала вены правой руки. В глазах потемнело. Но она еще смогла вытереть бритву и положить на письменный стол. Кровь сильно била из ран. Фонтаном она брызнула вверх, окрашивая пол и стены.

– Господи, прости… – прошептала она в отчаянии и потеряла сознание. Сколько времени продолжалось ее безучастное ко всему забытье, сказать нельзя. Пришла она в себя, по-видимому, на рассвете, так как через окна лился голубоватый свет. Услышала немецкие голоса, говорившие с доктором.

Она лежала на кровати с перевязками на руках. Неожиданно около нее очутились люди со знаками немецкого красного креста. Один из них, очевидно, врач, наклонившись над ее кроватью, начал поить ее из ложечки горячим красным вином и вдруг спросил на чистом русском языке:

– Вы русская?

– Да… – прошептала она.

И, наклонившись к самому уху, врач прошептал:

– Умирать теперь не время, нужно жить.

Они ушли с доктором, а она опять потеряла сознание. Пришла в себя от грохота тяжелой артиллерии. Доктор объяснил ей, что немцы атакуют Варшаву. Силы к ней все еще не возвращались. От смерти ее спас врач-немец, говоривший с ней по-русски. Он первый с небольшим санитарным отрядом, в поисках для себя квартиры, вошел к ним и увидел Наталью, лежавшую в луже крови на полу. Занялся ею, велел перенести ее на кровать, перевязал раны.

Его спутники разбудили доктора, который ничего не мог понять и только плакал, вообразив, что ее ранила бомба. Как ей потом рассказал Красовский, врач-немец не объяснил ему причину ее болезни и запретил ее расспрашивать. Когда ей стало лучше, она сама все рассказала доктору.

Незаметно пришло Рождество 1939 года. Печальный это был праздник для Польши. Во всех домах во время налетов были выбиты стекла, зияющие дыры были забиты досками, фанерой, картоном. Нельзя было купить ни угля, ни хлеба. Появились больные тифом. Нужда заглянула и к ним. Они вынуждены были принимать больных в нетопленой квартире. На второй день Рождества к ним ворвалась группа немецких солдат. Разъяренные солдаты уже куда-то тащили полуодетого доктора.

– Где ваш офицер? – неожиданно для себя спросила Наталья солдат.

Они растерялись и, пошептавшись, отпустили доктора. Вскоре солдаты ушли, а в комнату вошел пожилой офицер, которому она объяснила как могла, что это квартира врача, поэтому должна быть во всякое время неприкосновенной, и просила оставить доктора в покое. Офицер попросил показать ему врачебный кабинет, когда она это сделала, он, взяв солдат, покинул их квартиру. Так она спасла Красовского.

Утром они узнали, что в Вавре в ночь с 26 на 27 декабря немцы расстреляли 120 мужчин за то, что в одной из кондитерских поляки застрелили двух пьяных немцев. Хозяина кондитерской немцы зверски замучили, тело повесили на дверь заведения. 27 декабря в Вавре не было дома, куда не постучалось бы несчастье. Говорили, что среди расстрелянных находился мальчик 12 лет.

120 крестов выросло на поле, где состоялась казнь, этой ужасной, столь памятной ночи.

Наталья была в ужасе. Труп хозяина кондитерской висел до вечера 1 января 1940 года. Новый год она встретила в слезах. Жить в Вавре становилось все трудней и трудней. Кроме доктора Красовского, там жил еще один врач, который при поляках не пользовался авторитетом, диагнозы его всегда были неточными. Однако с приходом немецких властей выяснилось, что жена доктора Ельчука являлась немкой. Вскоре немцы уволили Красовского и назначили на его место Ельчука.

Несчастья и неудачи вновь начали преследовать их. Однажды вернувшись к себе из Варшавы, они увидели, что их квартиру обокрали. Хотя они и дали знать об этом полиции, но никакого ответа не получили, и никто не заступился за них. В поисках выхода из тяжелого положения Наталья написала письмо инженеру Петроконьскому.

Получив ее письмо, Петроконьский вскоре посетил их с какой-то незнакомой пожилой женщиной, которая представилась польской графиней Марией Собаньской. Она сразу предложила Наталье покровительство и горячую дружбу, что ее невероятно обрадовало. Отношения с доктором начали тяготить ее. Общество доктора перестало занимать Наталью совершенно. Знакомство с графиней привело ее в восторг, только смущало и беспокоило одно немаловажное обстоятельство – графиня ненавидела русских и ее родину.

Когда началась революция, графиня Собаньская вместе со своим мужем имела имение в Подольской губернии, около Винницы. Семья их была одной из самых богатых аристократических польских фамилий. С началом русской революции все изменилось: ее мужа графа Собаньского расстреляли, имение и дворцы конфисковали, молодого графа Павла постигла участь отца.

Графиня Мария, взяв двух дочерей Варвару и Марию и малолетнего сына Станислава, с великим трудом, пешком перебралась в Польшу и поселилась в Варшаве, где имела знатных родственников.

Через несколько лет она выдала замуж Варвару за немца Мойса, который купил имение около г. Кельцы. Младшая дочь Мария, когда немцы заняли Варшаву, выехала в Краков и до 1942 года работала в политических немецких организациях, а затем переехала к своей матери в Варшаву.

Младший сын графини после оккупации Польши немцами выехал в Германию. С графиней Собаньской постоянно находился ее внук Стась, сын Варвары, который ходил учиться в национальную немецкую школу.

Дружба с графиней украсила жизнь Натальи, она ни о чем ее не расспрашивала, вела себя очень скромно, относилась к ней нежно и постоянно называла «дорогой своей Татьяночкой».

Вскоре они с доктором поправили свое материальное положение. Благодаря связям графини доктора стали посещать много богатых больных. Наталью же засыпали подарками, письмами и бесконечными уверениями в самой бескорыстной и пламенной любви.

Графиня очень сожалела, что переписка с ее родственником митрополитом графом Шептицким временно прекратилась из-за того, что советские войска находились в Западной Галиции. Наталья вскоре начала понимать причину необыкновенной нежности к ней Собаньской и решила с ней поговорить.

Однажды она рассказала графине подробно всю свою жизнь, чтобы ей это доказать, показала ей свой паспорт. Ее рассказ графиню ничуть не удивил, она обняла Наталью и с большой нежностью прошептала:

– Риму-Ватикану нужна Татьяна Романова. Папа имеет власть переменить имя. Для всех, я думаю, и для тебя самой – ты Татьяна. Этот паспорт говорит о том, что ты живешь инкогнито. Не старайся что-нибудь поменять, это будет бесплодной работой.

Они больше об этом не говорили, к тому же графиня и не распространялась о «чудесном» спасении, зная всю правду, не принуждала ее лгать, знакомство с ней было приятным, оно ничуть не стесняло Наталью.

Благодаря инженеру Петроконьскому Наталья познакомилась с супругами Пястушкевич. Доктор Мечислав Пястушкевич – тибетский врач, в Варшаве сделал себе карьеру и приобрел славу как ученик знаменитого русского тибетского врача Бадмаева, якобы лечившего царицу Марию Федоровну и последнего наследника престола Алексея Романова. Жена доктора Ольга Георгиевна пользовалась уважением русской белой эмиграции как урожденная княжна Мосальская, вышедшая из семьи княжны Долгоруковой – морганатической жены Александра II.

Супруги Пястушкевичи покинули Петроград в 1919 году. Ольга Георгиевна, познакомившись, выразила необыкновенную радость от этой встречи. Слабые попытки Натальи опровергнуть ее убеждения ни к чему не привели. Пястушкевич убеждала ее, что имя Наталья Меньшова-Радищева инкогнито.

В это время Наталья старалась жить своим миром, вела полную обмана переписку с инженером Петроконьским, бывала в доме графини Собаньской, писала дневники. Домой – в Вавр, она возвращалась неохотно, ей там было холодно и скучно, однако в материальных делах доктора и его врачебной работе она по-прежнему ему помогала и, может, только тогда забывала о невыносимой атмосфере их совместной жизни.

Все ее новые друзья советовали «в один голос» покинуть доктора Красовского, но ее удерживала жалость к нему. Его страдания сотворила встреча с ней, она никогда не перестанет упрекать себя в том, что именно она испортила жизнь этому человеку, который так искренне занялся ее судьбой. И то, что она потом начала тяготиться его присутствием, говорит слишком красноречиво о подлости ее характера.

В это время у доктора начались дрязги и ссоры с бывшей женой Марией, которой он предъявил свои требования выехать из его дома в Радости и вернуть ему личные вещи. Дело дошло до того, что он объявил Марию ненормальной, об этом подтвердил ему письменно еще другой врач. Все документы он отвез в санитарный отдел староства, которое занялось этим делом.

27 сентября 1941 года Наталья сопровождала доктора в суд, она долго ждала его в приемной. Но вот он вышел и очень спокойно заявил, что арестован и просит ее не тревожиться и ехать домой. Спустя несколько минут его отвезли в Мокотовскую тюрьму, которая находилась на Раковецкой улице.

Арест доктора ошеломил ее и привел в отчаяние. Она решила обратиться за помощью к графине Собаньской. Она тут же направилась на улицу Чацкого, 12. Это был аристократический квартал в польской столице, а квартира графини отличалась особенным величественным шиком. Графиня была очень нежной к ней, но к участи бедного доктора осталась совершенно равнодушной.

Жизнь Собаньской, когда Наталья вблизи наблюдала за ней, казалась ей удивительно непонятной. Имея гардеробы, забитые всякой богатой одеждой, она в свои бесконечные таинственные странствования по оккупированной немецкими фашистами Варшаве надевала такие заплатанные, такие жалкие вещи на себя, что было стыдно вместе с ней выйти на улицу. Одновременно на пальцах ее рук сияли бесценные кольца.

Напоминало все это какую-то хитрость, понять которую Наталья не могла. Графини по целым дням не бывало дома. Ночью, запершись на ключ в своей комнате, она по нескольку часов говорила с кем-то по телефону. Иногда разговоры продолжались до рассвета. Наталье трудно было что-нибудь понять. Графиню почти каждый день посещал Донат Новицкий, который учил латинскому языку ее внука Стася.

Отец Донат представился Наталье как монах ордена черных доминиканцев. Однако монахом, по ее представлению, перестал уже быть давно, так как имел в Варшаве очень скандальную репутацию благодаря интимной связи с монахиней этого же ордена. О себе рассказывал довольно длинную историю, которая относилась к его «спасению из кровавой России», где он долгие годы «за веру» томился в подземельях Соловецкого монастыря. Показывал Наталье дневники, написанные как будто в неволе, которые имел намерение позже издать. Кроме этого, отец Донат имел у себя дневники монахини Абрикосовой, умершей, по его словам, в заточении в Соловецкой тюрьме.

Отец Донат был грекокатолического вероисповедания, у него когда-то была неприятная ссора с главой грекокатолической церкви митрополитом графом Андреем Шептицким, который запретил ему использовать, причащать, а также служить святую обедню.

Любовница отца Доната являлась монахиней-доминиканкой, никого не стесняясь, она жила с ним в одной квартире. Однако, все это не мешало священнику поддерживать интимные отношения и с самой графиней. На это обстоятельство обратила внимание Натальи старинная няня семьи графини – Юрия Ариентова. Увидев однажды, что графиня очень нежно поцеловала Наталью, няня, оставшись с ней, смеясь, сказала:

– Что-то графиня уж очень нежничает с вами. Очевидно, не успела со своим Донатом вчера нацеловаться.

Наталья возмутилась и прервала Ариентову с просьбой не говорить в ее присутствии о графине такие слова.

– Ну и Бог с вами, если хотите нарочно слепой быть. Об этом все варшавские вороны каркают, – нахально и со злостью ответила Ариентова. Наталья отталкивала от себя эти мысли, но потом убедилась, что уроки латыни, которые давал Новицкий Стасу, были только ширмой, которой прикрывали правду. Любовь 62‑летней графини показалась ей совершенно ненормальной, похожей на угар или бред, однако это было на самом деле.

Однажды Собаньская выехала во время каких-то католических праздников на сахарный завод в Гузов, где-то под Варшавой, где ее племянники работали инженерами. При этом Наталью она попросила отвечать на телефонные звонки и аккуратно записывать все, что ей будут передавать.

– Нужно быть осторожной, будут говорить из дирекции белого польского креста, – не раз предупреждала графиня Наталью. – Будет немного странно, но не удивляйтесь, мы боимся немцев, – говорила она.

– И прошу хорошо закрывать двери на ключи, – предупредила она Наталью, уходя.

Вскоре раздался телефонный звонок:

– Говорят из табачного магазина.

Она сказала, что графини нет.

– Запишите внимательно, – приказал ей незнакомый голос из телефона. – Все сигары сгорели. Записали? Коробки остались. Нужно их наполнить и отослать. Так и запишите: наполнить и отослать, – разделяя каждое слово, говорил голос.

Вечером опять зазвонил телефон.

– Графини нет, – ответила Наталья.

Певучий женский голос ей ответил:

– Запишите: лед тронулся.

Ничего не понимая, она прервала и сказала:

– Ведь теперь декабрь?

– Записывайте то, что вам приказано, – сердито сказал голос и повторил: – Лед тронулся. Скоро прилетят ласточки.

Эта «телефонная поэзия» была для нее совсем непонятной. Когда графиня поздним вечером вернулась домой, Наталья немного посмеялась над особой, которая ей дважды повторила, что «в декабре месяце тронулся лед».

– Ты, пожалуйста, не смейся у телефона, когда что-то не понимаешь, – очень серьезно ответила графиня и, взяв у нее карточку с записанными фразами, несмотря на позднее время, поспешно вышла из дома.

С тех пор как-то так сложилось, что во время отсутствия графини Наталья записывала удивительные известия, которые сообщались по-польски двумя уже знакомыми голосами – мужским твердым и острым и женским певучим и нежным. Она так привыкла к странной форме сообщений, что уже не смеялась, когда серьезный мужской голос говорил:

– На крыше ходит кошка без хвоста. Графиня, примите меры.

Или вдруг женщина просила передать 62‑летней графине, что «все розовые бальные туфельки с ленточками распроданы, остались только желтые с черными пуговками».

Наталья долго думала, что бы все это значило, и пришла к выводу, что графиня Собаньская занимается какой-то непонятной, тайной, по-видимому, патриотической работой в пользу Польши. Она не раз хотела об этом спросить графиню, но какой-то внутренний голос ей подсказывал, что лучше молчать и не влезать в эти дела и быть от них по возможности подальше.

Отец Донат в декабре 1941 года выехал в оккупированный немецкими фашистами Львов. От графини Наталья узнала, что его к себе вызвал митрополит Шептицкий. В середине января следующего года Новицкий вернулся из Львова и привез Наталье письмо, в котором митрополит Львовский граф Шептицкий приглашал ее немедленно навестить его и познакомиться «для важных интересных дел». В письме находились деньги, нужные в дороге.

В конце января Наталья первый раз посетила дворец Святого Юра, где располагалась резиденция графа Андрея Шептицкого архиепископа, митрополита Львовской грекокатолической церкви.

Ее принял уже довольно пожилой человек, разбитый параличом, однако все еще сохранивший свой яркий ум и какую-то необыкновенную проницательность. Он принял Наталью очень приветливо и ласково. Она рассказала ему, как на исповеди, всю правду своей жизни.

– Но мы об этом сейчас же забудем, – смеясь, сказал митрополит. – Нам нужна Татьяна, и вот нашлась такая особа, что ею захотела быть. Мертвой не навредит, если кто-нибудь будет носить ее имя. И если бы ты что-нибудь злое делала, тогда, может быть, покойнице было это неприятно. А ты ведь за ее имя хочешь подвиг совершить. Небось опять хочешь в монастырь? – спросил митрополит, прищуривая хитро глаза.

Наталья ответила:

– Я действительно готова вернуться к монастырской жизни, но к латинским монастырям чувствую отвращение.

– Найдем и не латинский монастырь, – засмеялся митрополит. – Но это может быть осенью в этом году. Отдохнешь немного у нас во дворце, здесь прекрасно, а потом я тебя позову и нужно будет кое-чему научиться. У меня есть мнение, что кардинал Каковский, несмотря на шум, который наделал из-за «чудесного» спасения Татьяны, ничего не достиг. А мы будем собирать доказательства.

Затем лакей отвел Наталью в приготовленное помещение, роскошные две комнаты с шелковой мебелью, теплые, пахнувшие дорогими цветами, полные причудливых редких растений.

Митрополит Наталью не приглашал целую неделю. Она бродила по старинным комнатам дворца Святого Юра или читала. Но вот, наконец, ее посетил лакей Стефан и пригласил пожаловать к его преосвященству.

Митрополит сидел у себя за письменным столом, заваленным сплошь книгами, тетрадями с какими-то заметками. Глазами указал ей на книгу царского офицера Сергея Маркова «Покинутая царская семья» (Вена, 1926) и велел ее внимательно, не пропуская ни одной подробности, прочитать. Потом велел взять со стола воспоминания камердинера императрицы Александры Федоровны Алексея Волкова «Около царской семьи» (Париж, 1928) и сказал:

– Эти книги нужно читать как учебники. Читая, нужно жить жизнью этой царской семьи. Знаешь, что если артист играет какую-нибудь историческую роль, то все читает, чтобы знать характер героя, которого изображает. Мало того, изучает обстановку и условия, в которых он жил. Так должно быть и с тобой.

После этого, его преосвященство, приказав сделать заметки с книг Маркова и Волкова, велел идти их читать. Книги эти Наталья нашла очень занимательными, но так как на чтение и заметки она имела лишь два дня, нужно было очень спешить. Когда через два дня она пришла к митрополиту, он сделал подробный экзамен по прочитанным ею книгам. Когда она, рассказывая, говорила:

– Так сделал царь, так он сказал, – митрополит поправлял: – Так сделал мой дорогой отец. Так отец сказал.

Будучи у Шептицкого во дворце, она прочла также книги Татьяны Мельник-Боткиной «Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции» (Белград, 1921). Из каждой прочитанной книги делала заметки. Перед отъездом из Львова митрополит ей сказал, что в начале октября 1942 года он хочет определить Наталью в грекокатолический монастырь сестер василианок, но только при условии, если она будет над собой работать и будет вести дневник «в духе настоящей Татьяны» и смешивать действительную жизнь с прочитанными подробностями.

Из этой поездки Наталья вернулась в Варшаву в середине февраля и сразу заболела воспалением легких с температурой под 40. Проболела почти месяц. Лечил ее доктор Чижиковский, которого пригласила графиня Собаньская. Это был высококлассный специалист своего дела, и он вытянул ее из тяжелой болезни.

Выполняя пожелание митрополита Шептицкого, Наталья старательно занималась изучением английского языка. Однажды ее вызвали в староство, где она получила новый паспорт, там ей заявили, что русские, проживающие при немецких властях в какой-нибудь столице, обязаны каждый месяц являться в староство для получения немецкой визы. Это ее сильно опечалило, она почувствовала себя угнетенной.

Квартиру графини Собаньской она больше не посещала. При воспоминаниях о телефонных звонках, как будто дышащих непонятной насмешкой и безумием, Наталья стала избегать общества этой странной женщины, хотя она видела в ней глубокую нежность, чувствовала ее грусть.

В начале июня ее снова вызвали в староство, шла она туда, как обреченная на смерть. Там ее сразу отправили в санитарный отдел, где она узнала, что как особа немецкого происхождения она была призвана «к санитарной службе около раненых». Она попробовала объяснить, что произошла ошибка, но немецкий офицер, посмотрев на нее, строго ответил:

– В немецких учреждениях ошибок не бывает.

Пришлось Наталье замолчать, и через несколько минут она узнала, что немецкий Красный Крест «имел полное право требовать от нее всяческих жертв». Обязанностью ее стало являться каждый день на один из варшавских вокзалов и развозить раненых, предварительно перевязав их, по городским военным госпиталям.

Она начала трудовую жизнь сестры милосердия немецкого Красного Креста. Вставала каждое утро в пять часов и спешила в церковь Святого Александра. Из церкви ехала на один из вокзалов, где, переодевшись в платье сестры милосердия, завтракала с сестрами и врачами. Потом старший врач распределял между ними работу, и они направлялись к санитарным поездам, где начинались перевязки. После утренних перевязок, продолжавшихся до 2—3 часов дня, походные кухни привозили обед для больных, врачей и сестер.

В 1942 году лето было очень жарким, работать было тяжело, Наталья потеряла аппетит, к тому же душевное ее состояние было ужасным. После обеда они в каретах-автомобилях развозили больных, которые ждали операции. Эта работа заканчивалась в 8—10 часов вечера.

После 10 дней работы около раненых ей дали звание старшей сестры милосердия и передали в ее распоряжение 20 молодых немецких сестер, что для нее было очень трудно, так как она немецкий язык знала слабо, но вместе с тем она старалась давать им пример трудолюбия. Каждый день она стала работать по 12—14 часов. При ее слабом здоровье это было очень тяжело. К тому же ее преследовала постоянная мысль о том, что все эти раненые были врагами ее отечества, родины, что на их руках была кровь ее русских братьев.

Она старалась освободиться от этой работы, ссылаясь на слабое здоровье, писала бесконечное количество раз прошения в Краковский центр Красного Креста. Результат был один и тот же – лучшее питание во время работы, дорогие лекарства от малокровия, 2—3 часа отдыха вне работы, но освобождать ее от этой повинности не хотели.

А борьба на фронте становилась все ожесточеннее. Это было видно по раненым, которых везли все больше и больше. Она плохо себя чувствовала среди запаха крови и гниющего человеческого мяса. Среди раненых немцев встречались люди озлобленные, они все проклинали эту войну и страшно ругались. Казалось, они ненавидели всех, в том числе и своих предводителей, начавших эту кошмарную войну. Многие из них, преимущественно офицеры, догадывались прекрасно, что она русская, но с ненавистью она не встречалась.

В первых числах августа Наталья начала обдумывать бегство с немецкой санитарной службы, поэтому написала через одного священника-кармелита отчаянное письмо к митрополиту Шептицкому, который ехал во Львов. В письме она просила помочь ей избавиться от работы на врагов родины.

Митрополит ответил очень осторожно: «Нужно переждать, не торопиться, время покажет, что делать». В осторожном ответе его преосвященства не было и тени сочувствия, это было больнее всего.

К концу лета 1942 года работать становилось все труднее. Раненых было такое количество, что санитарные поезда занимали все пути железной дороги. Состояние их было ужасным. Привозили их часто в вонючих товарных вагонах. Больные лежали на мокрой, пропитанной иногда лошадиным навозом соломе. На тяжелых ранах не было и следа перевязок, в кровавых струпьях копошились жирные грязно-желтые черви. Таких раненых нужно было вынимать из вагонов и распределять на перевязочные пункты. Работы становилось все больше и больше. В некоторые дни приходилось работать даже по 18 часов в сутки.

В середине сентября 1942 года начались налеты советских самолетов на Варшаву. Наталья не могла объяснить чувств, которые испытывала при этом известии. Выражение страха, которое она читала на лицах окружавших ее немцев, слишком красноречиво говорило о силе русских, о силе ее народа. И тогда проснулось еще больше желание – уйти от врага, принуждавшего ее служить им.

И вот однажды, упросив молодого немецкого врача дать ей свидетельство о болезни на 5 дней, она поехала умолять митрополита Шептицкого освободить ее своим влиянием от службы в немецком Красном Кресте. Однако, насколько она поняла, его преосвященство не был доволен ее приездом и сказал, что ей раньше конца октября нечего думать о монастыре, и попросил ее возвратиться в Варшаву.

Она вернулась в Варшаву в конце сентября, там ее ждала новая неприятность. Немецкий Красный Крест объявил день торжественного сбора денег в кружки на нужды немецких госпиталей. Ей, как старшей сестре милосердия, было поручено собирать жертвенные деньги у публики в трамваях, автобусах и во всех ресторанах и кафе. В день сбора ей приказали одеться в форму старшей сестры милосердия немецкого Красного Креста.

Распоряжение это стоило ей здоровья, так как многие в Варшаве ее знали, и во время сбора денег она встречалась с удивленными и негодующими взглядами. Она собирала деньги несколько дней. Окончив эти страшные, измучившие всю ее душу отвратительные дни, она проболела целую неделю, страдая от какой-то незнакомой ей острой боли в голове.

Ее руководство освободило от работы, и она лежала одиноко, закрыв на ключ дверь своей комнаты. Она решила тайком выехать во Львов. В один из этих дней ей звонили несколько раз из немецкого Красного Креста, но она решительно отказывалась выходить на работу, ссылаясь на головную боль, хотя чувствовала себя лучше.

8 октября она окончательно покинула Варшаву. Некоторым знакомым пришлось сказать, что она получила отпуск. За пару дней до этого она сдала свои вещи в багаж. До отхода поезда оставалось несколько часов.

Она забилась в темный угол зала ожидания, так как ее могли начать искать по просьбе немецкого Красного Креста. Но тревога ее была напрасной, она благополучно села в поезд. Ехать ей пришлось очень долго в душном, переполненном спекулянтами вагоне. Везли керосин, сало, масло, спирт. Все говорили только о деньгах. На больших станциях в поезде жандармы обыскивали пассажиров. Она в это время мучилась от страха, ей казалось, что ее схватят и уличат в бегстве, арестуют и вернут в Варшаву, но вот, наконец, и Львов, до него она добиралась почти трое суток.

Она приехала поздним вечером, ехать во дворец Юра было невозможно, поэтому она решила ждать утра в дамской комнате, дремля на стуле. В 8 утра она была во дворце Юра. Митрополит Шептицкий сразу принял ее и довольно сурово спросил:

– Что заставило Наталью покинуть Варшаву?

Она решила говорить только правду и ответила:

– Я не чувствую себя спокойной служить врагам своей родины.

Граф усмехнулся и сказал:

– Я совершенно не понимаю тебя. Какие же могут быть враги у особы, которая себя Богу посвятила и опять монахиней хочет быть? Что-то не пойму тебя – раненых, людей пострадавших, считать врагами действительно может только русский варвар.

В этот день митрополит говорил с ней мало и скоро велел пойти в приготовленные для нее комнаты. Сообщил, что даст для отдыха после утомительной дороги четыре дня. Ей разрешалось побывать в театре, кино и музеях, для чего митрополит дал значительную сумму денег и просил ее не стесняться.

Наталья была так измучена, что почти все четыре дня пролежала в кровати и проспала. На пятый день митрополит пригласил ее к себе. На письменном столе перед ним было разложено много книг. Его преосвященство, посадив Наталью напротив себя в глубокое кресло, не спуская с нее глаз, начал говорить:

– Прежде чем я объясню тебе, какая будет твоя роль в грекокатолической церкви, я объясню сначала с кем хочет бороться отец святой папа римский. Мы не хотим бороться с безбожниками, которые родили безбожие. Что же такое безбожие? Совершенное отрицание Бога – главной причины создания, сотворения всего и всех. Ни один безбожник не умеет объяснить «беспричинного» сотворения мира. Безбожник живет сегодняшним днем, завтра его пугает. Почему же в такое короткое время умерла вера и слава православной церкви в России? Потому что появилось безбожие на святой русской земле. Что делает безбожник, чтобы бороться с верой? Ничего особенного. Он смеется над религиозными обычаями. Да, большевики смеются над нашей религией, нашими обычаями, нашими многовековыми традициями.

Тут он пристально посмотрел на Наталью и спросил:

– А как ты сама относишься к безбожной красной России?

Ей стало невыносимо грустно, и она ответила:

– Я жалею, жалею свою дорогую родину, потерявшую веру.

– А, видишь? – сказал митрополит и неожиданно спросил: – Какой паспорт ты привезла с собой?

Наталья на некоторое время задумалась над этим вопросом, а затем ответила:

– Я приехала с паспортом на Наталью Меньшову-Радищеву и удостоверением немецкого Красного Креста также на свое имя.

– Пойди к себе в комнату и все это сейчас же принеси, – приказал митрополит.

Когда она вернулась, его преосвященство взял документы из ее рук, посмотрел, презрительно прищурил глаза и зазвонил. Тут же вошел лакей, и Шептицкий приказал ему:

– Брось это в огонь.

И лакей бросил ее паспорт и немецкое удостоверение в ярко пылавший в этой комнате камин. Бумаги задымились, листы паспорта начали разворачиваться. Она увидела свою фотографию, мелькнувшую среди огня. Потом лакей помешал горящие бумаги, они вспыхнули ярким огнем и рассыпались в пепел, превратившись в ничто. Митрополит с довольной улыбкой наблюдал за сожжением документов и, когда лакей вышел, произнес:

– Вот уже и все прошлое сгорело – начнем будущее.

Наталья испуганно смотрела на митрополита, а затем волнуясь спросила:

– Ваше преосвященство, что послужило причиной сожжения моих документов?

Видя ее испуг, он беззаботно засмеялся и ответил:

– Спрашиваешь, почему я сжег бумаги какой-то неизвестной мне Натальи Меньшовой-Радищевой? Сжег потому, что перед собой вижу Татьяну Николаевну Романову, чудесно спасшуюся дочь царя Николая II. И если ты потом захочешь говорить иначе – будешь иметь дело с людьми, которые не постесняются укоротить твой язык.

После этого Шептицкий сообщил ей, что во дворце Юра она будет находиться до 4 ноября, затем за ней должна приехать игуменья монастыря Святой Троицы в Подмихайловцах. А Наталья, находясь во Львове, должна будет изучать и читать новые для нее книги о царской семье и делать из них заметки, касающиеся характеристики великой княжны Татьяны.

Прежде чем приступить к этой работе, Наталья попросила митрополита об исповеди. Нужно ей было признаться, что роль княжны Татьяны, взятой на себя уже в далекой юности, сильно тяготила ее, делала ее врагом родины. Ей казалось, что настоящая Татьяна, если бы осталась жить, уже не могла бы искренне любить Россию за убийство всей своей семьи. Тем временем она – Наталья Меньшова, имела слишком много причин к тому, чтобы быть преданной своей родине. Часто вспоминала она и страшные последствия плана кардинала Каковского, говорила, что ничего уже не хочет, кроме тихой, трудовой жизни монахини, и просила определить ее в самый бедный, заброшенный монастырь.

Все, что она говорила, сильно рассердило его преосвященство, и он сказал, что такие характеры, как ее, не сотворены на то, чтобы тихо проживать в монастыре или замужестве. Наоборот, ее как будто Господь вырвал в начале революции из России для того, чтобы она, получив монашеский сан, начала борьбу не со своей родиной, а только с безбожием.

Кроме этого, он говорил, что убитая царская семья представляет из себя первую чистую жертву, положенную на алтарь новой безумной секте безбожников. Он очень настаивал, что ей нужно поступать в монастырь василианок под именем Татьяны Романовой. Убеждал, что и под этим именем можно тихо и счастливо жить, любя свою родину.

Говорил, что она нигде не будет выступать, займется переводами его собственных рукописей. Это же его работа, и он будет за нее отвечать перед Россией и Господом. Что она здесь ни при чем.

Она все еще колебалась и просила митрополита, чтобы он поместил ее в монастыре под собственной фамилией. Ведь, по ее мнению, это не помешает ей работать.

Митрополит ответил:

– Под своей собственной фамилией возвращайтесь в Варшаву и работайте в немецком Красном Кресте.

Она со слезами в глазах сказала:

– В Красном Кресте немцы заставили меня работать силой, и я бежала.

Митрополит улыбнулся и сказал:

– За это бегство будь спокойна. Немецкий Красный Крест по телефону в день твоего приезда был предупрежден, что ты в Варшаву не вернешься. Германия еще верит митрополиту графу Андрею Шептицкому.

Поняв, что, ведя этот бесполезный разговор, она все более и более попадала в какую-то путаницу, Наталья ответила митрополиту, что согласна поступить в монастырь под чужой фамилией и переводить там его рукописи.

Шептицкий ее похвалил, заявив:

– Я знал, что вы умная девушка.

Ожидая приезда игуменьи Подмихайловского монастыря, она прочитала во дворце Юра и сделала заметки из следующих книг:

– второй части дневников Анны Вырубовой, фрейлины последней царицы России на французском языке;

– воспоминаний бывшего наставника наследника цесаревича Алексея П. Жильяра «Император Николай II и его семья»;

– письма царицы Александры Федоровны к ее супругу Николаю II на английском языке.

В чтении книг о царской семье и длительных разговорах с его преосвященством незаметно подошло 4 ноября. В этот день утром Наталья около своих комнат встретилась с полной, пожилой монахиней, которая представилась ей игуменьей Моникой Полянской. Она сразу сказала, что ей о Наталье много говорил митрополит и она согласна принять ее в свой Подмихайловский монастырь.

Это монахиня – первая василианка, с которой она разговаривала, произвела на нее довольно хорошее впечатление, но показалась немного «себе на уме», что и подтвердилось впоследствии. В этот же день ее вызвал к себе Шептицкий и предупредил, чтобы она не вела лишних разговоров со своей будущей игуменьей, назвал ее хитрой женщиной, поглощенной в украинско-немецкую политику.

На прощание его преосвященство дал толстую тетрадь своих рукописей, написанных на украинском языке, и одну чистую черновую тетрадь, прося перевести его работу на хороший «красивый настоящий» русский язык.

В это время вошла игуменья Моника Полянская, и митрополит сказал ей, что поручил Наталье писать «свои воспоминания», что очень просит ей в этом не мешать и в работу никаким образом не вмешиваться. Потом они простились и вечерним поездом выехали в Подмихайловце, а точнее сказать, в Чернев, маленькую деревушку, при которой находилась железнодорожная станция, откуда до монастыря нужно было ехать на лошадях 10 километров.

В монастырь они приехали поздней ночью, когда все уже спали, поэтому ее сразу провели в келью, и только на следующий день она познакомилась с монахинями. В основном это были украинки, большей частью невежественные шовинистки с примесью немецкого «патриотизма».

Поступив в монастырь Святой Троицы 5 ноября 1942 года, она начала монашеский новициат. Когда не было занятий, связанных с духовной жизнью ордена, она переводила на русский язык и переписывала работу Шептицкого.

Чем дальше она работала над этими рукописями, тем яснее понимала, что должны были представлять из себя «воспоминания» несчастной покойной великой княжны Татьяны. Писать и переводить что-нибудь она любила, поэтому это занятие не причиняло ей никаких неприятностей, тем более, в рукописях она находила много новых для нее подробностей о жизни, неволи и страданиях симпатичной ей с детства царской семьи. Она не представляла себе, что произведение его преосвященства, написанное на украинском языке и переведенное ею, кто-нибудь серьезно будет считать «воспоминаниями настоящей Татьяны» или ее собственными.

Очутившись в монастыре, она меньше всего думала о роли великой княжны. Монахини не беспокоили ее вопросами о ее происхождении.

Много времени Наталья отдавала лечению больных в селе Подмихайловце, которые, несмотря на ее короткое пребывание в монастыре, приходили и приезжали массами в ее маленький приемный покой, который она сама устроила на свои заработанные деньги. Поручено ей было также церковное пение, которому она учила монахинь и послушниц, а кроме того, на ней лежала еще монастырская аптека.

Все это занимало много времени, к концу декабря она едва успела перевести одну тетрадь рукописи митрополита, который в начале января 1943 года известил, что 25 января думает ее постричь в монахиню-инокиню ордена Святого Василия Великого. Постриг по желанию его преосвященства должен был произойти во дворце Святого Юра во Львове с некоторой торжественностью. Письмо митрополита произвело на нее большое впечатление, так как она искренне жаждала тогда чистой монашеской жизни.

24 января Наталья в сопровождении матушки игуменьи поехала во Львов, где во дворце Святого Юра ее ожидал постриг. Пугала мысль пострига под чужим опять-таки именем. Однако в закрытых монастырях существовал обычай – давать новое имя постриженным. Она вспомнила, что ее отец, как ей говорили, хотел назвать ее Таисией, поэтому перед постригом она попросила митрополита дать ей это имя.

Богословское католическое право позволяет давать преимущество имени, полученному во время пострига перед именем, полученным на святом кресте, а если так, то имя Татьяна, которое она избрала сама себе с монашеского пострига, переставало как бы для нее существовать. По крайней мере, так думала она, а митрополит думал совершенно иначе.

25 января его преосвященство постриг ее собственноручно в своей домашней дворцовой церкви. Вечером в тот же день между ней и митрополитом произошел такой разговор. Поздравив ее с постригом, его преосвященство попросил остаться во дворце и быть для него другом. Она поняла со слов митрополита, что он, будучи больным, рассчитывал на нее как на опытную сестру милосердия, и мысль остаться на долгие годы при человеке-трупе испугала ее невероятно, и она ответила ему, что монастырская жизнь больше отвечает ее характеру, этим самым она как бы отказалась от лестного предложения его преосвященства.

Попозже она рассказала матушке игуменье о своей беседе с митрополитом и попросила у нее совета.

– Какой же здесь может быть совет для монахини. Конечно, один – скорее возвращаться в монастырь, так как митрополит любит из вновь постриженных монахинь делать игрушки, о которых потом говорит вся Львовская область и знает папа римский. При состоянии Шептицких можно позволить найти любую сестру милосердия.

Наталья поняла, что матушка игуменья недолюбливала митрополита. Впрочем, антипатия их была взаимной. Его преосвященство, насмехаясь над игуменьей, называл ее «веселой вдовой Моникой». Перед отъездом из Львова митрополит вручил новую тетрадь рукописей для перевода и приказал ей являться во дворец Юра каждый месяц.

Вернувшись в монастырь, Наталья столкнулась с одним неприятным обстоятельством – во время ее отсутствия бандеровцы привезли в монастырь тяжело раненного сотника Антония. Уход за ним игуменья поручила ей. Однажды к нему привезли врача Коморянского, проживавшего в городе Букачевце Станиславской области. Осмотрев раненого, доктор нашел его состояние безнадежным. Действительно, несмотря на все принятые меры, Антоний, проболев еще несколько дней, умер от кровотечения.

С этого времени бандеровцы с полного согласия матушки игуменьи все чаще и чаще требовали от Таисии санитарной помощи, работа эта трудная и опасная нравственно и физически истощала ее силы.

В марте 1943 года областные власти националистов известили, что в монастыре сестер василианок в селе Подмихайловце будут устроены курсы для украинских девушек, обязанностью которых должна стать санитарная помощь для раненых и больных. Они потребовали помещение в монастыре, где Наталья должна была преподавать девушкам санитарные науки и руководить этими курсами. Все это делалось украдкой от немцев.

На эти первые курсы прибыло 25 девушек из разных сел Станиславской области. Курсы имели свою комендантку. Курсантки вставали в 5 утра, одевались, молились и делали зарядку, затем завтракали, а ровно в 8 часов 30 минут Наталья начинала их обучение.

На курсах она была единственной преподавательницей, поэтому очень сильно уставала, работая с курсантками по 10 часов в день. К тому же программа курсов была очень большой: анатомия, химия, хирургия, скорая помощь, домашняя аптека. Курсы продолжались три недели, после чего был устроен экзамен, на который съехалось много знатных предводителей партии. Курсистки выдержали экзамен и после торжественного обеда, устроенного матушкой игуменьей, всех учениц распределили по селам, где организовали маленькие летучие отряды скорой помощи для раненых бандеровцев.

В начале апреля Таисию вызвал к себе митрополит Шептицкий. Как всегда, она вручила ему одну из переведенных тетрадей «Воспоминаний княжны Татьяны Романовой». Его преосвященство был очень недоволен тем, что партия Бандеры заставляла ее работать на них. Он посмотрел на нее и сердито произнес:

– Я совершенно не хочу, чтобы украинцы вмешивали тебя в свою работу.

Тихим апрельским вечером митрополит сказал:

– Я прекрасно понимаю, что для тебя – скромной монахини – роль великой княжны Татьяны, особенно после белградских переживаний, является невероятно тяжелой, но в Риме решили иначе. Папе римскому нужна живая реклама против секты безбожников, поэтому в «воспоминаниях», которые я пишу, вспоминается о безбожных спиритических сеансах. Я подчеркиваю, что только «одержимые» могли зверским образом убить невинную царскую семью. Преступление в доме Ипатьева – это страшное, зловещее сатанинское преступление, все это я представил себе на основании прочитанных о царской неволе книг.

Католическая церковь всегда должна торжествовать. И вот является девушка, желающая продолжать жизнь покойной княжны Татьяны. Сделав ее монахиней, мы имеем право одновременно из нее же сделать проповедницу против безбожников красной России. В этом случае никто не может оказать нам столько услуг, как Германия, поэтому думаю, что нужно будет там напечатать рукописи.

Прощаясь, как всегда, Наталья получила от его преосвященства следующую тетрадь «воспоминаний» для перевода с украинского на русский язык.

С мая у бандеровцев стали возникать тревожные настроения, они начали все чаще и громче говорить о победах советских войск. Стали куда-то перебрасывать свои силы. Больных и раненых становилось все больше. Часто националисты болели чесоткой и брюшным тифом, поэтому в монастырской аптеке постоянно изготовляли разные противочесоточные мази. Приходилось ездить по селам и деревням делать прививки против тифа. Из-за этой работы приходилось не спать целыми ночами.

В июле 1943 года, когда бандеровские предводители явились в монастырь известить о том, что нужны опять санитарные курсы для украинских девушек, Наталья попробовала отказаться от навязанной ей роли. При этом подчеркнула, что, как русская женщина, она не считает нужным принимать участие в украинской политике. Говорил с ней какой-то очень важный предводитель, имевший кличку Зеленый.

– Ну что же, не захотите нам помогать – разве мало деревьев в парке? – Он захохотал и продолжил: – А работы-то всего пять минут, веревка тоже найдется. Мы уж для вас ее не пожалеем, будьте спокойны.

Пришлось Таисии делать все, что ей приказывали. В начале октября около монастыря Подмихайловце и в ближайших от него селах разгулялась страшная кровавая оргия ненависти украинцев к полякам. Бандеровцы вырезали целые польские семьи, жгли дома, разрушали римско-католические церкви. В эти дни Наталья пролила много горьких слез, ей искренне было жаль поляков, которых она полюбила, ведь именно Польша ее приняла и приютила в тяжелое для нее время.

Удивляла тогда жестокость галичан и бессердечие живших с ней монахинь. Все известия об убийствах и пожарах в польских семьях монастырь принимал с нескрываемым восхищением. Во время поездок по деревням и селам она все больше огорчалась и возмущалась ужасным разрушениям польских домов и хозяйств, сотворенных руками нацистов.

Немцы как-то очень вяло спешили помочь несчастным, поэтому все чаще и чаще вспыхивали пожары, а поляки в ужасе бежали.

Матушка игуменья тем временем занималась немецко-украинской политикой, а дружба ее с немцами была так велика, что даже на такие интимные монастырские обряды, как постриг, матушка Моника приглашала немецких жандармских офицеров, которых после торжества вместе с сестрой Стефанией Млынарской обильно угощала.

Пьяные немцы веселились в монастыре, кричали в монастырской приемной здравицы в честь Гитлера и его партии.

В начале ноября в монастырском доме «Студион» вновь были открыты курсы для санитарок, опять Наталья была единственной на них преподавательницей.

Часто посещая раненых бандеровцев в начале 1944 года, Наталья поняла, что среди них все больше и больше растет тревога, и одновременно появилась удивительная смелость в отношениях с немцами, все чаще и чаще они нападали на них в лесах и на дорогах, убивали их и отнимали оружие. Этими подвигами они, не стесняясь, громко хвалились. Нападения на немцев совершались все чаще и чаще, поэтому ее все больше и больше возили в дальние села к раненым и не было возможности защититься, так как националисты много раз грозили сжечь монастырь и повесить Таисию в случае отказа работать на них, поэтому она ездила по селам и выполняла их задания.

2 февраля Наталья получила от митрополита письмо, в котором он просил ее приехать. Так как 12 февраля – на праздник Трех Святителей она думала произнести первые, ионические обеты в ордене Святого Василия Великого, матушка игуменья, желая, чтобы это большое в жизни каждой монахини событие произошло в присутствии его преосвященства и во дворце Святого Юра, решила ехать с ней во Львов.

В Галиции в это время стояли суровые морозы, и Наталья очень неважно себя чувствовала из-за частых ночных поездок к раненым в обществе вооруженных бандитов. Поэтому она радовалась возможности поехать во Львов, где можно было хоть несколько дней находиться вне опасности.

Они приехали во Львов 9 февраля, где Наталья сейчас же была вызвана к его преосвященству, который, как сказал ей лакей Стефан, с большим нетерпением ее ждал. Митрополит являлся немного самодуром, любил, чтобы все его команды немедленно выполнялись, поэтому она должна была сейчас же с дороги, после бессонной ночи появиться в кабинете его преосвященства.

После первых слов приветствия митрополит, посадив ее, как всегда, напротив себя в глубокое кресло и не спуская с нее глаз, начал говорить, что ей необходимо выехать в Венгрию, так как для всех в Галиции стало совершенно ясно, что русские должны там появиться не позже как весной или летом 1944 года. Его преосвященство сказал, что просто не представляет себе ее жизни в государстве, занятом русскими.

– Но почему же? – удивленно спросила она.

– Потому что Татьяна не может работать в безбожной России. Напротив, из вас Рим хочет создать живой упрек красной России. Татьяна Романова – католическая монахиня – не может согласиться с новой Россией. К тому же мы так постарались, что каждый ребенок в селах и деревнях, окружающих монастырь, скажет, что сестра Таисия – монахиня-василианка есть Татьяна Романова и русские несомненно этим займутся. А что делать тогда?

Как ни настаивал митрополит на ее отъезде в Венгрию, как не предупреждал ее об опасности, грозящей ей от русских, она категорически отказалась от его предложения и заявила:

– Все приму с благодарностью от своих русских братьев. Татьяне, может быть, что-нибудь бы и грозило, а ведь я обыкновенная русская девушка, играющая роль. И, наконец, если будет нужно – все расскажу.

Митрополит ужаснулся этим словам, посмотрев на нее очень пристальным взглядом, как бы в недоумении воскликнул:

– И ты могла бы осрамить своими признаниями святую католическую церковь, которая с юности приютила тебя.

Наталья не нашла ответа на эти слова, только повторила решительно, что от русских бежать вовсе не намерена и если будет нужно, ошибки юности в отношении родины исправит. Митрополит был сильно взволнован этим разговором, так как попросил ее вернуться в свои комнаты и даже другие дела отложил на следующий день.

Тут нужно пояснить, что Наталья, отказываясь от отъезда в Венгрию, где в то время действовал ряд монастырей ордена Святого Василия Великого, не грешила против правил этого ордена и монашеских обетов, так как одно из правил приказывает каждой монахине проживать до смерти в монастыре, куда поступила, и никакая духовная власть не могла принуждать ее менять местожительство. Поэтому после разговора с его преосвященством совесть ее была чиста, и она оставалась спокойной.

14 февраля 1944 года в день праздника Трех Святителей в домашней церкви дворца Святого Юра она произнесла первые иноческие обеты ордена Святого Василия Великого – вместе с этим получила звание католической инокини. Лишить монашеских обетов мог ее только папа римский и только после каноничного духовного суда. Каждая инокиня представляла из себя собственность церкви, на нее не распространялись гражданские права.

Перед отъездом в монастырь его преосвященство показал Наталье фотографические снимки рукописей «воспоминаний Татьяны». Он также сообщил ей, что нашел издателя этих воспоминаний, которые должны издаваться в Берлине.

Вернувшись в монастырь в середине февраля, Наталья снова погрузилась в работу с ранеными и больными, которых становилось все больше, нужно было расширять монастырскую аптечку, так как за лекарствами приходилось ездить в город Ходоров, находившийся от монастыря в 20 километрах. Ей надоело вести эту тяжелую и опасную работу, и она стала думать о том, чтобы монастырским приемным покоем руководил какой-нибудь врач.

Этими мыслями она поделилась в своем письме с митрополитом. Его преосвященство ей ответил, что желание возглавлять монастырский приемный покой изъявил ее хорошо знакомый доктор Красовский, проживавший тогда в Варшаве. Матушка игуменья дала свое согласие на прием доктора на работу в монастырь.

Была середина марта 1944 года, когда в одно прекрасное утро во время монашеских молитв в монастырскую церковь вошел доктор Красовский. Он сильно постарел. Наталье тяжело и больно было на него смотреть.

После хора он пожелал увидеться с матушкой игуменьей, которая хорошо его приняла, предложила ему принять участие в занятиях монастырского приемного покоя. Но доктор был так измучен и, очевидно, болен, что нуждался в отдыхе.

После нескольких дней отдыха в совершенном одиночестве, так как доктора поместили в отдельном от монастыря доме – «Студион», он согласился работать при монастыре в качестве врача приемного покоя. Оставшись с Натальей наедине во время общей работы в аптеке, доктор признался, что, увидев ее в траурной монашеской одежде, понял, что между ними все кончено – даже дружба, поэтому страшно страдал.

Он окончательно разошелся с женой Марией. Очутившись в монастыре, решил все свои силы, все заработанные деньги – всего себя отдать на дело ордену, в котором она произнесла обеты.

Появление доктора в монастыре встревожило бандеровцев, которые боялись советской разведки, поэтому через несколько дней после его приезда в монастырь они потребовали отчета от монастыря относительно личности доктора. Они сразу невзлюбили Красовского. Матушка игуменья, имевшая большое влияние на настроение националистов, сказала им, что доктор является Натальиным родственником. Это отчасти их успокоило, и они великодушно оставили его в покое. Когда снова в монастырь на санитарные курсы прибыли 25 девушек, матушка игуменья предложила доктору принять участие в преподавании санитарных наук и тут же встретилась с упорным отказом доктора.

– Нет, матушка игуменья, – решительно сказал доктор. – Я вас очень уважаю, но учить на нелегальных курсах не буду. Несмотря на это, монастырский приемный покой, имея в своем распоряжении врача, начал нормально работать и развиваться. В начале апреля немцы терпели одно поражение за другим. Жизнь в монастыре становилась ужасной. Терпящие поражение гитлеровцы, опасаясь нападений бандеровцев, направили в села и деревни Галиции совершенно дикие банды калмыков и казаков, которые позволяли себе всякие, самые ужасные насилия над населением. Однажды на рассвете такая банда ворвалась в монастырь в поисках националистов, осыпая монахинь страшным оскорблениям, они перевернули все в монастыре.

В мае при очередной поездке во Львов Наталья получила от митрополита очень удивившее ее письмо Теофила Скальского. Оно было написано на монастырь, но по неизвестным причинам почему-то очутилось во дворце Святого Юра. Отец Теофил после многих лет молчания вдруг вздумал почему-то написать ей трогательное письмо, в котором указывал:

«Недавно я виделся с кем-то из Варшавы. Эта особа утверждает, что ты настоящая Татьяна – дочь русского царя Николая II. Думаю о тебе с тревогой. Однако, Татьяна или Наталья, все равно откликнись».

Далее в письме отец Теофил Скальский сделал ей упреки насчет «белградского скандала» и интимных отношений с доктором Красовским.

Наталья спросила его преосвященство – нужно ли ей отвечать на это письмо? Митрополит на это ей сказал:

– Привыкни, мое дитя, к тому, чтобы поддерживать как можно лучшие отношения со всеми, кто считает тебя настоящей Татьяной Романовой. Я продиктую тебе ответ.

Она спросила митрополита:

– Почему отец Теофил, знающий всю правду обо мне, пишет в таком тоне, как будто сомневается в том, что я ему когда-то сказала, – о намерении совершить монашеский подвиг под именем Татьяны Романовой?

Митрополит, подумав немного, ответил:

– Очевидно, теперь отцу Теофилу Скальскому почему-то удобнее сомневаться в убийстве Татьяны Романовой, а одновременно неудобно верить в искренность твоей исповеди. Одним словом, он хочет заблуждаться, а нам этого только и нужно.

Исполняя требование его преосвященства, Наталья в его присутствии написала отцу Теофилу письмо, в котором указывала, что не считает себя виновной в «белградском скандале», так как в Югославию поехала только затем, чтобы там отдохнуть после утомившей ее жизни в монастыре Святых Даров. Поведение доктора Красовского в этом письме назвала благородным. Письмо подписала, исполняя требование митрополита, именем Татьяны Романовой.

При прощании его преосвященство высказал сожаление, что она осталась в Галиции, и посоветовал, когда придут русские войска, не говорить с ними совершенно, а в случае какой-нибудь опасности искать помощь и поддержку в партии Бандеры.

Выехала она из Львова с тяжелым сердцем, слишком ей было горько как русской слышать такие советы от своего высшего духовного настоятеля. Вернулась она в монастырь с трудом, так как поезда шли с большим опозданием.

Ехать на лошадях было еще опаснее, так как осмелевшие нацисты нападали и грабили на дорогах Галиции даже днем. Долго мучаясь и ужасно устав, она все-таки добралась до монастыря. Как всегда, Наталья привезла с собой рукописи митрополита для перевода на русский язык.

В монастыре царила настоящая паника. Ждали русских.

В конце сентября 1944 года из Львова пришла страшная весть: заболел воспалением легких митрополит Андрей Шептицкий. Две монахини-васильянки, посетившие дворец Святого Юра, рассказывали, что митрополит совсем плохой, от болезни можно ждать самого наихудшего исхода. Услышав это неприятное известие, Наталья перекрестилась и поспешила к матушке игуменье. Целуя ей руку, инокиня расплакалась и взволнованным голосом попросила у нее лошадей до Львова, так как ей обязательно надо повидаться с митрополитом. Игуменья тут же дала команду готовить лошадей и предложила ей в провожатые сестру Наталью, за что она сердечно поблагодарила матушку.

1 октября Наталья с сестрой Ириной на лошадях отправились в путь. До Львова они добирались целых трое суток. На горных и лесных дорогах их останавливали как бандеровцы, так и советские солдаты, грозя конфисковать лошадей. Инокиня со слезами в глазах умоляла, упрашивала непреклонных, на вид злых людей, и они, к удивлению сестры Ирины, пропускали их и так потихоньку, с препятствиями и частыми остановками, продвигались они к Львову.

Ну, вот, наконец, и дворец Святого Юра. Монахинь он встретил каким-то тяжелым, гнетуще-траурным настроением. Все его обитатели ждали не сегодня завтра кончины митрополита, о чем им уже не раз твердили доктора. Здесь уже находился, назначенный Римом, наследник Шептицкого – Иосиф Слипый, который не любил его преосвященство, и дворец Святого Юра. При митрополите Шептицком он не посещал дворец и ни в какие дела не вмешивался, хотя на это имел право как наследник церковного трона.

Митрополит, когда ему доложили о приезде инокини из монастыря Святого Василия, приказал тут же пропустить ее к нему. Как только его преосвященство увидел Наталью, на его бледном лице появилась слабая улыбка, он с трудом поднял распростертые руки, готовый обнять ее, чувствовалось, что митрополит очень рад появлению этой женщины. А она глядела на Шептицкого, такого недавно еще деятельного человека, и не могла узнать его. Это был живой труп, так он изменился. Однако, несмотря на слабость, он расспросил ее о жизни монастыря и кознях матушки Моники. Митрополит внимательно слушал ее, задавая иногда вопросы. Потом взял в свою холодную ладонь ее руку и слабым, еле слышным голосом произнес:

– Таисия, дорогуша, ты видишь, что дни моей жизни сочтены. Свидание наше, по всей видимости, последнее, поэтому всегда помни, что только святая католическая церковь позволила тебе носить фамилию той особы, под именем которой ты живешь в монастыре и продолжаешь ее жизнь. Об этом свидетельствуют и те документы, которые мы тебе изготовили, поэтому церковь имеет право на твое имя.

Шептицкий надолго замолк, а Наталья сидела с опущенной головой, шептала молитву и просила Бога уменьшить страдания этому немощному человеку. Вот он еле сжал ее руку своей холоднеющей ладонью и слабым голосом продолжил:

– Рукописи пока останутся у меня. Если Бог продлит мне жизнь – окончу, если умру – постарайся их дописать и издать в Америке. С Америкой Россия пока считается. Германия войну проиграла. После войны съезди в Англию и добейся свидания с принцем Эдвардом, с ним можешь быть совершенно откровенной, он поможет тебе. Запомни, что тебе нельзя делать – никогда не говори откровенно с матушкой игуменьей Моникой Полянской «о своем происхождении», это только осложнит работу церкви с тобой. Она должна быть оружием, через которое Рим будет руководить тобой.

Митрополит опять замолчал. Инокиня чувствовала, как трудно его преосвященству, но он улыбнулся ей и продолжил:

– Потом переезжай на постоянное жительство в Италию, где под руководством Ватикана займешься научной работой против безбожников и, в частности, против безбожия своей родины. В Риме будешь воспитывать молодых монахинь ордена Святого Василия Великого. Будущий митрополит Иосиф Слипый извещен о тебе, но он ничего не должен знать о наших планах. Исповедоваться ты у него не должна. А пока. Пока, Таисия, в монастыре избегай русских, я советую тебе никому не признаваться, что ты русская. Иначе, уверяю тебя – погибнешь.

Митрополит тяжело вздохнул и закрыл глаза, давая понять, что аудиенция закончена.

Инокиня поцеловала его в бледный лоб, попрощалась и тихо вышла из комнаты. Разговор с его преосвященством был для нее последним. 1 ноября он умер.

Вернувшись в монастырь, Наталья принялась за свою тяжелую работу в приемном покое больницы. В Подмихайловце и близлежащих селах советская власть только-только начала зарождаться. Войск ее в этом районе почти не было, поэтому националисты чувствовали себя здесь хозяевами. По их законам, а это были законы джунглей, законы сильного, законы автомата и виселицы, жило все население. Крестьяне содержали бандитов на полном продовольственном обеспечении, и не дай бог кто-нибудь из селян отказывался платить им дань, его ждал суд – суд скорый и жестокий.

В советское время подробности расстрела царской семьи долго не афишировались, все воспоминания участников этой екатеринбургской трагедии долгое время оставались на секретном хранении, а изданные за границей книги никакой конкретики не давали. Предпринимались попытки «стереть» память об этом нелицеприятном событии.

Совершенно неожиданно в 1920—1930‑х годах прошлого столетия за границей стали появляться претенденты, отстаивавшие свои права на роль якобы чудесным образом спасшихся дочерей и сына Николая II. Все это продолжалось вплоть до начала XXI века. Возможно, толчок этому процессу дала наша героиня.

К настоящему времени самозванцев насчитывается огромное количество. Особенно много было Алексеев и Анастасий. Все это стало возможным из-за того, что долгое время о судьбе императорской семьи ничего не было известно, ходили самые разнообразные слухи.

В своей книге «Николай II»[1] Марк Ферро обобщил эти слухи. На основании свидетельских показаний он пишет, что супруга царя с четырьмя дочерями, после расстрела императора, из Екатеринбурга была перевезена в Пермь, где их поселили в подвал дома Берзина. Из этого подвала одна из дочерей – Анастасия Николаевна – в сентябре 1918 года бежала, но затем была поймана. Позже она вновь совершает побег и оказывается в Германии.

В то же время обнаруживают документы, указывающие на то, что бывший министр иностранных дел Временного правительства П.Н. Милюков, находившийся в Киеве с июня по август 1918 года, вел переговоры о том, чтобы выдать замуж одну из старших дочерей царя Ольгу Николаевну или Татьяну Николаевну за великого князя Дмитрия Павловича и создать украинское государство под покровительством Германии и России.

Затем в 1982 году было обнародовано письменное свидетельство, опубликованное «принцем Анжуйским Алексисом де Дураццо», написанное умершей в Перми в 1970 году Марией Николаевной – дочерью царя.

По другим сведениям, описываемым в этой книге, Мария Николаевна была отправлена в Киев, где ее предложили обменять на «крайне левых» немцев, посаженных в тюрьму кайзером.

В 1983 году монахиня Паскалина Ленерт, служанка Пия XII, утверждает, что папа видел двух княжон Ольгу Николаевну и Марию Николаевну в Ватикане, но она не могла указать точную дату их встречи. Это было, с ее слов, в промежутке с 1939 по 1957 год.

Были даже опубликованы фотографии от 1957 года, где были запечатлены Мария Николаевна и Ольга Николаевна.

За Анастасию Николаевну выдавало себя очень много женщин. Самые известные из них: Анна Андерсон (полька – Франциска Шанцковская) и Евгения Смит (американка – Эугения Драбек Сметиско).

Как известно, останки царской семьи Николая II, а также их приближенных были найдены в июле 1991 года. Обнаружение места захоронения на первом этапе расследования привело к выводам, что в этом месте отсутствовали тела цесаревича Алексея Николаевича и одной из княжон. Первоначально эксперты пришли к выводу, что это, скорее всего, Мария Николаевна. Этот вывод привел к всплеску появления новых лиц, выдававших себя за Алексея и Марию.

После вала публикаций об обнаружении останков царской семьи появились и в России исследователи, которые смогли выявить проживавшую в СССР Анастасию Николаевну. Причем не Алексея и Марию, а именно Анастасию. В 1994 году в № 1 газеты «Совершенно секретно» появилась статья «Царевна Анастасия. Жизнь и смерть под надзором», где читателям рассказывалось о том, что Надежда Владимировна Иванова-Васильева, умершая в 1971 году в психиатрической больнице, – младшая дочь Николая II. До этого она более полувека находилась в неволе – в тюрьмах, лагерях, на принудительном лечении. В № 4 за 2002 год появилось продолжение статьи «Принцесса из казанской психушки», где цитируются протоколы допроса Ивановой-Васильевой, сравниваются фотографии женщины, находившейся на излечении в психиатрической больнице, и Анастасии Николаевны. При этом эксперт высказывает версию о том, что это одно и то же лицо. И это несмотря на то, что останки Анастасии уже были обнаружены.

Впрочем, это неудивительно, каких только версий не публиковалось о жизни и смерти семьи русского императора. Многие хотели верить, что они живы, ведь «надежда – последнее, что умирает в человеке», всем хотелось верить в чудо.

Таким образом, Наталья Ивановна Меньшова была далеко не единственная женщина, выдававшая себя за одну из великих княжон. В данном случае Ватикан и Украинская униатская грекокатолическая церковь ухватился за нее для дискредитации «безбожной России».

Во время Второй мировой войны эта церковь работала в генерал-губернаторстве и использовалась как трибуна, посредством которой велась пропагандистская компания по обработке украинского населения в националистическом духе. В сознание людей ей внедрялся постулат о необходимости борьбы с Советским Союзом при помощи Германии.

В планы архиепископа-митрополита Галицкого и Львовского, епископа Каменецкого, графа Андрея Шептицкого входило расширение влияния церкви не только на всю Украину, но и на всю Россию. Для руководства церкви нападение гитлеровской Германии на СССР стало настоящим праздником. Ее иерархи считали Гитлера освободителем и связывали с ним будущее украинского народа.

23 августа 1941 года Шептицкий писал Гитлеру от имени украинского народа, что он вверяет его полководческому и государственному гению свое будущее. Он писал, что украинцы твердо верят в дружбу с Германией и свои жертвы, которые понесли за свое будущее считают не напрасными. Что они, как и Германия, подверглись опасности в борьбе против общего врага – большевизма как истребителя европейской христианской культуры.

В настоящее время опубликованные документы указывают на тесную связь бандеровцев с руководством Униатской грекокатолической церкви, которое было в курсе всех их «темных дел». Это духовенство активно соучаствовало в преступлениях украинских националистов, стремясь дискредитировать проводимую в Советском Союзе конфессионную политику для разобщения групп верующих, для расширения своего влияние на Украину и Россию.

Необходимо упомянуть и о причинах уничтожения дома Ипатьева – последнего пристанища императорской семьи. Это произошло в начале семидесятых годов. В то время закрытый оборонный город Свердловск понемногу стал открывался для внешнего мира. В нем появились зарубежные специалисты, его стали посещать отдельные туристические делегации. Всех их тянуло к месту расправы с царской семьей. Местное управление КГБ фиксировало сигналы о большом интересе к этому дому со стороны посетителей города, особенно иностранцев. Информация об этом не раз сообщалась в Центр.

К середине 1975 года у высшего руководства КГБ СССР созрела мысль об уничтожении этого особняка. По этому вопросу неоднократно велись беседы с первым секретарем Свердловского обкома КПСС Я.П. Рябовым, который поддерживал идею о сносе этого дома.

26 июля 1975 года председатель КГБ при СМ СССР Ю.В. Андропов направил записку в ЦК КПСС под заголовком «О сносе особняка Ипатьева в городе Свердловске», на втором экземпляре этого документа стоят визы заместителя председателя КГБ при СМ СССР В.М. Чебрикова и начальника 5‑го управления КГБ Ф.К. Бобкова. В нем говорилось:

Ферро Марк. Николай II. М.: Международные отношения, 1991. С. 305—318.