Распахнув дверь, Кешка переступил порог и оторопел: горница была полна народу, многие плакали. Один лишь дед Силуян держался. Неподатливо жесткий, будто вырубленный из дерева, он сидел в красном углу, возложив на столешницу черные натужливо сжатые кулаки. Женщины ревели с причетами, а пуще всех голосила мать.

— Оси-иротели-и... Осиротели, детушки...

А бабы словно задались целью объяснить происходящее, причитали:

— Будь ты проклят, душегуб несчастный!

— Утони ты во слезах наших, паразит Гитлер!

— Убей тебя бог, аспида!..

Кешка сморщился и повернул назад.

Выбежал на улицу, и голоса — за ним. Прицепились как репьи — куда он, туда и голоса. Сперва шел он своим обычным шагом — размашистым, будто чуть «подгулявшим», потом поддал прыти, чтобы поскорее убежать от навязчивых голосов. Бежал, как от погони, как от злого зверя — скорее подальше, в надежное укрытие. Перед глазами мелькали деревья, телеграфные столбы, палисадники — казалось, все давали ему «зеленую улицу». Под рубашкой уже туго стучало сердце, во рту пересохло, по телу липко струился пот. Прибежав на пустырь, он упал в траву и зарылся головой в куртинку горького степного ириса. И сразу умолкли голоса, потом угомонилось сердце в груди, а вокруг густо запахло спелой полынью. Он лежал и ни о чем не думал — выдохся.

Солнце село, притихли окраины города, и теперь слышался лишь звонкий рокоток колодезных цепей на огородах да побрякивание ведер. Кешка с удивлением приподнял голову: как далеко убежал он от своего дома — в двухстах метрах от него начинались луга и пологий, усыпанный зернистой галькой берег реки.

«Нет, нет, что же это... Почему так? Почему?! И до каких пор он, кровожадный зверь, будет пожирать людей?!» — Кешка изо всей силы ударил кулаком по камню и, закусив губу, зарыдал, содрогаясь всем телом.

Прошел год войны, а столько потерь... близких и просто знакомых, тех, кого он знал не по случайным встречам на улицах. Знал живыми, слышал их голоса, знал их любимые песни, видел их в радости и печали. Под Смоленском убит сосед Никанор Рябцев, без вести пропал другой сосед — Алексей Мокрушин. В первых сражениях на границе погиб старший брат Михаил, убили дядю Мирона. И вот отца...

«А дальше? Кто воевать станет, если?..»

Когда пришла похоронка на брата Михаила, Кешка увязал в старую авоську учебники с тетрадками, закинул на чердак и пошел записываться добровольцем в Сибирскую бригаду, но его опередил другой брат — Сергей, двумя годами моложе Михаила. А Кешку, хотя он почти не уступал в росте брату, просто выпроводили из военкомата и сказали, чтобы он учился как следует и не морочил головы деловым людям.

Тогда-то у Кешки и созрел другой план, о котором он помалкивал и ждал подходящего случая, чтобы исполнить его.

Кешка поехал провожать Серегу. Сказал, что до первой остановки эшелона. В теплушке густо пахло махорочным дымком, было весело: играла гармонь, звенел бубен, добровольцы пели частушки, плясали. Никто, кажется, и не думал о том, что их ожидало впереди. Даже разговоры велись не о войне, а обычные, какие ведут люди дома, приходя с работы или с гулянья.

На узловой станции поезд простоял больше часа: менялась бригада, но Кешка и не подумал возвращаться домой. Старший по вагону, ничего не подозревая, отправил его вместе с дневальным получать хлеб на всю команду. Потом — как самого проворного и старательного — послал за кипятком. В общем, Кешка не ошибся — здесь он был нужен. Довольный своим первым солдатским делом, он только молча ухмылялся да что-то мурлыкал себе под нос.

Сергей догадался о том, что происходит что-то неладное, лишь тогда, когда эшелон тронулся, а Кешка как ни в чем не бывало резал справедливыми ломтями красноармейский хлеб.

— Ты что?!

— Ничего, братуха, следуем по заданному маршруту, — сияя от восторга, ответил Кешка. — На фронт следуем. Фрицев долбать!

— Я тебе покажу фронт! — крикнул Серега. — Таких фрицев представлю тебе, что ты у меня сейчас же куда-нибудь запросишься! Щенок! — Он схватил Кешку за грудки и потащил к распахнутой двери теплушки, будто собрался выбросить его на ходу поезда.

— А ну, отцепись сейчас же! — орал Кешка. И все вдруг заметили и поняли, что этот проворный парнишка не спутник, а всего лишь провожающий. Добровольцы окружили братьев, которые как петухи стояли друг против друга, готовясь к схватке.

— Отец на войне, дома мать, сестренка и дед, а он выдумал...

— А ты?!

Старший по вагону, тот самый, который еще недавно посчитал Кешку за своего и посылал за хлебом и кипятком, оттолкнул Серегу и приказал:

— Отставить! На станции сдам военному коменданту...

Сейчас Кешка вспомнил этот случай, как неприятный сон. С тех пор прошло несколько месяцев, а кажется, что было это давным-давно. А быть может, и совсем не было? Серега воюет, успел уже получить медаль и стать сержантом. В письмах его нет и намека на размолвку между ними. В каждом своем «треугольничке» Серега обязательно дописывает: «А тебя, Кешка, крепко-крепко обнимаю. Войны впереди навалом, и я не теряю надежды, что в один распрекрасный день мы с тобой встретимся где-нибудь под городом Берлином. А покамест прошу тебя: хозяйствуй, береги дом и нашу маму до полной победы. С фронтовым приветом! Серега».

— «С фронтовым приветом», — зло процедил Кешка и, поднявшись, пошел, а куда — не все ли равно? Идут ноги — иди. Дома теперь тоска и слезы и каждая мелочь будет напоминать о большом горе. — Надо придумать что-то, — рассуждал он. — Нельзя сторониться, когда везде такое страшное дело. Думай, Кешка. Неладно так-то... Ну, что молчишь? Воды набрал в рот? Язык прикусил? Почему молчишь?! — Останавливался, оглядывался вокруг и шел дальше. Тяжелая, будто налитая кровью, луна медленно поднималась над городом. Улицы, загроможденные тенями строений, походили на заброшенные каменоломни — ни души на улицах! Проходя мимо милиции, Кешка остановился, потрогал помятые бока старенького «козлика», одиноко стоявшего у подъезда, заглянул в освещенные окна одноэтажного помещения. «Сотворить чего-нито такое, чтобы забрали», — мелькнула озорная мысль.

Постоял и, махнув рукой, пошел дальше. Остановился на горе, у большого дома. Внизу, в заросшей пикульками лощинке, стояло длинное, похожее на барак строение — редакция газеты. Кешке вдруг пришла в голову странная мысль: зайти в редакцию. Вот так просто зайти и сказать, что его отец Степан Силуянович Саломатов геройски погиб на фронте. А они сидят тут и ничего не знают. Как же так? Почему не знают? Он сбежал под гору и зашел в дом. Старая женщина, стоя на коленях, мыла пол в коридоре.

— Мне бы к самому главному редактору, бабуся, — неуверенно сказал Кешка.

— У нас, батюшка, не «самый главный», а «самая главная».

— Все одно, главная так главная. В какую дверь пройти к ней?

— А ни в какую не пройдешь. Наша «главная» на фронт вчерась укатила. Откомандировалась с делегацией: подарки повезли нашим родимым солдатикам, письма хорошие — тама-ка, на позициях-то, они шибко нуждаются в ласковом слове...

Женщина чуть было не заплакала, оглядела еще раз Кешку озабоченными глазами, поправила выбившиеся из-под платка волосы и спросила:

— Стишки, что ли, принес?

— Стишки?.. Почему стишки?

— Да так уж подумалось, — сказала она, опуская в ведро тряпку, — такие стрекулисты, как ты, больше со стишками являются. С чем такой может заявиться в газету? Конечно со стишком. Ежели стишки — ступай по коридору, справа дверь отперта, тама-ка главный их стихоплет. Всю комнатенку продымил, прости меня, господи...

Кешка потоптался у порога и, не сказав ничего, вышел.

— Все на фронт едут, — размышлял он, поднимаясь на гору. — И всем там есть дело. Всем туда можно. Одному Кешке Саломатову нельзя, ему не положено. Один он всем как лишняя спица в колеснице, как мозоль на пятке... Нет уж, хватит! Кешку тоже не в капусте подобрали и не в пикульках нашли. Голова у него есть. Ноги-руки в наличии. И на силенку покуда не жалуется. И потому стыдно таким парням баклуши бить в час великого испытания. — Он даже вздрогнул от того, что произнес такие непривычно громкие слова. — Ладно, теперь уж... Кровь за кровь! Смерть за смерть! Только так, по-другому нельзя.

Спал Кешка во дворе, под старой, отшумевшей на всех ветрах и наполовину усохшей дикой яблоней-ранеткой. Над его лежаком висел дырявый полог, привязанный к сучьям. Однако и сквозь пропыленную ткань полога солнце грело так же беспощадно, как на пляже, и потому уже спозаранку под пологом было жарко, час от часу густела духота, а Кешка, раскрасневшийся и весь в мельчайших росинках пота, только похрапывал. Уж чего-чего, а поспать он уважал, и никакая жара ему не помеха. Проснувшись, сразу не поднимался, переворачивался на другой бок и в полудремоте начинал о чем-нибудь думать. Когда не было войны, он вспоминал сказки, фантастику, прочитанную или услышанную от других, своих таких приключений у него пока еще не было. Воспоминания эти были тем приятны и радостны, что все примерялось к себе или к своим дружкам. А дружки его — соседские мальчишки, моложе его годами и меньше ростом. Кешка выделялся среди этой уличной мелкоты, как Гулливер среди лилипутов. А когда началась война — тут уж стало не до сказок, не до страшных приключений — все пошло в другом направлении.

Кешке исполнилось шестнадцать. И если ничего не произойдет в его жизни, в этом году он будет учиться в девятом классе. Если не произойдет... Но уже произошло, и такое, что хуже и быть не может.

Еще не совсем проснувшись, не открывая глаз, Кешка слышал, как тяжко и горестно вздыхала мать, выходя во двор. Слышал, как деловито распоряжалась на дворе сеструха Настя. Недалеко от его «царского балдахина» — так он называл свой топчан под пологом — сидел дед Силуян и тихо разговаривал с Ларькой Забелиным и Тимошкой Сухоруком — Кешкиными дружками.

— Беда приключилась, робята, большая беда, — вздыхал дед и судорожно всхлипывал. — Верный воинскому долгу — так написано. Убили, надо же. Сына мово убили. Родного сына...

Мальчишки молчали. В руках у них — черемуховые луки, а через плечо висели берестяные колчаны со стрелами из просушенной до звона лиственницы. Это «вооружение» для них мастерил Кешка. Почти каждый день они ходили на пустырь и тренировались в стрельбе по мишеням, которые оставляли там красноармейцы.

Кешке надоело валяться, а больше того — слушать бесконечную печаль деда; сперва он высунул из-под полога длинные мосластые ноги, обросшие золотистым пушком, затем и сам вылез, позевывая и потирая глаза.

— Чего пришли? — спросил он.

— На стрельбу уговаривались вчера, вот и пришли, — ответил Ларька, показав на лук и колчан.

— То вчера было, а сегодня — другое дело, — Кешка, язвительно усмехнувшись, процедил сквозь зубы: — Тоже мне — чингиз-ханы, непобедимые снайперионы... Не до игрушек! — отрезал он и, взглянув на деда, спросил: — Чего сегодня по радио?

— А ничего хорошего. На Сталинград прет, жестокие бои идут на том направлении. Как раз где-то в тех краях и наш Серега сражается.

Прихватив штаны и рубаху, Кешка пошел в огород, к колодцу. Долго он плескался и фыркал, крякал от студеной воды, булькал, полоская горло.

— Ну, пойдем или нет? — спросил Ларька.

— Не пойдем!

Ребята потоптались и, понурив головы, подались к воротам.

— Куда пошли?! — крикнул Кешка. — Не прогоняют, значит, сидите.

Мальчишки вернулись и снова подсели к деду, а Кешка, одевшись и пригладив пятерней темные, как мореная медь, волосы, ушел в дом.

День обещал быть жарким. Над городом висела пыльная мгла. Летел тополиный пух. С мокрых лугов, что начинались за пустырем, тянуло лягушиной сыростью. На западе, в таежных горах, собирался дождь. Люди ждали его, а больше ждала земля, просохшая до каменной твердости. Дед Силуян, покряхтывая и держась обеими руками за поясницу, поднялся.

— К вечеру, однако, дойдет и до нас. Соберется дождичек, — сказал он и пошел, шаркая тяжелыми башмаками.

— Может, это неправда, — сказал Тимошка, когда дед поднялся на крыльцо.

— Чего неправда?

— У Селезневых — тоже похоронку на дядю Николая прислали, а он пришел.

— Дядя Николай в госпитале лежал, — возразил Ларька. — Про него все это писарь понапутал. Сам он сказывал. А дядя Степан — дело другое. Он, говорят, всегда впереди, как Чапаев, отчаянный и шибко смелый, вот и... За вчерашний день на нашей улице две похоронки...

— Да, — вздохнул Тимошка. — От нашего папани тоже давно никакой писульки... Он на Ленинградском действует. Мама каждый день плачет. А бабка молится. Встанет в угол и шепчет: «Господи суси, пресвятая дева Мария, сохрани и помилуй раба твоего Василия, оборони его от врага-супостата, от стрелы его каленой, от меча его вострого. От глада, от хлада, от злой болести... » Я говорю ей: стрелы теперь только мы, мальчишки, пуляем. Там — самолеты, танки. А она говорит: ничего ты, Тимоха, не смыслишь, а туда же — нос свой сопливый встреваешь. Молился бы со мной — лучше бы дело вышло. Твою молитву бог скорее услышит. Грехов у тебя покуда немного. А я — ей: была охота. Деревяшкам только дикари всякие кланяются, а я культурный человек.

— А она чего?

— Ветер, говорит, в твоей зеленой башке свищет, оттого и болтаешь всякое.

Вышел Кешка. Успел уже перекусить: облизывается, швыркает носом. Присел на чурбак, на котором еще недавно сидел дед Силуян.

— Вот какая она штуковина-еловина, — сказал он, доставая из кармана складной ножик. — Война, и больше ничего... Я бы этого Гитлера... Ну не знаю, что бы я с ним сделал.

— Тебе, Кешка, сейчас в самый раз в военкомат податься, — сказал Ларька. — Обрисуешь все положение. Про отца, про Миньку, про свою автобиографию... Они же там не чурки с глазами!

— Не возьмут, — заметил Тимошка. — Там по выбору, а еще — кто поглянется. Жили бы мы, например, не в Сибири, а там...

Кешка взял у Тимошки лук, выдернул из берестяного колчана стрелу и, прицелившись в круг, очерченный углем на заборе, пустил ее. Стрела, цвикнув, вонзилась в доску и задрожала.

— В яблочко! — воскликнул Тимошка.

— А ты как думал?

Кешка сунул ему в руки лук и сказал:

— Ничего. Мое дело все одно скоро выиграет. Нынче я такое придумал. Эхэ... Только уж, конечно, завязать надо, — показал он на язык и чикнул перед ним пальцами, как ножницами. — Никому!

— Это уж точно, — подтвердил Ларька.

— Всю ночь думал и решил — самому Верховному!

— Сталину?.. — ребята даже оробели.

— А чего? Быка надо брать за рога, а не за хвост цепляться. Так говорит наш учитель, когда попадается трудная задачка. А моя задача — она не из легких. Вот так.

Мальчишки не возразили Кешке. Они были уверены, что это самое правильное решение.

Кешка такой рослый и жилистый, а водится с желторотыми пацанами. Почему? Что за причина возиться с этой голопузой мелюзгой? Удивлялись и дома, и на улице, и в школе. Пожалуй, он просто дурачился — не хотел казаться взрослым. Не желал, и все. Так ему нравилось. В школе, впрочем, удивлялись не только этому. Началась война, и Кешка, не любивший раньше немецкий язык, так привязался к нему, что, казалось, он и в школу ходит только ради одного немецкого. Мало того — завел знакомство с каким-то молодым беженцем из Польши. На что уж дед Силуян, во всем потрафлявший младшему из внучат, и он выказал свое неудовольствие:

— Напрасно, Кешка, ты хороводишься с этим беженцем. Беженцы всякие бывают. Может, он самый чистокровный фашист и шпион.

— Он вовсе не немец, а еврей.

— Ну и что?!

— А то, что ни о чем таком серьезном мы не разговариваем. Балакаем по-немецки, и все. Плохого он про нас не говорит, а Гитлера — этого он, кажись, на костре бы изжарил.

— Ну а зачем тебе этот ихний язык? На какой ляд он нам, русским, сдался?

— А для того, любезный дедуня, чтобы понимать замыслы противника. Чтобы докопаться до самого корня, а если придется послушать, как он об нас говорит.

— Противника?.. Ну и рассуждаешь ты... Противник. Неприятель... Ишь, Суворов какой объявился.

— А знаешь ли, дедуня, Карл Маркс для того, чтобы глубже понять русскую душу, а еще для того, чтобы читать Гоголя и Достоевского в подлиннике, изучал русский язык.

— Да ну?!

— На склоне своей жизни принялся изучать...

Карл Маркс для деда Силуяна был богом. И даже, пожалуй, больше, чем бог. Бога одни боятся, другие не верят в него. А Карла Маркса дед Силуян уважал и любил. Он считал его мудрейшим из мудрых, справедливейшим человеком на земле. Узнал он о нем рано — на заре своей жизни. Жил он тогда на Волге, в большом городе. Подростком пошел на завод — нужда заставила. Рабочие пригляделись к пареньку, пригласили его на тайное собрание. Там впервые он и услыхал о Марксе и Ульянове. Небольшим грамотеем был тогда Силуян, но, чтобы понять, где правда и где обман, человеку скорее всего нужно честное горячее сердце. У Силуяна именно таким и было сердце. А когда в их тайную марксистскую группу проник провокатор охранки, Силуяну поручили подумать, как «культурно» избавиться от него. За это и попал Силуян Саломатов в Сибирь. Сперва на каторгу, потом — на вечное поселение. Да так и укоренился здесь на всю жизнь.

— Д-да, — произнес дед, словно очнулся от короткого забытья. — Видать, учат вас кое-чему дельному. Правильно учат. Надо, Кешка, учиться. Надо...

В простенках между окошек теперь висели два портрета, обтянутых черным крепом: портрет отца и совсем еще безусого остроносого паренька — старшего брата Михаила. Кешка сидел за столом, катал по столешнице круглую, как горошина, ученическую резинку и задумчиво глядел на портреты. Перед ним лежали тетрадки, а в одной из них — письмо. Два дня он сочинял его: писал, зачеркивал, рвал исписанные листы и снова принимался писать. Сперва было желание написать побольше и обстоятельнее, рассказать о жизни отца, деда и своей, конечно, но потом передумал. Написал всего два предложения. И сейчас, глядя на портрет отца, будто спрашивал у него совета: посылать или воздержаться? Деду решил пока не сказывать — колготны́м, беспокойным и забывчивым стал старик. Вдруг проболтается? Это уж совсем ни к чему.

Заклеив конверт, Кешка принялся писать адрес. Даже рука трусится — никогда не доводилось писать такого на конвертах. И, наверно, никогда больше не придется.

— Сереге, что ли, письмецо накарябал? — спросил дед, направляясь в чулан. — От меня поклон не забыл?

— Не забыл.

— То-то же. Эх, Серега, Серега... Туго, однако, приходится вам, робята. Ну да ничего, обтерпитесь.

— Огольцы придут, скажи, чтобы обождали! — крикнул из двери Кешка. — Я — скоро!..

Томительно текло время. Радио приносило нерадостные вести, а поезда — новые партии раненых и беженцев, эвакуированных, как их здесь называли. Все большие школьные здания были отданы госпиталям и учебным частям гарнизона. Школы переселились в бараки, в старые, запущенные здания. Кешкина школа размещалась теперь в четырех деревянных, наскоро переоборудованных домах, в которых до этого находилась база Птицепрома. Птиц съели, и база стала ненужной. А вот начнут ли в этом году новый учебный год, как всегда, аккуратно, пока никто не знал. Кешка даже и думать перестал о школе. Утром он вскакивал как ошалелый и, продрав глаза, спрашивал у деда о новостях на фронте. Уже много дней дед отвечал почти неизменно:

— На Сталинград прет, язва... Серега-то, а? Достается, однако, ему, бедняге. Достается...

А мать, прячась за занавеской в чулане, сморкалась и всхлипывала.

— Надо же, куда забрался, — продолжал дед. — И все одно, по моему разумению, скоро ему будет труба. Скоро, помяни мое слово, Кешка, не может так долго продолжаться. Выдохнется, проклятый.

Поднявшись, Кешка первым делом шел к карте, приколотой к стене кнопками. Зло морщась, отмечал карандашом новые названия городов и сёл на пути врага к Сталинграду. Отметив, некоторое время стоял у карты, как бы прикидывая, сколько еще придется зачеркнуть этих кружочков и малых, как маковое зернышко, точек с русскими названиями. И наступит ли тот счастливый конец, которого вот уже год ждут люди? Война... Война... ВОЙНА... О ней с утра до глубокой ночи говорит радио, о ней пишут газеты, горячо спорят люди. И не было другого слова, которое бы с такой силой подчиняло себе всю жизнь человека, все его желания и мысли. Каждый день уходили на запад поезда с военными припасами, с хлебом, с людьми. А у Кешки все оставалось по-прежнему, в нем, как видно, никто не нуждался. И оттого он томился душевной болью, негодовал и продолжал ждать. Дома тоже не понимали, что делается с парнем. Мать посылала его то за хлебом, то за молоком, то еще за какой-нибудь домашней надобностью. В очередях все те же разговоры — о войне. Встречи с инвалидами, с беженцами. Домой Кешка возвращался усталым и злым, как солдат из проигранного сражения.

Ларька и Тимошка приходили каждый день, являлись тихо — не как мальчишки, а как привидения. Но Кешка тотчас же замечал их.

— Пришли?

— Ага.

— Что нового?

— Ничего, все старое, — как всегда, отвечал Ларька и, сощурив глаза, пощипывал кончик своего по-утиному удлиненного носа.

Кешке с ними было хорошо и просто. Знал, что это — верные и неподкупные друзья, которые за него, за Кешку, готовы на все, даже на безрассудство. Мальчишки понимали Кешку и обычно не навязывались к нему с расспросами, задрав головы, они глядели на своего длинноногого дружка и ждали. И Кешка почти всегда угадывал их желания.

— Пришли узнать?

— Ага.

— Сам бы сказал, не утерпел.

— Не допущают, — проворчал Тимошка. Он всегда говорил мало, но сердито, смуглое скуластенькое лицо его в это время становилось почему-то обиженным и строгим.

— Ничего нету, — проворчал Кешка, оседлав свилеватую плаху возле поленницы. Между тем он и сам не представлял, как все это будет: придет ли ему ответное письмо, запечатанное в казенный конверт за семью сургучными печатями, или отобьют телеграмму — все было в смутных догадках. Иногда ему казалось, что он уже там, в Москве, хотя бывать в ней никогда не бывал, видел на картинках да в кино. И вот он уже поднимается по лестнице, а мимо него туда и сюда торопятся генералы, маршалы, академики, народные артисты — и кого только нет на этой бесконечно длинной мраморной лестнице! И все они глядят на него и почему-то улыбаются, хотя Кешка не дает им для этого ни малейшего повода — он считает неприличным улыбаться на парадной лестнице. Молчаливо кланяясь, он поднимается выше. И вот где-то там на самом верху его встречает адъютант, высокий и статный, а грудь вся в орденах и почетных знаках. Здоровается за руку. Спрашивает важно и обстоятельно:

— Степан Силуянович Саломатов?

— Степан Силуянович Саломатов погиб смертью героя. Я — его сын, Иннокентий Саломатов!

— Ах, простите, Иннокентий Степанович.

Адъютант смотрит долго и пристально, и нельзя понять, сконфужен он своей промашкой или тоже над чем-то усмехается.

— Придется обождать вам, Иннокентий Степанович. Доложу...

Кешка смеется и мотает головой, чтобы вытряхнуть из нее всю эту блажь.

— Чего смеешься? — спросил Ларька.

— А, так! Чепуха всякая...

— Саньку Путинцева завтра отправляют, — сказал Ларька.

— Куда?!.

— Куда надо, туда и отправляют.

Санька Путинцев?.. Да ведь он всего на два года постарше Кешки! Только на два года, ну, может быть, с каким-нибудь маленьким хвостиком... Учились в одной школе. И вот теперь Санька уходит, а он, Кешка, сидит дома и мечтает...

— Повестку получил?

— Больно я знаю. Пригласили в «угловой дом», расспросили обо всем толком и вот...

— Его, сказывают, в секретную часть, — пояснил Тимошка, разглядывая свои бурые, в цыпках ноги. — Сперва обучать станут, а потом уж...

— Какая секретная часть?! Кого она готовит?

— Откуда я знаю, мать его приходила и сказывала.

— Узнаешь чего у них, в «угловом-то доме». Там все под секретом, — вмешался Ларька. — Соседка наша, тетя Валя, уборщицей в том доме работает. Один раз я спросил ее: «Скажи, тетя Валя, а какую такую секретную работу они выполняют?» А она — варежкой меня по носу и говорит: «Знаешь, Ларька, такая у них сурьезная и шибко таинственная работа, прямо удивление одно. У них все до того таинственно, прямо ужас!» И засмеялась. Ты, говорит, Ларька, хитрющий парнишка, но я похитрее тебя...

Кешка уже не слушал Ларькину болтовню, словно дикий степной вихрь подхватил его и понес. И как же это раньше не догадался он, что в городе существует такое серьезное учреждение — «угловой дом», о котором нужно было напоминание Ларьки? А между тем он и сам хорошо знал этот дом с парадным подъездом, с оградой из чугунных труб по всему фасаду. Знал некоторых работников. Просто видел их, когда они шли на службу или встречались на улицах. Он даже любовался ими. Особенно тем кудрявым и статным, который почему-то иногда выезжал со двора на белом-пребелом коне. Кешка страшно завидовал ему. Но то было еще до войны. Началась война и вытеснила из памяти все это близкое и каждодневное, забыл он и об этом доме, и о белом коне, которого звали Кайзер, и о тех, кто обитал в этом доме. Даже встречать перестал их, словно все они в тот памятный летний день исчезли из города или превратились в невидимок. Конечно же нет, это только хитрость тети Вали, чтобы обвести вокруг пальца безмерно любопытного Ларьку. Они есть и по-прежнему делают свое дело. По радио о них не говорят, в газетах не пишут, но они есть, это уж точно! И вот они-то, как подумалось Кешке, и нужны ему сейчас больше, чем все другие...

Дежурство по приемной для Василия Дубровина всегда оборачивалось делом весьма серьезным и канительным. Днем и ночью приходили люди, и у дежурного не оставалось ни одной свободной минуты для тех дел, какими он должен был заниматься по своей должности каждый день. Приходили всякие. Одни шли с заявлениями, другие — с жалобами, третьи — с просьбами, а четвертые — с какими-нибудь фантастическими планами. Встречались и такие. Их было немного, и все сотрудники, кому приходилось дежурить, знали их, потому что они были до исступления настырными и потому с одним и тем же являлись не раз и не два. Чего только больное воображение не рождало в умах этих людей. А особенно сейчас — в военное время!

В этот раз Дубровин дежурил вместе со своим помощником Костей Морозовым, молоденьким лейтенантом, недавно выписанным из госпиталя.

— Так вот, Василий Андреевич, докладываю: ничего я не добился от хитрого деда, — с огорчением признался Морозов и, поставив в угол палочку, с которой он пока еще не расставался, прошел к столу.

— А что он говорит?

— Твердит одно: «Писал Верховному, а не вам, пущай он и разговаривает со мной». Вот и все.

— Хэ, требование умеренное, как в принципе, так и по существу. А как он выглядит?

— Как выглядит? Семьдесят лет старику. Три войны отвоевал. Сапером у генерала Кондратенко в Порт-Артуре был.

— Сапером?

— Он и в письме пишет об этом.

— А что еще просит?

— Ничего. Сулится объяснить в Ставке секретный способ ведения войны, а способ этот известен только ему. В общем, не старик, а генеральный штаб...

Сколько Дубровину приходилось встречать таких людей, которые по злой воле судьбы становились одиночными обладателями «особых тайн», а иногда просто искателями приключений, обуреваемыми авантюризмом! Однажды служебные дела свели его с человеком, жившим в поселке лесорубов, в тайге. Человек написал короткое письмо в Москву: «Прошу срочно вызвать в центр для раскрытия крупной государственной тайны — о ней знаю только я один. Это очень важно». И вот так же, как Костя Морозов, Дубровин возился с этим «владельцем крупной тайны». Просил, уговаривал. И тоже впустую — ничего не добился, зато он, «обладатель», своего достиг: получил командировку в Москву и там перед каким-то ответственным лицом раскрыл свою тайну. А суть ее была в том, что он несколько лет назад, совершив преступление, скрылся, присвоил чужое имя, и вот теперь он устал жить под украденным именем, да еще в тайге, и решил испытать такой ход — повинную голову и меч не сечет. А почему не рассказал Дубровину? Ну это дело его, к тому же глубоко личное. И сейчас, вспомнив тот случай, Дубровин посоветовал Морозову:

— Надо еще поговорить. Домой к нему сходи. В общем, подумай. Запрос исполнять надо.

На столе у Дубровина зазвонил телефон. Послушал. Сказал:

— Пропустите... И опять новость — фамилии не называет, имени тоже, а требует, чтобы немедленно...

Высокий, слегка сутуловатый парень, в старой, заметно полинявшей клетчатой тенниске, вошел в комнату. Поклонился, затем тряхнул густущими волосами и решительно отчеканил:

— Guten Tag, Genossen! Ich habe eine dringende Sache![1]

— Ax, черт возьми! — воскликнул Морозов.

— Wundert es Sie nicht, das ich Deutsch spreche?[2]

— Допустим. А что дальше? — сдерживая недоумение, поинтересовался Дубровин.

— Ну и как? — уже по-русски спросил гость. — Узнают немцы, кто я такой?

— Об этом надо спросить у немцев, а еще лучше — у преподавателей немецкого языка, — ответил Дубровин. — Я, к сожалению, квалифицированной оценки поставить не могу. Затрудняюсь.

— Вполне удовлетворительно, Василий Андреевич, я бы поставил три с плюсом, — сказал Морозов, не скрывая своего восторга.

— Вот вам и оценка!

— Разрешите сесть?

— Пожалуйста, молодой человек.

Парень суетливо отмахивал ладонью волосы, то и дело спадавшие на глаза. На его продолговатом загорелом лице сияла такая уверенность и даже радость, словно он только что совершил что-то очень важное и значительное в своей жизни. Золотистый пушок, к которому никогда еще не прикасалось лезвие бритвы, мягко темнел над верхней губой. Парень не знал, куда деть свои мосластые руки, и потому то клал их на колени, то по-наполеоновски скрещивал на груди. Запястье левой руки плотно обнимала густая синяя татуировка — часы, на циферблате которых было показано четыре часа тридцать минут, а выше, там, где расходились сухожилия, навечно прикипела синяя цифра: 1926. Рядом стояло имя — Кешка.

Дубровин внимательно поглядывал на парня и чуть-чуть улыбался спокойными, в прищуре глазами. Парень заметил, что взгляд Дубровина задержался на его руке, тотчас спрятал ее за спиной, как провинившийся школьник.

— Так... — промолвил Дубровин, решив, что пора начинать деловой разговор. — Немецкий, значит, штудируете?

— Ага.

— И давно?

— Ага. Уже целый год. По-настоящему-то.

— Ну что же, занятие стоящее.

— Зовут меня Кешка, Иннокентий, — сказал парень и, неожиданно почувствовав сухость во рту, поперхнулся и слегка кашлянул.

— Знаю, — ответил Дубровин. — Имел удовольствие узнать — можно и так сказать.

— А к вам пришел...

— Ну, об этом вы уже доложили. К нам по несерьезным делам не приходят.

— Да, да, это верно, — спохватился парень и как-то неловко засуетился. — Проводите меня к товарищу начальнику.

— Это, стало быть, мне и моему помощнику товарищу Морозову не доверяете?

— Доверять доверяю, но...

— Если можно, пожалуйста, без «но», — снисходительно продолжал Дубровин. — Я оперативный дежурный и уполномочен «товарищем начальником» решать все вопросы, в том числе и секретные.

Кешка затрудненно передохнул — перед ним возникло непредвиденное препятствие. Настаивать на своем? Или, может, уйти и ничего не сказать? Нет, эдак, пожалуй, не годится. Они просто потребуют рассказать, раз уж сам пришел и напросился, и будут правы.

— Пошлите меня в Германию, товарищ майор, — поколебавшись, точно выдохнул он, прижав к горячим щекам ладони. — Помогите туда переправиться.

— Вот это разговор, Василь Андреич! — с радостью подхватил Морозов.

— В Герма-нию?!

— Ага.

Кешка поерзал на стуле, поежился, будто на него глядел не этот страшно удивленный майор, а вдруг дунуло ледяным сквозняком. Однако он не смутился и не впал в замешательство, лицо его казалось спокойно-добродушным, словно просьба его была так неотразима, что о возражениях не могло быть и речи. А Дубровин молчал, изучающе строго поглядывая на паренька. Морозов, выйдя из-за стола, продолжал не то в шутку, не то всерьез:

— Это мне нравится. Это здорово! Ты, надеюсь, обмозговал все как следует? Взвесил все «за» и «против»? Взвесил и решил?

— Мне только через линию фронта, — с доверчивой рассудительностью продолжал Кешка. — Главное — боевые порядки преодолеть, а там будь здоров! Там я найду что надо. Все изучил, товарищ майор: города, дороги, реки. Ich kenne nicht die Geographic des Deutschlands, sondern auch Seine Topographic[3], — сбился он на немецкий, увлеченный рассказом. — А немцы — голову даю на отсечение — и не подумают, что я русский, не докумекают. Немец — он технически грамотный, и талант у него по этой части имеется, а политик — никудышный. Англичанин — это политикан, дипломат. Наш учитель, Карл Иванович, говорит, что внешний портрет мой — на девяносто семь процентов немец. А выговор, произношение значит, — баварское! Понимаете?

— Не совсем. Баварский квас — это мне знакомо и даже нравится. А вот выговор... Ну, а что ты станешь делать в Германии? — поинтересовался Дубровин.

— Как что?.. Пристрелю паразита, и все.

— Какого паразита?!

— Гитлера!

Даже Морозов умолк и отошел к окну. В комнате установилась напряженная тишина, и оттого еще звонче тикали часы над столом Дубровина.

— Я так насобачился в стрельбе — девяносто пять из ста возможных! Оружие — не имеет значения, пусть даже монгольский лук, лишь бы оно без осечки стреляло. Честное слово, прикончу, товарищ майор, я слово дал: не должен жить этот вшивый Шикльгрубер! Я прикончу его!

— Только и всего? — Дубровин твердо облокотился на стол.

— А что еще?

— Сибирский Пьер Безухов, — промолвил Морозов.

— Что вы сказали? — спросил Кешка.

— Я имел в виду Пьера Безухова, который остался в захваченной французами Москве, чтобы пристрелить Наполеона.

— Да, да, кажется, так...

— В Германии кроме Гитлера есть Геринг, Гиммлер, Геббельс. Вон сколько, и все на «г», — усмехнулся Дубровин.

— Ну и пусть «г», какое это имеет значение? Все они одинаковые... — Кешка взволновался: глаза блестели, мосластые руки не знали ни покоя, ни места. — Переберусь и буду свое дело справлять. Для меня найдется там работенка. Это уж я хорошо знаю. И не подведу! Не подкачаю, будьте уверены, товарищ майор!

«Кешка, Кешка... Кто ты, горячая твоя голова?.. — думал Дубровин, склонившись над столом. — Неужели и ты из тех же, кто приходит сюда с идеями и планами победоносного завершения войны в считанные часы. Из тех, что «изобретают гиперболоиды», и «мстителей-невидимок»? Неужели и ты... Жаль мне тебя, сынок».

А Кешка все говорил, волновался, потел, но продолжал доказывать свой план уверенно, с логикой начитанного подростка. Все у него выходило просто, правильно, и главное — он честно верил и хотел, чтобы поверили и ему. Он уже перешел к деталям своего замысла, легко называл чужие города, чужие улицы, площади, будто каждый день ходил по ним, как у себя дома — здорово потрудился над учебниками и книжками, — пересыпал свой рассказ крылатыми немецкими словами и поговорками. Дубровин слушал и все больше убеждался в том, что отговорить Кешку от этой несерьезной и пагубной затеи уже невозможно, так как всякое возражение вызвало бы в нем еще большую уверенность в непогрешимости его замысла.

— Вы, конечно, поймете меня. Обязательно поймете, — продолжал Кешка. — А вот военком не понимает. Два раза ходил к нему. Говорю: «Товарищ комиссар, немцы у меня отца и брата убили. И еще один брат на передовой. Я должен быть там. Не могу в такое время посторонним наблюдателем оставаться». А он: «Не торопись!» Да сейчас каждая минута жизни у человека, если он... должна идти на разгром врага! Как можно не торопиться, когда враг к Волге подходит?! А там ведь и Урал близко! Хорошее дело «не торопись!». Покончу с одним вампиром и приступлю к другому делу — займусь разведкой. Я сумею. Честное слово, сумею...

Дубровин опять поглядел на синий браслет татуировки, обтянувший запястье. «А ведь, наверно, зубами скрипел, когда кололи, выгибался, но терпел». И вдруг его осенила странная мысль. Кешка, заметив взгляд Дубровина, смутился.

— A-а, мальчишеское художество, товарищ майор. Мальчишество, — признался он без колебаний. — Паромщик Николай научил. Мы помогали ему на паромной переправе, а когда ни людей, ни подвод — делать нечего... Он, Николай-то, беспризорничал раньше, ему и понакололи: русалок, якорей и всякой всячины. И мы позавидовали.

— Что же сказать тебе, Иннокентий?

— А вы ничего не говорите. Ничего. Помогите переправиться. Чего говорить? Все ясно — надо драться!

— Драться — да, надо. А вот насчет «переправиться» — этого мы не можем тебе обещать.

— Почему?

— А вот поэтому! — Дубровин вышел из-за стола. — Ну-ка покажи руки!

Кешка не помнил, как выбежал из «углового дома», как промчался по всей улице, как вбежал в свой двор. Остановился тогда, когда на его пути встала Настя.

— Ты из бани или сорвался откуда? — вскрикнула она.

— Дед дома?!

— Ушел за хлебом.

Но Кешке в эти минуты не нужны были ни дед, ни Настя, ни мать, ни даже его дружки. Ему больше всего хотелось побыть одному. Успокоиться, обдумать, поговорить с собой без свидетелей.

Стянув с тела пропотелую тенниску, он еще раз посмотрел на свои руки, на грязную синеву злосчастных наколок.

— Боже мой! Боже мой... — в страшном смятении прошептал он и, точно устыдившись неожиданной слабости, грохнулся на топчан. Полежал, обхватив руками голову. Вспомнил: — Да ведь это же, черт возьми... Это слова Пьера Безухова! — в изумлении промолвил он. — Пьера Безухова, и я, комсомолец, Кешка Саломатов, повторяю их, как попугай бразильский. Надо же! И все этот фасонистый лейтенантик. Зачем он напомнил о Пьере?.. Неужели я похож на этого дворянского увальня? Не может быть! И эта рука, черт возьми! — Горько поморщившись, он опять поглядел на нелепый браслет на руке, как глядят на уродство, когда оно становится невыносимым. Раньше эти наколки вызывали в нем гордое ощущение молодеческой, а скорее всего, блатной удали, теперь они казались ему тавром несчастья. Он проклинал тот день, когда хмельной обленившийся паромщик колол им, пацанам, связкой тончайших иголок тело, а они с напускным мужеством, с каким-то почти враждебным пренебрежением к боли, смотрели, как на коже, вымазанной тушью, вздувались пузырьки крови.

— Как глупо и идиотски-бессмысленно обернулось все,— зарываясь головой в подушку, шептал Кешка. — Лопоухие дураки! Охламоны несчастные! Что теперь делать? Что?! — Этот вопрос, словно холодный компресс, немного остудил его голову. Действительно, что делать, когда дорога на войну для него закрыта.

Он поднял голову — возле топчана, притаившись, сидели ребята. Кешка на этот раз не услышал, когда они пришли. Тимошка растирал свои «цыпошные» ноги. Ларька перебирал «каленые стрелы» и запихивал их в берестяной колчан. Еще вчера они уговорились сходить на пустырь и пострелять из лука.

— Чего молчите как мыши?

— Горланить, что ли, если ты дрыхнешь да еще бормочешь во сне что-то? — проворчал Ларька.

— Петьку Самодурова ищут, — промолвил Тимошка.

— Кто ищет?

— Красноармейцы и милиция. Сказывают, в дезертиры убег Петька. Чего-то наколбасил там, на фронте, и айда...

Кешка сел на топчан и стал напяливать не успевшую просохнуть тенниску. Петька Самодуров... Жили они чуть не по соседству, на одной — Партизанской — улице. Петька когда-то учился вместе с братом Минькой и часто бывал у Саломатовых в доме. А когда бросил школу, ходить перестал. Где-то работал, потом стал пьянствовать, дебоширить. Говорили, что не раз попадал в милицию, платил штрафы и снова начинал то же. Плюгавый и клешненогий задира. Над всеми подтрунивал, приставал, всем давал клички и прозвища. Это Петька Самодуров назвал Кешку Череззаплотногизадерищенский. За его длинные ноги, за то, что он перепрыгнул как-то через прясло в огород к соседям, чтобы полакомиться чужими молодыми огурцами. С тех пор Кешка стал Череззаплотногизадерищенским. Мальчишки дразнили его, а он злился и однажды, когда Петька, «налив зенки», стал особенно задирист и прилипчив, Кешка ударил его в ухо и убежал. С того дня они враги. Петька, быть может, уже тогда догадывался, что, когда Кешка подрастет, он встанет на его «гулеванном» пути и не позволит ему вольничать. Петька ждал случая, чтобы подкараулить своего врага где-нибудь в темном переулке и уж дать так дать — чтобы всю жизнь помнилось. А тут подоспел призыв, и Петька за полгода до войны ушел на действительную. В общем, увезли Петьку в солдатской теплушке, и никто на их тихой окраинной улице не вспоминал о нем. Забылись и все клички, какими он запятнал своих дружков и уличных ребятишек.

— Убег, значит? — переспросил Кешка, не то возмущаясь, не то злорадствуя. — Войны испугался.

— Убег. А сеструха его Нюрша — эта не испугалась, добровольцем укатила, — сказал Ларька.

— Куда добровольцем? К немцам, что ли?

— Ты что?! — Ларька сердито насупился. — Узнала про Петьку и — в военкомат. Ежели, говорит, мой братан Петька скурвился — я с этой минуты знать его не знаю. За Самодуровых сама пойду бить немца.

— Так тебе и взяли какую-то Нюршу Самодурову с распростертыми объятиями.

— Вот взяли. В снайперы определили. Она — охотница. Пушнины сдает больше, чем мужики, и всю первым сортом: дырка в глаз — и белка в мешке.

Кешка вскочил, напился воды прямо из ведра, стоявшего под деревом, махнул рукой.

— Пошли!..

Шаг его — два ребячьих. Мальчишки бежали вприпрыжку, с носов капал пот, даже в глаза западали жгучие капли и слепили их.

А когда Тимошка, споткнувшись, упал и уронил лук, Кешка подхватил его за руку и сбавил шаг.

— Выдохлись! Герои пикулишные, скороходы голопятые...

На пустыре даже коз не было, которые по обыкновению пасутся в кочкарнике среди горьких пикулек. Возле обгрызенного и обломанного куста таволги стояла мишень — голова фашистского чудовища, нарисованная углем на фанерной доске. Кешка взял у Тимошки колчан со стрелами и, встав в боевую позу, послал стрелу. Она шлепнулась о фанеру, переломилась — обломки отскочили в разные стороны. Кешка взял другую стрелу: тонко пропела тетива, и стрела, опять стукнувшись плашмя о фанеру, сломалась и отскочила.

— Дай стрелю! — крикнул Ларька. — Пуляешь и сам не знаешь куда. Так все стрелы перехряпаешь. Давай!

— Отстань! — огрызнулся Кешка.

И только третья стрела воткнулась в черный квадрат усов на морде чудовища и задрожала, как басовая струна.

— Есть! — вскрикнул Кешка.

И опять, почти не целясь, послал стрелу. Она рассекла щеку чудовища. Еще одна стрела пронзила подбородок. Еще, еще... Стрелы свистели, как стрижи на взлете, и впивались в мишень. Ребята глядели на Кешку с немым удивлением. Что происходит с ним? Почему он нынче такой? Однако Ларьке нравилась в Кешке эта бесшабашная горячность.

— Ну и Кешка, во дает! — восхищался Ларька и прыгал от радости, как козленок. — Ты индеец, Кешка. Настоящий, про которого в книжке написано. Честное-пречестное, индеец. Вождь ирокезов. Завтра мы с Тимохой насобираем перьев на курятнике у бабки Дуни и смастачим для тебя головной убор вождя ирокезов. Тебе очень пойдет. Очень!

— Ну и Кешка, — закуривая, промолвил Костя Морозов. — С крыльями паренек, Василий Андреич. А?

— С крыльями... только крылышки-то эти не его, а на чужих, сам знаешь, не взлетишь, — задумчиво проговорил Дубровин.

— Нет, с таким бы я пошел в самую трудную разведку. Не пропадешь с таким.

— Ты бы, конечно, пошел. А я повременил бы.

— Почему?

— Потому что кипяток, торопыга. Терпения маловато у парня. Видишь, сам прибежал.

— А что вы имеете в виду? — недоумевал Морозов.

— Да уж не стану утаивать: назавтра собирался пригласить его для разговора. Москва запрашивает.

— Вот черт! — вскрикнул Морозов. — Все в Москву лезут. Только в Москву!.. Ну и о чем он пишет?

— То же, что и другие. Просит вызвать для личного и, разумеется, совершенно секретного доклада. И тоже немедленно: боится опоздать.

— А подписал как? — сгорал от любопытства Морозов. — «Кешка»?

— Как бы не так! Иннокентий Степанович Саломатов. Попробуй по письму отгадать, кто он такой.

— Почему же вы не сказали ему о письме?..

В комнату вошел очередной посетитель, и Морозову пришлось начать разговор с ним. Дубровин подошел к окну. Кусты желтой акации, росшие вдоль чугунной ограды, оседлала стайка шумливых воробьев. Они вели себя возбужденно и дерзко — что-то не поделили, — наскакивали друг на друга. А на подоконнике первого этажа, совсем близко от воробьиной стайки, лежал рыжий кот и до слез щурил глаза. Он изнывал и страдал — даже нос вспотел от соблазнительных запахов. «Нет мира и под нашими оливами», — подумал Дубровин и сшугнул воробьев. И снова перед его мысленным взором встал Кешка. Взволнованный, растерянный и недовольный. Жаль было, что ничего не нашлось у него такого, чтобы успокоить парня. И дело тут было не только в успокоении — он был уверен, что Кешка скорее всего озлобился и ничего не извлек полезного из их разговора. Хотя, быть может, какие-то малые крупицы от него и западут в память парню, но главное — все так и останется. Дубровин, разумеется, не хотел, чтобы эта святая ненависть к врагу у Кешки сменилась терпеливым ожиданием какого-то счастливого поворота судьбы. И в то же время — какой толк от этой «святой ненависти», если она сидит взаперти?..

За посетителем закрылась дверь. Дубровин отошел от окна и сказал:

— Ты напомнил ему о Пьере Безухове. Конечно, он знаком с ним. Знаком потому, что и своя-то жизнь у него пока... как бы тебе сказать, тоже вроде из книги вычитана. Настоящая жизнь всегда проще, а придуманная — трудна для понимания и ненадежна. А вот поверить, что он думал о Пьере, когда собирался писать Верховному, а тем более — когда решился идти сюда, этого я не допускаю. Примеров на этот счет у него достаточно и без Пьера. И самых что ни на есть современных. Что же касается чистой идеи: «Погибнуть или прекратить страдания всей России», — она была высказана задолго до Пьера и не раз привлекала к себе отчаянных смельчаков. «Смертию смерть поправ» — вот конечный христианский вариант ее. Мишель Лунин, отчаянно храбрый декабрист, в свое время тоже писал прошение главнокомандующему и просил послать его парламентером к Наполеону. В момент церемонии подачи пакета он бы всадил в сердце узурпатору кривой мавританский кинжал, который припас для этой цели.

— А что командующий?

— Война есть война, Костя, и старик Кутузов хорошо знал ее законы. Знал и то, что без смельчаков и героев войн не бывает. Но он мудростью и волей своей умел охлаждать горячие головы. Можно, конечно, подумать, что Лунин — избалованный судьбой рубака, забубенная головушка, которая не дает покоя ногам. Можно, конечно, и так подумать — он ведь еще раньше мечтал укатить к Боливару, в Южную Америку. Но были ведь и другие. Однажды к генералу Ермолову явился безвестный тамбовский городничий Александр Фигнер. Пришел темной осенней ночью — такие дела всегда возникают почему-то ночью. Запомни это. Заявился и сказал, что он принял решение убить Наполеона. Ни больше ни меньше. У Фигнера было пятеро малолетних детей. Пятеро!.. У Ермолова он просил совсем немного: не забыть о его детях. Больше ничего. Да разве только Лунин и Фигнер?! Многие тогда считали, что единственная причина всех страданий народа — Наполеон, убить его — и все сразу изменится.

— А Ермолов, что он?.. Поддержал Фигнера? Согласился?

Морозов, кажется, забыл обо всем и только слушал. Не часто ему приходилось разговаривать с Дубровиным на темы столь отвлеченные от конкретного дела.

— Ермолов, что говорить, — личность сильная, привлекательная. Молодежь постоянно вилась возле него, и не всякая молодежь — умные, решительные ребята были ему по душе. Но он в то время был начальником штаба, и такие вопросы решать без командующего не мог. Доложил Кутузову, тот выслушал, справился, здоров ли Фигнер и не бывал ли он случаем... Ну, сам понимаешь. Обсуждали и так, и эдак — задал им городничий задачу. Тогда ведь к партизанской войне в русских военных «верхах» отношение было совсем недоброжелательное, а тут вдруг такое предложение... Кутузов сам не пожелал разговаривать с Фигнером, но и не оттолкнул его. Старик был уверен, что этого молодца просто так не урезонишь, потому и распорядился, чтобы Ермолов дал под его начало группу отчаянных диких казаков, и пусть-де он что хочет, то и делает, только... не с Наполеоном. Упаси бог!.. Партизаны Фигнера отличались бесстрашием и дерзостью. Сам Александр Самойлович владел несколькими языками, это помогало ему проникать в колонны французов и даже в их штабы. Так что, Костя, все это уже было.

Даже донской атаман Матвей Иванович Платов и тот впал в соблазн легкой победы: объявил, что он принял решение отдать в жены свою дочь Марию и 50 тысяч золотых червонцев приданого тому, кто доставит ему Наполеона живым или мертвым. Вот так, дорогой товарищ. — Дубровин поглядел на часы. — А насчет его письма я не сказал умышленно. Не успокоится он, таких ребят покорить словом — задача почти несбыточная. Их поступками руководят чувства. И Кешкой, к сожалению, управляют пока те же самые силы.

— И как же теперь?

— Допустить, чтобы он еще раз удрал из дому, нельзя. У матери, поди, горя и без него в избытке.

— Конечно, — согласился Морозов. — Правильно. Разрешите мне поговорить с ним, Василий Андреич? — совсем неожиданно заявил он. Дубровин удивленно поднял глаза, но Морозов поспешил уточнить: — Пожалуйста, не подумайте... Ведь разговаривать с ним, как понимаю, так или иначе придется. Вот и поговорю с вашего разрешения. — Склонив по-мальчишески набок голову, Морозов ехидно заулыбался. — Однако вы и меня не взяли бы с собой в разведку. Да, Василь Андреич?

— Ты тоже горяч... Ну, это уже другой вопрос. Иной раз я, может, и себя бы не взял в разведку-то, воздержался... Запомни, дружище, дело это слишком нешутейное... — привычно оборвал фразу и умолк, почесывая карандашом седеющий висок. — В тайге, говорят, опять дезертиры появились, — сказал он уже в другом настрое. — А может, и не дезертиры. Когда идет война, люди настороже и без всяких там разграничений причисляют к дезертирам всех бездельников и бродяг, какие попадаются на глаза. Не на передовой, значит — дезертир. Тут и вся логика. Однако, что бы там ни было, надо разобраться на месте. Завтра придется тебе съездить. Задание будет приготовлено.

— Я хоть сегодня. И думаю, что одно другому не помешает, — опять он напомнил свою просьбу. — Вернусь и поговорю.

— Ну что же, попробуй. Может, я не произвел на него нужного впечатления, а тебе, бог даст, и повезет... — Дубровин загадочно ухмыльнулся и склонил голову над папкой с бумагами.

В доме все уже разошлись по своим делам, и только двое сидели за столом у миски с картошкой. Эти двое — дед Силуян и Кешка. Картошка мелкая и пока еще жидковато-водянистая, но сейчас это едва ли не самое желанное блюдо на семейном столе. Макнув в солонку картошину, Кешка причмокивал губами, будто сперва целовал ее, а потом уж с наслаждением отправлял в рот. Дед, насытившись, вздыхал и шевелил усами. Он, кажется, собрался поговорить с внуком, но ему что-то мешало. А тут еще Настя принесла со двора ведро с водой, бросила на пол мокрую тряпку и сказала:

— Пол стану мыть.

— Ни раньше ни позже — приноровила, озорница! — проворчал дед и кряхтя вылез из-за стола.

— Это чтобы нас с тобой из избы вытурить.

— Конечно! — подзадорила Настя. — А вам, ваше величество, пора отбыть в очередь, — с притворством раскланялась она перед Кешкой. — Маманя наказывала: кровь из носу, а чтобы к обеду хлеб был на столе — она с работы придет. А кроме того, соседка по секрету сказала, что на рынке, в маленьком магазинчике, керосин будут давать сегодня, а на железнодорожном базарчике — мыло хозяйственное и соль. Так что, ваше величество, будьте настоль любезны произвести сии закупки, крайне необходимые двору вашего величества. Достаточно ли я, ваша верная подданная, разъяснила свои мысли?

— Можешь не рассыпаться, уяснил, — мрачно ответил Кешка.

— Весьма признательна.

Настя стройна, голубоглаза и светловолоса, как русалка. От своего братца Кешки отличается не только возрастом — она на год моложе его, но главным образом тем, что никогда не предается хандре, несбыточным мечтам и уж тем более — не психует. Это, наверно, потому, что ей страшно везет в жизни. Везучий она человек. Стоит ей чего-нибудь захотеть — и пожалуйста, как по щучьему велению! Захотела Настя понаряднее приодеться к Первому мая, мать отдала ей свое поношенное платье, и Настя сшила из него модное платьице. В доме все довольны Настей, и она довольна всем и всеми. Вот только война и потери близких... Но война — горе общее, и Настя, поняв всю неизбежность его, старалась делать так, чтобы облегчить трудную жизнь матери, чтобы в их довольно ветхом доме, доживавшем свой деревянный век, не нарушался тот неизвестно кем установленный и согретый добрыми сердцами уклад жизни, а главное — уважение и любовь друг к другу. С Кешкой они жили дружно. И сейчас ему вдруг захотелось поговорить с Настей, услышать ее сочувствие — да, именно искреннее, душевное сочувствие, потому что он был уверен в своей правоте. Но как можно серьезно разговаривать, когда она моет пол? И Кешка, вздохнув, пошел в огород вслед за дедом. При явных неудачах Кешка старался убедить себя в том, что у него есть еще надежда: на письмо ведь ответа пока не поступило.

— Ох, парень, каленая твоя голова, не глянешься ты мне. Совсем не глянешься, — присаживаясь у грядки моркови, сказал дед Силуян. — Не то шибко отлупили тебя, не то хворь какая скособенила — не пойму. А чую, что не совсем ладно. У Настенки — у той ничего не заметишь, а у тебя братец, вся душевная смута, как чиряк на носу, всему миру напоказ прет.

— Не могу, деда, сидеть тут. Тошно, понимаешь? Чем я хуже других! — Он сел в траву и чуть не плакал.

— Дело это сурьезное, Инокеша, и жить одним днем в такое время — и негоже и грешно.

— Ну чем я хуже Саньки Путинцева — его пожалуйста, а меня чуть не пинком в зад?!

Дед, морщась, покачал головой и спросил:

— Опять куда-то ходил?

— Ходил. Только тебе сказываю, понял?.. Забраковали. Вот из-за этой кляксы, — он вытянул руку и пальцами другой руки постучал по татуировке. — У других не видят, у меня заметили. У меня всё замечают!

— Им виднее, — вздохнул дед, выдергивая из буйной кудрявой зелени грядки слабые корешки моркови. — Об чем вы там калякаете, я, конечно, не знаю: но думаю, что причина не в рисунках.

— Тогда в чем?!

— А в том, что несурьезный ты человек, Кешка, — ворчливо и хмуро продолжал дед. — Пустоцвет. Пикулька зеленая. С нее, с пикульки-то, даже пчела ничего полезного взять не может. Живешь в каком-то дурачестве. Одно слово: шалопут! И доверять важное дело такому человеку — нет, никак даже невозможно, потому и отвергают тебя. Ты ведь, поди, и там петушишься, как передо мной. Покуда тебя за хвост не сцапают, ты не отступишься. Морда в крови, а ты все наскакиваешь. И суетишься, и мечешься, как суматоха какая: туда — сюда, направо — налево... Нету в тебе генеральной линии, Кешка. И в кого ты уродился у нас такой?

— В тебя! Все говорят: вылитый Силуян! — выпалил Кешка.

— Говорить все можно, язык-то — он без костей. Суматохой я никогда не был.

— А ты думаешь, ежели бы мне попался провокатор или другой опасный вражина, я бы сплоховал? Не сумел бы управиться с ним?

— А я и не управлялся с ним, с провокатором-то, руки не стал поганить.

Силуян погрузился в молчаливое раздумье.

— Как не управлялся?

— А вот так. В лес пришли по согласию — промеж нас никаких личных счетов не было. Состояли в одной ячейке, и расхождений вроде не наблюдалось. Только работу вели разную. И когда все его подлые делишки узнались, тогда я и понял: не товарищ он. Волк в овечьей шкуре. Все это я и выложил ему начистоту там, в лесу. Предатель, говорю, ты, Иуда Искариотский, подлец и негодяй последний. Мы, рабочие люди, ведем борьбу с царизмом для того, чтобы справедливость на земле воцарилась, а ты?.. Не будет тебе места на земле, политой святой кровью рабочих. Не позволим тебе топтать ее погаными лапами... Подал ему револьвер и сказал: сам нагадил, сам и суди себя, а я за деревом постою...

— Он бы мог и в тебя пульнуть из твоего же револьвера.

— Не мог он этого сделать. Да и я не такой дурак был, как ты думаешь. Силенки у меня было поболе, чем у него. Мозглявенький он человечишко-то. Так что партийное поручение я исполнил честно и благородно и рук своих не опоганил.

— А мне вот никаких поручений...

— Да ведь тогда время другое было, пустая твоя головушка, — дед сердился и не замечал, что дергает вместе с лишними и нужные корешки моркови. — Главное дело, режим был ненавистный народу. Против этого царского мордодержавия и восставали. Нынче совсем другое дело, и, ежели каждый сопляк полезет в драку по своему глупому усмотрению, что тогда станет? Анархия. А в военное время анархия — штука страшная. Раз война, должен быть порядок и никакого самовольства.

— Ну а мне-то как быть?!

— Как быть? Жалко мне тебя, но... — дед наконец заметил, что вместо прореживания он занялся «сбором урожая», выругался и, отряхнув руки, сел на межу. — Язви ее, мать ругаться станет. И ты тоже хорош — видишь и помалкиваешь!

— Что «но»? — не слушая, твердил Кешка. — Что означает это твое «но»?

— Видишь, какая штука: народ валом поднялся и всем нашлось и место, и дело — всем и каждому, и не только там... Почитай газетку: девчушки-комсомолки, ребятишки, помене тебя, однако, — в колхозах чуть не главной силой стали. Понимаешь? Сутками с поля не уходят, како сутками — неделями! И про гулянки, про игры забыли: урожай спасают. Все надобно убрать — без хлебушка долго не навоюешь. Может, и тебе, а?

— Нет уж, дедуня! — вскрикнул Кешка с обидой. — Пусть там девчушки и пацаны управляются. Я думал, ты другое мне скажешь. Непонятный ты человек стал, дедуня. Ну проясни мне, пожалуйста, где это мужики в военное время снопы на полях вязали да бабки ставили? В какую историческую эпоху было такое дело?

— Так ты же...

— Неважно. Я — гражданин мужского пола. Война, дедуня, — мужское дело от природы, и тут уж нечего придумывать всякое. Девчонки в куклы играют, мальчишки — в войну. Каждый мальчишка, как только навострится ходить, сразу глядит, где бы ножик спроворить, либо ружье игрушечное, либо коня. Куклу он возьмет, чтобы футболить ей.

— Н-да... — проворчал дед. Он, конечно, понимал Кешку, сочувствовал ему, но помочь — этого он уже не мог, это было выше его сил и возможностей. Помолчал и сухо молвил, поднимаясь: — Задача... Тогда жди своего часа и не пори горячку. Не торопи жись, парень, она не любит, когда под микитки ее подталкивают. Ее не обманешь. Жись-то... — Из-под широкой ладони он поглядел на мглистое небо, почесал поясницу. Под солнцем львиная шевелюра его как бы оживала и золотисто поблескивала. А когда солнце скрывали облака — золото пропадало, лицо густо смуглело и шалый ветерок, озоруя, зарывался в голубые седины его внушительной головы. И хотя годы успели слегка пригнуть и ссутулить деда, а ноги чуть подогнулись, как у старого боевого коня, и солдатский ремень уже не стягивал гибкую талию, а слабо держался под животом, он все еще был красив в этом своем голубом убранстве. — Был бы я в твоих несовершенных годах, Кешка, да на твоем трудном положении — подался бы в тайгу, — решительно сказал он. — Право, а чего киснуть?

— Была охота!

— Эх ты, баклан с дыркой, «была охота»... Чего ты в таком деле понимаешь? Сейчас вот она и есть самая-то охота: на овсах выводки косачей держатся. На солонцах, глядишь, и коза встренится, и марал дорогу перебежит. А рыбы по таежным речкам — бездна! И время там бежит скорее, чем здесь. — Дед опять поглядел на небо, прислушиваясь к покойному шелесту листвы старых ранеток. — Плохая погода не предвидится. Точно предсказываю. Так что думай. С провизией, сам знаешь, дела у нас неважнецкие и запасов никаких. Что касаемо войны — она, милый человек, похоже, еще вся впереди.

— И что же теперь, прятаться от нее?

— Ты не ершись! Про дело толкую, слушай, — упрекнул дед. — Приятель у меня есть, всю жизнь он в тайге живет... Может, катнешь к нему? Поклон от меня. А? Обрадуешь человека.

— Кто он?

— Старинный дружок, боевой товарищ.

— Боевой товарищ?

— Партизанили вместе. Проводниками были у Щетинкина и Кравченко, в Урянхай выводили их. Уж я знаю тайгу, а он и того лучше. Следопыт природный.

— А мама как?

— Новое дело!.. Чудной же ты, Кешка. Ей-богу, чудной и ишо глупый. На войну собирался тайком удрать, а тут сразу и про маму вспомнил. Ну и солдат. Испугался? Раз я в дело встреваю, все будет как надо. Огонь на себя беру.

И пожалуй, первый раз за многие дни горьких неудач Кешке показалось, что не всё вокруг него так обманчиво и скучно, и не все, оказывается, желают ему только плохого. Испытующе поглядев на деда, он швыркнул носом, кивнул головой и пошел собираться в дорогу.

Наверно, уже никто не знал, как звали этого старого хакаса, хотя все, кто проезжал по здешним местам, обязательно останавливались на его заимке: геологи, охотники, пограничники — все находили тепло и уют возле убогого очага. Хозяина называли просто и непонятно: дед Кайла. И наверно же все знали, что Кайла — это не дед и даже не человек. Это — речушка, порожистая, капризная, порой злая, а местами кроткая либо совсем обмелевшая — впрочем, как всякая малая таежная речка. На ее берегу стояла изба — одинокое строение на многие сотни верст глухой горной тайги. Стояла она на бугре, среди камней и лиственниц. За пряслом небольшого огорода, отвоеванного у леса, начинались заросли кипрея, малинника и черемухи. А дальше — тайга, горы, а еще дальше, как исполины из чистого серебра, подпирали небо гольцы. От избы к речке спускалась тропинка.

Кто дал реке такое странное название — Кайла? Может, шаромыга золотоискатель, обессилев от голодухи и неудачи, бросил в безымянный ручей свое орудие — кайло? А может, совсем наоборот: где-нибудь там, в верховине этого ключа он сказочно разбогател, ударил в дикой хмельной радости кайлом в землю, и забилась из-под стального клинка ключевая вода. Забулькала и покатилась по тайге? А он, этот удачник, не мог ничего сказать от счастья, обезумело заорал на всю округу: Кайла-а-а!.. Так, может, и родилась речка, так получила свое имя.

Возле заимки всегда царила первозданная хрупкая тишина, пахло смолой и медом. К вечеру всю падь заваливало густым теплым туманом, и тогда от каждого камня пахло уже не медом, а грибами и соком перезревших ягод. И все вокруг становилось тяжелым и неподвижным, даже у ветра не хватало силы раскачать отяжеленные волглым туманом деревья.

Кешка уже больше часа шел по лесу — попутная полуторка подкинула его только до совхозной фермы. Проселок здесь оборвался и начинался зимник, обычный таежный зимник, зараставший с весны травой и кустарником.

— А правду дедка сказал — хорошо здесь. Здорово хорошо, — вслух подумал Кешка, поглядывая то на огромные, в два-три охвата, стволы сосен и кедров, то на вершины, устремленные в безоблачный простор неба. Мешок, словно горб, прирос к его спине и постоянно за что-нибудь задевал. Ружье нес он в руке, чтобы готовым быть, если из-под ног выпорхнет птица или выскочит заяц. Птицы выпархивали, выскакивали зайцы, но Кешка, похоже, и не думал испытывать свое охотничье счастье — шел и мурлыкал что-то беззаботное и веселое.

«Эврика! А быть может, дед Кайла знает такую траву или корешок? — осенила его радостная догадка. — Может, знает такое тайное растение — помажешь его соком, и все: кожа чистая, как у младенца? А?! Спрошу, обязательно спрошу. Таежники — народ дошлый. Про всякую травку столько тебе наскажут, что и не подумаешь. От всех болезней сами лечатся, без докторов. Заявлюсь я тогда к товарищу майору и покажу руку: глядите!..»

Да, он все еще верил, что единственная причина его неудачи — наколка на руке, и совсем не задумывался над тем, кто он есть, Кешка, какая отведена ему роль в этой жизни.

Перед отъездом у Кешки было немало забот, а того больше препятствий. Сперва мать не соглашалась. Мать уговорили — сам Кешка засомневался: а вдруг придет срочный вызов — как быть? И тут, как всегда, на помощь пришла Настя.

— Езжай, Кеха, если что — как на крыльях к тебе прилечу. В тот же самый денек. Дорогу дедушка разъяснит.

— Честное слово?

— Комсомольское!

— Соплюха! Да ты же и не комсомолка, — осердился Кешка.

— В сентябре стану комсомолкой, все уже порешено.

— Не обманешь?

— Ну что ты. Ни в жись!..

В размышлениях Кешка и не заметил, как дошел до речки. Припал грудью на прибрежные окатыши, погрузил в воду распаленное жарою лицо по самые уши и глядел, как по дну ползали какие-то рачки, букашки, кое-где из-под холодного галечника пробивались зеленые водоросли, долго глядел, аж в глазах заломило. Умылся, огляделся вокруг. Вот она, заимка деда Кайлы, до нее рукой подать. Избушка на курьих ножках.

— Эй ты!.. — закричал Кешка. — Избушка, избушка, повернись ко мне передом, красным крылечком, а к тайге задом. Встречай доброго молодца!

А кругом — ни души. Во дворе надрывно тявкает собака. Кешка не спеша поднялся по тропинке, подошел к пряслу. Собака беснуется, но за прясло не выскакивает. Шерсть на хребте собаки взволчилась, и кажется, что из каждой щетинки в Кешку стреляют электрические заряды, а в глазах у собаки — страх и любопытство. На прясле сохнут две свежие шкуры, одна — медвежья, другая, местами порванная и окровавленная, — бычка или годовалой телушки. Подальше, на том же прясле, раскинута сеть. На кольях, как у жилища шамана, надеты оскаленные черепа медведей, рогатые головы сохатых, маралов. Они устрашают не колдовским видом, а могильной белизной своей. На других кольях, как боевые шеломы, висят худые ведра, берестяные туеса и черные от копоти горшки.

— Эй, кто есть в избе?! — оглядевшись вокруг, еще раз крикнул Кешка.

В глухих ущельях долго перекатывалось и ворчало эхо, но изба не откликалась. Выбрав помягче лужайку и скинув с себя заплечный мешок, он растянулся, раскинув руки. Солнце обсушило травы у берегов, растаял туман, и теперь над землей плыл теплый запах цветов, дурманя голову и расслабляя тело. Кешка чего-то пробормотал и заснул. Он не видел, когда к нему подошла девчонка, потом — собака. Осмелев, собака тявкнула, как над своей добычей, но Кешка даже не пошевелился. По его лицу ползали мухи и муравьи, но он сладко посапывал и не тревожился. Но вот он почувствовал, как кто-то потянул его за ухо. Он поежился, пожевал губами, потом вздрогнул и открыл глаза. Возле него сидела девчонка. Простоволосая, шоколадно-смуглая и смешная, в стареньком платьице канареечной расцветки; в руках ружье-одностволка. Кешка вытаращил глаза — он забыл, где находится, и поэтому немного растерялся.

Костя Морозов, склонившись, стоял над топографической картой, раскинутой на столе. Ночью он возвратился из командировки и был не очень доволен своей поездкой. Дубровин ушел на доклад к начальству, а его, Морозова, не позвали. Почему? Значит, и начальство не очень довольно его командировкой, потому и не желает с ним разговаривать.

— Зада-ача... Задача со многими неизвестными, — вздохнул он, продолжая разглядывать карту хорошо знакомого таежного массива. И все-таки ему казалось, что поездка не была напрасной. Он не привез сведений, которые бы с полной ясностью указывали, кто из таежных бродяг дезертир, кто уголовный преступник, скрывшийся от суда, а кто просто бездельник и тунеядец, убежавший от семейных забот, — таких данных у него не было. Зато он узнал, что бродяг этих в тайге прибавилось. Радости от такого открытия, конечно, не было. Да и дело вовсе не в радости. Два месяца назад всего девять человек скрывалось по разным причинам в тайге, сейчас — двенадцать. Тогда это были трусливые одиночки, которые прятались в недоступных крепях и ничем не давали о себе знать. Сейчас они начали группироваться; парами, а то и тройками стали появляться в населенных пунктах. Недавно ограбили магазин на лесоучастке, отняли два ружья у стариков охотников, угнали с пастбища трех лошадей. Это были уже не бродяги — бандиты, которых надо поскорее выловить. Морозов, конечно, и раньше знал кое-что о дезертирах, слыхал о них еще там, на фронте, однажды видел, как расстреляли дезертира перед строем. Закон войны, он всегда и во все времена беспощадно карал тех, кто предавал, кто сеял панику, кто шпионил, бежал, бросив на поле боя соратников. Но лейтенанту Морозову никогда не доводилось самому копаться в преступных судьбах таких людей, сортировать их, что называется, по цвету и запаху. А когда пришлось — он понял, как это трудно. Бродяга ушел в тайгу, а найти его там совсем не просто. В этот раз они с опытным проводником проехали верхом на лошадях не меньше двухсот километров — с немалой болью далась ему, недавно поднявшемуся с госпитальной койки, такая дорога, — три дня и три ночи провели в тайге, но увидеть никого не увидели...

Пришел с доклада Дубровин: шутил, улыбался — значит, все хорошо. Отлегло и у Морозова.

— А ну-ка отметь в своем талмуде, — отпирая сейф, сказал Дубровин, — Тугужекова Харола поймали. Завтра доставят.

— Кто поймал?!

— Конечно, не мы с тобой.

Дубровин положил на стол потертую папку с бумагами и принялся чинить карандаши.

— Девчата совхозные — вот кто! Заманили его к себе на вечеринку, употчевали самогонкой, а когда он вдоволь нагостевался — отвезли в милицию.

— Непонятно. Где они нашли его?

— Говорю, в гости пожаловал: родня у него на ферме. А девки приголубили, вот и все. Да еще сказали: «С победой заявишься — милости просим, тогда любить и миловать тебя станем».

— Молодцы девушки. А оружие? У него карабин был.

— Вот про оружие не знаю. А впрочем, если девчата сумели его самого доставить по адресу, значит, и оружию нашли место.

— Три месяца бегал, бандюга, — Морозов с явным удовольствием перечеркнул красным карандашом синий кружочек на карте. — Карабин этот не его, он и войны-то не успел понюхать, из эшелона сбежал или отстал — черт его знает, и без оружия.

— Ну, теперь понюхает... Начальство беспокоится, — сказал Дубровин. — Есть и причина для такого беспокойства. Астанай появился на горизонте, а это, братец, тот еще волк... Личность историческая. В девятнадцатом году уклонился от службы в Красной Армии, а в двадцатом примкнул к белоказачьей банде Соловьева... В тюрьме сидел, в лагерях побывал. Мотается как неприкаянный, жизнь свою прожигает в недобрых делах. В прошлом году его мобилизовали в трудармию. И вот, пожалуйста, опять в тайге! — Дубровин сунул в глиняную, облитую глазурью подставку очиненные карандаши и задумался. — Между прочим, Костя, я полагаю, что скопление дезертиров и всякого рода бродяг в этом районе тоже как-то связывается с Астанаем. В других местах их нет и в помине, а здесь... Астанай их приманивает.

— Что он, медом намазан, этот Астанай, или как?

— Да нет, не медом, скорее — горчицей... — Дубровин что-то не договаривал, должно быть, и сам еще не был уверен в своих догадках. — Одно знаю: Астанай в одиночку шататься не станет. И пока не выпал снег, пока не завыли вьюги — будет подбрасывать нам работу.

— Снег, вьюги — помеха, что ли, такому бандюку?

— А как же — помеха! Зимой след на снегу, а след — почти фотография преступника. Опасное неудобство, и потому, как только запахнет стужей, они откочуют подальше от жилья. Найдут пещеру или другую укромность — в тайге немало таких местечек — залягут, как медведи в берлоге, и до тепла. С осени запасутся провиантом, лошадей украденных забьют, туши в снег зароют, и будут всю зиму шашлыки и бифштексы жарить да на солнышко поглядывать. Зимой не найдешь их.

— Вы видели этого Астаная? — поинтересовался Морозов.

— Не видел, но что он за птица — хорошо знаю. Покойный Дмитрий Петрович рассказывал. Учитель мой. Бывший путиловский рабочий. Сам Дзержинский когда-то направил его на работу в Сибирь. В двадцатых годах ему привелось соловьевцев вылавливать. В те годы он и познакомился с Астанаем. Кстати, Дмитрий Петрович не раз вспоминал добрым словом Аркашу Голикова — теперь он известный писатель Гайдар. А тогда вместе с Дмитрием Петровичем банду Соловьева громили. Отчаянный, говорил, парень. Наверно, такой же, вроде тебя...

Морозов уловил в словах Дубровина намек на его не всегда оправданную горячность, но промолчал. А Дубровин продолжал, как бы вспоминая что-то далекое, но не потерявшее значения и в эти дни:

— Народишко в банде был всякий: и казаки-головорезы, и дикие отщепенцы вроде Астаная, и просто ни то ни се — такие тоже встречались. Поймали, рассказывал, крестьяне одного и привели к нему, к Петровичу. Он спрашивает его: «Ну, вот что, раз попался, выкладывай все, как перед богом: как жил, чем занимался и все прочее». А тот покряхтел малость, поморщился и отвечает: «Жил? Как жил? Слава богу, жил. Зимой партейный ячейка писался, летом бинтовка брал, банда мал-мало ходил. Хорошо жил, справно». Вот и вся исповедь, как перед богом.

— Ну, его, конечно, к стенке, такого гада!

— Да нет... Дмитрий Петрович так умел ладить с людьми. Сам не обманывал и другим верил. Вроде какое заветное слово знал. Вот этим добрым словом и убеждал человека. Ну и тут поговорил, распропагандировал... Мужик этот так всю жизнь и звал его крестным отцом. Случалось, приезжал в город — навещал его. Сидят, бывало, и чай распивают, вспоминают...

— А Гайдар?

— Ну, сейчас не о нем разговор, Костя. Что-то делать надо, дружище. Два дня сроку дали нам. Понял?

— Такой немалый вопрос сразу не решишь, Василий Андреич. — Морщась от табачного дыма и сожалея, что так неожиданно оборвался интересный рассказ, Морозов сунул окурок в пепельницу и сказал: — Главное — территория: три европейских государства уместить можно. Для нас невыгодная, сильно пересеченная, а для них, чертей, лучшего и искать нечего.

— Учти еще одно: усложнится обстановка на фронте — хлопот поприбавится.

— А это почему?

— По опыту знаю. Да и сам подумаешь, так поймешь.

Шуршала бумага на столах. Чадили цигарки. Комната была полна яркого солнца. А собеседники молчали и думали.

Он вытащил на берег узкий, ободранный о камни салик[4], вскинул на плечо весло и пошел. Рядом с ним без умолку тараторила Степка, но он не останавливал ее и ни о чем не спрашивал; смуглое, точно отлитое из меди, лицо его не выражало ни радости, ни печали — как у глухонемого.

Когда они поднялись на взгорок, Кешка, лежавший все там же, на лужайке, поднялся. По-солдатски приставил к ноге ружье. Дед Кайла окинул его быстрым, сверлящим взглядом и остановился.

— Тройничок, однако? — спросил он, кивнув головой на Кешкино оружие. Это, казалось, все, что заинтересовало его в госте. — Знатная вещица. А патроны?.. Есть, говоришь? Так, так, трудно их, однако, доставать нынче. У нас таких, поди, не делают, а торговать — какая нынче торговля, война, провались она. — Он крякнул, как старый селезень, и отдал Степке весло.

«Так вот он какой, партизанский дружок Силуяна Макарыча, — с пристальным любопытством разглядывал старика Кешка. — Вот он какой, дед Кайла, проживший в тайге всю жизнь и знающий, о чем думают медведи в берлогах, понимающий волшебный язык трав и камней». Приземистый и крепкий, как пень лиственницы на косогоре. Большая, тяжелая голова с копной прямых и жестких волос, подстриженных в кружок. Бороды почти нет — жидкие черные волоски жестко торчат на подбородке, и в уголках губ несколько таких же волосков — это усы. Глаза в постоянном прищуре. Голос тихий и хрипловатый. Ему, наверно, никогда не приходится кричать. С тайгой все охотники говорят степенно, вполголоса. Тайга не любит крикливых. Если поставить рядом деда Кайлу и деда Силуяна — это будет, наверно, немного забавно. Так они не похожи друг на друга.

— Привет вам, дедушка, — сказал Кешка и поклонился. — От моего деда поклон.

— Слыхал.

Степка из-за спины деда строила Кешке смешные рожи, паясничала, потом убежала. Необузданная радость кружила ей голову. И отчего такая шалая радость? Оттого, что вернулся дед? Нет, пожалуй, совсем не поэтому. Скорее всего оттого, что этот смешной длинноногий недотепа нежданно-негаданно вторгся в их тихую жизнь — как с неба свалился!

— Какой большенный ты, парень. — Дед Кайла покачал головой и ухмыльнулся. — Однако, в деда пошел. Как он там, Силуян-то Макарыч? Жив-здоров али как?

— Хорошо. Малость на ноги жалобится да на глаза еще... А так бегает. За хлебом очередь занимает, по хозяйству хлопочет, — рассказывал Кешка и открывал в Кайле новые для себя приметы. Оказывается, дед умел слушать, не перебивая, и задавал вопросы только тогда, когда без них разговор мог угаснуть, как костер без еще одной подкидки хвороста.

Они вошли в избу, дед Кайла сел на лавку. С печки спрыгнул серый кот. Потянувшись, тотчас же забрался деду на колени и замурлыкал. Поглаживая жесткой ладонью кота, дед слушал.

— Мамане пособляет, она работает, — продолжал Кешка. — Ей шибко тяжело, особенно после... И брательник старший — тоже...

—Да-а, — молвил дед и закурил трубку. Рубаха на нем без пояса, с круглым отложным воротом и со множеством сборок, похожая всего скорее на старинный бабий салоп. На ногах — бродни, подвязанные под коленками ремешками. — Нынче всем тяжело, сынок, — сказал он, выдохнув облачко дыма. — На что зверь — и тот места себе не находит. Злобится. Вчерась вон у меня на глазах телушку медведь задрал, варнак[5]. Всю искромсал. Сколь годов живу здесь — ни одной скотины не терял, а тут гляди... Бабушку свою схоронил, — продолжил он, вздыхая, — однако, придется другую искать, бабушку-то. Степка скоро уйдет к матери, а как я один?.. Одному в тайге шибко худо. Несподручно... Хорошая у меня была бабушка, однако, годов пятьдесят прожили. Шибко ладно прожили. А тут на тебе — в один день скрутило ее: две похоронки получили. Прогневался бог Микола на нас. Почтальонша, однако, сдурела — сразу две притащила, бестолковая башка... На старшего сына Ермолая и на зятя. А неделю назад брата младшего моего — этого без ноги в улус привезли...

Значит, война не только там, в далеких городах и селах, — смертным дыханием ее повеяло и здесь, в недоступных таежных урочищах. Кешке показалось, что и в этой избе, которую он, может, час назад принимал как сказочную хижину, полную покоя и счастья, — и здесь запахло пороховым угаром войны. И старик этот показался одиноким и беспомощным: он сидел усталый и сгорбленный и будто слушал песенку старого и тоже одинокого кота. Кешка поднялся со скамьи, повесил на маралий рог ружье и свою котомку.

— Однако, утомила дорога-то? — спохватился старик. — Ступай-ка на сеновал да усни малость, а мы тут чайку согреем. Ступай...

Но и в духмяной стихии просторного сеновала Кешку одолевали раздумья. И он уже ругал себя, что послушался деда и приперся в такую далищу, откуда не сразу выберешься. От войны и от горя в тайге не укроешься. Да и почему надо уходить от войны, а тем более — укрываться? Этого он не мог ни понять, ни принять... В широкую щель в крыше, между сдвинутых тесин, виднелось небо, длинное и острое, как голубая стрела. В этом просвете иногда мелькали ласточки, гоняясь за мошкарой. Где-то внизу жалобно блеяла овца. Мурзилась возле сарая собака, разгрызая кость. Кешка слышал, как по двору туда-сюда металась Степка, на кого-то покрикивала, брянчела посудой. Потом тихонько поднялась по лестнице и притаилась у косяка, разглядывая Кешку. Кешка притворно храпел, но хорошо видел сквозь щелочки глаз Степкино разгоряченное лицо, ее озорную ухмылку. Поглядела, погримасничала и исчезла. Кешка лежал в томительной полудреме, хотелось уснуть и не мог. А время текло медленно, как вода в тихой протоке. Потом и воды этой не стало — было одно небо, безбрежно-далекое и звонкое. И вдруг на него свалилось что-то зверовато-лохматое и резко пахучее. Он испугался, вскочил. В дверном проеме, окутанная розовой дымкой сумерек, стояла Степка.

— Сдурела?!

— Ну и герой! — хохотала она, довольная своим озорством. — Это дедкина шапка! Не зверь, не черт с рогами — головной убор.

Кешка и сам уже видел эту мохнатую, из волчьей шкуры шапку охотника. Стоял и смущенно стряхивал с себя сенную труху.

— А если бы живого зверя на тебя, а? — Степка торжествовала и паясничала, не желая казаться лучше, чем она была на самом деле. — На дедку в том году рысь с дерева катнула. Он ничего — шкуру домой принес. А ты что бы домой принес? Скажи, охотник?

Кешка сопел и молчал. Не любил он связываться с девчонками. В классе всегда садился подальше от них — и там он вызывал у них своей угловатостью одни лишь насмешки. Впрочем, и он не оставался в долгу. «Ну чего нашла смешного? — подумал Кешка. — Погоди, за эту шапку я тебе отплачу. Не думай, ты у меня попляшешь... »

Когда они вошли в избу, Кешку густо опахнуло вкусным запахом, заныло в животе — кроме двух сухарей и кружки кислого молока, сегодня он еще ничего не ел. А тут — миска вареного мяса на столе, стопка пухлых, только, видимо, со сковороды лепешек. Тут же два блюда с ягодами. Была еще зелень и вяленая рыба. Все это так поразило Кешку, что он чуть не закричал от радости.

— Садись, сынок, — сказал дед и сунул в карман трубку. — Покуда мы с тобой храпака задавали, наша хозяйка ишь как распорядилась: медвежатины наварила, ягод успела насобирать. Все честь по чести. Молодец, хвала тебе, внучка...

Кешка глядел на Степку и удивлялся: когда она успела? Вроде ничего не делала, бегала по двору, покрикивала на кого-то, на сеновал забиралась... И вот на тебе — обед на столе, да еще какой обед! Даже Вальтер Скотт не писал в своих романах о таких яствах... А Степка и за столом была все той же — в ней сидел неугомонный бесенок, не дававший покоя. Она смеялась то над дедом, то над Кешкой, то над котом, а то и сама не зная над чем — просто ей хотелось поозорничать. Хотелось, чтобы все хорошо ели и были довольны ее стряпней. Кешке обед был по вкусу, и все-таки он чувствовал себя в каком-то неловком стеснении, и, когда Степка смеялась над ним, он конфузливо опускал глаза в миску. Наверно, надо было похвалить хозяйку, сказать теплое слово или доброжелательно выразить ей свою благодарность. Но Кешка только подумал об этом, а сказать не сказал. Вышел из-за стола и поклонился, как кержак: молча и низко. Лицо у Степки тотчас же заострилось, на щеках обозначились круглые ямочки, губы плотно ужались — хитрая, как у лисенка, мордашка. Она вышла из-за стола и тоже раскланялась, но не перед Кешкой, а перед всеми: сперва перед дедом, потом перед котом, а потом уж перед ним... И руку опустила до самого пола. Кешка понимал, что она смеется над ним, но промолчал.

— А тройничок у тебя добрый, — поглядывая на ружье, висевшее на маральем роге, опять заметил дед. — Свой али взял у кого?

— Папанино.

— Так, наследство, стал-быть... Царство ему на том свете, — вздохнул дед. — Береги. Память хорошая. Вечная штука. Сегодня уж отдохни, а завтра можно и сходить. В ту сторону, — показал он чубуком трубки в окно. — А туда, — махнул он в противоположную сторону, — туда не ходи. Тама-ка, слышь, бродяги какие-то объявились. Долго ли до греха — еще и тройничок отымут. Им все одно... Ступай в ту сторону, так берегом и валяй к вершине ключа. Выводок там встречается, и коза бывает...

А Кешка, разомлев от сытного обеда, уже дремал, прислонив голову к стенке. Степка стащила с печки тулуп и бросила его у ног Кешки. Дед понимающе замолчал, опустив голову.

— Поговорил с Тугужековым, — не притворив еще за собой дверь, начал Морозов, словно собрался чем-то очень обрадовать Дубровина. — Потолковали как следует. Ну и Харол... Все рассказал.

— И что он открыл нового? — оторвав от бумаг взгляд, спросил Дубровин.

— А ничего не открыл. Все то же: побоялся. Устрашился. Испугался.

— Немного... Но боязнь и трусость не равнозначны, Костя, — заметил Дубровин, принимаясь свертывать цигарку. — Все боятся. Только мертвые «не имут» ни страха, ни стыда — они не боязливы, а живой человек должен бояться... Трусость же самая мерзкая из всех слабостей человека. Еще Ушинский говорил, что страх, не умеряемый смелостью, делает человека трусом. Маркс, например, борьбу считает счастьем, а трусость — великим грехом, потому что трус — это и предатель и все, что хочешь: трусость и жестокость — родные сестры. Вот тебе и боязнь...

— Камо — вот кто ничего не боялся. А, Василий Андреич? — подхватил Морозов с явным желанием продлить разговор.

— Камо? Да ведь как сказать... На всякую беду страха не напасешься, — улыбнулся он. — Об этом надо было его самого спросить. — Дубровин поморщился, потер виски. — Давай-ка, голова, поближе к своим делам подступим: как у тебя там? Ничего еще не придумал?

— Пока нет. — И сразу Морозову захотелось куда-то уйти отсюда, может, туда, в тайгу, поближе к своим «главным делам», возле которых хоть и нелегко, но зато больше свободы, больше возможности действия. — Собак-ищеек завести бы с десяток. Неплохая была бы подмога.

Дубровин рассмеялся.

— Что смеетесь?

— Мечты, мечты. А мечты о несбыточном — обывательская фантазия. Найти собаку, конечно, можно, а вот выучить ее... время надо, а у нас нет его.

— Другое-то не придумывается, товарищ начальник, не получается пока, — Морозов вдруг встрепенулся и, помолчав немного, сказал:

— А Кешка-то тю-тю, Василий Андреич.

— Оперативно ты действуешь! Уже сходил?

— Да, но я говорю, что дома-то его не оказалось.

— Как не оказалось? Сбежал?

— Точно сказать не могу.

Дубровин выслушал Морозова с беспокойством, как если бы рассказали ему не о чужом Кешке, а о его родном сыне. Однако уточнять и переспрашивать он почему-то не стал: вышел из-за стола, прошелся по комнате, поглядел на часы и сказал:

— Перловка в столовой, поди, уже разопрела. Пойдем-ка подзаправимся. Талоны у тебя есть? Ну вот и чайку попьем...

Кешка проснулся сам, в избе было душно и сумрачно. На оконном стекле что-то звенело и трепыхалось. Он пригляделся и увидел кота, который, встав на задние лапы, пытался поймать на стекле бабочку. «Раз уж кот начал охоту, пора и мне в путь-дорогу», — подумал он. На полу, чуть не у порога, храпел дед, в переднем углу, на широкой лавке, свернувшись калачиком, спала Степка.

Когда он выходил из избы, дверь скрипнула, а под ногами, шаркнув, осела половица, но никто из обитателей избы не пошевелился, даже кот не оставил свою добычу и не повернул головы. Кешка подошел к речке, умылся. Тишина. Слышно, как шуршит туман, сползая с хребтов в лощину; густой осочник полег от тяжести холодной росы; вода в речке казалась чернее смолы, но на перекатах уже резвились хариусы; по берегу бегали и посвистывали кулики. Светало быстро, а еще быстрее пробуждалась жизнь, тотчас же давая о себе знать звуками, красками, запахом. Кешка вспомнил вчерашний разговор с дедом о том, в какую сторону лучше идти. Подумал, захотелось обойтись «без нянек» и самому выбрать маршрут. Вынув из патронташа три патрона, зарядил ружье, вскинул на загорбок заплечный мешок и пошел.

Чем дальше уходил он от заимки Кайлы, тем худосочнее становились травы, больше камней и бурелома. И деревья здесь казались ниже ростом, коренастей и ветвистей. Кешка шел не по-охотничьи, а обычным шагом, каким топал по своей Партизанской улице. Птицы и звери, чуя неопытного охотника, срывались так далеко, что Кешка не видел их, а только слышал треск сучьев да хлопотню крыльев. «Пусть летят...» — подумал он, когда услышал сперва тревожный вскрик клушки, а за ним шум поднявшегося из травы выводка молодых косачей. Даже ружья не вскинул — заряда пожалел, будто там, куда он шел, был сказочный край непуганых птиц.

Взошло солнце, а он все шел и шел: взберется на гору, постоит на скалистом карнизе, отдышится и опять спускается в распадок. На солнечных склонах птичий праздник. А сколько ягод под ногами — бог ты мой! Кешка никогда еще не видел такого богатства. Поспела красная смородина, ее кусты красным-краснешеньки, как жаркие костры, разложенные по косогору. А ягоды черной смородины кажутся каплями смолы, подернутыми сизым дымом. На самой земле — земляника, в тени — костяника, раскиданная алыми брызгами... Кешка присел к кусту смородины и принялся обирать ягоды. Еще вчера, когда он шел по тайге, почувствовал, что она дурманит его, он пьянеет от ее вечного гула, от ее запахов, хочется прилечь и подремать. И сейчас он съел горсть ягод, и его потянуло ко сну. Сунув под куст свое снаряжение, он вытянул ноги. Сквозь налитые густым соком ягоды, свисавшие с куста, на него светило солнце и приятно расслабляло его. Всюду жужжали шмели, пчелы. А потом словно что-то живое и мягкое улеглось ему на глаза, и он уснул.

Спал он всегда крепко. Сны, если они и случались когда-нибудь, он забывал еще не просыпаясь. В этот раз ему ничего не приснилось. Укусила муха или слепень, он открыл глаза и чуть не закричал. Перед ним сидел человек. Должно быть забывшись и не поднимая головы, он старательно и пока безуспешно нажимал то на хвостовой рычаг Кешкиного ружья, то на переводные кнопки ударного механизма — ружье было безкурковое. Кешка сразу сообразил, что за человек возле него. Внутренне сжавшись от страха и как бы в упреждение опасности он сильным ударом ноги толкнул человека, сидевшего к нему спиной. Тот, вскрикнув, кувыркнулся и ударился головой о ствол дерева. Ружье выпало из его рук. Кешка как рысь кинулся на него. Противник был меньше ростом, но отбивался он изо всех сил с отчаянным ожесточением, однако внезапность нападения подломила его силы, и Кешка, изловчившись, подмял его под себя, схватил за горло и припер к дереву. Вытаращив глаза и задыхаясь, противник пытался крикнуть, но Кешка, озверев, все сильнее давил ему на горло.

Дед Кайла в последнее время редко уходил далеко от заимки. Старость все крепче привязывала его своими недугами к теплой избе. А когда схоронил бабушку, ему показалось, что лесные боги разгневались на него и никогда уже не станут добрыми, какими были всю жизнь. Он даже стал думать, не бросить ли заимку, не перекочевать ли на рудник, поближе к детям и внукам. Но тут пришла Степка, и опять все пошло по-прежнему. Правда, и после ее прихода на заимку он не рисковал уходить далеко от дома, больше занимался своим нехитрым хозяйством да ловил в речке таймешат и хариусов. О таежных шатунах и бродягах был наслышан, но не боялся их, уверив себя в том, что его заимка для них заказана — она стояла почти на большаке. Как-то дед Кайла повстречал одного «лешего», так назвал он его про себя. Разговора серьезного не состоялось, но «леший» дал понять деду, что мир между ними будет нарушен тотчас же, как только дед отойдет от «политики нейтралитета и невмешательства».

— Ты, однако, пужать меня вздумал али что? — спросил дед, вглядываясь в заросшее лицо «лешего». — Если-ф ты задумал припугнуть — то я не боюсь, паря.

— А так ли, старина?

— Однако, так. Я хозяин здесь, а ты кто? Ты — налетный гость. А гостям, сам знаешь, загуливаться нельзя шибко. Погостил малость и — дальше.

— Как понимать это прикажешь?

— А так... — дед помешкал чуток и сказал: — Места наши для вас неподходящие... Ну, а если-ф ничего лучшего не сыскал, то советую заимку мою обходить стороной. Народ у меня постоянно — это одно дело, другое — собаки страшно сердиты. А третье дело — дети мои и вся родня там, на войне, и как же это я с тобой, с таким, якшаться-то стану? Не выйдет ничего, однако... Автомат у тебя хорош, добрый автомат, — заметил дед. — Туда бы с таким-то ружьецом. Тама-ка оно к самому делу пришлось бы, нашлась бы ему работушка...

Он больше ничего не сказал, взял за ремень свою четырехлинейку — подарок самого Щетинкина и пошел. Даже не взглянул на «лешего», как будто и не встречались.

А когда у него на заимке ночевал лейтенант Морозов, он как бы невзначай проговорился:

— А вот автоматец-то у него, однако, получше твоего.

— У кого?!

— Лешего одного встретил тово дни. Ворон-то не лови, Кистянькин.

— Трофейный, что ли?

— А бес его знает. Заместо приклада какая-то загогулина.

— Трофейный, — понимающе подтвердил Морозов. — Сам-то ты ворон не лови, дедок. Они к тебе еще пожалуют.

— Взять им у меня нечего, Кистянькин. Одни неприятности. Чего возьмешь у старика? Восьмой десяток пошел... Вот магазины, амбары золотоскупки да кооперации — это они могут пошшупать. Это им подходит.

— Правильно подметил, — сказал Морозов.

— А как же... Это само собой будет. Старик стал, а то бы... — Он вытянул ноги в залатанных ссохшихся броднях, пошлепал по ним ладонями, грустно вздохнул. — Ноженьки мои не те. Нутро в них как дупляная осина на морозе...

Много всего обговорили они в тот долгий вечер. Утром Морозов уехал, а когда на заимку пришла Степка, дед строго-настрого наказал ей не шататься далеко, а уж ежели нужда какая приневолит, брать с собой Дружка и берданку — стрелять она умела. А тут вскорости заявился новый гость — Кешка...

Дед Кайла вопреки врожденной сдержанности и привычке больше молчать и приглядываться все-таки был очень обрадован, когда узнал, что этот паренек — внук того самого Силуяна, с которым ему довелось в молодости испить из одной чаши и горя и радости. Вместе воевали, били белых, зеленых и всяких иных бандитов. Дед думал теперь о том времени и удивлялся: сколько годов прошло, сколько отшумело бед над их головами, а они все еще живы... Кешка будто связал его не только с товарищем по борьбе, но и с тем временем, с судьбами тех, кто шел с ними в одном строю. Свел и заставил думать, а сам куда-то удалился. Пошли вторые сутки, а он и глаз на заимку не кажет. Уж не беда ли случилась? А может, подшиб марала да пурхается с ним? Такая версия заставляла размышлять деда более конкретно. Его, марала-то, убить убьешь, а вот дотащить... Да что марал — коза попадется и с той, однако, маеты хватишь...

Еда стояла на столе нетронутой. Дед обедать не стал, почему-то и Степке есть не хотелось. Два раза она выходила на опушку и Дружка брала с собой. И с берданкой выходила. Слушала, не гукнет ли кто в тайге, но нигде и ничего не гукало.

А вечером, когда они сидели во дворе возле очага, Степка увидела, как их гость перешагнул через прясло. Увидела и закричала:

— Гляди, дедка! Сохатый в огород забрался!

— Еще чего скажешь!

— Погляди хорошенько. Ну и ну, оглобля березовая...

И, вскочив, побежала куда-то. Вернулась и снова уселась возле очага.

Кешка поклонился, снял ружье, котомку и, вздохнув, сел на чурбак. Длинные руки его тяжело легли на колени. Дед оглядел тощую котомку и сердито проворчал:

— Язви ее... Так и знал.

— Чего так? — недоуменно поглядел Кешка.

— А то, парень, если-ф собрался на охоту, уходи тайком, чтоб бабий глаз тебя не подглядел. У бабы худой глаз, шибко нехороший, — дед ворчал, морщился, словно сердился на весь белый свет.

— При чем же тут бабий глаз, дедушка? — не понимал Кешка.

— А при том, ты еще только бродни обувал, а Степка, язви ее, тебя со всех сторон обглядела. Я все видал, все примечал.

— Она же спала как сурок, Степка-то!

— То-то и есть — не спала. Девки — они народ дошлый, она вроде бы и дрыхнет, а свое дело в уме держит и не упущает.

— Оттого, что ты, дед, не спал и поглядывал, он и не добыл ни шиша, — весело вмешалась Степка, снимая с крюка вскипевший чайник. — А уж я — ну никак ни при чем. И глаз у меня не урочливый. Я счастливая!

Кешка тоже повеселел. Слыхивал он от старых охотников немало всяких баек о предрассудках и причудах таежников. Как-то дед Силуян сказывал ему, что один друг его, чтобы «не изурочиться», за сутки до охоты уходил из дому и ночевал в крапиве, а затем весь в волдырях отправлялся на промысел.

— Соснул бы часок-другой на сеновале, все, однако, было бы в лучшем виде, — ворчал дед. — А еще лучше в стайке спать, там, где корова либо овечка, скотиньего запаха зверь не боится. Удача — она баба с норовом, кого полюбит, а кого и нет. Не забывай этого.

Степка ушла в избу готовить ужин, она брякала посудой и мурлыкала веселую песенку. А когда в избу зашли дед и Кешка, она засветила лампу и, задернув занавески, удивленно вскрикнула:

— Господи помилуй! Кешка, пешка, сыроежка... Меткий стрелок-охотничек. Где ты так угостился?!

— Что вы имеете в виду, фройляйн?

— Эге — фройляйн! Красиво! Но ты мне зубы не заговаривай и не соблазняй такими словечками, а сказывай, где это ты? Медведь, что ли, тебя так обиходил?

Лицо у Кешки было в синяках и ссадинах, губы распухли; рукав у гимнастерки был наполовину оторван. Он и сам вдруг оробел, когда увидел себя в зеркале.

— Вот черт! — проворчал он, отстраняясь от зеркала. — И не подумал ведь, что так покарябаюсь.

— Взгляни, дедка, на этого добытчика!

— Какая невидаль, — недовольно сказал Кешка. — Ничего страшного. Полез на дерево, а сучок оказался гнилым, ну и трахнулся.

Дед Кайла отнесся к этому совершенно спокойно — чего не случается на охоте, а это пустяк: до свадьбы подживет.

— А чего смеешься? Эх, девки, девки, востры на язык. Скороговорки. Ну, чего раскудахталась?.. — дед уже начал сердиться. — Возьми медвежьего сала и помажь!

Степка подала Кешке полотенце, а когда он, умывшись, снова подошел к зеркалу, она встала на табуретку и принялась смазывать его синяки и ссадины терпким, наверно давно вытопленным медвежьим жиром. Кешка сопел и морщился — ему не по душе было такое лечение, а Степке — наоборот, ей казалось, что она наконец нашла для себя интересное дело.

— Пожалуйста, не вертись и бакланом своим не крути, — ворковала она у самого Кешкиного уха. — Вот здесь чуток подмажу, здесь... И шею ободрал. А ухо-то... Здорово, чуть совсем не отхватил. Эх ты, страдалец... Кешка, пешка, сыроежка...

— Это я уже слыхал, господин доктор, — Кешка кисло поморщился от неприятного запаха и скользкой липкости жира. — Хватит, довольно, ты так напитаешь этой медвежатиной, что все собаки станут на меня кидаться.

— Я бы такого охотничка, как ты, близко к тайге не допускала — одна морока с такими!

— А ты думаешь, если-ф пошел, значит, беспременно пофартит? — вмешался дед. — И зверь и птица — все под твое ружье так сдуру и побегут. Места незнакомые. Обглядеться сперва надо. Пообнюхаться. Тайга — она со своим запахом: наша один запах имеет, Ермаковская — другой, Таштогольская — третий. Знать надо. Считай, парень, что разведку ты сделал. Так или нет?

— Так, так, дедушка. — Кешка принялся за еду.

— Шибко не горюй и на Степку не злобись. Все одно по-нашему выйдет! — Дед поглядел на внучку и хитро сощурил глаз...

На этот раз Кешка внял совету деда Кайлы: с вечера ушел из избы, подремал немного в амбаре, а как только чуть-чуть забрезжило, подался в тайгу. Однако пошел он все-таки не туда, куда советовал дед, но и не в ту сторону, где встретился с Рыжим. Ну и поперешный же ты человек, Кешка!

Шел он проворно и, может, поэтому опять не замечал ни зверей, ни птиц, хотя тайга вместе с рассветом все заметнее оживала и наполнялась непостижимым таинством этой жизни.

И как в тот свой первый выход, этот «форсированный» марш притомил его, погасил в нем охотничий задор и теперь он, как бы походя, с привычной ленцой собирал ягоды и наслаждался ими. Затем уселся под раскидистым кедрачом, чтобы отдохнуть.

«Зайцев и тех не видать, чума, что ли, какая их вытравила, — подумал он. — Глухариных выводков — где они? Ими тоже не пахнет...»

Место было глухое, с двух сторон подступали горы. Кешка сидел на косогоре, ниже — пойма, буйный подрост пихтача и осинника, там же протекала и речка, и ветер порой доносил сюда кислый запах топких илистых берегов и вскрики чаек. Вскоре Кешка заметил человека, который пробирался почти в том же направлении, в каком только что шел и он. Кешка стал наблюдать за ним, схоронившись за деревом. И без меры был удивлен, когда заметил, что это — женщина. На ней была синяя тесноватая кофта, серая юбка, на голове платок. Женщина собирала ягоды и тут же отправляла их в рот. Ни кошелки, ни ведра — никакой посудины у нее не было. В руках длинная палка. Поднявшись до того места, где сидел Кешка, она остановилась и стала оглядываться вокруг.

И тут Кешка был окончательно поражен. Из-под платка, повязанного по-старушечьи, торчала густая черная борода! Вытянутое худое лицо, тревожный взгляд испуганных глаз — все говорило о том, что уже не первый день этот человек скитается по тайге, и каждый хруст ветки, всякий шорох травы оборачивается для него смертельным страхом. Не высовываясь из-за дерева, Кешка крикнул:

— Эй, тетка, черная бородка!..

«Тетка» сперва упала наземь как подкошенная, затем вскочила, подхватила подол юбки и пустилась бежать.

— Стой! Сто-ой, тетка, стрелять буду!.. — сорвался и побежал за ней Кешка.

«Тетка» летела как лань, легко перепрыгивая камни и мелкий кустарник. Бежала она не под гору, а поднималась все выше и выше, так же, как бегут вспугнутые косули. И казалось, что она не устает, а затеяла этот бег, чтобы поскорее избавиться от погони. Кешка не поспевал за «теткой», но и не упускал ее из виду. Он бежал и совсем не думал над тем, зачем бежит и нужна ли ему вообще эта дикая «тетка». Расстояние между ними все увеличивалось. И Кешка уже чувствовал, что он задыхается и вот-вот, обессилев, упадет. Вскинув ружье, он выстрелил вверх. «Тетка» вдруг остановилась, заметалась туда-сюда, как перед непреодолимой преградой, раскинула руки и полетела вниз, точно огромная птица. Кешка добежал до обрыва и в изумлении остановился. Легконогая бородатая «тетка», скрывшись на одно мгновение в клокочущем водовороте, вынырнула и поплыла к противоположному берегу. Вылезла из воды, погрозила Кешке кулаком и скрылась в кустах.

Кешка опустился на этот кремнистый выступ горы, с которого бросилась «тетка». Посидел немного, поднялся, еще раз поглядел туда, вниз, где пенились и бушевали воды безымянной речушки.

— Что это за... — он не договорил, какие-то странные мысли захлестывали его. «А может, это совсем не тетка и даже не человек — какое-то дикое и еще неизвестное существо? Если это человек, мужчина, на кой черт ему этот бабий наряд здесь, в тайге? Может, он ненормальный? Но если так, то ему и вовсе нечего делать в тайге — он должен находиться в сумасшедшем доме. А потом, такие люди, наверное, никого не боятся?..»

Он с еще большим вниманием поглядел туда, вниз, покачал головой. «Нет, это какой-то театр. Страшная сказка, чтобы пугать ею детей. Но я не думаю, что Тимошка и Ларька поверят мне, если я стану рассказывать им. Да и Настя поднимет меня на смех. Дед, конечно, сделает вид, что верит мне на все сто процентов, поскольку хорошо знает тайгу, но непременно пристроит к этому какую-нибудь свою партизанскую байку. Впрочем, в здешних местах можно встретить и не такое. Даже снежного человека... И все равно, чтобы так легко и безбоязненно сигануть в эту бездну — нужно иметь не только хорошую тренировку, но еще и железные нервы. Надо уметь что-то соображать и пользоваться хотя бы примитивными расчетами... А место здесь и в самом деле красивое, — подумал Кешка, поглядывая по сторонам. — Даже живописное, как на картинах великих художников».

Созерцая окружающее, он и подумать не мог, что пройдет какое-то время и ему приведется еще не один раз побывать на этом каменистом обрыве, куда даже страшно надоедливый гнус почему-то не долетает.

Отдохнув и восстановив дыхание от этой безуспешной погони за «теткой» с бородой разбойника, он еще раз огляделся вокруг, чтобы не забыть это место.

Заглянул туда, где о камни грохотала вода, и покачал головой.

«Вот это да-а... А юбка-то, юбка, как зонт, вздулась над ним и ноги лохматые оголила. Вот тебе и «тетка», без парашюта... Ну и дела...»

Было еще совсем темно, когда они вышли со двора. Кешку почему-то слегка знобило. Впереди, мягко ступая, шел дед Кайла. Собаки с ним не было. Дед брал собак только осенью да зимой, когда поспевала пушнина. В другое время ходил один — собака пугала птиц, а дед страсть как не любил, когда не вовремя и без надобности тревожат лесных жителей.

«Заели старика мои неудачи, — думал Кешка. — Вот она, охотничья кровь, до старости бродит и не дает покоя». Весь вчерашний вечер дед что-то мудрил лукаво и морочил голову Степке. Раза два они выходили на двор, дед курил, но Кешку не отпускал от себя ни на шаг. И Степка не уходила. Тогда дед завел длиннущий и скучный рассказ о том, как он ловил для какого-то научного учреждения бурундуков. Рассказывал и сам чуть не засыпал на полуслове. И все-таки поборол сон, а вот Степка не смогла — улеглась на лавку, натянула на себя старую шубейку и засопела. А дед только и ждал этой минуты. Собрал охотничьи припасы и Кешке приказал сделать то же самое. Погасил свет, и — марш из избы.

— Так, однако, надежи больше, — прошептал дед. Они улеглись в сарае на сене. — Ты спи, ни об чем не думай, здесь никто не изурочит. Я разбужу...

Тепло и радостно становилось Кешке от этих стариковских забот и чудачеств. Он не осуждал деда. Чего осуждать — вся жизнь у него уже позади. Лес да звери, звери да лес. Книг и газет не читает, а про радио — и говорить нечего. Побывает в какие веки на заставах у пограничников или на руднике — вот там и «просветится», и кино, к случаю, посмотрит. Дину Дзадзу какую-нибудь. А ведь не один он такой, есть еще где-нибудь в горах или в глухих раменях и почуднее...

За всю дорогу дед Кайла не сказал ни слова и не оглянулся назад. Шел и шел как заводной, не оступился ни разу, не шумнул. Зато Кешка уже сколько раз пускал из-под ног камни. Дед пожимал плечами, будто эти камни сыпались на него, но молчал. Из-за хребта только что выглянуло солнце. И камни сразу изменили цвет — они стали красные, местами оранжевые, а с теневой стороны — голубые. Между ними шныряли какие-то маленькие зверюшки, порхали птицы. И трава, и земля, и эти птицы — все было красным и трепетным, как пламя. Дед Кайла тоже казался каменно-красным. Он остановился, присел.

— Пора, однако, разойтись нам, — тихо сказал он. — Ты повыше подымись, а я этой тропкой пойду. Место тут ладное. Подальше солонцы попадутся. Тройничок-то заряди, однако...

Ползучие кустарники и мелколесье уступили место лиственницам. Они стояли по скалистому косогору редко и одиноко, как богатыри на бранном поле. По косогору метался ветер, изредка где-нибудь срывались камни и шумела, как грозовой ливень, мелкозернистая осыпь. Кешка шел по едва приметной тропке. И как всегда думал о чем-нибудь таком, что было далеко и от тайги, и от охотничьих поисков. Но когда тревожно закричала сойка и где-то рядом затрещал валежник, он насторожился. Снизу, оттуда, где шел дед Кайла, прямо на него мчался табунок косуль.

Кешка вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил. Гуран, мчавшийся первым, подскочил и, на какой-то короткий миг зависнув в стремительном прыжке, рухнул на камни. Косули, подкидывая белыми задками, умчались без вожака.

Кешка радовался и волновался, но искреннего восторга почему-то не ощущал, будто этот первый гуран не его добыча, а чужая. И вовсе не потому, что ему предстояло сейчас взвалить на свой горб эту теплую и тяжелую ношу — нет, просто ему еще раз подумалось, что руки его и глаза могли бы найти лучшее и несомненно более достойное дело.

Подошел дед Кайла. Отдышался, осмотрел убитого гурана, не поленившись, сходил на то место, откуда стрелял Кешка. Покачивая головой и что-то прикидывая, спросил:

— Пулей?

— Картечью из левого ствола.

— Да-а... — понимающе произнес дед. — Чок, однако, левая-то стволина.

— Кажется, так, — ответил Кешка и перезарядил ружье.

— Нехудо, — продолжал дед. — Больно хорошо. Я там стоял, — указал он трубкой вниз, — все видал. Умеешь стрелять. Тебе пушнину добывать, паря, самое дело промышленником тебе...

— Промышленником?..

— А как же — с таким глазом больно хорошо будет, — не уловив иронии, с какой произнес Кешка это неоднозначное слово, размышлял дед. — Глазомер у тебя добрый. Хорош глазомер...

Они спустились вниз, к роднику. Кешка принялся свежевать добычу, а дед Кайла еще некоторое время продолжал восхищаться меткой Кешкиной стрельбой. Потом привалился к нагретому солнцем камню и задремал. Даже полчаса, пожалуй, не потребовалось Кешке, чтобы снять шкуру и разделать тушку гурана. Требуху он выбросил, оставил лишь печенку — охотничье лакомство. Тяжелым ножом рассек тушку на большие куски и стал укладывать в котомку. Дед поднял голову и сказал:

— Одному, однако, тяжело будет — в мой мешок тоже клади, — сказал и опять задремал.

Завязав мешки, Кешка сходил на ключ, умылся и тоже прилег отдохнуть. Солнце поднялось высоко, растаяли красные тени, деревья и камни опять обрели свои краски. Кешку томила усталость, навалилась дремота, но сверху вдруг упал камень и прокатился мимо него. Не прошло и минуты — еще один камень скатился вниз и едва не стукнул его по спине. Потом еще. Потом наверху что-то загремело. Кешка взглянул и обезумел — прямо на них, подскакивая, катился огромный камень. Кешка сильным рывком оттолкнул сонного деда Кайлу и сам едва успел отпрыгнуть, встал за дерево. Камень, точно снаряд, пролетел мимо них и, ударившись о скалу, разлетелся, осыпав полянку градом колючих осколков.

— Мишка озорует, язви его, — невозмутимо, словно все еще не проснувшись, проворчал дед.

— Мишка? Да что вы!

— Некому, окромя его. Он до таких игрушек любитель.

— Да какой Мишка?!

— Обыкновенный: мохнатый и косолапый.

Кешка поглядел наверх — никакого мишки: крутой косогор, крепкие лиственницы, кедры местами, в вымоинах и неглубоких разломах — густой подрост. Чутко прислушиваясь, он в изумлении глядел по сторонам — никаких лохматых и косолапых. И тут он вспомнил Рыжего: «Понятно, какой это мишка... За мной, паразит, охотится, выслеживает. Как первобытный — с камнем, с булыгой. Вот и поверь человеку...»

Кайла не дремал больше, а глядел на ту гору, откуда скатились на них камни.

Но и камней больше не катилось — господствовала густая тишина и грусть, как бывает в тайге в светлый день середины погожего лета.

— Ого! — от радостного удивления воскликнул дед. — Мишки нету, а Кистянькин Морозов тут как тут, язви его...

Там, наверху, появились два всадника.

Кешка, однако, не обрадовался: не по душе была встреча с Морозовым здесь, в глухой тайге.

Они сидели возле ключа. На костре, в черном от копоти чайнике, закипала вода. Немолодой молчаливый сержант — коновод Морозова — принес несколько веток черной смородины и вместе со спелыми ягодами утопил их в кипящей воде: приятно запахло вокруг горьковато-терпким смородинным настоем.

— ...А тебя-то, Иннокентий, не ожидал встретить. Не ожидал, — сказал Морозов. — Хотя по некоторым данным, — подмигнул он шельмоватым глазом, — знал, что ты несколько дней назад отбыл в неизвестном направлении. Ну, что скажешь?

Кешка сконфуженно ухмылялся и, пряча глаза, колупал засохшие ссадины на руках.

— А чего, — заметил дед Кайла. — Тайга нынче, Кистянькин, базаром стала. Барахолка, а не тайга. Кого только тут не встретишь! Ну, себя, к примеру, возьми — как с неба свалился и мишку испугал. Ни за что осердил косолапого. Глядишь бы он, язва, ишо поиграл с нами, а вот пришлось убегать.

Морозов рассмеялся. Он был не только доволен, но и, кажется, счастлив, что повстречал этих людей. В яловых сапогах, в гимнастерке, туго перетянутой ремнями, кроме пистолета и бинокля в черном футляре, при нем был еще карабин.

— Знакомый, что ли, мишка-то? — посмеивался Морозов.

— В энтой округе, однако, все медведи — моя родня. И этот, чертолом, года три обитается тут. Свету нет — озорник. Встречаемся, бывает. Живем в согласии, даже подсобляем когда друг другу. А вот с неделю назад пришлось одного прикончить. Обокрал меня, варнак: скотину задрал.

— С ворами так и положено поступать, — подтвердил Морозов. — С ворами, с разбойниками, с грабителями и с прочими шаромыгами.

Дед Кайла, чмокая губами, поскворчал засорившимся чубуком, затем раскурил от уголька трубку и сказал:

— Шаромыги, они, Кистянькин, покамест сидят в своих норах, как шнурки[6]. Пойдет дело к осени — вот тогда они зашебутятся.

— Ну а в данное-то время? — словно бы подторапливал Морозов. — По тайге бродишь, с медведями разговариваешь, наверно, иной раз и с ними встречаешься?

Кешка, конечно, догадывался, кто такие шаромыги, но вступать в разговор не решался. Он, как всегда, стеснялся взрослых и не хотел быть в центре их внимания; просто он не мог допустить, чтобы деловые люди, перестав говорить о своем, слушали его, задавали бы ему вопросы, разглядывали бы его, удивлялись его смелости. А какая смелость? Откуда она взялась?.. Вот Ларьке и Тимошке — этим бы он, пожалуй, рассказал. Этих стесняться нечего — свои, закадычные.

— Встретить — дело нелегкое, Кистянькин, — вздохнул дед. Пошвырялся в костре, подгреб к огню огарки и угли. — Все бы, однако, ничего, только вот Астанай, слыхать, появился в наших местах. Это шибко худо... — Он умолк и задумался, поглядывая на жаркий костер усталыми глазами. — А как там, на войне-то? — спросил, будто это имело прямое отношение к их разговору.

— На войне плохо, дедок, — потянувшись, сказал Морозов. Он прилег недалеко от костра, там, где сидел Кешка. Обветренное загорелое лицо его затуманилось грустью. — Линию обороны на Дону прорвал немец — теперь идет на Волгу, на Сталинград. День и ночь не умолкают сражения.

Кешка приподнял голову, мельком взглянул на орден на груди у Морозова, на две — красную и желтую — лычки за ранения, нашитые над правым карманом гимнастерки, и подумал: «Кто-кто, а он-то уж, наверно, знает, какие бывают сражения. А я баклуши бью. Завтра, пожалуй, домой справляться надо. Нечего тут...»

Потом они пили чай и разговаривали то об охоте, то о жизни, то снова о тех... Они не называли их ни по имени, ни по кличкам, ни теми, кем они были. Наверно, не хотели, чтобы Кешка понял их разговор. Дед Кайла вскоре уснул, положив под голову сложенные вместе ладони. Кешка убрал мешки с поклажей в холодок и забросал их хвойными ветками, чтобы не обсидели мухи. Он собрался было подняться на гору, но Морозов остановил его.

— Поговорить надо. Отойдем в сторонку...

Кешка закинул за спину руки, подумал: «Опять уговаривать да насмешничать станет. Думают, что я маленький и глупенький». Они уселись под лиственницей. Морозов закурил.

— Заходил к тебе, не застал дома. Поближе хотел познакомиться.

— А чего поближе-то? — насторожился Кешка.

— Да так, понравился ты нам.

— Это как... для смеха, что ли?

— Ну что ты? Честно говорю, Василию Андреичу поглянулся и мне тоже. — Щурясь от дыма, Морозов с любопытством поглядел на Кешку. — Вызов ждешь?

Кешка опешил: он не готов был к такому разговору, а тем более здесь, в тайге. Торопливо расстегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке — ему вдруг сделалось жарко — и, выжидательно глядя на Морозова, старался угадать, не шутит ли он. Но Морозов не шутил.

— А кто вам... дома сказали, да?

— Дома ничего не сказали. Дед твой — старичок воспитанный. Знает, что можно и чего нельзя говорить.

— А я ничего и не сказывал такого-то, — сразу внес ясность Кешка и как бы обезоружил этим Морозова.

— Ты прости меня, что я прошлый раз... Помнишь, про Пьера Безухова?.. — с запоздалой откровенностью проговорил Морозов. — Не к месту получилось. Нехорошо.

— Почему же, товарищ лейтенант! — встревоженно вскочил Кешка. — К месту! Я хорошо помню — Пьер так именно и поступил.

— Да ты сядь... — поймав за руку Кешку, остановил его Морозов. — Это правильно, что он так поступил. Но мы-то ведь с тобой не Безуховы, не Пьеры. Мы комсомольцы. А Пьер — дворянин. Сейчас вот про ту войну вспоминают, сравнивают. А подумаешь: чего сравнивать? Отечественная — это верно. А наша — Ве-ли-кая! Понял? Там цари не поладили и — в драку: земли им мало, власти не хватало. А здесь другое. Здесь — быть или не быть... Понимаешь, всему, за что боролись и погибали деды, отцы да и мы тоже. Вот так! А честно говоря, будь я на твоем месте, так же поступил бы. Что смотришь? Удивил?

— Что вы, товарищ лейтенант!

— Тебе я не лейтенант, Кеша. Ну что заладил, — попрекнул Морозов. — Лейтенант я для подчиненных. Зови меня Костя или — Константин. Так лучше. Если с латыни перевести, — засмеялся он, — это значит стойкий, постоянный. А Иннокентий — невинный, значит, без пятнышка покуда еще. Я тоже ведь учил кое-что, а хорошее не забывается...

Кешка то улыбался, то хмурился, то как-то странно хихикал, точно девчонка. Он, кажется, все еще сомневался, боялся розыгрыша, не верил. Быть может, и на самом деле этот чернявый лейтенант только смеется над ним? Может, ему доставляет радость видеть Кешкины заблуждения?..

— Мне повезло больше, чем тебе, — продолжал Морозов. — В сороковом закончил десять классов и поступил в пограничное училище. Батя мой в это время батальоном внутренних войск командовал. Приехал к нему в Белоруссию на побывку, там, второкурсником, и с войной встретился. Сперва истребительный батальон, бои с вражескими десантниками. Ранения, одно, второе... Госпиталь, а теперь — сам видишь, вот это... Я тоже сибиряк и батя мой — коренные... — Сорвал жесткий стебелек ромашки, покусывал его и задумчиво кривил губы не то от горечи травяного сока, не то от грустных воспоминаний. — Да-а, батя воюет. Полком командует. И мама с ним на войне. Все там...

И Кешка поверил — перед ним был, конечно, не насмешник. Даже неудобно стало за эти подозрения свои.

— Эх, Кеша, Кеша, кто не любит подумать, помечтать. Есть и у меня такой грешок, я тоже большой любитель. — Повернувшись на спину, Морозов вытянулся, прикрыв козырьком фуражки глаза. И теперь Кешка глядел на него открыто и с восхищением. Он заметил, что у лейтенанта на шее, пониже уха, — свежий, не успевший потемнеть шрам. Мягкие, шелковистые усы, еще не затвердевшие от частого бритья. — Комсомолец не может жить без мечты и киснуть, — вздохнул Морозов. — Работать так работать, чтобы жилы рвались в тебе, как струны на скрипке. А воевать пришлось — дерись, братец, так, чтобы земля гремела, а уж умирать — только с музыкой! Зимой сорокового мы с дружком написали письмо Тойво Антикайнену.

— Кто он, Антикайнен?

— Финн. Герой гражданской войны. Благороднейший человек!

— Ну и что?

— Ничего. Не ответил. Письмо не дошло, так я думаю. Мы просили его взять нас с собой, в тыл к белофиннам... Да, мечты, мечты... Знаешь, Иннокентий, мне привелось воевать под Москвой, на Бородинском поле. Не каждому привалит такое... Бородинское поле — это здорово! — Он уже не мог лежать, поднялся, сел по-киргизски, столкнув на затылок фуражку, и положил на колени руки. — Понимаешь, комиссар говорит: «Товарищи, перед нами поле великой истории и боевой славы России!..» Ребята дрались, конечно, до последнего вздоха. Отлично дрались. А я и там мечтал. Да, да, какая-то милая глупость лезла в башку. Правда. От злости, наверно, от того, что силенки не хватало... Меня шарахнуло осколками — мина разорвалась чуть не под ногами. Вот тут... Больно было. Эх и бо-ольно... А мороз — кровь стынет в жилах. Плакать противно, кричать стыдно, а умирать и того хуже. Не хотелось умирать, Кеша, — лицо его перекосилось не то от воспоминания боли, не то от злости, он скрипнул зубами, помолчал немного. — Чтобы не уснуть на снегу вечным сном, я думал, знаешь о чем? О солнце. О светлом тепле! Понимаешь? Думать и думать, не шевелить мозгами, а ворочать ими изо всех сил, подхлестывать их. И вот мне уже не больно. Мне хорошо. Понимаешь, будто я под гипнозом, и тот гипнотизер шепчет мне: «Ты здоров, Костя, погляди — солнце сияет над тобой, ты сильный. Ты все можешь, и ты победишь этих псов. Обязательно...» И тут представляется мне, что перед нами Бородинское поле, но другое. Не то, понимаешь? Не сорок первого, а восемьсот двенадцатого! Только на нем не французы, а фрицы. И вот они — осыпают нас ядрами, а ядра их, эти брандкугели, не взрываются, крутятся как волчки и дымят, чадят горьким смрадом. А мы поглядываем на эти их ядра с презрением, и хоть бы что. Потом атака, они бросили на нас конницу — всадники с палашами, с саблями наголо, в киверах, в начищенных медных кирасах. Потом — пехота, с тяжеленными кремневками наперевес. И вот в этот момент... — Дышал он шумно, волновался и как бы заново переживал тот жестокий памятный бой, лоб его уже блестел от пота. — Понимаешь, на Бородинское поле врывается взвод наших «тридцатьчетверок» — только один взвод на всю полумиллионную армию! Представь, Кеша, всю картину. Вглядись. Вдумайся! А в небе уже гудят наши штурмовики — одно звено. Только одно! И началось, Кеша... Ну настоящее светопреставление...

— Да-a, это должно быть...

— Еще как! — Морозов передохнул и задумался. — Очнулся я в госпитале, когда опять почувствовал боль. Эх, мечты, мечты... маниловщина какая-то. Впрочем, что я разболтался? — он насупил брови и замолчал.

— К-костя... — неуверенно и запинаясь произнес Кешка и сконфузился. — Нет, так называть не могу вас. Не подходит мне так.

— Ну, как хочешь, зови — Константин Сергеевич. При людях, конечно, — уточнил Морозов.

— Так лучше: Константин Сергеевич... — На душе у Кешки стало светло и звонко. Он тоже сорвал ромашку и принялся машинально обрывать белые лепестки.

— А письмо твое — оно и тогда было у Василия Андреича, — совсем о другом заговорил Морозов. — Да, не сказал он тебе. Не хотел за один раз огорчить дважды. Так-то можно, знаешь, переломить человека: раз — и готово! А мужик он умный и, главное, душевный, в партии с 24-го года, в ленинский призыв вступал. Он зря никого не обидит.

Кешка сидел слегка сгорбившись, ромашка выпала из руки необщипанной. Морозов взглянул на его левую руку: запястье было плотно забинтовано, а изрядно поизносившийся бинт давно утратил больничную белизну.

— А что сказал бы тебе Верховный? Ну сам посуди. Грамотных людей у нас много, и с немецким языком хватает. А патриотов — их миллионы! И к нему таких писем идет каждый день дай боже. Не почтальоны в сумках приносят — машинами везут. И если бы он стал их читать сам в такое тяжелое для страны время да еще ответы писать каждому собственноручно — это было бы плохо. Да и вообще я не слыхал, чтобы он кому-нибудь писал письма. А почему — сам должен догадаться. Не обижайся. Я от души, честно...

— Ну а как же дальше быть, Константин Сергеевич?!

— Как дальше? Надо подождать, подумать. Хвастать не стану, но... что-нибудь подходящее подвернется. И тогда пристрою тебя и сам пристроюсь.

— Как?!

— Очень просто: Василь Андреич согласие дал отпустить меня из отдела. Только смотри: между нами, чтобы ни одна душа!.. Не по мне эта работа, Кеша. Меня туда тянет, на фронт. Не гожусь я для тыла. Понял?

— Да-да, конечно.

— Когда ты домой поедешь?

— Я хоть сейчас!

— Ну, сейчас не сейчас, горячку пороть нечего. С делами своими закругляйся как надо. В общем, там встретимся. Наклюнется что — сам найду тебя...

Коновод подвел лошадей. Приподнял голову и дед Кайла. Напился остывшего настоя черной смородины, крякнул и, взглянув на солнышко, сказал:

— Однако, пора домой справляться. Степка, поди, на заимке бедует. — Поглядел на Морозова, уже сидевшего в седле. — Ночевать-то ко мне приедешь али в другое место ускачешь?

— Пожалуй, на руднике заночую. А пока — до скорой встречи!..

На рудник Морозов все-таки не поехал. Они повернули в пойму, переправились через болото и рысью пустились к косогору. Когда Морозов чувствовал себя ни от кого не зависимым, он любил принимать быстрые и крутые решения, неожиданные даже для себя. Наметят, скажем, план по какому-то делу, а потом вдруг осенит его другая, не менее смелая мысль — и план рухнул. Так случилось и на сей раз: план, который одобрил Дубровин, он начал выполнять с другого конца. Из райцентра, куда его подбросила попутная машина, он должен был выехать прямо на рудник, оттуда проехать до отдаленной совхозной фермы, сделать все, что положено, а уж на обратном пути, если возникнет необходимость, заглянуть на заимку Кайлы. Но он решил изменить маршрут. Такие резкие повороты в делах Морозова иногда давали неплохие результаты, но чаще совсем наоборот. Не нравилось это начальству и в первую голову Дубровину. Да и сам Морозов, поразмыслив и взвесив все «за» и «против», соглашался с мнением начальника и даже осуждал себя за непоследовательность и торопливость. Но в этот раз складывалось все так хорошо, что причин для осуждения себя не было. Главное, произошло то, чего он не предусматривал никаким планом: встреча с Кешкой. Вот уж действительно пути господни неисповедимы, думал он, покачиваясь в седле. Рад он был этой встрече как мальчишка, и не потому, что выполнил наконец не ахти какое служебное задание или даже вовсе не задание, а что-то вроде просьбы, — он встретил единомышленника, а быть может, и друга.

На ферму они приехали под вечер. Морозов, ослабив подпруги, сказал коноводу:

— Спины и ноги разотри лошадкам. Жгутом хорошим. Дали им нынче жигу: то в гору, то с горы, вон как бока-то опали. Зерна́ у хозяев попроси. Ночевать останемся здесь...

Вскоре Морозов зашел в крайнюю избу, недалеко от леса. У порога его встретил хозяин — коренастый плотный человек в защитной гимнастерке с неспоротыми фронтовыми петлицами. Правая рука на перевязи.

— Здорово живем, хозяин! — бодро сказал Морозов и по привычке подкинул руку к фуражке.

— Не очень здорово, — ответил хозяин, покачивая, как младенца, руку и с интересом разглядывая гостя. — Проходите — гостем будете.

— Спасибо.

Сняв фуражку, Морозов вытер платком вспотевший лоб, почесал затылок.

— Я по поручению Василия Андреича Дубровина. Знаете такого?

— Как не знать! — оживился хозяин. Густые, с легкой рыжинкой брови его распрямились, и на Морозова глянули небольшие, радостно встревоженные глаза. — Василь Андреич был начальником пограничной заставы, а я — старшиной. Можно сказать, правая рука... Да вы проходите, садитесь к столу и чувствуйте себя как дома.

Он неловко засуетился, поставил на стол коробку с накрошенным самосадом, положил газету, спички.

Морозов достал из полевой сумки запечатанный конверт и подал его хозяину.

— Это вам...

На зеленоватом оконном стекле жужжали мухи. Из чулана пахло свежими щами, луком, от стен и от пола — старой смолевой лиственницей. В переднем простенке, в большой застекленной раме веер фотографий. Пока хозяин читал письмо, Морозов с любопытством разглядывал фотографии. Он сразу нашел среди девчат-комсомолок и чересчур нахмуренных красноармейцев с саблями худощавого, как подросток, Дубровина с двумя «кубарями» и хозяина с «пилой» на петлицах. Они были такими же суровыми и нахмуренными, в ремнях и с шашками. Прочитав письмо, хозяин надорвал его зубами и, смяв, бросил в печку.

— Знаете, о чем он пишет? — поинтересовался он.

— Догадываюсь.

— Ну так будем знакомы: Иван Николаевич Ветлугин.

— Морозов Костя.

Пожимая левую руку Ветлугина, Морозов заметил на его лице усмешку. Заметил, как, чуть вздрогнув, ужался широкий, с ямочкой подбородок, а глаза слегка сузились — старый службист Ветлугин уловил неуставные вольности молодого офицера.

— Дело сурьезное, — проговорил Ветлугин и, подхватив левой рукой снизу табуретку, вместе с нею подвинулся к столу. — Только вот не знаю, как и быть с этой бедой, — кивнул он на свою забинтованную руку. — Ровно гирю повесили на мою шею.

— Отпуск еще не кончился?

— Не кончился.

— А куда обязаны явиться?

— Хотелось бы в свою часть... А отпуск у меня — два месяца. — Ветлугин поправил повязку, осторожно помял неудобный моток бинтов на руке. — Больше половины уже списал. А рука, видите, — все еще таскаюсь, как с куклой.

— И рука-то какая, — посочувствовал Морозов. — Рука номер один. Главная.

— Все бы ничего, товарищ Морозов. Что глаза, что руки — они у меня взаимно заменяемы. И сила в них, пожалуй что, одинакова. Поскорее бы зажила, вот что. Пальцы шевелятся, рана затягивается — все вроде идет по делу. А там, в тайге, на перевязки, на докторов, на массажи — на это уж не рассчитывай.

— Да, там уже всё.

Брови у Ветлугина, как усы, — густые и пышные, и только стоит ему чуток призадуматься, они прикрывают глаза, но видит он, кажется, еще зорче и глубже.

— Василий Андреич мастер до всяких таких марафетов, — сказал Ветлугин и улыбнулся, будто вспомнил что-то. — Хорошо придумал. Изобретательно. Тут все дело в людях. А где их взять?

— О деталях, Иван Николаевич, сказать ничего не могу. Не уполномочен. В принципе вы принимаете это предложение?

— Да как же не принять?! Я сказал, что предложение стоящее, дельное. Давно надо было прибрать к рукам этих негодяев. При нашей-то жизни — стыдно даже подумать. Я лично на все сто процентов... Только вот рука — как она сработает. — Ветлугин положил ее на край столешницы.

— Времени у нас, правда, в обрез, но что поделаешь — будем как-то оборачиваться, — сказал Морозов. — Так что, Иван Николаевич, не огорчайтесь. Майору доложу, а как он решит...

— Это уж ваше дело. Через день-два я и сам слетаю к нему — давно не видались. Обязательно слетаю. Все и обговорим с ним. А заодно и докторам покажусь. Вы, товарищ лейтенант, раззудили меня. Думал, с тоски помру в этой дыре: мужиков раз-два и обчелся и то, какие мужики — здоровые все та́м. А мне так из избы стыдно выходить. Спасибо, что не забыли в такое время старого солдата. Спасибо...

— А где ваши домашние? — спросил Морозов.

— Жена на работе — магазинишко у нее на руках, торгует. А ребятишки — этих чертенят с огнем не сыщешь. Глаза продрали и — айда-пошел. Двое мальчишек. Где-нибудь пескарей да ельцов ловят. Закормили нас свежей рыбой, — засмеялся он.

Беседа затянулась.

В избе становилось все тише и сумрачнее. В окна глядело уже не солнце, а жесткие цветы рябинки и подсохшие метелки белесого овсюга.

— Пора мне, Иван Николаевич, — вставая, сказал Морозов.

— А может, хозяйку подождем?

— Нет, нет, спасибо. Выздоравливайте!..

Вечером Морозов разговаривал в конторе с парторгом, с завфермой, еще кое с кем — все были рады случаю потолковать с начальством, невесть какими путями попавшим в такую глушь. Тут же, в конторе, и заночевал Морозов.

Утром опять были разговоры. Только к полудню он наконец управился и, прежде чем покинуть гостеприимную ферму, забежал в магазин за куревом.

Худощавая простоволосая женщина, в грубых солдатских ботинках, в спешке надетых на босу ногу, принимала товар у подводчика и сердито ругала его.

— Тоже мне — мужик. Растяпа! Молчи уж! — замахала она руками, точно собиралась поколотить незадачливого возницу.

Морозов догадался — это была жена Ветлугина.

— Размазня, — не унималась продавщица. — Как теперь станешь рассчитываться? Чем?! Да у тебя, непутевого, и штанов не хватит. Подумай-ка своей головой: ящик спирта, двадцать банок консервов, пятьдесят осьмушек табаку, конфет три кило... Вся наша бакалея и гастрономия!

Подводчик, заросший до самых глаз бородой, вертелся на изувеченной ноге возле телеги и по-бабьи всхлопывал по бедрам руками.

— Надо же! А!.. — сокрушался он. — Паразиты, язви их... И по кой пес поехал я ноне. Вот уж беда так и есть беда — она везде тебя сыщет... Тама-ка, на мостике, они и застукали меня. У одного ружье в руках, у другого автомат. А у меня чего?! Клешни вот эти, — протянул он перед собой руки, — так и они с дырками да с болячками... В тайге я не прятался, а в первый же день ать-два и пошел. Своего ружьишка нету, а от вас не шибко разживешься. Ругачки сколь хошь, а подмоги какой — извиняюсь... Размазня — тоже мне, скажешь.

— Да я ведь не к тому, — уже с сочувствием и будто прося прощения у мужика продолжала продавщица. — Чем, говорю, расплачиваться станешь? Ребятишек твоих жалеючи. Вот к чему сказала. Они, гады, спирт будут лопать, консервы жрать, а ты плати. Спирт и конфеты, сам должон понимать, никакая бухгалтерия списывать не станет: товар не скоропортящийся... Вот начальник, пожалуйте вам!.. — заметив на крылечке Морозова, воскликнула продавщица со злорадным упреком. — Подводу ограбили и само собой — потребителей наших. А этот, бедолага, теперь отвечать будет.

Продавщица ругала какое-то безымянное начальство, возмущалась, но Морозов, поняв главное, уже не слушал ее.

— В каком месте совершено нападение? — спросил он вконец растерявшегося подводчика.

— Тама-ка, — махнул тот рукой. — На мостике через Кайлу. Мостишко-то чуть живенький, одна видимость. Игренька мой зауросил[7], понужнул я его, чтобы на ту сторону справиться, — они тут как тут! «Чего везешь, мужик?» Содрали брезент с телеги — и пожалуйте...

— В каком часу это случилось?

— В часу, однако, седьмом али восьмом, — гадал мужик, моргая глазами. — Нету у меня часов. С базы выехал засветло, ехал непрытко — конишка, сами видите, не шибко кормный.

— Что они собой представляют? Как выглядят? Во что одеты? — Морозову не терпелось поскорее вытянуть из подводчика все, что он знал, все, что заметил. — Ну внешность какая? Внешность, спрашиваю?

— Какая внешность? Внешность... Лохматые, как лешаки. И зенки такие же страховидные. А больше, однако, ничего не представляют собой. Одно слово — бандюки!

Испуганный внезапным допросом, мужик теребил непослушными пальцами ременный кнут, торчавший у него из-за пояса.

— Ну и беда... А, надо же! — бормотал он. — А во что одеты — шут их знает. Внешность... Один узкоглазый, не то хакас, не то шорец, а другой, который с автоматом, — этот ру-усский. В точности русский!..

— Значит, схватили ящик и потащили? — допытывался Морозов. — Так, что ли?

— Не так, товарищ лейтенант! Не так. Конные они. Под одним карька, под другим — кобыленка соловая. Один на коне сидит и автоматом меня стращает, а другой — выгружает что ему поглянулось. Бутылки из ящика в свои заплечки склал, и банки туда же. А вот куда табак — этого не заметил. Поклал все, стал-быть, и спрашивает: «А хлебца у тебя, мужик, нету?» Какой, говорю, хлеб, нечистая твоя душа, паразит ты несознательный... «Ну-ну, — кричит тот, что на коне, — уймись, а то как бы я еще одну дыру где не провертел тебе...» Обложили меня как следует и поехали, так по логу и подались. И не торопятся.

— Куда им торопиться, — вмешалась продавщица. — Обнаглели совсем карамчилы[8] несчастные. Спирт есть, закуски достаточно. Налопаются и — на бок. Война им нет ничто!..

Морозов задал еще два-три вопроса, больше для уточнения, — все было ясно. Надо действовать.

Осмотрев пустой ящик, в котором были бутылки со спиртом, и обращаясь к сердитой продавщице, сказал:

— Придется все-таки акт составить, товарищ начальник. Комиссию назначьте, подсчитайте хорошенько.

— А кому он нужен, этот акт?

— Отдайте в свою бухгалтерию — пригодится. И в первую очередь ему! — показал он на подводчика. — Второй экземпляр — в райотдел!..

Забыв спросить о куреве, он повернулся и пошел — быстро, почти бегом.

«Так, так, так, — думал он и словно подгонял себя этим жестким, как кнут, словом. — Налопаются и — на бок. Так она, кажется, сказала. Сейчас они, пожалуй, как раз празднуют. Есть от чего поразгуляться и попраздновать. Блестящая удача... А у нас пока ни радости, ни удачи. Ну что же, я устрою вам праздничек. Вы у меня попразднуете, сукины дети!..»

Остаток дня, после отъезда Морозова, Кешке показался бесконечно долгим, и оттого он не находил себе места. Все как-то разом переменилось. Радость обнадеживающего решения наконец пришла и к нему.

Дед Кайла и тот заметил перемену в Кешке. Он вроде бы повзрослел на целый год, стал умнее и рассудительнее. Но вместе с тем и болтливее. Вот ведь что делает удачливая охота с человеком! — так думал дед. И если вчера еще Кешка больше молчал и принужденно слушал, теперь нельзя было его остановить, он без устали рассказывал всякие были и небыли или же привязывался с расспросами, чего дед Кайла не любил. Ему вдруг все захотелось узнать. И как медведя валить, когда он взъярился и лезет на тебя. И куда надо стрелять по сохатому. И как настораживать капканы и плашки. И даже решил спросить, как и когда Кайла подружился с его дедом Силуяном. А когда они наконец пришли на заимку и Степка выбежала им навстречу, Кешка схватил ее и давай кружиться.

— Да ты что, одурел совсем! — визжала Степка, колотя парня кулаками.— Пусти, говорю! Пусти, Кешка, пешка, сладкоежка...

— Нехорошие слова — чего мелешь?! — прикрикнул дед.

— Хорошие! Кешка, пешка, головешка, Кешка, горька сыроежка, — дурашливо тараторила Степка. — Очень хорошие слова, дедка!

Теперь смеялись все.

— Ну и атаман Степка. Что я стану делать с тобой, с непутевой? Ох беда! — скупо посмеивался старик, разводя руками. Кешка же нисколько не сердился на Степку, напротив, ему так же хотелось дурачиться, говорить глупости, хохотать. И не будь здесь деда, он сгреб бы в охапку Степку и так отшлепал бы ее, как он шлепает Настю, когда они раздурятся.

За ужином они тоже озорничали. Дед Кайла один раз даже замахнулся на Степку ложкой, но не щелкнул, а только сердито проворчал:

— Хватит хабальничать-то, стрясогузка!

— Вот и неправильно! Тря-со-гуз-ка, — поправила Степка, давясь от смеха.

— Как сказал, так и ладно...

После ужина у всех нашлись свои дела. Дед Кайла засолил мясо и прилег на лавку. Степка мыла посуду. А Кешка, почистив ружье, отправился на сеновал.

Проснулся он, когда чернильную темноту ночи чуть-чуть поразбавила сероватая дымка. Спать уже не хотелось. Спустившись с сеновала, он с опаской поглядел на звериные черепа на кольях прясла, которые устрашали своим свирепым оскалом, взял ружье и пошел. Его потянуло туда, в тот глухой распадок, где он встретился с Рыжим. Шел быстро, об охоте не думал. Была одна мысль — о Морозове. И пожалуй, всего скорее именно это и потянуло его ни свет ни заря в распадок, хотелось при встрече с Морозовым рассказать ему наконец о том, о чем не осмелился сказать вчера. И рассказать не «в обмен» на обещание лейтенанта — нет, просто как другу. Вот и пришло такое время, когда надо делать, а не мечтать. Думать о деле... И как бы, наверно, он сейчас разочаровал этой своей рассудочностью Ларьку и Тимошку. Но тут уж ничего не поделаешь — он в этом не виноват. Жизнь так постановила.

В легком хмелю приятных раздумий Кешка даже не замечал, что делается вокруг. Давно поднялось солнце, в лесу становилось сухо и жарко. Ему захотелось поесть, но у него не было с собой ни сухарей, ни вареной картошки. Забравшись в густой малинник, он стал рвать ягоды. Сладкие и уже переспелые, они отдавали винным привкусом. Горстями набивая рот, Кешка чувствовал, что он вроде бы и в самом деле пьянеет. Может, отдохнуть и понежиться в этой духмяной прохладе? И тут он уловил запах дыма. Принюхался. Затем осторожно вылез из малинника, спрятался за колодину и стал наблюдать. Едва заметный дымок поднимался из-за груды камней, находившихся в каких-нибудь сорока-пятидесяти метрах. Кешка тщетно пытался разглядеть, кто сидит у костра, — мешали кусты. Обождав немного, он стал перебираться на другое место. Почему-то он был уверен, что там, у костра, сидит Рыжий. Подобравшись поближе к камням, Кешка уже видел не только чуть тлевший костерок, но и отверстие в основании скалистой горы. У костра спиной к нему сидел плечистый, большеголовый человек, он щипал какую-то птицу. Перья бросал в костер — они горько чадили. Человек был одет в черную или темно-синюю форменную куртку неизвестной принадлежности, на голове — аляповатая, давно утратившая свою былую воинственность буденовка. Недалеко от костра лежала винтовка или берданка. Кешка почти не дышал. В висках тенькало, как в будильнике. Между тем человек, ощипав и выпотрошив птицу, поднялся, насадил тушку на прут и стал вертеть над слабым огнем. Кешке показалось, что у него крепкие, но короткие, как обрубыши, ноги, а тело непропорционально крупное и сильное. Теперь уже пахло не паленым пером, а жареным мясом. Волосы у этого были совсем не рыжие, а бурые, как старая, долго лежавшая под дождем солома. Густая борода скрывала лицо. Кешка разглядел нашивную звезду на буденовке — черная. Должно быть, сапер или связист, подумал он. А может... может, сорвал с чьей-нибудь головы. Все военные давно уже носят ушанки, а не буденовки. Куртка без пуговиц, подпоясана солдатским ремнем. На ногах какие-то крючконосые башмаки или туфли — сразу не разберешь. Когда птичья тушка обжарилась, он разодрал ее надвое и, обжигаясь, стал есть без хлеба и без соли. Кешка сунул в рот листок крушины и кисловатой горечью его сока ненадолго заглушил в себе позывы голода. А тот все рвал зубами птицу и с жадностью глотал непрожеванные куски. Наевшись, хрипло сказал:

— Эй, Бактист, жрать хочешь?

— Не бактист, а бап-тист, — послышался из-за камней голос.

— Какая шишка! Мне не в попы поступать и не в начетчики. Хошь жрать — милости прошу, покуда я добрый. Не хочешь — сам управлюсь. Повременю малость, и от тетерки только запах останется.

Тот, кого назвали баптистом, вылез из-под кустов. Высокий, в буром грубошерстном чапане, перетянутом веревкой. Продолговатое лицо, русая борода, кудрявившаяся на щеках. Он и впрямь походил на монаха, на какого-нибудь кармелита или капуцина, которых Кешка знал из книжек и репродукций. Усевшись к костру, баптист принялся рвать свою долю тетерки с такой же ненасытной жадностью. Его сосед бормотал что-то грубое и неприятное, но баптист не отвечал, он торопился поскорее съесть свой кусок.

Далеко где-то ухнул выстрел. Баптист перестал грызть кости. Уставившись друг на друга, они словно враз онемели. А там, вдалеке, еще раз ухнуло, и потом загрохотала длинная автоматная очередь. Бородач схватил винтовку.

— Ты... как хошь, а я пошел, — выругавшись, сказал он. — Можешь богу молиться, а мне это ни к чему.

— Как же, брат?! Как же?!

— Какой я тебе брат?! — бородища скривилась набок, и в ее дебрях блеснули крепкие зубы. — Тоже мне, святой братец...

— Нет, нет, я не останусь один. Я с тобой... — сбивчиво бормотал Баптист. — Господи, спаси и помилуй!

— Оставь своего господа, покуда я тебе по морде не съездил.

— Но ты не бросишь меня? Не бросишь?..

— Вот навязался, сопля!..

Взяв на ремень винтовку и не оглядываясь, он грузно и поспешно зашагал прочь от костра. Ноги короткие, идет вразвалочку, а споро, подумал Кешка. За ним, подобрав полы чапана, побежал Баптист.

Когда улеглось эхо далеких выстрелов и в тайге снова воцарилась тишина, Кешка подумал, что он допустил ошибку: почему не задержал этих явно подозрительных людей? Когда они, встревоженные стрельбой, испуганные и пока еще не принявшие никакого решения, глядели друг на друга, он мог наставить на них ружье и приказать поднять руки. Мог, но не сделал этого. Почему?.. Да, у него, несомненно, есть некоторый охотничий опыт, он метко стреляет, но никогда в жизни ему не приходилось поднимать оружие на человека. И никого он не задерживал, ни за кем не гнался. При виде этих бродяг он скорее всего растерялся и чуть-чуть струсил, потому и глядел на них, как всякий любопытный человек, с боязливым удивлением, глядел и ждал, что будет дальше. А эти выстрелы и для него были неожиданностью.

Выбравшись из своего укрытия и обойдя груду камней, он подошел к кострищу. Огонь потух, остро пахло палениной. Вокруг валялись кости, ржавые жестяные банки. Под кустами, где лежал Баптист, стояла консервная банка, наполовину с водой, да валялся клок прелой травы. Это его подушка. Кешка порылся в золе, руками ощупал примятую траву — нигде ничего. В основании скалы, судя по торному лазу, была пещера. Кешка поглядел по сторонам, перевел кнопку на боевой взвод и вполз в пещеру. Его опахнуло застарелой удушливой гарью и плесенью. Непроглядно черный и тесный лаз уводил все дальше и дальше. В темноте становилось страшно, он повернул назад. Подумал, поглядел по сторонам, затем извлек из золы несколько не успевших дотлеть угольков, положил их на листья конского щавеля и, подобрав лоскут бересты, снова полез в пещеру. Когда ему удалось раздуть угольки и поджечь сухую бересту, он увидел часть обширного подземного убежища. У стены — куча сена, какое-то тряпье, банки, позеленевшие ружейные гильзы. Посередине, прямо против лаза — зола и угли очага, кости, птичье перо. На деревянном штыре, вбитом в расселину, висела берданка без затвора, какие-то веревки и сетка — по-видимому, ловушки, на других таких же деревянных штырях висели косульи шкуры. В щели Кешка увидел книжку... Раскрыл ее — Евангелие! «Только икон не хватает», — подумал он. Дождался, когда догорела береста и вытянуло по лазу едкий дым, выбрался из пещеры, ничего не потревожив в ней.

— А где же обитается Рыжий? — прошептал он озадаченно. — Может, у него другая компания? Здесь им вроде не пахнет. Не пахнет и тем, который должен скоро «загнуться» и передать свое оружие Рыжему. Это не те, другие...

Кешка шел и думал о Рыжем. И почему он втемяшился ему в голову? Может, оттого, что не увидел его и не смог сказать ему всего, что думал о нем?..

«Ломаю башку, а зачем? Ну не задержал. Ну не сообразил. Может, даже струхнул, испугался. Ну что еще? Ну дурак, болван, дубовая бестолочь!.. Такие дела — не шуточки. Надо сперва с Костей Морозовым посоветоваться. Он поймет меня. А может быть, он давным-давно знает этих бродяг и Рыжего тоже. Костя — он, однако, и не таких встречал. Фронтовик, настоящих фрицев повидал, а это что? Тьфу! Мерзость. Подонки. И оружие — старье свалочное: берданки, фроловки, с какими сто лет назад охотились... Домой надо, пожалуй, сматываться. И мозги засорять всякой шушерой нечего. Шатаюсь как бездомный, вот и лезет в башку всякое...»

Вечером, как и накануне, обитатели заимки опять сидели на дворе, под старым дуплистым кедрачом. Опять пили терпкий, как молодое вино, смородиновый настой с медом. Опять тараторила и насмешничала Степка. И дед Кайла, довольный, поглядывая на внучку, тепло улыбался.

— Завтра домой стану подаваться, — объявил Кешка. — Спасибочко. Погостил хорошо.

— Чего затормошился?! — вдруг нахмурился дед.

— А его, однако, бешеная муха покусала в тайге-то, — съязвила Степка. — Чумной он пришел.

— Тебя бы не укусил кто! — бросил Кешка.

— Путного ничего не добыл. Чего дома скажешь? Ругать меня Силуян станет. Я знаю его.

— Нет, он рад будет, что погостил, что вас повидал. На месяц расспросов не оберешься. А добычи нам и этой хватит.

Кайла попыхивал трубкой — сердился.

— Невезучий ты, парень, однако, — ворчал он. — Колоброд. Где был — не знаю. Ничего тебе не попадается. Если-ф ты без толку и без ума шатаешься — чего найдешь? Зверь — он не везде бывает. Где людей больше, там зверя нет.

— А я и был там, где люди не ходят. В той стороне!

— Э-э, место то шибко худое. Страсть худое место... Горы, камни. Пещеры есть. Зверь там шибко чуткой бывает. Все видит и все слышит.

— Почему же видит?

— А так... Зверю в горах приволье. Помнишь, мишка камни на нас пущал? А, то-то же... Марал, козел, медведь — их, однако, не обдуришь. Сидит он, язва, на самой хребтине и, что внизу делается, все видит. Ты идешь, а он глядит на тебя. Ты — на гору, а он логом перебежит на другую гору. Хитрый он. Гор не знаешь, не умеешь тропы понимать — зачем ходить? Только время проводить да обутки драть.

— А пещеры? — напомнил Кешка.

— Пещер — их, однако, никто не считал. Сколько их — кто знает? Есть маленькие, есть шибко большие. В пещерах — там совсем худое дело: зверь в пещере не живет, птица тоже. Бандиты там раньше скрывались. Дезертиры, сказывают, бывают и всякий другой нехороший человек. Может, там сам Юзут-хан живет — кто знает?

— Ты бывал в этих пещерах? — спросил Кешка.

— Что ты! Что ты!.. — замахал дед руками, и лицо у него вытянулось от испуга. — Помилуй, бог Микола. Зачем ходить в худое место. Что там делать? Не-ет, нельзя...

Сперва ушла Степка, которую не очень интересовали охотничьи рассказы деда. Накурившись, ушел и дед. А Кешка все еще сидел, но мысли были там, в пещерах, в жуткой загадочной темени. Жаль, что ушел дед. Что бы он сказал, если бы узнал, что нет там никаких чертей и юзут-ханов — там живут люди. Но не дед Кайла первым узнает об этом, а Костя Морозов. Для Кешки нет сейчас ближе человека, чем Костя. Пусть же он и будет его первым советчиком.

Путешествие закончено. Хорошо все-таки быть дома. Он еще спит, но уже, кажется, слышит, как на цыпочках крадется к пологу Настя. Приоткрыв полу, она глядит на него долго и внимательно, будто ищет какие-то перемены в его привычной внешности. И, видимо, не найдя никаких перемен, таинственно ухмыляется и так же на цыпочках уходит. И вот кто-то еще идет к «балдахину» — это дед Силуян. Он хрипло и устало дышит. Подошел, уселся на свой чурбак. А возле ног деда уже отирается баловень кот. Настырный, задиристый петух привел весь свой гарем и поглядывает на деда — дай хоть зернышко! Все неизменно. Все, как было...

На дворе вкусно пахнет тушеным мясом и еще чем-то очень приятным — мать и Настя стряпают, будто в их доме готовится праздник. А может, и в самом деле праздник? Может, от бати что?.. Этот вопрос жгуче тревожит непроснувшееся Кешкино сознание и медленно затухает. Нет, это не праздник. И от бати ничего уже не придет. Просто в их доме после многодневной печали наступила обычная жизнь. А Кешка и спит и не спит — ему не хочется просыпаться. В сознании чередуются сны и явь. Снова он разговаривает с дедом Кайлой, старается в чем-то убедить его, а тот и слушать не желает: пыхтит трубкой, ворчит и сердится. Эх, дедушка Кайла, какой же ты недогадливый — дела ждут меня дома! Понимаешь! Не могу я долго шляться по тайге. И объяснить всего тебе не могу. Не сердись, приеду как-нибудь и тогда поговорим. И Степке расскажу... Актриса. «Великая стрясогузка», Дина Дзадзу... Весь день накануне отъезда Кешки она не разговаривала с ним, пройдет мимо, ошпарит его огненным взглядом и отвернется. А сама чуть не плачет. И все подкладывает ему в мешок: то сухих грибов, то солонины, то вяленой рыбы, то ягод — и откуда только она берет! Кешка не вытерпел и сказал:

— Думаешь, что я — двугорбый верблюд?

— Верблюд хороший, а ты... ты плохой. Совсем никуда не годный! Ты — Кешка-пироешка!.. — И тут она не вытерпела и рассмеялась сквозь слезы. Ну что взбрело в голову: «пироешка», что за слово? Даже сказать кому-нибудь и то неприлично...

Десять верст до первого проселка от заимки. Кешка как ни уговаривал Степку не ходить — куда там! Слова не дала выговорить. Пошла. Дед Кайла проводил до речки и на прощание сунул ему в руки небольшой сверток: стакана три табаку-самосаду для «старинного дружка».

— Низкий поклон от меня. А что я дряхлый — этого не сказывай. Нехорошо, однако, хвалиться старостью. Медовуху, мол, попивает, на чатхане[9] играет, песни поет и тебя, мол, добром вспоминает. В гости ждет. Больше ничего не сказывай... — Шлепнул жесткой ладонью по костлявой Кешкиной спине и не оглядываясь пошел на заимку.

Степка чуть поспевала за Кешкой. Грустно было на душе у нее. Иногда она обгоняла Кешку и заглядывала ему в глаза. Она, должно быть, не умела высказать словами всего того, что было у нее на сердце, и поэтому мучилась. Ей было жарко. Сперва она сорвала с головы платок, а потом скинула бродни и, повесив их через плечо, пошла босиком. Шлепала босыми ногами по влажной от росы земле и что-то печально мурлыкала.

— Скоро по речкам хариус пойдет, — сказала она, взглянув на Кешку встревоженными глазами.

— Кто сказал тебе?

— Никто. Станет тайга лист сбрасывать и — пойдет. Ленок пойдет. Таймень. Много будет рыбы. А орехов — эх!..

— Откуда узнаешь? Сорочье радио, да?

— Знаю, а не скажу.

— Артистка, — уколол Кешка.

— Покуда нет — Степка!

— Болтушка. Ничего ты не знаешь.

— Знаю. Все знаю, все, — рубила Степка, готовая вот-вот заплакать. — Дедка мне сказывает. Ничего от меня не скрывает. Он меня шибко... любит. И мама любит. Меня все любят. Любят... — кричала она. И тайга повторяла за ней эхом: «Все-все любят, лю-бят...»

— Так уж и все? — Глаза их встретились, и Кешка почему-то оробел и, наклонив голову, замолчал. А Степка не оробела. Вдруг ей стало весело и хорошо. Подпрыгнув, она закружилась, как бабочка над цветком. И все вокруг пошло пестрой каруселью: и тайга, и травы, и ее бродни, висевшие на плече, и руки. Как хорошо и сладко быть в таком хороводе.

Отдышавшись немного, она спросила:

— Приедешь, когда пойдет рыба? Приедешь, да? Письмо тебе напишу и все-все распишу в нем. Не обманывай только, обязательно приезжай!..

Потом она стояла на развилке проселочника. Невысокая и крепкая. Ветер озоровал в ее непричесанных волосах, она махала платочком. Подпрыгивала и махала. А он, сгорбившись под тяжестью заплечек, уходил все дальше и дальше...

«Эх, Степка, Степка, — рассуждал Кешка и, кажется, все еще видел ее стоящей на перекрестке. — Понимаю я кое-что. Начинаю догадываться, почему ты такая шебутная. Почему глаза у тебя такие. И почему ты вышлепывала так босыми ногами, догадываюсь. По-твоему, я, конечно, смешной, нескладный, Кешка-пешка и прочее. А ты дикая Дина Дзадзу, актриса и «стрясогузка», но я не болван, тоже кое в чем разбираюсь... Эх, Степычах, в голове ералаш какой-то и в сердце — во всем... А еще я очень люблю поспать, Степка. Не совсем — просто лежать с закрытыми глазами. Лежишь, а над тобой плывут белые облака. Ветер гонит их на запад. Сердится на них за то, что они не торопятся. Выпускает на них черные тучи, а те — грозу. И тогда начинается такое... А по земле мчатся поезда, гремят под колесами мосты, свистят паровозы. Поезда прорываются через горы, день и ночь тарахтят по тайге. Дни и ночи... И все — туда. Туда все спешат, Степка. Все честные люди едут и идут на войну. От войны да пожара кто бежит? Крысы!»

А двор живет своей повседневной жизнью. Мяукнул кот. У помойки раскудахтались курицы. Хлопнула сенная дверь. Где-то плеснулась вода. Дед Силуян курит даровой самосад, привезенный Кешкой. Доволен. Когда его начинает душить кашель, он жилится и с великим усилием подавляет его. Никто не наберется смелости разбудить Кешку. Все жалеют и балуют его. А он блаженствует, нежится, мечтает.

Но вот опять скрипнула калитка, приглушенно звякнув щеколдой. Во дворе появились Ларька и Тимошка. Они молчат, но Кешка все равно догадывается: пришли они. Он узнает их не только по тому, как они шмыгают носами, но и по запаху — от всех мальчишек пахнет застоялой водой и травяными соками, а если они еще и рыбаки — пескарями. Кешке интересно слушать, как они перешептываются с дедом.

— Приехал? — спрашивает Ларька.

— Вчера вечером, — отзывается дед.

— С добычей?

— Есть немножко.

— А чего добыл: сохатого или медведя?

— Понемногу всего... Больно рано прикатили. Ему еще часок-другой поваляться надо. Дорога дальняя да и шибко плохая, сказывал. Его, поди, всего исторкало...

И опять тишина. Шелестят листья на вершине старой ранетки. Стрекочут воробьи на крыше. Издалека, похоже с кладбища, плывет похоронная мелодия.

— Кого-то опять провожают, — вздыхает дед.

— Лейтенанта, — отвечает Ларька.

— Из госпиталя?

— Нет. Лейтенанта из «углового дома». Морозова...

Кешка содрогнулся.

— A-а, того, что вчера... — вспомнил дед.

Кешка выскочил из-под полога, сцапал Ларьку за худенькие плечи и, вытаращив глаза, уставился на него.

— Что ты сказал?!

— Ничего не сказал, — прогнусавил Ларька. — Чего ты, сдурел, что ли? Приехал...

Дед Силуян, спрятав за собой перепуганного Тимошку, пытался унять внука, но не мог. Кешка обеими руками тряс Ларьку.

— Набрехал?! Сознавайся, что набрехал?!

— Чего мне брехать? — побледневший и растерянный, ворчал Ларька. — Пусти, чего вцепился! Рубаху изорвешь. Пусти!.. Лейтенанта сегодня хоронят, — освободившись от жестких Кешкиных рук, добавил Ларька. — Сказывают, какие-то бандиты подстрелили его. Подкараулили и ухлопали. По радио вчера говорили. И сегодня тоже.

— Правда, не врет он, — высунув голову из-за дедовой спины, подтвердил Тимошка. — Морозов... Все говорят про него.

Кешка сник, опустив руки.

— В клубе Дзержинского были. Прощаться ходили, — продолжал Тимошка. — Народу — море, идут и идут. Орден у лейтенанта был. На войне цел остался, а здесь подстрелили.

Но Кешка не слушал. Ларька, сморщившись, плакал — ему было обидно. Кешка и на него не глядел. Он ни на кого не глядел. В ушах гудела мелодия вечной печали. Потом он сходил на колодец и умылся. Надел чистую рубаху. Ничего не сказал и ушел.

Казалось, что все это происходит во сне. Что он еще не проснулся, а нежится в своем «балдахине». И ребят еще нет, не слыхать и музыки. В небе плывут и плывут белые облака. Шумит ветер. По дорогам крутится пыль...

Он втиснулся в толпу, и его понесло куда-то людским потоком. Ни говора, ни рыданий — ничего не слышно, за всех и за все говорит музыка. Сейчас только она властна над мыслями людей и управляет их чувствами. Страшная музыка — такою казалась она Кешке в эти минуты. Толпа остановилась на пригорке. Музыка смолкла. Кто-то говорил долго и взволнованно. Трехкратно прогремел ружейный залп. И опять заговорила эта могучая музыка. Потом и она смолкла и разошлись люди. На пригорке остался свежий могильный холмик, венки и остро запашистые еловые ветки. Вот и все. Кешка опустился на могилу и закрыл руками лицо. Он не плакал, но на душе было пусто и горько. Кто-то прикоснулся к его плечу.

В доме спали. А Дубровин в нижней рубахе, пахнущей баней и вениками, сидел и разговаривал с Ветлугиным. Перед ними на столе стоял полуведерный жестяной чайник; на газете лежали два ломтика черного хлеба, а в глиняной миске — картошка в мундирах. А дом — обычная деревенская изба с тесовой переборкой, с огромной русской печью в левой половине. Горница пополам разделена ситцевой занавеской, стол, несколько стульев — вот и все убранство. За занавеской спит семья Дубровина. Все спят, а они вполголоса беседуют, пьют морковный чай, курят...

— Погорячился лейтенант, — сказал Ветлугин. — Хоть бы людей позвал — никто бы не отказался. А он, видать, психанул и — айда-пошел. По свежим следам хотел. Сам, своей силой...

Дубровин молчал. Слабый накал сорокасвечовой лампочки тускло озарял бревенчатые стены горницы. В углах таилась кромешная тьма. В открытое, завешенное окно тянуло прохладой близкого пустыря, а еще — вкусным душком теплого, только испеченного хлеба. Пекарня была рядом, на противоположной стороне улицы, и потому здешних ребятишек всегда раздражал запах свежего хлеба. Они просили есть. Малыши не умели разбираться в карточках, не понимали, что такое пайка...

Дубровин поглядел на мертвенно-бледную руку Ветлугина, с которой, видимо, только сегодня сняли повязку.

— Рассудил-то он просто: бандиты пьяные, чего тут — один управлюсь, а на деле оказалось другое, — продолжал Ветлугин. — Будь они трезвые — пожалуй, на рожон не полезли бы. Затаились бы на горе́ и поглядывали. А тут что? Нахлебались, и море им по колено... Которого доктора вскрывали — чуть не целый литр из желудка выплеснули. И как только он не сгорел, проклятый. Не вино ведь — спирт!

— Никто не опознал его? — спросил Дубровин.

— Где там... Подводчик — этот, конечно, опознал. Подтвердил, что именно он шуровал у него в повозке, а тот, что удрал, — этот, говорит, сидел на коне с автоматом и командовал. Карабин на месте происшествия подобрали. Новый, производства сорок первого. Отделка грубая. Такие карабины поступали на вооружение кавалерийских частей в конце сорок первого года. Я сам такой карабин носил.

— Кто же он?

— Может, из проходящего эшелона. Может, из какого-нибудь конного депо сиганул. Только вот по возрасту не подходит — таких в кондепо не берут. Молодой. Лошадь его — эту опознали. Весной уведена из совхоза «Рассвет». Вон откуда!

Дубровин отхлебнул из кружки глоток остывшего чаю. Все, что говорил Ветлугин, было важным и, быть может, необходимым для дела, но в планах Дубровина значения не имело. Ему предстояло решать другие задачи, и те в том числе, которые не успел решить его помощник Костя Морозов.

— Ну, что же, Иван Николаевич, — как бы подводя черту сказанному, начал Дубровин. — Письмо мое получил, обдумал, если бы не согласен был — не приехал бы. Правильно?

— Правильно, Василий Андреич: не приехал бы.

— Вот и хорошо, что мы поняли друг друга. Тогда будем говорить конкретно.

Отодвинув недопитую кружку, Дубровин положил на стол оголенные до локтей руки и смотрел на Ветлугина. Он думал, как лучше объяснить ему.

— Видишь, какое дело, если мы станем охотиться за ними так же, как Костя Морозов, толку не будет. Надо найти другой путь.

— Ну вы же нашли этот другой путь, — перебил Ветлугин.

— Путь-то, кажется, нашли. И мысль эту подал не кто-нибудь, а Костя Морозов, — вздохнув, он еще раз поглядел на желтоватую, словно из воска, руку Ветлугина. — Мысль его, а может, и не совсем — Григорий Иваныч Котовский опередил, — усмехнулся Дубровин. — А вот в дело воплощать эту мысль придется нам с тобой. Когда собираешься в военкомат?

— Во вторник на той неделе.

— Та-ак... Значит, в понедельник ты должен проститься с семьей и уйти в тайгу. О том, что ты уклонился от явки в военкомат и стал дезертиром, на ферме узнают в конце той недели. Устраивает такой оборот дела?

— Ежели надо, Василий Андреич... Не только дезертиром... Кем угодно, хоть самим чертом... — И тем не менее Ветлугин волновался: ямочка на подбородке чуть вздрагивала, беспокойно шарили по столу руки.

Дубровин достал из сумки карту и раскинул ее по столу.

— Тебе придется поселиться где-то вот в этих отрогах, — показал он циркулем. — В общем, в стороне от Астаная. Главная задача: объединиться с ним и, возможно, перезимовать вместе.

— Перезимовать?!

— А чего ты удивляешься?

— Да ведь это... Время-то сколько!

— Вот время и обстоятельства — они и подскажут нам, что делать.

— А кто еще?

— Погоди, погоди, — перебил Дубровин. — Наперед батьки нечего в пекло лезть. Помощники будут. Ты сам подберешь их. Тебе с ними работать, ты и подбирай...

Дубровин опять полез в сумку, висевшую на спинке стула, достал листок бумаги и подал его Ветлугину.

— Тут тебе и люди, и адреса их, и краткие сведения. Посмотришь — бумагу вернешь мне.

Ветлугин хотел что-то спросить, но Дубровин опередил его:

— Все будет как надо. Не беспокойся... — Он поднялся из-за стола, потянулся, хрустнув плечами. — Ну, что же? Наверно, не грех и отдохнуть. На полу придется, Иван Николаевич...

Ветлугин тоже вылез из-за стола, оглядел горницу.

— Бедновато живете, товарищ майор. И квартиренка, кажется, не того...

— До войны, говорят, хомутная была в этой избе. Рядом конюшни горкомхоза стояли. Ничего, бывает хуже. Не в этом счастье, Иван Николаевич, — Дубровин стащил с печки дырявый войлок, расстелил его у стены. Принес две подушки. Когда легли, он сказал: — Барахла не жалко, да и было у меня его — сам знаешь, какая недвижимость у пограничников: все в три чемодана убиралось. Один чемодан мой, второй — жены, а в третьем — распашонки да резиновые зайчики. Семью два месяца, как нашел. Всякую надежду уже потерял. И вдруг — счастье. А сынишку старшего потерял. Отбежал от матери во время бомбежки и — все. В первый же день войны. Мать чуть не умерла с горя. А я вот в госпитале узнал...

Где-то тикали ходики. Спокойно и тихо посапывали за ситцевой занавеской домочадцы. А в окно уже заглядывало серое и пока еще не звонкое утро. Ветлугин вспомнил, как три года назад он провожал с пограничной заставы своего начальника — капитана Дубровина. Провожал на новую западную границу. А весной сорок первого и сам старшина Ветлугин уехал с заставы. И уж конечно он никогда не думал, что суровая военная судьба снова сведет их — начальника и старшину. И где! Чуть не на той же затерянной в таежных горах заставе. Но уже в ином служебном качестве.

— Осталась дочурка и самый малый, — поправляя подушку, сказал Дубровин. — Не забыл, наверно, того пискуна? Двухмесячным начал путешествовать и до сей поры все еще странствует. У бабки сейчас... — И уже в полусне, едва шевеля губами, предупредил: — Учти, Ваня, неприятности могут быть... С семьей осложнения. Не огорчайся. И самое досадное: объяснить всего не объяснишь. Нельзя. Так нужно, Ваня...

А Ветлугин уже спал. Непривычная городская суета умотала его за целый день, он как лег, так и заснул.

То, что Дубровин узнал от сотрудников, делавших оградку на могиле Морозова, тронуло его и немало озадачило. Кто-то уже успел посадить два деревца: лиственницу и березку. Еще больше удивила надпись, сделанная на камне черным печным лаком: «Друзья склоняют головы над твоей могилой и клянутся отомстить!»

— Друзья... — проговорил он в раздумье. — Родные у него на фронте, а друзей... Все друзья здесь. В общем, «пепел Клааса стучит в мое сердце». И я хочу спасти землю фландрскую. Пепел Клааса. Так, кажется.

Сотрудники сказали, что возле могилы вертелись какие-то мальчишки и даже помогали приколачивать штакетник. Обыкновенные мальчишки, без каких не обходится ни одно дело. А особенно такое... Увидели, что люди творят что-то доброе и нужное и «подключились» — так сказали сотрудники.

Дубровин, однако, думал несколько иначе: ему тотчас же пришла на память встреча с Кешкой. Тогда не довелось им поговорить. Обстановка совсем не располагала для откровенной и деловой беседы. А с Кешкой говорить так, ни о чем, нельзя. Теперь же стало ясно: с парнем надо встретиться и серьезно побеседовать.

Дубровин не стал посылать повестку, не стал вызывать через посыльного, а переоделся в штатский костюм и пошел сам.

Дед Силуян позвал Кешку в огород, а когда он пришел туда — дед удалился. Перед Кешкой стоял Дубровин.

— Прости, что оторвал тебя от дела, — сказал Дубровин.

— Да нет, что вы! Нет, совсем нет, — смущенно повторял Кешка. — Какое дело? Просто не думал, не ждал...

— Ты хочешь сказать: как снег на голову?

— Нет, этого не скажу, нехорошо, — все еще недоумевал Кешка. — А как вы нашли меня? Искали долго, да? Впрочем, не то я говорю. Вот дурак... Простите, пожалуйста.

— Видишь, оказывается, как просто сбить человека с толку, — улыбался Дубровин. — Не надо его ни стращать, ни ударять, ни огорошивать — приди к нему незваным гостем и — пожалуйста! Он повергнут.

Они сели под кустами разросшейся облепихи. Молчали. Кешка, склонив набок голову, с холодным безразличием ожидал разговора, а пока Дубровин изучающе разглядывал его, он, будто поглощенный важным раздумьем, наблюдал, как по сухому стебельку одуванчика неловко и трудно взбиралась божья коровка. Дубровин заметил для себя, что перед ним уже не тот суетливый мальчишка, а человек, успевший пережить душевную драму и как бы возмужавший от этого. И потому тот настрой разговора, какой взял Дубровин с первой фразы, теперь уже не устраивал самого Дубровина. Снисходительность взрослого добрячка явно не подходила в этом случае, а могла только отдалить их друг от друга.

Дубровин достал из кармана коробку с табаком и стал свертывать цигарку.

— Не куришь?

— Нет.

— Хорошо. Торопиться не надо... Знаешь что, Иннокентий, захотелось мне продолжить наш разговор. Тот, помнишь?

— Помню, товарищ майор, — не сразу ответил Кешка. — Но со мной уже беседовали, — сказал он заметно упавшим голосом. — Я все понял. Константин Сергеевич разъяснил.

— Когда? — вырвалось у Дубровина.

— В тайге встретились и поговорили.

Дубровину стало понятно, почему он встретил Кешку в день похорон на могиле Морозова. И эти надписи на камне, и эти деревца — все объяснилось.

— Поговорили?.. А почему ты не сказал мне тогда?

— Я хотел... потом бы, может, сказал.

— Потом?.. Ну так рассказывай, на каком таком деле свела вас тайга?

— Дела, товарищ майор, не было, — объяснял Кешка, словно уличенный в недостойных проделках. — Простой случай. Скрещение дорог. Мой дед, Силуян Макарыч, откомандировал меня на мясозаготовки. С продуктами, сами знаете, неважно. Ну я и поехал к его партизанскому дружку, к дедушке Кайле.

— Эге, куда тебя носило! — удивился Дубровин.

— Отдыхали мы с дедом возле ключа. А Константин Сергеич подъехал к нам с каким-то товарищем. Потом чай пили.

Сердцем чувствовал Кешка, что говорит он совсем не то. Какое значение имеет сейчас этот вчерашний день, когда человека уже нет? Но и Дубровин почему-то «петлял» вокруг да около.

— Стало быть, Константин Сергеевич успел рассказать тебе все, что ты должен знать. Рассказал и о том, что он сам делает в тайге?

— Чего это он будет рассказывать мне такое?.. — будто с обидой пробормотал Кешка, наклонив голову. — Он занимался своим делом, мы — своим. Друг друга не касались.

И все же разум подсказывал ему, что настал такой момент, когда умолчать обо всем известном ему было бы равным преступлению. Облизав пересохшие от волнения губы, он сказал:

— Он не спросил, а я не догадался спросить у него.

— Что спросить?

— Василий Андреич! Не смейтесь и не осуждайте меня. Конечно, я... Что я мог знать? Я не знал, что так получится. В голове не умещается. Если бы тогда... Да я бы их, чертей, знаете, всех... Всех бы перехлопал, как сусликов! Не верите?! Честное слово!.. — Он вскочил на ноги.

— Что с тобой, Иннокентий?

— Да я об этих же паразитах... — гнев и горечь запоздалого раскаяния мешали спокойно говорить ему. Кажется, только сейчас осознал он безмерность своей вины и согласен был отвечать по всей строгости. — Два раза видал я их. Нет, даже три раза... Одного пожалел, хлебом накормил. Вот дурак! Быть может, как раз того самого, который...

— Сядь и успокойся! — твердо приказал Дубровин.

— Да как же?!

— А вот так же... — Дубровин положил руку на Кешкино плечо и похлопал по нему, как хлопают разгоряченного скакуна, чтобы успокоить его. — Совесть у тебя чистая, голова, похоже, светлая, а вот нервишки неважные. Управлять не умеешь ими. Большой недостаток. Ну а теперь рассказывай.

— С деда Кайлы начать?

— Деда я и без твоего рассказа знаю. Родня он мне.

— Родня?! — Кешка усомнился. — Не знал.

— Всего знать нельзя. Я слушаю.

— А об этих негодяях чего рассказывать? Я все обдумал, Василий Андреич. Завтра — опять туда. В общем, решил.

— Та-ак... Ну, нового в твоем решении ничего не вижу, — хмуро и озабоченно сказал Дубровин. — И решение твое известно: ты уже объявил его. Увековечил в известной степени.

— Как увековечил?

— А на могильном камне?

— Не знаю, Василь Андреич. Никакого камня не знаю.

— Там все написано: и о скорби и о мщении. Но месть, чтобы ты знал, неприемлема. Она чужда нам. И потому мы решительно отвергаем ее. Месть не средство борьбы. Прошу навсегда запомнить об этом.

— Ничего не писал! — недоумевал Кешка.

— Допустим, что я ошибаюсь. Пока оставим это, — усевшись поудобнее, Дубровин чуть помолчал. — Доволен, что мы вовремя встретились и твое «решение» пока не выполнено. Весьма доволен. А теперь продолжай, я слушаю.

Как всегда, Кешка говорил не очень собранно, задерживался на частностях, повторялся и сам же ловил себя на этом. Ему казалось, что причина такой несобранности — Дубровин, который опять, конечно, не согласится с ним. Какие разные люди встречаются на свете: Костя Морозов и майор Дубровин. Костя — этот бы похвалил да еще и помог бы. А вот Дубровин совсем не то. Трудно с ним... Но Дубровин слушал его внимательно. А когда Кешка рассказал о встрече с Рыжим, Дубровин почему-то попросил повторить эту часть рассказа.

— Странно, — произнес он в строгой задумчивости. — Зачем ты сказал ему, что ты такой же, как и он?

— Сам не знаю: сказал и все. Сорвалось с языка.

— Да нет, пожалуй, не совсем так. Подумай-ка хорошенько?

— Может, струсил, — поколебавшись, признался Кешка. — Испугался и вгорячах ляпнул — своего-то, наверно, не тронут. А потом понял... Все у меня потом приходит, Василий Андреич. Не доволен я этим.

Дубровин, чуть-чуть улыбаясь, кивал головой.

— На твоем месте я тоже бы испугался. А ты — молодец. Молодец что видишь свои ошибки и осуждаешь их. Но вот то, что ты сказал ему, и если он поверил, — это, Иннокентий, меняет дело, и очень серьезно. И тут уж все игрушки, все ребячество — в сторону!

Кешка глядел на Дубровина и замирал от ожидания. Но Дубровин замолчал и глядел уже не на него, а куда-то в пространство. И думал о чем-то таком, совершенно непонятном и, видимо, трудном. По его лицу скользили тени, брови то смыкались на переносье, то расходились, как крылья стрижа в полете.

— Вот что, Иннокентий, — вздохнул Дубровин. — Пойти туда, куда ты решил, — дело нехитрое. И я, пожалуй, не стану мешать тебе.

Кешка подпрыгнул от радости.

— Да посиди ты, вот чудак! — проворчал Дубровин. — Ведь я ничего еще не сказал тебе. Можешь по-деловому послушать меня и понять?

— Могу. Честное комсомольское, Василий Андреич!

— Тогда слушай. Пойти ты пойдешь, но только не за тем, чтобы выполнять свою клятву. Пойдешь, как и первый раз, — на охоту. Да, да, на охоту, — подтвердил Дубровин, заметив некоторую растерянность на лице Кешки. — Ну и, само собой, для того, чтобы узнать побольше, что делается в тех далеких краях... Это нелегко, сразу предупреждаю, и простого любопытства тут маловато. А вот как и что делать — разговор особого рода. Понял?

— Ага, — тихо произнес Кешка, но в глазах его почему-то не было уже ни восторга, ни радости. — Вот только... Можно мне сказать, Василий Андреич? Честно, все как надо?

— Да, да, сделай милость, скажи честно. Пока еще не поздно.

— Мне все понятно. Хорошо понятно, только одно в сомнении... Как объяснить, Василий Андреич? Ну, в нашем-то доме и...

Дубровин молчал. Но он уже догадывался, какие душевные муки обуревают парня, и, как бы продолжая его мятежную думу, заговорил, наклонив голову:

— Понял тебя, Иннокентий... К сожалению, да. У нас ведь встречаются и хулиганы, и воры, и убийцы. Да, да... И шпионы попадаются. В общем, как в пословице: в семье не без урода! Так почему бы не быть и этим? Подумай. Ну и еще одно мое условие: в случае чего — пулей обратно! Ты всего-навсего охотник по воле деда Силуяна, и потому идти на риск запрещаю категорически. Устраивает?

— Вполне! — повеселел Кешка. — Это уж будьте уверены, Василий Андреич: отступления не будет!

— Ну ладно, ладно. Не забегай вперед, когда дорога в тумане и плохо проглядывается. Хорошо, что сошлись мы с тобой и вовремя — вот это, пожалуй, важнее всего.

Дубровин встал, отряхнул прилипшие к брюкам сухие травинки.

— Дома пока никаких разговоров, — он протянул Кешке руку. — Дал ты мне задачу, парнище... Ну а кто все-таки написал на камне, — может, теперь скажешь?

— Честное слово, не знаю!

— Говорят, какие-то мальчишки бывают там каждый день.

— Мальчишки?! — Кешка сразу посмурнел. Тайные проделки мальчишек в настоящий момент, по его мнению, могли помешать делу или, наконец, бросить на него тень несерьезности и легкомыслия. Признаваться было тяжело и неприятно, но он преодолел эту нерешительность. — Мальчишки?.. Значит, это Ларька и Тимошка. Больше некому! Я виноват — рассказал им про Константина Сергеевича... Ну, дам я им деру. Василий Андреич, не беспокойтесь.

— Ну а зачем же — деру?

— Пусть не лезут, куда не просят. А вдобавок — втихаря начинают действовать. Я их научу!

— Учить — дело хорошее, только не знаю, кого надо учить. Это же очень хорошо, Иннокентий! Человека уже нет, а друзья остаются и помнят о нем. Ну? — тепло, но осуждающе поглядел на Кешку Дубровин. — А кулаки у тебя, как я замечаю, постоянно чешутся. Это нехорошо. Ты привяжи их покрепче, кулаки-то... Ну а пока будь здоров! До скорого!

Кешка и хмурился и улыбался. Первый раз в жизни он был счастлив и доволен собой.

Ночью тайга пугает своей мрачной загадочностью. И шелест травы на косогоре, и случайный хруст ветки, и журчание ручья, и вскрик птицы — все настораживает. Все страшит, все пугает. Третью ночь Кешка коротает в зарослях ягодника. В неглубокую нишу на склоне горы он натаскал веток тальника, травы, подкатил несколько крупных камней, «забаррикадировался». Здесь у него «база-времянка». Отсюда хорошо просматривается широкая спокойная падь и весь противоположный, северный склон соседней горы.

Днем над падью плавает лазурная дымка. Деревья не шелохнутся. И кажется, что они тоскуют по ветру, ждут, когда он заберется в их кроны, потрясет листву и хвою, сгонит с них гнуса, разорвет паутину. И тогда они, встряхнувшись, вздохнут и запоют свою зеленую лесенку. Вечером дымка садится на кустарники и травы, а тайга становится сперва розовой, потом красной. В это время выходят на водопой звери, вылетают из крепей ночные птицы. Просыпается страх.

Первую ночь Кешка совсем не спал. Два старых линялых соболя завязали драку. Сцепившись в мохнатый клубок, они катались чуть не над головой у Кешки. Визжали, клочьями выдирали драгоценную шерсть друг из друга. И что бы еще было, если бы Кешка не кинул в драчунов палку. Они разбежались, но прошло немного времени и снова сцепились.

— Окаянные, — проворчал Кешка, вылезая из своего укрытия. — Жратвы вроде тут никакой для них нет. Разве птичье гнездо где...

Слыхал Кешка от охотников, что соболь не любит, когда в пределы его владения вторгается другой сородич. И свое право быть господином он защищает до последнего вздоха.

— Феодалы несчастные...

Драка зверьков навела Кешку на размышления более близкие ему. Уже второй день бродит он по этой пади и пока не заметил следов человека. Зверей попадается всяких, а людей не видать. Похоже, что никто еще не поселился здесь. Такие догадки Кешку не радовали.

«Похожу денек-другой, никого не увижу — переберусь за тот хребет. «Ты всего-навсего — охотник»... — вспомнил он слова Дубровина. — Но это мы еще посмотрим...»

Здесь было глухо и сумрачно, оттого и звери были неробки и любопытны. И не только эти линялые соболи — утром и вечером мимо Кешкиного убежища проходил табунок косуль. Косули щипали траву на чистых еланках, срывали листья с молодых осинок и никого не боялись. Только один рогатый гуран не щипал, а как грозный и чуткий страж стоял на бугорке. И наверно, по его же приказу косули вскоре срывались, сбегали в лог и по нему уходили в гору. Следом за ними на полянке появлялся небольшой бурый медведь. Сердитый и недовольный тем, что убежали косули, он бегал по лужайке, урча нюхал землю, драл ее лапами и даже кувыркался на ней.

— Сорвалось, косолапый. — Кешке было весело, хотелось смеяться. — Не злись, косолапый, найдешь еще что-нибудь. Тут и пчелы летают, и муравьи ползают.

А совсем недалеко проходили маралы. Появлялись сохатые. Покрасуются и исчезнут. Ночи были холодными и казались невыносимо долгими, но Кешка не разводил огня. Он корчился от холода и так сжимался весь, что потом, как у старика, ныли кости. А сколько воспоминаний приходило за ночь, сколько всяких сомнений, даже голова начинала болеть от них. Вспоминалось всякое. Старался поглубже разобраться в советах и наставлениях, какие давал Дубровин перед выездом. Он запретил выходить на дороги, появляться в селениях, увлекаться разведением костров и стрелять — только в самых крайних случаях. Кешка не спорил и особенно не расспрашивал: нельзя так нельзя. На вторую среду назначена встреча и место указано — вот тогда можно будет выяснить все, что еще не понято. А время шло, но он пока ничего еще не узнал нового, зато почти недельный запас провизии уже съел.

Когда прелый запах лишайников и грибов начал хмелить голову, а от камней, нагретых солнцем, исходило почти печное тепло, Кешка спустился в пойму и пошел вдоль берега, похрустывая галечником. Неширокая речка безнадежно билась о камни, выплескивая брызги на прибрежный кустарник. В ямах, в спокойных суводях, вода казалась прозрачной и слегка голубоватой, точно хрусталь. В одном месте, где река, сдавленная берегами, была глубже, Кешка заметил две верши. Новые, недавно сплетенные из свежих таловых прутьев, они стояли у переката, перегородив русло реки. Первое, что ему захотелось, — проверить улов. Но, подумав, он посчитал это желание неоправданно безрассудным. Отыскав в кустах неширокую проплешину, Кешка прилег на песок.

— Где мое время не пропадало, — прошептал он. — Верши, как и сети, каждый день мочковать полагается, а то рыба протухнет...

Он лежал и строил догадки: кто этот рыболов? Им мог быть какой-нибудь старик, которому тошно сидеть на заимке. Мог быть лесной объездчик или скиталец-геолог. И все равно он ждал его с нетерпением. И дождался: за спиной послышался шорох кустов. И вскоре на берегу появился человек. Кешка узнал его. Это был Баптист. Разувшись, скинув чапан и штаны, Баптист полез в воду. Он корчился, втягивал голову в плечи — холодная вода набегала на тело игривой волной и доходила ему до пупка. Волна разрывала на полосы и на куски его отражение в воде и как бы откидывала эти куски на стрежень. Улов был невелик — в обеих вершах оказалось три хариуса и небольшой таймешонок. Баптист выбросил на берег рыбу, поставил верши и, негромко фыркая, стал умываться. Он не заметил появления Кешки, поэтому, как только проморгался и ладонями стряхнул с лица воду, тотчас же заорал от страха и булькнулся в реку.

— Ну и дурак! — захохотал Кешка.

Баптист вынырнул из ямы и, по-собачьи выгребаясь и так же поскуливая, выбрался на мелководье. Скорчившись от холода, он стоял по колено в воде и дрожал, прикрыв ладонями стыд. С косматой головы стекала вода, а посиневшие губы что-то шептали.

— Чего трясешься, бьют, что ли, тебя? Ну и рыбак — трясучка собачья. Вылазь из воды! — прикрикнул Кешка. — Сейчас жареху сварганим. Жрать охота, прямо все нутро выворачивается.

Подобрав рыбу, Кешка пошел к тому песчаному холмику, где лежали чапан и обутки Баптиста. Набрал сухого хвороста и разжег костер. Потом принялся чистить рыбу. Баптист несмело вылез из воды и, завернувшись в чапан, выклацивал зубами чечетку. Он следил за каждым движением Кешки, как кот за мышью, и, не переставая, что-то бормотал.

— Посолить бы рыбку-то, соль она любит, — сказал Кешка, насаживая вычищенную рыбу на прутья. — Эй ты, шишига, сольцы, говорю, нет у тебя?

Баптист лишь потряс головой. Он мялся, вздыхал и наконец, набравшись смелости, подошел к костру, где уверенно-священно действовал Кешка. После студеной купели горячее дыхание костра приятно обогревало Баптиста, подсушивало мокрые волосы и бороду, но он все еще дрожал и волчился. А Кешка поглядывал на него и посмеивался. Лицо Баптиста удивительно походило на лик с иконы, которая уже много лет пылилась на чердаке в доме Саломатовых. Кешка не раз вытаскивал из хлама эту икону, обтирал с нее пыль и разглядывал. Глаза у незадачливого рыболова такие же, как на той доске: большие, захлебнувшиеся неизъяснимой печалью. Однако разница все-таки была. Лики святых на иконах выглядят до боли скучными, отрешенными от земных человеческих радостей. Лицо Баптиста — воплощение животного страха и мученичества.

— Эх, черт возьми! — воскликнул Кешка и затряс обожженной рукой. — Кусается!.. А сольцы-то бы не мешало...

— Нехорошо поминать нечистого, — наконец проговорил Баптист и опять съежился, словно приготовился к оплеухе.

— А чего такого сказал я?

— Пищу нам дает господь бог. И велик грех перед господом, когда мы, готовясь вкусить плоды господни, упоминаем сатану.

— Мудрено ты говоришь, однако, — покачал головой Кешка. — А зачем ты ловишь ее, эту «пищу господню»? Она хотя и бессловесная, но тоже существо живое. А ты жизни ее лишаешь. А?

— Когда делаешь с молитвой — господь прощает.

— А человека убить с молитвой — тоже простит?

— Себе подобных убивать нельзя. Грешно, — елейно вздохнул Баптист. Помолчал и спросил: — А ты кто — охотник?

— Вот видишь, как получается: дела свои с господом согласовываешь, советуешься с ним. Докладываешь ему, а меня не знаешь, — смеялся Кешка. — И он тебе не подсказал. Видишь, какая оплошность с его стороны. А я вот безбожник, не веду никаких дел с богами, а тебя знаю.

— Не знаешь.

— А вот и знаю.

— Не можешь знать!

— Зовут тебя Баптист. А по занимаемой должности ты — подлый дезертир. Совершил воинское преступление, значит, ты есть преступник. Ну что?

Баптист поперхнулся. Большие глаза его, казалось, остекленели и не двигались. С ним еще никто не разговаривал столь откровенно и жестоко.

— Молчишь? A-а, испугался, — протянул Кешка, смеясь. — Значит, ты еще и мокроштанный трус. Ну об этом говорить уже поздно, На-ка рыбку, поплюйся немного. Не соленая — в брюхе засолится...

Баптист несмелой дрожащей рукой принял обгоревшего на костре хариуса и, точно опасаясь вкусить нечто греховное, как-то по-кошачьи лизал его и с подозрением поглядывал на смешливого парня.

— А с солью — эх, объедение, — продолжал Кешка, будто не замечая, что происходит с Баптистом. — И был бы у нас тогда пир горой! Дипломатический обед в честь встречи двух высоких договаривающихся сторон. А?.. Хорошо ты придумал эти верши. Прямо блестяще. Значит, не пропадем. Будем сыты. — Он уминал за обе щеки сочное, чуть сладковатое, пахнущее дымком мясо тайменя. — А меня ты не бойся. Должность у нас с тобой одинакова. И звание одно. И прописка, как видишь, совпадает: тайга — наша улица и родной дом.

Баптист был страшно голоден, но еда ему не шла. Челюсти сводило, а десны саднила боль.

— А где твой... Ну этот, борода?.. — небрежно спросил Кешка.

— Барсук?

— Ну конечно.

— Ушел.

— Да? — удивившись, не поверил Кешка.

— От меня ушел, — как о невосполнимой утрате сказал Баптист. — Грешный человек и потому злой, он только собак любит, а людей — нет, потому ни с кем долго не водится. Моей молитвы сильно боялся. Мучается, страдает. Душа горит в нем.

Лицо Баптиста свежело, он больше уже не прятал от Кешки своих глаз, они блестели, как мокрые пуговицы. Голос у него был мягкий и вкрадчивый. Кешка не любил такие голоса.

— Совесть мучает его, — продолжал Баптист. — В этом и есть отмщение ему за все зло, какое он делал людям. Я хотел спасти его и обратить на путь истинный, а он избил меня. Избил и ушел.

— Отчего же он так страдал и мучился?

— Много греха на его душе. Обманывал. Воровал. Господа бога обзывает дурным словом. Разве это не грех? Я каждодневно молюсь за него. Прошу Иисуса Христа...

Кешка глядел, как таял костер, как меркли угли, обрастая белым трепетным пеплом. Баптист говорил нудно и бесконечно длинно. Он освоился и, кажется, уже не боялся своего случайного спутника. И если бы теперь Кешка решил уйти от него — он, наверно, очень бы пожалел, а может, упросил бы его остаться с ним. Но Кешка не собирался уходить. У него слипались глаза от усталости, от сытости и от скуки, которую нагонял на него Баптист своей проповедью.

— Отдохнем с часок, — позевывая, сказал он. — А то, пожалуй, и я согрешу: начну материться. Укладывайся под кустиком...

Баптист прилег в тени, поодаль от костра, но ему не спалось. С жадным любопытством разглядывал он парня и прислушивался к его спокойному похрапыванию. Разглядывая Кешку, он чему-то радовался и удивлялся — эта неразгаданная радость даже как-то освещала его постное лицо. Кешка лежал на спине, прикрыв глаза листьями мать-и-мачехи, к левому боку прижал ружье. Его обветренные шершавые губы порой вздрагивали, будто соприкасались с куском холодной говядины, намазанной горчицей. Баптист, пережив почти шоковое состояние, истомленный страхом, уверенно набирал силы. Настроение у него явно улучшилось, и теперь он хотел смело заявить об этом — тихо запел какую-то молитву.

Кешка повернулся на бок. Сладко потянулся и, позевнув, спросил:

— Поёшь?

— Человек всегда должен воспевать хвалу господу нашему.

— А ну-ка тебя, знаешь, куда?..

Привстал, потер ладонями лицо, потряс головой.

— Ты лучше молчи. Или про себя разговаривай. Нутром, значит... Как ты, однако, надоел Барсуку со своим господом богом. Донял мужика! В тайге не молятся. Кому тут молиться? Медведям или барсукам? Жил бы ты в большом городе. И чего сюда приперся?

— А я и жил в городе. Мне везде хорошо.

— Везде да не везде, — с хитрецой подморгнул Кешка. — Чего в армии не стал служить? A-а, значит, неправда твоя.

— Иисус Христос не повелел убивать. И оружия в руки не повелел брать.

— А кто же врагов погонит с нашей земли?

— У меня врагов нет, — твердо сказал Баптист.

Кровь бросилась в лицо Кешки, затрепетало сердце в груди. Чтобы не сказать чего-то резкого и оскорбительного, он отвернулся и до боли закусил губу.

— Люди — братья. И французы, и американцы, и немцы, — гнусаво продолжал Баптист, глядя в землю.

— А если они, твои «братцы», напали на нашу Родину, жгут все, что есть на земле, убивают стариков, ребятишек в огонь кидают. Хотят сделать нас своими рабами?.. — Кешка вскочил как бешеный и опрометью бросился к реке. Черпая пригоршнями воду, он пил ее ненасытно и жадно, словно все нутро его горело огнем. Утолив жажду, стал умываться.

— Ну так что скажешь? — мягче, но с той же жестокой усмешкой спросил он, вернувшись на свое место.

— На все божья воля. Бог не допустит.

— Войну-то он допустил! — Кешке все еще хотелось спорить, его словно черти подзуживали со стороны: «А ну, возьми его! Возьми!..»

— Не допустит! Господи...

И тут Кешка опять вспомнил Дубровина. Нехорошо стало на душе, стыдно. Он кувыркнулся на разогретом песке, вытянулся и процедил сквозь зубы:

— Не допу-устит?.. Ну и пусть, а мы поглядим...

Потом молчали. Тошно становилось Кешке от вынужденного молчания, но первым затевать разговор он уже боялся — вдруг снова сорвется. Он лежал на песке и глядел, как носились над речкой стрижи, вслушивался в капризные вскрики чаек. А мыслями был далеко-далеко. Перед глазами вставали то дед Силуян, то Настя, то Костя Морозов, то Ларька с Тимошкой. Но чаще и неотступней — он, Дубровин. Все эти дни он был для него не только судьей — самым близким человеком, по которому Кешка сверял свои поступки. «Как бы повел себя Василь Андреич, когда этот богомол прет черт-те что?.. Он бы рассудил, как мой дед Силуян: «Взял генеральное направление и действуй!» А у меня выходит не так».

Баптист по-прежнему сидел, вернее — стоял на коленях и что-то шептал, устремив страдальческий взгляд в пространство.

Кешке казалось, что у этого человека нет ни желаний, ни забот — одни молитвы да бездумная вера в призрак и вечный страх перед ним.

— Слушай, Баптист, — не утерпел Кешка, — а песни поешь ты какие? «Катюшу» или «Во саду ли в огороде»? А?

— Песни, которые славят Иисуса Христа.

— Вот черт!

Баптиста всего передернуло, он еще выше задрал голову, чтобы не видеть богохульника.

— Надо же! Так-то ведь с ума можно спятить. Соскочит с резьбы какая-нито гайка в твоем шарабане и пошло... — но теперь он говорил не дерзко, без запала и не пытался обратить Баптиста в «свою веру». Его лишь удивляла убогая нищета такого существования.

— С богом мне хорошо, — вздохнул Баптист. — Хорошо и тепло.

— И — удобно. Да?

— Зачем повторять чужие мысли? Бог дает мне пищу и радость. Он все дает мне. Все! — у него странно блестели глаза. — Я маленький человек. Крупица, живая песчинка, — продолжал Баптист, будто перед ним были такие же, как он. — До войны я сколачивал ящики на тарном складе. Сколачивал ящики и молился. Потом дьявол вознамерился совратить меня с праведного пути. Стали приставать, чтобы я поступил сперва в профсоюз, потом еще куда-то... Пришлось бросить работу — я ушел из тарного склада. Но господь не оставил меня без пищи и без крова — он был со мной и помог мне. Господь всегда приходит в трудный момент. Послушай, юноша, и запомни!

«Эх, черт! — подумал Кешка. — Да ведь он ищет во мне не только собеседника... Какой нахал! Ишь как разошелся. Подумать только, чего захотел...» Кешке никогда не приходилось так близко общаться с баптистами, хотя недалеко от их дома, за пустырем, была «баптистская слободка», как ее называли в городе. И жили там наверно не только баптисты, но так прозвали слободку. Что там делали люди, чем жили, где работали — никого, кажется, это не касалось. И вот судьба распорядилась: комсомолец Кешка теперь сидит рядом с баптистом и слушает его проповеди.

— Война началась и меня схватили.

— Как схватили?

— Ну-у, военкомат...

— Это уж совсем другое: призвали, как всех граждан.

— Какая разница... — но патетический тон его проповеди неожиданно поубавился и он уже не проповедовал, а скорее всего жаловался, чтобы оправдаться, хотя бы перед этим... — В казарму заточили и стали учить поворачиваться направо-налево, песни петь, ружье заряжать, стрелять. А вскорости приказали прочитать листок — присягу и подписать его. Слово-то какое: присяга! Присягают только богу. Присягают Иисусу Христу!.. Целую ночь пред глазами моими плясала нечисть, — тут он перешел на шепот, глаза его блестели, он озирался по сторонам, вздрагивал. — И привиделся мне сам диавол, я услыхал мерзостный хохот нечисти. Прыгали они возле меня, стучали копытами, хвостами себя секли. А глаза — как фонари. Ст-трашно. Знаешь как страшно!.. И взмолился я: «Господи! что они со мной делают!» И они исчезли, яко дым от огня. И тут слух мой уловил голос... Никогда не слыхал я такого голоса: «Сын мой, ты принял на себя грех, и твои враги торжествуют». «Господи, в чем мой грех?» — спросил я. «Ты присягнул, чтобы убивать таких же, как ты. Ты станешь проливать кровь. Опомнись, сын мой! Разорви дьявольские путовелища!..» И сердце мое возликовало. Кошмары отринулись. Развеялся смрад. Взошло солнце. Запели птицы. Я пришел к начальнику и сказал: отказываюсь от присяги и проклинаю ее. Он приказал посадить меня на гауптвахту. И я был рад, что бог дал мне страдание, чтобы покаяться во грехах. Я воскрес, чтобы снова жить...

— Да-a, интере-есно, — молвил Кешка. — Легендарная у тебя жизнь, Баптист. И давно ты воскрес?

— Второй год пошел. Убежал. Нет, почему убежал? Покинул неверных.

— И не попадался?

— Бог спасает меня. Зимовал в Новосибирской области. Перебрался сюда. Здесь тихо. Хорошо рыба ловится.

Кешка увлеченно вырезал ножом какую-то фантастическую морду из талового корня. Баптист, разомлев на солнце, блаженно щурился. Он был доволен, что Кешка перестал спорить с ним, и даже подумал, что исповедь его тронула греховную душу парня и теперь он уже не уйдет от него. В скитаниях одному несподручно и страшновато. Надо, чтобы возле тебя был человек не слишком умный, но сильный. А еще лучше, если у него и ружье за плечами.

Кешка наконец поднялся и сунул Баптисту свою безделушку.

— Возьми на память.

— Что это? — недоумевал Баптист.

— Это — самый он, про которого ты рассказывал. Обыкновенная нечисть. Рядовой чертенок!

— Господи!.. — в глазах у Баптиста застыл немой ужас. Он замахал руками, словно кто-то лез на него и пытался сесть верхом.

— Не берешь? И не надо, — сунув чертенка в карман, Кешка вскинул ружье и пошел. — Притворщик, святоша... За вершами поглядывай. Если ничего не добуду, жди ужинать. Понял?

Но Баптист так и стоял на коленях с перекошенным от страха лицом: он не мог произнести ни слова.

Кешка знал, что их, Саломатовых, иногда называли кержаками — бабка происходила из коренного «кержацкого рода». Но бабку Кешка почти не помнил, а о горькой скитской жизни раскольников на Керженце-реке слыхивал от деда и от других стариков. В доме у них никто не верил по-настоящему, но верующих — кто же их не видал? И Кешка знавал их немало. Встречал и таких, которые, вздыхая, молились за Советскую власть, за «храброе воинство», за то, чтобы поскорее «сокрушить супостата». Встречал стариков и старух, которые скучно рассуждали о «царстве небесном», жаловались на то, что молодые отступились от религии. И что греха таить, иной раз они, эти богомолы, поругивали не только молодежь... Но сказать, что немецкие захватчики — их братья и, уверовав в эту ужасную нелепицу, благословить дезертира из Красной Армии — такого он еще не слыхал. И даже подумать не мог, что где-то еще таятся такие фанатики, о каких он знал лишь из учебников истории. У него вдруг пропало желание не только разговаривать с этим типом, но и встречаться с ним.

«Кому нужен такой? — спрашивал он себя. — От него чистый вред всему живому и сущему. И говорить — о чем с ним поговоришь? О дьяволах, о чистых и нечистых — была охота! Дать ему раз-другой, за шкирку и — в комендатуру».

«За шкирку»... Это, конечно, смело и соблазнительно. И законно. Но Дубровин — как он назовет? С этого у Кешки и началась борьба с самим собой. Он призывал на помощь всех, кого знал, о ком читал в книжках. И со всеми «говорил на равных». Спорил, горячился. И в конце концов так уставал от такой «односторонней пральни», что укладывался в изнеможении где-нибудь под кустом или на полянке под ласковым солнцем и засыпал.

Но сегодня спать не хотелось. Добравшись до своей «базы», он лег и загляделся на синий кусок неба, точно осколок цветного стекла, вдавленный между бурых камней. Он лежал и думал: стоит идти к Баптисту на рыбный ужин или обойтись без ужина. Решил не ходить. Противно слушать то, во что не веришь и никогда не сможешь поверить. Но ведь Дубровин, кажется, советовал нечто другое...

В прошлую зиму ходили они с дедом Силуяном в Дом культуры на встречу с летчиком Героем Советского Союза и девушкой-партизанкой, которая была награждена орденом Ленина. Они рассказывали о том, как жили и как воевали. Девушка рассказывала о партизанах. Собрались, пошли в лес. Устроили засаду на дороге. Дождались фрицев. Переколотили их. Захватили трофеи и пленных. Вернулись на свою базу. Доложили... И летчик рассказывал тоже как-то очень весело, будто он и не был в смертельных схватках, а играл с немцами в кошки-мышки. Причем «котом» во всех случаях был он, советский летчик. А за какие дела ему присвоили звание Героя, он вообще не сказал, а когда спросили — только пожал плечами. Вспомнив эти рассказы, Кешка в смущении подумал, как не похож он ни на летчика, ни на девушку-партизанку. Они какие-то очень обычные, простые, а он не такой... Сколько, оказывается, трудностей и сомнений поджидает человека не только на пути к подвигу, но и к тому, чтобы сделать хоть небольшое, но полезное дело. Что ни шаг — задержки, препятствия, сомнения. Наверно, у каждого человека есть где-то свой порог, который надо вовремя перешагнуть. Не сможешь перешагнуть его или опоздаешь — пропадешь либо так и останешься за порогом полезности. Кешка не хотел этого...

Утро выдалось холодным. Казалось, что камни за ночь промерзли и теперь дышат стужей. Кешка поскорее вылез из убежища и не поверил своим глазам: вершинки осин пожелтели, а стволы берез стали еще белее. И все это за одну ночь!

Спустившись в лог, он направился к речке, где вчера встретил Баптиста. Шел голодный и потому настраивал себя на то, что скоро скатерть-самобранка накормит его королевскими яствами, напоит медами, а потом расстелит пуховые перины и он, удоволенный всем, приятно утонет в них и, блаженствуя, закроет очи свои. Возможно, он думал и не совсем так, а чуть попроще, но думал. И вдруг эти радужные мечты его оборвались: сперва он услыхал за спиной осторожный лязг ружейного затвора, а потом...

— Руки вверх! — как метко брошенный кинжал врезался в тишину голос.

Кешку передернуло. Принужденно вздымая руки и вбирая в плечи голову, он успел подумать: «Зачем — руки? Здесь можно прихлопнуть и с неподнятыми руками и даже удобней...»

— Пять шагов вперед, гад! — звучит с непреклонной жестокостью ненавистный и, кажется, уже когда-то слышанный голос. — А теперь нагнись пониже и по-рачьи назад... Не вздумай оглянуться или схватиться за ружье — прошью паразита. А ну — раком, пять шагов ма-арш-ш!

Кажется, все нутро оборвалось у Кешки, по телу заструился холодный пот. Рассудок мутился от злобы, но оказаться прошитым автоматной очередью не хотелось. Проклиная свою оплошность, он повиновался.

— Стой! — прозвучала команда. — А теперь — кру-у-гом!

Кешка повернулся — перед ним с карабином наизготовку стоял Рыжий.

— Сволочь! — со вздохом отчаяния вырвалось у Кешки. — Вооружился. Осмелел, паразит!

— Оказывается, и ты не шибко храбрый. В штанах, поди, сыро...

Одну минуту Рыжий еще колебался, круглил глаза, зло кусал губы. Потом, не вытерпев, рассмеялся.

— Вольно, горбатый черт! Теперь мы квиты...

— Значит, тот загнулся и ты получил наследство? — потряхивая непослушно тяжелыми руками и все еще не веря тому, что он избежал самого страшного, спросил Кешка. — Порядок. Хорошо. — В его слегка скошенном, с прищуром взгляде закипала лютая злость. Рыжий наконец опустил карабин и с тихой печалью ответил:

— Отмучился. Просил, чтобы вывели его из тайги к людям поближе. Жутко, говорит, умирать в тайге. Ни жены, ни родни — никто, слышь, не узнает, где ты...

— Правильно просил. Последние просьбы выполнять надо.

— Да-а... Нет уж, тут, брат, каждому и своя жизнь как мозоль на пятке... Покряхтел, покряхтел да и закруглился. — Помолчал, закинул за плечо карабин и спросил: — А ты все особняком, один, как Миклухо-Маклай?

— Да, один среди лесных папуасов.

— Куда путь держишь?

— Не жрал нынче... К Баптисту в гости собрался. Рыбу он добывает — возле него перекусить можно.

— Нашел... — Рыжий презрительно плюнул. — От него, как от чумы, все шарахаются. Пойдем со мной?..

Кешка не стал отнекиваться: он действительно очень хотел есть, а пуще того — ему надо было подавить поскорее этот уже пережитый испуг.

Они пересекли тот самый лог, недалеко от которого был Кешкин «схрон», и поднялись на гору. Отсюда еще наглядней казались приметы ранней осени. Трава на хребтах забурела, как медвежья шерсть в пору линьки. Горбились в ложках отяжелевшие от спелых плодов рябины. Настоем медовой браги тянуло от ягодников. И птицы пели уже не так беззаботно и радостно — они грустили об уходящем тепле, о поре нежной любви, о детях, разлетевшихся из родных гнезд.

— Видеть не могу того преподобного змея, — желчно процедил Рыжий. — Оборотень. Воевать, слышь, Христос ему не повелел, и по этой причине ружья не берет в руки. И врагов у него нету. А сам задушил дневального и убег с гауптвахты.

— Ну, это уж... Откуда? — усомнился Кешка.

— Хэ! — зло усмехнулся Рыжий. — Чудик ты, Горбыль! Здесь — тайга-матушка. А новости в тайгу сорока на хвосте приносит. Жратву волк на хребтине доставляет. И свое информбюро, и свой генеральный штаб — все имеется. Поживешь, не то еще узнаешь... А за шутку, — напомнил он о только что происшедшем розыгрыше, — ты не серчай, это из озорства. На нас ведь тоже порой находят телячьи радости. А ты — крепкий, — уже весело продолжал Рыжий. — Труса не тешишь.

Несмотря на невысокий, в сравнении с Кешкой, рост, Рыжий шагал крупно и споро, не переставая болтал то об одном, то о другом.

— А про того подлеца можно рассказывать неделю, без выходных и без обеденного перерыва, — продолжал Рыжий. — На что уж Барсук варначина, пробу ставить негде, и тот не перенес: прогнал. Хотел укокошить, да Хозяин не велел.

— Хозяин?

— А ты как думал? Ну атаман, боссом можно назвать, главарем...

— Значит, здесь хозяева и работники?

Рыжий рассмеялся.

— Похлеще! Ты, поди, думал: сбежал в тайгу, значит, вольный казак. Стенька Разин? Как бы не так! Ты еще только в наших палестинах появился, а по твоим следам уже топали. Почему ты здесь? Какой ты вольный казак? Откуда заявился? Все надо узнать.

Под мышками твердела от пота гимнастерка, а пот все бежал и бежал, Кешке хотелось пить. Поднявшись на самый хребет, они присели отдохнуть.

— Ну и как? — напомнил Кешка.

— Ты про что? А-а... — будто очнулся от забытья Рыжий. — Да ведь как? Я тоже, грешным делом, малость потопал за тобой, и от меня кое-что зависело.

— Ну, хоть это еще бабушка надвое сказала, — поправил Кешка, усмехаясь.

— Нет, Горбыль, зависело.

— А «Горбыль» — что? Хозяин присвоил?

— Моя находка и моя выдумка.

— Благодарю за меткую придумку. Только я предпочитаю остаться самим собой — Кешкой. Зачем мне такая романтика? Я ничего в своей жизни выдающегося не сделал. Даже преступления стоящего не совершил. Талантов у меня тоже никаких нету. Серая посредственность, так что пусть и будет — Кешка Саломатов. И хотя ты, как видно, человек творческий, но здесь, извиняюсь, талант твой не достиг высокого взлета.

— Будешь творческим... — Рыжий почесал всклоченную бороду, помялся, подумал и решился: — Хозяин приказал: заметишь хоть малость малую — к ногтю! Хорошо, что не пошел за мной в тот раз.

— А я хотел тогда еще в шею тебе наподдавать. На дорожку.

— И это неплохо.

— Что неплохо?

— Глупый ты, Горбыль! — кажется, искренне удивился Рыжий. — Не пошел — значит, интересу к моей личности у тебя не появилось. Никого ты не искал и не ждал, болтался сам по себе и ладно. Был бы у тебя заданный интерес, ты бы и в драку не полез, а прилип бы ко мне, как репей к коровьему хвосту.

— Вот Баптист липнет, чего же ты его к ногтю не приберешь?

— Баптист — другая статья. Он, может, и не баптист, а старовер или язычник, а может, ни то и ни другое. Это — шкура, и все его знают. А ты новенький.

— Н-да, порядочек... Может, и сейчас нахлестать тебе как следует и наплевать в харю? — спросил Кешка и резко поднялся.

— Ты что?!

— А мне нечего делать в твоей компании!

— Брось дурить! Думаешь: на бога беру? Честно! — Рыжий так и лежал на боку, прижав ногой карабин. Глядел обиженно и с укором. — Эх, ты... Сядь! Сейчас пойдем.

— Не пойду, — уперся Кешка. — Больно уж умны да хитрокруты. Обойдусь без вас!

— С тобой как с человеком, а ты как свинья, — Рыжий выругался и потянул за штанину Кешку. — Присядь! Чего разошелся? Спарщиков моих нету: вчера умыкались в том направлении, — махнул он рукой. — А ты и правда чудик, Горбыль. Заводной. Ишь как взбрындил, — примирительно сказал Рыжий, теребя бороду. — Вот ведь какая осиновая дура этот человек, ты ему правду выкладываешь, голову свою ставишь на карту, а он кипит, как радиатор у старой полуторки.

— Не всякая правда хороша, — проворчал Кешка. — От иной правды...

— Бывает. Согласен. Но то, что я сказал, — это не в отместку тебе, а потому что... заметил я, что ты, хотя и задиристый, но без этого... без кандибобера — отходчивый и зла долго не держишь... Смешно, да? Посмейся, ежели охота. Даже в таком подлом нашем положении... вот, черт, и слова-то подходящего не сразу сыщешь. В общем и целом человек все-таки не волк. Понял?.. А теперь пойдем, я ведь тоже не из ресторана. Тоже хочу жрать как из ружья...

Ели они рассыпчатую, пахнущую дымком картошку, испеченную в золе, и вяленую, слегка подсоленную рыбу. Рыжий налил в консервную банку кипятку, накрыл банку большим пшеничным сухарем и подал Кешке.

— На загладку.

— Богато живете, — заметил Кешка.

— Богато не богато — сносно, — ухмыльнулся Рыжий, всем своим расположением как бы подчеркивая некоторое свое возрастное превосходство над Кешкой и бескорыстие гостеприимства. — У кого родня поблизости проживает или знакомые — иной раз, глядишь, хлебца подкинут, сальца. А картошку сами добываем. Насчет картошки вольготно: километров семь-восемь — ферма совхозная...

Они сидели недалеко от той пещеры, где Кешка первый раз увидел Баптиста и Барсука. Здесь все было, как и тогда. Из пещеры тянуло холодом и гарью. Возле кострища, обложенного камнями, — круг примятой травы.

— А чем здесь не житье, — оглядевшись вокруг, сказал Кешка. — Место тихое, как на необитаемом острове.

— Тихое, да не совсем. Заимки кое-где встречаются.

Рыжий задумался. На лбу гармошкой собрались мелкие морщинки.

— Да-а, — сказал он, помешкав. — А надоело как — ну представить ты себе не можешь, как обрыдла такая жизнь.

— Никто не неволит тебя. Сам ты своей жизни хозяин.

— Не знаешь ты ни шута, Горбыль. Легко сказать — хозяин! Может, еще — господин... Почему вот ты не дома, а здесь скитаешься? Ну, господин, отвечай?

— Допрашиваешь?

— Да брось ты! Что я, милиционер? За кого ты меня принимаешь? Хочу, понимаешь, уяснить, что человека заставляет дрожать так за свою жизнь. Вот взять тебя — ты, можно сказать, пацан. Материно молоко на губах не обсохло. Борода еще не растет, а ты уже...

— Восемнадцать стукнуло! — и глазом не моргнув, соврал Кешка. — Паспорт имеется. А что борода не растет — это ее дело. Мне-то, честно говоря, все одно. Я бы даже с полным удовольствием. Где наше не пропадало! Или грудь в крестах или голова в кустах! Из нашего дома уже трое полегли там. Сперва старшего брата убили, потом дядю, а вот недавно — отца. Мамка с ума сходит. Увидала повестку, которую мне прислали, схватила ее и ревет. Не отпущу, и все тут. И дед тоже плачет. И сестренка. Ты у нас один и поилец и кормилец. Дед говорит: как нам без тебя жить? Ступай, говорит, в тайгу. Может, война скоро прикончится, а ты сохранишься, переживешь ее, проклятую. Снял дед со стены отцовское ружье, перекрестил его и говорит: «Возьми, в тайге сгодится». Вот и брожу день-деньской, считаю сосны и жду, когда война закончится.

Рыжий без интереса и зависти глянул на Кешкино ружье, вспомнив тот случай. Сумей он тогда разобраться в его хитром устройстве, их разговор с Кешкой мог начаться не с того конца. Но сейчас он не пожалел об этом. Кешка и на самом деле казался ему бесхитростным и простовато-наивным — мальчишка мальчишка и есть.

— Восемнадцать лет, а похвалиться нечем, — позевывая, сказал Рыжий и, раскинув руки, вытянулся на траве. — Да, пожалуй, и к лучшему.

— Почему к лучшему? Нигде не был, ничего не видел. Темный как крот.

— Я вот понагляделся больше, чем надо одному человеку, и зря, жалею теперь.

— Наоборот, думаю: чем больше видел человек — тем память богаче у него.

— Память не карман, не сундук — ни к чему ей богатство. Да и помнить, пожалуй, все-то не следует. А кое-что и вовсе вон из памяти. — Рыжий достал из кармана папироску, неторопливо, как-то даже по-барски размял ее в пальцах и закурил. Кешка покачал головой: «Как в ресторане!» Приятно и глубоко затянувшись, Рыжий поднял руку, осыпанную золотом веснушек, над головой. — Вот хотя бы с этим делом. К чему его помнить?

— Не понимаю.

— Говорю, что ты еще недоумок! Тебе не кажется, что Главтабак открыл свой ларек в тайге и торгует папиросочками со скидкой, и только для нашего брата, а?

— Не кажется, — ловя ноздрями тонкий душок дорогого табака, ответил Кешка. — Ты же сам сказывал: кого родственники поддерживают, кого знакомые.

— А у меня ни родных, ни знакомых!

— Значит, тебе лисица гостинец принесла, — засмеялся Кешка.

— Нет уж, скорее — волк. Серый разбойник... Астанай — Хозяина так кличут — выделил пачку, вот и наслаждаюсь, по одной папироске в день. И перед тобой похвастался, не утерпел.

— Значит, у него ларек табачный.

— У него все есть, — задумчиво продолжал Рыжий. — Братцы-разбойнички на той неделе подводу сельповскую раскурочили и куш прихватили хороший. Может, и эти папиросы оттуда, а может, и нет. Два дня пировали. А заодно и поминки справили за упокой души лейтенанта.

От Кешкиного сердца мощно отхлынуло живое тепло, словно ледяной вихрь закружился над головой. Он поперхнулся в глубоком вздохе и закашлялся, затем перевернулся на живот и уронил в траву голову. Пир... Поминки... Лейтенант... Страшные слова жужжали в ушах, жалили, и Кешка почти ощущал их жгучую боль.

— Я говорил: сломает лейтенант голову — так и вышло, — продолжал Рыжий, не то сожалея, не то осуждая. — Молодой, дотошный... Погнался за ними и, поди, думал: сейчас я заграчу их, голубчиков. Может, и правильно, что погнался, но что-то, видать, упустил. У лейтенантов тоже бывают осечки и промахи.

Кешка слушал, не поднимая головы и улавливая каждое слово. Знал, что это ему пригодится.

— А упустил он вот что, — рассуждал Рыжий. — Кулак и Сагай успели хлебнуть горького и озверели. Они и так дикари, а тут еще хмельное куражит башку. Кулак думает мало. Хапнули и обрадовались: ба, да тут вино, табак, закуска. Поллитру одним духом проглотили. Потом еще. А тут — лейтенант с напарником уже на хвост наступают. Кулак оставил Сагая для прикрытия, а сам скорее лошадей погнал. Недолго Сагай продержался — убили его. За Кулаком кинулись. А он закрепился на хребте и поливает из автомата. Сперва лошадь под одним подсек, а потом и лейтенанта подбил. Коновод заметил, что обстановка не в их пользу, подхватил лейтенанта и — назад. А Кулак с горы подался с вьюками.

— А Сагай?

— Сагай так и остался на месте. Его наповал. На другой день милиция приехала, увезли. Облаву устроили, собак пускали, стреляли, а что толку? Появился Кулак, доложил Хозяину и — все в разные стороны... Теперь празднуют. А я думаю, что радость эта горькая: за лейтенанта — все еще впереди. Прощать такое — никто не простит.

Да, этого не простят. Такое не прощается... Кешка прикинулся спящим, даже слегка похрапывал и, как во сне, шевелил губами. Но ему было уже не до сна. Вскоре по-настоящему захрапел Рыжий. Кешка повернулся на бок. Глядел на Рыжего внимательно и враждебно, будто хотел проникнуть в его душевные тайники. А на сердце у самого было злобливо и неспокойно, оттого и в голову не шло ничего путного.

Утром, продрав глаза, Рыжий спросил Кешку:

— Как спалось-отдыхалось?

— Отдыхают от работы, а мы бездельничаем. Отдыхать — слово не для нас. Отвалялся. Откоротал.

— Не изобретай, не придумывай, — посмеивался Рыжий, раздирая свалявшиеся волосы. — Я по-другому соображаю: чем меньше думается о житухе, тем она проще бывает. Нельзя много думать о ней. И на душе будет веселее. Так или нет?

— А я об ней не думаю, об житухе-то. Чего думать, ежели разошлись мы с ней в разные стороны: она в гору, я — под гору.

— Это, пожалуй, так... А я все-таки думаю, — признался Рыжий. — Другой раз проснусь ночью и места не нахожу себе. Тошно...

Умывшись в протоке, они сидели на солнышке и грелись. Кешка молча строгал ножом черемуховую палку, а Рыжий, стащив с себя пропотелую гимнастерку, искал в ее швах и складках насекомых.

— Хоть бы зелья какого раздобыть, присыпки какой-нибудь — заедят, паразиты, — хмурился и ворчал он. — И все от печали да от переживаний. Крупные, как бобы, и жирные, черт бы их не видал... Эта тварь знаешь какая на людскую беду падкая. Не упустит.

Кешка поднялся и взял ружье.

— Далеко собрался? — поглядел на него Рыжий.

— К Баптисту, что ли, сходить. Может, рыбы наловил. Тоже чего-то тошно.

— Дело твое. Удерживать не стану, — вздохнул Рыжий. — Я к этому Искариоту ни в жизнь не пойду. Увижу его, и рука сама за карабин хватается. Барсук столько сказывал, что глядеть на него противно. Он с первого дня войны в бегах, да и до войны болтался, как... Поначалу у какого-то своего «брата» в подполье жил. А теперь грехи замаливает да рыбку ловит, как пророк Моисей. Сволочь!..

Кешка спустился к речке, но к Баптисту не пошел. Сегодня у него такой день, которого он ждал с волнением, — день встречи с Дубровиным. Первым делом ему надо запутать свои следы, оторваться от наблюдателей, а потом уже перевалить через хребет, выйти в пойму Кайлы и подняться еще на один хребет. Там, в распадке, и должна состояться их встреча.

Все эти дни он спрашивал себя: что он скажет Дубровину. И только сегодня, пожалуй, смог ответить на свой вопрос. Да, у него есть что сказать Дубровину. Он знает, кто убил Костю Морозова. Много это или мало? Кулака — убийцу он пока не видел, но воображение его уже рисовало портрет преступника. И конечно, он надеялся, что Дубровин на этот раз примет твердое решение. Все яснее ясного, думал он, и действовать надо решительно и без промедления, пока этот озверевший Кулак не пристукнул еще кого-нибудь.

Потом он думал о Рыжем. Что привело его в тайгу? Страх перед смертью на поле боя? Трусость? А может, преступление и страх перед неминуемой карой? Но что бы ни было, Кешке казалось, что Рыжий — это не Баптист. И было бы неразумным отмахиваться от него, как от Баптиста.

К обусловленному месту Кешка пришел за полдень. Усталый, потный, возбужденный нелегкими раздумьями. Оглядев каменистый распадок, он выбрал почище полянку между лиственниц и прилег. Лицо приятно обдувал низовой ветер. Клонило ко сну и думать уже ни о чем не хотелось. Он просто был уверен, что вот-вот из-за камня или из-за деревьев, из чащи мелколесья появится Дубровин и подойдет к нему. Но появился не Дубровин, а Степка! Кешка аж оцепенел: уж не видение ли перед глазами? Нет, она... настоящая, живая Степка. В броднях, в розовом, под цвет кипрея, платье, в зеленом жилете, ладно облегавшем невысокую грудь. Голова повязана платком, за плечом все та же стародавняя берданка. Степка... идет прямо на него, круглоплечая, уверенная, лукаво смеющаяся. Никакой ошибки быть не может — она. Кешка уже видит Степкины глаза. Вот она делает еще шаг, другой, кладет на камень узелок и падает... падает прямо на Кешку. Задыхаясь от бесенячьего смеха, она треплет его за уши, дерет волосы и что-то мурлычет, тихо повизгивая. Но Кешка, опьяненный томительным ожиданием того важного дела, ради которого он здесь, молчит. Он и не пытается уклониться от жестокой и вместе с тем почему-то приятной Степкиной потасовки.

— Да ты что лежишь как байбак?! Вот я тебя! Вот я!.. — Она так надрала ему уши, что они стали походить на оляпистые пельмени, какие стряпают неумехи хозяйки. И волосы торчали, как растрепанный камышовый веник. — Вставай, хватит валяться, байбачина. Узнать не можешь? Думаешь, пригрезилась? Нет! Это — я. Узнаешь?

Кешка и на самом деле походил на пьяного, которого только что разбудили. Наконец он поднял голову, протер глаза.

— Чего не узнать-то? Только не могу взять в голову, откуда ты свалилась.

— В этом вся соль. Вот и угадай. Попробуй...

Подобрав подол платья и обхватив руками колени, она уселась против Кешки. На возбужденном лице ее выступали и радость, и шалая хитрость от сознания своего преимущества перед ним.

— Ты-то чего здесь валяешься, а? Дожидаешься? Кому свидание назначил? А ну признавайся! — не умолкая ни на минуту, тараторила Степка. А Кешка, тяжело хмурясь, еще больше недоумевал. Неужели он заблудился или что-нибудь перепутал? Раз появилась Степка, значит, он где-то близко от заимки. А раз так — Дубровин ждет его совсем в другом месте. Как же?..

— Ты что, шишкой кедровой подавился? Или воды в рот набрал? Отвечай мне, дезертирская твоя душа.

«Дезертирская»? Значит, она что-то уже пронюхала, проныра. Но почему она может знать? Кто сказал ей? Уж не Рыжий ли тут снова вмешался?!

— Чего пристала? — проворчал Кешка. — Ну чего?

— Значит, ты меня не ждал?

— Не ждал.

— И видеть не хотел? Так?

— Не тяни за душу, — сердился Кешка. И кажется, не на нее, на бесшабашную Степку, а на себя за неумение понять, что происходит. И почему эта девчонка крутит и вертит им, как игрушкой. Кто дал ей право?!

— А я поесть принесла тебе, — сказала она мягко, с какой-то уж очень взрослой нежностью. Вскочила, взяла узелок, из которого торчала бутылка молока и перья зеленого лука. — Кушай на здоровье, дезертирик мой. Буду подкармливать тебя. А то родни здесь твоей нету, совсем отощать можешь.

— Нет, что все это значит?! — уже не на шутку злился Кешка.

— Эх ты, пенек осиновый... А тоже мне — следопыт, везделаз... То и значит, что послал меня Василий Андреич! Бестолочь!..

Это уж совсем непонятно.

— Какой еще Василий Андреич, что ты мне морочишь голову?!

— А тот самый, Василь Андреич, дядя Вася, которого ждет не дождется неугадливый ветрогон Кешка. А еще этого Кешку зовут пешка, сладкоежка, сыроежка, — Степка гримасничала и озоровала, а Кешка страшно возмущался. — А неугадливый потому, что бестолковый. Он не знает, что Василь Андреич — мой крестный. Про то мне дед Кайла сказывал самолично.

Теперь уже смеялся Кешка, вцепившись обеими руками в траву, словно для того, чтобы не сорваться с земной поверхности и не улететь куда-нибудь под облака.

— Ну и Степка, ну и артист... Надо же, какие штучки откалывает...

— Ничего не откалываю. Давай ешь, — уже не смеялась, а приказывала Степка, развязывая свой узелок. — Говорить потом станем, есть об чем поговорить.

Кешка с растерянным удивлением глядел то на содержимое узелка, манившего его своим видом и запахом, то на Степку, на ее маленькие, смуглые руки, проворно раскладывавшие куски мяса, рыбы, малосольные огурцы, пахнущие чесноком и укропом. У него заныло под ложечкой, а рот наполнился кисловатой слюной.

— Здорово! — вскрикнул он. — Да как же это, Степка?!

— А вот так. Кушай и поправляйся.

— Как ведь это хорошо-то. Очень даже замечательно...

Он принялся за еду, а она сидела и молча глядела на него, как глядят женщины на своих близких и любимых, когда приносят в луга или в поле долгожданный обед или ужин. Сидят, ощущая запах знакомого пота и почти физически чувствуя усталость хорошо поработавшего человека. Поправив на голове платок, Степка сказала:

— Дядя — так теперь будешь звать Василь Андреича. Понял? Велел сказать тебе, что приезжать сюда пока не будет. Дело не позволяет ему. И помощников своих посылать не станет. Сказал, что заместо начальника меня к тебе приставляет. Так что мне будешь все докладать. Больно-то не задирай нос и не крутись. Мне и деду. Сегодня дед послал меня, а сам куда-то за перевал подался. Дядя Василий... Тьфу ты! Опять... Вчера он заезжал к нам ненадолго. Про тебя разговор был.

— Не обманываешь? — все еще сомневаясь, спросил Кешка.

— Зачем обманывать? Я никогда не обманываю. И привычки такой не имею, — Степка даже чуть посмурнела. — Обманывать нехорошо. Человек не должен обманывать... — Задумалась, вспоминая что-то, потом сказала: — На четвертой ферме тоже один убег. И чего с ума сходят, а еще мужики... Ему надо было в военкомат, а он — в тайгу. А у хозяйки его, у жены, которая в лавке торговала, — у ней растрата. Вот как работают! Дедка сказывал, что милиция забрала ее. В избе все описали и запечатали...

Кешка не перебивал — он старательно нажимал на еду, да и не все ли равно, кто и откуда еще убежал. Напившись густого, с мягкой полынной горчинкой молока, он облизнулся, как теленок, и сказал:

— Вот и подзаправился. Спасибочка. Давно так не приходилось.

— А что не доел — возьми, — распорядилась Степка. — Эта еда завтра тебе сгодится.

— Так-так... — сказал Кешка. Скучающе поглядел по сторонам. — А что же мне теперь делать? Ждал, что придет Дядя, даст новое задание...

— Дядя сказал: что делать — ты знаешь и выполняй все в точности. А вот что такое ты знаешь и что должен выполнять — этого не сказал он. И дедушка про то не знает.

Растирая в пальцах листок душистой мяты, Кешка жался и сомневался. Ему и верилось и не верилось. Никогда бы он не подумал, что такое ответственное дело могут поручить Степке. И кто? Сам Дубровин! Парню или на худой конец мальчишке, такому, как Ларька, — этому можно поручить и такое, — но Степке... А она сидела подле него и ждала.

— Говоришь, что я должен тебе докладывать? А может, написать? Записку или рапорт какой?

— Писать он не приказывал. А вот докладывать — это уж в точности. И все до капельки.

— А ты запомнишь?

— Чего не запомнить? Я что хошь запомню. Вот, например, глаза твои — я и во сне помню. И уши твои во сне вижу.

— Балаболка!

— А ты? Теленок, и правда что теленок, только мычать не умеешь...

Кешка начал рассказ. Он говорил о своих встречах в тайге, о приключениях, какие с ним были, а она слушала. Слушала с таким вниманием, что ни разу не улыбнулась. Иногда по ее настороженному лицу мимолетной тенью скользил испуг, и тогда она почему-то начинала часто-часто дышать, будто ей не хватало воздуха, а руки не находили себе места.

— Однако, не высовывайся больно-то. Поглядывай, — с печальной предосторожностью сказала она.

— У меня голова на плечах.

— У них тоже голова, а не горшок с дыркой...

Кешка рассказал все, что можно было рассказать, что он считал возможным — это ведь не Дубровин! И тем не менее он несколько раз повторил, чтобы Степка передала Дяде все в точности. Договорились о дне новой встречи. И теперь уже совсем успокоенный, он ждал, когда уйдет Степка. Но та и не собиралась уходить. Опять она была веселая. Опять насмешничала. Потом забралась на большой камень и принялась по-шамански выделывать руками. Подпрыгивала, кружилась, трясла головой. Все у нее двигалось, все играло, а рожи — каких только она не строила! Кешка приходил в изумление и думал: «Надо же! Китайским фокусникам еще учиться да учиться у нее. В носу у них еще не кругло так-то выделывать...»

— В броднях-то, однако, неловко выкаблучивать? — заметил Кешка. — Туфельки требуются для такого раза.

— Беда какая! В броднях ноге мягче. Легко в них!.. Сними меня отсюда. Ну, испугался, что ли? Или силенки не хватает?

— Силенки, говоришь?

— А то как же!..

Кешка подхватил Степку и вместе с ней закружился. Весь мир помчался куда-то с бешеной силой: перед глазами кувыркались сосны и камни, перевертывались хребты, пестрыми полотнищами трепетали под солнцем луговины. У Кешки захватило дыхание, а Степка, радостно повизгивая, летала вокруг него, как ласточка, на вытянутых руках. Кешка замедлил кружение и остановился, едва удерживаясь на ногах. Поставил девчонку на землю, шлепнул ее пониже спины ладонью и, счастливо захохотав, упал в траву.

— Дина Дзадзу!..

— Больно-то не охальничай! Нельзя по этому месту! — строго крикнула Степка, загораживаясь рукой. — Мама сказывала, парни любить не станут.

— Ну и пусть... Пусть парни не любят! — смеялся он беззаботно и радостно. — Не тужи о парнях, не думай. Рано об них думать, все будет хорошо. Все как надо!..

Под тенью черемухи возле ключа сидели двое: один постарше, обросший волосами, в наброшенной на плечи дырявой, местами подпаленной шинели, другой моложе, с недельной небритостью на узкоскулом лице, в засаленной, как у скотника, телогрейке, в пилотке, едва державшейся на виске.

— Такие дела-делишки, Батя, — сказал тот, что помоложе. — А когда к завершению придут эти дела-делишки, однако, и сам Дядя в толк не возьмет. Ничего не сказал. Там, слышь, узнаешь. И вот я, стал-быть, перед тобой как лист перед травой. А зовут меня...

— Знаю — Липат.

— Как узнал?

— На то я и Батя. Детей своих сам крестил.

— Порядок. Имя-то у тебя партизанское — Батя. Ладно придумано... Интересуюсь, какие права-обязанности предстоит мне выполнять по штатному расписанию?

— Ты часом в финчасти не служил?

— А что?

— Да язык у тебя сильно замысловато выписывает, ни дать ни взять как рондо у импортной самописки.

— Не угадал, а говоришь, сам крестил своих ребятишек. Ротный каптенармус призыва тридцать седьмого года!

— А ведь и правда — вылитый каптер! — довольно хохотнул Батя, поглаживая всей крупной ладонью бороду.

— В данное время — ранбольной, освобожденный по этой уважительной причине на четыре месяца для домашней поправки.

— Ну, за четыре месяца, бог даст, управимся, — сказал Батя. — Должны управиться. Что же касаемо «штатного расписания» — тут мы с тобой одного ранга. Дождемся первого зазимка, сделаем свое дело. Доложим чин-чином и отправимся к новому месту службы. Устраивает?

— Особых возражений не имеется...

Батя — это и есть Ветлугин. Без малого две недели, как поселился он в глухом, удаленном от жилья урочище. Оброс бородой. Тайгу он знал хорошо: родился и вырос в ней и военную службу начинал в таежном гарнизоне. И потому считал, что лучшего места для «оседания», а тем более для зимовки искать нечего. Здесь когда-то трудились старатели, исковыряли гору шурфами. Понаделали выработок и ходов сообщения, как кроты. Золотишко, видимо, поиссякло, работа встала, старатели бросили свое хозяйство и ушли. И уже многие годы здесь бушевали дикие заросли пихты, осины, березника. В пору линьки приживалось робкое обессиленное зверье и нелетная беззащитная птица.

Обследовав старую шахту с горизонтальными выходами на поверхность, Батя нашел, что здесь даже в сильные морозы можно укрыться и неплохо прожить, особенно если сделать кое-какие запасы провизии.

— Ежели не секрет, сколько по строевой записке значится активных штыков в нашем полку? — поинтересовался Липат.

— По строевой записке?.. Пока — я да ты да мы с тобой. Впрочем, есть еще Анисим — отставной сержант ведомственной милиции и тоже из ранбольных. Рыбу пошел ловить.

— Та-ак, — что-то соображая, произнес Липат. — Насколько я разбираюсь в военном искусстве, супротивная сторона имеет некоторое превосходство в живой силе и в технике?

— Имеет. Дядя предполагает, что к настоящему времени их — этой «супротивной стороны» — что-нибудь около двух десятков. Большинство с оружием: у кого свое, отечественное, у кого трофейное. Есть и с охотничьим. И боеприпасов в достатке.

— Так, так... А по какой причине они оседают именно здесь? — спохватился Липат.

— В точности объяснить не могу. И Дядя про это не сказывал. Может, осторожничает, сами, дескать, придет время, поймете и разберетесь. А может, и сам покуда догадками довольствуется. — Батя свернул цигарку, достал из кармана кремень и, придавив к нему большим закопченным пальцем кусочек трута, высек кресалом искру. Делал он это обстоятельно, как, вероятно, добывали эту бесценную искру наши далекие предки, не знавшие иного способа получения огня. Затем раздул искру и, когда сухой трут задымил, прикурил цигарку. — У меня, конечно, есть свои соображения по этой части.

— Интересно бы знать.

— Граница недалеко. Может, надежду какую питают. А еще одна причина — глушь, пожалуй, поболе тыщи километров от железной дороги: ни комендантских патрулей, ни милиции — ничего нету. Благодать! В тайге кержацкие заимки встречаются. А кержаки — из них кое-кто все еще стародавностью бредит, а есть и такие зимогоры, которые антихриста поджидают. В коллективизацию они беглых кулаков подкармливали да от властей скрывали, в настоящий момент поддерживают всяких «калик перехожих», бродяг, ну и этих, конечно.

— Это уж из политграмоты, Батя, и притом неконкретно.

— А другого и я не знаю. Вместе разбираться станем. Дядя, случаем, не рассказывал тебе, какие тут редкостные находки случаются?

— Не рассказывал.

— Нынче весной у одного кержака на пасеке румын целый месяц жил.

— Румын? Откуда мог взяться?

— Обыкновенный рядовой солдат румынской армии. Воевал, был в лагере для военнопленных, немцы, говорят, отколотили его, как своего нерадивого союзника. Вот он и убежал из лагеря и сюда пробрался. Кержак приютил. И все дело, оказывается, в том, что румын-то шибко богомольный. А может, только прикидывался таким. Вера у него, конечно, не кержацкая, но сходная.

— Его, надо полагать, поймали и с почетом препроводили куда следует?

— В том-то и дело, что не поймали. От кержака он ушел, но здесь не появлялся. Где-то шатается.

Над головами шелестела жесткая, налитая карминовым соком листва черемух. От гладких осклизлых камней пахло илом и прелыми листьями. Несердито журчала вода, словно вела бесконечный разговор с лесом, с горой, с травами. Изредка на камни садились кокетливо-проворные трясогузки, выхватывая из сырых трещин личинок и комаров.

Посвистывая, суетливо бегали по мочажине кулички-воробьи— блюстители порядка. Вот из-под камня выполз уж с ярко-красным венцом на голове, сторожко огляделся и пополз дальше... Созерцая эту тихую тайную жизнь, наверно, ни Батя, ни Липат не думали уже о войне, не вспоминали госпиталей с их крутым запахом карболки и хлороформа. Липат лежал на боку и задумчиво грыз кедровые орешки. Может, он думал в эту минуту о том румынском солдате, который так же, как и он, лежит, возможно, где-нибудь на берегу ручейка и слушает его чужестранную болтовню.

— Тут, знаешь, и такие попадаются, которые трибуналом заочно... — в хмуром раздумье заговорил Батя. — Совершил преступление, убег от суда... в таких случаях известно. Все доказано. Трибунал приговорил, а привести в исполнение — не привел.

Липат поднял на Батю глаза.

— Ну и как же?

— Скажу то, что объяснил мне Дядя: суд их судил, ему и распоряжаться ими.

— Суд-то распорядился, раз приговор вынес.

— Я так рассуждаю: в военное время всякое случается. Мыкаются иные и туда и сюда и сами не знают, что им надо. Да и люди опять же не одинаковы. Есть крепкие, как дикий камень, а есть — песок рассыпчатый. Поддался такой страху, не выстоял и бежит, а потом образумится, клянет себя. Только уж поздно — дело сделано. А теперь вот попадется и пусть его, варнака, — на передовую. Никаких с него обещаний, никаких объяснений — пусть кровью своей оправдывается и перед теми, кого обманул, кого обокрал, кого в беде бросил, перед живыми и перед мертвыми, перед законом и перед своей совестью. Понял или нет?

— Понять-то вроде понял, но...

— Перебить их — хитрости много не надо. Тут бы, Липат, и без нас управились. Не в этом цель. Так что предупреждаю, чтобы потом разговору не было. — И хотя это было сказано негромко и просто, но в старшинском баске Бати прозвучали нотки приказа. — Мы с тобой в тихой разведке, а как и что будет дальше, дело покажет. Не догадаемся — начальство подскажет...

Много передумал Батя за эти дни. Не раз в мыслях разговаривал с Дубровиным. И старался запомнить все, что приказывал он. В одной из последних бесед Дубровин сказал ему: «Для того чтобы помешать Астанаю сколотить банду, — а Дубровин почему-то уверен был, что Астанай обязательно примется за это страшное дело, — надо прибрать дезертиров к своим рукам раньше, чем это успеет Астанай». Трудно это или легко? Наверно, нелегко. А еще Дубровин сказал ему: «Гоняться за каждым в отдельности — пустое занятие, Ветлугин, да и оборачивается оно, как видишь, не всегда в нашу пользу. И еще одну сторону дела надо помнить: убежденный враг, идейный, так сказать, он сейчас в лес не побежит, скорее к немцам махнет, потому что у него, у «идейного», есть какие-то цели и даже свои принципы. У этих другое: любой ценой спасти свою шкуру. И вот поэтому самому заниматься каждым прохвостом — это уж непростительная роскошь. Решать надо одним разом!..»

Прошло без малого две недели, а он, Батя, наладил контакт пока только с тремя бродягами, которые странно насторожили его: среди них не оказалось ни одного из тех, кого они ищут. Эти первые контакты с таежными обитателями, однако, не обезнадежили Батю, он по-прежнему верил, что все еще впереди. «В подходящий момент сами придут», — думал он и, кажется, уже видел этот «подходящий момент».

— Вот что, Липат, — заговорил он, — когда ты проходил мимо озера, заметил развалины? Заимка когда-то стояла там.

— Ну, заметил. И что из этого?

— Придется тебе сходить туда.

— Пошто это в такую-то даль? Туда, пожалуй, километров двенадцать наберется.

— Ежели не больше...— Батя отплюнул окурок, который, описав параболу, упал в прибрежную сырость, обтер тыльной стороной ладони губы и сказал: — Приметил я там самогонный аппарат, без надобности валяется. Так вот ты ступай и доставь его сюда.

Липат недоверчиво покачал головой.

— Ну-ну, мудришь, Батя? Мне малость невдомек твоя задумка.

— А ты не спрашивай. Выполняй, что приказывают. Я все-таки старшина, да еще и сверхсрочной службы. Вот так и порешим, каптенармус...

Вчера Кешка встретил еще двоих. Поднялся на косогор, чтобы отдохнуть в своем «логове», и вдруг — гости. Конечно, не обошлось без конфликта, без короткой потасовки. Но это уже не столь важно. Потом сами же смеялись друг над другом. И пуще всех хохотал Султан, которого Кешка так подкинул, что он сперва ткнулся головой в камни, а потом отскочил и покатился по косогору. Под глазом у Султана сразу вздулся синий фонарь, а из разбитого носа долго не унималась кровь.

— Про тебя немножко слыхали, — пошмыгивая расквашенным носом, говорил Султан. — Рыжий про тебя сказывал. Сила, говорит, есть немножко. Потому один хочет жить.

— Не знали мы, что это твоя нора, — хриплым басом заметил дружок Султана — нескладно-рослый и угрюмый Сохатый. Непропорциональным сложением своим и увесисто пухлой верхней губой, нависшей над ртом, он действительно напоминал этого таежного великана. Нескладность подчеркивалась еще и тем, что на его широченных плечах буквально раздиралась по всем швам какая-то старомодная бабья кацавейка, надетая на голое тело. — А мы ничего. Мы так, значит... Припухли часок на твоих перинах. Мы ничего, — хрипел Сохатый, щуря ленивые и тупые глаза. — С горы спустились, глядим, х-хы... дыра какая-то. И завалились. У тебя как тут? Покусать ничего не сыщется? В брюхе ровно черти грызутся.

Кешка тоже был голоден, но не поскупился: разложил перед гостями все, что осталось от Степкиных харчей.

— Кушайте, господа.

— Х-хэ, господа... А испить у тебя не найдется? Шибко испить охота.

— Может, ты еще и гаванскую сигару у меня запросишь?

— Хы!.. Да я... Я так, к слову, господа...

— Если к слову — сбегай на речку да и принеси, и мы попьем.

— Правда твоя, — подхватил Султан, — Не серчай, пожалуйста, Горбыль. На Сохатого тоже серчать не надо, он немножко плохо головой работает. Немножко бестолковый бывает.

— Скажешь: бестолко-овый, — рявкнул Сохатый. — Покуда я хожу за водой, ты и сожрешь все. Я знаю тебя, толкового.

— Раз такое дело — воду отставить! — распорядился Кешка. — Порубаем, а потом видно будет...

— Сохатый — он глупый человек, ленивый шибко, — заговорил Султан, когда они, расправившись с едой, наконец уговорили Сохатого принести воды и остались вдвоем. — Военкомат ошибку давал. Его в сумасшедший дом надо. Ума совсем нету. Сырое мясо жрет, рыбу сырьем кушает. Аллаха нехорошо материт. Свою мамашку-папашку тоже матом ругает. Не уважает. Знаешь, почему такой смешной одежа на нем?

— Скажешь, так узнаю, — бросил Кешка.

— Ой-ей, смех одна... — Султан был тех же лет, что и Сохатый, — не больше тридцати. Низкорослый, с лицом ногайца, борода торчала тремя клочками: на подбородке и по клочку на плоских угловатых скулах. В узких, слегка скошенных глазах у него было что-то цепкое и хищное.

— Из бани удрал. Понимаешь? — ядовито посмеивался Султан. — Совсем голый. Шаровары, гимнастерка — все в дезокамеру пускали. Баня на берегу речки стоял. Сохатый зашел в нужник, немножко ждал, думал немножко. Вышел на двор, в речку прыгнул и удрал. Хвалился, сколько много людей напугал своим бесштанным положением. Ох-хо-хо, ничего не стыдился. Одна бабка жакетку свою отдала. Штаны и сапоги у мужика украл. Нехороший человек Сохатый.

— Мы с тобой хороши, — проворчал Кешка. — Чем мы лучше его? Убегли в штанах и рубахах, не нагишом. Вот и вся разница.

Пришел Сохатый. Поставил перед Султаном бутылку и банку из-под консервированных яблок, наполненные водой.

— Пей, сульманская твоя морда.

— Пожалуйста, опять оскорбление пускает, — пожаловался Султан.

— Возьми и ты оскорби. Или по шее дай! — Кешка, сощурив глаза, улыбнулся: Сохатый чуть не на две головы был выше Султана. — А обижаться ни к чему. Да и болтает он не для оскорбления. А ты петушишься. Должен спасибо сказать ему за воду, а ты — оскорбляет!..

Сохатый уселся между двух камней как в старомодном кресле и засмеялся.

— Бактист ба-а-альшущего тайменя пымал, — размахнул он руками. — Вот экого! Истинный бог, не вру!

— А чего не попросил у него на жареху?

— Зачем просить? — пылко вмешался Султан. — Совсем не надо просить. Зачем унижать себя? Взять и тащить скорее.

— Он для себя ловит.

— Ой-ей, Горбыль! Твоя ничего не понимает. Бактист — поганый душа. Нехороший человек. Беги, Сохатый, забирай у него таймень. Тащи, хороший шашлык будем жарить. Давай, пожалуйста.

Сохатый лишь усмехался глуповато и молчал. Кешка, поглядывая на него, думал, что он не подчинится чужой воле, но не угадал. Сохатый тяжело вылез из своего «кресла» и с несвойственной ему проворностью побежал, спуская с горы каменную крошку.

— А ты говоришь: оскорбляет, — заметил Кешка, прислушиваясь к гулкому бегу Сохатого. — Да он за тебя в огонь и в воду. Скажи ему, и он не только рыбу отнимет — голову свернет этому Баптисту.

Султан, легонько растирая рукой синяки на лице, молчал, что-то обдумывая. На ногах у него были огромные резиновые сапоги, какие носят бергалы[10]. Казалось, не только его короткие с врожденной кривинкой ноги, но и весь он вместе с животом умещался в этих сапогах-скороходах, даже штанов, какие они, не было видно. На грязную, когда-то белую рубаху была надета жилетка, а на голове — фуражка с малиновым околышем.

Разглядывая его необычное одеяние, Кешка сказал:

— А ты, как видно, тоже умудрился смотать удочки из строя.

— Совсем негодный. Белобилетник я. Никогда в армии не служил. Теперь тоже не берут.

— А чего в тайге шатаешься?

— Мое дело, воздух чистый. Слобода. Птичка поет. Где хочу, там и жить стану.

— Ну-ну, свобода... А сапоги?

— Чего сапоги? В таких сапогах каждый человек ходить может.

— Еще бы?

— Махнем?! — с ходу предложил Султан. — Мне немножко великой. Тебе самый пора будет. Меняем, да?

Кешка не ожидал такого поворота дела, задумался. А что, если принести свою первую жертву? Поверят в мою доброту и несмышленость или нет?

— А придачу?

— Ты давай придачу! — с радостью ухватился Султан, понимавший, как видно, толк в торговых сделках.

— Мне и без придачи неплохо. В твоих резинах нога потеть станет, а в моих она — барыня.

— А, без придачи пойдет! — махнул рукой Султан и поспешно сбросил с ног порядком надоевшие обутки. И Кешка снял, правда, без охоты и уже с сожалением, только ради того, чтобы не оказаться в «трепачах». Султан возрадовался.

— Моя нога тоже немножко барыня будет. Не обманул. Честно сделал. Хорошо сделал.

— Какой толк обманывать тебя — ну сам посуди?

— Все обманывают. Каждый человек обманывает. — Султан натянул сапоги и, звонко прицокивая языком, принялся топать, подпрыгивать, словно хотел еще и еще раз убедиться в том, что на сей раз обманули не его, а он обдурил этого длинноногого недотепу. — Человек обманывал меня тыщу раз. Бабушка обманывал. Мулла тоже обманывал.

— Потому и не веришь никому?

— Никому. Своя жена тоже верить нельзя. Аллаху тоже. Никому!

— Да-а, плохо так-то жить.

— Зачем плохо? Хорошо. Сам себе верю, хорошо бывает.

Султан сел на камень, расставил ноги, обутые в удобные Кешкины кирзачи и, опершись ладонями на коленки, сказал:

— Одному себе верить надо... Русский пацан народится, его в русский мечеть таскают, в холодной воде немножко купают. Крест на шею надевают. Татарин, казах, башкир, киргиз — так не делают. У нас другой закон. Немножко подрастает пацан, мулла приходит, берет пацана на свои руки, штаны снимает, немножко хватает — чик и готово! Больно бывает. Кровь течет. Пацан кричит.

— Так-то при царе Горохе делалось, — возразил Кешка. — Вот я даже совсем не крещеный. И не верующий. Зачем мне это рассказываешь?

— Слушай, не мешай, пожалуйста, — умолял Султан. — Про своя жизнь буду говорить. Пожалуйста... Меня долго не могли обрезать. Революция случилась, война. Мулла сбежал к белым. Мечеть сгорел. Человек такой, который резать умеет, не нашелся вовремя. А когда нашелся, я не хотел. Большой стал. Понимать немножко стал. Больно. Отец-мать в другое место уехали. У бабушки жил. Бабушка шибко-шибко верующий был и совсем не хотел, чтобы необрезанным я остался. Ругает, говорит: ты совсем басурман поганый. Любить не будем. Жалеть не будем. Одевать-обувать не будем. Аллах не прощает такой безбожный человек. На том свете вешать тебя за эту штуку будут. Хорошо, да? Тогда будешь кричать «больно». А я сказал: не дам резать. Бабушка говорит: «Проси что хочешь — все тебе будет. Только немножко резать давай». Дядя пришел — тоже просит. Тетя тоже просит. Соседи пришли. Говорят: хочешь — лошадь тебе покупаем. Граммофон с большой трубой дарить тебе будем. Гармонь покупаем. Давай резать. Я говорю: велосипед покупаете — даю немножко резать. А почему так говорил, не знаешь? A-а... В лавку три велосипеда привезли. Кто хлеб много сдавал, шерсть, мясо, яички, велосипед продавали. Новый. Красивый. Блестит. Звонок: динь-динь-динь. Хороший велосипед! Бабушка сходила в лавку и говорит: будет у тебя велосипед. Слава аллаху, помогает немножко. Поглядел в окошко — старший братишка Равиль ведет новый велосипед. На двор завел, в сенях поставил: динь-динь-динь. В избу зашел и говорит: счастливый ты! Мне паршивый игрушка никто не давал. Тебе прекрасный велосипед дают. Тебя все любят, меня нет. Весь день я был счастливый, много радовался. Велосипед изучал, руль туда-сюда вертел, педаль крутил, немножко звонок звонил. Утром мулла пришел. Штаны с меня снимал... Ой-ей-ей, как я кричал. Больно было. Плакал. А бабушка, дядя, мулла — все радовались. Шашлык кушали, плов ели, кумыс, вино пили. Не помню, как спать ложился, так болел все. Утром проснулся — побежал скорее в сени велосипед изучать. Нет велосипеда! Братишка Равиль — ха-ха-хо. Бабушка — хи-хи-хи... Спрашиваю: где мой велосипед? Давай скорее мой велосипед! Равиль говорит: «Дурак ты совсем — обманывали тебя. Магазинщик на один день давал велосипед. Ты поверил? Дурак. Совсем набитый дурак...» Много плакал я, много слезы терял. Из дома убежал: целый месяц шатался туда-сюда. Потом в свой улус пришел. Куда пойдешь? Обманули. Понимаешь, какой нехороший человек. Злой человек бывает...

Долго он еще продолжал свой печальный рассказ. Взволнованно, с горечью, с душевной злостью, словно все еще чувствовал жестокую боль, причиненную древним обрядом. А когда Сохатый вернулся с пустыми руками, он накинулся на него.

— Зачем не забрал тайменя? Зачем ворону ловил? Куда твой свинячий глаза глядели? — Сохатый угрюмо молчал и разводил руками. — Дурак. Ой, какой ты дурной человек, — негодовал Султан. — Ждать тебя будет, когда ты еще придешь. Да? Пожалуйста, елдаш, аргыз, ипташ, товарищ Сохатый! Забирай, пожалуйста... Ой, какой пустой твоя башка. Что кушать будем? Что жрать будем, а?.. — он плюнул и разразился ругательством. — Эх-хе, понимаешь, Горбыль, никому верить нельзя. Обманывают, собаки...

Степке чуть не каждую ночь снился Кешка. Эти сны иногда были такими, что она вскакивала с постели: суматошно колотилось сердце, во рту полынная горечь, щеки горели. И долго потом, ворочаясь, она тискала подушку, казавшуюся горячей и жесткой, как камень на солнцепеке — спать уже не хотелось. Почему-то вспоминались всякие нелепости. То она представит Кешку этаким увальнем и застенчивым нелюдимом, будто он всю жизнь сиднем просидел на печи и не общался с людьми. То увидит не самого Кешку, а его уши, и вдруг ей захочется подергать их и даже попробовать на вкус. Но представлялось и совсем другое: а вдруг его так же, как лейтенанта Морозова, подстрелят и все? Он ведь бывает такой... Чуть что — и характер его так взыграет, что он уже ни за что не отступится. Ни за что!.. Степке становилось страшно, хотелось поскорее бежать туда, в горы, разыскать Кешку и отвести от него беду. Увести его туда, где бы не было ни войны, ни страха, ни этих проклятых бродяг и даже... деда Кайлы. Пусть никого. Пусть это будет остров, отрезанный от мира и от людей. И только они двое да еще звери и птицы. Деревья и много-много жарков[11] и всяких других цветов, много нарядных бабочек над росными травами и совсем нет гнуса. Такие мысли радостно согревали ее, но ненадолго. Она постоянно чего-то ждала, на что-то надеялась. И когда однажды ночью постучали в окно, она вскочила как ужаленная. Растормошила деда, набросила на голые плечи шубейку и выбежала в сенцы. Но это был не тот, кого она ждала. В избу вошел Дубровин.

— Здравствуй, стрекоза, — тихо сказал он, погладив растрепанную и горячую Степкину голову. — Дед, здравствуй! Как жизнь в этом честном доме? Как дела?..

Степка засветила лампу.

— Чего не вовремя шатаешься? Дня не хватает тебе? Полуношник. Спать людям не даешь, — ворчал дружелюбно дед Кайла, ворочаясь на своей лежанке.

— По пути заглянул. Машину на большаке оставил. А дня мне действительно не хватает, — отшучивался Дубровин. — Еще бы часочка четыре-пять прибавить. Вот тогда бы я выспался.

Дубровин уселся в простенок и чуть привернул фитиль керосиновой лампы. Степка взялась за самовар, но Дубровин остановил ее.

— Не суетись, обойдемся без чая.

Она послушно уселась на чурбак возле печки. Дед подал гостю банку с самосадом.

— Ну как живем-то? Чего хмуришься, старина?

— Зимогорим помаленьку, — сказал дед и закашлялся. — Газеты к нам не приходят, радива нету. Что делается на земле — не знаем. Как дела идут, как люди живут — ничего не знаем.

— Неважные дела, — сказал Дубровин. — Пока неважные, — повторил, задумавшись на минуту. — Ну а как там? Что там нового?

— Степка на той неделе все обсказала тебе. От той поры не видалась она с парнем.

— Могла бы и повидаться, да не приказывали, — будто в свое оправдание сказала Степка и поправила на голых, гладко округленных коленках шубейку. — Приказа не было, и не ходила.

— Зря и ходить нечего. Условились, в какой день — и все. Ежели у него порядок, придет, — потягивая дымок, рассуждал Дубровин.

— Про то и я толкую, — сказал дед. — А девка девка и есть. Терпенья не хватает. Ругать надо.

— Ругать пока не за что, — сказал Дубровин. — А похвалить — придет время, похвалим. На заимку не заглядывают?

— Слава богу, обходят покудова, — ответил дед. — Взять им на заимке нечего. Магазинов и складов у меня нету. И опять же бабы в тайгу шатаются. То узелок какой несет, то картошки в мешке. Сам двух бабенок встречал. Вроде бы с фермы. — Дед докурил папиросу, которой его угостил Дубровин, и долго кашлял. Потом набил своим табаком трубку и снова закурил, и уже больше не кашлял, а пыхтел и бормотал как-то дремотно и не всегда внятно. — Вчерась одного молодца встретил. Посидели, табачком подымили. Молодец так молодец. Этот, однако, и мишку косолапого без ружья скрутит. Ну а автомат все же на шее таскает. Шибко здоров, варначина.

— На зиму не готовятся? Не замечаешь?

— А кто их знает. Пещеры, поди, давно уже облюбованы. А может, землянок понароют.

— Здесь, поблизости?

— Не знаю, Андреич. Разговора такого не было.

Дубровин глядел на старика и думал о чем-то своем. За стенкой под навесом пропел петух. Дубровин поднялся.

— А этим бабенкам, которых в тайге встречаешь, да и самим «молодцам» при случае скажи: слыхал, мол, от людей, что на фермах и в других населенных местах, что возле тайги находятся, опять милиция живкой живет. И по всем приметам собираются, мол, опять облавы устраивать. И даже, мол, слухи ходят, что в ближний райцентр солдат поставят для обучения. А уж сыщиков этих, разведчиков — ну, мол, чуть не в каждую избу приставили.

— Испугаются они, однако.

— Вот это и нужно.

— Зачем нужно? — недоумевал дед. — Убегут.

— Куда убегут?

— Не знаю куда. Нехорошо так-то, однако.

Степка тоже удивлялась и тоже не могла понять, зачем надо пугать их. Так-то и Кешка вместе с ними может «испугаться», и тогда совсем не увидишь его.

— Видишь, какое дело, — усмехнулся Дубровин. — Ты, конечно, прав, только не убегут, а уйдут, постепенно и тихо откочуют из этих мест. Ежели сейчас послать в тайгу милиционеров да еще солдат в придачу, они разбегутся. Поймают одного-двух, а остальные — кто куда, и тогда их не скоро найдешь. Ежели все оставить так, как есть, и ничем не беспокоить их, они, пользуясь «слабостью властей», обнаглеют и займутся грабежом, чтобы запастись провизией на зиму. Да и тебя не обойдут мимо.

Доводы Дубровина казались теперь и простыми, и убедительными. Дед даже поддержал:

— Дело, дело. Грабить — это уж беспременно будут. Провизия само собой. Шубу ему надо. Катанки надо. Штаны-рубаху за лето износит — тоже подавай. Вон оно куда выходит!

— Совершенно верно, — соглашался Дубровин. — А вот ежели их припугнуть слегка, они отойдут в глубь тайги, оторвутся от населенных пунктов, от поддержки, какую кое-когда получают. А что будет с ними там, на этих новых местах — этого пока говорить не стану. Дело покажет.

— Хитришь, парень. Ох, хитри-ишь.

— А как же? Без хитрости-то, знаешь, что бывает?.. — Он не досказал.

Потоптавшись у порога, дед Кайла вышел во двор, чтобы присмотреть, нет ли кого поблизости. Позадорил собаку, которая с лаем побегала вокруг заимки. И снова кругом тишина. Дубровин еще раз напомнил Степке, как надо встречаться с Кешкой. Сказал, что передать ему и что запомнить. Дед Кайла возвратился в избу и сказал:

— Проводить, однако, придется — ночь шибко смурная. Дождь, кажись, сбирается.

— Дождь так дождь, а провожать не надо. Не заплутаюсь, — отказался Дубровин. — Всего вам доброго!..

Кешка не был изнеженным парнем, но привыкал к жизни отшельника и бродяги с большим трудом. Порой даже начинал сомневаться в полезности такого образа жизни. Сомнения приходили в минуты, когда он вспоминал о доме, о своих дружках, об увлечениях и занятиях. Похоже, что где-то на грани этого одиночества и тоски по одну сторону было детство с его озорством и шалостями, с родительской скупой лаской, с увлекательными книжками, вселявшими в сердце трепет ребячей зависти, по другую — юность, пока незнакомая и еще странно тревожная, но уже зовущая к неизведанным тайнам.

И все-таки привычка уже была. Главное, он перестал бояться. Убежище его теперь выглядело не так примитивно, оно стало уютнее и даже теплее. И называл он его уже иначе — по-немецки: вольфшанце. В облике Кешки да и в характере его появилась какая-то суровая сдержанность и еще, пожалуй, жестокость. Теперь он разговаривал с бродягами на том же языке, на каком они разговаривали между собою. Он не раскаивался и не вспоминал уже наказы Дубровина, когда приходилось вдруг кого-нибудь «усмирить» кулаком, если вспыхивал острый конфликт. Все так поступали здесь: где сила, там и закон, и власть, и правда. Впрочем, этим поступкам у него было и другое оправдание: не замарать своего имени, выжить в этой озлобленной и дикой среде, выполнить задание, а быть может, и отомстить... Многих он уже знал не только по чьим-то рассказам, но встречал лично. Они называли его, как и друг друга, по кличке и уже считали своим. У каждого из них были вполне осмысленные готовые оправдания своей подлости. Но в Кешке их оправдания не вызывали ни малейшего участия, а тем более — сочувствия. Наблюдая за ними, он всякий раз вспоминал еще свежие школьные истины о чести, о человеческом достоинстве, о долге и поражался, как все это далеко от тех истин, и потому, быть может, хотелось поглубже проникнуть в тайные причины такого падения. И в самом деле, одни идут на смерть с гордо поднятой головой и отдают свою жизнь за то, чтобы человек был свободен и счастлив, каким он должен быть от природы. Другие же... И не только сейчас, когда безумствует война, — так было и в иные времена. Александру Ульянову предлагали бежать за границу, чтобы избежать казни, но он отказался, «хотел умереть вместе со всеми». Лейтенант Шмидт сказал, что он «идет на казнь, как на молитву». А крепостной русский крестьянин Иван Сусанин? Да что Сусанин! А панфиловцы?.. Они вместе с политруком Клочковым решили, что «отступать некуда». И не отступили. Почему так?.. И уже другой голос отвечал ему: «Дорогой товарищ Кешка, над чем ты ломаешь голову? Жизнь есть жизнь, в ней всегда есть доброе и злое, горькое и сладкое. Есть любовь и ненависть. Есть смелость и трусость». Смелость и трусость...

Вчера Степка передала ему указание Дубровина: побывать незаметно в пещерах, где обосновались сообщники Астаная, и сделать там нечто такое, что нарушило бы их спокойствие. Кешка хотя и не понял, для чего это нужно, тут же пошел выполнять задание. И когда он пробрался в первую пещеру — а там он побывал уже не один раз, — у него вдруг задрожали ноги. Ничего не сделав, он повернул назад и пустился бежать прочь от пещеры. Значит, и у него в определенной обстановке нервишки сдают. Значит, и он пока еще не из храброго десятка. Как же так? А ведь еще совсем недавно он упрашивал Дубровина перебросить его туда, в самое логово... Вот оно как: никто, оказывается, не родится бесстрашным. Храбрость надо воспитывать.

Он так задумался, что и не заметил, когда и с какой стороны подошел к убежищу Рыжий.

— Плачешь, что ли? — спросил тот.

Кешка поднял голову, улыбнулся.

— А, всякая лабуда на уме, прилег и голову — в камни, чтобы сквозняки не дули в нее. Садись — в ногах правды нет.

— Такая же картина и у меня, — сказал Рыжий и постучал согнутым пальцем по лбу. — Слышишь? Звенит, как стеклянная посудина. Раздумаешься, разбередишь нутро — ну и полезет все наизнанку. В другой раз, знаешь, удавился бы от этих проклятущих дум. А давиться нехорошо. В соседях у нас мужик удавился — не то по пьяному делу, не то из ревности, так моя мать не могла жить в своем доме. Продала избенку, и в другое село переехали. Сказывала: гляди на меня и казнись, не могу видеть удавленников. Православному человеку грешно руки на себя накладывать. Человек, он должон либо своей законной смертью помереть либо на бранном поле честно и благородно сложить голову за свое отечество. Кто на войне погиб — этот человек святой. Ему все грехи прощаются. Вот как старые люди рассуждали. А мы с тобой как? Тоже честно, благородно? Молчишь?

— А чего я скажу? Ты старше меня, больше знаешь. Да и выбирал ты себе такую жизнь, матери, однако, не спрашивал.

— Не спрашивал... — Рыжий сел на камень и долго молчал, в раздумье теребя бороду. Потом, должно быть, вспомнил что-то, печально посмеялся. — А хочешь, расскажу, как я ее выбрал? — И, не дождавшись ответа, стал рассказывать.

— На фронте дела мои шли неплохо. Снаряды возил на ЗИСе. Артиллеристы довольны были моей работой. Народ они уживистый, веселый, а про их боевые дела и говорить нечего — боги войны! Все было хорошо, а вот однажды попал под бомбежку, ну и... Даже врачей удивление брало: как жив остался. Ведь три тонны вез!.. Из госпиталя меня откомиссовали на военное строительство. В преглубокий тыл. И возить я стал не снаряды, а полковника. Машинешка никудышная: эмка тридцать седьмого года выпуска. Ну все бы это ничего, одно плохо: после контузии кружение головы мучило шибко, а еще вялость ко мне какая-то привязалась. На ходу спал. Сяду, бывало, за баранку, не успею из гаража выехать, как наваливается на меня дремота и я, можно сказать, белого света не вижу и не слышу ни черта. А все равно еду, баранку туда-сюда поворачиваю. Один раз чуть не утонули с начальником — в реку заехали. Он кричит, а мне хоть бы хрен: давлю железку. Так в реку и забурили. Хорошо, что обошлось: трактор подвернулся и вытянул. А полковник — он досконально цивильный человек, только в войну такой чин имел: действительной ни дня не служил и войны не нюхал, да и командовать, окромя своей канцелярии да еще разве жены, никем отродясь не командовал. Толстый, морда широкая, что решето у моей бабуси, а глаза — один на нас, другой в Арзамас, один к тому же и калибром чуток поменьше, по этой причине и прозвище ему кто-то придумал: Камбала. Был он характера крутого и опять же трусоват. Даже воды, бывало, не напьется в дороге: термосок возил с собой с горячим чаем и харч в чемоданчике. А придира — ну никакого спасу! Зачнет пилить — у меня аж зубы с тоски заноют. Узнал он про мою слабость, тут все и началось. А узнал при таких обстоятельствах. Приехали мы вечером на каменный карьер, он и говорит мне: «Ступай спать, а часа в два ночи выедем, на озера по пути завернем: может, утчонку какую или гуся подшибем». Сказано — сделано: я отправился спать в конюховскую, а он пошел в контору. Время подоспело — меня разбудили. Завел мотор и поехали. Он, должно быть, умотался за ночь-то, сел в машину и заснул. Ну а про меня и говорить нечего. Хорошо, что встречных машин не попадалось и проселок с неглубокой колеей. И главное, как ведь насобачился: кладу таким способом на баранку правую руку и вкалываю, а как только колеса чуть выходят из колеи — рука принимает на себя толчок и тут же выправляет колеса. Но в одном месте такая автоматика не сработала, подвела. Машину сперва подкинуло, потом занесло в сторону, начальник мой заревел, как медведь, который в капкан ввалился. Что, говорит, ты, сукин сын, делаешь?! И где же, говорит, те озера, про которые вчера был разговор?! Разинул я глаза, и душа в пятки кинулась: машина идет прямиком на забор, какой-то огород впереди. Давнул сколь было силы на педали — остановились.

— Что?! — кричит. А у меня язык присох и гимнастерка в один миг вымокла, хоть выжимай. — А озера где?

Какие там озера. Солнышко уж над головой. Километров десять — и будем дома. А ему озера... Не меньше пятнадцати километров сонной ехал. Вот оно как бывает!

— Судить будем! — сказал и аж закипел, все затряслось в нем. — В трибунал тебя, негодяя!.. Ну и водитель! Ну и механик! Где только откопали такого на мою голову! Ты ведь убить мог меня запросто. Убить, понимаешь?!

А я молчу как камень. Да и рассуждать-то мне в таком положении глупо — чем объяснишь? В трибунал же сдавать меня воздержался — сам он управлять машиной не умел и не интересовался, а шоферов в резерве не было. Но больше мне уже не доверялся. Садится, бывало, в машину и в лице меняется. Иной раз далеко едем, чую, спать ему охота — разомлел весь, разватружился, ан нет: одним глазом на меня уставится, другим — в ветровое стекло и пыхтит. Заприметит на моем лице смурнинку какую, сейчас же приказывает остановить машину.

— А ну, товарищ Лупинин — это фамилия у меня такая, — стометровку, бегом марш!.. — Сбегаю и снова за баранку. А он опять командует: — Запевайте «Полюшко», товарищ Лупинин.

Отродясь ни слуха музыкального, ни голоса у меня не было, и песен, окромя как «Сени, мои сени» и то только по пьяной лавочке, никаких не певал. Но приказ есть приказ, ору во всю ивановскую: «По-лю-шко, по-оле, полюшко широко поле-е...» Так наорусь, что в горле сыпь выступает. И опять, конечно, едем. Опять он таращит на меня недреманый глаз свой. Прислушивается, какое у меня дыхание, в глаза заглядывает. А чуть заподозрит что — опять стометровку и «Полюшко, поле». Едем, скажем, километров за сотню — не меньше пяти стометровок и концерт одной песни до помрачения мозгов. Я ору, а он молчит и вроде дремлет...

«Конечно же Рыжий говорит правду и, быть может, заслуживает, чтобы его пожалели как человека, — подумал Кешка. — Но... спать за рулем мчащейся машины — это какая-то безумная фантастика! Есть причина ко сну или нет ее — проступок от этого не становится безопасным и не может быть оправданием ему».

— Чин большой и должность немаловажная, а вот народ не любил его, — продолжал Рыжий. — Камбала и Камбала, и до того эта кличка прикипела к нему, ну, скажи, как бородавка на носу. Знал он, что так кличат, и злился страшно. А чего добьешься злом?..

Поехали раз по каким-то делам в колхозы. Мотались по пыльным проселочникам от одного полевого стана к другому целые сутки. Голодные как собаки — саквояжик он свой в конторе позабыл. Сколько стометровок я отмахал — только один спидометр да господь бог знают. В деревнях, известное дело, каждый председатель колхоза норовит употчевать гостя и ночевать оставить. А начальник мой воды даже нигде не испил. И я с ним, как проклятый, целый день крошки во рту не держал. Ему-то что — он сидит, отдыхает, блаженствует, а я как-никак на работе. Измотался, аж штаны сваливаются. В одной деревне призадержались, время к обеду подходит. Председатель — человек в солидных годах — говорит: «Товарищ полковник, не откажите, чем богаты, тем и рады: хлеб-соль откушайте». Помялся он, покуксился, поглядел на меня, а я такую скроил харю, ну будто вот-вот упаду замертво и конец всем мучениям. В общем, упросил его председатель. Заходим в избу, хозяйка аж растерялась от радости. Посуетилась, повздыхала и сейчас же на стол соленое и вареное, хлеб. Буханка, как подушка, мягкая, с румяной корочкой. У меня аж дух защемило от нетерпения и удовольствия. Начальник мой умылся, заходит в горницу. Улыбается, шуточки подкидывает — первый раз увидел его таким общительным и веселым. Но как только поглядел он на стол, на буханку пшеничного, на бутылку с мутноватой жидкостью, будто кондрашка хватил его по лысой макушке. Сперва он помутнел, только нос налился, как слива, да глаза вылезли аж на лоб.

— Это как же понимать прикажете? — выдавил он из себя, а сам весь дрожит. — Хлебозаготовки не выполняешь, сверхплановой продукции фронту — шиш с маслом, а сам белые колобашки жрешь?!

У председателя и язык отнялся: разинул рот и молчит. А бабка шлепает себя по бедрам да охает: «Ой, батюшки, ой, батюшки. Беда-то какая...» Обернулся в мою сторону полковник и командует: «Кру-гом! Поехали, Лупинин, это кулак, а не председатель колхоза!» Что в моем положении сделаешь? Исполняй команду. Бабка уже в дверях незаметно сует мне полбуханки хлеба и кусок вареной баранины. «Возьми, сынок, голодные вы, вижу. Остановитесь где и — перекусите. В дороге-то он, может, отойдет, пообмякнет. Вот баламут-то, не приведи бог к такому... У нас ведь там два сынка, младшему-то Героя присвоили — телеграмму правительственную вчерась получили. Поздравляют. Потому и хлеб свежий испекла...» Вот как можно убить стариков! Ну, чего говорить... Завернул я эту провизию в свой грязный комбинезон и сунул за сидение. Весь день мой начальник ворчал, как баба-яга, а я молчал и про Героя не сказал ему. Такого ведь никаким громом не пробьешь... К вечеру он выдохся и даже ворчать перестал, спрашивает: «Товарищ Лупинин, сухарика какого-нибудь завалящего не найдется в вашем энзе?» Раскинул я свою скатерть-самобранку. Он покрутил носом, поморгал разнокалиберными глазами и принялся уплетать за обе щеки. И слова больше не сказал никакого. А дорогой случилась авария, — Рыжий подобрал возле костра окурок и, обжигая губы, подпаливая усы, глотнул дыма. Помрачнел, словно опять вернулся в этот несчастный день своей жизни. — Да-а, все то же самое. Голодный был — спать не тянуло, а тут разомлел от сытости и опять же не спамши сколько, это тоже сыграло роль. Да и он, конечно, приутомился, ему уж не до стометровок, и «Полюшко» не заставлял петь... Вот и вкатили в дерево. Очнулся он и кричит: «Лупинин, жив, сукин сын? Хорошо, сперва на гарнизонную, а потом — в трибунал. Понял меня? В тюрьму негодяя, все!»

— Он еще жив остался?

— Еще бы, таким везет. Покарябало малость. А машинешка закруглилась. Укатали сивку крутые горки. Груда железок да облачко гари вонючей — и весь остаток. Меня крепенько кувыркнуло. Кровища изо всех дырок хлещет и света белого не вижу. Проморгался кое-как и давай Камбалу ухорашивать. Усадил к дереву, сунул в руки кусок хлебушка и баранью косточку. Сказал, пошел транспорт искать. А сам оторвал баранку от рулевой стойки и айда-пошел.

— А баранку? — удивился Кешка. — Зачем баранку-то?

— А шут его знает. Вгорячах... Когда моряки покидают тонущий корабль, сказывают, что штурвал и компас забирают с собой. А если позволяют возможности — якорь тоже берут.

— Удивительно.

— Не очень... Но чем в тюрьме сидеть, да еще из-за косоглазой Камбалы, лучше уж... — обхватив руками голову, он как-то неловко сгорбился и долго молчал. — Н-да... Болтался как чумной дня два, пожалуй. В башке никакого просветления: боль и муть соленая, а на сердце крысы дерутся. Контузия — музыка не шутейная. А тут один тип повстречался, «пожалел», хлебом накормил, а потом свел с Хозяином, тот по первости обхаживал меня, обнюхивал... Но ему, видно, не такой калибр требуется. А мне и невдогадь было, куда без ума-то втюрился, после дотумкал. Сейчас я вот вроде на своих ногах стою: в черепке посветлело, к размышлениям потянуло, значит, на поправку дело пошло...

Кешка уже ни о чем больше не спрашивал. Над ними тихо шумели пожелтевшие лиственницы. Тоскливо перекликались синицы. В безоблачном небе в неведомые дали плыл журавлиный клин.

Кешка проснулся и, ежась от холода, вылез из своего логова. Было еще совсем рано, солнце грело плохо, на траве, на кустах, особенно на иголках хвои, как царские драгоценности, сверкали капли росы. И опять встал перед Кешкой тот же вопрос: правильно он поступает, ни к кому «не припариваясь», или нет? Степка передала ему указание Дубровина, в котором он не нашел ничего нового: «Вживаться, осваиваться, привыкать». Узнать по возможности всех. Лучше изучить. «Лучше изучить»... Но это ведь не означает, что нужно «привязаться» к кому-то и ни на шаг не отходить от него? Сейчас он куда захотел, туда и пошел, и нет никому дела до него, а «привязанного» будут спрашивать, за ним будут доглядывать, и не потому, что в чем-то заподозрят его, просто из интереса, не появился ли у него лишний кусок или картофелина.

Снизу поднимались Баптист и Сохатый. Кешка недовольно проворчал: «Только вас мне сейчас и не хватало, гости дорогие». Он взял ружье и скорым шагом направился в гору. Эти двое уже надоели ему, первый — своими проповедями, второй — дуростью.

Укрывшись на гребне откоса, он стал наблюдать, как Сохатый первым заполз в его вольфшанце, но вскорости выбрался оттуда и что-то объяснял Баптисту, размахивая руками. Но уходить они, кажется, не собирались, потому что оба расселись у входа и стали разводить огонь.

— Улов принесли, — прошептал Кешка. — Ну и пес с ним, с уловом, обойдусь...

Перевалив через хребет, он взял направление к скалам — к Рыжему. Они все еще приглядывались друг к другу, остерегались, но Кешке все больше казалось, что Рыжий не обманывает его. Рассказывая и как бы переживая все заново, он старается не только осмыслить содеянное, но и осудить свой поступок, а быть может, и найти какие-то смягчающие вину обстоятельства.

На этот раз Кешка подошел к скалам с другой стороны. Как всегда, остановился, чтобы оглядеться. Рыжего заметил сразу — он лежал в траве, опершись спиной на округлый, как воловий лоб, камень, и что-то жевал. Против него, подложив под грудки телогрейку, лежал человек. Кешка пригляделся: нет, такого он, кажется, еще не встречал. Был он, пожалуй, одних лет с Рыжим — невысокий, такой же лохматый. Они разговаривали. Кешка, напрягая слух, старался уловить голос того незнакомца — говорил он почему-то раздраженно и развязно. Кешке, однако, показалось, что голос этот он уже где-то слышал. И теперь, вглядываясь в «новенького», пытался вспомнить. А «новенький» между тем, продолжая что-то доказывать Рыжему, сердился и еще злее ругался. «...Это уж точно: он! — услышал Кешка. — Я его, гада, темной ночью ни с кем не спутаю. И девка такая. Ну знаешь, у-у-у... Он!» Рыжий, зажав в зубах стебелек травинки, глядел в землю, словно залюбовался какой-то букашкой или цветком. «Может, и так, может, твоя правда, — оторвав взгляд от земли, сказал он. — А вот поверить — это уже предоставь мне. У меня и своя голова есть и тоже кое-что соображает». «Голова, знаю, что есть, но она совсем ни при чем тут, — не унимался «новенький», — тут знать надо. А в том, что говорю, уверен, как в себе. Знаю его. И Хозяина упредил, нравится тебе это или нет, но что сделал, то сделал». Рыжий повернулся на бок, похоже, и он на что-то сердился, но спорить не спорил. «Новенький», подсунув под голову скомканную телогрейку, улегся на спину.

Кешка гадал: кто этот человек? Он вдруг заинтересовал его больше, чем все остальные. Прижавшись щекой к шершавой коре листвяка, изрытой глубокими бороздами, он насторожился. Но услышать уже ничего не услышал и решил не мешать их беседе — отошел. Восстанавливая обрывки фраз и размышляя, он предполагал, что разговор мог идти о нем. Это его встревожило. Но потом он успокоился и забылся, подумав: если разговор о нем, Рыжий скажет или намекнет при случае. Ну а если не произойдет ни того, ни другого, Кешка будет знать, что верить Рыжему, так же, как и всем остальным, нельзя...

А дни стояли светлые, ласковые, и не подумаешь, что где-то за каменными хребтами притаилась стужа. Пройдет совсем немного времени, и на тайгу навалятся мохнатые тучи, день-деньской будет моросить дождь, а потом шуршащим холодком падет первый зазимок. Не хотелось верить этому, и потому на душе по-прежнему было хотя и не очень спокойно, но тепло. Сегодня Кешка опять весь день думал о Степке, о Кайле. Его тянуло к ним, на заимку и вместе с тем что-то удерживало, мешало.

Пробираясь вдоль речки, он с легкомысленным равнодушием футболил грибами, то и дело попадавшимися под ноги. Грибы были дряхлые, набитые червями. Потом он спугнул табунок рябков, которые, разлетевшись, расселись на ближайших деревьях.

«Подшибить разве парочку?» — подумал он. И в это время услыхал раскатистый гул, словно где-то упало дерево. Прислушался. Вскоре этот странный и не очень далекий гул повторился: что-то сорвалось и низверглось вниз. Противоположный берег местами как бы нависал над рекой многотонной глыбой дикого камня. Порожистая река шумела и клокотала, а там, где кончались пороги, под бесовскими хороводами суводей таились рыбные ямы. Когда Кешка обошел некрутую «заногу», перед ним открылась будто другая река — прямая и светлая, в сиянии радуг над ревущими падунами. И вдруг опять совсем недалеко от него раздался гул — в реку со скалы, кувыркаясь, грохнулось бревно. Кешка поглядел наверх, но там ничего не заметил, зато внизу он увидел человека, который стоял по колено в воде и ловил рыбу. И как ловил! Без какой-либо снасти. Просто руками выхватывал из воды рыбину и кидал ее на берег. Никогда Кешка еще не видал столь ловких и удачливых рыболовов и потому с удивлением залюбовался. В сторонке чуть поодаль лежала котомка и бродни рыболова, а на сучке прибрежной ольхи висел карабин, и уже это дало Кешке повод для догадки, что перед ним не просто рыболов.

Не успел Кешка приглядеться к нему, как на том берегу сперва затрещал валежник, а потом послышался зычный рев. Рыболов неестественно взбалмошными прыжками кинулся к берегу. Но добежать до ольхи и схватить карабин ему не удалось: большой бурый медведь, поднявшийся на задние лапы, встал на его пути. Подобрав обломок молодого деревца, рыболов принялся размахивать им, как дубиной. А медведь, страшно взревывая, все больше ярился и продолжал наступать. Затем он хватил лапой по обломку с остатками корневища, руки рыболова не удержали — корневище взлетело вверх и, описав дугу, упало в воду. Рыболов метался из стороны в сторону, подпрыгивал, махал руками, будто играл с ручным зверем, а сам все норовил обойти его и дотянуться до сучка, на котором висел карабин. Но медведь, остервенев, с ревом лез на него. Рыболову наконец удалось схватить телогрейку, и он кинул ее зверю на морду, но медведь тут же разодрал ее на куски. Кешка с безумным удивлением глядел на этот неравный поединок и, кажется, совсем не думал, что надо предпринимать какие-то действия. А рыболов все метался, все прыгал, все хотел перехитрить зверя, а когда он пригнулся на своих коротких пружинистых ногах, чтобы уклониться еще от одной звериной атаки, медведь прихлопнул его лапой. Рыболов упал. Кешка вздрогнул и тотчас, вскинув ружье, выстрелил. Медведь сунулся мордой в землю, грузно осел и всей тяжестью туши придавил рыболова. Перезарядив ружье, Кешка перебрался на тот берег. Зверь бился о землю и уже не ревел, а стонал, не в силах подняться. Для верности Кешка всадил в бок зверя охотничий нож, оттащил его в сторону и склонился над рыболовом. Тот дрожал и бормотал что-то невнятное. Правое плечо его было ободрано, и сквозь лохмотья сочилась кровь.

Кешка ликовал от радости.

«Медведя подвалил! Надо же! Дед Силуян не поверит. Нет, ни в жись даже!..»

Как оглашенный носился он по берегу. И мечтать не мечтал и вот на тебе!..

Облюбовав две стоявшие рядом лесины, Кешка положил на их сучья крепкую перекладину и стал подвешивать медвежью тушу, чтобы сподручнее было свежевать. Рыболов глядел на парня и молча дивился его силе и ловкости. «Верток, язва... Ишь как оборачивается». А Кешка, будто позабыв и о рыболове и о многом другом, довольный и радостный, сдирал теплую, пахнущую сырым мясом шкуру, и, хотя никогда раньше не приводилось ему делать такого, все шло как надо.

Шкуру он повесил на другую перекладину и точно так же, как висела шкура на прясле у деда Кайлы, — мездрой кверху. Рыболов обратил внимание на большую дыру в медвежьей шкуре почти у самого уха и сказал:

— Разрывной катнул?

— Жаканом из левого, — потный и радостный, улыбался Кешка. — Из него ахнул! Стрелял с той стороны — оттуда легкой пулей медведя разве возьмешь? А это уж — надежно.

— Оттуда-то ты и меня мог уложить!

— Я — меткий. И глазомер у меня — как в аптеке. Суворовский глазомер!

Прищурив глаза, рыболов мысленно прикинул расстояние, поглядел на ружье, приставленное к дереву, потом — на Кешку.

— Ловко, однако...

Сказал и закрыл глаза, умолк. А Кешка все хлопотал возле медведя. Затем принялся таскать большие, как бомбы, окатные камни. Соорудил из них очаг, разжег огонь и пошел собирать рыбу. По берегу без боязни разгуливали черные вороны, некоторые из них уже успели полакомиться и в сытой дреме покачивались на прибрежных кустах. Рыбы оказалось много; крупную Кешка собрал и принес к очагу.

— Чего с ней делать-то? Есть, однако, хочешь? — спросил он, держа в обеих руках по серебристому тайменю.

— Моченьки моей нету, — простонал рыболов.

— А ты шибко-то не распускайся. Возьми себя в руки.

— Ладно... Делай что хочешь. Делай...

И Кешка снова принялся за работу. А дедку — ему, кажется, и в самом деле было не до еды. Он бормотал что-то непонятное, порой тревожно вскакивал, потом затихал и в эти минуты украдкой, но с цепким вниманием разглядывал своего спасителя. Кешка же продолжал свое дело: клал на раскаленные окатыши куски медвежатины и рыбы, переворачивал их заостренной палочкой и с наслаждением вдыхал вкусный аппетитный запах. Жаркое скворчало, как на сковородке, румянилось. Кешка даже что-то замурлыкал. И тут, вспомнив, как рыболов ловко выхватывал из реки тайменей и хариусов, рассмеялся.

— Здорово у тебя получалось, дедок!

— Чо такое? — нахмурился тот, словно это веселое замечание парня неожиданно спутало его мысли. Но раскрасневшееся Кешкино лицо являло собою святое мальчишеское простодушие, так что дедок, чуть помешкав, тоже попробовал улыбнуться.

— Пошто «здорово-то»? Ну?

— Рыбу, говорю, ловил здорово.

— Э-э, я только подбирал ее... — кряхтя и морщась, он подвинулся к очагу. — Чужую добычу воровал. Главное дело тот исполнял, — указал он на медвежью тушу. — Рыбак он уловистый. Грамотный, язва...

А Кешка не понимал и удивлялся.

— Что так гляделки-то уставил?

— Ты чего-то не то толкуешь. Как это?

— А так... Будто не слыхал, как ботало по воде-то!

— Ну и что из того, что ботало?

— А то, что он со скалы бревна в реку скидывал ну и глушил. В ямах сейчас самая рыба. А я вот хотел воспользоваться...

— Гляди ты, что делается! — в изумлении качал головой Кешка. — Вот дает михайла! Вот это да-а...

Он вспомнил и те камни, что катились на них с горы, и рассказ деда Кайлы, показавшийся ему тогда охотничьей байкой. «Да неужели это он, «собеседник» дедушки Кайлы? Неужели тот самый?..» Сердце его затосковало от нелепой догадки. Он даже пожалел, что поступил так решительно и жестоко.

Сидя возле огонька, они ели молча и обстоятельно, будто готовились к дальней дороге. Дедок, казалось, уже наполовину пришел в себя и даже решил пропустить капельку «огненной водицы», чтобы «укрепиться» и отогнать хворь, нежданно-негаданно свалившуюся на его голову. Предложил и Кешке, но тот наотрез отказался.

— Не-ет, нутро не принимает эту заразу. Я лучше холодненькой! Из речки.

Отпив из фляжки несколько глотков спирта и закусив куском таймешатины, дедок долго и раздумчиво глядел куда-то поверх Кешкиной головы, потом спросил:

— Скажи, паря, ты што, следил за мной?

— С-следил? Как это?!

— Да вот узнать охота, — дедок не сводил с Кешки зло прищуренных глаз.

— Следил, говоришь? — у Кешки даже в голове почему-то зазвенело от этого слова.

— Так уж сказалось. Ответ за тобой.

— Нужен ты мне, такой красивый! — как порох взорвался Кешка, бросил недоеденный кусок и, схватив ружье и мешок свой, кинулся прочь от костра.

— Постой!

— Пошел ты!..

— Постой, говорю! — крикнул дедок. — Чего взбрындил? Спросить нельзя?

— Это не спрос, — коробясь от злости, буркнул Кешка.

— Ну-к, што же... извиняй тогда. Не станем больше про это поминать. Я — так...

Кешка остановился, но к очагу не подходил. От обиды темнело в глазах. Неужели он где-то промахнулся и дал повод подумать о себе так явно и оскорбительно?

— Подь сюда. Чего так-то?

— Что ты от меня хочешь?!

— Иди сядь, — и он снова заохал, застонал. — Один труса сыграл: полез на гору, к медведю, да, видать, убег, от одного вида убег, а теперича и ты...

— Кто убег?

— Ну, это мое дело... — дедок прятал смятенный свой взгляд, он явно не ожидал такой реакции со стороны Кешки и, быть может, сейчас уже раскаивался. — Скажи, как тебя звать?

— Ну, это тоже мое дело.

— Ишь ты!

— Очень тебе нужно, как меня звать?

— Кабы не нужно — не спрашивал.

— Кешкой меня зовут, — не сразу, но с вызовом сказал он. — Чего еще тебе надо?

— А ничего боле. Кешкой так Кешкой.

— А что так удивился?

— Не удивился. Дива никакого не вижу.

— А тебя как звать-величать?

— Хитер, язва, — опять зверьком глянул дедок. — Много знать хошь, паря. Никак! Хозяин — и все.

— Хозяин так хозяин — наплевать.

— Вот и договорились, — дедок косо ухмыльнулся. — Давай есть будем, брюхо, оно сердиться долго не может.

Кешка не ел, а вяло жевал, словно по принуждению. Глядел по сторонам — то на реку, то на медвежью тушу на вешелах; к сердцу присосалось что-то холодное и липкое, оттого и встреча эта как-то сразу поблекла, и удачливая охота — все стало совсем обычным.

Хозяин, мрачно насупившись, пощипывал усы, подергивал забинтованным плечом — боль, не переставая, напоминала о себе. Но было похоже, что не столько боль ранения терзала его, а что-то совсем другое. Молчание тянулось долго, уже погас костер, остыли и затвердели куски жареной медвежатины. Дедок прокашлялся и сказал:

— Вот что, паря, не станем боле об этом калякать. А в части меня не сумлевайся. Беда ли какая приключится али еще что — в виду имей. Помощь и поддержку завсегда получишь.

— Ну да чего там, — рукой отмахнулся Кешка.

— Помолчи, я, однако, знаю, об чем говорю. Мужик я сердитый, нрава крутого и спорить не советую. Понял али нет?

— Вроде понял.

— А ты не вроде, а по делу...

Солнце все ниже западало за горбатый хребет, но тепло все еще клубилось в прибрежных зарослях. Густо пахло размокшей древесной корой, рыбой и сырой медвежатиной. Хозяин и Кешка, успокоенные и сытые, спали возле дотлевавшего костра.

Рыжий шумел и ругался. Кешка услыхал сквозь сон, но глаз не открывал — ждал, когда неурочный и незваный гость протиснется меж камней и зайдет в «горницу».

— Чего расшебутился, заяц? — проворчал Кешка, скидывая с себя медвежью шкуру.

— За зайца могу и наподдавать, сегодня я злой.

— Ого! Тогда надо поскорее вставать.

— Шутить изволите?.. Зарылся, как барсук, воздух портишь и ни до чего тебе дела нету. А я вот Султана измолотил, аж кулаки стонут. Сволочь продажная! — нервными рывками Рыжий теребил бороду.

— А к чему драться-то? Богатство поделить не можете?

— Богатство? Эх ты, коромысло горбатое... — Рыжий присел на камень, устланный свежими, с еще не облетевшей листвой прутьями тальника, приготовленными для верши. — Не все мерится аршином, приятель, и богатство, оно тоже не всегда в сундуке или в котомке.

— Раз нет богатства и не стоит на вашем пути прелестная дама, драка беспричинна и глупа, как петушиный поединок, — заключил Кешка, сладко позевывая.

— Причина есть. Ты — причина, из-за тебя, черта!

Кешка протер кулаком глаза и уставился на гостя.

— Из-за меня?.. Вот это уж глупее петушиной дури.

— Насчет петухов мы еще поговорим. А сейчас с кем ни сойдешься, разговор о тебе, — уже без ругани, серьезно продолжал Рыжий, выискивая по карманам табачные крохи. — Хозяина спас! И угадал-то ведь в какой момент!

— Какой спаситель — случай подвернулся.

— Да вот не каждому такой случай подвертывается.

— Может, и ты думаешь, как Хозяин?.. Выследил, мол, или того хлеще — медведя подговорил, в преступный сговор с мишкой вступил. А?

— Смешно тебе... Что подумал Хозяин, того не знаю, — в раздумье насупился Рыжий. — А нам он сказал: мозгляки вы и шнурки против этого парнишки, и, ежели кто приобидит его, сам судить стану. Одного уже осудил: по морде съездил и сказал, чтобы на глаза больше не попадался. Вот так. А покуда медвежатину твою жарим. Живем, как на Кавказе, — шашлыками питаемся. Лафа!

— Ну а драка-то при чем?

— Драка при чем?.. — Рыжему все-таки удалось наскрести щепоть махры пополам с мусором, и он закурил, чадя едучим дымом, от которого и самому было тошно. — Видишь, какое дело. Не сказывал я тебе, а вот почему... В общем, как хошь, так и понимай. Болтается тут промеж нас один тип... так вот он знает тебя. — Рыжий прищурил глаза, словно целился в заветное яблочко, помолчал, играя бровями. — Говорит, что на одной улице жили. Не знаешь такого?

— Улица наша большая, всех знать невозможно да и незачем, — ответил Кешка, точно все сказанное его не касалось. Но какой-то внутренний голос говорил совсем другое: «Вот, оказывается, кто был с тобой — Самодуров! Пе-ть-ка... И почему раньше ты не сказал о нем — и это теперь понятно. Та-ак... Ну что же, Рыженький, такая игра мне даже лучше глянется, чем шататься по тайге и высматривать вас из-за каждого дерева. Особенно теперь...»

— Однако не в том дело, — продолжал Рыжий уже без хитрости и ехидства — просто и, пожалуй, озадаченно. — Мог ты знать его, мог и не знать — он постарше тебя. Это не самое-самое. Следит он за тобой, а один раз засек тебя где-то недалеко от заимки... Вот и наплел Хозяину три короба. Неспроста, говорит, ты шатаешься по лесу, время твое еще не приспело: таких, как ты, военкомат не тревожит. А тут, понимаешь, Султан подпевает ему — дрянь мужичишка, одно слово: купля-продажа, так и норови-ит кого-нибудь объегорить и оболгать. Хвалился, что и тебя успел обдурить: сапоги выменял... Хозяин, конечно, верил им. И, не случись той беды, когда он угораздился под медведя, не знаю, как бы все обернулось. А вот в данный момент обстановка в корне изменилась в твою пользу и ты вроде бы в герои дня вышел.

— Герой не герой, а уж звезда после долгого ненастья — это точно. Так, что ли? — невесело засмеялся Кешка.

— Звезды, Горбыль, существа неземные, о них мы ничего не знаем, потому как по тайге они не слоняются, а ты вот землю топчешь, и не забывай этого. Смешного в твоем положении ничего не вижу... Хозяин — он больше помалкивает, глазами действует, как удав на кролика. И характер у него, имей в виду, тот еще. Да и остальные, они ведь тоже о себе кое-что думают, и уж ежели не считают себя хозяевами тайги, то уж хозяевами своего слова — это, как пить дать, считают. Вчера, например, Петух, шабер твой, стало быть, сказал: «Два раза видал его, попадется третий раз, прикончу, гада». А я ему говорю: «Дом на четырех углах стоит, а не на трех — повремени до четвертой встречи, а то счастье изменит: могут укоротить тебя на целую голову». А Султан — этот подзузыкивает, как жучку на кота: «Нечего ждать, такой человек сразу надо башка секим. Поганый человек...» И, понимаешь, аж лезет на него с кулаками. Ну я, конечно, не стерпел: двинул ему разок, а сегодня еще добавил, лежит теперь и свистит в сопелку свою. Понял?..

— Чего не понять — хорошо понял.

Над убежищем чуть слышно струился солнечно-желтый поток лиственничной хвои, шуршали умершие листья берез, сквозь трещину в камнях сочилась вода и, как отсчет секундной стрелки, капала и капала на серый плитняк.

— Кто он, не знаю, — нарушил молчание Кешка. — Не встречался. Может, и правда с нашей улицы. Тут как-то видел одного в бабьей сряде: в юбке, в платке.

— Это совсем не то. Это — Авдотья! Кулак однажды погнался было за ней — ан нет, не баба, мужик. Исколошматил его, конечно, как собаку. Так он после этого, как завидит кого — оленем мчится. Его и пуля не догонит. А этот — Петух!..

И опять — чеканный звон капель, опять шелестит хвоя лиственницы да журчит река у подножья горы.

— Другой раз втемяшится в башку дурья отчаянность, — печально вздохнул Рыжий. — Так бы вот всех — разом, понимаешь, одной длинной очередью... Зло кипит во мне, ей-богу, а от чего, и сам не знаю. Не могу объяснить точно.

— Наколбасить можно запросто и себя сгубить нетрудно.

— Вот мне и не жаль себя-то. Капли не жаль! Ну, сам посуди, этот же паразит Петух — убийца, вечный уголовник. А мы вместе с ним тут туризмом занимаемся. Из одного котелка жрем. Случается, спим спина к спине. Ну?!

— Неужели убийца? — чуть слышно вымолвил Кешка, пораженный страшной откровенностью.

— Сагай знал об этом, они в одной роте были. Как-то расскандалились, он и выдал все подчистую. А сейчас, когда Сагая пристукнули, Петух рад до невозможности.

— Чему радоваться-то?

— Как чему? Свидетель... Может, за этим недощипанным Петухом что-то еще есть, черт его знает. Тут, братец, по-скорому не разберешься. Предупредить хочу: не лезь ему на глаза, а встретишь — не задирайся. Ну а уж ежели не избегнешь встречи — не мне учить тебя, как и что делать... — Рыжий поднялся, похрустывая суставами, раскинул руки, потянулся. — Дозволь мне поваляться на твоей барской перине, под мишкиным одеялом. Всю ночь глаз не смыкал, а башка болит — спасу нет. И все этот Султан...

— Чего спрашиваешь — ложись!

Рыжий еще раз взмахнул руками, точно собрался нырнуть в омут, и повалился на сено, не остывшее еще после Кешки.

— Мать из головы не выходит — жива ли, нет ли... Об девчонке думаю, — устало позевывая, сказал он. — Вдовец я, Горбыль, и ребятенок у меня есть. Дочурка... У бабушки живет. Вспомню их — кровь закипает. Нет, так жить нельзя дальше. Недостойная эта жизнь, Горбыль, мерзкая...

— А ежели тебе... — Кешка помедлил, должно быть, еще не решил, с какой стороны подступиться к разговору, который напрашивался уже несколько дней. — Чем так мучить себя, переживать, лучше уж... вернуться. А? — Он наклонил голову и поглядел на Рыжего, но тот уже спал.

Знакомство с Хозяином — это только часть задачи, которую поставил перед Кешкой Дубровин. И вот решение этой части задачи наконец состоялось, все вроде так, как надо. Но Кешка не радовался и не восторгался, особенно после того, что узнал от Рыжего. Это как бы сковывало его волю и внушало тревогу.

Он не ставил перед собой такой цели, чтобы облазить всю округу и связаться со всеми, кто населяет ее. Но повидать Кулака желание было. Хотя бы ради любопытства, чтобы своими глазами увидеть, что это за чудовище, и уж заодно испытать еще раз себя: не сорвется ли в нем какая-нибудь контровая гайка, что Василий Андреевич именовал «нервишками». И встреча эта состоялась. Она произошла так же неожиданно, как и все, что приходило к нему в эти дни. Сняв повязку с плеча Хозяина, Кешка сидел у костра и ждал, когда вскипит вода в котелке, чтобы промыть рану и снова наложить повязку. В это время позади что-то хрустнуло, Кешка обернулся. Там стоял человек. Кряжистый мужичина с истинно кержацкой бородищей, в широченных штанах из брезента и до того заляпанных и засаленных, что коленки их, вздувшиеся пузырями, блестели, словно покрытые лаком. И без того довольно внушительный образ как нельзя более выразительно венчал огромный барсучий или волчий малахай, надвинутый почти на глаза. На шее у него висел немецкий автомат.

— Пожалуйста, явление первое: Бармалей! — дурашливо вскрикнул Кешка и захохотал.

— А и верно! — подхватил Хозяин, с хитрецой поглядывая на того и на другого. — Бар-ма-лей... Хы, чудно: зря тебя Кулаком прозвали. Бармалей и есть. — Услышав, кто этот человек, Кешка еще раз взглянул на него и принялся за дело: снял с костра котелок с водой, потом — консервную банку с разогретым медвежьим жиром. Молчаливый мрачный Кулак подошел к огоньку и, стащив с головы шапку, тяжело присел. Кешка будто не замечал его: теплой водой обмыл края раны, затем принялся смазывать ее жиром. Хозяин кряхтел, корчился, выдавливая из себя ругательства, а в глазах его блестели слезы.

— Терпи, дедок, не тормошись, — приговаривал Кешка. — Краснота на убыль пошла. Еще разок-другой помажем и — порядок, зарубцуется. Плечо-то как, ничего?

— Двигается помаленьку.

— Раз двигается, значит, хорошо.

— Лекарь — одно слово, — вздохнул Хозяин, поглаживая здоровой рукой пиджак с разорванным рукавом. Кулак почесывался и хмуро сопел. Мрачная молчаливость этого Бармалея неприятно угнетала Кешку, даже раздражала его. Но он молчал.

Отогнав навалившуюся дремоту, Хозяин позевнул и, скосив голову, поглядел на солнце.

— Да, осень подходит, ноне она, однако, долгой будет, — сказал он. Отпил из котелка несколько глотков воды и сердито уставился на Кулака. — Теперя что, так и присохнете возле меня? Ступайте, нечего тут отираться-то и меня караулить. Однако надо в оба поглядывать. И все, что в округе делается, чтобы вот тут было, — постучал он пальцем себя по лбу. — Ты, поди, мыслишку тешишь: позабыли они про нас. А?

— Не тешу, — ответил Кулак. — Меня-то уж не забудут. На всю жись...

Голос его звучал густо, по-дьяконски раскатисто — он как бы и создан был для того, чтобы повелевать, прикрикивать на людей или на худой конец — греметь под куполом церкви. Но здесь Кулаку нельзя было пользоваться всей силой своего голоса, и он, может поэтому, больше молчал, сопел и недовольно хмурился.

— Пошли, лекарь, — буркнул он. Кешка поглядел на Хозяина и увидел на его лице молчаливое одобрение, поднялся и взял свой тройник.

— С богом! — полетело им вдогонку.

Пожалуй, ничего еще не испытывал Кешка более неприятного и брезгливого, чем идти рядом с человеком, на руках которого кровь недавнего преступления. Но идти надо, эту необходимость он ощущал всем существом своим. Сейчас он старался понять, почему Хозяин поторопился выпроводить их. «Может, его томит боль и он не желает, чтобы кто-то видел его страдания? Совсем нет: рана заживает. Послал в разведку? Быть может, и так, хотя назвать разведкой то, что преследует единственную цель: спасение своей шкуры, — наверно, слишком громко. Зато теперь я точно могу сказать Дяде, что они не отлеживаются в берлогах, не цепенеют в спячке — они бродят, чаще всего в одиночку, и, как видно, не столько по своей воле, сколько по приказу Хозяина. Но зачем он «привязал» меня к бородатому Бармалею? И даже сказать ничего не успел, — тревожась, недоумевал Кешка. — Может, он подумал, что я пристану с расспросами к этому зверю и тем самым выдам себя? Или так перепугаюсь, что тут же расколюсь? Нет, на этого тухлого червяка я не клюну, как глупый карась. Язык — враг тайны, у него не всегда хватает терпения и скромности. Зато неуместной смелости и хвастовства хоть отбавляй. Так говорит Дядя. Что не возьмет глаз мой — подправит ухо. А язык — без него конечно же скучно бывает, но меня ведь послали глядеть и слушать, а не соревноваться с ними в ораторском искусстве, я не агитатор и даже не солдат. Я — раз-вед-чик... А у разведчика язык должен быть покороче, чем у всех других, хотя бы на полсантиметрика... А еще — «Ты — охотник по воле деда Силуяна. Всегда помни об этом»...

Шли они вдоль петлястого и ворчливо-шумного ручейка, сбегавшего с гор. Шли довольно долго и все в одном направлении — на запад. Кешка на какое-то время оказался впереди Кулака, но тот, догнав его, приказал:

— Иди сзади, нехорошо мне, когда ты болтаешься там, как не знаю что...

На чистой еланке Кешка заметил двух лошадей, тревожно поднявших из травы гривастые головы.

— Кони!

— Вот и дело: сей момент мы обратаем их и того... — сказал Кулак. — Верхом сидеть можешь?

— Мальчишкой, бывало, катался.

— Мальчишкой? А ты што, мужиком считаешь себя?

— Я-то? — стеснительно помялся Кешка. — Покуда еще не настоящий мужик, но и не баба.

— Это да, — засмеялся Кулак. — Х-хо, правильно: ни то и ни се, стал-быть... Но хитрющий ты, парень. Это я самолично вижу. Меня не омманешь.

Оглядевшись, Кулак полез в кусты и вскоре вернулся оттуда с двумя уздечками в руках, одну кинул Кешке.

— Игреньку лови, он не уросливый, а я — карьку

Крадучись, Кулак подобрался к лошадям, сцапал за челку рослого пузатого мерина, накинул ему на голову уздечку и тотчас же, не дав отряхнуться, сел на него. Кешке не сразу удалось обуздать — конишка взбрыкивал и подставлял ему зад.

— Подходи смелее, не девку, однако, обхаживаешь...

Наконец Кешка обратал игреньку — он и правда был не урослив, и потому как только Кешка взобрался на его пыльную с прогибом спину, игренька надсадно фыркнул и, чувствуя у раздувшихся боков тяжелые Кешкины сапоги и покашиваясь на них, нехотя затрусил вслед за карькой. И опять на Кешку навалились думы. Он был уверен, что едут они куда-то к определенному месту, с определенной целью, поставленной, конечно, Хозяином. «Не решились ли они испытать меня на каком-нибудь новом деле, вроде того «мокрого» грабежа?» От таких догадок холодный пот выступал под рубашкой и становилось жутко. В мыслях своих Кешка снова возвращался к тому часу, когда Султан пришел к его укрытию и сказал, что его требует Хозяин. В этом он ничего не видел особенного, Хозяину надо было сменить повязку. И он поторопился, не предупредив даже Рыжего — тот так и продолжал спать у него. А Султан, не сказав больше ничего, куда-то исчез.

Солнце снижалось, а они все ехали и ехали. За высоким хребтом разгоралось зарево, и вся тайга тревожно притихла. Кешке стало вдруг душно, он, спрыгнув с лошади, опустился на колени.

— Ты что? — обернулся Кулак. — Молиться собрался?

— Да нет, погляди!

— Куда?

— А вон! — показал он на гребень, сгоравший в ярком огне заката.

— A-а... Невидаль какая... — выругался Кулак. — Вставай, поехали... Так-то кажинный день, ежели солнышко...

И опять дорога — то в гору, то под гору, если и попадались кое-где небольшие еланки — их проскакивали галопом. Кулак торопился. У Кешки с непривычки ездить верхом ломило спину, ноги казались непослушными и чужими. Перевалив еще через один хребет, они спустились к реке, и тут случилось нечто похожее на видение. На огромном сером валуне, лежавшем чуть не поперек речного русла, стоял человек. Сдернув с головы пилотку, он принялся шутовски раскланиваться.

— Поклон добрым молодцам!

— Э-э, Липат!.. — радостно вскрикнул Кулак.

— А это что за чучело с тобой? Ты погляди, как он сидит на лошади. Ну и ну, — насмешливо продолжал Липат, выбирая место, чтобы перебраться с валуна на берег. — Сразу видать — кавалерия.

— Что и говорить, — пробасил Кулак, слезая с лошади. — Двадцать лет в лейб-гвардии, слышь, жеребцом служил! Ха-хо-хо... Ну, чего ждешь — слазь, дальше не поедем.

Кешка и в самом деле не то подрастерялся, не то обалдел от усталости, он сидел на лошади, как на сабане, на каком пилят дрова, ноги его неловко болтались, а он, опершись обеими руками на холку, глядел во все глаза еще на одного лесного обитателя. Тот, оступившись в воду, наконец выбрался на берег. Выругался и принялся выливать из сапог воду. Кулак разговорился. И Кешка заметил, что он, разговаривая с Липатом, глядит не на него, а на Кешку, и так внимательно, с такой змеиной проницательностью, как еще никогда и никто не глядел на него.

— Ну, как она? — повалившись в траву, спросил Кулак.

— А так, коптим небо, топчем землю, мутим воду.

— А мы вот... Телохранитель мой, — кивком головы показал он на Кешку. — Хозяин теперь боится одного отпущать, вот и пришпандорил ко мне этого...

Липат бесцеремонно оглядел парня и, будто найдя в нем все необходимые качества для такой роли, хмыкнул.

— Ничего, подходящий, только жидковат. Желудочник, что ли? — уставился он на Кешку.

— Пошто желудочник?

— А так... Кость вроде бы и широкая, а мясом обрасти не поспела.

— Это ты брось, — заметил Кулак. — Кость у него крепко обросла. Одного он так двинул, что тот неделю с припаркой ходил.

Кешка, посмеиваясь, слушал, а сам думал: что это значит, откуда взялся еще один зимогор — Липат, с которым Кулак встречается уже, видимо, не первый раз. И почему нужно было вести сюда его, Кешку?

— Парень он хоть куды, — ехидничал Кулак. — Хозяина вот у смерти из лап вырвал. Под медведем лежал Хозяин-то и уж своим косоглазым богам молился, а он возьми да и подоспей к этому случаю. Вот как... Шустрый, а главное — смекалистый. В тайге недавно, а уж, сказывают, и девку где-то углядел. — Кулак заулыбался, рожа его стала как пирожница — широкая и такая же «просмуглевшая» от масла, шершавая. — Что? Скажешь брешу, обманываю, как Султан говорит? Не-ет, сам видал.

Кешка покраснел, стыдливо наклонив голову.

— А чего плохого, если девчонка какая... — проворчал он. Но сам думал о другом: значит, они всё знают или почти всё. Каждый мой шаг у них на примете. Вот уж не подумал бы, что в тайге можно так знать обо всем.

— Молодежь — она, брат, не растеряется, — заметил Липат. — И правильно делает. А что? Война — штука обманчивая, успевай, а то опоздаешь...

— Покурить али пожрать — не найдется? — спросил Кулак, поводя носом.

— Не обессудьте, любезный друг: кушанья при себе не ношу, а табачок — при нужде и листок березы дымит. Так что угощеньица не того... Вот уж ежели, бог даст, сгуртуемся — тогда конечно...

— Не знаю. Хозяин сказал: не подходит нам такая лавочка.

— Ну что же — это дело полюбовное, никто никого не неволит. У вас Хозяин, у нас — Батя.

— Один хрен-то.

— Да нет, однако, семья без умной головы не семья. А у вас, как погляжу, именно такой головы и недостает, а ежели она и есть, то без царя.

— Это почему же без царя-то?!

— А потому: наколбасили вы в тех местах? Наколбасили. И вот по этой причине вам поживее убираться надо оттудова.

— Н-да. Пожалуй, — мрачно нахмурился Кулак.

Липат раскинул на гладкий лобастый камень мокрые портянки, воткнул между камней две палки и повесил на них сапоги, чтобы стекла из них вода, а затем, кряхтя и морщась, принялся растирать ноги, будто их сводила судорога.

— Живем тихо. Батя не дозволяет шибко вольничать. Говорит: ежели хотите целыми остаться, сидите, как тараканы за печью. А действовать только наверняка и без всякого шухера. Вот так негромко и проживаем. У нас ведь «Ноев ковчег», и хоша он подземельный — все же. А у вас что? Первобытность непроходимая, мрачность пещерная, и вы, стало быть, есть пещерные обитатели. А нам гневить бога не приходится: обжилися, обставилися. — Он помолчал немного и, как-то задорно боднув головой, не утерпев, похвалился: — По секрету скажу. Только уж... Понял? Железно! Заводик винокуренный свой огоревали.

— Да ну?! — в изумлении воскликнул Кулак. — Неужто вино свое?

— Так уж выходит. Попиваем, когда настроение соответствует.

— Ишь ты! Ну и ну, толково сообразили.

— Не теряемся при любых обстоятельствах. Заимку заброшенную нашли. Вот там, посереди всякого хлама, насобирали железяк разных и смастачили. Теперь дело за сырьем, что же касаемо потребителей — их полный комплект набирается.

— Врешь ты, однако.

— Хы, врешь. Проверь! Сам или кого другого пошли — пожалуйста! Гостям мы завсегда рады.

— Да я-то что... А медведи, они, знаешь, в одной берлоге не того, не уживаются.

— Ну, это их дело. У нас свои головы, а они нам кажутся подороже медвежачьих.

— Так-то оно так, правду говоришь...

Они болтали, а Кешка слушал, не вмешиваясь. Он видел, как Кулак глотал слюни, так Липат раззудил у него аппетит. Однако Кешка начинал понимать и другое: Хозяин, видимо, не доверяет ни Липату, ни тем, кого он представляет на этих «переговорах». И ему, Кешке, он тоже не доверяет и послал его сюда с коварной целью: проверить, а не их ли человек этот Кешка и не работает ли он еще на кого-то.

Заметно было, что и Кулак не мог позволить себе ни малейшей самостоятельности, поэтому он сопел, как старый самовар, что-то тяжело и трудно обдумывая. Глубоким вечером, ничего не решив и ни о чем не договорившись, они расстались с Липатом. На еланку, где паслись их лошади, вернулись ночью. Отпустили лошадей, а сами пристроились у вывола, вздыбившегося, как разгневанный зверь, и разожгли костерок.

Кулак, молчавший всю дорогу, вдруг разразился злой руганью, впрочем, ни к кому не адресованной, а просто так, по необузданной привычке своей. Потешив дьявола и всю прочую нечисть, он тоскливо вздохнул.

— Неволя. И здесь ты не хозяин себе. Пешка! Нет человеку свободы, истинный бог, нету. Переиграть бы всю эту штуковину к чертовой матери, раздербанить ее вдребезги и поставить на ней крест. А? — И будто испугался вольности своего языка: видно было, как вздрогнули и жирно надулись щеки под густой бородищей, а из-под шапки на узкий лоб, поблескивая, выкатилась мутная капля пота. — Ты, поди, думку имеешь, что Кулак он и есть Кулак и завсегда был таким страшным бармалеем, как ты сказал. Не-ет, паря, я работу делал: плотничал, камни на карьере рвал, лес валил, в шахте привелось немного поробить. Чижолая работища в шахтах, а мне и нет ничто. Ишачил. И все за грехи: за родительские, за свои, за то, что мать родила меня таким шебутным, за всю жизнь свою непутевую. А вот тут, — стукнул он кулаком себя в грудь, — занозой засело. Ничего не забывается. Так заклинилось, что и кувалдой не вышибешь. Эх, жись наша, богом и чертом клятая. Начать бы сызнова. Я бы, знаешь, пост шестинедельный объявил для себя, а то и на целых полгода — вода да черные сухари, обгрызенные мышами, и боле ни-ни. А потом в цирк борцом бы поступил либо в кузнецы пошел, в молотобойцы. Слыхал, поди, про кузнеца Бусыгина?

— Не слыхал.

— Я там про него... Сказывали нам. Он где-то в России кузнечит. Вот и я бы. У меня, Кешка, карахтер железный, видать, кузнецом кованный. Что задумал, вынь да положь — и никаких антимоний. Будь я тама-ка, на войне, я бы... я бы голыми руками глотки им рвал.

— Кому?

— Ну, этим... — он осекся, в его глазах сполохами трепетали отражения костра: опять он чего-то испугался. — Не думай, правду сказываю. Редко я за нее хватаюсь, за правду-то, но бывает. Больше на силу надеюсь. Она у меня, знаешь, во! — Он потряс тяжеленным, как тыква, кулаком, и даже лошади, хрупко щипавшие траву, пугливо подняли головы. — Да-а, только уж, однако, поздно припожаловали ко мне эти думки. А?

Кешке показалось, что и здесь испытывают его. По своей воле делает это Кулак или по воле Хозяина, конечная цель одна — поймать, запутать парня, разоблачить.

— Не знаю, — почти сердито пробормотал он.

— Ох и хитрован же ты, Кешка.

— Кто из нас хитрован — это еще надо доказать, дядяня Кулак.

— Да, может, ты и прав, — в раздумье вздохнул он. — А вот что опоздал — это, пожалуй, так и есть. Ну и бес с ним. Я ведь кое-что понимаю, не бестолковый. — И тут Кулак опять напомнил Кешке про ту девку, с которой он якобы «застукал» его в тайге.

— Приглянулась мне девка-то, аж все нутро взыграло. Вот ведь как бывает. Дело прошлое, Кешка, признаюсь: версты две крался за ней. Нестерпимо нашему брату без бабы. Жись, она, знаешь... А тогда вот где-то замешкался — на дорогу успела выскочить, ястри ее... На дороге — дохлое дело, дорога — она и есть дорога, сам знаешь. Да и с ружьем опять же она...

Кешка лежал, молчал и не шевелился, и только зубы, казалось, постукивали, как телеграфный ключ. И чтобы не выдать всего, что творилось на душе у него, он вскочил и вдруг захохотал.

— Сдурел?!

— А что? Посмеяться нельзя, что ли?

— Ночью? Вот уж и вправду безумная голова. Дурак...

Дед Кайла только зашел в избу — Степка тут как тут.

— Молчишь?

Дед повесил ружье и, тяжко вздохнув, опустился на лавку.

— Не видал? — торопила Степка.

— Нет, — почти не размыкая губ, буркнул старик.

— Об чем дяде Васе докладать? Не сегодня-завтра заедет. Ну, чего молчишь?

— Будь ты неладна! — шлепнув по коленям ладонями, в сердцах сказал дед. — Чего ко мне привязалась, стрясогузка?! Я-то что?! Верст шестьдесят исколесил, однако. Ноги распухли.

— Язви его! — выругалась Степка и, кинув под печку веник, которым она подметала в избе, уселась возле окна. Уже несколько дней она не находила себе места, убегала в тайгу: ждала Кешку. В назначенный день она прождала его до вечера в условленном месте, но он не пришел. Вчера был их первый «запасной» день. Степка пришла раньше времени, но встреча и на этот раз не состоялась. Она оставила между камней, под кустом, кошелку с едой и вернулась. Прибежала домой как нахлестанная, раскидала свои платки и обутки по избе, накинулась на деда и чуть не подралась с ним.

Старик тоже загрустил не на шутку. Но шуметь ему было не на кого, он взял «четырехлинейку» и подался в тайгу... И вот уже второй день подымался чуть свет и выходил на поиск, но все впустую. Удивление брало: целыми днями бродил по диким урочищам и никого не встретил, даже «бабенок», которые попадались ему раньше. Невольно напоминала о себе печальная история Кости Морозова. И тут сердце его начинало больно сжиматься, он вспоминал своего старого бога Миколу и, вздыхая, просил его не творить в тайге зла, не безобразничать и не варначить.

Степка же, замечал он, даже почернела от злой тоски, иногда у нее на глазах блестели слезы, и тогда она, насупившись, кусала губы. Она совсем перестала смеяться, хабальничать, как говорил дед. Переменилась внучка, стала такой же сторожкой, тревожно-несдержанной, как те солдатки в улусах, которые давно не получают весточек от своих мужей. Но толком объяснить, что происходит, отчего так нехорошо ей, она не умела. Ночью по-прежнему снилось что-нибудь хорошее или плохое. Она просыпалась и, вперив в темноту глаза, лежала и думала. Думала о Кешке. Почему так? Почему этот чужой русский парень не дает ей спокойно спать? Почему из ее рук вываливается всякое дело? И заимка, и дед Кайла — все стало немилым и скучным. Почему? Но она только задавала эти вопросы, а не отвечала на них. В девчоночьей душе ее вдруг просыпалась какая-то робость, а может, и стыд. И тогда хотелось плакать. Реветь в голос. А тут еще подходили к концу каникулы, и ей предстояло надолго расстаться с дедом, с тайгой и, быть может, навсегда с Кешкой. И пожалуй, больший стыд испытала бы она, если бы уехала не повидавшись с ним. Так поступить она не могла. У них оставался еще один «запасной» день...

Кешка не пытал себя тревожными догадками и не мучился так, как Степка, у него было проще: он точно знал причины, которые помешали встретиться, но от этого мало что менялось в его настроении. В назначенный день встречи как раз случилась непредусмотренная «охота» на медведя. Он шел, чтобы повидаться со Степкой, и вот тебе случай... А утром, когда дедок, дрожа от холода и пережитого страха, отпил из фляжки два-три глотка спирта и поглядел вокруг уже осмысленными глазами, Кешка подумал: «Отудобел мой дедок, повеселел маленько. А Степку вот обнадежил. Нехорошо вышло. Прости, Степычах...»

Очередного «запасного» дня он ждал с нетерпением. Ему надо было многое сказать Степке, и не только для передачи кому следует. У него кроме этого делового и обязательного накопилось что-то еще, правда пока не вполне ясное и даже сумбурное, но не сказать этого он уже не мог, особенно после «откровения» Кулака — тут он совсем потерял покой и теперь уже боялся за Степку. А вдруг... Нет, с этого дня она перестала быть для него взбалмошной и дикой, придуманной ею Диной Дзадзу. Она не была такой. И вот в этот второй из трех «запасных» дней он решил сказать ей то, о чем думал.

Чтобы не встретить «друзей», взявших за правило с утра навещать его, Кешка, стряхнув с себя сон, выбрался из своей норы, постоял, хрустко потягиваясь, затем спустился с косогора и пошел краем кипрейных зарослей. На сникшей порыжелой траве искрился налет слабого утренника; в зыбучей дымке млела тайга, но день обещал быть тихим и теплым. На место он пришел раньше и, спрятавшись меж камней, во-первых, решил как следует «обглядеть» всю ближайшую округу — нет ли тут какого-нибудь любопытного зрителя, а во-вторых, очень захотелось понаблюдать, как и откуда появится Степка, что она станет делать, когда не найдет его на месте. Он даже представил себе, как она, осердившись, ужмет губы, сверкнет глазами, а потом, быть может, в гневе ругнет его...

Времени в запасе было более чем достаточно, и Кешка решил пройтись по косогору. Не прошел он и трех десятков шагов, как заметил человека, спускавшегося с горы. Стал наблюдать за ним. И прежде чем уверить себя в том самом невероятном и неожиданном, что он узнал этого человека, Кешка ощутил на лбу липкий, холодный пот. На него шел Самодуров Петька — Петух. Почему он оказался именно здесь не раньше и не позже? Быть может, он уже выследил его и теперь идет сюда, чтобы свести счеты? И тут Кешка решил опередить события: он вышел из-за дерева и преградил Петьке дорогу.

— Ты кто?! — хватаясь за автомат, крикнул Петька, его всего передернуло. — Кто ты?

— Не ори, не дома, — осипшим шепотом сказал Кешка и поднял руку, как бы к чему-то прислушиваясь. — Минут десять назад прошли двое. И большенная овчарка с ними. Не встретил?

У Петьки остекленели от страха глаза, а посиневшие раскрытые губы дрожали.

— А ты? Ты-ы, — зажимая себе рот грязной рукой, пробормотал он.

— Схоронился за деревом. Они там шли: логом... — Кешку тоже чуть-чуть знобило. Он боялся, как бы не подошла Степка, и тогда затеянная им игра будет с позором проиграна.

— Чего теперь? Ну, чего?..

— Пошли, пока не поздно, — сказал Кешка.

— Куда? Куда идти-то? — трусливо тараторил Петька. — Чего молчишь? Ну, говори!..

— Ненадолго же хватает твоей смелости, — зло проворчал Кешка и показал ружьем направление, куда надо уходить. — Так под этим увалом и нарезай.

— А ты? Ты куда?!

— Горе луковое! Пошли, говорю!

Как вспугнутые волки бежали они, то ныряя в багряные заросли леса, то взбегая на скалистые кручи, и, не оглянувшись, не передохнув, снова исчезали в чащобе. Недобрый животный страх гнал Петьку, и будто сек его по ногам. Он не выпускал из глаз Кешку, а когда ненадолго терял его, тотчас же в нем что-то сдавало, и он, обливаясь потом, начинал метаться из стороны в сторону. Кешка замечал, как корежит и казнит Петьку страх, и, кажется, веселел от этого, ему хотелось еще и еще испытывать Петькины нервы, мстить ему за предательство, за трусость, за свои мальчишеские обиды — за все!

На вершине горы они остановились. Присели. Петьку всего било, как в припадке, лицо покрылось красными и белыми пятнами, по бороде текли слюни.

— Узнал, кто и что, или разъяснить? — скривив губы и тяжело вздохнув, спросил Кешка.

— Не надо... Узнал. Сразу узнал... Череззаплотногизадерищенский, шмыгун сопливый. Что теперь... Что станем делать?

— Отпыхайся сперва, у тебя вон борода еще мокрая, обсопли-ивился весь.

— У тебя не растет борода-то, сосунок, девка красная.

Из-за камня, встревоженный чужими голосами, выскочил полосатый бурундучок и, топоча передними лапками, уставился на людей до смешного сердитыми глазами. Петька аж подпрыгнул в испуге, схватил подвернувшийся камень и, не целясь, кинул в зверька, сразив его наповал.

— Хы!.. Борода, говоришь, мокрая, — и захохотал от бешеной радости. — Вот как бьют наши-то!

— Чем он тебе помешал?!

— А ничем. Бью галку и ворону, руку набью — сокола уложу, — бахвалился он.

— Сокола — не знаю, не уверен, а вот с бурундуком... Храбрый, оказывается, ты!

— Не думай, что наш разговор этим вшивым бурундуком кончится. Не думай! — развязно сказал Петька, ощерив щербатый рот. — К Хозяину подлизнулся, зараза. Погоди, мы еще встретимся.

— Встретились, чего же?

— Отложим разговор.

— А чего откладывать?

— Да потому что настроение у меня сегодня неважное.

— Тогда подождем, не к спеху.

Петька вытянул кривые ноги, туго оплетенные грязными обмотками, и отвернулся. Кешка подумал: «Не старые счеты — зависть тебя грызет, Петух общипанный». А пожалуй, хорошо, что до сих пор на встречу с ним приходил не сам Дубровин. В этих условиях, возможно, только предусмотрительность и осторожность Дяди спасает Кешку от провала, а быть может, и от более худшего.

Прошло два дня после «свидания» с Петухом. Кешка пытался было отмахнуться от этой встречи, как от назойливой мухи, забыть ее, однако не получалось: болью влезло в него это свидание. И почему-то теперь уже не хотелось никого видеть. Похоже, он чего-то боялся, хотя не признавался в этом даже себе, но от этого ничего не менялось да и не могло уже измениться. И потому как бы далеко ни забирался он теперь в тайгу, на какие бы высокие горы ни подымался, он уже не переставал ощущать на себе взгляд одичавшего Петуха. Казалось, что Петька стоит где-то рядом, за его спиной и целится в него из автомата. Так пока только казалось: возле него никого не было, и это, пожалуй, было плохо — одиночество становилось невыносимым, оно сковывало его силы, угнетало.

К своему вольфшанце он каждый раз возвращался теми же тропами, по тем же логам и увалам, где встречался со Степкой. Вот кто теперь нужен был ему — Степка. Только она смогла бы понять и успокоить его. Думал он о ней с тревогой и болью. Думал, как отвести от нее беду, которая ходит уже по пятам. Теперь по крайней мере уже двое встречались со Степкой: Кулак и Петух, это значит, и Хозяин наслышан о ней в достатке. А для Кулака и Петуха — для них хорошо все то, что отвечает их желаниям и вкусам. И может, они в эти часы тоже бродят где-то и с той же целью: увидеть Степку, а точнее — подстеречь и поймать ее... Кешка остановился, во рту было сухо, кровь стучала в висках. Только тут он заметил, что поднимается в гору. Огляделся. Это был как раз тот косогор, где он когда-то повстречал Авдотью. Закинув за спину ружье и подобрав палку покрепче, он пошел по старому следу загадочного незнакомца. В лесу было тихо и душно, как бывает перед грозой. В ложках нестерпимо пахло багульником. На камнях, на ярком, но уже не столь горячем солнце нежились ящерицы, по шершавым стволам деревьев шныряли яркие поползни. День клонился к закату. Кешка наконец поднялся на вершину утеса и остановился на вытянутой, как коровий язык, проплешине, откуда была видна вся округа. Отсюда тайга уступами спускалась вниз, к реке. Над утесом вольготно гулял свежий ветер, и совсем не надо было отпугивать гнус — он не поднимался так высоко. Заглянув вниз, на пороги, означенные белыми вихрастыми бурунами, Кешка невольно подумал: «Авдотья не запнулась и не задумалась — катнула туда и вся недолга. Значит, дорожка знакомая. А может, страх ее столкнул?»

Усевшись у самого обрыва, он стал кидать камешки, прислушиваясь, как они сперва отскакивали от скалы, затем где-то далеко, едва слышно, булькали в воду, пугая крикливых чаек и береговых стрижей.

Бездумное мальчишеское занятие напомнило ему дом, Ларьку с Тимошкой, их заветный пустырь, где они стреляли из лука. Неизъяснимой тоской повеяло от этих воспоминаний. Он вздохнул и поднялся, чтобы снова спуститься к реке. За его спиной кто-то кашлянул. Кешка повернул голову — там стоял Петух.

— Вот и свиделись, — слюняво усмехнулся Петух и положил руки на автомат, висевший на шее. — Как живем-можем, пан Череззаплотногизадерищенский?

— Живем и покуда можем, — буркнул Кешка. Он понял, что попался в ловушку, по спине забегали мурашки; его положение становилось еще более нелепым оттого, что он не мог сейчас же перехватить и вырвать из-за спины ружье. Петух опередил бы его.

— Поговорим? — Петух нервничал, несдержанно вздрагивал и потому, видимо, еще крепче держался за автомат. — Только уговор: вопросы задавать буду я. Понял?

— Чего не понять. Ты так и ходишь за мной по пятам?

— А чего мне остается? Либо ты, либо я. Итак, первый вопрос: чем занимаешься?

— Вот сидел... от гнуса спасался. — Он вскинул голову и обжег Петуха ненавидящим взглядом. — А ты чем занимаешься?

— Мы условились: спрашивать буду я. Отвечай на вопрос, как следует быть, таракан безусый!..

И тут Кешка понял, что дальнейший разговор с Петухом бесполезен. От жгучей обиды, от жалости, от стыда за свою непростительную оплошность он чуть не заплакал.

— Чем все, тем и я, — ответил он и отвел взгляд.

— Не задирайся, сволочь, а то ведь я могу и дырки провертеть на память. Ты об этом не думаешь?

— А чего мне думать: твоя взяла.

— Хорошо, хоть это понял. А теперь сказывай, кого и как продаешь, кому и за какую цену? Поголовно или на выбор? Ну?!

— Чего?

— Не знаешь? Вражина ты, предатель!

— Я думал, что ты умнее стал, а ты... так и остался полудурком.

— Ну-ну, поговори!.. За ту зуботычину мы с тобой ишо не расквитались.

— Ежели не расквитались — подойди и ударь. Что? Думаешь, зареву́, мамке пожалуюсь? Или прощение стану выпрашивать у тебя? Не бойся: что в игре, что в драке я признаю честный порядок: заслужил — получи свое.

А Петух, казалось, подойти поближе боялся, хотя Кешка и не представлял для него в эти минуты ни малейшей опасности: ружье его так и висело за спиной.

— Говорить будешь?

— Сказать больше нечего.

— Та-ак... — Петух подошел все-таки ближе, вскинул автомат и вдруг выстрелил. Кешка вздрогнул и обезумело выкатил глаза — пуля взвизгнула над его головой. — Ну вот что: мне недосуг в бирюльки с тобой играть: или давай все выкладывай или прыгай с обрыва, а я погляжу, как ты задерешь свои длинные ноги. Ежели останешься жив — разговор продолжим при удобном случае.

— Нет уж, сквитывай. Стреляй!

— Ишь какой герой!

— Боишься? Знаю почему.

— Патрона жалко, а уродом я тебя и без стрельбы сделаю, и так издохнешь.

Петух подошел еще ближе. Страшное от нетерпения лицо заливал пот, он задыхался, хрипел. Не выдержав первоначально взятого тона, заорал:

— Пры-ыгай, сволочь поганая!

Кешка оглянулся назад — голова закружилась, когда он увидел в двух шагах от себя пропасть, а внизу — пороги, будто каменные клыки, торчавшие по всему речному руслу. Он понял, что не прыгнуть ему в этих бергальих сапожищах, во всей своей неловкой походной амуниции. Но как в тревожном сне перед его глазами словно промелькнула Авдотья, легко оттолкнувшаяся босыми ногами от скалы. Его жгло лютое зло, он выругался.

— И прыгну! Разуюсь и прыгну! — крикнул он в страшном отчаянии.

— Можешь и штаны снять. На том свете, сказывают, и голых принимают. Приказываю тебе, гад ползучий: пры-ыгай! Сейчас же прыгай!..

Кешка вмиг скинул сапоги, поддел их за длинные проушины полусогнутыми пальцами.

— Дай дорогу: разбегусь...

Сердце его подступило к самому горлу и остановилось, сжавшись в комок.

Рыжий не каждый день навещал Кешку, но чаще, чем другие, и всякий раз приносил какие-нибудь новости. А сегодня он невзначай увидел в Кешкином убежище обертку от шоколадки и, подняв ее, в раздумье сказал:

— «Золотой ярлык»!.. В такой буреломной глухмени и, пожалуйста, первосортнейший! Жене на Восьмое марта один раз покупал... Из Золотопродснаба или из хозяйского сидора? — спросил он, поглядев на Кешку с притаенным ехидством.

— За медведя, — смущенно ответил Кешка и подумал: «Хитрит или не знает ничего? А может, издалека заходит?»

— Не дорого оценил.

— А я и не запрашивал. Пришел вчера и...

— К тебе приходил?! — Рыжий даже не поверил.

— Приходил...

Кешка опять вспомнил, как в тот вечер, обессиленный, душевно подавленный, отполз он в заросли ракитника и всю ночь пролежал, не сомкнув глаз. А утром опять полез в ледяную воду за сапогом, который, к его счастью, течение не затащило под коряги, а выбросило на каменный островок. И хорошо, что еще нашел этот проклятый сапог! «Неужели Петух не похвалился, как он ловко разделался с Горбылем? Да и визит Хозяина — это тоже загадка. Сам пришел...»

— Ну, знаешь! — воскликнул Рыжий. — Видать, влез ты ему в самую печенку. Гляди, как бы худо не кончилось. Так он еще ни с кем... А к тебе, брат, с поклоном, будьте любезны. Да еще с такими гостинцами. Неспроста!

— Плечо, говорит, разболелось.

— Сказки для маленьких. Между прочим, он не первый раз навещает тебя. Приходил, да не застал. Это я точно знаю.

— Может, следит?

— Само собой. Но следить за тобой сам он не станет. Найдет он следильщиков и шпионов. Он за всеми следит, будь уверен.

— Тогда — не знаю.

— Н-да, — вздохнул Рыжий. Поглядел на шоколадную обертку. — Царская жизнь: и спиртяга, и сало, и сгущенка в баночках... Не сидор у него — волшебная торбочка.

— Тетка какая-то снабжает.

— Ну и шалопай же ты, Кешка! — Рыжий до сих пор почему-то избегал называть его по имени: Горбыль и Горбыль. Вот поэтому Кешка поглядел на него, выжидательно прищурив глаза.

— Чего так глядишь?

— Просто... — «Должно быть, он ничего еще не знает, а может, и от него скрывают, подозревают...» — подумал Кешка.

— А я не просто! — резко заметил Рыжий. — Нынче человек везде живет одинаково, ежели он не темнит: ни надеть, ни пожрать, а у него, видишь ли...

— Ты что, впервой от меня услыхал, что ему приносят? Подкармливают. Сам сказывал: у кого есть связи, тот живет.

— А я что, спорю?! Конечно, подкармливают. И тетку эту, которая таскает ему, видал один раз. Кулак и Барсук говорят, что она из бывших монашек. Старой веры. Но ведь шоколад и тому подобные штучки — их эти старорежимные тетеньки не стряпают, не выпекают в русской печи. В лавках в настоящий момент их не продают и по карточкам не дают. В Золотопродснабе — да?! А там, братец ты мой, не деньги — там боны требуются. Бумажки такие с золотой ценностью. Понятно?

Кешка конечно же понимал это и был доволен не только той щедростью, с какой Рыжий «выкладывался» перед ним, но и самой переменой в суждениях и поступках этого человека.

— Да-а, золото, — вздохнул Рыжий. — И дьявол с ним, с этим золотом! Мне лично его и так не надо, зубы вот выпадают, а его, проклятое, не взял бы... Немец в Сталинграде. Там сейчас решается и жизнь, и судьба, и все на свете. А золото — пропади оно пропадом... За каждый дом, сказывают, кровь льется.

— Неужто в Сталинграде?

— Что слышал, то и говорю.

Рыжий мрачнел и хмурился, ему не хотелось продолжать этот разговор, но Кешка теперь уже не отступал.

— Ну, а как же это, — он даже не находил подходящих слов. — Ну, оборонительные укрепления, эти доты и дзоты, преграды всякие?

— Преграды... Бестолковый ты человек. Объяснять — пустое дело, потому что нет у тебя настоящего понятия о войне, не знаешь ты, что такое война... — Растопыренными пальцами обеих рук Рыжий вцепился в лохматую голову и наклонился, поставив на колени локти. Кешка глядел на его сгорбившуюся, как у старика, спину, на эту позу отчаяния и думал: конец приходит его душевным страданиям. Но вместе с тем он понимал, что Рыжий пока еще боится чего-то. Не наказания, нет — он знает: впереди у него не лавры, а в лучшем случае штрафная рота и самый огневой пятачок фронтовой земли. Другого он боится — угрызений совести, стыда, которые станут спутниками до конца его жизни.

Поднявшись, Рыжий сказал:

— Пойдем отсюда, а то, гляди, еще заявится Баптист или Султан, или какая другая сволочь. Надоели — глядеть не могу.

— Барсук как-то заходил, курил и молчал, — сказал Кешка.

— Этот драплыга тоже на Хозяина работает. Остерегайся. Вечный дезертир и бандюга. Поехал, как все порядочные, строить Комсомольск-на-Амуре. Что-то натворил там, кажется «мокрое», и удрал. В Магнитогорск перекинулся. Там еще круче замесил дельце, и тоже пришлось драпать. Так всю жизнь и драпает от тюрьмы и от петли. Долго ни с кем не вяжется...

Привалив к лазу камень — «хозяина дома нет», — они направились в гору.

— Баптиста давно не видал?

— Да уж порядком, несколько дней.

— Он теперь не придет.

— Почему?

— Нового «братца» подыскал. Румына какого-то, Антонеской зовут. По-русски почти не тумкает. Подходящий Баптисту. День и ночь закатывает проповеди, а тот глядит как баран на новые ворота, хлопает буркалами и вздыхает.

— Откуда он взялся?

— А пес его знает. Окромя Антонески еще какие-то пацаны, вроде тебя, появились, губошлепы безусые. Покуда к Баптисту припарились, Баптист-то у Хозяина вроде санпропускника. Оружия у них нету, а он рыбкой подкармливает.

Слова «губошлепы» и «пацаны вроде тебя» укололи Кешку, но он лишь кисло поморщился и смолчал. Сели на полянку, укрытую с подветренной стороны крутым каменным склоном. Кешка лег на спину и, теребя зубами горьковатую былинку лугового цветка, глядел в небо.

— Книжки любишь читать? — неожиданно спросил он.

— Смотря какие. Больше по автоделу, по механике. Приключения люблю, особенно которые за правду...

— «Три мушкетера»?

— По правде сказать, не читал. Не попадались мне «Мушкетеры».

— А я люблю книжки, особенно которые к моим знаниям прибавку дают или что-нибудь открывают — человека, например, хорошего. Вот нынче зимой прочитал. Интере-есная книжица. Про басмачей.

— Про басмачей и я не прочь почитать. Зверье...

— Так вот в книжке такое дело описывается. Два брата, и оба — басмачи, а старший — этот даже курбаши. Ну, значит, начальник, главарь банды. И столько он людей погубил, столько зла на земле посеял — головорез настоящий! А младший брат — этот поначалу и понимать как следует не понимал, за что дерутся, за что кровь проливают и свою и чужую. А потом он, конечно, раскумекал и понял, где правда, а где зло. И не захотел он больше творить зла. Возненавидел. Но агитировать зверей, которые опились кровью, — это все равно, что вот эту скалу долбить лбом. Другое он задумал: курбаши, брата своего, предоставить куда следует. Надо же! Но дело это сорвалось: брат постарше его, силы у него побольше, а уж о хитрости — говорить нечего. Так вот... — Кешка, провожая взглядом прядь белой паутины, проплывавшей над полянкой, ненадолго умолк.

— Занятно, — сказал Рыжий. — Выходит, впустую все, не удалось провести в жизнь свою задумку?

— Удалось. Настойчивый, видать, был парень, с характером. Уследил подходящий момент, прикончил его, а голову — в мешок и привез, брата, понимаешь?.. Убил одного, а жизней, может, тысячу спас, а может, больше. В книжке написано, что сам он, этот парень, потом с басмачами сражался. Отча-янно дрался. А когда басмачей расколошматили, знатным человеком сделался. И люди никогда не упрекали его, даже очень и очень уважали. Вот это человек! А?

Рыжий молчал. В его густых медных космах запутались белые паутинки. Он тоже лежал на спине, глаза были закрыты, а выгоревшие ресницы почему-то слегка тревожились и вздрагивали.

— Да-а... Так и написано в книжке?

— Ага, даже лучше.

— Ну-ну... — Рыжий полежал еще немного, потом сел, положив на колени руки. — А ты, оказывается, похитрее Баптиста, — заметил он.

— Тоже, нашел.

— Проповедник, только в другом направлении... В общем, кто ты есть, Кешка, не мое дело и не мне судить, — вздохнул Рыжий. — Честно скажу: если бы не ты, не та наша встреча... не знаю, куда бы меня занесла жизнь. Вовремя встретились. В самый раз. С тобой хорошо. Понимаешь, чую, что возле меня человек: и силенка у него, и характер, и понятие жизни — все на своем месте. Таких уважаю. Верить, может, и не всему верю, сомневаюсь, а уважать уважаю. И рассказ твой шибко занятный.

— Так ведь это... хочешь — слушай, хочешь — нет. Не навяливаю. Надо же о чем-нибудь говорить.

— Конечно, надо. И я не против...

Сегодня Кешка выполнил поручение Дубровина, которое откладывалось им до «подходящего случая»: побывал в трех убежищах, раскидал все пожитки, какие там нашлись, оставил о себе «память». А откладывал он это дело не потому, что в первое свое посещение пещеры у него вдруг задрожали ноги, — конечно, и потому тоже, — но он хотел узнать еще и другие места укрытия, и уж если выполнять задание Дяди, выполнять его «пошире», чтобы всем было заметно — здесь у них кто-то похозяйничал! Так он рассудил. А первая встреча с Петькой и разговор о тех «двух», что «шляются», — это, естественно, прозвучало как прелюдия к делу, конечный результат которого Кешке, по правде сказать, пока был не ясен. Вторая же встреча с Петухом как бы подстегнула его. И он понял, что откладывать уже нельзя, а то может так случиться, что это задание останется невыполненным... Но все прошло как нельзя лучше, в укрытиях никого не было, Кешка знал, когда лучше всего наведаться в эти «схроны». И теперь он шел беззаботный, довольный, как с веселой гулянки. И только когда подошел к убежищу, эту радость его будто за горло схватили. Вошло уже в привычку: прежде чем забраться в свое вольфшанце, он не только оглядывался, но и внимательно осматривал камни, кусты. И вот сейчас против лаза он заметил какие-то нитки, точно паук в его отсутствие заткал отверстие убежища паутиной. Ни к чему не прикасаясь, Кешка осторожно заглянул внутрь: там на уровне его груди было насторожено ружье — одностволка, с какими охотились деды. Дотронься до нитки — и в грудь влетит смертоносный заряд. Попятившись назад, он робко отошел в сторону.

— Вот черт! — потирая ладонью разом вспотевший лоб, прошептал он. — Неужели это его, Петуха, работка?..

Он мог бросить палку в «паутину» и тотчас бы грянул выстрел, но, подумав, решил этого не делать. «Охотник», должно быть, где-то поблизости сидит и ждет этого выстрела. А раз так — пусть ждет. И Кешка тихо отошел прочь. Ему захотелось поскорее увидеть Рыжего...

Астанай жил в удобном «двухэтажном особняке». Кажется, еще в то космически далекое время горообразования сама природа уже имела в виду, что в этой базальтовой скале со временем поселятся люди, которым потребуются уют и удобства. Пещера действительно была двухэтажной, а на «втором этаже» — еще и «балкон», откуда хорошо обозревалась вся равнина. Эти удобства и привели сюда Астаная. Кроме него, чуть подальше, в этой же несокрушимой базальтовой горе обосновались Кулак, Рыжий и Барсук, последний перебрался сюда из своего старого жилища, только чтобы не общаться с Баптистом. Кешка застал Хозяина одного, он вязал сетку. На деревянном штыре, вбитом в расщелину, висел большой моток суровых ниток и уже готовая дель сетки.

— Эге, гость! — слегка вздрогнул Астанай, когда заметил Кешку, который тихо, словно крадучись, подошел к очагу. — Садись. А я и не ждал тебя, думал...

— Перевязку пришел сменить.

— А чего менять? Заживает, и слава богу.

— Нет уж, слушайся, что говорю. Царапина от зверя — это не то, что сучком обдерешь или зашибешь камнем, — настаивал Кешка, но думал он не о здоровье Хозяина — все еще о той беде, от которой пришел сюда.

— Ну-к что, лешак с тобой — делай, что надо, — отмахнулся Астанай и, бросив сеть, принялся стаскивать рубаху, лоснящуюся на лопатках. Рана действительно затянулась и уже никакой опасности не представляла. Кешка с чисто лекарским вниманием осмотрел ее, промыл спиртом все из той же пузатой баклажки и сменил повязку.

— Еще с недельку и — все. Повязку снимем. Плечевой сустав не болит?

— А шут его знает, чуток вроде поламывает.

— Пройдет. Перелома нет, значит, все будет хорошо.

Астанай снял с очага жестяной чайник, поставил его на камень, служивший столом, и кивнул головой.

— Испьем горяченького... — На «стол» он положил краюху не успевшего зачерстветь «домашнего» хлеба, большой кусок синеватого, как вешний снег, сахара, отколотого, по-видимому, от целой головы, и круг колбасы, чуть-чуть тронутый по поверхности белесым как иней налетом. У Кешки повело челюсть, он переглотнул и, подсаживаясь к трапезе, не удержался, вскрикнул:

— Эх, мать честная!

— Тово дни лисица гостинцев притартала. Хитрая, чертовка, — сощурился Астанай, словно глядел на солнце.

— Вот бы мне такую лису заиметь, — принюхивался к колбасному душку Кешка.

— Не тужи, у тебя, паря, ишо не опоздано.

Кешка ел хлеб, колбасу, отпивал из кружки терпкий настой смородинного листа и чувствовал, как неловко глотается с голодухи эта непривычная для него еда. Зато Астанай аппетитно причмокивал и на кипяток сильно не набрасывался. Ел и о чем-то сердито думал, поглядывая в кружку. Впрочем, иногда этот тяжелый, в неизменном прищуре взгляд вдруг скользил по Кешкиному лицу.

— А чего один? — с опозданием спросил Кешка.

— Так уж... — вздохнул Астанай и отодвинул от себя кружку. Теперь он глядел куда-то вверх, в слегка задымленную пустоту, на лбу то сжималась, то разжималась гармошка морщинок. Лицо казалось темнее обычного, ноздри широкого носа раздувались, как жабры у хищной рыбы. — Та-ак, — вздохнул еще раз он. — А, шайтан с ними!.. Вчерась Кулак ушел. А ноне, может, Барсук и Рыжий туда же подадутся... Тама-ка, слышь, жизнь потише, дорог нету, люди вблизи не шатаются и все прочее такое... Леший с ними, пущай тихой жизней удовольствуются. Не жалко. Ты, может, тоже махнешь? Липатка-то прельщал вас с Кулаком вместе. А? Што язык прикусил?

— А чего мне Липат. Один раз видел его, и все. Про самогонку они болтали, а она мне ни к чему.

— Зна-аю, что ни к чему, а Кулак вот... Охмурили его слова Липатки. Прельстился, сволочь... Меня хотел соблазнить: там, слышь, свой винокуренный...

— Запаха не переношу.

— Да тебе ишо и рано, что уж ты больно!.. — Астанай опять задумался, растягивая на кургузых пальцах своих тонкую нить сетевой дели.

— А чего Рыжий-то?

— Кто его знает. Утром покурить заходил. Этот, может, и не убежит, да толку-то от него... Он у меня вот где сидит, — Астанай похлопал по карману стеганых, с нови не стиранных и лоснящихся от грязи штанов. — Все они тут у меня. Пусть шибко-то не куражутся. Одного моего табаку поискурили, бродяги... А Рыжий — непутной человечишко. Пужлив шибко, о себе много думает. На язык прыток: присказочки, анекдоты, а на дело — кишка тонка. Кулак — этот железный...

Сам того не желая, Кешка как-то весь взвинчивался, что-то подмывало его, тревожило. И чтобы не дать вырваться всему этому наружу, он поднялся и сказал:

— Спасибо за чай, за сахар.

— А за колбасу? — сощурился Астанай.

— И за колбасу спасибо. Пойду.

— Ну-ну, не держу, — проворчал Астанай. — Может, туда сберешься?

— Нет, однако, не соберусь.

— Тогда вот что, парень, — встал со своего места Астанай и уперся в Кешку глазами. — Дело, как видишь, к зиме катится, а зимой одному не шибко.

— Я охотник, дедок, и уходить мне пока некуда. Местность здесь знакомая. Знаю, где какой зверь, где какая птица держится. Сейчас сам кормлюсь, а похолодает, заготавливать стану: дома семья, а кусать им нечего.

— Так-то оно так. Зима, говорю, за горой стоит. А зимой... — глаза его будто совсем затянулись, остались узкие слепые щелочки, но это только казалось. Он видел, и острый взгляд его проникал всюду и все замечал. Кешка ушел, а он стоял и глядел ему вслед с «балкона». Глядел и озабоченно думал: «Прийти он придет — в его норе зиму не проживешь, окочуришься, в другом задача: не промашку ли даю в подборе нового сожителя. Волен шибко, язви его, и зелен ишо... А незелены-то — у этих жадности много, завистливы на чужую удачу, а ишо на похвалы и на деньги падучи. В него, незеленого-то, не влезешь. Сколь я их перебрал, а все — гниль вонючая. Этого ежели в руках держать, может, что из него и выйдет. У таких шмыгунов преданности, как у собак: привязливы они к сильному человеку и готовы за него куда хошь, только командуй...»

Сперва они обнялись, а потом, встряхивая и пожимая руки, смеялись, как дети, душевно и счастливо.

— Ну и видец у тебя, Иван Николаевич, — удерживая в обеих руках крепкую и, как показалось, тяжелую руку Ветлугина, радовался Дубровин.— А бородища, бородища-то, ничего себе — Батя. Да с тебя, Ваня, сейчас только протодьякона писать! Ну и кержачина...

— Лешак, Василий Андреич!

— И то правда — лешак.

— Я обещал чертом сделаться, только бы вся остальная нечистая сила сгинула.

— Помню, помню...

Разговор этот происходил в охотничьей избушке, возле камелька, над которым тихо ворковал чайник. Дубровин тоже больше походил на охотника, на шишкаря, или на иного бродягу, искателя таежного фарта, только бороды и косм у него не было. Волглое тепло отпотевших стен, запах сухих дров и березовых веников — все в этой избушке располагало к отдыху после маятной ходьбы за зверем, но эти два человека встретились не ради отдыха, и, видимо, ненадолго. Возле избушки стоял на часах Липат и зорко поглядывал. А поодаль, в лощинке, коновод пас лошадей, оседланных пастушьими седлами.

— Времени у нас маловато, Иван Николаевич, докладывай.

Ветлугин докурил цигарку, бросил окурок в камелек.

— По моим прикидкам, — начал он, огладив обеими ладонями сверху вниз бородатые щеки, — дело налаживается. Укоренились к месту, обжились — это не в счет. Ребята подобрались дельные и смекалкой не обижены — эти под кустом зря не пролежат. А переметнулось к нам на сегодняшний день шесть человек пока.

— И это хорошо!

— Зайчата, мелкота всякая.

— Не торопись с выводами. Крупная дичь всегда осторожнее. Я думаю и, пожалуй, уверен — здесь могут быть и не зайчата и даже не кролики, а кое-что пожирнее.

— Согласен на все сто. Встречаются и волки. Три дня назад пришел Кулак, а вчера Барсук заявился. Расположение наше им поглянулось, а больше аппарат самогонный соблазняет.

— Самогонный аппарат?! — нерадостное удивление отразилось на лице у Дубровина.

— Каюсь, Василий Андреич, приобрели. Посамовольничали в этом деле. Можете, конечно, поругать и наказать можете, но только уж после. Потом... Приманка больно хороша. Без этого ни Кулак, ни Барсук к нам не пошли бы. Думаю, что ничего плохого не будет: Липата возле этого дела поставил. А он мужик прижимистый.

— Ну, что же... Выводов делать пока не стану: ты сделал, с тебя и спрос, — сказал Дубровин и полез в карман за табаком.

— Вот и ладно: за все одним разом отвечу.

— Расскажи, что в лесу нового?

— Имею сведения, что положение у них тревожное.

— А точнее?

— Те, кто пришел из-за хребта, рассказывают, что в населенных пунктах милицию усилили, а кое-где и солдаты будто бы появились: патрули замечены. Может, это и не солдаты.

— Это солдаты, но не патрули — гарнизонная команда охотников отстреливает маралов и коз для довольствия: солдат кормить надо.

— Ну, а дня два назад будто бы милиция облаву провела: поймать, кажись, никого не поймали, а «схроны» позори́ли. Напугали их. А второе — Астанай недавно попал под медведя.

— Как это «попал»?! — затревожился Дубровин.

— Оплошал, сказывают. Но обошлось — живет. А случилось вроде бы так: Астанай и его подручный Петух ловили рыбу, а медведь-то и подкараулил их. Петух струсил и — деру, а мишка — на хозяина. А тут, понимаешь, парнишка какой-то бездомник шатается, Горбылем его кличут. Так вот этот Горбыль и подстрелил медведя прямо на Астанае.

— Действительно случай...

— Горбыля они знают все и разговоров о нем больше чем надо. Петух, сказывают, еще до этого случая распустил слушок, что Горбыль-де и по годам еще не подходит к призыву и чего здесь шатается — непонятно. Подозревают они его. Это для нас, думаю, как раз хорошо, пусть подозревают. Липат видал парнишку. Говорит, парень как парень, с охотничьим тройником. Сколько ему годов — в зубы, понятное дело, не заглядывал. Лопоухий, говорит, какой-то, окромя зверей да птиц ничем не интересуется. Но ерепенистый, чуть что — в морду, никому спуску не дает. А вот когда Хозяина от верной гибели спас, тот, сказывают, чуть не убил Петуха. А Горбыля теперь к себе приближает, подкармливает, но Горбыль-то, кажется, не шибко к нему льнет. Ну а Петух будто настоящую охоту на Горбыля затеял, так и топает за ним.

— Кто кого подкармливает: Хозяин Горбыля или Горбыль Хозяина? Горбыль-то, говоришь, охотник?

— Правильно, охотник. Но у Хозяина-то, говорят, дефицит имеется.

— Откуда?

— Бабенки будто какие-то доставляют. И еще имею сведения: крутится он, этот Астанай, постоянно вблизи приисковых дорог, вроде бы изучает их. К подводам приглядывается, к вьюкам. К чему это клонит, а?

— Пока затрудняюсь ответить, Иван Николаевич, но это важно. Продолжайте наблюдать.

Ветлугин долго рассказывал о таежных делах, о жизни, какую они ведут, о встречах. Слушая его, Дубровин, кажется, даже видел эти глухие дебри, осторожных зверей и птиц и высокого нескладного паренька с мягким пушком на губах, неугомонного, скорого в поступках. Он знал этого паренька, хотя впервые услыхал его таежную кличку. Но вот раскрыть перед Ветлугиным, кто этот паренек, он пока не решился. И дело здесь не только в том, что сама операция была задумана им именно такой, «двухсторонней», а в том, что сейчас он еще раз смог убедиться, что такое «раскрытие» может подтолкнуть группу Бати на преждевременные действия, а вот их-то пока и нельзя допустить, поскольку нет еще уверенности в том, что Астанай придет к ним. Астанай — вот кто сейчас больше всего интересует Дубровина.

Из доклада Ветлугина Дубровин мог судить, что Кешка, по-видимому, сумел сделать больше, чем ожидалось от него. Это было важное и обнадеживающее известие: Астанай теперь вряд ли даст Кешку в обиду, а если еще Кешка и поведет себя более предусмотрительно, он укрепит расположение к себе старого бандита и сумеет узнать о нем больше. А вот появление Петуха... эта непредвиденная история серьезно усложняла дело. И Василий Андреевич встревожился.

— Важно то, что вам поверили, — заметил Дубровин. — Не все, конечно, — это вы имейте в виду. И еще — дел впереди много и, пожалуй, больше, чем кажется.

— И мы так считаем, — согласился Ветлугин, — потому и торопимся, чтобы до холодов... Не год же с ними хороводиться. Такой народ шибко нельзя распускать.

— Так, так, правильно... Но и спешить тоже негоже. Старайтесь побольше узнать о каждом: кто и что он. Мало мы о них знаем. А о некоторых — совсем ничего. Дезертир он или разбойник с большой дороги, жулик или еще какой прохвост — все это придется рано или поздно выяснять и доказывать. А доказательств этих и не хватает пока. Кличка, под которой он скрывается, как сам понимаешь, только усложняет суть дела. И еще одно — никакой щедрости. Что дала тайга, то и на стол, за то и спасибо ей. Понимаете? Пусть не создается впечатления, что и у вас такая же «самобранка», как у Хозяина. А Петуха, — у Дубровина даже в горле запершило, — вот его надо бы поскорее к себе... Понял? Поскорее. Он обижен Астанаем и потому, думаю, пойдет к вам. И рассказать, пожалуй, кое-что расскажет, лишь бы «обелить» себя немного.

— Понятно. Пожалуй, так и есть, товарищ майор.

А когда Дубровин распрощался с Ветлугиным, подумал: «Ехать надо не домой — на заимку! И поскорее...»

Настроение у Кешки испортилось не от встречи с Хозяином, нет — от своей глупости. «Ну почему я не разрядил этой «насторожки», а кинулся искать Рыжего по тайге? — злился он, прибавляя шагу. — Придет кто-нибудь... да хотя тот же Рыжий! Никто ведь и не заметит там путанки — и пожалуйста...» Местами, особенно с увалов, он бежал бегом, падал и вместе с каменной осыпью сползал на брюхе, пот с него катился градом. «Ну и дурак ты, Кешка, ну и болван», — клял он себя без всякой жалости.

Чуть повыше того места, где он подвалил медведя и впервые повстречался с Хозяином, он учуял запах дыма. Прыгая с камня на камень, перебрался на противоположный берег речки и вышел прямо на костер, на котором Баптист жарил рыбу. Возле него сидели Султан и два совсем незнакомых человека. А под кустом, в сторонке, живой и невредимый сидел Рыжий, задумчиво пересыпая из ладони в ладонь крупный, как бисер, песок.

— Хлеб да соль, братья-разбойнички? — дурашливым баском сказал Кешка, выходя из-за камня. И все тотчас же врассыпную. — Куда?! — закричал он громче. — Зайцев я не ем, меня тошнит от этой постнятины!..

Первым выглянул из кустов Султан.

— Дурак, сапоги тебе променял, — хохотал Кешка и, подняв кем-то недоеденную рыбешку, принялся откусывать подгорелые, но приятно хрустящие плавники. — В этих, в резиновых, ты бы не убежал далеко.

— О-о, якши сапог. Хорошо обутка. Спасибо говорим. — Он поглядел вокруг и, словно убедившись, что никого больше нет, закричал: — Эй! Давай сюда. Свой человек пришел. Горбыль пришел, зачем так трусил-дрожал, шайтан?

— А ты зачем? — вывалился из кустов Рыжий и тоже захохотал.

— Неправда твоя: я не убежал. Я тут был. Зачем так говоришь? Зачем врешь?

— Тебя переговорить — надо пуд соли съесть.

— Зачем? Никакой соли не надо.

Баптист вышел из кустов и поклонился. Он был все в том же одеянии пустынника.

— Здравствуй, брат.

— Привет. Проповедуешь?

— Что ты! — заметил Рыжий. — До одури упропагандировал всех. Антонеску водное крещение вчера принимал, — показал он на сидевшего в понуром молчании черного как трубочист и плечистого мужика, одетого в какой-то мешковатый лапсердак.

— Что это еще за водное крещение?

— Знаешь, Горбыль, это совсем смешной и дурацкий штука, — снова ввязался в разговор Султан, расплываясь в широкой ногайской улыбке. — Резать совсем ничего не надо. Штаны-рубашка снимаешь. Стоишь немножко на берегу, потом заходишь холодный вода, немножко плескаешь туда-сюда. И пожалуйста — святой человек!

— Ты еще не надумал к Баптисту переметнуться? — смеялся Рыжий. — Прямым ходом в святые. А?

— Зачем врешь?! Эх, башка... Совсем не подходит мне такой дело — резаный! Понимаешь? — Отодвинувшись от костра, он пошлепал ладонями по горячим голенищам сапог, ехидно поглядывая на Кешку. — Хороший обутка. Отличный... Бактист — э, негодный вера. Всякий вера никудышный. Обман. Мусульманский тоже плохой, несправедливый. Зачем резать?.. Глупый человек мусульман, оч-чень глупый: режет там, где совсем не надо резать. Ой-ей, дурной башка, ума нет — режет.

— Братья, не осуждайте да не судимы будете, — изрек Баптист, молитвенно скрестив на груди руки.

— А ну-ка вас всех подальше! — не вытерпел Рыжий. Кешка, справившись с несоленой, наполовину сгоревшей рыбкой, поднялся тоже.

— Кушал-жрал, компания сидел, беседа вел, — теперь пошел, да? Больше компания не нужен?

— Она и тебе, эта святая компания, нужна только... в общем, ты меня понял и говорить больше не о чем.

— Эх, нечестный какой человек!

Ночью прошел небольшой дождь и тайга напиталась студеной сыростью. Чтобы поскорее согреться, Кешка убыстрял шаг.

Рыжего он заметил сразу, как только подошел к речке. Чем-то встревоженный, он нетерпеливо оглядывался по сторонам. А когда завидел Кешку, метнулся ему навстречу.

— Ну, прощай, друг! Прощай, Кешка, — заговорил он торопливо с какой-то взволнованной нежностью.

— Что случилось?!

— Некогда объяснять. Недосуг, Кешка, извиняй уж, если можешь... Рученьки мои сохнут от этой проклятущей безделицы, по баранке тоскуют. Ну вот и решил... — Поймав Кешкину руку, он сжал ее крепко-крепко. — Как ни прикидывай, я — русский человек, рабочий, и мне эта мерзость не по званию и не по совести... Приду, встану на колени и скажу: делайте, братцы, что хотите, под вышку так под вышку, но так жить не могу, даже перед камнями этими, перед деревьями — перед светом белым стыдно. На Сталинградский буду проситься, может, доверят. Нет у меня кровных преступлений, Кешка, честно тебе говорю, нет. И в грабежах не замешан. А то, что картошку крал с огородов, честных людей обжирал, пусть судят. В общем, что заслужил, то и приму с земным поклоном.

— Куда пойдешь? — казалось, что все сказанное Рыжим пока еще не доходило до Кешки.

— Сейчас на большак, а дальше не знаю: увижу людей, пусть они и решают, куда и что. Просьба к тебе, не откажешь?

— Что ты? Конечно...

Рыжий достал из-за пазухи свернутую в трубку бересту и вложил ее в Кешкину ладонь.

— Возьми, поглядеть потом поглядишь. Ты долго не выдержишь такой жизни. Уверен. И ежели ничего с тобой не случится, скажи про меня все, как есть. Правду.

Чуть приподнявшись на носках, он как-то неловко обнял Кешку, так, будто никогда ни с кем не прощался.

— Привык к тебе и расставаться вроде жалко. Ничего, так надо, Кешка! А теперь сховайся где-нибудь и подожди, пока не уйду. В случае чего прикрой мой отход как надо. Понял?! — Сказал твердо, шлепнул по плечу парня и оттолкнул от себя, будто рассердился на него.

Кешка видел, как он зашел за выступ скалы, долго и копотно возился там, но вышел уже не один — с ним был Петька Самодуров! Кешка в изумлении схватился за голову, подумав вгорячах, что Рыжий разыграл перед ним спектакль. И только когда повнимательнее пригляделся, понял, что спектакля нет: Петькины руки скованно лежали на автомате, и сам он тоже какой-то неживой и истерзанный, с опущенной вниз головой, точно кукла, измученная долгой игрой небережливых ребят. И тут Кешка догадался: руки у Петьки связаны, и идет он с Рыжим не по своей воле.

— Это уже не «сказка», которая не выходила у него из головы, — прошептал Кешка и вздохнул так легко, будто избавился от неприятной болезни. — И ведь не сказал. Ну и мужик...

Рыжий пересек небольшую елань и взял направление к дороге. Он шел быстро, словно торопился к поезду, то и дело подталкивая Петьку карабином в бок. А когда до проселка оставалось совсем немного, Рыжий оглянулся и помахал рукой.

Кешка остался один. Ему вдруг сделалось так тошно, что хотелось заплакать. Он вынул из кармана бересту, развернул и прочитал: «Лупинин Иван Клементьевич, год рождения 1918, город... Дочь Настенька, мать — Дарья Степановна».

— Все, — прошептал Кешка и сел на валежину, — нет больше Рыжего, есть Человек...

Степка шла на свидание с Кешкой и уже не верила, что оно состоится. И горько было от того, что если оно и состоится — оно последнее. Так складывались обстоятельства. Так объяснил ей Дубровин.

Тайга притихла, покорно ожидая своего неизбежного и близкого обновления: падали листья и, казалось, будто не шорох, а тихий звон наполнял воздух. Степка остановилась, прислонившись горячей щекой к шершавому стволу дерева, задумалась. А когда она заметила Кешку — чуть не закричала от радости. И позабыв все строгости, какими ее напутствовал Дядя, бросилась ему навстречу. Она ничего не говорила ему, ни о чем не спрашивала, прижалась к его груди и затихла, наслаждаясь скупым счастьем своим. Она вслушивалась, как стучит Кешкино сердце, как подрагивают мышцы, а рука его, лежащая у нее на плече, согревает такой ласковой теплотой, что ни говорить, а тем более упрекать совсем уже не хочется.

— Ну что ты, Степка? — прошептал Кешка.

— Погоди.

— Чего годить?

— Не знаю. Соскучилась...

Кешка облизнул пересохшие от волнения губы.

— Дуреха... Постоянно озорство у тебя какое-нибудь.

— Не озорство. Нет!

— А чего тогда?

Она вскинула голову, на Кешку глядели уже не шалые насмешливые глаза дикой девчонки, а глубокие и печальные глаза взрослой девушки.

— Влюбилась! — сказала она резковато и вызывающе.

— В кого?!

— В медведя! В сохатого! В немазаного-горбатого!.. — вспылила она, чуть не плача. И вдруг взмахнула кулаками и принялась колотить Кешку. Изо всей силы, неистово, больно.

Кешка опешил, даже подрастерялся, но не стал больше ни о чем спрашивать. Подхватил девчонку, поднял ее и понес сквозь колючую заросль молодых елок и сосенок. А Степка продолжала молотить его кулаками.

— Ну и дуре-ха. Отмачиваешь штучки, артистка...

Он посадил Степку на обомшелую валежину, утер рукавом пот со лба, сел чуть поодаль и глядел на свою связную так, будто только сейчас до него дошло, что она не просто шебутная Степка — она интересная и милая девушка, в которую запросто можно влюбиться. Потупив взгляд и, кажется, смирившись с жестокой безответностью, Степка молчала.

— Маленькая еще, недоросток, пацанка, — бормотал Кешка.

— А ты большой. О-очень... Шибко большой. У-у, воображала... — И опять уже перед Кешкой сидела та Степка — дерзкая насмешница, а теперь еще и злая, как порождение ведьмы. — Ты на болоте вырос, а на болоте и сосна растет непутью — трухливая, негодная для дела. Что?! Правда, дедка мне сказывал.

— Вот я и говорю, что ты еще пигалица.

— И вовсе нет. Нет и нет!.. Все артистки влюбляются. Это потому... потому, что они такие хорошие, добрые и... влюбчивые.

— Значит, и ты артистка. Ну, втемяшится же такая блажь... И тоже влюбчивая? Да? — словно подзадоривал Кешка.

— Я?.. Я... — лицо ее скривилось, подурнело. — Я третий раз прихожу. Третий раз, а тебя нет. Тебя нет. Ты смеешься?! — она уткнулась головой в колени и зарыдала.

— Ну что ты, Степка?! — встревожился Кешка. — Что ты? Нехорошо плакать. Зачем расплакалась? — Он понял, что задел ее самолюбие, и пожалел, что так неуклюже пошутил над ее чувством. — Ну, прости меня, дурака. Прости, Степычах.

— Почему не приходил? Ну, скажи: почему? — не поднимая головы и шмыгая носом, допытывалась она.

— Нельзя было. Понимаешь, нельзя.

— Вот и дедка так говорил, — порывисто передохнула она. — И Дядя... — Она подобрала из-под ног прошлогоднюю кедровую шишку, положила на колени руки и, все еще не глядя на Кешку, принялась разламывать ее. Она думала, с горечью и стыдом сознавая, что нельзя уже больше ни шутить, ни плакать, ни объясняться в своих чувствах. Все заслонялось тем делом, которое свело их вместе, и жестокой обязанностью выполнять его.

— Дядя велел передать: ты — молодец, — сказала Степка, тихо улыбнувшись сквозь слезы. — Умный, говорит, парень и главное — догадливый. А еще он очень боится, чтобы тебя не пристукнули. Велел, чтобы ты в таком случае поскорее возвращался.

— Передай ему, чтобы не беспокоился, дело идет нормально. А возвращаться мне еще рано.

— Он так приказывал.

— А ты передай, что я говорю.

— Ладно, передам... Еще вот что он говорил. Если все хорошо, чтобы безотлучно был ты с Хозяином и чтобы так полюбился ему... Как объяснить тебе это, не знаю. Хозяин — кто он такой: медведь или волк, этого Дядя мне не сказывал, — твоя главнейшая задача. Понял?

— Конечно, понял.

— И вот ты, — она ткнула в него своим коротким и жестким, как морковка, пальцем, — ты, а не кто другой, должен решать эту задачку. А на всех других наплевать. Вот.

— Всё?

— Нет, не всё. Дедка велел тебе кланяться.

— Спасибо.

Степка подсела поближе и, как всегда, обхватив руками ноги в коленях, тихо покачиваясь, задумалась.

— К нам на заимку позавчера два дезертира пришли, — сказала она, как о чем-то обычном и мало интересном. — С ружьями, а сами рвань рванью. Бродяги.

— А чего они?

— Пришли — и все. Ружья отдали. Один шибко злой был, и руки у него связаны, этот шебутился, волком глядел на нас. А второй — косматый, а борода рыжая. Представляешь — рыжущая. Этот сказал дедушке: в военкомат бы нас, а еще лучше — в милицию. Поладить друг с дружкой не можем без милиции.

— Ну и как?!

— Дедка накормил их и запер в амбаре. А вечером Дядя заехал.

— Да?! И чего?

— Ничего. Забрал их с собой. И ружья ихние позабрал.

— Та-ак... — вздохнул Кешка и прилег у ног Степки, подставив неяркому и уже негорячему солнцу заметно похудевшее лицо. — А почему они пришли к вам? — спохватился он.

— Не знаю. Тот рыжий сказал дедке, что они вышли на дорогу, а на дороге никого не было. Второй-то хотел убежать, вот, наверно, потому и пришли.

— А Дядя чего?

— Довольный. Только сам он ничего такого не объяснял — я вижу, когда он довольный, а когда нет...

Сквозь щеточку ресниц, щурясь, Кешке глядел на солнце. Глядел долго, пока острый луч не выдавил из глаз слезы.

— Чего молчишь? — спросила Степка. — Докладывай, я ведь за делом пришла, рассиживаться недосуг. Дядя обещал вскорости опять заехать.

— А-а? — словно очнулся Кешка. — Докладывать? А чего докладывать? Все хорошо, только... Да ладно, — махнул он рукой.

— Ладит, да не дудит, однако, — язвительно сказала Степка. — Все по порядочку наказывал. Ты слушайся, я не люблю, когда вольничают. И не шути со мной.

А когда Кешка «доклад» свой все-таки закончил, Степка, отвернувшись немного, опять почему-то зашмыгала носом.

— Тебя сегодня, видать, пообидели. Скажи, кто?

— Никто не обидел, — слезы катились по ее широким крепким щекам, а на груди, оттого что она силилась подавить в себе рыдания, трепетал, как василек на ветру, кончик голубого платка. — Дядя приказал, чтобы я больше не встречалась с тобой, — чуть слышно сказала она.

— Почему?!

— Сказал: так надо. А через неделю я домой пойду, на рудник. Совсем неохота, — приподняв голову, она поглядела на него, словно ждала, что скажет он. А Кешка ничего не говорил, он думал и совсем не хотел, чтобы Степка знала, о чем он думает. Развязав котомку свою, Кешка подал Степке сперва обертку от шоколадки «Золотой ярлык», а потом — полплитки самого лакомства, завернутой в фольгу.

— Это тебе гостинец от доброго бурундука, — улыбнулся он. — А бумажку отдашь Дяде: Хозяин, мол, угощает. Сам, из своих личных запасов.

Степка раз-другой откусила от шоколадки, почмокала губами и спрятала гостинец в карман жилетки.

— А вот это, — Кешка подал ей лоскут бересты, — это уже поручение тебе, личное, понимаешь? Дяде ничего не сказывай. Тут адресок. Так вот, напиши письмо по этому адресу и объясни в нем, что Лупинин Иван не пропавший без вести — живой он, хороший человек и дочке Настеньке надо любить его. В общем, хорошее письмо напиши, ничего не привирай в нем. Что сказывал, то и пиши.

— А кто он?

— Просто... Иван. Потом узнаешь.

— Ладно. Все сделаю, как велишь.

Степка взяла Кешкину руку и тихонько гладила ее, черствую от стужи и ветра. Кешке было приятно, хотелось положить на Степкины колени голову и подремать. Но Степке совсем не хотелось, чтобы он дремал. Она пошлепала его по руке и спросила каким-то очень тихим и сладким шепотом:

— Ты целоваться умеешь?

— Вот чудная! — И сразу весь блаженный настрой как ветром сдуло. Кешка вдруг как-то взъерошился, подергал туда-сюда плечами, будто там, под рубахой, ползали муравьи. — Как это целоваться?

— Как все. Как люди целуются.

— Как люди?..

— Ага. Как люди. — Степка вся съежилась, закрыла глаза и тем же прерывисто сладким шепотом попросила: — Поцелуй меня напоследок. Ну!..

Кешка сперва робко прикоснулся щекой к Степкиному лицу, но, точно спохватившись, что делает он не то, что нужно, принялся поправлять платок, сбившийся с ее головы. А Степка, хотя и молчала, но резко встряхивала головой — это совсем не нравилось ей. И тут Кешка почувствовал, как что-то непреодолимо сильное потянуло его к девчонке и уже не надо было ничего поправлять на ней, не надо было сдерживать и себя. Он прижался к ее лицу, потерся сперва одной щекой, потом другой, потерся носом, как котенок об катанок, и вдруг со всей силой прижал Степку к груди, ощутив в тот же миг ее горячие губы, чуть подслащенные шоколадкой...

Всю ночь над горой свистел ветер, под утро пошел дождь, уцелевшие листья на деревьях тоскливо дрожали под косыми студеными струями. Неприютно становилось в тайге. Астанай, зарывшись в сено, тихо стонал: его знобило, «мозжили кости». Кешка спустился со «второго этажа», подошел к очагу.

— Бр-р, мерзость и хлад, — пробормотал он и принялся разводить огонь, чтобы согреть воды.

А когда от очага повеяло теплым ветерком, он разбросал на полу шкуры диких коз и стал что-то прикидывать. Астанай высунул из-под сена косматую, в трухе голову.

— Колдуешь?

— Нужда заставит. Обдурил меня Султан на сапогах, а в этих, — пошлепал он по голенищам, — нога потеет и зябнет.

— Дело. Дело говоришь. — Кряхтя и вздыхая, Астанай сел, почесался, стряхнул с волос сенную труху. — Зима ноне, однако, крутая будет, — сказал он, — кроты шибко стараются: мякину в норки таскают — примета верная, старинная.

Тихо посвистывая, Кешка подумал: «А чем мы не кроты?.. Пещерные обитатели, а ты — злой дух, а может, призрак из далеких веков... Надо на стенах свои писанницы оставить. Нарисовать эти хари. Может, эдак годов через полсотню найдут их да еще головы ломать станут: кто? что? какой эпохи?..»

— Э-хэ, лунтаи, стал-быть, мастачишь? Ну-ну, заодно и на мои ноги сработай, сгодятся, тепло в нашем проживании не лишне.

Кешка располосовал ножом шкуру, затем обернул лоскутом шкуры ногу, похмыкал, кумекая что к чему, и снова взялся за нож.

— Кажись, все покинули нас.

— Никуда не поденутся. Придут ишо, — проворчал Астанай. — Сидят, как тараканы, каждый в своей щели.

— Два дня назад погода была что надо, а за весь день никого не видал.

— И наплевать! — простуженно прохрипел Астанай. — Жалеть не станем... А ежели по правде, Кулака да, может, Барсука — этих ишо пожалеть можно. Остальные сволочь, голодай, только в рот тебе и глядят, как псы, а чуть нелады — в норы!

— Такая жизнь у нас, дедок, крысиная — под землей, — не поднимая головы и не отрываясь от дела, рассуждал Кешка.

— А ты не копайся в размышлениях-то, лучше будет. Все под богом ходим.— Астанай подошел к очагу и, потирая руки, присел. — Мне вот пятьдесят с хвостом, всякое видал. В ту германскую меня забраковали, как инородца стал-быть, а то бы я и тогда... А в гражданскую попал. Да-а... Попервости, конешно, в Ком-бар-дезертире довелось посидеть. В нынешнее время такой гарнизации и в помине нету, а тогда была такая контора и нашими судьбами управляла. Вот ведь... — Астаная, похоже, потянуло на откровенный разговор, а быть может, захотелось что-то внушить Кешке, наставить его на путь истинный, а пуще всего, пожалуй, покрепче привязать к себе и сделать надежным помощником. — Прежде-то бедовал я шибко. Все нипочем! На востоке был, на западе был. На севере тоже побывал, везде носило меня. Через границу разочка четыре сходил: туда несу и оттуда не пустой возвертаюсь. И не попался. Да-а, а вот умереть — к этой безглазой старухе мог, однако, разов пять угодить. А вот гляди: живу! Тайга всё скроет. Она, брат, нам роднее жены и матери. Сейчас мы вроде бы и не люди: элементы зловредные, Родину не защищаем, кровь свою не выплескиваем на землю, да еще ремеслом нехорошим пробавляемся. Враги стал-быть. Страшное ведь клеймо на тебя присадили. А?

— А то как же — неприятно, да и от людей совестно. Я бы лично пошел. Мать ревет, деда жалко, сестренку. А так чего?

— Да ты не тормошись, глупый! — перебил его Астанай. — Всем кого-нито жалко. Мы, однако, не звери, а человеки. Какой ты ни на есть, а для родных ты и такой лучше, чем похоронка с печатью. Не об том речь веду. Дезертиры — история вечная, и завсегда они будут. И при царях были, и в гражданскую, и в нынешнюю войну. С веку все заведено и не нами. Но дело это временное, и потому страх на себя нагонять незачем. Закончится война и — пожалуйста: амнистия выйдет. Завсегда так было и так будет.

Голос у Астаная густой и хриплый, и кажется Кешке, что дедок не рассуждает, не произносит слов, а выплевывает их, и они, еще горячие и тяжелые, падают в воду, булькают, шипят, и вокруг стелется такой смрад, что дышать нечем, и хочется бежать отсюда. Бежать без оглядки... Кешке становится жутковато, мысли его путаются, обрываются, а в душе разрастается бешеная неприязнь к этому злому вещуну. И потому Кешка еще проворнее работает руками, ножом, иголкой. Астанай разошелся, похоже, почувствовал себя на вершине превосходства и мудрости.

— Когда война происходит — строгости начинаются. Приказы, указы придумывают. И все против человека. Вот ведь что делается. На белый свет всех произвела одна мироносица, и все одинаковы — красные, пискучие, как котята. И умирают тоже... Всех принимает одна безглазая кладовщица на вечное хранение, и тоже без всяких привилегиев. А вот жить — живут все по-разному. Ишь чо! Хитрое дело... Один шибко умный родится, другой глупый, третий так себе, середка наполовину. Тут уж и начинается: кто в политики, кто в купцы, а кто и в кусты. Чудна́я штуковина эта жизнь.

— Умирают тоже не все одинаково.

— Это те, кто о славе печется. Думает, слава-то после него ишо сто годов проживет.

— Не только о славе. Кто жизнь любит, детей уважает.

— А у меня нету их, детей-то, и слава богу. Мне не об ком думать. Сам себе царь и полководец, одно слово: хозяин! Вот... — Помолчав немного и поглядев косо куда-то наверх, вздохнул. — Вот только звание худое: бандит, дезертир! Ишь чо придумали!

— Ну, а как же: героями, что ли, называть нашего брата?

— И не так тоже — слово шибко прилипчивое и тухлое, как взболтанное яйцо из-под клушки. Не глянется мне такое слово. Мы ни за кого: ни за тех, ни за других, мы — со стороны. Невояки.

— Невояки? Тогда, значит, трусы. Предатели!

— Хватит! — рявкнул Астанай. — Ишь, нашел чо...

Кешка уколол иглой палец, сморщился — очень хотелось поспорить. Сил не хватало обуздать этот неотступный соблазн, даже сердце застучало неспокойно и горячо. Но вспомнилась Степка, ее грустный умоляющий взгляд; он слизнул с пальца капельку солоноватой крови. Слепой гнев, покорясь рассудку, отступил. И мысли потекли по другому, спокойному руслу. «Что представляет из себя этот дедок? Что он за фрукт такой... Важная, значит, персона, если Дядя... А я ничегошеньки путного о нем покуда не знаю». А дедок по-прежнему сидел у тепла и тихо ворчал. Пещерные камни, точно его собеседники, отвечали ему живым голосом — хриплым и простуженным, как у него, и так же, казалось, вздыхали. Вверху зиял пролом, он выходил на восток, как в жилище дыромолов[12], только виделся там не алый рассвет утра — рваный лоскут серого неба да косые полосы затяжного дождя.

— Шибко-то не тужи, парень, — снова повеселев, сказал Астанай, — переживем. Везучий я человек. У меня кругом фарт. И вся жись такая.

А Кешка лишь покачивал головой и, не переставая, думал о Степке. При последнем свидании она так разбередила ему душу, что вот уже несколько дней не выходила из головы. Ее поцелуи будто все еще сладко обжигали ему губы, пьянил запах жестких черных волос ее, промытых молочной сывороткой. И вдруг погрустневшие глаза в скошенных прорезях — как это свежо и остро напоминало ему о близком счастье. «Степка, Степка, шелапутная моя Дина Дзадзу... Я сказал «моя»? Так, да?.. Раззудила, вывернула всего наизнанку и убежала...»

Только теперь он начал понимать, что с уходом Степки он потерял так много, что боялся даже подумать об этом. Степка связывала его не только с Дядей, с дедом Кайлой, но и с той жизнью, которая шла там, за горами. И вот все это оборвалось, она не придет больше. Теперь она дома, на руднике. И быть может, уже учится в школе или поступила на работу. Да-да, что за вопрос? Конечно, она может и работать, и не хуже других, если сам Дядя доверяет ей такие совсем не девчоночьи дела, — может.

А там, по ту сторону скалы, ливмя лил дождь, тоскливо и зябко дрожали под ветром деревья, сбросившие свои одежды, томилась и прела земля, объятая туманом. Все живое забилось в норы, в гнезда, в щели. Тайга готовилась к зиме.

Трети день хмурится небо: то бесшумно идет лохматый парной дождик, то вдруг охлестнет тайгу ледяная крупа, то запорхают между деревьями хороводы белых снежинок. Солнце ушло из лесу. И Астанай второй день куда-то уходит. Возвращается сердитым. Отряхнется, присядет к очагу и молчит, коротышками пальцами теребит жидкую бороденку, вздыхает, недобро думает. Четыре дня у них нет уже хлеба, нет соли. Картошка тоже вышла. Вся еда — мясо козы, которую недавно подстрелил Кешка, да кедровые орешки. И так приелась эта пресная козлятина, что даже запах ее вызывает челюстные спазмы и тошноту. Сегодня Кешка обошел все места, где Баптист ставил свои верши, — ни верш, ни следов Баптиста. И возле известных ему скрытых жилищ тоже никаких признаков жизни. И кажется, что с тех пор, как ушел Рыжий, жизнь в тайге переменилась к худшему: люди разбрелись и не с кем поболтать от скуки и даже поругаться. Обиталища бродяг пропахли плесенью, а лазы в них заткали пауки. Больше недели Кешка живет с Астанаем бок о бок, лечит его от простуды, а то еще от какого-нибудь недуга. Приглядывается, прислушивается, но ничего такого особенного не замечает. А порой ему даже кажется, что Астанай, глядя на него, видит все, что у него на душе. От этого неподвижного сычиного взгляда Кешке становится жутко и холодно. И тогда он, чтобы не видеть хищных глаз Астаная, принимается за какое-нибудь дело или, притулившись головой к стене, начинает тихо мурлыкать что-нибудь веселое и озорное — хоть в пляс пускайся. А иногда он принимается тихо высвистывать свою любимую песенку: «По долинам и по взгорьям...»

— Что у тебя за привычка свистеть? — уже не первый раз спрашивает Астанай и сейчас же сердится, будто этот свист насквозь пронзает его сердце. — К чему это? Худая привычка.

— Худая?

— А ты как думал? Свистят только дураки, которым сказать нечего.

— Ну вот и я тоже не шибко умный.

— Ты?.. — кинув косой взгляд на парня, Астанай чуточку помолчал. — Не знаю этого... А почему?

— Что почему?

— Неумный почему? — насторожился Астанай.

— А так... — грустно вздохнул Кешка. — В школе давно занятия начались. Математику, физику, иностранный язык, географию — всё спрашивают. Кто на уроки не явился, в журнале отмечают. Про меня тоже, поди, спрашивают: где он, этот ветрогон, чего не на уроке?

— Нашел об чем горевать. Да тебя бы летом ишо забрили — вон какой верзила вымахал! Военкомат под метелку гребет, а таких, как ты, за версту замечают. А то, что ума у тебя ишо маловато — для войны его не шибко и надо. Человек набирается ума не в школах — от самой жизни, от людей, от стариков, от бабы и то кое-когда умное можно услыхать. — Астанай весело сощурился, будто чему-то обрадовался. — Чудак ты, парень, а все оттого, что зрелости в тебе не хватает: зеленый, как огурец, и в башке туман... А вот погляжу на тебя, послушаю — скушно, однако, без тебя было бы. Чудно... Чего меня к тебе тянет — сам не знаю. А только вот тянет и тянет, бытто на крюк ты меня заудил. И хочется все по правде, без вранья — никогда ишо так со мной не бывало. И что в тебе есть такого?.. Увалень, ошметок на ходулях. А вот хитрованства в твоих гляделках не замечаю, от тебя ишо молоком материным отдает. Оттого и самому хочется быть проще.

— А когда насвистываю?

— От такого дурачества и отвыкнуть можно.

— Нет, дедок... Песенки разные высвистываю да вышептываю. Без песни человек озлобится, как зверь. А мне другой раз и во сне кажется, что я песни горланю, весело бывает во сне...

Астанай вдруг схватил карабин, висевший на штыре, вбитом в расщелину, и чуть привстал, вглядываясь в темноту. Кешка тоже взял в руки ружье. Астанай жестом головы скомандовал: «по местам!» Там, в кромешной тьме узкой расщелины, кто-то шел уверенно и неторопливо, как идут в свой дом. На свет очага вышел человек и, отряхнувшись, подошел к огню. Это был Кулак.

— Околели, что ли? — пробасил он, даже не поглядев по сторонам.

— Чего пришел? — сухо спросил Астанай.

— Э-э, живы! А я уж подумал, что Бактисту панихиду придется служить. Вот только огонь... Огонь теплится, стал-быть, и хозяева ишо не издохли... — Стащив с себя изодранный и мокрый брезентовый дождевик, он раскинул его на камни возле очага. Затем развязал мешок и вынул буханку хлеба, потом, вытряхнув из мешка картошку, по-хозяйски разгреб палкой угли в очаге и покидал картошку в горячую золу. И только после этого сел. В пещере запахло паром от мокрого дождевика и сладким душком испеченой картофельной кожуры. А когда Кулак раскроил охотничьим ножом буханку, Кешку даже замутило: прижав к животу обе руки, он икнул и присел.

— Уставились, как волки на приманку, — сердито молвил Кулак. — Диво разбирает? Своей домашней выпечки. Вот оно как... Есть тама-ка у нас один шпец, такие караваи выпекает, — ну, скажи, ни одна баба лучше не умудрится. Мучицы мы с Барсуком немножко спроворили. А всем делом Липат колдует. Батя, конечно, потрафляет ему. Живем. Жрите! — бросил он на мешок ломти хлеба и свой нож.

— Однако, сказывай, пошто пришел? — переспросил Астанай, не трогаясь с места.

— Попроведать, — сказал, невесело усмехаясь. — Да вот покормить вас ишо, дураков. Уходить надо отседа.

— Почему я должон уходить?

— А потому, что Рыжий, по слухам, сдался. Понял?!

— Как сдался?!

— А вот как, это уж, извини-подвинься, не знаю. Возле нас его нету и не было. И Петуха тоже нету. Султан сказывал, что они того... — Хрипло ругнувшись, Кулак замолчал. Глаза его утонули в глубоких глазницах, обросших вокруг волосами, из волосяных дебрей торчал только широкий, как башмак, нос да кирпично-красные округлые скулы.

Астанай сдержанно кашлянул. Он глядел в очаг на медленно тянувшиеся вверх кудрявые прядки дыма.

— А Султан — он что, сам видал али того?

— Я его не допрашивал.

— Он, Султан-то, никому не верит и сам правдой не живет, так что и сболтнет — дорого не возьмет.

— Бес его знает... У нас приютился. Места там на целую деревню с избытком. А ходов-лазеек — не сочтешь.

Астанай устало сгорбился, опустил руки. Кешка глядел и удивлялся: куда девались его воля и хватка. В эту минуту он показался жалким и беспомощным стариком. А Кулак сидел и расхваливал, как хорошо у них, как тихо и укромно и как богаты тамошние лога и горы зверьем и птицей. Наговорившись, Кулак выгреб из золы картошку и, потирая руки, сказал:

— Ну, чего посмурнели — кушайте!..

Кешка очень хотел есть, но Астанай, скрестив на груди руки, все еще о чем-то думал. Потом он уселся на медвежью шкуру и нехотя, будто по принуждению, взял кусок. И Кешка подсел поближе к еде. И тут уже никто ни о чем не говорил, никто никого не расспрашивал — сидели и жевали картошку с хлебом.

Ночью, когда над убежищем разыгралась буря, Астанай, лежа возле очага, сказал:

— Отседова мы не уйдем. А ежели какая беда притужит, без вашего Бати обойдемся. Так, Кешка?

Кешка ничего не сказал, а лишь помотал головой.

— Тайгу я хорошо знаю. И мало ли чего Султан наплетет — сам он видал Рыжего? Али, может, с Петухом разговаривал?

— Не знаю.

— То-то и есть, что не знаешь. А такие дела проверить надо, да через надежных людей, не через таких, как Султан. Вот и ступай к своему Бате и скажи: покуда, мол, держатся как штыки.

— А при чем Батя?

— А при том — он подослал тебя.

— В том-то и дело, что не он.

— Сказывай кому другому, только не мне.

— Уж ежели по чистой правде — он не хочет, Хозяин, чтобы ты к нам перебрался.

— А кто хочет?

— Барсук да я, вот кто! Положеньице у вас, можно сказать, тово... — Кулак подвигал плечищами, попозевал как-то с взвоем, будто волк в пуржистую ночь, и, утомленный неблизкой дорогой, приутих, а потом зажал между колен сложенные вместе руки, уткнулся головой в кучу сена и захрапел. В очаге таял жар, отражаясь на черной стене слабыми взблесками. Астанай, подогнув под себя ноги, сидел тихо и неподвижно, как божество. Думал он или молился своему высшему богу — Кешка не мог понять, но то, что Кулак принес в их пещеру тревожную весть, в этом уже не было никакого сомнения. И Кешка ждал лишь одного — решения, какое примет Астанай, чтобы избежать опасности.

Дубровин собрался на службу, но в это время, тихо звякнув щеколдой, скрипнула калитка, и во двор просунулся человек, одетый в брезентовый дождевик. Дубровин ждал его уже несколько дней — это был посыльный Бати Анисим. Он прошел прямо в сарай, где стояла поленница дров, и, отряхнувшись, присел на чурбак. Следом за ним вошел Дубровин.

— Здравия желаем, товарищ...

Дубровин поднял руку, взял Анисима за плечо и уселся подле него.

— Как дела? — тихо спросил он.

— Батя прислал.

— Что принес хорошего? — не терпелось Дубровину.

— А ничего... — Анисим чуть помялся, будто брал разгон, чтобы без останова взбежать на гору. — Батя велел доложить, что, по его видимости, почти что все переселились в шахту. Все, окромя, стал-быть, Астаная и того пацана-недоумка, что при нем отирается. Ну, Авдотью в счет не берем, а там еще, может, какая пара найдется. Вот и все.

— Та-ак, — произнес Дубровин, поглаживая выбритый подбородок. — Так-так. Что еще поручил тебе Батя? — с лукавинкой в глазах глянул он на посланца.

— Чего? Однако, вы знаете, чего он переказывать мог.

— Догадываюсь.

Анисим сосредоточенно сопел, нетерпеливо потирая руки.

— Надоело?

— Спасу нету, товарищ майор! Муторно. Страсть как муторно. Так бы вот всех... У меня лично теперь все в норме — практически здоров, значит.

— И слава богу, что «практически здоров». Поздравляю. Мне тоже надоело до чертиков, — с грустью сказал Дубровин. — Так обрыдли все эти мазурики, представить себе не можешь, Анисим Евсеевич. Опротивели!

— Так чего же ждать-то?! — встрепенулся он.

— А вот пока не перекочует к вам Астанай с этим «пацаном-недоумком», придется сидеть и, как говорится, не рыпаться. И самое первейшее — без глупостей! — нажал он на последнее слово. — Без глупостей, — повторил еще раз. Однако и здесь он не решился «засветить» Кешку. Он берег его и сам, кажется, не догадывался, что подвергает парня страшной опасности. Верил, что время его пока не пришло. — Вот так, все, что говорено, передай Бате. — Из-под поленницы высунулась кошкина морда с округлыми зелеными глазами, полными непонимания и злобы: люди помешали ей заниматься своим промыслом. — Видишь, похоже, и ей надоело нас слушать. Сердится.

Анисим недовольно глянул на кошку и как бы невзначай притопнул ногой — черт тебя сунул не вовремя.

— Сколько их? — спросил Дубровин.

— В точности сказать не могу. Десятка полтора, однако, наберется, а может, и нет. Те, что возле нас, — глядеть тошно: мразь сопливая. Осколки человечества. Липат окрестил их так.

— Ишь ты, какой языкотворец этот Липат. А вообще-то он не далек от истины: осколки... А как Батя?

— Геро-ой, только материться стал. Нервничает.

— Это по тебе вижу, Анисим Евсеич: одичали.

— Товарищ майор... — Анисим чуть замялся, глядя на Дубровина просительно и беспокойно. — А может... В повозочные пойду, товарищ майор, в кашевары, только на передовую, в окопы али бы в партизаны. Вся душа изопрела от сумлений. Вот до чего дошло дело.

— Да-а, брат... — Дубровин призадумался. — Зарядочку по утрам делаешь? Водичкой студеной не обтираешься? Ну так как же?

Анисим, насупившись, молчал. Дубровин похлопал его по плечу.

— Здесь тоже война, Анисим Евсеич. Война, и люди так же гибнут — это ты знаешь. И Гитлер, наверно, был бы рад до смерти, если бы у нас в глубоком тылу бесчинствовали банды мародеров и грабителей, орудовали бы шпионы и диверсанты, таились бы по лесам дезертиры. Это для него было бы слаще меда. Но мы не позволим испить ему этого меда. Понял, товарищ Анисим?.. Да, кстати, ты заикнулся насчет какой-то Авдотьи, а сказать о ней не сказал.

Вконец уставший от своих нелегких «суждений» Анисим с трудом, но понял: ждать нечего — никто не освободит его, кроме Дубровина, и наступит это освобождение не раньше того дня, когда замысел во всех его главных статьях будет выполнен. И потому он даже пожалел, что завел этот бесплодный разговор, и с радостью ухватился за новую мысль.

— Авдотья-то? Так ведь это не баба, а мужик.

— Как мужик?!

— Мужик. Обыкновенный отшельник и опитекантропился под самый корень.

— Опитекантропился, говоришь? — засмеялся Дубровин.

— Липат так сказывал. А чего? Животное — животное и есть. Жрет что ни попадя: грибы, ягоды, коренья выкапывает. Кору гложет. Зверь чистой породы. А дичину какую где прихлопнет — сырьем поглощает. И разговаривать — ни с кем еще не разговаривал. Кулак, тот смертным боем его испытывал, а он только орет лиховски и все дело.

— Может, глухонемой он?

— В том-то и дело, не глухой и говорить — говорит. Это уж точно. Барсук мне про него сказывал, Султан тоже что-то болтал, а еще на ферме бабенки про него рассуждали. В прошлом году дошел до последнего предела: все с него сползло, поизносилось. И блукал он по тайге, как Адам, чуть листочком не прикрывался. Конечно, может, где-то там, в жарких странах, такой наряд в самый раз, у нас, однако, не тропики — тайга сибирская. И потому нужда толкнула его на отчаянность. Подобрался он, сказывают, как-то к поселку совхозной фермы и стал выглядывать, не висит ли где какая лопотинка. И заприметил он, что под горой, возле ручья, баня топится. В бане, как заведено, завсегда какая-нито одежонка имеется. Только засмеркалось, он тихо-мирно подкрался и в предбанник. Глядит, а там на веревке висят юбки, кофты, порточки ребетяшьи, рубашонки. В бане, слышно, кто-то водой плещется. «Ты, что ли, Клавдюха, шебутишься в предбаннике-то? — голос из бани слышится. — Заходи, пару хватит». Он, конечно, скорехонько сцапал все, что висело на веревке, и ходу. А баба-то высунулась в дверь да как заорет, да как припустится за ним по усаду-то. Катит, язви ее, в чем мать родила, только телеса трясутся. А он, окаянный, от нее. Не угналась баба. Отступилась. Провались, говорит, ты пропадом, нечистая сила... А он с этой поры, паразит, в юбке и в кофте щеголяет, и платок на башке. Со стороны поглядеть — баба. Поближе приглядишься — оборотень какой-то.

— Ну, а место, где он скрывается, известно?

— Видят его в Маральем урочище. Обитается в норах, как сурок. Грибы впрок на сучки накалывает. Заместо оружия палка.

— Н-да, история не столь забавна, сколь грустна, — заметил Дубровин. — А Батя как смотрит?

— Батя в счет его не берет, отвергает: с дураками, говорит, мы не воюем. А по тайге он, слышь, будет и тогда шататься, когда война с победой закончится.

— В этом, пожалуй, и я не сомневаюсь. А вот что касается дурака — это еще надо проверить и доказать.

— К нам он не пойдет, товарищ майор. Нет, и говорить нечего...

Все складывалось будто так, что у Дубровина не оставалось повода быть недовольным, но неясностей было еще достаточно и, возможно, от этого возрастало какое-то ощущение тревоги. Показания Рыжего, а частично и Петуха — он вел себя дерзко и не говорил правды — подтверждали не только то, что он уже знал, но в определенной мере и его предположения о том, что Астаная привязывает к этому месту не одно лишь удобство его, но и нечто другое. И в самом деле, привязанность Астаная к пещере, откуда есть ему лишь известные выходы, к месту, где произошла когда-то та неразгаданная трагедия и, наконец, «безбедное» и относительно спокойное житье старого бандита — все это не могло не настораживать Дубровина. Вместе с этим приходили и сомнения: уйдет ли Астанай из своей обжитой пещеры, не ошибочна ли надежда на его добровольный уход? И все-таки он оставался верен своим прежним предположениям, именно поэтому и не мог разрешить Бате никаких «смелых» действий. На прощание он еще раз напомнил Анисиму:

— Хорошо, что пришел и доложил. С Авдотьей — на ваше усмотрение: не пойдет — не тащите. А в остальном — ждать. Ждать, Анисим Евсеич. Так и передай своему Батяне. Только сами к Астанаю не приставайте. Пусть все делают его же бывшие спарщики, он их лучше поймет. Очень надеюсь, что все будет как надо.

— Понял, товарищ майор.

— Вот и отлично. А пока — давай руку: тороплюсь...

Труднее всего, пожалуй, доказать людям необходимость ждать и верить. Теперь Дубровин думал уже не о Бате — тут все вроде «утряслось», — думал о Кешке. Если уж этим невтерпеж, хватит ли силенок у парня и догадается ли он, а главное — поймет ли, что от него требуется именно сейчас в этой сложной обстановке.

На службе Дубровина поджидала еще одна «зацепка». Из района приехал нарочный. Распоров тонким концом ручки пакет, Дубровин погрузился в чтение бумаг. В них сообщалось, что некий старый бергал, хватив горькой, проболтался, что он время от времени сдает в золотоскупку золото, но не свое, а чужое. А вот чье это золотишко, он будто не знает да и знать не желает. Когда надо, берет его у какой-то старой бабы, живущей не то на заимке, не то на подсобном хозяйстве рудника, не то где-то в другом месте. Сдаст, получит боны, купит что надо, за «труды» получит «гонорар», и порядок. Старатель этот — бродяга, «хитник» и почти всегда под хмельком. Металл, который он сдавал, как подтвердила рудничная лаборатория, не отличается ничем от металла, добываемого на местных приисках старателями.

— Не отличается?.. — прошептал Дубровин. — А какой металл везли те?.. Старательский или промышленный, извлеченный из горной породы?

С некоторых пор он все чаще заглядывал в папку с бумагами той пока не раскрытой таежной истории, в которой погибли двое фельдъегерей и исчезли вьюки с драгоценным металлом. Это случилось за год с лишним до войны. Преступники не найдены и пока неизвестны. Рыжий ведь тоже говорил ему о каких-то старых женщинах и подтвердил сообщение Бати о том, что Астанай постоянно наблюдает за приисковыми дорогами и вьючными тропами. Зачем ему эти тропы? Кого он выслеживает на них?

— Что и говорить: строить догадки — занятие весьма увлекательное и даже, быть может, полезное, — проговорил Дубровин, как всегда теребя рукой подбородок, — но гораздо важнее сейчас быть там, откуда короче путь к истине. Надо ехать...

Убежище, облюбованное Батей, выгодно отличалось от того места, откуда перебирались сейчас таежные обитатели. Находилось оно в большем удалении от дорог, от населенных пунктов, от заимок, на которых теперь все чаще появлялись люди в военной форме. А главное, заброшенное шахтное хозяйство многие годы никем не посещалось, дороги к нему, как и вся «рабочая округа», давно заросли буйной таежной порослью, а пустующее подземелье представляло собою бесконечный лабиринт штолен и всяких иных выработок с выходами на поверхность. В них можно было укрыть не два и даже не пять десятков людей, а целую дивизию со всеми ее службами — ничем не хуже обжитых зимних квартир. Липата Батя расквартировал в некотором отдалении от себя. Но встречались они каждый день и даже не по одному разу, и потому Батя был в курсе всех новостей, какие теперь появлялись все чаще.

— Вот что, Липат, — моргая от горького смолевого дымка, наставительно рассуждал Батя, — производство свое установи на строгий режим, держи в руках и вожжи не распускай. А то, я гляжу, Кулак чуть не каждый день на веселом взводе. Это уж, дорогой товарищ, не дело.

— Пристрастие.

— Ни к чему нам его такое пристрастие, — строго сказал Батя.

— Пить он, конечно, любит. Что хошь может проглотить, до бензина включительно, но разум не пропивает. Дернет стакан первачу и дует в кулак, будто ладонь согревает, а сам, окаянный, глаз с меня не спускает. Заворожил, говорит, ты меня, Липат, своей научностью и восприимчивостью.

— Это еще что такое?

— А вот то, что я — мужик на все руки: катанки подшить — пожалуйста, печурку-очажок из подручного материала — будьте любезны, из старой трубы аппарат смастерить и самогона-первача на стол по ковшу выдать — милости просим. Вот, толкует, это и есть восприимчивость по его понятию.

— Предпринимательство это.

— Я того же мнения. Не спорю. Между прочим, где-то недалеко от города Канска проживает его любезная супруга и дети. Его они или нет — история умалчивает: жена, как мне известно с его же слов, ранее состояла в супружестве с другим, и, кажется, более порядочным человеком. А вот автомат немецкого производства он спроворил не очень давно. Не поделили что-то с одним таким-же, как он, устукал его и концы в воду.

— Так это который на его счету?

— По моей амбарной бухгалтерии — третий. За точность, однако, не ручаюсь.

— Третий?..

— Первого убил, когда его вместе с отцом раскулачивали. Второго — когда из лагеря убежал, третьего — за здорово живешь, четвертого...

— Так не три, а четыре уже?!

— Кто их считал? Это мы знаем с его слов, да и то...

— И автомат немецкого изготовления. Они ведь и на передовой, такие автоматы, зря не валяются. Трофейщики быстрехонько подбирают их.

— Это уж, конечно, как полагается.

— Может, парашютист какой-нибудь был тот-то, а?

— Это, Батяня, такой вопрос, на который вам не ответят даже компетентные органы.

— Тьфу ты, язви его! — выругался Батя. — Тебе с таким языком прямая дорога в дипломаты.

— Не возьмут, хоть того больше ври: степенства и статности недостает. По этой, между прочим, причине и в строй не попал. Пригнали нас в часть и меня, грешного, без лишних рассуждений — в каптеры. А старшина Никитченко, как поглядел на меня, чуть с копылков не полетел: пятнадцать годов, говорит, в старшинах хожу и только на шестнадцатом сбылась моя заветная думка: талантливый каптер попал в мое подчинение. Вот как! И ради такого нашего знакомства всучил мне два наряда вне очереди.

— За твой талант?!

— Знаешь, Батя, я попытался усомниться и оспорить его категорическое утверждение о талантах.

— Ясно: за пререкания с командиром.

— Ежели с точки зрения воинского устава — не возражаю... Да, а вот почему наш сообитатель Кулак не очень сожалеет, что оставил Астаная, — это, на мой взгляд, более важное дело. Оказывается, Хозяин усмотрел в его действиях, связанных с лейтенантом, роковую ошибку. И будто сказал ему, что он глуп, как собачий пуп. Понятно? Ну и, конечно, вежливо попросил его встречаться пореже, как бы, дескать, что не случилось. Кулак недоволен. Говорит: а сам-то он кто, этот Хозяин? Корчит из себя... Скрытный, как сытый волк. По округе все знает, что и где делается. Людишки надежные в населенных пунктах имеются. А тайгу здешнюю — завяжи, говорит, ему глаза, и все одно найдет, что ему надо. Кто подходит ему — подкормит, кто нет — подальше отстранит или скажет: скройся с моих глаз и забудь обо мне. А про того мальчишку, который возле него, говорит так: или хитроверт такой, что, как за налима, не ухватишься, или чокнутый, одно из двух.

— Толкуешь, что Кулак неразговорчив — откуда ты узнаешь столько? — поинтересовался Батя.

— Стакашек толкнешь ему, душа у него, глядишь, потеплеет, а язык запросится на волю. Ну и...

— Смотри, Липат.

— Батяня, будь уверен: Липат дело знает.

Анисим, все это время сидевший у очага и молча клевавший носом — он на рассвете вернулся от Дяди, — шумно вздохнул и поднялся.

— А ты, часом, сам-то не того? — проворчал он в бороду. — Вроде бы чегой-то...

— Благодарю вас, блюститель порядка и всеобщей нравственности, за проницательность, — в той же балагурской манере парировал Липат, — но на сей раз именно «не того», а как всякий порядочный винодел чуть-чуть дегустировал. Представляете, что означает дегустация?

— Знай меру, дегустатор! — хмуро проворчал Батя. — Не пересоли, не обмишулься...

Батя извлек из штанины пузатый кисет с табаком и принялся свертывать цигарку.

— «Приплода» нет на сегодняшний день?

— Есть, — ответил Липат, добыв из протянутого Батей кисета щепоть самосада. — Вчера вечером еще один заявился.

— С оружием?

— Мешалка какая-то, ложа проволокой скручена. Сегодня Султан его уже на промысел взял: за картошкой на ферму отправились. Как суслики запасаются. Эх-х... — Липат заскрипел зубами и поскорее присунулся цигаркой к батиному огоньку.

— Пусть запасаются, — молвил Батя.

— Тринадцать в наличности. Чертова дюжина. Его благородие Кулак полагает, что в ближайшее время могут появиться еще два-три. Откуда у него такие сведения — неизвестно. А поблизости — только двое: Хозяин и его сподручник. Авдотья еще где-то шатается. Вот так, — вздохнул Липат и весь как-то нахохлился, притих. И лицо его, с которого почти не сходила то озорная, то лукавая ухмылка, сразу обмякло, стало обычным и невыразительным, скучным.

Окутанный облаком дыма, Батя, сдержанно покашливая, думал, как перед сражением, как перед большим делом. А дело было столь непривычным и трудным, что у него голова шла кругом. Он понимал, что и его друзьям такая жизнь надоела. И если Анисим не скрывал от него этого, то Липат до сих пор ловко обыгрывал свои настроения балагурством и словесными выкрутасами. А вот сегодня и он, кажется, сорвался. И Батя заметил его срыв. Но что сделаешь, терпение — это не только требование Дяди. Батя и сам хорошо видел необходимость его. Долго будет так продолжаться или нет — он этого не знал, но был уверен, что час развязки наступит внезапно и, возможно, скоро.

Астанай пришел под вечер. Кешка сидел возле очага и жарил косача, которого ему удалось заарканить петлей, — Астанай запретил стрелять поблизости. Взглянув на Хозяина, Кешка понял, что и на этот раз его поход ничего не изменил в их жизни. Хозяин молчал и, кажется, никак не мог найти себе места у огонька — пересаживался с чурбака на камень, с камня на чурбак, пыхтел, будто нес на горбу тяжесть. А лицо его, кроме усталости, выражало еще и растерянность и злобу.

Положив на свежий еловый лапник хорошо прожаренного, горячего косача, Кешка от удовольствия пошмыгал носом и сказал:

— Королевское блюдо, дедок! Ух-х, один запах... аж в сопелках пощипывает. Выводок целый, по одному ловить — на неделю хватит. А главное, забавно ловить их. Глупая птица этот косач.

Астанай отвернулся и наклонил голову.

— Чего?! — удивился Кешка.

— Не хочу.

— Негоже, однако...

— Горесь в нутре, бытта черта с рогами съел.

— Вот и надо вытравить эту горечь. Съешь кусочек помягче — пройдет.

— Не пройдет...

В очаге тихо постреливал сушняк. Но после того как пошли дожди и подули ветры, в убежище стало дымно, стены уже блестели от мокрой плесени. Глаза жгла неистребимая боль. Носоглотку закладывало, дышалось трудно, и оттого утрами они долго кашляли, отплевываясь ошметками копоти. Но дым и холод — это еще полбеды, хуже того насекомые. Кешка и не представлял раньше, насколько отвратительна эта мерзость. Целыми днями он чувствовал, как по телу ползали вши и грызли его, особенно когда он, что-нибудь делая, потел — вот тогда они совершенно зверели. И Кешка уже не мог терпеть: он сдирал с себя гимнастерку, шаровары и начинал охоту. Астанай как-то заметил:

— Не к добру эко место. Худое чуют, проклятущие...

А косач так и лежал на еловом лапнике, исходя лакомым духом и лоснясь поджаренной кожицей. Астанай, кажется, и не видел этого косача, уперся взглядом в Кешку и что-то соображал.

— Вот оно как оборачивается, — тяжело молвил он. — Дело обмозговываю одно... Ты, случаем, на хозяйстве Золотопродснаба не бывал? Тама-ка, где бараки?

— Не приходилось. Делать там мне нечего.

— Делать-то там есть чего, найдется, да вот...

— А чего? — как всегда с ребячьей готовностью помочь спросил Кешка. И быть может, именно этой святой непосредственностью своей он обезоруживал Астаная, как и других, с кем ему приходилось общаться.

— Сходишь?

— А чего, если надо — схожу.

Астанай поближе подвинулся, уставил на колени руки и сказал:

— Сходить — полдела, главное, чтобы не пронюхал кто: куда ходил, зачем ходил. Смекаешь?

Он вытянул из кармана головной платок, вышитый по кайме мелкими крестиками, и, раскинув его на коленях, молча погрозил пальцем, будто собирался колдовать. Подумал еще и сказал:

— Возле ключа, где бабы воду берут, избенка стоит, живет тама-ка слепая старуха. Тьма-темная, ни шута не видит Вот, стал-быть, к ней и призаявишься, и подашь ей этот платок. Скажешь, Хозяин, мол, послал. Тревожится, мол, Хозяин-то. Давно никого не видал. И еды-пищи опять же у него нету. Совсем, мол, оголодал, завшивел... За матушку Мокрину тоскует шибко, за Антонину тоже... Другого болтать не надо. В избенку зайдешь — лоб перекрести.

— Зачем?

— Так надо. От креста не переломишься.

— А я и не умею креститься-то. Никогда не молился.

— И не молись. Никто тебя не заставляет молиться-то. Вот так сложи пальца, — показал Астанай, — сперва в лоб ткни, потом — в пузо, а тогда уж вот таким макаром на плечи положь. И вся молитва.

— Она, говоришь, слепая, значит, все одно не увидит.

— Слепая... Они, эти слепцы-то, зорче зрячего все примечают. Ну да чего пустые речи вести — как говорю, так и делай. А какая она, сам увидишь. Когда пойдешь?

— Как скажешь.

— Завтра ступай. Ждать нечего, погода теперя — дело известное: мухи белые скоро полетят. А она, муха-то, для нас шибко нехороша, лучше бы ее вовсе не было... Жратвы тащи больше, что станут давать — не отказывайся, бери и говорь: бог спасет. Вот эдак. Возвернешься, обскажешь, как и что...

Астанай уронил на грудь тяжелую голову и замолк — он, похоже, и в самом деле устал от неудач и трудных раздумий.

Растворив заскрипевшую, как несмазанное колесо, дверь, Кешка наклонил голову, чтобы не стукнуться о притолоку, и перешагнул порог. Старуха, сидевшая на полу и перебиравшая шерсть, уставилась на дверь зеленоватыми бельмами. Помешкав, Кешка глянул на дочерна прокоптелый угол, заставленный образами, а в самом верху висел еще и портрет «дорогого батюшки»[13], машинально перекрестился, а про себя выругался.

— Бог в помощь, — сказал он, кланяясь.

— Подойди, человече, — приказала старуха. Она жевала серу, прищелкивая деснами, и оттого нижняя часть лица, а особенно подбородок, не переставая двигалась, как на шарнирах. Кешка подал платок. Старуха с тревогой ощупала его, помяла в руках, даже понюхала для чего-то. Затем повелела Кешке встать перед нею на колени. Ощупав его лицо жесткими, остро пахнущими овечьей шерстью пальцами, хрипло молвила:

— Отрок несмышленый.

— Раб божий, бабушка.

— Раб божий бородат и морщинист, а ты соплив и подбородок твой гол, как бабья коленка, —сердито сказала старуха и, будто потеряв интерес к гостю, принялась за свое дело. — Сказывай, отрок, чью волю правишь, коль заявился ко мне?

— Хозяин послал.

— А чего принес?

— Ничего не принес, сам пришел.

— Са-ам, ишь ты!.. А кто надобен тебе?

— Матушку Мокрину велено повидать.

— Нету матушки, — вздохнула старуха и ужала серые бескровные губы.

— А матушка Антонина?

— И Антонины нету. Никого нету, отрок. Восподи, спаси и помилуй, — возведя к потолку жуткие в незрячей тоске бельма, взмолилась старуха. — В лапах анчихриста, в узилище бесовском пребывают наши матушки. Восподи! Не забудьте, отцы святые, о несчастных мученицах...

Кешка замялся. А старуха все причитала, молилась, будто позабыв, что перед ней стоит человек и ждет. Она была неопрятна, с растрепанными седыми космами.

— Огонь на них, проклятых, огонь! — бормотала она, потрясая усохшими, узловатыми руками. — Гнев восподний. Гнев!.. — закашлялась и умолкла. В избенке было сумрачно, пахло овчиной, прелым рваньем и дымом. У порога на ржавой проволоке болтался глиняный рукомойник с поперечной трещиной, из которой в деревянную шайку, нудно позванивая, стекали капли воды. «Допотопные кержаки, похоже, обитаются в этой избе-развалюхе, — подумал Кешка, настороженно поглядывая вокруг. — И кронштадтский поп рядом с иконами — значит, самые закоренелые». Старуха опять взялась за платок, еще раз ощупала пальцами вышивку, уставилась на Кешку бельмами и сказала:

— Ступай, отрок, ступай с богом. Испей водицы из кадки и ступай поживее. Не ровен час, беда прихватит.

— Как же?! С пустыми руками?

— Нету у меня ничего, отрок. Нету. Картови на одно варево осталось, и вся еда. А что останется завтра, один бог разумеет. — Она протянула ему платок. — Возьми свое. Да скажи Хозяину-то, пущай богу молится. Ден пять назад старик Кайла на подсобное приходил и обсказал все как есть. Петух какой-то будто всех продал вас, сам в милицию заявился. Вот матушек-то и схватили... Чего теперича будет — не знаем, тужим день-деньской да богу молимся. Восподи, твоя воля. Скажи, что ничего у них не взяли, не нашли. Може, выпустят вскорости. Чего их держать-то, не мужики, однако, не солдаты — бабы немочные, и детей своих нету... А ты ступай, отрок, бог с тобой. Чего на воле-то: ночь али день? Света белого не зрю, отрок.

— К вечеру склоняется, — ответил Кешка, поглядев на мутные, забрызганные с улицы оконца. — А переночевать как — нельзя, бабушка?

— Н-ни-ни, — зашипела старуха. — Ступай с богом со Христом. Да людям-то в глаза не выказывайся. Огородом — и в лес...

Никто не заметил Кешку, когда он, то пригибаясь, то подымаясь в рост, пробирался огородом вдоль прясла, утонувшего в зарослях полынника и дикого коноплища. Добравшись до лесу, он вынул из-под хвороста свое ружье, постоял, чтобы отдышаться от бега, и выругался.

— Ведьма! Крестился еще перед такой шишигой — тьфу, окаянная сила! Даже не спросила, жадюга, ел я чего или нет.

И в самом деле, он был голоден, а в котомке — всего лишь четыре сырые картофелины, которые он на бегу умудрился подобрать в огороде слепой старухи.

— Святые мати-матушки... Не знаю, как те, а эта — моль из нее летит и дух прет такой, что того гляди стошнит. Врет и крестится. Воображает о себе что-то. А вот Дедок... его, выходит, не тошнит, эти загробные тени — дружки, у него с ними свои печки-лавочки

Взял на ремень ружье, поглядел с горькой ненавистью на избенки, притихшие на косогоре, как тетерки перед ненастьем, и пошел прочь от этого ведьмячьего места. И думал он теперь уже о том, что бы поесть и где приклонить голову на ночь.

Два дня как установилась безоблачная, но холодная и ветреная погода. На гребне хребта ненадолго задержалось солнце, и оттого по всему косогору навстречу Кешке, полыхая, плыло густое сочное зарево. Лиственницы и пихты казались угрюмо-черными, как после пожарища, и только березки беззаботно красовались своими розовыми и гладкими ножками. И тем не менее Кешка глядел на этот поздний закат с радостью и умилением. Он давно уже заметил, что тайга как-то сдерживает его порывы, умягчает думы. Какой бы она ни казалась, суровой или веселой и звонкой, в любой час она успокаивала его и радовала своим ласковым колдовством. А самое главное — она обогащала его терпением и мудростью. И не сразу догадался Кешка, что это вовсе не чары тайги — это Степка, ее любовь дает ему зрелость и мужество. Здесь, в тайге, все напоминало о ней.

Выйдя на тропу, ведшую на заимку Кайлы, Кешка с радостью подумал: «А если... К ночи буду в теплой избе, у горячей похлебки, а дороже всего — возле деда, а может, и она...» От этих мыслей приятно теплело и таяло на душе. Но он все-таки не пошел. Лишь с грустью поглядел на тропинку, по которой, может быть, только сегодня прошел дед Кайла, по которой не раз хаживала Степка, постоял и повернул в другую сторону. Теперь он шел, как говорят, «нога за ногу»: торопиться уже некуда. Сильнее подул ветер, и вокруг все зашумело. Он спустился к полянке, где встречался со Степкой, где недавно простился с ней.

Присел и сказал:

— Не пойду дальше...

Воспоминания о Степке заслонили собою и голод, и усталость, и все, что еще недавно тревожило его. Разложив костер и укрыв его со всех сторон камнями, он решил осмотреть тот тайничок, куда Степка обычно ставила свою берестяную кошелку с едой для него. И какой же была радость, когда он нащупал между камней эту кошелку! В ней были сухари, солонина, шерстяные носки и варежки. Но самое неожиданное — записка! Листочек бумаги, вырванный из тетради. «Кешка, пешка, сыроежка! — так, в озороватом настрое начиналась эта записка. — Совсем, дуреха, позабыла про твою еду. И пришлось воротиться. Может, и ты что-нито позабыл и придешь на наше заветное местечко? Нет, ты, однако, не придешь. Звери скушают твои харчи — ну, пускай и они попируют! Ты недогадливый: так-то приходят только в кино да в хороших сказках. Да вот я еще, неумная, притащилась за семь верст... Завтра ухожу на рудник, и так уже в школу запаздываю. Забыла еще сказать тебе: дедка задумал подыскать себе новую бабушку, тогда ему станет сподручнее, он без меня пропадет либо стоскуется. Я тоже стану тосковать. И зачем только я влюбилась по самые уши? Нет, по самую маковку — уши у меня маленькие, а любовь большущая, с высокую гору. Не смейся, Кешка, не надо, не будем смеяться. Я больше не Дина Дзадзу — глупая Степка и все. И никогда не стану артисткой: судьба у меня больно уросливая. А про артистов дедка сказывал, что они живут совсем не как люди. Никогда не видят, как встает солнышко, не слышат, как птицы поют и как рыба на заре играет в реке — они спят до обеда, а вечером им опять надо на сцену выходить. Артистки целуют чужих мужиков, на сцене конечно, но все одно — чужие! А я не хочу, мне такое дело не глянется, и спать до обеда неподходяще для меня. Я хочу на солнышко глядеть, хочу птиц слушать, хочу с ветром подурачиться. А еще — посидеть вместе с тобой у реки. Я хочу много любить тебя. Очень... Вот разболталась, дуреха! Ну ладно. Не забывай про меня, сероглазенький. Маленько думай обо мне и скучай хоть капельку, теленочек мой ушастенький. Степка».

Кешка, склонившись у костра, еще раз прочел записку. Читал и чувствовал, как лицо и особенно уши наливались жаром, пойманной птицей колотилось сердце. Он прижал к груди записку обеими руками и повалился на землю; перестоялая, иссохшая под ранними заморозками трава колола ему руки, шею, лицо, но он, не чуя боли, катался по земле. Он был счастлив.

Ночь выдалась месячной и на редкость светлой. С гольцов, где уже давно бушевала зима, дул ветер, и потому малый костерок, обложенный камнями, совсем не согревал Кешку. Не дожидаясь полного рассвета, он завалил камнями костер, присыпал еще и землей и пошел. Шагал прытко, без оглядки, без передыху и думал. Думал только о Степке. Какая же она чудачка — артисткой ей уже не подходит... Эх, чудо-чудокасинка, и понять сразу не поймешь: постоянства нету и «генеральной линии» тоже. Добродушная — это верно, а вот знать — ничего-то она как следует не знает. Без солнышка ей нельзя — ну и девка, ну и шалопутная головушка. А кто же может без солнышка? Крот? Так он вообще круглый слепец. Ну, сова еще может. Без солнышка не бывает жизни — одна плесень без солнышка-то... Вот тебе и Степка, Степычах... Здесь хорошо, никто покуда не обижает ее, живет она среди тех, кто не умеет обманывать, а правда для нее не слово — жизнь, природа, тайга. Так вот слушай и помни, Степычах: я тоже полюбил. Да-да, не ухмыляйся с такой ехидной прижимочкой — полюбил. По-твоему, значит, я дурачок? Нет, Степа, и ты не «дуреха». Просто время наше пришло, а еще, наверно, добрый волшебник подсобил найти нам друг друга. И где!.. А что в этом такого? За цветами люди идут в поле, в луга, в тайгу. За цветами!.. И хорошо, что ты одна здесь: кругом деревья да горы, жарки́ да травы, звери да птицы. И потому тебе так легко и сладко думается. А мне... мне покамест совсем несладко, возле меня не цветы — поганки всякие... Амебы какие-то безмозглые. Разве настоящий человек побежит в такое время в тайгу и разве может он жить спокойно в звериной норе?! Вот оттого, однако, я и стал злым. Честно признаюсь тебе в своем недостатке: я очень злой и недовольный собой и теми, кто возле меня, но зло это пройдет, не думай, обязательно скоро пройдет...

Он шел и будто на ходу писал письмо Степке, душевное, ласковое, он будто разговаривал с ней и был рад этой счастливой возможности сказать все, что думал, что не сумел бы, наверное, с такой смелостью сказать ей лично. От ходьбы и от сладких раздумий Кешка согрелся, спустился к берегу, ополоснул лицо студеной водой наполовину с туманом, сел на камень. Развязал котомку, собираясь перекусить, и тут услыхал какой-то странный звон, потом увидел людей. Они появились на противоположной стороне речки. Впереди шел высоченный мужик, и на голове у него вместо шапки был банный котел, чугунный, небольшого размера котел, который он придерживал обеими руками. Второй был ниже ростом, с ружьем за плечами и с длинной палкой в руке. Подошли к воде, высокий присел, а второй помог ему снять с головы котел, загудевший как колокол. Это были Сохатый и Липат. «Что же будет дальше? — подумал Кешка, поглядывая из-за камней на путников. — Всполошить их, чтобы побросали все и разбежались?» Речка в этом месте неширока, шагов десять. Дождавшись, когда они уселись и принялись за еду, Кешка поднялся и закричал:

— Э-эй, лудильщики-и!..

Сохатый сорвался с места и побежал, размахивая длинными, как весла, руками, Липат схватился было за ружье, но, поняв, в чем дело, скомандовал:

— Отставить! Ложная тревога... — Поправил сбившуюся набок пилотку и положил на камень ружье. — Ежели ты такой смелый, переправляйся к нам.

— А что — стрельнешь, да?

— Стрелять не стану, а вот чтобы не морочил головы честным и порядочным людям — за это не мешает разок по кумполу треснуть.

— Тогда не пойду, — захохотал Кешка. — С порядочными мне не по пути. А которые еще и с колоколом — с теми и подавно.

— Не тронем. Так, что ли, Сохатый?

— Угу-эх, — рыкнул детина, все еще не пришедший в себя от испуга и потому стоявший в сторонке, тяжело переминаясь с ноги на ногу. Прыщавое, в коросте лицо Сохатого так опухло, что вместо глаз остались щелки, а верхняя губа совсем закрывала рот. Кацавейка на нем расползлась, и сквозь изопревшие лохмотья виднелось грязное тело.

— Ну, значит, здравствуйте, — поприветствовал Кешка, когда перешел вброд речку, и поскорее уселся на камень, чтобы разуться и вылить из сапог воду. — Гляжу и думаю: что это за головоногий такой к берегу подступает. Морской кальмар или что...

— Не головоногий и не кальмар — самоходная шарманка. Всю дорогу идем с музыкальным сопровождением.

— Хэ-гэ-хэ, — гоготал Сохатый. — Это уж так, с музыкой, как на похоронах.

— Не каркай! Ну? — оборвал его Липат. — Дай тебе волю, ты всю свою дурь изнанкой выкажешь. Что за привычка!

— А чего? Правда. Гудит и гудит над башкой, колокол и есть, — Сохатый подошел поближе и собрался было присесть на котел, но Липат воспрепятствовал.

— А ну-ка тебя! Продавишь! Ты вон какой. А вещь ценная. Из-за нее без малого трое суток странствуем.

— Неужели трое суток?! — удивился Кешка. — А зачем он вам? И правда, лудить, что ли, нанялись где?

— В хозяйстве сгодится, — уклончиво ответил Липат.

— Баню варганим там у себя, — с радостью объяснил Сохатый. — Вши загрызают. Терпежу нету

— Ну и язык у тебя — помело поганое! Все вытрепал, — упрекнул Липат. — Никакой тайности в тебе не держится.

— А чо держать-то? Подумаешь, дипломантия вшивая. Он такой же, как и мы, горе-лапотники. Его и Хозяина, однако, тоже грызут. А?

— А уже это, мил человек, кто как пожелает, так и живет. Здесь каждый сам себе барин, и потому нечего совать свое свиное рыло в чужой огород. Понял?

— Грызут, здорово грызут, — вздохнул Кешка, будто не расслышал, о чем говорил Липат. — Секрета в этом у нас нету. Хуже другое — Хозяину нездоровится. И жрать нечего. Вот ходил на подсобное, а все без толку.

— Хэ-э... Значица, скоро ноги протянете с Хозяином на пару, — возрадовался Сохатый. — А щ-щикалад-то рази весь вышел? Слопали? Хы-хо, богатый он, Хозяин-то. Как же он не обернулся-то?

— На всю жизнь не припасешь, — заметил Липат. Он почему-то без видимой охоты вступал в разговор и, кажется, больше полагался на прямолинейность Сохатого: слушал и только порой обрывал его. — С твоим ружьем я бы лично не горевал.

— Хозяин стрелять не велит, — сказал Сохатый, поправляя на голом животе свои лохмотья. — А парень он послушный. Сказал Хозяин — все.

— А ты, кажется, и правда глупый, — не вытерпел Кешка. — Храбрецом хочешь показаться, знаю я тебя... Чего же ты сейчас так прыснул, чуть последние штаны не потерял? Ге-рой!

— А я чо? Зачем окрысился? Нехорошо серчать-то.

— Героев я не люблю. Таких вот, как ты, как Султан. Чего же вы, храбрые, удрали все, ну? Объедали Хозяина, облизывались, за его широкую спину прятались, а подперло — бросили его и пятки показали. Что?

— А кому по доброй воле в тюрягу охота переселиться? — перебил Липат.

— Тогда и про мое ружье болтать нечего...

Неловкая пауза затянулась, и, казалось, уже нечего было сказать им друг другу, они хмуро потупили глаза, чтобы не встречаться ими и не видеть то, что таилось в них. Липат не вытерпел: как бы в оправдание своей оплошности достал из котомки краюшку хлеба, с пяток вареных картошин и, отсыпав из ружейной масленки, служившей, видимо, еще недавно табакеркой, щепоть соли, сказал:

— Не сердись. Ежели что не так — прощения просим. Мы не гордые и упрекать нам друг дружку не в чем. Так что извиняй и меня, окаянного, и дуралея Сохатого. А это — возьми, сгодится.

— Спасибо. Хозяину что сказать?

— А ничего не говори. Нам он не хозяин. Пущай кушает на здоровье и поправляется. Вот и все.

— Это так. Точно. Какой он Хозяин? Медведь да сохатый — вот кто хозяин здесь. Хы-гы-хы...

Кешка не стал спорить. Они все одинаковы для него, как парные бродни, и выбора делать не приходится. Липат не поглянулся ему еще в первую их встречу, когда он вместе с Кулаком выезжал в какое-то до сих пор непонятное путешествие. И сейчас он не замечал в нем перемен: все те же недомолвки, ухмылки и разговор не то блатной, не то шибко заумный... А впрочем, все люди разные — попробуй пойми их!..

— Что же, божии страннички, хлебца вкусили, водичкой запили, языки почесали, можно и в путь-дорогу, — поднялся Липат.

— Эх, неохота, — завздыхал Сохатый. — Ужась, как неохота. Может, полежим, а?

— Нет уж, не полежим, — строго повторил Липат и поглядел на Кешку. — Вам в какую сторону, вьюноша? По какой звезде маршрут ваш проложен?

— Без звезды обхожусь.

— На ощупь, стало быть?

— А у меня чутье рысье, — ответил Кешка.

— А ежели табачку на след подсыпят или еще чего, и чутье ваше может осечку дать.

— Все равно сработает. Оно у меня верховое. Счастливо дотопать и с легким паром! — помахал он рукой и направился вдоль берега, выглядывая подходящее место для брода.

Ночью шел дождь, а утром вдруг полетел снег, повалил мокрый, белыми ошметками, но вот переменил направление ветер, и посыпалась крупа, жесткая и колючая, как соль. Кешка сидел на «балконе» и с грустью вглядывался в белую мглу, будто видел там свой завтрашний день. Прошло уже три дня, как он вернулся, но эти три дня, кажется, все перевернули в нем вверх дном. Когда он докладывал о своем походе, Астанай сидел перед очагом и молчал, потупив взгляд. Потом поднялся, прошел, сутулясь, и вдруг кинулся на Кешку, схватил его за плечи и закричал:

— Врешь! Врешь, тенятник поганый! Не верю! Омманываешь, жулик. Какая старуха? Ну, какая?! A-а... молчишь, варнак. Молчи-ишь! — и, размахнувшись, ударил парня по лицу.

Целых два дня добирались Астанай и Кешка до своего нового места жительства. Барсук сперва шел впереди, а когда Астанаю стало тяжело идти, он так же, как и Кешка, держался возле него. Местами приходилось вести Астаная под руки, а то и тащить на себе. Отяжелел Астанай, даже сам не верил в то, что происходило с ним. Хотелось думать, что все это пустое дело: дойдут до тепла, сытно поедят, переспят в полном покое ночь — и нет никакой болезни. И опять он ощутит железную твердость в мышцах, зоркость во взгляде, властность в голосе — все вернется, все будет по-старому: тайга не только калечит, она, как волшебница, исцеляет от недуга и зверя и человека...

«...Это уж, будьте любезны... — размышлял Кешка, недоумевая и удивляясь без меры. — Какой гусь! На «вы». «Праш-шу пращения». Надо же! Вроде и в болезнях чего-то смыслит, а сам свистит, как сыч на старой мельнице. Полудурок пещерный?.. Кулак так назвал его. И верно, что полудурок, а может, прикидывается или воображает черт знает что. Будьте любезны, интель-тинтель... Да, заковыристые дела, товарищ Саломатов, подкидывает мать-житуха. Трудноподъемные. И даже вы, товарищ Дядя, оказывается, не знаете. Вот, например, что привело в тайгу Висляя? Заячий инстинкт? Так он, однако, не той породы. Глупость, тупость, бескультурье. Да? Затрудняюсь ответить утвердительно...»

Эта ночь прошла тихо, без свиста. В очаге мирно потрескивали сухие дрова, а смолевый дымок пощипывал припухшие от постоянного напряжения глаза. Висляй пришел утром навестить больного. Кешка не спал, сидел возле огня и от нечего делать строгал палку.

— Гутен морген, герр доктор! — нечаянно вырвалось у него.

— Какая гадость! Зачем вы говорите со мной по-немецки?

— А вы разве не говорите?

— Никогда!

— Но понимаете?

— Понимаю кое-что. Мне всегда был противен этот язык. И в школе я ненавидел его. Французский — другое дело, второй язык русского дворянства.

— Язык ни при чем.

— Всё при чем...

С какой-то гусиной надменностью он вытянул и без того длинную шею, чтобы, не подходя близко к больному, взглянуть на него.

— Как он?

— Бредил, сейчас, кажется, уснул.

— Простите, у вас покурить не найдется?

— Не курю.

— Не научились? — усмехнулся он печально и немного брезгливо.

— Интересу нет.

Висляй сел на чурбак, теперь между ними тихо и ласково плескалось пламя костра, а они сквозь струисто-алое тепло жадно разглядывали друг друга. Сюда, в эту выработку, похожую на каменный ковш, через толщу тьмы, откуда-то сверху, а быть может, через крутые изломы штреков проникал с поверхности слабый свет, и оттого стены кое-где поблескивали крупицами кварца, а лица людей казались то зелеными, то розовыми, то совсем исчезали. В отличие от той пещеры здесь не только что-то постоянно шуршало, но где-то в далекой мгле падали камни, и тогда тревожный гул, как прибой, катился по выработкам, бился в стены и, злобно урча, медленно затухал.

— Ничего не знаете, как там? — спросил Кешка.

— Простите, что вы имеете в виду?

— Второй фронт... Не открыли?

— А зачем мне знать это?

— Как — зачем?

— Вот именно? Война изуродовала мне жизнь, разрушила мои надежды и планы, раздавила меня, и я еще должен интересоваться, как она там протекает или буйствует. Ну, знаете! Вы глупец или идеалист — одно из двух.

— Как человек спрашиваю. Чем скорее она закончится, тем скорее и мы... — повторил он трусливую идейку своих сообитателей и даже неприятно поморщился.

— Нет, нет, война меня не интересует. Совершенно! До войны я был цветущим человеком, сейчас же... — Выгнув шею, он как-то сверху вниз оглядел себя от впалой груди до стоптанных кирзачей и, вздохнув, поднял голову. — Какая это была прекрасная жизнь — сказка! — И замолчал. Лицо его вдруг точно окаменело, взгляд стал каким-то далеким и жестким. Прошло, быть может, минут пять, когда он снова заговорил: — Да-а, знаете, я был один у матери. Отца... его, кажется, совсем не было. А мать — милая, обаятельная женщина. Актриса оперетты! Понимаете, актриса. Нет, вы не в состоянии представить себе, что это такое! «По-омнишь ли ты, как улыбалось нам счастье...» — запел он простуженно-сиплым тенором, но потревожился Астанай, и он, утянув в плечи гусиную шею, притих. — Аплодисменты, цветы, ослепительный каскад огней, костюмы разных эпох и народов, — захлебываясь от восторга, шептал он и торопился, чтобы скорее сказать все это, успеть, чтобы кто-то не оборвал его рассказа, который, видимо, больше нужен был ему, чем другим. — А музыка... О, где ты, волшебное царство божественной музыки!

— Вы тоже артист! — удивился Кешка, неожиданно подумав о Степке.

— Нет. Я же сказал вам: сын актрисы... Зимой театр, летом гастроли где-нибудь на Черноморском побережье Кавказа или на золотых песках Крыма. У нас есть места, а вернее сказать, были такие места, где можно хорошо провести время. А там — поклонники, ревность, шампанское. И бесконечная музыка. Музыка и танцы...

— Но вас-то, однако, ни поклонники, ни ревность — ничего это не касалось?

— Не каса-лось?.. — он произнес это насмешливо, с какой-то брезгливой ухмылкой пошевелил губами. Снова выгнул свою вертлявую шею и холодно взглянул на Кешку.

— Конечно, вы ведь учились в школе!

— Это не имеет значения. Учился... Конечно, учился, но я изучал то, что мне нравилось. Читал те книги, которые было приятно читать, которые возбуждают... — Расквашенные, посиневшие губы его опять чуть-чуть вытянулись и, чмокнув, ужались, словно во рту у него был мятный леденец. — Полная свобода была предоставлена мне, не урезанная. Простите, но я полагаю, что каждая мыслящая личность нуждается именно в свободе и главным образом — в ней, чтобы каждый человек принадлежал только самому себе, брал от жизни то, что ему необходимо, в чем он больше нуждается. Иначе какой смысл жизни?!

— Но ведь...

— Прошу прощения, не перебивайте, не перебивайте меня!.. Вы хотите сказать, это эгоизм? Ну и что здесь плохого? «Эго» — значит «я». Я!.. Прислушайтесь, как звучит. Это ведь музыка. Вдумайтесь! Я — это, знаете, звезда! Единожды рожденная звезда. Да-да, уважаемый человек, я родился, чтобы жить, как мне хочется, потому что другого такого, как я, уже не будет. Я — неповторимость! И все мы в своем значении единождырожденные. Мы — звезды. Нет, скорее всего какие-то космические искры, светлячки, блеснем и сгорим, чтобы уступить место во Вселенной другим звездам. А что теперь?.. — Он уронил на грудь голову, развел руки с длинными, как у скелета, пальцами. — А теперь я ворую с чужого поля картошку, жру сырую свеклу, не чищу зубы, не моюсь в бане, в моей «обмундировке» табуны вшей, каких я никогда не видал раньше. И все это ради того, чтобы выжить в этом жестоком мире, просуществовать. Да, да, именно так.

Откровения Висляя поражали Кешку своей наглостью, но он даже не смог сразу найтись, чтобы ответить на нее. Ответить и решительно отмежеваться.

— Но ведь и звезды... Как бы это сказать вам... — Он чувствовал, что губы его дрожат, мышцы напрягаются до предела, но он, морщась, сдерживается. — Звезды и даже космические искры, как выразились вы... они светят только в окружении других звезд, других планет и солнечных миров. Так?

— Это ничего не меняет. Возможно, что и так, что они светят... Допускаю, — сказал Висляй, совсем не задумываясь. — Однако как хочется курить! У вас... Ах, да, простите: вы не курите... Знаете, я начинал курить с высших сортов: «Северная Пальмира», «Сафо», а теперь, теперь... Учась в восьмом классе, я носил костюм «Чарльстон» — никто не носил такого в нашей школе, а я носил. Мамочка обожала меня, позволяла все. Когда меня взяли на действительную службу, она каждый день писала мне письма. Сумасшедшая, каждый день! — Схватившись за голову, он тихо, чуть не сквозь слезы рассмеялся. — Она умоляла меня, чтобы я непременно нашел подходящее место, ну хотя бы на самодеятельной сцене или еще где, только не в строю.

— И умолила? — комкая на коленях фуражку, спросил Кешка.

— Я служил в такой части, что у нас негде было развернуться творческим дарованиям, меня окружала серая посредственность. Даже клуба приличного не было. Отдаленный гарнизон. Только вот это: «Подымайсь!», «Выходи строиться!», «Приступить к занятиям!», «Отбой!». Вот и все. Но я достиг своей цели: меня перевели в санчасть, санитаром. Это, конечно, тоже противно, но лучше, чем в строю. Работы было немного, солдаты в мирное время, как вы знаете, редко нуждаются в помощи медиков. Целыми днями мы с лекпомом сражались в шахматы или рассказывали анекдоты. И тем не менее я так устал от этой службы, вы себе представить не можете! Я истомился. И единственным человеком, кто мог понять меня, была мамочка. Мать, конечно, есть мать: у нее доброе и нежное сердце. Когда я был совсем маленьким, она пела у моей колыбели песенки и рассказывала чудесные сказки о счастливых принцах, о принцессах ангельской красоты. Это незабываемо!.. В тот день, когда мой год увольняли в запас, она приехала, чтобы встретить меня прямо возле казармы. Приехала и привезла путевку в «Ривьеру» на два срока!..

— Да-а, вот это — жизнь! — произнес Кешка не то с завистью, не то с издевкой. — А мне все больше про бабу-ягу да про Иванушку.

Дедушка прынцев и прынцесс страсть как не любит.

— От недостатка культуры, от примитивности мышления. И от глупости. Детство...

— Простите, — после короткой паузы повторил Кешка излюбленное словечко своего собеседника, — вы ведь, надо полагать, в комсомоле состояли?

— Конечно, конечно, я не отставал от своих школьных товарищей. Да-да, разумеется, состоял, а когда-то был и пионером, носил красный галстук на шее. Всему свое время. У меня, знаете ли, другая философия. Я всегда следовал моде: появились в школе пионеры, я тоже стал пионером; стали принимать моих одноклассников в комсомол, и я не мог оставаться в стороне. Мода! А она штука весьма заманчивая.

— Мода модой, но у вас были и определенные обязанности — в школе, в комсомоле, дома?

— Обязанности!.. Не помню. Впрочем, вероятно, какие-то были, если это касается комсомола. А дома?.. Дома, насколько мне помнится, я не имел никаких обязанностей. В нашем доме я был красивой игрушкой взрослых. Меня постоянно хвалили. Мной восхищались, умилялись моими шалостями. Я был первым лицом в нашем доме и его украшением. За столом я всегда был центром всеобщего внимания.

Брезгливое отвращение закипало в душе у Кешки. И неизвестно, как бы и чем закончился этот разговор, если бы не появился Кулак и еще какой-то звероватый бродяга. Висляй ошалело отскочил к стенке, прижался к ней и тихо растаял в темноте.

— Как спалось-ночевалось? — взревел Кулак и, уставив в Кешку глаза, приказал: — Посвети. Чего расселся?

Кешка запалил от очага смолевой факел и, густо коптя им, поднял над головой. Астанай лежал на спине. Увидев людей, он затревожился, силясь подняться.

— Кто?! Кто вы?! — В его глазах ширился неосмысленный страх, он замахал руками, продолжая бормотать что-то.

— Не узнал, ишь ты, — проговорил Кулак, сочувственно покачивая головой. — Это я, Хозяин, а со мной — Батя. Пришли навестить.

Воткнув в расщелину факел, Кешка приподнял голову Астаная и подсунул под нее котомку с пожитками. С лица Астаная сплыла растерянность, ее сменило жестокое спокойствие и любопытство. Теперь он с лихорадочным недоверием разглядывал этого здорового бородача в шинели, наброшенной на плечи, в серой, сбитой на затылок ушанке.

— Вот ты какой, Ба-атя, — трудно выдохнув, прошептал Астанай. — Слухом слыхивал, а вот и... свиделись.

— Такой же, как все, Хозяин, — сказал Батя и присел на плашку возле очага. — Как это ты сплоховал.

— Бог наказал.

— Бог-то бог, да, как говорится, сам не будь плох. И ординарец твой, похоже, ушами прохлопал. — Упершись глазами в Кешку, Батя будто собирался сказать что-то еще, и только ему одному. — Давно надо было сюда перебираться, Хозяин, а ты все мешкал.

— То же самое говорил ему, — подтвердил Кулак.

— Чего толковать, бог есть бог, он знает, что делает...

Напрягаясь, Астанай, казалось, хотел что-то вспомнить, но память бездействовала. Он безмолвно разевал рот и глядел то на Батю, то на Кулака. Этот взгляд опять уже выражал душевное беспокойство и боль.

— А лекарь наш помогает? — спросил Батя.

— Чем он поможет? Где лекарство-то? — сказал Кешка.

— Это верно... — Батя поглядел на парня и нахмурился. — Не догадался: из госпиталя надо было прихватить лекарств. Много там этого добра без пользы пропадает. А вот где надо — полный дефицит. Так или нет?

— Не знаю, — промолвил Кешка без всякой охоты.

— А лекарь, он ни черта не смыслит в болезнях. Брандахлыст отпетый, латрыга, — сказал Кулак. — Вчерась морду пришлось нахлестать ему. За свист. А нынче слышу опять, язва, упражняется.

Астанай задыхался от дыма, кашлял и опять уже бормотал несвязное.

— Ушли бы вы, плохо ему, — попросил Кешка и выдернул из расщелины факел, чтобы не дымил в изголовье больного.

А когда Батя отошел в темноту, Кулак слегка тронул его за рукав и тихо молвил:

— Николи бога не поминал — матерился и похабничал на чем свет стоит, а теперича, гляди ты, за кажинным словом бога поминает. Туда его, значица, потянуло. Нас покидать не охота, и туда тянет...

Обитаясь сперва в пещере, а затем в адской тьме «Ноева ковчега», Кешка потерял счет времени и точно уже не мог сказать, когда и где заболел Астанай, сколько дней и бессонных ночей он возится с ним и глотает горькую копоть продымленного подземелья. А главное, не может с уверенностью сказать, есть ли в этом хоть крупица пользы для Астаная и для того дела, ради которого он, Кешка, живет в таком лихорадочном бездействии. Он замечал, что все чаще и чаще раздражают его и с неотступной навязчивостью туманят голову мысли о том «всепрощении», на которое уповает Астанай, которым живут и бредят другие его сообитатели. Бандиты Кулак и Барсук, неисправимый прохиндей Султан, святоша Баптист, патологический идиот Сохатый, трус и дезертир Висляй — все они разные и не похожие друг на друга, а думают одинаково: вместе с последними залпами войны кончатся и их скитания, и они заживут как все люди и даже лучше... Неужели это правда?! От таких мыслей Кешке становилось и горько и больно. И в самом деле, кончится война — а она обязательно завершится нашей победой, — и побегут тогда по всей стране поезда с победителями. И на каждом полустанке их будут встречать жены и матери, невесты и ребятишки, старики и недавние их окопные побратимы — инвалиды войны. Встречать будут по извечному обычаю: хлебом и солью. Свежими пухлыми караваями, испеченными, быть может, из останных запасов мучицы. Ради такого праздника ничего не жаль! А в это время где-то в глухих урочищах вылезут из нор и эти... Нет, они еще немного повременят, дождутся, когда объявят по радио, когда напечатают газеты эту самую «грамоту». Пожалуй, все именно так и будет, как говорит Астанай, — размышлял Кешка. — Выйдет амнистия. Закон прикроет и преступления, и подлость этих людей. Они выйдут из леса, сбреют бороды, остригут патлы, попарятся в бане. Приоденутся в чистые одежды и, как крохи мусора, разлетятся вместе с дорожной пылью по свету. Закон ведь простил их. Все так, все правильно... Но их не простит сердце моей матери. Не простят многие тысячи таких матерей, миллионы сирот. А дед Силуян — разве за то он страдал на царской каторге, чтобы?.. Нет! Не за то сгорели в пламени войны мой отец и брат. Не за то, чтобы в спокойном довольстве жили Кулаки, Султаны, чтобы развлекался Висляй, не зная, куда деваться от безделья... И я не прощу вас. И Степка не простит, и дед Кайла... И еще, думается мне, придет время и совершится чудо, и тогда проснется наконец совесть у вас, «амнистированных». Не у всех... Такое может случиться в День Победы или в годовщину начала войны: услышишь ты краем уха голос седого ветерана, который сквозь слезы расскажет, как он шел к этому светлому празднику — в страданиях от кровоточащих ран, в злобе и в муках, но с надеждой в сердце — и пришел, притопал... Вот эти слова покажутся тебе, «амнистированный», горше черной полыни, они обожгут твою черствую душу. И кто знает, может, ты, прощенный великодушным законом нашим, до последних дней своих будешь страдать, а под старость — плакать горючими слезами и проклинать свою подлую жизнь. Ну и плачь, казнись, ты сам сделал выбор...

Между тем Астанай ничего не ест, голодает вместе с ним и Кешка. Однако это вызывает в нем меньше досады, чем то, что он совершенно бессилен и ничем не может помочь больному. И можно ли еще чем-то помочь ему? Астанай, по-видимому, тоже думал и, быть может, уже готовился... Когда сознание его прояснялось, он лежал на спине присмиревший и тихий, глядел на Кешку тоскливо, чужими, опустевшими глазами.

Как только Кулак и Батя ушли, Астанай попросил пить.

— Ох, муторно мне, чижало, — первый раз не лукавя признался он. — Однако, не сдобровать мне, помру, Кешка. Сядь со мной.

— Зачем так говоришь?

— Говорю, стал-быть, знаю. Это судьба. Предчувствие... Слушай, ты этим собакам не доверяйся, плохо ты их знаешь, — прерывистым шепотом продолжал он. — Все они... шибко поганые, мусорные людишки, знать их хорошо надо, а ты не знаешь. — Замолчал, устало пожевал сухие шершавые губы, покосился туда-сюда глазами. — Пещерку не забыл нашу? Камешек тот, где я сиживал, помнишь? Тама-ка, где огонь...

— Чего не помнить-то? Не век ведь прошел.

— Так, так, забывать не надо, помни... Ежели с умом приноровиться... Эх, толковать-то не об чем... Увидишь тама-ка. Обследуешь, поглядишь все тама-ка. Дай-ка ишо испить... — Его неровное дыхание обдавало Кешкино лицо душным утробным зноем. Язык поворачивался тяжело и сухо, а слова вырывались со свистом. Напившись, он пошарил вокруг тревожно-горячечным взглядом. — Ежели не встану, Кешка, — да, надежа ушла, изменила, однако, не встану, конец подошел, — до лета погоди, а там уж как знаешь... Только никому! Это мое, вся моя жись тут! — вскричал он, напрягаясь, и снова притих. — Побожись, Кешка, никому, ни одной живой душе... Побожись!

— Да что ты, дед! Разве я обманул тебя хоть раз?!

— Ну-ну, не омманул, правда... Один владей, Кешка. Один. Одному завсегда лучше. Человек жаден, как зверь. И я такой же. Такой, Кешка... но мне везло. Право, везло. Все испробовал в жизни, всяко пожил, приводилось и людей убивать. А что? Отчего не убить, ежели причина подходяща! На войне тыщами ложат и без причины, а тут что — у каждого своя планида... Счастливый я, Кешка, умелистый. Ты тоже везучий. Ладно мы с тобой сошлись, притерлись друг к дружке... Тебе, ежели не своротить с дороги, тоже хорошо будет. А доверяться нельзя. Самое плохое на свете — человек. Баба, мужик, парнишка-девчонка — все едино. Люди, они, язви их, и землю-то обокрали да обожрали всю, и этого мало им, давай, давай... Ох-хо-хо, ишо бы нехудо пожить, Кешка. Самое глупое дело помирать. Не говори, — затряс головой Астанай. — Молчи, недоумок ишо. Потом обкумекаешь все, а покуда слушай... Нутро горит, испить бы холодненькой...

Кешка еще раз напоил его кисловато-терпким настоем. Астанай шевелил губами, но голоса уже не было. Напряженных усилий стоило Кешке, чтобы понять, что шепчут его опаленные зноем губы. Потом Астанай, будто воспрянув духом, приподнялся и сказал что-то твердым и ясным голосом, но Кешка не понял: сказано было на чужом языке. Кешка кинулся в темноту и закричал:

— Эй, доктор! Док-тор!..

Прибежал Висляй.

— Что?

— Ему хуже. Ну, пожалуйста, сделайте что-нибудь.

— Прошу прощения, к сожалению, я не бог-свят, — разведя руки и затем бессильно уронив их на бедра, ответил Висляй. — Чем помочь? Вы понимаете, что говорите? Даже ножниц и тех у вас не найдется, чтобы остричь ему голову. Это первый шаг, с чего бы начал медик. Нужно делать обтирание камфарным спиртом — есть он у вас, такой спирт? Ему необходимо чистое, не загаженное паразитами белье — вы располагаете таковым? Наконец, нужны сильные медикаменты — они у вас имеются? Молчите? Тогда разговоры бесполезны.

— У Липата есть самогонка, — вспомнил Кешка. — Я сейчас... Я попрошу у него.

— Самогонка не поможет. Уже не поможет, — вытянув шею и поглядев с почтительного расстояния на больного, сказал Висляй.

— Так что же? Что поможет?!

— Уже ничего.

— Зна-чит, конец? — растерянно произнес Кешка, опускаясь на камень. Висляй тоже присел, накрыв длиннопалыми ладонями остро торчавшие коленки.

— Он кто вам: отец? дядя?..

Кешка не ответил — не хотелось ни говорить, ни слушать, что говорит Висляй.

— Простите, но вы — странный человек, — сказал Висляй, слегка толкнув Кешку в бок. — Жизнь есть жизнь.

— И что из этого?

— О себе надо думать. Вы это, надеюсь, понимаете?

— А чего же не понять? Но у человека есть еще и память, она всегда что-нибудь подсказывает ему.

— Память?! В памяти должно оставаться нечто такое... заслуживающее внимания.

— А почему вы думаете, что в моей памяти одни пустяки и детские забавы?

Висляй вскинул левую бровь и удивленно, даже строго поглядел на Кешку. В нем и в самом деле было что-то не от обычной жизни. Поза, взгляд, пауза, жест — все чужое, увиденное у других, подсказанное режиссером.

— Простите, я так не думаю. Вероятно, это «нечто» у всех свое, особое, не схожее с другими, — с той же фальшивой галантностью ответил Висляй. — Например, для тех, кто попал на войну, памятен день, вернее, утро 22 июня. Для меня лично памятен тот день, когда я порвал с войной, отдалился от нее.

— Отдалился?! Это должно быть интересно.

— Для кого как... Был холодный пасмурный день 20 ноября. Да, этот день запомнился мне на всю жизнь. И вот я здесь, — вздохнул он, хрустнув тонкими пальцами.

— Конечно, такой денек не забудется, — с явной издевкой заметил Кешка.

— Каждому свое. И всему свое время, — размышлял Висляй. — Пройдут годы, десятилетия... сперва перемрут все генералы, кто начинал и вел эту идиотскую войну, потом полковники, за ними — капитаны, лейтенанты. Настанет день, и умрет последний сержант или солдат этой войны. На этом будет поставлена точка: с ними умрет живая память о дне 22 июня.

— Да, да, согласен: умрут такие, как мы с вами! Герои не умирают. Они передают жезл памяти другим и уходят в вечность.

— Не перебивайте меня. Прошу вас! Для наших внуков этот день будет обычным днем, без лозунгов и красных знамен — черная цифра на календаре, ни радости, ни скорби. На этом закончится и продолжение конкретной памяти. Вы меня слушаете? Или, может, вы думаете о чем-то другом? Скажите, вам не кажутся глубокими мои философские суждения? Скажите откровенно, я пойму, я хорошо разбираюсь в людях и умею ценить их.

— Меня не поймете. Я такой малоценный, философски не подкован... А почему вы сбежали сюда?

— Странный вопрос!

— Да, почему не сдались в плен? Это было бы лучше для вас?

— О нет. Вы, оказывается, совсем не знаете законов войны. В плену солдат остается солдатом.

— Если он честный солдат, а еще и — гражданин.

Висляй поднял правую бровь и выпрямил шею. По заросшему бурой шерстью лицу бились и ползали синеватые отражения очажного огня, лицо его казалось напряженно возбужденным и агрессивным.

— Мною бы там командовали, как солдатом да еще пленником. Я не князь Игорь! Там ведь могут избить, посадить в карцер. Наконец, просто могут толкнуть в душегубку и — все. А я не желаю быть убитым. Здесь я голодный и жалкий, но жив, и это главное. Не-ет, я хочу жить!

— Здесь тоже могут поймать и запросто — к стенке! Законно.

— Вы шутите? Этого не может быть! Не-ет, меня не поймают. Как это?.. Я человек, а не животное, не зверь, наконец. И потом я никого не убил, я даже в немцев не стрелял. Я никого не ограбил, никому не нанес личного оскорбления. Я просто хочу жить, дышать воздухом, наконец, глядеть на себя в большое чистое зеркало, улыбаться. Чего же в этом плохого?

— Перестаньте! Вы или дурак или...

— Что?! — вскочил Висляй. — Простите, что вы сказали?

— Не знаю. Не помню. Оставьте меня. Уйдите!..

— Чего проще. Пожалуйста, я ведь не сам, меня позвали. Вы же позвали.

— Идите вон!.. Какая сволочь, зануда... — простонал Кешка и уткнулся головой в сырую, пропахшую копотью стену выработки. — Ну и гад, ну и подлюга... — Он, кажется, плакал оттого, что все еще не мог подавить в себе ярость и гнев.

К Бате зашел Кулак и тихо присел у чуть тлевшего очага.

— Беда, Батя, — Кулак судорожно всхлипнул и затряс головой, точно с похмелья. — Хозяин помер.

— Как помер?!

— Окочурился, и вся недолга.

Батя, заложив за спину руки, принялся ходить вдоль стены. Анисим раздул в очаге угли и подкинул дров. К огню так же тихо, безмолвно подсел Барсук, потом Кешка. Они словно не замечали друг друга, морщась и шмыгая носами, глотали дымную горечь и глядели на огонь. Кешка, похоже, испугался: он никогда не видел так близко покойников, на его глазах никогда еще не умирали люди. Кто бы они ни были, смерть — это все равно страшно. Был человек, и вот уже нет человека, остался его прах. И никто больше не услышит его голоса, не выкурит с ним цигарки, не пожмет ему руку. Кешка не ожидал такого страшного конца.

Подошел Липат, положил на Кешкино плечо руку.

— Ты здесь? А там Баптист и Антонеску панихиду заводят.

— Какую еще панихиду?! — вскочил Кешка.

— Ну, стало быть, такую... божественную.

— Ишо чо придумали, галманы! — рявкнул Кулак. — Обихожу я их сей миг, устрою я им панихиду с колокольным звоном. В мумию загоняю!.. Пошли, Барсук!

Кешка тоже ушел с ними. Батя взял за руки Липата и Анисима, уставился на них строгим встревоженным взглядом.

— Поминки, значит, придется справлять, — прошептал он.

— Это как Дядя прикажет, — заметил Анисим.

— На Дядю надейся, а сам того... хвостик держи морковкой, — отшутился Липат.

— Он бы и приказал, да не успеет, — проворчал Батя. — Приказывать буду я. Понятно? Готовьтесь к поминкам! — Ухватив у самого подбородка сбившуюся набок бороду, он нервно подергал ее, затем повернулся к Липату. — Хозяйство свое развертывай по готовности номер два, на всю отдачу. Вот так. Ступайте...

В кромешно-темных закоулках подземелья уже кто-то ругался, кто-то взахлеб плакал. А наверху гудел ветер и грустно подсвистывал ему Висляй — теперь ему никто не мешал. Вернулся Кулак, сокрушенно разглядывая на себе порванный полушубок.

— Устроил им я панихиду. Богомолы вонючие.

— А чего тебе, жалко, что ли? — поднял голову Батя. — Пускай молятся, как там у них положено.

— В том-то и дело, никто из них путью не знает, как положено. Какой он веры, ну?!

— Я его не крестил.

— Вот и я не крестил. Не то он раскольник, не то язычник — кто знает? Глаза косые, морда широкая, значит, не нашей веры и отпевать, стал-быть, надо по-другому.

— А ты-то кто? Ты какой веры?

— Истинный християнин, — благоговейно вздохнул Кулак, как перед иконой.

— У смерти все равны: и христиане и язычники, — сказал Батя. — И нам незачем разбираться в таких дебрях. Для нас это...

— Но ведь они же!.. — перебил Кулак, ожесточаясь. — Они — поганцы, тот же Антонеска — ну кто он такой?!. А Бактист?..

— Брось-ка ты, все мы тут одной веры, — махнул рукой Батя. — А потому, думаю, что и его помянуть надо.

— Как помянуть? Чем поминать-то?

— А тем... Давай-ка забивай одну лошадь, покуда они не отощали, — вот тебе и поминки. Спасибо скажут.

— И верно, — спохватился Кулак. — Ты погляди-ко, дело толкуешь, Батя: конишки и правда отощают, а то ишо и волки задерут.

— То-то и есть. Ступай.

— А это, как ее... — замялся Кулак, и на лице его, как выдавленная, неуверенно проступила улыбка.

— Понял тебя. Ну поминки так поминки — законно, по всем обычаям. Попроси Липата, дружка своего. Он тоже ведь православный христианин. Только уж, конечно, чтобы чин чином: без мордобоя и без крику.

— Это уж, будь уверен, соблюдем...

В застоялый запах гари и плесени временами откуда-то врывался свежий сквознячок, и тогда в подземелье ощущалось дыхание жизни: пахло смолой и снегом, но недолго. Запахнув полы шинели, Батя круто двигал плечами и ходил взад-вперед, как солдат на часах. Он старался обдумать все, что предстояло ему и его друзьям в самое ближайшее время. Более полная ясность была пока лишь в одном: в ответственности, какую он брал на себя. И теперь он уже не думал ни о Дубровине, ни о его строгих наказах. Он, как бывалый солдат, полагал просто: в таких неожиданно сложных обстоятельствах огонь принимают на себя. Поступить иначе он не мог. И быть может, от сознания ответственности за такое решение и за судьбу тех, кто был рядом с ним, прибавилось и уверенности, и на душе стало легче. Задержавшись ненадолго у огня, он протянул руки, чтобы согреть их. Затем ощупал карманы и пошел.

В огромной, как цирк, выработке полыхал костер; в расщелинах чадили смолевые факелы, их огонь тускло и холодно высвечивал на стенах вкрапины синеватого кварца. Баптист и Антонеску — оба в длинных «кармалитских» чапанах, перепоясанных веревками, — вполголоса ныли возле мертвеца. Султан, подсвечивая факелом, разглядывал что-то на полу.

— Ой, шайтан собака! Бежит! Вша бежит от него. Гляди, гляди!.. Ой-ей-ей, какой хитроногий вша — бежит! — вскрикивал он, задирая то одну, то другую ногу и пятясь подальше от мертвого. — Зачем так много? Эй, уходи дальше!..

Его никто не слушал, как впрочем, не слушали и отпевальщиков. Кешка сидел в потемках. Поодаль, прислонившись спиной к выступу, в броской театральной позе стоял Висляй и тихо подсвистывал в тон отпевальщикам. Сохатый, изрыгая ругательства, о чем-то спорил с таким же, как он сам, верзилой, в длинной, старого покроя, шинели. Батя подошел к покойнику, и тотчас же все замолчали, а Антонеску, будто устыдившись, наклонил носатую голову и отвернулся.

— Уходи, Батя, уйди, пожалуйста — вошь кругом. С мертвым не желает жить, — кричал Султан, подпрыгивая, точно выбивая чечетку. — Зачем сюда идешь? Уходи!

— А ты чего не уходишь? — спросил Батя.

— Шуба хотел брать. Зачем такой хороший вещь в землю зарывать? Мне пригодится.

— Почему, думаешь, только тебе она пригодится?

— Рост подходит.

— Хозяйственный ты мужик.

— Зачем пропадать будет?

— А вши?

— Она скоро убежит. У меня своя хватает и такой злой...

Батя, окинув взглядом все вокруг, сказал:

— Собрать в кучу все его пожитки и сжечь!

— Как же?! — возмутился Султан.

— А вот так. И лапник, и сено — все в огонь!

И опять заныли отпевающие, опять засвистел Висляй, нагнетая тоску и страх.

— Волки голодные! — взбеленился Барсук. — Воют, как звери перед бедой. Перестаньте! — Но никто не обратил на него внимания. Он замолчал и, точно спохватившись, про себя подумал: «Хорошо бы собаку сюда залучить, с ней хоть поговорить можно по душам, а с этими... с ними еще подраться — туда-сюда».

Наконец Баптист подошел к Бате и сказал:

— Хоронить бы надо.

— Конечно надо.

— А где? Могилу рыть — лопаты нет...

Батя первый раз так близко увидел Баптиста, его постное, всегда печальное лицо, робкий, блудливый взгляд — противным и мрачным показался он ему. Батя отвернулся от Баптиста и крикнул:

— Ординарец! Эй, подь сюда! — Это касалось Кешки. — Чего по углам заховались? Покойников не видали? Убрать надо сейчас же, а то как бы худа не было: кто знает, какая хворь свалила его. Убрать и все сжечь. Все дотла!

— Чего я один сделаю? — пожал плечами Кешка.

— Не один — все! — командовал Батя. — Можно и без лопат, — взглянул еще раз на Баптиста. — Под нами выработка, а там провал глубокий. Скинуть туда, и конец. Похоронные процессии под землей не устраиваются — могила и есть могила, да и музыки у нас нету. А ружейный салют не полагается по соображениям безопасности. Ну-ка, попы, кончай свою канитель. Ты бери за голову, ты за ноги! — покрикивал он. — И пошел. Быстрее, бегом!..

А навстречу двигалась другая процессия: под предводительством Кулака возбужденные предстоящей трапезой люди тащили теплую, только что освежеванную лошадиную тушу.

Не похоронная печаль поминок — пир безумствовал в «Ноевом ковчеге». И никто никого не оплакивал, не поминал, никто никого не жалел. У всех была радость, одна общая радость — конина, поджаренная на костре. Конина и мутная, полынно-горькая самогонка, изделие Липата. И все пили ее, и желали только одного: поскорее поесть и напиться, чтобы заглушить в себе слабый проблеск стыда. А горевать — какая причина? Хозяин умер? Да какой он хозяин? И где же его хозяйство? На этот раз они без его помощи и даже против его воли нашли куда более безопасный приют, чем та пещера. Они обжились здесь, притерлись к камням и друг к другу. Здесь был их дом, их спасительный «ковчег», куда сбежались одни лишь «нечистые». Но это кому как: себя они такими не считали. А пока каждый делал свое дело: Баптист и носатый Антонеску гнусаво творили молитвы на разных языках, Султан с двумя-тремя подсобниками жарил на вертеле огромные куски конины и, не переставая, ругался, обзывая своих помощников безмозглыми ишаками, которых, возможно, не все даже видели. Висляй бойко насвистывал мелодии из опереток, так «подходившие» к этому случаю, и будто тоже был занят делом.

В костер с вертела стекали капли конского жира, и оттого огонь был неровным: то взрывался и вспыхивал ярким пламенем, то, шипя и потрескивая, чадил дымом. Но и чад этот и дым были совсем иными: от них исходил не пещерный смрад, а сладкий душок сочного мяса и ласковое тепло жилища. А если взять в расчет щедрость Липата, здесь было совсем неплохо: чуть не по солдатскому котелку самогонки на нос! Но сам Липат и не понюхал ее. Для видимости он пил ключевую воду из бутылки и, смачно крякая, тряс головой. А из котелка, который находился у него под рукой, то и дело кого-нибудь потчевал.

— Испей, помяни раба божьего Хозяина, чтобы хорошо ему было на том свете, — балагуря и ехидничая, протянул он Кешке консервную жестянку, полную остро пахнущей жидкости.

— Не хочу, — с отвращением отвернулся от жестянки Кешка.

— Не хошь помянуть?

— Пить не могу. Не умею.

— Э-э, научим...

Кешка подумал было отойти в сторонку, чтобы не торчать у всех на глазах, но к ним подошел Кулак и, пьяно навалившись на Кешкино плечо, спросил:

— Не желаешь, значица? Человека помянуть не хошь? Ка-кого человека, а?.. — В бесшабашной хмельной злобе Кулак глядел на Кешку и дергал автомат, висевший у него на шее. — Не ж-желаешь? Бре-езгу-ешь, да? Ну-ну, гляди, паря, нам ишо есть об чем покалякать с тобой. Али забыл?!

Кешка молчал и внимательно поглядывал на пьяного, словно выбирая уязвимое место на нем, точный удар по которому смог бы укротить его.

— Чего ты? Ну чего ершишься? — вмешался Батя, сидевший поодаль от костра. — Посиди с нами. Не укусим, не бойся.

— Он скорее укусит, — буркнул Кулак.

— А ты не зли человека, ему, поди, и без тебя несладко.

— Да чего уж...

Кешка не стал упрямствовать, подошел и уселся на плашку.

— А выпить, однако, придется, парень, — мягко сказал Батя, будто понимая и сочувствуя ему. — Приневоливать, конечно, не приневоливаем, а такой случай, сам понимаешь...

Липат поставил возле Бати котелок с жидкостью и консервную банку.

— Убрались бы подальше отсюда, — неожиданно резко заметил Батя, взглянув на Липата. — Чего все на этом пятачке сгрудились?! Места, что ли, не хватает?

— Дело. Еду-то надо сготовить, — пытался объяснить Липат. — Не все еще сыты.

Но Батя не стал слушать его и, махнув рукой, отвернулся. Рядом с Батей, держа обеими руками винтовку, поставленную на приклад, и словно повиснув на ней, сидел Барсук. Он был пьян и неловок, обильный пот, пополам с копотью, как вакса, блестел на его опухшем лице. Анисим, сидевший возле него, то и дело подливал ему самогонки и подкладывал куски конины.

— Ты ешь, ешь досыта, — угощал он Барсука, — на неделю наедайся. Такой шамовки каждый день не бывает. Кто-то умно придумал эти поминки. Хорошо...

А Кулак все не отставал от Кешки.

— Ты слухай... В предмет бери, что сказывают тебе коренные мужики — люди бывалые, умственные, — наставительно бормотал он, обдавая Кешку самогонным перегаром. — Понятие у тебя ишо поросячье и нос мокрый, а вот кандибобера — ну на целую дюжину с большим избытком.

Этот тип страшно злил Кешку, никого он так не презирал, как его, Кулака. Но он не знал, как досадить ему, как сделать больно, как сбить с него эту наглую спесь. И почему-то показалось Кешке, что он может сделать это, если выпьет с ними и станет таким же, как они, бесцеремонным и грубым.

— Нельзя так нельзя, я как все, — решился Кешка, подвигаясь поближе к Бате. — Вы поминаете, и я помяну. Почему не помянуть человека.

Батя налил чуть не полную консервную жестянку и подал Кешке. Остальное разлил по котелкам.

— Испили, братцы! — поднял он свой котелок. — За упокой души...

И все последовали за ним. Кешка и в самом деле не знал вкуса ни вина, ни водки, а тем более самогона. И когда он сделал первый «прицельный» глоток, словно столбняк поразил его: вытаращив глаза, он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. И тут будто кто-то шепнул в ухо: «Замахнулся — руби!» Он скрипнул зубами, одним духом ополовинил жестянку и скоро скис. Все нутро в нем скорчилось и окостенело, горло подпирал тошнотно-горячий комок, тело била мелкая дрожь, перед глазами вспыхивали огни, ширились и куда-то летели шалыми вихрями. Ноги обмякли, он попытался подняться, но они разъезжались, скользили, он плюхнулся и кого-то обругал. Батя засмеялся.

— Вишь, какой молодец. А говоришь, душа не принимает. Принимает. Шашлычком закуси.

Кешка хотел что-то ответить ему, но язык заполнил во рту все пространство, и он только мотал головой, а по его щекам текли слезы.

— Прикидывается, — подал голос Барсук. — Какая беда — глоток самогонки! Люди лечутся ей от всех болезней, а тут ишь ты...

В это время у костра Султан и Сохатый затеяли драку. Султан визжал, как под ножом, а Сохатый, ухватив ручищами большой кусок конины, рвал его зубами.

— Сволочь! Жадный сволочь! Мой кусок жрет. Зачем своя поганый зубы мое мясо кусаешь? А, зачем?!

Он наскакивал на Сохатого с кулаками, а тот только слабо отбивался и продолжал есть. Кулак вскочил и принялся дубасить их пустым котелком.

— Галманы! Кочетье проклятое! — орал он, бухая котелком по чему попало. — Убью! Вон отсюда!..

Кешка так и сидел, опершись на обе руки, подставленные за спиной, как на подпорки, и глазами, полными слез, уставившись в пространство, но ничего не видел, не понимал. Анисим подсунул ему кусок конины.

— Пожуй немного, оно так-то спокойней уляжется.

Разогнав драчунов, вернулся на свое место Кулак.

— Что, паря, осоловел? — Подхватив с ходу Кешкину жестянку, он опрокинул остатки ее содержимого в свой огромный лохматый рот. — А теперь сказывай, какое наследство отписал тебе Хозяин?

— Наследство? — насторожился Батя.

— Ты у него спроси, — буркнул Кулак. — Забыл, что ли, мое условие-то, а?

И хотя в голове у Кешки творилось что-то невообразимое, он понял, а скорее догадался, о чем говорит Кулак. И эта догадка помогла ему собрать силы и вернуть рассудок, он незаметно подвинул поближе ружье.

— А тебе какое наследство отказал он? — осмелев, спросил Кешка.

— Мне?!

— Да, тебе. Ты подольше моего вожжался с Хозяином-то, и на дело, случалось, вместе ходили. Ты-то знаешь, какая у него добрая душа была. Что?!

Батя только крякнул, а Кулак, вытаращив очумелые глаза, уперся в Кешку.

— Мне ниче-го...

— И мне ничего, — вздохнул Кешка. Он уже чувствовал себя лучше, внутри улеглось и почему-то захотелось поговорить. Просто так, без обид, без упреков, болтать что-то дурашливое, не относящееся ни к поминкам, ни к этому чужому горю. Кулак потянулся к Анисиму, чтобы допить из его котелка. Анисим разлил самогон пополам Кулаку и Барсуку, а сам взял кусок мяса и стал отдирать от него поджаренные волокна.

— А может, все ж таки откроешь нам тайны Хозяина? — без нажима, а как бы между прочим, с игривой улыбкой на лице спросил Батя.

— Тайны?.. Ну да, конечно, почему же... — бормотал Кешка, пьяно посмеиваясь. — Эх, эти тайны... Вы знаете, он сам — преогромная тайна. Он, он... загадочный человечище, честное слово! Он учил меня добывать рыбу. Да, да, без сети, без крючка. Вот здорово, как он умел это делать! Бесподобно умел. А вот косачей, он их ловил на обыкновенную удочку. Это удивительно. Да?

— Щ-щиколад на какую снасть он ловил, а? — зло проворчал Кулак.

— Шоколад? Да, правда, — Кешка вертел туда-сюда головой и все так же глуповато-пьяно смеялся, — на какой же крючок клевал шоколад? Вот это здорово! Правда, братцы, это очень интересно.

— Смеешься, прах тебе в пузо?

— Почему же не посмеяться, если смешно, — заметил Батя. — Правда, может, ты, парень, скажешь, как это ему удавалось, а?

Кулак был уже сильно пьян, но автомат свой не снимал с шеи, и большие руки его висели на нем тяжелой кладью. Сидел он беспокойно, дергался, возился, голова еле держалась, грузно заваливаясь то на одно, то на другое плечо.

— Как добывал? А? Добывал? — твердил Кулак, ища взглядом Барсука. — Ка-ак он доб-бывал, скажи, Бар-сук.

Но тот лежал возле Анисима и, подогнув к брюху коротышки ноги, блаженно храпел.

— Умный человек был Хозяин, — заученно продолжал Кешка, и слова уже не застревали, а сами выскакивали, им уже не терпелось, было тесно, на лице играл румянец, словно он только что пришел с мороза. — Умнейший он человек, он, знаете, умел предвидеть. Вот здорово. Ну, как это... Нет, я ничего не скажу плохого. Просто мне нечего сказать...

И в это время откуда-то из далекого штрека, из черной, как омут, глубины вырвался крик Султана:

— Бра-атцы-ы, нас вя-яжут!..

Кулак аж подпрыгнул и, сцепив зубы, прострочил темноту короткой автоматной очередью. Батя с маху ударил Кулака рукоятью пистолета по голове. Но удар пришелся, видимо, вскользь, и Кулак не упал, а лишь пошатнулся. Началась борьба. Здоровой рукой Батя ухватился за автомат своего противника, и ремень, на котором висел он, как петля затягивался на шее. Но обезоружить Кулака было не так-то просто. Оба хрипели, летела брань. Кулак с неумеренной хмельной силой сгреб на груди у Бати гимнастерку и теперь норовил повалить его на землю. Из глубинной тьмы по-прежнему доносился отчаянный призыв к помощи. Кешка совсем растерялся. На его глазах Анисим без суеты и крика связал сонного Барсука. Кешка вскочил и бросился бежать на крик, но Анисим кинулся на него и сбил с ног.

— За что?! — завопил Кешка, пытаясь схватить ружье, отскочившее в сторону. — Что вы делаете, бандиты?! Я... Я вас...

Но совершенно трезвый Анисим уже связывал за Кешкиной спиной его руки. Связывал, а сам зорко следил за Батей, которому наконец удалось одолеть Кулака. Воссев верхом на Кулака, Батя надевал на его руки «браслеты», тот дико ревел, ругался. Потом его вдруг затошнило, но и тогда он, корчась, продолжал свою бессвязную ругань.

— Беги скорее туда! — приказал Батя Анисиму. — Беги, я обеспечу здесь.

Кешке показалось, что все это происходит в каком-то страшном сне, и вовсе не с ним, а с другими, совершенно чужими людьми. Он было поднялся, но, как и бывает во сне, пошатнулся и упал.

Проще складывалось у Липата. Первыми «помянули» и утолили жажду двое «безымянных скитальцев». Они выдули чуть не по половине котелка и тут же, не шумя и не куражась, улеглись на «задворках Липатьевого завода». У них не было ни оружия, ни такой зверской силы, как у Кулака; всем удоволенные, тихие, они тотчас же уснули. После «скитальцев» заявились Баптист и Антонеску. Баптист наотрез отказался от самогона и уселся за трапезу, с благоговением уплетая пахнущую пихтовой хвоей конину. Антонеску же сперва понюхал напиток, покрутил увесистым, как дуля, носом, пошмыгал им, произнес несколько возбужденных, но совершенно непонятных слов и протянул Липату какую-то жестянку, однобоко смятую и не совсем чистую. Липат с готовностью наполнил ее.

— О, ух, карош... Фух-х... Букурешт дает сладкий-сладкий миноград, слива и грюша... Тайга — этот... Ни знаем, что такое. А?

— Испей и узнаешь, — пояснил Липат. Антонеску, не дыша, опорожнил свою посудину и сплюнул.

— Ох-ох, бох-бох... Слава Кристус, — чуть передохнул он, пожевал губами, потом с сожалением поглядел на пустую жестянку и, сморщившись, попросил: — Давай, да... Чуть мала-мала.

— Это можно, я человек добрый, — отозвался Липат. — А чего ты — в эту грязную жестянку?.. — Он налил чуть не полкотелка и подал Антонеску. — Я говорю: на коньяк, например, на «пять звездочек», мой напиток, конечно, малость не дотягивает, на ром тоже не похож. Абрау-Дюрсо — это супротив него слабовато. В общем и целом это — сельхознапиток первого ранга. Угощайтесь, пожалуйте.

Обхватив котелок ладонями, Антонеску пил, двигая волосатым кадыком, а Баптист глядел на него со страхом и, вздыхая, шептал молитву.

Румын очень быстро захмелел и стал приставать к Баптисту со своими нежными излияниями. Он клялся в верности их братству, в любви к святому Евангелию и лез целоваться. Баптиста же воротило от одного только самогонного запаха.

— Посиди, брат, — увещевал он его. — А лучше — ступай туда, к тем. Проспись, брат, а потом мы с тобой помолимся и испросим прощение тебе. Господи, грех преследует нас на каждом шагу. Грех и соблазн. Послушайся меня, брат.

Но Антонеску до того расчувствовался, что его уже ничто не могло остановить, он лез на Баптиста, обнимал его и что-то болтал. Терпение Баптиста наконец лопнуло, и он попросил Липата помочь ему успокоить «брата во Христе». И тут они уже ничего не могли придумать иного, как связать разбушевавшегося румына той самой веревкой, которой он был подпоясан, и уложить на кучу сена.

Последними явились к Липату Сохатый и Султан. Баптист уже дремал, привалившись спиной к штабелю полуистлевших крепежных стоек, и Липат сидел возле него, с большим вниманием прислушиваясь к тому, что делается в подземелье. Султан тотчас же разложил на еловом лапнике куски еще горячей конины и потребовал выпивки.

— Больно прыткий! — ответил ему Липат. — Что у тебя за заслуги такие перед нашим обществом, что ты требуешь, как в ресторане?

— Врешь всегда. Неправда твоя. Есть моя заслуга. Большущий заслуга. Кто махан варил-жарил, а? Ты, да? Сохатый, да? Бактист, да? Ты всегда обман делаешь.

— Ну заладил, пошел... За махан спасибо, но ты уже за него набрался порядком. Наверно, хватит.

— Э-э, что такое порядком?! Ты кто такой? Большой начальник, да?

— А это как хошь считай: мое хозяйство, что захочу, то и будет, — ответил Липат и поглядел на Баптиста, будто прикидывая, как и чем отзовется тот на скандал, который явно затевает Султан. Но Баптист, трусливо сжав плечи, молчал и глядел в землю. Может, поэтому Липат не пошел дальше, а, выругавшись, поставил перед Султаном и Сохатым полный котелок самогона.

— На двоих. Лопайте да и спать.

— Зачем спать? Праздник у нас, байрам.

— Это в честь чего байрам-то?

— Хозяин издох! Давай-давай, Липатка, пить будем, песни играть, плясать будем. Бактиста нимножко морда поганый бить будем, — хохотал Султан, подпрыгивая, как шаман, перед разложенной на лапнике едой и выпивкой.

Опорожнив свой котелок. Сохатый вдруг расплакался. Султан кинулся было успокаивать его, но тот, взревев, как медведь, двинул Султана в скулу и пополз на карачках к сену. Он еще долго возился, уткнув голову в сено по самые плечи, хныкал, рычал, но потом, притихнув, захрапел. Султан же, ругаясь, продолжал допивать самогонку. И когда котелок его опустел, он поднялся на своих нетвердых ногах и принялся вихляться перед Баптистом. А тот съежившись сидел и не двигался, тихо твердя молитвы. Такое «неактивное» поведение Баптиста взбесило Султана, и он стал задираться, пиная и поддавая кулаками ему то с одной, то с другой стороны. Вот тут Липат уже не выдержал: схватил Султана из-за спины за обе руки, свалил на пол и крикнул:

— Вяжи его, шелапута, пока держу!

Воспрянувший духом Баптист сдернул с себя опояску и в один миг связал руки Султану. Тут и заорал он на весь «ковчег».

Когда прибежал Анисим, Султан валялся на полу со связанными руками, но все еще продолжал кричать и бить ногами.

— Кляп ему в рот! — крикнул Анисим. — Ишь какой, раззевался. Аника-воин. Ты хочешь, чтобы на твой крик милиция сюда припожаловала. А?

Султан, моргая, скосил хмельные глаза, что-то тихо пробормотал и умолк.

Анисим взял за руки Баптиста, будто решил выразить ему свою благодарность за смелые действия, и быстро защелкнул на них наручники. Баптист лишь недоуменно поглядел на Липата.

— Это для порядку, — сказал тот. — Для тебя спокойно и для других безопасно...

А в другом конце подземелья, нервничая, ждал Батя. Он ходил возле костра, подкидывал в него поленья. Огнище, как пожар, разрасталось, и, казалось, все ближе подступали к нему грубо вырубленные стены, а выработка уже не представлялась такой обширной и высокой, как цирк.

Когда голос Султана стих, Батя с облегчением вздохнул.

— Слава богу, кажись, обошлось... — Снял шапку и вытер ею потное, в налете сажи лицо.

Кулак орал что-то несусветно-пьяное. Зато Барсук спокойно похрапывал. На колючем и черном лапнике, где еще совсем недавно шел пир, неловко раскинув ноги, сидел Кешка, руки его тоже были в замке железных браслетов. Он протрезвел, и теперь его почему-то знобило. На душе было мерзко и холодно. А во рту горечь и привкус крови. Это Анисим так поддал ему, что расквасил нос. Ему захотелось разобраться в том, что случилось, но не хватало сил: в голове было тяжело и пусто. А Батя все ходил и ходил, сердито поглядывая на них. На шее у него болтался автомат, который еще недавно принадлежал Кулаку, а в руке пистолет.

«Почему они связали меня?» Кешка уже не раз задавал себе этот вопрос и не мог на него ответить. В это время он услыхал свист и даже обрадовался. Батя положил на автомат руку, а пистолет сунул в карман. Висляй, должно быть, тоже ничего не знал: продрал с похмелья глаза и засвистел... А из темноты сюда, к жаркому костру, волна за волной подкатывались шаги многих ног: там Липат и Анисим вели связанных по рукам и ногам протрезвевших обитателей «ковчега».

Когда они подошли достаточно близко, Батя негромко сказал:

— Анисим, захвати по пути того соловья залетного...

Наверху, над аспидно-черной мглой «ноева ковчега» было утро, шел белый снег и, проснувшись, поднималась метель.

Широкое окно доверху разрисовал мороз: серебряные узоры, неведомые цветы, хороводы звезд — чего только не придумал искусный чеканщик! А когда сквозь этот сказочный рисунок пробивалось солнце, все эти цветочки и звездочки будто оживали и наполнялись каким-то неземным светом. Но солнце постепенно гасло, затухали краски, и картина на стекле становилась матово-серой и плотной, как мраморная доска.

Кешка глядит на окно и думает, что где-то далеко отсюда, в каких-то загадочных жарких странах, произрастают такие цветы, зреют и соблазнительно манят к себе сочные плоды, сверкают и будто веселятся яркие звезды. Все это где-то там... А здесь? Здесь всего лишь госпитальная палата в помещении той самой школы, в которой еще недавно учился он. В учительской, в классных комнатах — солдатские койки под серыми колючими одеялами, тошнотный запах лекарств и горько-соленого пота. И сколько времени прошло с того дня, как он в этом госпитале, задает этот вопрос себе Кешка. Сколько?.. Сперва он лежал в инфекционном отделении — у него был тиф, а как оклемался, перевели сюда, в палату выздоравливающих. Странно... А почему он в госпитале, а не в гражданской больнице. Вот этого-то он как раз и не знает. Его уже не раз спрашивали красноармейцы, которые лежат с ним в палате, именно об этом. Даже медсестра раз поинтересовалась. А он и сам бы хотел поскорее узнать обо всем, и не только об этом. В инфекционное, где он еще недавно лежал, никого не пускали, а продуктовые передачи, которые он иногда получал, ничего не могли объяснить ему. Знал он, что приносят их Настя и дед Силуян. Порой скромную передачу сопровождала коротенькая записка: «Братка, ешь и поправляйся скорее, мы тебя ждем и очень любим. Настя». Однажды в передаче была другая записка: «Гутен таг! Салют! Изен, товарищ командир Кешка! Как идут твои веселые дела?! И почему ты не взял нас с собой на такое героическое дело? Нехорошо! А мы очень и очень жалеем, что не были с тобой в час трудного испытания. Дед Силуян, хороший и надежный старик, он докладывает нам все до последней капельки. Ну ладно, кончаем писанину. Поскорее выздоравливай и тогда обговорим все, как следует быть. Посоветуемся, как поскорее раскурочить злодея Гитлера. Мы уже кой-что придумали. Твои дружки и боевые товарищи: Ларион Забелин и Тимофей Сухорук».

«Какое к черту героическое дело?!» — Кешка суетливо метался между коек и что-то бормотал. Подбежал к окну, со злостью дунул на промороженное стекло, еще раз дунул, задержал взгляд на том, как сперва оплывают, а затем исчезают ледяные узоры на нем. Когда эти проталины на стекле достаточно увеличились, он прильнул глазом к проталине и увидел тихий больничный двор инфекционного отделения, занесенный снегом, поленницы дров, сани-розвальни с вздернутыми, туго связанными оглоблями и уж совершенно чего не ожидал в эту минуту увидеть — их, своих еще недавних дружков: Ларьку с Тимошкой. Они, нахохлившись, стояли на снегу против этого промороженного окна и зябко переминались с ноги на ногу.

Кешка неожиданно взвился, рванулся, чтобы выскочить из палаты, но у входной двери всегда сидел старый угрюмый вахтер, а Кешка был к тому же еще и в исподнем белье. Он опустил руки и вернулся к окну.

— Вот же, стрикулисты несчастные, «боевые товарищи»... — Похоже, ему уже было жаль их. — Стоят мерзнут, трясут своими шобоньями... Ну, ничего, выпишусь, не век же станут держать меня в этом заразном бараке. Вот тогда и поговорим-покалякаем, какое это было «героическое дело»... Игрушки-шуточки, черт возьми. — Он погрозил кулаком в окно, но ребята, конечно, не увидели ни его самого, ни его угрозы. Разве мог Кешка знать, что Ларька и Тимошка каждый день, сразу после школьных уроков бегут не домой, а тайком пробираются на больничный двор инфекционного изолятора, куда строжайше запрещен вход посторонним, и стоят с надеждой увидеть своего героя. — Ничего, мы еще встретимся. Теперь уж точно встретимся. Напомню я вам об этой вашей дурацкой записочке...

Кешка, Кешка, зачем же так строго? Остановись, оглянись назад, прислушайся. Быть может, это вовсе и не записка, а голос твоего детства, пока еще свежий и чистый, идет за тобой всюду. Спасибо скажи и поклонись ему. Но где там...

Эта записка так взбудоражила его, что он целый день был сам не свой, даже обедать не пошел. Какой это был «героический подвиг», он хорошо помнил, и теперь всякий намек о нем вызывал лишь злобу и стыд. И вот он уже снова и снова начал вспоминать день за днем, шаг за шагом все, что случилось с ним. Вспомнил, как тяжело покидал жизнь Астанай, как хоронили его, как вдрызг разругался с Висляем. Вспомнил поминки и пьяного Кулака. Вспомнил, как назло ему с какой-то бесшабашной заносчивостью он сам пил самогон из помятой ржавой жестянки. Был еще какой-то разговор с Батей, с Кулаком. Была драка... А дальше все обрывалось. Куда девались эти пещерные сожители, что сталось с «ноевым ковчегом» — ничего, ничего не мог вспомнить. Значит, тогда он был уже нездоров? Может, и так, но болезнь не оправдание глупости, а глупость, кажется, была им допущена. Стыдно подумать, но это так. И потому вместе с выздоровлением он почему-то все глубже погружался в себя и молчал, да и сказать ему было, пожалуй, нечего. Красноармейцы — его теперешние однопалатники — рассказывали о боях, о своих ранах, о зверствах фашистов. В общем, о той настоящей войне, которая либо убивала кого-то, калечила, сиротила, либо кого-то высоко возносила на крыльях славы и одаряла почетом. Он слушал рассказы бывалых солдат и в душе завидовал им, тому, что увидели и испытали они, он даже завидовал рубцам и ранам на их теле. Красноармейцы относились к Кешке с покровительственной нежностью, а пожилой сапер Егорыч, раненный в плечо, называл его сынком, и это звучало совсем не так, как у Астаная, это было приятно ему. Но вот однажды утром сестра-хозяйка принесла в палату бело-полосатую пижаму, какие выдавались офицерам, и, аккуратно положив ее на Кешкину койку, приказала:

— Позавтракаешь и без промедления ступай в душевую, вот тебе кусочек мыла. Искупаешься, наденешь пижаму, а халат свой там оставишь. Понял?

— Вот так здорово! — воскликнул удивленный Егорыч и отложил в сторону письмо, которое он писал. — Военного училища не заканчивал, командовать не командовал да и в окопах вроде не побывал, а уж, кажись, в офицеры тебя произвели. Ну ты даешь, сынок!

Кешка осердился и стал было возражать, предполагая в этом досадную ошибку, а может быть, насмешку над ним, но сестра-хозяйка замахала руками.

— И слушать твоих речей не стану. Что приказано, то и исполняй: себя в порядок произведи, а что дальше будет — в лейтенанты тебя назначат али в генералы — время приспеет, узнаешь. И ради бога, не объясняйся со мной и не вводи меня во грех...

Весь день Кешка слонялся как неприкаянный и не находил себе места. Ему казалось, что все тихонько посмеиваются над его «офицерской» внешностью, над пижамой, которая висит на его костистых плечах, как мешок на огородном пугале. Один раз он, осмелившись, подошел к зеркалу. На него глядел какой-то странный незнакомец: худой, длинный, остроскулое бледное лицо — нос да уши, да твердые во взгляде глаза, налитые неизбывной печалью. «Христос? — поморщившись, прошептал он. — Нет, Христос не стриженный под нулевку, у него длинные до плеч волосы. — Кешка помнил икону у себя на чердаке. — Святой?.. вот черт, и в самом деле чем-то похож на Баптиста, а может, на какого-нибудь монаха-отшельника...»

А после ужина всех, кто мог передвигаться, позвали в ленинскую комнату. И Кешку позвали.

За столом сидели начальник и комиссар госпиталя, еще какой-то штатский с пышной седой шевелюрой, а рядом с ним — Дубровин. Почти такой же, каким последний раз видел его Кешка, только гимнастерка на нем, кажется, новая, с прямым стоячим воротником, а на плечах золотом поблескивали погоны, на груди два ордена. «Что все это значит?» — подумал Кешка. Ему вдруг стало жарко. Он вспомнил!.. Вспомнил, что в госпиталь его поместил не кто-нибудь, а именно он Дубровин. Он взял его из КПЗ районной милиции и привез на машине в город. Тогда-то и состоялась их встреча, первая после долгой разлуки и мучительных странствий. Тогда-то Кешка и доложил ему обо всем. Это было очень давно, стояла осень, летел первый, еще ненадежный снег, а от земли шел густой пар, и снег этот тут же таял. Кешке было холодно, он никак не мог согреться и очень болела голова...

Между тем комиссар поднялся из-за стола и приказал:

— Саломатов Иннокентий Степанович — к столу!

В ленинской комнате, обставленной видимо на этот случай по-праздничному, стало тихо. Кешка заколебался, но все-таки пошел, робко прислушиваясь к шарканью своих шлепанцев. Он сразу почувствовал, как вспотели ладони, а во рту застряла сухая горечь. Подойдя к столу, он приставил ногу. Седой человек, пристально поглядев на него, посадил на нос очки в черной оправе и стал читать:

«...За мужество и отвагу, проявленные при выполнении специального задания... наградить медалью «За отвагу» Саломатова Иннокентия Степановича...»

— Подойдите поближе, — сказал седой человек. А Кешка не двигался, стоял как пень и не сводил глаз с Дубровина. И если бы тот не поглядел на него теплыми и слегка прищуренными улыбающимися глазами, он бы, наверно, сорвался и убежал из ленинской комнаты.

— Ну-ну, подходи! Ты же смелый человек! — подсказал Дубровин.

Кешкино сердце стучало так сильно, что перехватывало дыхание, а когда над ним, на полосатую белую пижаму, прикалывали медаль, оно как-то безумно трепетало, словно осенний лист на ветру. Потом Кешке приказали сесть на первую скамейку. А из-за стола поднялся Дубровин и стал говорить. Говорил он, должно быть, что-то важное и нужное, потому что люди, сидевшие вокруг, то грустно вздыхали, то смеялись и все время поглядывали на Кешку. Они слушали, а Кешка, кажется, оглох от счастья, так неожиданно и враз свалившегося на него. Он так и держал левую ладонь на груди, прикрыв ею медаль, будто она ослепляла его своим блеском. К столу уже подходили другие, им тоже прикалывали ордена и медали за боевые подвиги, и после этого они садились на ту же скамейку, рядом с Кешкой. Ему было приятно такое соседство, он ерзал на скамейке, радовался вместе с ними. А потом подошел Дубровин и крепко-крепко обнял его.

— Поздравляю, Иннокентий! Вот и свершилось, — сказал он и вздохнул. — Я верил, что так оно и будет. Еще раз поздравляю. Твой первый урок жизни завершился, думаю, что ты кое-что понял — серьезная наука, не так ли? Ну-ну, рад за тебя. Спасибо, братец... О деле поговорим завтра — обстановка, сам понимаешь... Набирайся силенок, товарищ Кеша! — Дубровин еще раз обнял парня и ласково пошлепал ладонью по его жесткой спине...

Отныне Кешку можно было более-менее свободно навещать родным и знакомым. Встречи такие допускались, конечно, с разрешения врачей, и происходили они в хорошо памятном Кешке длинном, плохо освещенном школьном коридоре, где еще не так давно резвились они, школьники, в большую перемену.

Чаще всего приходила Настя. И всегда такая открытая, раскрасневшаяся от радостного волнения. Она стала вроде иной, чем была год тому назад или того меньше, — красивая, ладная, непременно с теплой оренбургской шалью, наброшенной на плечи. Ничего другого не скажешь: девушка, саломатовская красавица. Впрочем, все саломатовские дети росли быстро и так же быстро мужали.

Когда она пришла в первый раз и принесла узелок скромных домашних гостинцев, они кинулись в объятья друг другу и долго не могли вымолвить ни слова.

— Как я радешенька, братка, сказать тебе не умею, как рада. Меня сегодня без всяких допросов пропустили к тебе, — утирая слезы радости, прошептала Настя. — Шибко я рада, что вижу тебя таким родным и собой хорошим.

— Ну что ты, сестренка? Родной — это так, это по закону крови. А вот хороший — это еще надо посмотреть хорошенько, и не в этом полутемном коридоре. Худущий, как линялый гусь: шея длинная и голая, а голову под нулевку обкатали. Одно хорошо, что теперь не в заразном бараке и на своих ногах держусь крепко. Теперь и вас ко мне будут пускать хоть каждый день. — Он помолчал, не сводя глаз с сестренки. — А ты не заметила? — не без мальчишеской похвальбы он погладил себя по впалой груди, где у него свежо еще блестела боевая медаль.

— Как не заметила! И дома про то уже все знают. Майор Василь Андреич в тот же день пришел к нам и все обсказал. И так уж все были рады — сказать невозможно. Маманя плакала от счастья, что ты жив и почти здоров. А дедка — он прямо как токовой косач расшеперился и на свою спину вроде перестал жалобиться. Соседям рассказывает, какие у него знаменитые внуки. Шибко пытался сюда со мной идти, да маманя запротестовала. Правильно сделала: старик спину разогнуть не может. Ходит тяжело, трудно ему. Больше лежит на печи да какие-нибудь истории рассказывает твоим дружкам Тимохе да Ларьке. А то вдруг застонет — это уж когда сильно прижмет.

— А как Серега? Я ведь, сестренка, живу здесь, как Робинзон на необитаемом острове: ничего не знаю, слышать тоже ничего путного не слышу. Ранбольные — у них, конечно, свои заботы и печали, я для них вроде большого ребенка. А это...

— Серега опять в госпиталь угодил. Кажись, уже в третий раз. Сейчас он в Казани у каких-то знаменитых профессоров. Прислал небольшое письмишко, пишет: дело пошло на поправку. Не знаю уж, как и поверить. Его тоже наградили, и каким-то шибко большим орденом. Все вроде, слава богу, братка. Маманя, конечно, устает, а работу бросать и в уме не держит: чего, говорит, я хуже других, что ли: война идет, есть людям нечего, а я буду на печи сидеть — нет, такое дело не пойдет...

Настя теперь каждый день в одно и то же время приходила в госпиталь. И дежурная медсестра, ни о чем не спрашивая ее, вызывала из палаты Саломатова. Даже сопалатники уже знали эти часы, они радовались: Кешка обязательно делился с ними квашеной капустой, ядреными солеными огурцами, вареной картошкой — всем, что приносила ему Настя. Были и такие, которые грустили, но не оттого, что не всем доставалось из Кешкиной передачи, — у них никого здесь не было: ни родных, ни знакомых. И они ждали только писем, малых весточек из родных мест, а те приходили очень редко и далеко не всем.

Кешка, конечно, был рад, что каждый день стал видеть сестренку, от которой узнавал много всего интересного, но было бы лучше, если бы его выписали и отпустили домой. Но это уже зависело не от его желаний. Врачи всё еще что-то искали в нем: слушали, как дышат его легкие, брали всякие анализы, хотя Кешка и не жаловался

Однажды, в очередной приход Насти, Кешка, выходя из палаты, заметил возле нее двоих солдат. Он шел по коридору и видел, с каким вниманием разглядывали его эти солдаты. Хотя они и улыбались и, кажется, не имели никаких недобрых намерений, Кешке их присутствие почему-то совсем не нравилось. Быть может, потому, что один из них был старшина, такой плотный, укряжистый, с густыми усами на широком лице. Другой — малорослый, остроносый, с каким-то лукавым, а быть может, и недобрым прищуром. На плечах его гимнастерки были погоны с сержантскими лычками. В руках он бережно держал довольно объемистый узел. Тут он заметил, что и Настя чему-то тихо и даже лукаво улыбается. Когда Кешка подошел к ним, старшина, подкинув руку к форменной фуражке с кавалерийским околышем, строго отрапортовал:

— Старшина Ветлугин Иван Николаевич! Будем знакомы — Батя!

Кешка аж обмер. Враз все смешалось в голове. Он уставился на них глазами, полными немого удивления и растерянности.

— Как вы сказали? Может, я ослышался? — сердито спросил он.

— Не ослышались, так и было сказано: Батя! — ответил старшина и, тихо посмеиваясь, поправил усы. — А это, — указал он на своего не очень видного спутника, — сержант Липат. Так что извиняй, пожалуйста, может, что и не так... Не знали, с кем дело имели.

— Что же такое происходит?! Да вы объясните, в чем дело?..

— А вот объяснять, дорогой товарищ Горбыль, то бишь Иннокентий, — извиняюсь, — начал Липат. — Объяснять, пожалуй, нечего. Все само собой объяснилось. Оказывается, делали мы одно общее дело. А вот уж как сложилось оно, это наше дело, тут я вынужден извиниться еще раз. Объяснить его может тебе только наш уважаемый товарищ майор. Полномочиями такими, увы, нас наделить воздержались.

— Я тоже, пожалуй, не смогу ничего добавить, — вмешался Батя. — Вот разве что выполнить поручение Василия Андреевича Дубровина — это с полным моим удовольствием. Он не смог прийти с нами — занят шибко, дела...

Липат развязал узел и, подмигнув Кешке, положил на стол перед ним пару нового солдатского обмундирования с полевыми погонами, кирзовые сапоги и пару портянок.

— Милости прошу, принимайте, товарищ Иннокентий. Отныне ты есть строевой солдат наших Вооруженных Сил. А товарищ майор поручил персонально мне, боевому каптенармусу, вручить тебе это почетное и даже, пожалуй, святое облачение воина. Почему святое? Да потому, что нас и в братскую могилу кладут в нем. Принимай.

Кешка не знал, что надо говорить в подобных случаях, так же, как не знал он, что надо было сказать, когда ему вручали медаль. Ему все еще не верилось, он все еще не отошел от того шокового состояния, в какое ввергла его эта совершенно неожиданная встреча. И почему не кто-нибудь, а вчерашний супротивник пришел сегодня к нему, да еще с таким важным поручением, какое нельзя доверить случайному человеку?

Он помялся, проворчал что-то и осторожно, как какую-нибудь хрупкую вещь, взял в руки тщательно проглаженное солдатское обмундирование и приложился к нему губами.

— Вот это по гвардейскому закону! — воскликнул Липат.

— Спасибо, товарищ, — прошептал Кешка, все еще волнуясь.

— Майор сказал, что все объяснит тебе сам, когда ты окончательно поправишься, — пояснил Батя. — А мы сегодня с ночным эшелоном уже отбываем к месту службы. На фронт. Так что, — тяжело вздохнул Батя, — увидимся еще разок или нет — это уж как судьбе будет угодно.

Они обнялись крепко-крепко, пошлепали по спинам друг друга. И тут Батя сказал еще несколько слов:

— Учти: майор, кажется, серьезно думает вернуться на свою родную заставу. Вся западная граница уже очищена от противника. Может, и ты туда определишься? Времени для того, чтобы обдумать, у тебя в полном достатке. А поучиться у нашего майора есть чему.

Они пожали друг другу руки и расстались теперь уже навсегда.

Кешка никогда даже в уме не держал, что его жизнь в одно прекрасное время может вдруг стать такой непривычно сложной, так круто заплетенной, что и разобраться в этом у него не хватит ни ума, ни силы.

После встречи с Батей и Липатом он долго не мог прийти в себя: поверить, что такая встреча дело обычное и она действительно состоялась, или же все это кем-то придумано и разыграно, как на сцене? Но когда взгляд его останавливался на солдатском обмундировании, которое аккуратно лежало на его тумбочке, еще не развернутое, не примерянное, на кирзовые сапоги возле койки, — он уже не мог больше сомневаться, а тем более сдержать радости. Он смеялся как блаженный. И наверно, потому сапер Егорыч с душевным испугом поглядывал на Кешку и думал, уж не свихнулся ли парень. Хотя в его положении могло случиться всякое: болезнь благополучно отступила, нежданно-негаданно и не известно, за какие подвиги получил медаль «За отвагу», а тут еще и пара новенького обмундирования. Все это хорошо и приятно, но стоит ли так смеяться, что из глаз брызжут слезы?

— Ты скажи мне, сынок, что все это значит — тебя будто бы подменили?

— Нет, дядя Егорыч, меня не подменили, я все тот же, Кешка Саломатов, и никогда уже другим не стану.

— Смотри, парень, не навреди себе. Заметил, как нынче придирчиво и долго тискал тебя доктор. Вертел туда и сюда, они ведь больше нашего понимают...

А сегодня, когда Настя привела еще с собой Тимошку и Ларьку, которые давно уже не давали ей проходу, Кешка шало сгреб их обоих своими длинными ручищами и так прижал к себе, что Ларька запищал, как котенок, притиснутый дверью. Он был безумно рад увидеть своих дружков.

— Ну лихие снайперионы, ну отменные лучники!.. Вот и свиделись, — ликовал Кешка. — А вы изрядно подросли и, кажется, поумнели. Не замечаете?

Но ребята почему-то не выражали особых эмоций, были малоразговорчивыми и даже тихими, словно их только что серьезно наказали. Они сейчас почему-то не восторгались Кешкиным «героизмом», как еще недавно писали в своей записке. А быть может, уже забыли в бурных событиях жизни и о том, что писали еще совсем недавно?

— Через неделю-полторы меня выгонят отсюда домой. Вот тогда мы уже дадим! Вы представить себе не можете, как надоело валяться без всякого дела и слушать сказки. О доме соскучился... А вы, други мои закадычные, готовьте побольше стрел каленых, луки покрепче, чтобы тетива на них как скрипичная струна пела. Уяснили?..

Когда их свидание подходило к концу и Настя торопливо сунула Кешке в руки узелок, в котором была еще теплая вареная картошка, Кешка вдруг заметил, что и Настя сегодня тоже какая-то непривычно отчужденная и почти неразговорчива. Не было на ее плечах и той пуховой оренбургской шали, на ее месте теперь лежал черный, ручной вязки шарфик. Поначалу, в пылу неуемной радости, он даже не придал значения такой мало о чем говорившей ему детали Настиного костюма. Не придал он значения и насупленной молчаливости Тимошки и Ларьки. Он, видимо, слишком был занят собой

Но когда Настя и ребята были уже в конце коридора у входной двери, он почувствовал какую-то тяжесть в груди, словно там что-то сжалось и заныло. Он хотел было крикнуть и вернуть Настю, чтобы узнать, в чем дело, но было уже поздно — за ним пришла палатная сестра, чтобы вести его на процедуры.

На следующий день Настю, видимо, не пропустили в коридор. А лечащий врач, заметив у Кешки подозрительный подскок температуры, приказал ему полежать в постели хотя бы пару дней.

— Излишняя радость для больного человека тоже не всегда исцелительна и полезна. Так-то, молодой человек, — сказал доктор и тут же наказал медсестре, чтобы она лично проследила за поведением больного, неукоснительно выполняя его назначения. — Уж не вирус ли какой подхватил парень, ежедневно общаясь с посторонними? Нет, так дело не пойдет...

Три-четыре дня длился этот невыносимо строгий госпитальный режим для Кешки. Он истомился неизвестностью. И вот наконец его вызвали не в коридор, а в кабинет главного врача.

И тут он был еще раз сражен неожиданностью, от которой уже ничего не ждал приятного. У стола в белом больничном халате внакидку сидел майор Дубровин, а против него — Настя, поникшая, заметно похудевшая, глубоко огорченная.

Кешка забыл даже поздороваться, осторожно притворив за собой дверь, так и стоял в дырявых шлепанцах и пижаме со штанами чуть пониже колен. Дубровин быстро поднялся и подошел к Кешке. Настя сидела неподвижно и только печально, полными слез глазами глядела на брата.

— Ну, здравствуй, Кеша. Здравствуй, дорогой. Думаю, что ты не ждал меня, — начал Дубровин. — А особенно здесь, в этом казенном докторском кабинете, — он пожал ему руку и, не выпуская, потянул его за собой. — Садись, поговорим, — Дубровин опустился в кресло, но Кешка продолжал стоять против него. — Старшина Иван Ветлугин по моему приказанию вручил тебе комплект солдатского обмундирования, это значит, что ты зачислен на действительную военную службу. Как ты относишься к этому?

Кешке показалось, что этот разговор Дубровин завел, быть может, для того, чтобы на какое-то время отвлечь от главного, что привело его сюда.

— Хорошо отношусь, значит, и мне пришло время, — тихо, севшим голосом ответил Кешка.

— Ну, время твое пока еще впереди. Оно, конечно, не слишком далеко. И вот тогда ты поедешь служить в пограничное училище. Не раздумал?

— Нет, не раздумал.

— А теперь о самом-самом и, должен предупредить, нерадостном. — Настя вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. — Ты, Иннокентий, уже не мальчик — мужчина. Мужчина, успевший пережить страх и отчаяние, и я обязан сказать тебе всю правду. — Дубровин тоже как-то неожиданно сбивался, голос его то и дело слабел и переходил на прерывистый шепот. — Война есть война, Иннокентий. Ты о ней пока мало знаешь. Это, может, с одной стороны хорошо, а с другой... Так вот, твой брат Сергей был тяжело ранен, и, чтобы спасти его от страшной и мучительной гангрены, ему ампутировали ногу.

— Как, ампу-ути-ровали?!

И тут Кешка не сел, а всей тяжестью плюхнулся на стул, обтянутый белым чехлом.

— К сожалению, это правда, — продолжал Дубровин. — Но и это еще не все. Наберись мужества, Кеша. Я хорошо знаю: ты смелый и мужественный, волевой парень... Вчера схоронили Силуяна Макаровича, твоего любимого деда, славного ветерана... — голос Дубровина дрогнул.

Кешка словно окаменел, сидел молча, до боли сжав руками колени. А Настя уже не закрывала лица, плакала то тихо и как бы осторожно, чтобы не испугать ранбольных в соседних с кабинетом палатах, то, словно забыв обо всем, громко, почти с визгом прорывалась в ней эта неодолимая скорбь бабьего сердца.

— Да, Кеша, правду говорят: одна беда тащит за собой и другую, — молвил Дубровин, беспокойно теребя пальцами полы больничного халата. — Силуян Макарыч воспринял сообщение из госпиталя, как и подобает мужественному воину, спокойно. Конечно, уронил стариковскую слезу. Сергей ведь для него самый-самый. Он часто вспоминал о нем, перечитывал его фронтовые письма, много о нем рассказывал. Он и о тебе всегда говорил только правду. И вдруг такое горе...

— А маманя-то, маманя!.. — вскрикнула Настя. — Не ест, не пьет, солеными слезами сыта... А дедушка, господи, как тяжело говорить о нем, — рыдала Настя. — Он не стал слушать бабьих причетов, набросил на плечи кожух и ушел в огород. Он, наверно, хотел без свидетелей все обдумать, излить свое горюшко... И только к вечеру хватились его, принялись искать... Обнаружили на грядке с лопатой в руках... Чего там делать лопатой, земля еще мерзлая, должно быть, плакал, нагнулся, чтобы поцеловать землю — она, однако, родная ему... Прильнул бородатой щекой к земле и скончался... — Настя все еще плакала.

Кешка был ошарашен — он и предположить не мог такого, резко поднялся со стула. Неузнаваемо чужой, далекий, на его лице не было ни кровинки, только мышцы на тощих скулах бугрились тугими узелками. Не задав ни одного вопроса ни Дубровину, ни сестре, он шагнул к двери.

Его остановил Дубровин, преградив ему путь.

— Я все понимаю: горе есть горе и никакими словами не подсластить его. Но я очень надеюсь на тебя, сынок. Ты сам должен во всем разобраться и хорошо обдумать. И, конечно, серьезно, без глупостей... Может так случиться, что мы с тобой уже не увидимся — на днях я должен получить приказ. Надеюсь, отказа не будет. Поеду... Но тебя, да и всю вашу семью, я уже никогда не забуду. И прошу поверить мне. — Он привлек его к груди и обнял.

Кешка выбежал из кабинета, добежал до своей палаты, плюхнулся на койку вниз животом и притих.

Радость, как говорилось исстари, не может быть долговечной и никогда не станет вровень с Христовым праздником. Она приходит к человеку так же неожиданно, как и беда. Но Кешка в это время, кажется, думал совсем о другом. Весь остаток дня он не повернулся и разу, лежал на койке, как тяжелобольной. От обеда отказался. И ужинать не пошел. А когда палатная медсестра объявила отбой ко сну, он сбросил с себя пижаму и опять завалился на койку, укрывшись с головой колючим одеялом.

Ночью он плакал, плакал тихо, чтобы никого не разбудить, не потревожить. Да и стыдно было своих слез, стыдно перед теми, кто был рядом с ним. Он сердито переворачивал горячую и мокрую от слез подушку. Сон не мог одолеть его. Он думал и думал. Вот что такое война... С какой-то сатанинской безжалостностью она за короткое время вымела железной метлой до того счастливую старую саломатовскую избу. Ей, проклятой, и этого мало, она снова грозится. Серега, конечно, уже не работник — инвалид войны и будет шкандыбать на деревяшке, хорошо, если не запьет горькую. Кешку душили слезы. «Война, война, кто только придумал ее, и такое горе ведь не только в нашей избе — у многих так, а быть может, еще хуже. Забыть все это невозможно. А простить и тем более. Простить? Нет, нет!.. Хотя Василий Андреевич и говорит, что месть во всех случаях жизни недопустима. Я не спорю, но я не поп и не Баптист и прощать такое не могу. Мстить и мстить... А сейчас что? Маманя, того и гляди, тоже соберется в далекую дорогу, подальше от такой жизни. Как-то Баптист в своих лицемерных проповедях сказал, что Христос везде найдет грешника... Ну какие же они грешники! Та же маманя, вся ее жизнь — сплошное горе и слезы. За что, за какой грех?.. А теперь одна Настя, да... Теперь уже все надо брать на свои плечи, хотя бы для того, чтобы не угасла жизнь в нашем доме. И прав Василий Андреич, тут уж важно не упустить время, взять себя в руки, не раскисать. Ни Сереге, ни деду ничем уже не поможешь. Хорошо, хоть бы поправился Серега-то. А деда страсть как жалко, ему бы жить да жить. А тут гляди что: в огород пошел умирать, может, на ту самую морковную грядку...» Он еще раз перевернул подушку, утер полотенцем лицо, горевшее от слез.

Утром он поднялся усталым, истерзанным тяжелыми думами. По всему телу разлилась какая-то свинцовая лень и безразличие ко всему, что окружало его здесь.