В раннем детстве всё вокруг казалось огромным и красивым. С восторгом рассматривал я большой бетонный мост, по которому через речку ходил в школу; с радостью кричал «Здрасьте!» вечно улыбающейся соседке тёте Клаве.

Немного позже я узнал, что односельчане боятся ездить по великолепному красавцу-мосту, потому что строившие его рабочие пропивали цемент по всему району; а добрая, приветливая тётя Клава каждый вечер перед образами желала мне и моей матери скорейшей погибели только из-за того, что наша наседка когда-то выгребла у неё в рассаднике всходы капусты. Как же не хотелось этому верить! Но, увы, всё было действительно так. После, по мере взросления, укоренялась, крепла во мне другая мысль о том, что мир наш вовсе не огромный и красивый, а маленький и уродливый.

Последние иллюзии детства развеяла служба в армии. По моим протянутым к миру рукам, по распахнутым объятьям и открытому лицу изо дня в день, словно тяжёлой плёткой, стегали равнодушие, грубость, ложь и предательство. И я отвернулся! Сжал кулаки! А что оставалось делать? Я, как и все, стал настоящим мужчиной.

Рассвет не торопился. Лениво, но неотвратимо последовательно разбавлял он белым молоком тумана густые сумерки ночи. Далеко в небе над спящим лесом зарождалось застенчивое осеннее утро. Ещё немного, ещё чуть-чуть – и накроет оно мягким приветливым крылом грешную землю, даря всему живому необъяснимую радость очередного пробуждения.

Пятнадцатого ноября 2006 года, предутренней порой, гнал я свою бежевую «семёрку» по пустынному шоссе на юг, туда, где ласковые воды великой русской реки Волги неустанно лижут прибрежные камни.

Позади остался огромный мегаполис; позади осталась добрая половина непутёвой, искалеченной жизни. Только теперь, в лёгком сумраке рассвета, вдруг отчётливо и ясно осознал я, увидел, словно гнилое яблоко на ладони, всю никчёмность и бессмысленность своего бытия. Как хорошо, что всё-таки решился покончить со всем этим кошмаром!

После бурных событий ночи руки мои тряслись. Но это ничуть не мешало уверенно вести машину.

Чтобы разогнать рои дурных мыслей, потянулся, включил радиоприёмник. Сначала проиграла приятная лёгкая мелодия. Затем начался выпуск новостей, и я сильнее вжался в кресло, когда услышал: «Сегодняшней ночью в своём загородном особняке погиб в огне крупный бизнесмен Фигурских Антон Валентинович. Эксперты работают на месте происшествия. По уже установленным данным можно заявить, что причиной возгорания стала неисправная электропроводка…»

Конечно, ещё можно вернуться и сказать этим бестолочам, что сгорел вовсе не я, а всего лишь сторож Вася. Но нет, не сделаю этого никогда! Пусть думают так, как думают. Ну в самом деле, не для того же сжёг я свою прекрасную дачу, чтобы всё осталось как и прежде?!

Не спешите осуждать. Васю-сторожа я не убивал. Когда позавчера приехал в загородный дом, этот алкаш уже валялся холодным на моём дорогом диване. Похоже, он выпил что-то не то, отчего тело его сделалось жёлтым, словно спелый лимон. Эх, Вася, Вася! Ничего, хоть похоронят тебя по-человечески; ведь они верят в то, что ты – это я.

При виде мёртвого сторожа в голове сразу же созрел отчаянный план.

Фигурских Антон Валентинович – мои ненастоящие фамилия и имя. Такой человек явился в начале девяностых. Тогда волей судьбы я превратился в него. И Антон Валентинович многого достиг. Решительным, отчаянным был он. И всё у него имелось: деньги, любимая жена Алёна, маленькая дочь Валентина, дорогие автомобили и фешенебельные апартаменты. Не жизнь – малина! Но одно он знал твёрдо: вся эта земная благодать держалась исключительно на деньгах, только на них!

Многие люди улыбались ему, хотя он чувствовал, почти физически ощущал, что в любую минуту они готовы сожрать его с потрохами. И Фигурских – то есть я – снова не выдержал, дрогнул.

Но сперва не перенесла испытания богатством Алёна. Лет семь назад случилась та неприятнейшая история с разводом. Как ни прискорбно, но её было не миновать.

Антон любил жену, любил, несмотря ни на что. А в неё словно бес вселился. Алёна приобрела такой «букет» вредных привычек! Так вызывающе и пренебрежительно повела себя по отношению к мужу, что он не стерпел. Майским вечером, когда в саду на даче, как оглашённые, пели соловьи, Фигурских, побледнев, произнёс: «Прощай».

Так они и расстались. Дочь осталась с ней. Он купил им квартиру в другом городе, дал средства на безбедное существование. Ах, лучше бы он этого не делал! Алёна, Алёна, ты боль, незаживающая рана на сердце Антона Валентиновича Фигурских. Нужно было заставить тебя зарабатывать деньги кропотливым, изнурительным трудом. Чтобы не оставалось и минутки времени на всевозможные выкрутасы. Чтобы, измотанная тяжёлой работой, ты на ночь думала только об одном: «Где взять сил на завтра?»

Убеждения Фигурских были таковы, но поступил он иначе. Теперь, много лет спустя, Антон Валентинович не жалел об этом. Он вообще ни о чём не жалел! «Человек-акула» звали его в бизнесе. Да, он был акулой. Вернее, стал акулой тогда, давно, когда маленький и уродливый мир приучил его сражаться за еду и постель, сражаться не просто, а насмерть.

Но, как у всякого одушевлённого и неодушевлённого предмета, была и у этого человека-акулы своя, никому не ведомая таинственная тень. Вот она-то и не хотела мириться со статус-кво. По ночам нежно распевала на ухо Антону Валентиновичу ласковые колыбельные песни, шептала прозрачной водой ручья, шумела прохладой дубовой рощи и звала, звала, звала. Звала туда, в мир огромный и красивый, откуда много лет назад пришлось ему уйти. А может, всё-таки не уйти? Может, струсил он, сбежал, не захотел, побоялся вступиться за него – за огромный и красивый?!

Собственная тень стала терзать монстра ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Не сразу пришло к нему тяжёлое решение. Но в последние годы борьба с самим собой измучила Фигурских. Словно шалая весенняя вода подмывает в разлив жалкую саманку, так и она подмыла выстроенный Антоном Валентиновичем жизненный уклад. Всё на свете обрыдло ему, стало в тягость.

И вот теперь, как итог, прошедшей ноябрьской ночью всё кончилось. Не стало Антона Валентиновича Фигурских – человека-кошелька, человека-акулы. Он остался там, позади, в руинах сожжённой дачи. Теперь, в предрассветный утренний час, управлял бежевой «семёркой» самый настоящий из всех настоящих Павел Павлович Зайцев. Он – то есть я – направлялся туда, откуда и появился пару десятков лет назад.

Это было моё второе превращение.

Несмотря на довольно щедрый жизненный опыт, я, как и в первый раз, нёсся в неизвестность. Разница состояла лишь в том, что тогда ехал на попутке и был гол как сокол, а сейчас – на своей машине и имел неограниченные финансовые возможности. Да-да, я уже понял, к чему прикатилось колечко! Вот поэтому, не желая выскалить зубы от голода и холода где-нибудь под забором, прихватил из прошлой жизни лишь одно – неограниченные финансовые возможности. Слишком долго рассказывать как и что, поэтому пусть это пока что останется маленькой тайной, такой же, как вся моя прошлая, настоящая и уж, конечно, будущая жизнь.

Отмахав ровно сто пятьдесят три километра от федеральной трассы, далеко за полдень, еле прочёл я на искорёженном дорожном знаке название очередного населённого пункта: Краюха. Это и была конечная моя цель; это и была моя далёкая и ласковая малая родина.

Я испытывал непередаваемое ощущение. Словно к центру Вселенной подъезжал, словно вот-вот, через какое-то мгновение должно открыться мне нечто невыносимо приятное, невыносимо доброе должно наполнить мою выжженную и опустошённую душу.

Сама по себе Краюха – деревушка размеров довольно приличных. В огромной лощине, у речки Чёрной, раскинули просторные владения сотни четыре крестьянских дворов. Здесь и собирали они пыль времени. Тут, в хатах старых и новых, рождались и умирали, учились любить и растили детей дорогие моему сердцу односельчане. Отсюда по первому зову уходили защищать Родину и сюда же возвращались те, кому повезло уцелеть на полях сражений. Уже лет двести вписывалась тоненькой строкой судьба Краюхи в пухлую книгу истории государства Российского.

Сразу за дворами со всех сторон окружала деревню степь; степь бескрайняя, степь-кормилица. Испещрённая редкими неглубокими оврагами да балками, с тонкими нитями лесополос, она была похожа на огромную, распахнутую перед небесами ладонь. Какая же могучая сила жила на этих великих просторах! Выжигали ли степь жаркие пустынные ветры, сковывали ли лютые морозы, но всякий раз по весне покрывалась она приветливым зелёным ковром, всякий раз набухало и проклёвывалось тоненьким росточком в её серой жирной пашне посеянное заботливой рукой зёрнышко пшеницы. Стражниками доглядывали высокие курганы, как превращается эта маленькая кроха в тугой, полновесный колос. И вот уже, словно толстые, жирные утки, плавали по необъятным морям нив комбайны, наполняя ненасытные чрева бункеров тоннами духмяного хлеба. Степь бескрайняя, степь-кормилица: будь жива – будем живы подле тебя и мы!

Разглядывая сильно изменившуюся округу, я притормозил. С асфальта первый поворот налево – мой. Потом, чтобы попасть к родному дому, нужно преодолеть метров триста грунтовки. Напрасно высматривал я что-то похожее на след автомобиля. В том месте, куда нужно было проехать, виднелась лишь серая, слегка припорошенная первым снегом грязь. Морозец был ещё совсем слаб, для того чтобы сковать взмешанную колёсами тракторов жижу.

Делать нечего. Я съехал в бездорожье и остановил машину на полянке, у ближайшего яблоневого сада, решив добираться домой пока что пешком. Напрямую здесь было метров сто пятьдесят, не больше.

Поставив «семёрку» на сигнализацию, не спеша пошагал между деревьев по знакомой с детства тропинке. Сколько же раз касались её мои босые ноги! И как давно это было!

Минут через пять ходьбы сквозь густые, сплетённые ветви терновников стали различаться до боли знакомые контуры родительского дома. В груди стучало всё сильнее и сильнее. И вот я у родного порога. Ни блеска, как всегда, начищенных заботливой маминой рукой окон! Ни приятного запаха свежеиспечённых пирогов! Вообще ни-че-го!! Лишь крест-накрест заколоченные ставни, полуразвалившееся крыльцо да забитая двумя ржавыми гвоздями входная дверь. Мама дорогая, что же случилось здесь?! Как же это?!

Ещё не веря глазам своим, но постепенно осознавая, что произошло на самом деле, стоял я безмолвно, опершись о косяк опустелого, неприветливого дома. Снег повалил крупнее и гуще, набело укрывая продрогшую землю. Не было такой силы, которая смогла бы сейчас же прекратить этот первый снегопад, зажечь свет в родных окнах и посадить в горницу любимую, дорогую мою маму. И почему же жила во мне всё это время бестолковая, наивная мысль о том, что будет она меня ждать всегда, вечно? Откуда я это взял?!

Прошло около получаса. Ударившись в воспоминания детства и юности, стоял я всё так же неподвижно, и казалось, что нет ничего вокруг – только я и мои счастливые воспоминания.

Между тем вечерело. Мысль «Что же дальше?» всё сильнее теснила нахлынувшие чувства. Можно было поехать к дядьке Шурику на хутор Зелёный, но это десять километров по степи: на «семёрке» нечего и мечтать. А можно было податься в райцентр, переночевать в гостинице, но это люди, снова люди – незнакомые, хитрые, коварные. Не хотелось сейчас никого видеть! К тому же теперь, сию минуту, желал бы я выяснить, когда и как оставила этот мир дорогая моя матушка – Зайцева Анна Васильевна. В том, что это случилось, я почему-то уже слабо сомневался, хотя смутная, робкая надежда шевелилась в душе: а может, а вдруг?..

И тут неожиданно вспомнилось о давнишнем друге детства и однокласснике Петьке Бляхе. Вот с кем бы сейчас встретиться, поговорить по душам.

С этой мыслью, в полнейшей неизвестности, тяжело дыша, словно загнанный зверь, двинулся я через огороды к соседней хате.

…Петро Тимофеич Суконников, он же Петька Бляха, – мужик серьёзный, основательный. Бляхой прозвали его по отцу, который страсть как любил вставлять это интересное словцо в свои разговорчики. Уж неизвестно, что имел в виду родитель: то ли атрибут солдатского обмундирования, а то ли ещё что, но только приметил народец, так и приклеилось. Шутка вам, а вот отец был Бляхой, теперь Петро и дети его, и внуки будут носить по жизни это прозвище. Ну да ладно, лишь бы людьми росли путёвыми.

Трудно живётся Петьке, невыносимо трудно. Словно лавку из-под ног выбили у него этой демократией. И повис он в воздухе, и заболтал теми самыми ногами, и замахал ручонками, пытаясь ухватиться за прочную бечёвку, чтобы хоть как-то ещё подышать. Всё бы ничего, и можно было бы уже и не сопротивляться, согласен он, но детишек угораздило двоих народить: кому они без него нужны, бедолаги? Нынче своих в детдома распихивают, а чужие и вовсе лишние кругом.

С виду Петька здоровый: высокий, слегка полноватый, плечи широкие, ладони что ласты. В середине восьмидесятых, когда женился на любимой девушке Елизавете, то прямо на свадьбе говорил ей, положив огромные свои руки на стол: «Видишь, Лиза, эти маховики. Всё, что захочешь, сделаю ими для тебя. Проживёшь жизнь как у Христа за пазухой!»

И не обманывал муж молодую жену. Как зажили семьёй, всё в дом тащил, водкой не баловался, пропадал на бескрайних колхозных полях, где пытался на своём стареньком тракторе от людей не отстать.

Учётчики восхищённо языками прицокивали, когда вспаханное им перемеряли. Заметило и начальство прилежного труженика. Стал Петро грамоты да премии отхватывать. Несмотря на сравнительно молодой возраст, уважаемым человеком сделался. А в 1990 году и «Кировец» новенький получил.

К тому времени дом его полной чашей стал. Всего навалом и вдоволь. Деньги завсегда водились. Не жалели их Суконниковы, всё покупали: паласы и шубы, телевизоры и холодильники. Даже «москвич» свой заимели. Да и о будущем подумывали. А как же: детишек поднимать! По той надобности на сберкнижку уже тысяч пятнадцать положили. Елизавета ведь после первой дочечки сразу сыночка родила Петру. Счастливо жили Суконниковы, ничего не скажешь.

Бывало, придёт хозяин усталый с работы – в пылюге, чёрный, как негр, только глаза да зубы сверкают, – не успеет в баньке помыться, а жена уже так и взглянет ласково, так и заходится: «Садись, Петенька, вечерять, я борща свеженького настряпала».

Сядет Петро, умолотит чашечку борща со сметанкой и на боковую, к телевизору. А детишки лазают по новому паласу, агукают. Притулится Елизавета к мужу, новости сельские ему перескажет. Всё у них ладком да взаимно. И сегодня одеты-обуты, сыты, и завтра видно отчётливо, ясно.

Но неймётся в столицах народцу: демократией решился вздохнуть. Больно уж заманчиво стало каждому начальство на три весёлых буквы посылать безнаказанно. Жвачки с джинсами глаза застили. Докатились и до Краюхи чудные всем понятия: перестройка, гласность, демократия. В 1992‑м как не стало Советского Союза, так и хлебнули колхозники сполна новых веяний. Были гражданами великой Страны Советов, хоть с каким ни на есть капитальцем, для детишек припасённым да на чёрный день, а в одну ночь стали россиянами – обворованными и нищими, словно голь перекатная.

Зашугались краюхинцы, занервничали. Рассыпался у них на глазах социализм, как горох по дороге. Налетели на тот горох люди новые, совестью не обременённые. Как ни включишь телевизор, а там всё обещают жизнь красивую и достойную. «Хочь бы за окно выглядывали», – шутили всерьёз колхозники. А «за окном» страсть творилась. В магазинах пусто – шаром покати. О зарплате вообще забывать стали крестьяне. Дадут им в конце года по тонне зерна – отвяжись, моя черешня. Бабки у пустого магазина, собираючись, завздыхались: «Это ж нужно такому сотвориться! Как раньше мы за трудодни вкалывали, так и теперь дети наши. Эх, всё оборотилось! Всё назад!»

Но Россия, вновь испечённая, ни на чьи стоны не реагировала. Летела, матушка, как всегда, великой стать задумалась. Что ей до того, что дети в кровь обдираются, лезут сквозь чащобу времени из неплохой жизни да в жизнь лучшую?

Со всеми вместе Суконниковы горе мыкали. Научились сами хлеб печь. Табак выращивали, чтобы было чем цигарку набить Петру Тимофеичу. И это в конце-то двадцатого века!

Словно мартовский снег под яркими лучами солнца растаял в доброй семье достаток. Всё так же Петя в «Кировце» на колхозных полях загибался, но только домой за это ничего не приносил. Бывало, стащит ведро солярки, продаст спекулянтам (читай по-новому: предпринимателям), так Елизавета хоть те же сандалеты детям на базаре купит. А разве им одни сандалеты нужны?! Растут они: учить их нужно да и лечить тоже. То у одного зуб раскрошится, то у другой глаза прослабнут – очки подбирать надо. А теперь куда ни сунься – везде по носу щёлкнут: давай деньги, собачий сын, неси червонцы да знай, что нет тебя без них на белом свете. Даром в Конституции новой записано, что учиться и лечиться имеют граждане право бесплатное. Кто же придумал столь наглую и циничную ложь?! Да не будет тех самых червончиков, загнёшься ты, словно плешивая лисица в степи, – никто и пальцем не пошевельнёт. Во счастье! Во будущее!

Терпел Петька вместе со всеми, покряхтывал. И так взглянет он из-под тучных бровей на новую жизнь, и эдак посмотрит. Нет, не крестьянское оно счастье. Оседлали господа шею покорную, дерут в три шкуры. Всем дай: и за газ, и за свет, и за водицу из Петькиной земли добытую, а где взять, чтобы давать, – никто не подскажет, не надоумит.

Колхоз к тому времени, как змея под копытом коня, извивался. То название сменит, чтоб от долгов избавиться; то в сельхозкооператив оборотится – всё одно, нет дела! Да и где ему, делу, быть, если за литр солярки нужно отдать десять килограммов пшеницы? Так узнали крестьяне словцо новое: диспаритет. И хлестало их этим диспаритетом всё по щекам да по головам, а потом, на закате века, как шибануло в печёнки, так и рассыпался колхоз, прекратил существование.

Всё терпел Петро, закусив до синевы губы, словно тягловая лошадь удила железные. Да и куда теперь? С вилами не выйдешь! Не на кого. Прилабунились люди, что похитрее да побессовестнее оказались, к новой власти. Всё отняли у таких, как Петька. Кричат нынче, что краше демократии нет девки на свете. А у Суконникова нутро свело от той красоты неписаной. Не привык он галопом носиться. Привык честно отработать и зарплату за это получить достойную, чтоб хватало её не на раз в магазин зайти, а в аккурат на месяц семье кормиться, одеваться. И без такого расклада всё больше глянется Петру Суконникову девка красная бабой-ягой безобразной.

Делать нечего. Потихоньку-помаленьку пришла в голову невесёлая мыслишка о том, что вспять потекла речушка истории, что кануло равенство и братство в беспросветную Лету. Разбилась спокойная жизнь о жадность людскую, как комар о стену.

Да делать нечего: детишки растут. Повесишь голову ниже колен, так куры загребут. И раздул Петро хозяйство огромное. Три коровы, три гуляка ходили с его двора в общественное стадо. Овец десятка полтора, столько же свиней развёл работяга. Кур да уток каждую весну до сотни на базаре покупали и выкармливали, а осенью мясом продавали. Тем и жили: скотиной да птицей. Но подметили Суконниковы, что, чем больше работают, тем выше цены на рынке становятся. Не угнаться за ними, как ни старайся. Мясо и молоко – ничего не стоят, а к железке и тряпке – не подходи: кусаются цены, словно собаки бешеные. От думок о них нет спасения ни на работе, ни дома. Накрепко засели в голове, будто клещ-кровопийца. Как выживать? Куда податься?

А тут ещё раз мелькнула синей птицей надежда перед унылыми крестьянскими взглядами. Явился в деревню инвестор-благодетель – «Агро-Холдинг» крупнейший. Собрали разбредшихся колхозников на собрание. Красиво говорили, сладко. Зарплаты посулили достойные, «социалку» на свои плечи взвалить обещались. Только и всего нужно было крестьянам – отдать свои паи земельные, потом и кровью заработанные, в аренду этому самому «Агро-Холдингу» – дядьке доброму. И отдали! Сроком на десять лет отдали! Пошумели, поколготились немножко на собраниях и отдали. Самим-то невмоготу выжить, авось добрый дядя хозяйство наладит, поможет детишек растить да самим доживать.

И помчался радостный Петька сызнова поля, заросшие чернобыльником да полынью, распахивать. Дал ему «Агро-Холдинг» новый трактор, тоже «Кировец». Работай только и подсчитывай зарплату. Но оказалось, что работников-то всего ничего по сравнению с подсчитывальщиками и погонщиками.

Бывало, в день по пять-шесть раз к Петру в поле начальство наведывалось. Начальник участка прискочит на новеньком уазике и агроном с отделения, и главный инженер, и механик «Агро-Холдинга» – у всех душа болит: сколько же Петька напашет за смену? И все на новых машинах, важные, довольные.

«Ну, – думал Бляха, – такое внимание заботой о человеке продиктовано». С Лизаней шутил вечерами: «Шей, мать, мешки под зарплату – в карманах не донесу!»

Настало время рассчитываться за работу. Пришёл Петро вечером до хаты весь издёрганный, непомерно злой. Самогоном от него так и накидывало. Сунул посерьёзневшей в момент жёнушке две помятые тысячи в тёплую ладошку и, буркнув: «Только и всего!», завалился немытым спать.

За два года чего он только ни перепробовал. День и ночь пахал и приписывать гектары пытался – нет, не выходит заработку! Всё кружится, как белка в колесе, в районе двух тысяч. А начальнички красиво зажили. В шесть-семь раз больше пахарей зарплаты заимели. Бился-бился Петро, доказывал, что не должно так быть; да разве плетью обуха перешибёшь?! Мало того что зарплата небольшая, да её повадились с задержкой на три-четыре месяца выдавать. Какие там законы! Кто их пишет? И кто соблюдает?

Силился-силился Петро Тимофеич в спорах с инвестором-благодетелем, а всё ж понял, нутром почуял, что не вразумить ему монстра. Больно длинные у того ручища, больно толковые адвокаты наверху сидят. Им такого крестьянина, как Петька Бляха, что муху ненавистную раз прихлопнуть и растереть.

И словно кошка чёрная пробежала между ними. А уж если она пробежит, то всем известно, что ладу не будет.

Одним погожим утречком, после очередного скандала с начальством, вынул Петро из кабины «Кировца» термосок, женой даренный, да и пошагал прочь с машинного двора. Кончилась долгая, славная эпопея знаменитого тракториста. Двадцать с лишним лет пахал он землю, двадцать с лишним лет кормил хлебом Родину. А ему эта Родина – кукиш под нос, а землица – остеохондроз в поясницу да ломоту в суставы. Поднимется ветер на дворе – ни сидеть, ни лежать невмоготу, хоть плачь. А полечиться не на что! Только и всего заработал Петро Тимофеич адским трудом своим. И теперь: повесь ему на плечо коромысло с вёдрами да кинь в одно ведро ненависть, а в другое любовь к Родине – неизвестно, куда переважит.

Так вот покинули надежда и радость душу простецкого человека – крестьянина. Ковыряется он, ковыряется день-деньской с хозяйством, ещё и ночи прихватит, а толку никакого. Едва конец до конца приладит – глядишь, снова где-нибудь расстыковалось. И какое там завтра надёжное?! Он и сегодня-то плохо видит, а уж завтра – ему в самый сильный бинокль не разглядеть…

Нынче с утра хмур ходит Петька, словно та туча, что из-за Золотого кургана на горизонт выползла. Чует, чует его немощная спина перемену погоды: ноет.

В самый обед, прямо за столом, опять с Елизаветой поцапались. Ни с того ни с сего! Хлебали щи да котлеты с кашей ели, разговаривали:

– Отец, Касьяновы вон мебель новую купили, а мы что, хуже, что ли?

– Не к чему сейчас, Лизань. Сашок должен из армии вот-вот вернуться. Нужно одеть, обуть хоть на первое время. Из старого небось вырос.

– Да оно и то правда, но больно мягкий уголок хочется. Наш-то диван совсем не годится: пружины повылезли, в заднее место давят.

Елизавета уже пила душистый, на травах чай. Произнося последние слова, с хитринкой поглядывала в сторону насупившегося мужа. Думала: «Ну-ка закину удочку, что будет?»

Петро, с утра спиной чуявший перемену погоды, в очередной раз, – кстати, нередкий за последнее время, – не выдержал:

– Не задавят тебя те пружины! Знаешь, что зима на носу. Придётся ещё угля и дров прикупить. Оксанка позавчера из города позвонила, помнишь? Не знаю как тебе, а мне она сказала, что за квартиру теперь больше сдерут. А ты, диван! – Он молотил языком что-то ещё. По всей видимости, обидное, раз Елизавета бросила пить чай и, нагнув голову, словно заартачившаяся лошадь, демонстрируя величайшее недовольство, покинула кухню.

Петька, успокаиваясь, дожёвывал котлету. Про себя размышлял: «Часто скандалить стали в последние года. Бабская натура виновата. Теперь в магазинах всего полно: да только глянешь, как та лиса в кувшин, а не достать. Покупательские способности почти на нулях. А то я не вижу, что диван разваливается! Но есть же дела поважнее. Во женщины! Им дай всё и сразу».

Отобедав, накинул телогрейку и поплёлся на базы. Часа два метал навоз, после подремонтировал у овец ясли. Закончив, сел на колоду покурить. И тут на улице замычала корова. Сегодня скот с пастбища возвращался раньше обычного, потому что срывался снег.

Петька в сердцах затоптал кирзовым сапогом окурок, утёр потный лоб и поковылял закрывать по базам коров.

Спинища разламывалась и гудела, словно телеграфный столб. Пока закрывал коров, пришли с попасу овцы. Загнал в овчарню, напоил. Дал всем понемногу пахучего сенца. Пришли-то полуголодные – в степи брать уже нечего.

Рано вечереет в ноябре. Цепким, намётанным взглядом окинул хозяин двор. Вроде все закрыты, накормлены, напоены.

Елизавета вышла с подойником на базы. Надутая, как кот на сало.

«Ничего, отойдёт. Эх, когда-то обещал всё, что хочешь сделать, а теперь из-за паршивого дивана наорал сдуру. Ну нет во мне этой новой жилы денежной! Не приспособлен к капитализму. Вот чуть погодя, когда сдадим спекулянтам пару бычков, тогда и о диване задумаемся, лихо ему в спинку, – размышлял Петро, глядя на усаживающуюся доить жену. – Ох, спинка-спинка! Пора идти в хату, а то ляжешь тут – посреди двора – не встанешь. Не дай бог! Не приведи господь! Нужен ли буду кому больной да немощный? Вот так вот: помирать неохота, и жить невозможно». И он, ещё раз по-хозяйски осмотрев двор, пошагал в дом, тяжело подволакивая левую ногу.

С дурным настроением толкнул я ногой аккуратно выкрашенную калитку Петькиного подворья. И чуть было не столкнулся лбом с Елизаветой! Она несла к порогу полный подойник молока. Увидев меня, входящего в калитку, вначале опешила, но после, не выпуская из рук ведра, недоверчиво покосившись, решительно спросила:

– Вам чего?!

«Не узнала, – с сожалением подумал я. – Неужели так изменился?»

– Мне б хозяина увидеть. Дело к нему есть.

– Дело – так проходите. В хате он – отдыхает. Управил худобу и до печки, – отвечала Елизавета. Нагнув голову, обметала от снега галоши.

Я подошёл совсем вплотную. Молча понаблюдал, как ловко управляется она с веником. Не выдержав, спросил:

– Что, в самом деле не узнала, Лиз?

Замерла, медленно подняла голову. Красивое, совсем нестарое, но раньше времени ухватившее отпечаток лет лицо её сделалось внимательным, потом строгим и наконец улыбающимся.

– Никак ты, Паша?

– Я, а кому быть?

– Не узнала, ей-богу, не узнала. Да и видела тебя последний раз ещё в девках. Вишь, соседкой теперь живу. Проходи, проходи, не стесняйся.

Мы вошли в дом. Она первая, я за ней. Ещё в сенях Елизавета проворно выскочила из галош, я же смущённо замялся.

– Да ладно тебе, проходи, говорю, не разувайся. Петя рад будет. Недавно вспоминал всех одноклассников да друзей, – заметила мою нерешительность хозяйка. – Альбом с фотографиями вытащил. Уж разглядывал-разглядывал.

Дом у Суконниковых старинный, ещё отец дядьки Тимофея перед войной строил. Сени просторные были, кухня и две комнатки. Петро уже по-своему всё переделал, по-молодёжному. Сени оставил прежними, те две тесноватые комнатки тоже, а вот кухню значительно расширил, пристроил зал, детскую.

На что дядька Тимофей всё побуркивал: «На кой тебе такой базина?! Его протопить нужно: дров не напасёшься. Нас у папаньки семь душ выросло; и у меня трое вас поднялось: ничего, умещались».

В комнатах было тепло. Очевидно, днём протапливалось. Свет не горел.

– Сейчас, Паша, я его подыму, – сбрасывая телогрейку, суетилась Елизавета.

Я присел на стул, а она, шаркнув узорчатыми занавесками на дверях, исчезла.

Минуты через три показался Петро. Всё такой же, как в юности, – здоровый, весь угловатый, с виду неповоротливый. Взгляды наши встретились. Нет, не увидел я в Петькиных глазах того, что там было раньше. Да, конечно, был он неподдельно рад, сразу кинулся обниматься, расспрашивать, приглашать за стол, но чувствовалась за всем этим гостеприимством и радушием некоторая сдержанность, натянутость никому не видимых струн души человеческой. Да и как ей не быть, почитай двадцать с лишком лет порознь жизнь вынюхивали.

Елизавета накрыла на кухне стол, из вежливости удалилась к телевизору. Мы сели. Петька налил в стаканы слегка мутноватого самогону.

– Бери, сосед, за встречу.

Я протянул было руку, но неожиданно почувствовал, что не смогу ни есть, ни пить, пока не узнаю, не выясню главного вопроса. И тут же, виновато поглядывая на товарища, смело озвучил то, что так мучило:

– Петро, а это, ну… мама?

Суконникову, видно, совсем не хотелось становиться вестником нехорошего, но и не говорить он не мог. Под гнётом моего испытующего взгляда, чувствуя неловкость, слегка грубовато Петро ответил:

– А что мама? Ты к хате ходил?

– Ходил.

– Видел?

– Видел.

– Шурик, дядька твой, заколотил окна и двери. А Васильевна ещё в позапрошлом году отдала Богу душу.

– Как же так? – почему-то невпопад ляпнул я.

– Не, Паш, ты как с Луны свалился. Нам-то по сколько лет?

– По сорок с хвостиком.

– Во, видишь, даже с хвостиком! Стареем мы, а родители и подавно. Мой-то папашка ещё раньше прибрался, царствие ему небесное. В августе месяце шесть лет отметилось как не стало. Ладно, давай, раз затеялся такой разговор, выпьем по первой не чокаясь.

Мы подняли стаканы. Я молча смотрел на уставленный щедрыми угощениями стол. Петька пробубнил ещё раз: «Царство небесное», осушил стакан одним залпом. Довольно крякнув, стукнул донышком о стол, начал закусывать. Потянул самогонку и я, но не до конца, не смог.

В тот вечер больше не притрагивался к спиртному. Петро говорил, а я просто слушал, иногда отвечая на его вопросы, иногда задавая свои, казавшиеся мне самому неумными. С каждой минутой нашего разговора, с каждым Петькиным монологом ощущал я, какая глубокая пропасть пролегла за долгие годы между мной и деревней, деревенской жизнью вообще.

– Паш, да ты ешь, ешь, – говорил захмелевший Петро. Несмотря на то что я отказывался от спиртного, он ещё раза три за вечер выпил по полстакана. – Рад, что зашёл, искренне рад. В деревне ведь считали тебя умершим. Одна Васильевна верила, что живой. «Я его мёртвым не видела, – всем отвечала, – а что не шлёт весточку, так некогда ему, заработался поди, бедненький. Теперь во какая жизнь пошла!»

Тяжело мне было в тот вечер, страсть как тяжело. Раньше знал, что где-то далеко, в занесённой снегами деревеньке, в одиноком домишке бьётся горячее человеческое сердце. Бьётся оно и искренне любит, молится за меня непутёвого. Не за деньги любит, а за то, что я есть, за то, чтобы был всегда. И нет бескорыстнее, нет теплее, преданнее сердца на свете, чем сердце моей матери. Какую же боль причинил я ему, прежде чем, уставшее, остановилось оно навеки! Сколько же раз слякотными вёснами и морозными зимами, вглядываясь через окошко в пустынную улочку, мечтала одинокая моя мама хоть перед смертью, хоть один разочек взглянуть на милое своё дитя?! И только сейчас осознал я, что больше нет того любящего сердечка, нет души, которая молилась бы за меня и благословляла каждый мой шаг, каждый вздох.

Теперь, сложив воедино, подсчитав и округлив рассыпавшиеся чувства, получил вдруг я неутешительные, страшные дивиденды.

Пустота! Она прочно заполнила мою и без того болевшую душу. Иметь всё снаружи и не иметь ничего внутри – ничего! – как же это ужасно, как же горько. Пустота! Она набатом гремела в уши, смеялась и пела над поруганными надеждой и верой. Пустота…

Я пребывал на грани сумасшествия. Столько событий за последнее время, и все так или иначе против. Против меня! Быть может, было это наказанием свыше за то праздное состояние, которое прочно укоренилось во мне. А может, следствием отсутствия ясной, определённой цели в жизни? Не знаю. Но пока что ничего вразумительного не приходило в мою звенящую, продуваемую всеми ветрами сомнений и сожалений голову.

Мы просидели ещё очень долго. На самом деле Петька не болтун, но то ли выпитое спиртное, то ли (что очень мне льстило) общество «с глазу на глаз» с давнишним товарищем развязали ему язык.

Несколько раз к нам выходила Елизавета. С любопытством поглядывала то на мужа, то на меня, пытаясь уловить суть беседы. Но так как ей не удавалось этого сделать, покачав головой (типа: о, заливают!), удалялась она восвояси.

Время приближалось к полуночи.

– Хорошо посидели, дружок, мне пора, – наконец первым не выдержал я.

– Как пора? То есть куда пора? – засуетился Петро.

– Не знаю…

– Хух, ты прям как девка красная: то не знаю, это тоже не знаю. Открывал-то дом?

– Нет.

– Во-во. К дядьке далеко идти, а братьям двоюродным нужен ты в полночь, как кобелю пятая нога. Всё, сейчас скомандую Лизане, чтоб стелила постель. Да ты что, Паша! У меня дом пустой, а ты попрёшься куда-то ночью! Обидеть хочешь товарища?

– Конечно нет, но очень неудобно. Мне ещё и с машиной нужно что-то решить…

– С какой? – изумился Петро.

– Со своей. Сюда не смог проехать, так и оставил её у Маруськиного сада да и забыл совсем, заболтался.

– Ничего, – настаивал Суконников, – с машиной сейчас разберёмся, а ночевать – у нас, и точка!

Решив полностью смириться с обстоятельствами, отчасти не желая обидеть Петра, дал я согласие на его настойчивое приглашение на ночлег. Он тут же бесцеремонно разбудил мирно спавшую Елизавету, велел ей постелить постель. Тогда сделалось совсем неловко перед женой друга. «Скажет: приехал баламут, и ночью покоя нет!» – подумал я, но это мало что меняло. При принятии самостоятельного решения порой нелегко учесть все вытекающие из него последствия.

Петро прихватил фонарик, и мы отправились к машине. На дворе стояла глухая ноябрьская ночь. Тихо кругом. Угомонился дувший днём сырой ветер; перестал падать снег. Яркие, в золотистых дорогах Млечного Пути, сияли на небе звёзды. Казалось, чем ярче сияют они, тем крепче, ядрёнее прижимает первый настоящий мороз. За то время, которое мы просидели в доме, сковал он накрепко осеннюю, слегка припорошенную снегом грязь. Это позволило мне легко проехать на машине прямо к Петьке во двор. Весь серый и лохматый, неизвестной породы пёс Шарик остался охранять «семёрку», а мы с его хозяином пошли спать.

В доме, пожелав спокойной ночи, Петро удалился в свою комнату. Мне же было постелено в детской, на распрекрасной деревянной кровати.

Раздевшись, лёг я под одеяло. И только теперь понял, как хочу спать! Впервые за последние трое суток уставшее тело коснулось кровати. Больше не хотелось ни о чём думать, серым камнем навалился печальный и крепкий сон.

Предсмертная агония краюхинского колхоза длилась мучительно и неприлично долго. Знали бы те, кто его создавал, чем всё закончится, так не только бы перевернулись, а «волчками» в могилах завертелись.

Семь последних лет руководство не платило рабочим ни копейки. Кряхтели, недовольно пыхтели, а каждое утро упрямо шли на работу доярки, свинарки, механизаторы и другие сельские труженики. «Не может быть, – удивлённо говорили между собой, – чтоб всё не наладилось. Не нужно, что ли, стране мясо, молоко, птица? Покричат, пошумят наверху да и возьмутся за головы».

Не взялись…

Колхозные начальники, видя великую смуту, получив неограниченную свободу, сначала растерялись. Ненадолго. Быстро сообразили, что среди равных появились у них серьёзные возможности стать выше. Вначале аккуратно, а потом настойчивее, наглее начали пользоваться представившимся удобным случаем. За короткое время нажили новые машины, дома, квартиры в городе, прочие блага себе и детишкам.

На колхозных собраниях, выступая с отчётами, в один голос уныло твердили о невыносимой жизни; о том, что вверенная отрасль загибается только благодаря неумелым политикам и резко изменившимся погодным условиям. Люди слушали и верили. А как же не верить своим? Столько лет вместе прожили. Здесь родились, крестились, учились. Родители их на соседней улице жили! Разве такие обманут?

Председателя избрали своего, доморощенного. Именно он вчистую и доконал колхоз. А после сдал еле тёплое краюхинское хозяйство нужным инвесторам, которые за короткий период не оставили от него камня на камне.

Был-жил колхоз, а потом вдруг резко, с треском, словно одряхлевший шов между штанинами, лопнул, бессовестно оголив перед вечными тружениками заднее место. Так плачевно закончилась славная семидесятипятилетняя эпопея коллективного хозяйствования.

Мало кто помнит, но и не все забыли последнее общее собрание.

В сельский, большой и светлый Дом культуры, когда-то построенный ныне разваливающимся колхозом, в февральский полдень пришло около сотни работяг. Мало. Но к тому времени уже было полностью уничтожено животноводство, птицеводство, коневодство; расформированы, распущены кормодобывающие звенья. Остались самые стойкие механизаторы-растениеводы, шофера, работники МТМ и АЗС. Да, пожалуй, зубами впившиеся в тёплые кресла и стулья, добрые десятка три, а то и больше управленцев всех мастей, их замов, секретарей, учётчиков и прочих, перекладывающих с места на место бесполезные бумаги, дармоедов.

Ещё перед собранием, когда мужики нервно курили на широком крылечке ДК, Витя Конопатый, будто невзначай, подтолкнул Петра Суконникова в бок, кивая на пробегавших в зал, разодетых трудяг управления:

– Какой тут колхоз выдержит! Один с сошкой – семеро с ложкой!

Петро понимающе махнул головой, но промолчал.

Обозвался уловивший суть меньший из братьев Голиковых – Александр:

– Вот и я о том. – Маленький, вертлявый от природы, он прекрасно, очень ровно нарезал в полях загонки. В густой туман и даже ночью умело выводил «стального коня» на нужную с другой стороны поля веху – большой камень, лощинку, степную низкорослую кислицу. Казалось, знал Александр в округе каждый камешек, кротовью горку и лисью нору. – Двенадцать комбайнов осталось в колхозе, – продолжил он развивать больную тему, – а управление не уменьшилось ни на одного человека. Сократили сторожей, техничек, ключниц, а эти всё в должностях, всё кем-то командуют. Разве ж их прокормишь!

– Да, ребята, придётся разбегаться! – с нескрываемой злостью в голосе поддержал разговор Юрий – водитель бензовоза-заправщика. – Нынешней осенью мне по десять литров бензина выдавали, чтобы в поля ездить. На «газон» – десять литров! Кончится, и стоишь в степи – зайчиков ловишь. Через день трактором на шворке таскали. Зато уазиков на нефтебазе каждое утро – семь штук! И заправляют по два ведра! Специалисты!

– Точно! – с явным негодованием подтвердил Михаил Голиков – старший брат Александра. – Всю осень механизаторам обеды возили на КамАЗе. Мужики, два бачка с кашей – на КамАЗе!! Какое хозяйство выдержит?!

– Угу, – докуривая, наконец-то объязычился Суконников. – Женьке-фермеру выгодно триста гектаров обрабатывать, а нам десять тысяч – невмоготу, один разор…

– Какие десять? – сузил глазки Александр. – Тысячи четыре осталось – и то хорошо…

– Можно ж и этим ума дать…

– Можно, но никому не нужно…

– Эх, Рассея, кто-то бы пришёл да нам сделал…

– Никого нельзя обижать! Свои все в доску…

Вразнобой недовольно побуркивая, мужики побросали окурки в свежий февральский сугроб и не спеша потянулись в зал.

В зале людно. Шушукаются, болтают между собой давно не видевшиеся родичи, друзья, кумовья, словно на некоторое время забыли о том, для чего сюда пришли.

Наконец предложение: начать собрание!

Проголосовали.

Единогласно.

Начали.

Выбрали президиум: председатель, два приглашённых представителя «Агро-Холдинга», глава сельского поселения. Сели лицом к залу за длинный, накрытый красным сукном стол.

– Минутку внимания! – успокаивая бесконечно галдевших людей, поднялся председатель. Одет в светлый дорогой с галстуком костюм; сверху распахнутая дублёнка. (В ДК прохладно, потому что горючее для котельной с некоторых пор покупалось, перепродавалось, раз десять разбавлялось.) Взгляд блуждающий: к людям – серьёзный, строгий; к инвесторам – улыбающийся, заискивающий, тёплый.

Успокоился народец в зале. Стало доходить, что не просто повстречаться сюда сошлись, а решать дальнейшую судьбу хозяйства.

Выступил председатель. Доложил о том, с какими убытками сработали за прошедший год; как непомерно дорого стоят запчасти и горючее; как острой рыбьей костью, застрял в колхозном горле диспаритет цен.

Сидят люди в зале, молчат, слушают. На всё уже готовы. Слушок-то прошёл о тех, которые рядом с председателем заседают. Вот они и наведут порядок. Не гляди, что моложавые с виду.

Теперь Александр Голиков Петра Суконникова – локтем в бок:

– Не будет дела с этих салажат!

– Ты почём определил? – шепчет в ответ тот.

– Говорят, у одного из них дядя сам владелец «Агро-Холдинга». Богатючий!

– Оно и видно. Сидят, развалившись, нога на ногу. Тут для многих они – дети. А им плевать! Дай в руки плётку – будут по ушам стегать…

– Ну, хотели свободы? Нате!

– Мы, что ли, виноваты?..

– Мы всегда виноваты…

В это время сидевшая ближе всех к мужикам Евдокия Мелешкина – учётчица, раздосадованно повернув голову, лихо вызверилась:

– Хватить бубнить! Люди дело предлагать собрались, а они!..

– Чего мы им – мешаем? – вполголоса, агрессивно гаркнул на неё Голиков. – Собрались, так пусть предлагают.

В тот момент председатель, закончив доклад, объявил:

– А сейчас слово предоставляется ведущему специалисту «Агро-Холдинга» Борзову Вадиму Викторовичу…

– Ещё не дорос до Викторовича…

– Поведение под стать фамилии…

– Молод для ведущего специалиста, – прошёлся по рядам мужиков недовольный ропот. Остальные, разинув рты, смотрели на гостя.

Поднявшийся с места Вадим Борзов действительно не был специалистом, ни тем более ведущим. Он заочно учился в Сельхозакадемии, официально уклоняясь от армии. Хотя дядя и так бы не позволил истратить время на какую-то службу. Дядя – владелец «Агро-Холдинга» – рассудительно решил, что пришла пора племяннику заняться настоящим делом. Он и послал в степной район, чтобы Вадим самостоятельно прибрал к рукам, «освоил» несколько выдохшихся в условиях рынка колхозов. Пусть набивает руку, знает, как нелегко зарабатываются денежки. Хотя всё было решено уже давно. С председателями и главами администраций проведена предварительная работа. Нужные люди уговорены и куплены с потрохами. Вадиму оставалось выступить перед колхозниками. Красноречиво рассказать о том, что такое «Агро-Холдинг» и как кардинально, в лучшую сторону изменится их жизнь после прихода столь уважаемого инвестора.

Теперь, почувствовав из зала волнами плескавшиеся негативные эмоции, никак не понимая их причину, говорил он по существу, но сухо, неубедительно да и не старался. В мыслях негодовал: «Ну кто мне этот быдляк? Сижу, видите ли, не так. Как хочу, так и сижу! Скоро посмотрим на то, как вы стоять передо мной будете – по стойке «смирно» или на четырёх конечностях! Кончился дедушка Ленин! Научим вас родину любить!»

После того как Борзов закончил выступление, повисла в зале некоторая шумная пауза. Колхозники между собой бурно обсуждали услышанное. Но как только поднявшийся председатель призвал к тишине и к тому, чтобы задавали гостю вопросы, так сразу наступило почти гробовое молчание.

– Не поняли: с оплатой труда как будет? – с места осмелился опытный механизатор Владимир Фокин.

– А что непонятного? – нисколько не тушуясь, отвечал Борзов. – Зарплата ежемесячно. Кто как будет работать – тот так и получит!

– Ежемесячно!..

– Да ну!..

– Отвыкли уже!.. – громко колыхнулось в зале.

– А это не сказки? – удивлённо переспросил Фокин.

– Нет, не сказки. С каждым будет подписан официальный трудовой договор…

– Долги отдадите? – бесцеремонно перебили говорившего откуда-то с задних рядов.

– Какие долги? – непонимающе изумился Вадим.

– Семь лет работаем – и ни копейки! А на бумаге есть! Получается, что плакали наши денежки?

– Уважаемые, мы же не благотворительное общество, чтобы оплачивать чужие долги. Так случилось, чего уж теперь, забудьте… – Борзов стрельнул взглядом на невозмутимо стоявшего рядом председателя, ожидая увидеть в его глазах хоть искорку благодарности.

Бесполезно!

Тот деланно кашлянул, варениками сложив губы, глянул выше голов сидящих в зале людей, недовольно забубнил:

– У нас в стране за последнее время много чего случилось. Спросить бы с того, кто это всё придумал…

– С техникой! С техникой как будет? – снова вопрос от кого-то из кучно сидевших механизаторов.

– Вашу старенькую пока отремонтируем. А в перспективе – поменять парк на новые трактора и агрегаты. Ремонтировать будем не запчастями, а узлами. Полетела коробка передач – привезли полностью в сборе. Ставь – и работай! Полетел двигатель – привезли новый. Ставь, работай!

– Неплохо, если так. А то мы всё навариваем да протачиваем. Лепим горбатого!

– Дома скотину держать разрешите? – поправляя пуховый платок, полюбопытствовала Евдокия Мелешкина.

– Да сколько хочешь!

– Гы-гы! У тебя уже одна есть! – полетел из зала ехидный юморок.

Молоденький Вадим еле выдержал, чтобы не рассмеяться. Неумело напустив на себя серьёзность, попытался ответить:

– Товарищи, мы никому ничего не запрещаем. – Про себя подумав: «Какие они мне товарищи!», продолжил: – Держите хоть слонов, лишь бы не в убыток производству. А вообще-то, скоро убедитесь, что маяться со скотиной больше не придётся. Зарплата у нас хорошая! Выдавать будем регулярно, число в число!

– Тю, и правда, – расплылось в щербатой улыбке лицо Евдокии, – зачем нам тогда скотина?

– Ага! Андрюху своего сдоишь да блинов состряпаешь, – нахмурившись, грубо буркнул с соседнего ряда Иван Сигайлов.

– Он в запуске, – подхватив шутку, хихикнул Голиков.

Учётчица испепеляющим взглядом окинула мужиков, но смолчала. Подумала только о том, что скоро весна, придётся выезжать в поле. Тогда и отыграется на всех шутниках. «Посмотрим, кто кого доить станет!»

Опять в зале галдёж. Затронули за скотину – края не будет! Спорят до хрипоты. Нужно, не нужно, всё обмолотят языками. Теперь так. За что бы ни завели разговор – всегда выпутается он к скотине. Будто больше и говорить не о чем!

Председатель, пресекая волнения, снова громко обращается:

– Спокойно, спокойно, товарищи! Кто хочет – держите себе скотину, а кто не хочет – не надо. У нас же теперь демократия!

– Додемократились, е… м…!

– До ручки дошли, дальше некуда!

– Хватит демократий, давай зарплату платить для начала! – резко рванулись из зала гневные выкрики.

– Не по существу, – ощерился председатель. – Если к выступающему вопросов больше нет, тогда нужно ставить на голосование. Пока садитесь, Вадим Викторович.

Борзов спокойно присел.

– Что ставить? – непонимающе донеслось с задних рядов.

Управляющий Илья Жердёв, сидевший рядом с президиумом, поднял руку.

– Вот товарищ хочет сказать. Говорите, – дал ему слово председатель.

– А чего тут говорить? – решительно начал следующий выступающий. – Не получается у нас самим хозяйствовать! Поэтому есть предложение поставить на голосование вопрос о вступлении нашего колхо… Да, нашего сельскохозяйственного производственного кооператива в представленный «Агро-Холдинг».

– Товарищи, – мигом ухватился председатель, – поступило предложение. Ставим на голосование?

– Минуточку! – Из рядов управленцев приподнялась полная секретарша Клавдия Ускова. – А как же будет с руководящим составом?

– Тебе какое дело?

– Мишкой своим на базах руководить будешь!

– Стул тёплый из-под задницы уплывает! – несмело понеслось с дальних рядов.

Председатель, никак не ожидал вопросов от управленцев. Давно же всем объяснил: как и что. А тут! Но делать нечего. Виновато улыбнулся Борзову:

– Вадим Викторович, поясните человеку, пожалуйста.

Тот снова встал. Слегка ухмыльнувшись, рассуждая, обратился к секретарше:

– Уважаемая, уже пояснял, что ваш СПК целиком войдёт в состав «Агро-Холдинга». Будет как отделение. А что в отделении – руководители не нужны? Нужны! Будем смотреть: как и что. Но костяк останется в любом случае.

«О, – подумала Ускова, – я же и есть костяк! Двадцать шесть лет в секретаршах – не шутки! Трёх председателей пересидела!»

– Ясно, я-я-ясно, – довольная ответом, потянула она вслух и плюхнулась в мягкое клубное кресло.

Глава администрации – крепкий, широкоплечий Иван Михайлович Пустовалов – для порядка спросил о «социалке». Чтоб люди видели и знали, как он о них заботится. На самом деле ответы ему были известны. С кем надо разговор давным-давно состоялся.

Вадим, пытаясь унять нервное волнение, вежливо ответил:

– Конечно, поможем! Там, куда пришло наше хозяйство, жители уже ощутили реальную помощь.

– Песок на кладбище к Пасхе завезите!

– У нас на улице дорога – не пройти, ни проехать. Щебня бы в ямы!

– Речку чистить надо! Выделите бульдозер! – накинуло выкриками из зала.

– Итак, – нетерпеливо заегозился председатель. Надоело переливать из пустого в порожнее. Он тоже знал, что всё уже решено. – Кто за то, чтобы СПК вступил в «Агро-Холдинг»? Прошу голосовать!

Лес рук! Никто, почти никто толком не думал о том, что будет дальше и к чему приведёт это вступление. Измученные тяжёлой работой, безденежьем, серой безнадёгой рабочие готовы были вступить хоть к чертям в ад, лишь бы получить хоть небольшое послабление, хилую ржавую затрапезную копейку. Делай с такими что хочешь! Почва была подготовлена очень грамотно и хитро!

– Кто против? – от распиравшей за себя гордости громко спросил председатель. – Нет таких. Принято единогласно!

Всё! Остальное было формальностью.

Когда выходили из зала, Евдокия Мелешкина в сутолоке остановилась у большого окна, что-то удивлённо разглядывая за замызганным стеклом.

– Не скотину заприметила? – пошутил кто-то из рядом проходивших механизаторов.

– Дурачок! – довольная результатами собрания, беззлобно ответила учётчица. – Муха за стеклом ожила! Ползает вон, смотри! Февраль месяц! – И потянувшись к выходу, радостно пробубнила: – Знак хороший! Может, и наш колхоз оживёт, как та муха?

Всё видевший и слышавший Иван Сигайлов на мгновение с любопытством задержался у того же окна. Покачав головой и безнадёжно махнув рукой, кособочась, тронулся на выход, недовольно пришёптывая:

– Баба и есть баба! Хоть бы присмотрелась! Одна живая еле ползает, а штук сто ноги в гору задрали… Дохлые!

Выйдя на крылечко ДК, мужики снова скучковались для того, чтобы перед уходом по домам перекурить, обсудить свершившееся.

Алексей Первухин, Витя Конопатый и Юрий решили сообразить на троих. Повеселевшие, много смеялись, шутили, надеялись на то, что теперь-то жизнь обязательно наладится. И должна наладиться!

Расходились недружно. То одному надоест стоять, то другому. Иные сбивались в пары, тройки, по-соседски, уходили с прощаниями, шумно.

Один только Венеамин – бывший стропальщик, повернувшись, молча отвалил от бесполезно чесавших языки мужиков. Он уже третий год не работал. Сократили. Грузы за подъёмный кран цеплял кто попало, кому было нужно что-то поднять. Венеамин же нанимался пасти хозяйских овец. Платили ему деньгами, продуктами. Тем и жил. На собрание приходил чисто из людского интереса. Был он человеком начитанным, очень умным, но никогда и нигде это не афишировал. Теперь, тихо уходя домой, с укоризной и сожалением, побледнев, прошептал:

– С каким трудом и через какую кровь всё сотворилось! А рассыпалось беззвучно, бесшумно, будто само по себе… Правильно. Главное, создать предпосылки!

Всякий нормальный человек встречает очередной день с какой-либо целью. Она может быть большой или маленькой, но в принципе – для ныне живущего – она обязана быть вообще. Лишь тогда он двигается и существует. Независимо от того, покормить ли это скотину на базах или заключить миллионную сделку: в первом, и во втором случае необходимо совершить хоть какое-то действие.

Беда заключалась в том, что я больше не видел перед собой никакой цели – ни маленькой, ни большой.

Многие из вас скажут: «Да это мертвец». И окажутся правы! Потому что тот, кому не нужно и не хочется совершать абсолютно никаких действий, тот смело может считаться живым трупом.

Иные же скажут: «Слабак». Эти тоже будут близки к истине. Мы совершенно не знаем и никогда не узнаем, для чего даётся нам жизнь. Но как не имеем морального, духовного права лишаться её добровольно, так же нет у нас полномочий засушить, истребить пассивностью то, что дано свыше.

Найдутся ещё и третьи, которых в нашей бескрайней стране, наверное, больше, чем во всякой другой. Так вот они, узнав о моём состоянии, с сожалением подумают: «Эх, заблудился мужик!» Они всегда так думают, жалеют, если тебе плохо. Но боже упаси обрести твёрдую под ногами опору; боже упаси зажить распрекрасно и припеваючи – эти же самые люди станут ненавидеть тебя лютой ненавистью и злобно шипеть вслед, словно разъярённые ядовитые змеи. Отчасти из-за них я и попал в то ужасное положение, о котором рассказываю. Впрочем, сам не мог определить, ужасное оно или напротив. Под разными углами, через всевозможные микроскопы рассматривал я своё прошлое и настоящее, но как ни силился, а не мог увидеть хотя бы слабенькую тень будущего.

Однако, как всякий верующий человек (а таковым считал себя с детства), я не смел покончить жизнь самоубийством. Не скажу, что даже не мыслил об этом. Искушение было громадным. Всякий день боролся я с лукавыми кознями Сатаны. И это ещё больше подрывало и без того слабенькие силы. Хотя я твёрдо решил, что со мной не совладать, но его настойчивое нашёптывание пагубно действовало на натянутые, как струна, нервы.

Уныние – также является смертным грехом. И вот тут ничего невозможно поделать. Это было сильнее меня! Всё, что оставалось, – так это перед очередным сном печально взглянуть в выбеленный угол комнаты, туда, где висел строгий образ Христа, и тут же, виновато отведя взгляд, подумать: «Прости».

Ещё одним кошмаром была мысль о сумасшествии. (Если нет цели, то до этого недалеко.) Когда-то одна хорошая знакомая, работавшая в знаменитой психиатрической клинике им. Кащенко (теперь им. Алексеева), нарассказывала таких ужасов, что теперь, всё чаще вспоминая наши с ней разговоры, я, честно говоря, боялся. Но постепенно и против этого своего страха нашлось «противоядие». Я, будто хорошую сторожевую собаку, приручил, вырастил и посадил на цепь такую мысль: «Паша, ты был богат и известен, но добровольно отказался от того, чего многие люди пытаются добиться долгие годы, и порой, что очень часто случается, безуспешно. Это ли не глупость? Паша, тебе сорок два, ты ещё здоров и крепок, но как можешь ты, Паша, уподобившись девяностолетнему старцу, лежать днями в постели? Разве можно найти в этом мире покой? Разве можно поймать тишину? Это ли не глупость из глупостей?!»

Руководствуясь вышеизложенным, всё чаще выставлял я себя перед самим собой абсолютным глупцом, то есть человеком, не имеющим с умом ничего общего. А как можно потерять то, чего нет? Этот принцип работал прочнее любой брони. Таким образом, кошмар о сумасшествии я смог распрекрасно (правда, не без некоторой доли сомнения) победить. Это было не так уж плохо и позволяло иногда задумываться над тем, что я не совсем безнадёжен, как кажусь себе сам.

Вот, пожалуй, и всё, что касалось моего сильно пошатнувшегося кредо.

На самом деле жизнь продолжалась. И как бы ни хотелось не шевелиться вообще, а делать это стоило, вернее, было необходимо, потому что надвигалась суровая русская зима.

Во всём здорово помогали Суконниковы. Петро в основном советами, а Елизавета зачастую приносила то чашку вареников со сметаной, то свежих, приятно пахнущих котлет, а то звала отобедать вместе с ними.

Однажды я даже попытался дать ей денег за заботу, но она, обиженно зыркнув из-под тёмной чёлки большими карими глазами, укоризненно сказала:

– Павел, да ты что! Мы же не из-за денег. Петя если узнает, то обидится до невозможности.

Я давно жил в мире своём, том мире, где без копейки для тебя воробей не чирикнет. А тут, услышав такие слова и поняв, что грубо ошибся, совершенно смутился.

– Надеюсь, он не узнает? – только и мог виновато ответить.

Если взять каждый отдельный день, то в течение него Петро приходил в гости раз по пять, шесть. Наблюдая мои упаднические настроения и напрямую связывая их с потерей матери, всё время пытался поддержать, приободрить:

– Что ты как варёный, дружок? Ничего, наладится всё. Васильевне царствие небесное, а нам нужно дальше чем-то дыхать. Отремонтируешь хату, ещё, гляди, бабёнку приведёшь путёвую, да и заживёте.

Я молчал. А что ему сказать? Тогда, в самый первый вечер, рассказал им с Елизаветой, что все эти годы работал на Севере. О семейном положении вскользь намекнул, что, дескать, жена была, да развелись, есть дочка. Вот, пожалуй, и всё.

Да, говоря о ремонте, Петька был прав. Родительский дом около двух лет стоял нежилым, поэтому ремонт требовался срочный. Замечая, что с этим делом у меня ничего не продвигается, Суконниковы посоветовали нанять рабочих. Я дал согласие. Через два дня Елизавета привела молодую, энергичную пару: Ивана и Марину – специалистов по ремонту. Ещё дней через пять отчий дом засиял, словно новая монетка. Работники удивились лишь тому, что я попросил их не ремонтировать переднюю комнату, а попросту отреставрировать её, чтобы всё там осталось, как было раньше. Даже сам не знаю, почему принял столь неординарное решение. Мою просьбу, естественно, выполнили.

Ещё перед всем этим, на третий день после моего возвращения, пожаловал в гости дядька Шурик, который жил в хуторе Зелёном.

Поздним ноябрьским утром подкатила ко двору видавшая виды красненькая «Нива». Я, лёжа в постели, лениво через окошко наблюдал, как он медленно вылез из машины. Родственник сильно постарел. Некогда чёрные «чапаевские» усы его стали совершенно белыми и обвисли так, что стали похожи на «тарасбульбовские».

Медленно преодолев расстояние от калитки к порогу, родной брат матери, чем-то громко загремев в сенях, вошёл в дом.

Я молча повернул голову и увидел укоризненный, почти ненавидящий взгляд. Дядя, замявшись, потоптался на входе, осмотрелся, не спеша подошёл.

– Ну, здравствуй, племяш. – Голос его был ледяным.

Откинув одеяло, я сел.

– Здравствуй, дядь Саш…

Последовало некоторое время гнетущего молчания. Затем снова заговорил он:

– Услыхал, что ты объявился, да и решил проведать.

– Спасибо…

Снова молчание. Я чувствовал вину, поэтому говорить не мог. Какие уж тут оправдания? А дядька Шурик знал, что я виноват, поэтому тоже не мог говорить. Лишь презрительно поглядывал то на меня, то через окошко на улицу и, очевидно, обдумывал, что бы такого пообиднее сморозить.

– Набегался, что ли? – наконец прогремел его громовой голос.

В душе я решил не портить отношений с родственником и «положить ему палец в рот» – пусть кусает.

– Угу, – только и вымолвил.

– А Аня ждала тебя. Всё выглядывала в окошко. Как ни приеду – сидит плачет: «Где ж наш Паша? Хорошо ему? Плохо ему?»

Чтобы хоть чем-то перебить нахлынувшие скорбные мысли, я с серьёзным видом, нахмурив брови, поднялся и молча стал одеваться.

Дядька Шурик, искоса поглядывавший и, видимо, давно сделавший для себя вывод о том, что человек я непробиваемый, более снисходительно продолжил:

– Где ж шатался столько годов?

Сразу же почувствовав его сменившийся тон, я решил, что настало время для разговора.

– На Севере был, дядь, деньги зарабатывал.

Очевидно то, что решил я, было совершенно не нужно моему пожилому рассерженному дядьке. Он взглянул с откровенной обидой, даже с некоторой долей отвращения, и, протопав к дверям, обернувшись, резко бросил:

– Ну-ну… Деньги, говоришь…

В следующую секунду грохнула о косяк тяжёлая дверь. Ещё через минуту, значительно быстрее, чем в первый раз, преодолев двор, дядька Шурик громко бухнул дверцами «Нивы» и, с пробуксовкой тронув её с места, исчез.

Таким было первое свидание с родственниками. А ведь когда-то дядька Шурик души во мне не чаял. В детстве очень часто и подолгу гостил я в хуторе Зелёном. Там всегда ждали, любили. А теперь?

Что ещё скажут Василий и Сергей – мои двоюродные братья!

Вот и остались позади: не совсем приятная встреча с дядей; ремонт жилья и связанные с ним хлопоты. Числа пятого декабря лежал я совершенно одиноко в постели. В последнее время это стало любимым занятием. В комнатах достаточно сильно пахло обойным клеем, краской и побелкой, но это совершенно нисколько не занимало моего внимания. (Если только что-нибудь могло его теперь занимать.) Я просто лежал и безучастно смотрел в окно.

На улице падал снег. Крупные, лапатые хлопья, кружась, опускались с небес. Казалось, сама природа решила изменить всё, что было прежде, скрыть, спрятать, превратить ненужную слякоть и грязь осени в белый, нетронутый, нарядный бархат зимы. Это был не первый снегопад, но настоящее превращение происходило только теперь. Окончательно, бесповоротно пришла и заявила свои права на землю властная холодная хозяйка-зима.

В доме довольно прохладно. Нужно подниматься, чтобы растопить печку. Даже этого не хотелось. И тут впервые дали о себе знать барские замашки. Я пожалел, что не могу нанять работника или работницу. В деревне ещё слишком сильны пережитки старого строя. Если бы не они, я, наверное, вообще бы никогда не вставал. А так – пришлось: не окоченеть же в кровати заживо!

Поднялся, оделся, растопил печку. Тихо кругом. Только снег за окном да тиканье старых настенных часов. Нагрел на газу чайник, немного почаевал. Тихо кругом. Вот бы так и было! Зачем? А зачем беготня? Не знаю. Не знаю то, не знаю это… Наверное, потому что балбес? Наверное. Тихо кругом. Только снег и я. Целая пустыня чистого белого снега, и прямо посередине мой одинокий, заброшенный, крохотный домишко. Дым из трубы. Тихо кругом…

Не спеша я прошёлся по комнатам, подбросил в печку дров (от плиты уже пошёл горячий дух!) и снова улёгся. Снова безвольно уставился в окошко. И вот что я там увидел…

…По свежевыстланному одеялу зимы от двора к двору, оставляя крохотную цепочку следов, ходила женщина с толстой, набитой газетами сумкой. Останавливаясь у почтовых ящиков, она клала в них аккуратно свёрнутую прессу и спешила дальше. Почтальонша была среднего роста, крепкого телосложения. Одета во всё белое! Словно сама зима, спустившись с небес, захотела оповестить каждого о своём приходе.

Я ещё не мог разглядеть её лица, но уже почему-то подумал о том, что оно непременно должно быть красивым и, конечно же, молодым.

Движения её были плавны, но чётки и собранны. Ничего лишнего. Достала, положила, дальше. Вот остановилась возле двора Суконниковых. Для чего-то взмахнула рукой. А вон и Петя. Вышел. Болтают у калитки. Она что-то пишет, а он показывает в сторону моего дома. Расстались. Кажется, идёт сюда. Зима, я уже знаю, что ты пришла.

Скрипнула покосившаяся калитка одинокого двора, и почтальонша в белом пуховике проследовала мимо окон. Открылась дверь в сенях, а затем в комнате. Она вошла. Боже, какая прелесть! Я не ошибся – женщина была красива и молода.

Увидев, что я лежу в постели, она несколько смутилась. Румянцем вспыхнули пухленькие нежные щёки!

– Э-э-э… вас, кажется, Пал Палычем зовут?

Я молчал. Оказывается, ещё жив. Она напомнила мне об этом исходившими от неё энергией и задором. Есть же ещё девушки в русских селеньях! Наконец я улыбнулся, кивнул и сказал:

– Да.

– Будем что-нибудь выписывать? – продолжила почтальонша деловым тоном. – Знаете ли, подписка заканчивается… а Пётр Тимофеевич… э-э… ну, в общем, посоветовал зайти к вам. Так что будете читать в следующем году?

Наша встреча и разговор – всё происходило так неожиданно и быстро, что я не совсем отдавал отчёт своим действиям. Вместо того чтобы предложить ей присесть или хотя бы мгновение подумать, прежде чем что-то сказать, вдруг ляпнул:

– «Спид-Инфо».

Она смутилась ещё больше прежнего, но, стараясь это скрыть, состроила совершенно серьезную физиономию и как можно спокойнее ответила:

– Хорошо. Так я пишу?

– Конечно, пишите… э-э-э…

– Зоя. – Она произнесла своё имя между делом, доставая бланки и ручку.

– Пишите, Зоя.

Пока почтальонша оформляла подписку, я окончательно пришёл в себя и мысленно анализировал свой глупый поступок. Слово не воробей – вылетит не поймаешь! Наконец Зоя закончила писать.

– Пал Палыч, может, встанете распишитесь? И с вас пятьсот шестьдесят рублей сорок семь копеек.

Я вылез из-под одеяла; хорошо, что был уже одет. Подошёл, заплатил, расписался в квитанции.

– Извините за беспокойство. Всего хорошего, – сказала она и, оставив сильно пахнущий духами квиток на подписку, ушла.

Хлопнула одна дверь, вторая, скрипнула калитка – всё, снова тишина.

Такая же тишина, как и раньше. А может, другая? Нет! Старый вонючий козёл! Да что ты о себе возомнил?! Падай в тёплую кровать и не смей даже мыслями касаться чужих душ. А душ ли?? Мне вдруг показалось, что вовсе не о душе думалось в те минуты.

Следующие трое суток не мог прийти в себя. Петро не являлся, так как выпавший глубокий снег добавил ему в хозяйстве много хлопот. Поэтому предоставлен был я самому себе да невесёлым своим мыслям. Неожиданный визит почтальонши невольно всколыхнул, ощутимо затронул мои уснувшие, спрятавшиеся от людей чувства. Снова и снова спрашивал сам себя: почему? И снова не находил ответа. Словно мумия, лежал неподвижно в кровати и пытался думать. Вставал лишь для того, чтобы истопить печку.

Зоя, Зоя, Зоя… ты даже не представляешь, сколько заставила меня вспомнить, переосмыслить, пережить вновь! Словно заинтригованный золотоискатель вручную перемывает тонны песка, так и я за трое суток просеял сквозь частое сито чувств все мои ушедшие отношения с женским полом. Лишь иногда проблёскивали перед внимательным взором настоящие самородки. В основном же всё прошлое было илом – ненужным, тусклым хламом…

Третий день Петро Суконников швырял широкой лопатой снег. Подымаясь утром, выпивал чашечку кофе и, кряхтя, напялив телогрейку, спешил к хозяйству. Там работы – хоть захлебнись!

Задолго до обеда, словно загнанный скакун, тяжело дыша и понурив голову, приплетался Петро Тимофеич обратно в хату. Раздевшись, бросал промокшую от пота одежду к печке, устало валился в кухне на диван.

Елизавета всегда рядом. С утреца настряпает и на помощь мужу спешит. Навкалывается женщина, аж рученьки гудят! А как свалится Петя на диван, она присядет рядышком, да так разом и отдыхают, смотрят друг на дружку, беседуют.

– Эх, Лизушка, – начинает, тяжело вздыхая, Петро, – не за того ты замуж выскочила, не за того.

– Чего уж там, – смиренно отвечает Елизавета. – Двадцать с лишним годков прожили – проживём и ещё, если Бог даст.

– Прожить-то проживём, а вот как? Ты ж у меня красавица! Тебе бы наряды примерять да на иномарках кататься, а не навоз грести кажный день.

– Пе-еть, ты чего?

Грустнее грустного сделается взгляд у Петра Тимофеича. Недобро ссупятся, нахмурятся лохматые брови, волком пробежит по усталому лицу тень горькой безысходности.

– Ничего, Лизань, это я так.

– Прекрати чепуху молоть.

– Да разве ж то чепуха? Ведь не старики ещё, а жизни путёвой не видывали.

– Ладно, Петь, что есть, то и наше. Значит, так Господь велел. Детишек поднимать нужно, некогда тут задумываться да паниковать.

– Я не паникую. Только здоровья всё меньше становится. Сегодня на сто пятьдесят седьмой лопате как хряснуло в пояснице, аж мотыльки перед глазами полетели!

– Ты чего их, считаешь? – удивлялась Елизавета.

– Да так, ради спортивного интереса. Просто кидать – с ума сойти можно. А то: швырнул я триста лопат снега да с полсотни навоза – уже знаю, что не зря день-деньской прожил. Опять же на обед заработал. Опять же соцсоревнование сам с собой устраиваю. Сегодня столько-то, а назавтра стараюсь на десяток прибавить. И тогда чувствую себя победителем! А?!

Елизавета молча, многозначительно смотрела на мужа. Словно подпиленный коряжистый дубок медленно ворочался перед ней на старом потёртом диване. Было видно, что каждое движение давалось ему непросто.

А Петро продолжал:

– Ты, Лизань, если что, не обижайся. Не то думалось раньше, совершенно не то. Все планы рухнули и покатились кубарем под горку. Даром, что сараи от скотины ломятся, а никому она не нужна. Вишь, уже добрые полдекабря сдалось, а свиней продать невозможно. Говорят, в Китае да в Бразилии закупили мяса на всю Россию. И так каждый год. Колотись, мужик, почём зря!

– Может, наладится ещё, Петь, – сама не веря своим словам, тяжело вздыхала Елизавета.

– Нет, не наладится. Я так понял: решили деревню совсем уничтожить. Её и так не осталось. Ты поглянь, в Краюхе целые улицы пустых домов! Нет, не нужна новой России деревня…

Елизавета делала задумчивое лицо, словно в уме что-то прикидывала. После, задумчиво же, отвечала:

– Да, ведь твоя правда. – Слегка поразмыслив, добавляла: – Сашок вернётся из армии, нужно в город отправлять. Чего тут сидеть? Неровен час, останется в Краюхе. Сгниёт, как мы заживо сгниваем!

Только глубоко вздохнёт Петро, помашет начинающей лысеть головой.

– Дело говоришь, мать, дело. Гнать его отсюда надо. Гнать и роздыху не давать. Не дай бог останется да врастёт в эту землю! Может, у кого-то она и считается богатством, а у нас одни слёзы да горб раньше времени. Оксана наша – молодец! Выучится, будет жить-поживать. Авось женишок городской сыщется, богатенький.

Улыбнётся Елизавета (о дочери муж вспомнил), а затем с тревогой посерьёзнеет:

– Выучится-то выучится, но профессия больно не городская: ветеринар. С детства ко всякой живой твари неравнодушна.

– Да ладно тебе, – подбодрит Петро. – Будет где-нибудь в лечебнице собачек да кошек врачевать. Богатые теперь детишек не водят, всё больше живность всякую, чтоб не скучно было. Опять же на деньги никто не позарится.

– Эх, дай Господь устроиться ей на хорошее место. Сейчас отучиться – ещё ничего не значит. Люди, вон, с двумя высшими образованиями по базарам шмотками торгуют.

– И такое бывает. Но нужно надеяться на лучшее, а худшее само придёт…

В таком духе проговорят Петро с Елизаветой до самого полудня. Потом, отобедав, идут на базы – поить скотину. Недалеко колодец, метрах в пятидесяти, а воды носить ведер пятнадцать минимум.

Пока напоят всех, пока подчистит хозяин навоз, там, гляди, вечер не за горами – снова да заново управлять худобину нужно: сено раздавать, зерна сдробить. Да не приведи господь, свинья доску на полах сорвёт. Заматерится Петро, разнервничается до белого каления; сопит, а деваться некуда. Дядя чужой не придёт на помощь.

Уже затемно, мокрый как мышь, еле ввалится в хату. Разденется, поужинает – и к телевизору. Ещё не закончатся «Вести», а он уже дремлет. Подойдёт Елизавета, прикроет хозяина одеяльцем, выключит телевизор и, глубоко вздохнув, сама умостится отдыхать. А Петро проснется среди ночи и тихо лежит, боясь шевельнуться: то спину у него ломит, то в боку колет! Потом всё-таки, деваться некуда, встанет, сходит «до ветру», а после полчаса укладывается: так лечь неудобно и этак. Вот и всё счастье, вот и всё будущее!

Не зря покойный отец предупреждал насчёт новой жизни. Давненько было, больше пяти лет назад, а помнится, как сегодня…

За неделю до наступления Нового года настойчиво подул южный ветер. Он принёс с собой нежданное потепление. Нахохлились и заплакали потемневшие вмиг сугробы снега. Потом суток двое держался над степью густой, непроглядный туман. Когда рассеялся, то было видно, что снег остался лежать только на дне глубоких оврагов да с северных сторон лесопосадок. Словно кинутые наземь тёмно-зелёные платки виднелись за деревней редкие поля озимой пшеницы. Остальные некогда пахотные клинья, лениво развалившись в степи, отдыхали неопределённый срок, покачивая на тёплом ветру густыми гривами непролазных бурьянов. Жировали в их дебрях степные косули да бесчисленные зайцы-русаки, несказанно радуясь смягчившемуся климату.

Зима отступила. Если бы лет двадцать – двадцать пять назад сказали краюхинцам, что в канун Нового года возможна подобная погода, то никто бы сроду не поверил. Но теперь степняки не удивлялись больше ничему. Слишком круто и резко менялась за последние годы их нелёгкая, копеечная жизнь.

Я по-прежнему с не совсем здоровой охотой выглядывал в окошко. Да и на погоду было совершенно наплевать. Хотя бы единой мыслью пытался я зацепиться за этот безумный, убивший всякий интерес к жизни мир. Да, конечно же, показывавшаяся на улице почтальонша слегка занимала остывшее внимание, но только лишь слегка. И даже самому себе не мог я с полной уверенностью сказать о том, что действительно каждый день только и жду её очередного появления.

Только-только поверил в выздоровление, как вдруг, сам не знаю почему, истлела эта вера крохотной искоркой, так и не успев вновь раздуть во мне бурное пламя жизни. И я то бежал, словно лань, то тихо, уподобившись вялой черепахе, еле крался по извилистым лабиринтам своего воспалённого сознания. КУДА?! Иногда хотелось просто уснуть и не проснуться. Тогда вставал вопрос: для чего, для чего был я здесь – на этой земле? И тут же приходила на ум дочь – Валентина. «Но ведь и для неё я теперь мёртв! – думал. – Неужели она так никогда и не узнает, что отец её вовсе не зарвавшийся столичный богач Фигурских, а обыкновенный поволжский крестьянин Паша Зайцев? И нужно ли вообще ей об этом знать?»

Вопросы, вопросы, вопросы – их было слишком, даже чересчур много. Тысячи раз призывал я на помощь Господа, чтобы помог он разрешить хотя бы часть головоломок. Но тщетно! Как всегда, всё было привычно и просто; как всегда, всё оставалось до невозможности дико и запутанно. И ни разу не снизошло свыше ни единой, даже малюсенькой подсказки.

Всегда, во всём оставалось за мной великое и ужасное право – решать всё самому.

Еду для поддержания того, что называлось «моей жизнью», приносил Петро. Я давал ему денег, чтобы он доставлял необходимую для пропитания малость. Иногда Елизавета передавала с ним то тарелку блинов, то свежих домашних пирожочков. Никогда не отказывался, но ел очень мало, и постепенно на столе скапливалась приличная гора продуктов. На что Петро Тимофеич со вздохами реагировал:

– Паша, Паша, совсем ты захиреешь. Вон опять ничего не тронул. Да что с тобой творится? Случаем не захворал тяжёлой болезнью? Или грех какой на душе держишь? Ты скажи – легче станет. А я уж никому – могила!

Обычно я старался отшучиваться, иногда попросту молчал. И тогда Петька слегка обиженно добавлял:

– Ну, лады-лады, не хочешь – не говори: твоё дело. Наше-то оно маленькое: ты попросил – я принёс.

На этом обычно и заканчивалось наше с ним общение. Но всё же нередко разговоры затягивались. Он курил, сидя у открытой печки, а я лежал в постели; так и беседовали.

Темы выкручивались самые разнообразные. Я осторожно врал о прошлом. Петро балагурил всё о жизни, о политике, детях. В основном же сами того не замечая, от слова к слову сбивались мы на нелепые сентиментальности и зачастую к концу разговоров уже отстранённо думали каждый о своём.

Потом, когда Петро, насупившись и скупо попрощавшись, уходил, я, анализируя нашу очередную встречу, склонялся к выводу о том, что виноват во всём проклятый возраст. Как ни крути, а противопоставить ему совершенно нечего!

Незаметно быстро пролетела последняя предпраздничная неделя, в течение которой всё-таки пришлось однажды прервать свой мысленный цейтнот. В среду, чисто выбрившись и прилично одевшись, ездил я в райцентр. Уладив кое-какие дела в Сбербанке, зарегистрировав в местном отделении ГИБДД «семёрку», решил устроить себе на праздник небольшую пирушку.

Встречу Нового года уважал я сильнее всего на свете. Даже собственные дни рождения, по обыкновению, привык не замечать, проводить буднично, а вот Новый год – это да! Это праздник праздников! Во всяком случае, так я считал. Решившись не изменять традиции и отметить смену времени достойно, завалил заднее сиденье «семёрки» разными накупленными в магазинах вкусностями и, конечно же, спиртным. Гулять так гулять!

Всё это происходило, как уже говорил, в среду, а сегодня было воскресенье, тридцать первое декабря.

Проснулся рано. Поднявшись, затопил печку и, уже в одежде, снова упал на своё излюбленное ложе, мысленно пытаясь представить, с чего бы начать приподнятие праздничного настроения. Хотя по ситуации, в которой находился, и по тому, что творилось на душе, мне было бы в самый раз готовиться к собственным поминкам, а не к встрече Нового года.

Так или иначе, окончательно надумав не падать духом хотя бы сегодня, решил я, не вставая с кровати, подвести некоторые итоги года уходящего, пусть даже в некотором роде и был он для меня последним.

Миллионы людей, встречая Новый год, клянутся себе в том, что всё, с первого января начнут новую, лучшую жизнь. Кто-то готов сменить работу, кто-то образ мыслей, обстановку, автомобиль. Одним словом, многие желают в этот праздник перейти некий Рубикон, и каждый надеется на лучшее. Всё это меня не касалось. Я лишь хотел разобраться во времени истекшем. То, что будет с первого января, и вообще во всём следующем году, нисколько не тревожило. Иногда мне самому становилось из-за этого страшновато. И тогда, неимоверно напрягая обленившийся рассудок, пытался докопаться до того момента, в который выскользнул у меня из рук хвост этой невероятно скользкой штуки под названием «жизнь».

Снова не надумав ничего путного, постановил я начать торжественные проводы уходящего года со ста граммов водочки. Утвердившись в намерении сделать это немедленно, поднялся, налил стопку и порезал на кусочки аппетитно смотревшуюся жирную селёдочку.

Когда всё было готово, оказалось, что выпить пока что не суждено.

Вначале под окнами хаты промелькнула мятая ушанка Суконникова, потом раздался стук входных дверей, и очень скоро сам Петро, словно восточный ветер в степь, ворвался в моё скромное жилище.

Одет был в замызганную телогрейку, латаные-перелатаные штаны и резиновые сапоги. С порога, что было для Петьки совсем не свойственно, стал возмущаться, митинговать, будто Ленин на броневике:

– Видишь, дорогой товарищ Зайцев, лежишь ты себе день и ночь в постельке, а другу помочь не желаешь! У-у-у! – Разувшись, Петро приблизился к столу. – Тут у него и водочка, и селёдочка, джентльменский набор! Погибай, Пётр Тимофеич, сам, один. Да, отлично, Павлик, а я вот думал… а больше не к кому обратиться…

– Да погоди ты, – резко прервал я запыхавшегося, вконец заговорившегося Суконникова. – Объясни толком: в чём дело?

Слегка грубоватый тон правильно подействовал на Петьку. Он утихомирился, присев на табурет, заговорил:

– Паш, не сердись, что я такой. С полночи корове телиться приспичило, и лишь под утро растелилась. Думал, замается телок – ничего, обошлось: ещё какая шустрая тёлочка! А после покормили с Лизой хозяйство, хотели отдохнуть, да не вышло. Сашок ей на сотовый позвонил. Дембельнулся, сидит в райцентре у автовокзала. Автобусы сегодня не пойдут, попутку не поймаешь. Выручай, Паша, или уже того?.. – Петро покосился на налитую стопку.

Очень не хотелось вылезать из тёплой, уютной берлоги, но отказать Суконниковым я не смел.

– Да нет, «того» ещё не получилось, – ответил как можно спокойнее и, ещё раз с сожалением взглянув на стопку, двинулся одеваться.

Вскоре вместе мы вышли на улицу. Петро на радостях тараторил, как сорока. Таким я его не видел, пожалуй, с самого детства: на что смотрел, о том и говорил. Когда зимовавшаяся под открытым небом «семёрка» с пол-оборота завелась, он не преминул заметить:

– О, Паша, видал?

– ?

– Новьё есть новьё! Ты его хоть в снег закопай, хоть дождём залей! Если оно путёвое, то работает, как часы.

Прогревая двигатель, через приоткрытую дверку молча взглянул я на топтавшегося рядом товарища и чуть-было не крикнул: «Петя, Петя, да разве это путёвое?! Не видел ты ещё приличной машины», но вовремя сдержался. Буркнул только:

– В таком виде и поедешь?

Суконников, будто не зная во что одет, осмотрел себя с головы до ног и помчался переодеваться, на ходу причитая:

– Ой, ё-моё, вот дурман-трава, совсем упустил из виду. Да не работает головёшка, гладко не работает…

Вернулся Петро минут через пятнадцать совсем другим человеком.

Даже показалось, что в чистой, приличной одежде стал он выглядеть на несколько лет моложе. Счастливый, улыбающийся комом плюхнулся на пассажирское сиденье, и мы тронулись в путь.

Пока ехали до райцентра, воспоминания о собственных годах службы полностью захватили нас с Петром. Перебивая друг друга, рассказывали мы о нарядах в столовую, караулах, учениях и, конечно же, о благополучном возвращении домой. Семьсот тридцать дней и ночей! Память о них живёт в сердце каждого носившего погоны и сапоги мужчины на особом, привилегированном положении. Такое не забывается!

Двадцать километров пролетели незаметно. В райцентре, у небольшого обшарпанного здания автовокзала под навесом с ноги на ногу топтался рослый, стройный старшина ВДВ. Отглаженная форма, пышный аксельбант на груди, до блеска начищенные берцы и голубой, слегка сдвинутый на затылок берет. Петро заметил его издалека. Пока подъезжали ближе, с восхищением приговаривал:

– Орёл, Паша, гля, какой орёл вырос!

Через минуту они обнялись: отец и сын. У одного позади тревожные, бессонные дни, ночи неизвестности и ожидания; у другого за плечами два суровых, долгих года армейской жизни – на выживание.

Я, сидя в машине, молча наблюдал. Почему-то вдруг вспомнилась маленькая дочь Валентина. Я любил называть её «мышкой». Кто знает, смогу ли когда-нибудь обнять её вот так же крепко и тепло, по-отечески, как только что Петро обнял своего сына?

Взбудораженное, немного приподнятое воспоминаниями об армии настроение резко и скоропостижно грохнулось до нижнего предела. Я понял, что, как минимум в этот день, обречён на мучительные угрызения совести и междоусобную войну собственного рассудка с бряцающей оружием безысходности действительностью.

Суконниковы, на ходу разговаривая, медленно приближались к машине. Я вылез, чтобы поприветствовать служивого и открыть багажник для «дембельского» чемодана.

Когда было сделано и то и другое, мы дружно сели в «семёрку» и помчались домой, в Краюху.

Сашок оказался довольно приятным в общении молодым человеком. По-деревенски, слегка смущённо и застенчиво, рассказывал нам с Петром о том, как добирался от места службы до самого райцентровского автовокзала. Петро иногда задавал сыну коротенькие вопросы, иногда вставлял в его рассказ уместные, искромётные шуточки. Тогда и я пытался беззаботно рассмеяться вместе с Суконниковыми. Хотя внешне это кое-как получалось, на самом деле в душе моей творился невообразимый хаос. Невообразимый хаос грусти!

Едва машина остановилась у Петькиного двора, как на высоком крыльце показались Елизавета и гостившая на каникулах Оксана – высокая, статная, с тугой чёрной косой девушка. Словно две большие птицы, выпорхнули они за калитку, покрыли нежными объятиями засмущавшегося радостного Сашка. Оксана молча прижалась щекой к братовому плечу, а Елизавета, будто не веря глазам своим, ощупывала сына и причитала:

– Ой, сыночка, ой, родненький! Худой-то какой весь! Нешто тебя там не кормили?! – Щедрые материнские слёзы радости катились по её щекам.

Пока я открывал багажник, доставал оттуда чемодан, Петро подошёл к семье. Одну руку положил Елизавете на плечо, а другой обнял повзрослевших детишек.

– Ну, будя, мать, будя. Чего голосишь, как по покойнику. Всё уже позади. Вот наш сын – живой, здоровый. Радоваться теперь нужно.

– Так я… так я и радуюсь, – приходя в себя, сбивчиво отвечала Елизавета. – Ой господи, давайте в дом. Проходите, проходите, стол готов.

Я попытался было отказаться, но Петро чуть ли не силой увлёк вслед за женщинами и Сашком в хату. Там, в передней, был накрыт огромный праздничный стол. В дальнем углу комнаты стояла нарядная ёлочка. Я смотрел на всё это и остро почувствовал себя не в своей тарелке.

Петро, будто понимая ход моих мыслей, похлопал по плечу:

– Паш, да не тушуйся. Спасибо огромное за то, что выручил. Садись, дружок, за возвращение нашего сына выпьем, за наступающий Новый год!

Наконец-то первое от встречи с солдатом волнение улеглось. Все дружно сели за стол. Первый тост, естественно, за благополучное возвращение домой! Потом – за старый год, за новый!.. Женщины лишь «за солдата» выпили по полной, после только пригубливали. Мы же с Петром и Сашок старались подтвердить высокое звание: русский человек. Так что после третьего, четвёртого тоста у меня перед глазами всё медленно поплыло. Гранёные стаканы – они такие!

Вскоре стали подходить оповещённые о возвращении Сашка родственники Суконниковых. Постепенно застолье становилось веселее и шумнее. Комната, сперва казавшаяся такой просторной, постепенно принимала вид улья, наполненного гудящими пчёлами. Всё вокруг меня шевелилось и шумело. Елизавета с Оксаной, да ещё какая-то рыженькая девчушка из их родни едва поспевали ставить на стол самогонку и закуску. Произвольно, необратимо набирала обороты её величество русская гулянка.

Уже изрядно захмелевшим сознанием сообразил я, какой же одинокой и скучной казалась среди этого беспорядочного гвалта Петькиных родичей моя собственная персона. Поэтому, превозмогая вполне естественное желание остаться, незаметно покинул счастливое, радостное застолье.

На улице было совсем темно. Я поставил «семёрку» в собственный двор, вошёл в дом. Там было так тихо и хорошо. Аккуратно порезанная селёдка, налитая стопка водки на столе покорно дожидались хозяина.

Растопив печку, наотрез отказался думать о чём-либо. Пребывавший под воздействием алкоголя организм мой требовал лишь одного: ещё алкоголя! Ни капли не сомневаясь в правоте своих побуждений, достал ещё кое-какие продукты, водку и, наскоро пополнив ими стол, предался обыкновенному дикому пьянству. Я желал убежать, скрыться, спрятаться… От кого? Да от самого себя! Заведомо предчувствуя, что ничего хорошего из этого не получится, всё же поддался я сокрушительной, необузданной силе, которая называется слабостью человеческой.

Вот так неожиданно пролетел последний день уходящего года. Когда старинные мамины часы на стене пробили двенадцать раз, так и не разобравшись во времени истекшем, спал я сидя, согнувшись, уткнувшись головой в уставленный почти нетронутой закуской стол; спал безмятежным, мертвецки пьяным сном.

Нежданно и негаданно для самого себя Петро Суконников выдал «троечку». Это означало, что целых три дня изнывал его могучий организм от лошадиных доз огненного первака.

Первый день – понятно: встреча, грех не выпить. На второй – ясное дело: ближе к полудню подтянулись похмеляться родной брат Митька, шурин Григорий. Долго сидели. Выпили по одной, по второй, по третьей, после считать перестали. На разговоры пробило, стали языками богатеть, не забывая при этом наполнять стаканы. В итоге – перехмелились!

Митька хоть и крепкий насчёт самогону, но домой пошёл неуверенно, сильно заплетая ногами, несмело опираясь о плечо супруги. А маленького, щупленького Григория Марьянка – Петькина сестра – почти на себе поволокла до родной хаты; еле шевелился раб Божий!

На третий день, пока Пётр Тимофеич соизволили открыть ясные очи, у Сашка уже собрались приятели. На кухне, под лёгкую музыку, потрошили они большого копчёного леща, запивая его пивом из запотевших бутылок. Поднявшийся с постели Суконников-старший, едва накинув верхнюю одежду, забрёл на кухню. Словно путник, преодолевший десятки километров по пустыне без воды, жалобно взглянул Пётр Тимофеич на молодёжь. Ребята откликнулись правильно. Через время все поняли, что пивом душу не обманешь. Так вот просто и бесшабашно канул в небытие ещё один день нового 2007 года.

Третьего января, утром, Елизавета, схмурив тёмные брови, уперев левую руку в бок, решительно вошла в спальную к мужу. Петро не спал, неподвижно лежал на спине, боясь открывать глаза.

– Петь, может, хватит над нами с Оксанкой издеваться? Кормить-то ещё кое-как справляемся, а навозу скопилося – немерено. Подымай Сашка и вертайтесь на землю, хватит в облаках витать! – При последних словах Елизаветин дружелюбный было тон заметно посуровел.

Петро едва шевельнулся. За годы супружеской жизни давно научился определять по голосу настроение жены. Понял, что сейчас она не шутит.

Довольно робко приоткрыл Пётр Тимофеич опухшие глаза. Нет, жены совсем не боялся. Ему было больно и стыдно. Стыдно перед всем белым светом, в первую очередь перед самим собой за то, что он – здоровый мужик, хозяин – провалялся в постели целых три дня! Целых три дня вычеркнул собственной рукой из своей и без того горемычной жизни. И теперь ему – Петьке – нужно было напрячься вдвойне. Во-первых, чтобы подняться, во-вторых, чтобы самоотверженным, ратным трудом отстоять перед самим собой своё же честное имя. Но тут вовремя вспомнился повод, из-за которого, в принципе, и произошло резкое падение его репутации. Это в значительной степени снижало, умаляло часть вины. По крайней мере, Петро сам так посчитал и, усаживаясь на кровати, ответил терпеливо дожидающейся «результатов» Елизавете:

– Всё-всё, не ругайся. Отдыхайте с Оксанкой. Мы нынче с сыном горы своротим.

– Ну да, – глядя на мужа, с лёгкой иронией в голосе сказала отходчивая супруга. Она-то знала, как сильно болеет Петро с похмелья. И ещё знала, что целых три дня он себе никогда не позволял. – Поглядим, чего вы нателите.

С последними словами отправилась она на кухню стряпать завтрак. А Петро, подбадривая сам себя, трясущимися, непослушными руками уже застёгивал рубаху.

С наступлением нового года погода стала меняться. Третье утро подряд было морозно. К тому же сегодня полетели с неба крупные пушистые хлопья снега. При полном безветрии кружили они в мутных облаках и, казалось, совсем не спешили опускаться на землю. Снегопад то усиливался, а то вдруг совершенно прекращался. Изредка, будто совсем уж закружившись и отстав от своих, одиноко падали с небес лапатые снежинки.

После чашки горячего кофе Петро Тимофеич Суконников, виновато пряча взгляд, велел жене будить сына, а сам, накинув телогреечку и шапку-ушанку, несмело вышел на крыльцо. От чистого воздуха слегка закружилась голова. Он стоял, внимательно разглядывая едва прикрытую снегом землю, синюшное на горизонте небо и тёмные, спящие в безветрии сады.

Идти к сараям не хотелось совершенно. Нет, не оттого, что дрожал измученный похмельем организм, конечно же, не оттого. Причина нежелания заключалась в другом. Чувствовал Петро Тимофеич, что всё, что делает, чем живёт и дышит, – никому, кроме него, не нужно. Абсолютно никому! Который год подряд наезжали к нему осенью развесёлые ребятки-спекулянты и за бесценок скупали лоснящихся толстых свиней и справных, выгулянных на воле бычков. Забивали скот, шутили, смеялись, перебрасывались фразами на непонятном Петьке языке. (Может, его же и материли.) А он стоял и смотрел, молча смотрел. И никакая на земле сила не могла заставить его – настоящего хозяина, работягу – думать о том, что эти весёлые ребята вовсе не спекулянты, а самые что ни на есть порядочные господа частные предприниматели. Ибо знал он, что выращенный в тяжелейших муках скот уже дня через два продадут то ли в столице, то ли ещё в каком крупном городе. Продадут втридорога! Знал он и то, что эти весёлые ребята за два дня положат в карманы своих брюк столько денег, сколько он – Петро Тимофеич Суконников – и в руках-то никогда не держал. И всё за его, в мытарствах и страданиях выращенную скотину! Останется ему с неё только-только на пропитание и одежонку сносную да крутые горки свежего навоза. И то ладно. А где его взять?

Вот она, воля вольная! Всё на свете знал Петька, а чего не знал, так чувствовал крестьянским нутром своим. И всё-таки скот отдавал.

Отдавал за бесценок. Потому что жить ему нужно было как-то, дочь учить надо, потому что сын взрослеет, да и вообще, по той веской причине, что не нужен больше никому Петькин скот, никому, кроме порядочных господ частных предпринимателей.

Навсегда засело у Петьки в мозгу, как приехала из Москвы дочка Варвары Полощухи, рассказывала на широкой сельской лавочке односельчанам о жизни столичной. Сказала она тогда, что, дескать, поругивается народец в Первопрестольной – недоволен ценами на рынках. Обижается на крестьян, будто это они дерут три шкуры с горожан за свою продукцию. Повздыхали удивлённые краюхинцы, поулыбались: «Да кабы мы по таким ценам, как в городе, скотину сбывали, давно бы уже на вертолётах летали, а не пеши ходили по пустующей на глазах деревне!»

«Вот она, воля вольная! – вздохнул про себя Петро Тимофеич. – А не хочется – не ходи ты на те базы! Эх, да как же не пойти?! Ведь и того заработать больше негде…»

В который раз подводя столь неутешительный итог крестьянским простецким мыслям, вдохнул Петро Суконников чистого воздуха на полную грудь и, несмело спустившись с крылечка, пошагал на хоздвор. С каждым шагом поступь его становилась всё решительнее и решительнее, словно была это поступь человека, несущего своё, больше уже не нужное тело на амбразуру вражеского дзота.

В хозяйственном дворе царил полнейший беспорядок. Всюду чувствовалась женская рука. Петро одни вилы искал минут двадцать. Уже хотел идти за спросом к супруге, но наконец-то попались они ему на глаза – в самой глубине двора, за дровяником.

– Да разве ж тут им место?! – раздражённо бурчал под нос разгневанный хозяин, поднимая инструмент и направляясь к сеннику. – Чего с них взять, с баб? Только волосы длинные. Раз управится – ищи свищи после неё. Хоть говори, хоть не говори!..

Завидев хозяина, нетерпеливо, протяжно замычали коровы. Уставившись огромными глазами на то, как он дёргает зелёное душистое сено, призывно тянули через изгородь база свои лохматые, с влажными носами морды. Разбуженные, завторили им бычки. В дальнем хлеву, истошно завизжав, подхватили эстафету свиньи. Закудахтали, пытаясь обратить на себя внимание, куры. И словно первая скрипка в этом грянувшем оркестре голосов животных и птиц, громко и жалобно заблеяла в овчарне высокая, на тонких ногах, рыжая овца.

– Эх, разобрало же вас! – разговаривал со скотиной Петро, разнося по яслям пахнувшее летом сенцо. – Прямо все как с голодного края сбежали! Сейчас, сейчас откачаем бедненьких.

Тяжёлые навильники делали своё чёрное дело. После третьего или четвёртого у Суконникова-старшего потемнело в глазах. Он присел на корточки прямо посреди двора. Бешено колотилось в груди сердце. Пытаясь восстановить его явно сбившийся ритм, Петька стал медленно, глубоко дышать ртом.

В то самое время подскочил на хоздвор Сашок. Давнишняя, доармейская телогрейка была теперь парню очень даже маловата.

Увидев спину сидящего неестественно отца, он встревоженно спросил:

– В чём дело, бать? Ты чего?

Петро, не желая показывать перед сыном слабинку, не спеша поднялся, не оборачиваясь, попытался отшутиться:

– В шляпе, сынок, дело, в шляпе. Ничего страшного… – И всё так же, стоя спиной к Сашку, махнув рукой, добавил: – Поищи там у хлева совковую лопатку, пойдём завалы разгребать.

Часа три кряду отец и сын Суконниковы упорно метали из сараев навоз. Самочувствие Петра Тимофеича нормализовалось, правда, на перекуры присаживался он чаще обычного. Задымив сигареткой, с удовлетворением поглядывал, как споро и ловко управляется Сашок с неприступными барханами навоза.

«Сразу видно силёнку молодую, – довольно думал Петро. – Давно ли сам таким был? Всего-навсего сорок с хвостиком, а уже не то, совсем не то! Эх, жизнь-жестянка, судьба-портянка, куда всё девается?!»

Старательно туша окурок, он снова брался за вилы. Конечно, тяжёлая работа шла не так быстро, как у сына, но зато уверенно и основательно.

Наконец с чисткой навоза было покончено. Петро Тимофеич, у которого насквозь промокла на спине телогрейка, опытным хозяйским взглядом окинул свежую подстилку по сараям, велел Сашку наносить из колодца воды.

Едва брякнуло ведром о ведро, как уже наевшаяся скотина любопытно завыглядывалась во двор.

«Вот как и не бывало тех трёх дней, – стоя вблизи база, подумал Петька. – Опять одно и то же, одно и то же…»

Коричневая, с белой звёздочкой во лбу корова тщательно вынюхивала плечо хозяина. Раздувала отдающие теплом ноздри, искоса поглядывала огромным голубым глазом на замёрзшие на Петькиной ушанке капельки пота. Он спокойно повернулся к ней и, взглянув прямо в её преданный и любопытный глаз, ласково подставил к морде животного ладонь. Корова пару раз потянула ноздрями и, ловко высунув кончик шершавого, как рашпиль, языка, призывно лизнула руку хозяина. И Петьку вдруг охватило такое нескрываемое умиление, такая неописуемая нежность укрыла его крестьянское сердце, что он и вымолвить ничего-то не мог. Просто стоял и смотрел в большущий голубой глаз животного. И казалось ему, что не он в него смотрит, а наоборот – глаз этот проник глубоко-глубоко, туда, где ещё накрепко держалась в измученном работой теле душа человеческая.

Петро слегка вздрогнул, когда сзади грюкнул калиткой Сашок. Тихонько прихлопнув ладошкой влажный коровий нос, молвил:

– Ступай, кормилица, теперь же напоим. – А про себя подумал: «Нужно с сыном по-серьёзному потолковать насчёт учёбы. Не ровен час, вот так же заглянет к нему в душу скотина – пропал человек!»

Если когда-нибудь кому-то что-то кажется, то над этим стоит серьёзно призадуматься. А может, то, что кажется, и не кажется вовсе? Может, так и есть на самом деле?

Не знаю. Я совсем запутался и теперь не мог различать, где начинается, а где заканчивается действительность; что кажется, а что происходит наяву.

Тишина. После стольких лет бешеного ритма жизни наконец уловил я и насладился полностью таким обыкновенным и в то же время таким необычным понятием. Насладился ли?

Тишина. Который день не врывается в моё царство одиночества ни единый человеческий голос, ничья нога не переступает порога хаты. Как хорошо! И как плохо.

Тишина. Слышно только, как звенит в ушах. Или это кажется? А кто его знает?! Невозможно понять, который день, который час. Как это? Да так, очень просто. Лежишь и слышишь только её – тишину. Нет ни границ, ни расстояний, ни звуков – ничего! Совершенно ничего! Есть только она – сладкая, всеобъемлющая, страшная тишина. Будто в могиле… ГДЕ?!

Неожиданно медленно катившаяся по гладкой дорожке равнодушия ленивая мысль натолкнулась на невидимое препятствие и остановилась, будто вкопанная, уподобившись лошади, не желающей преодолевать барьер. Произошло это в светлый праздник Рождества Христова. И вдруг понял я, что если сейчас же не поднимусь, не заставлю себя жить, то останется только одно: быть раздавленным и до конца уничтоженным этим ужасным, ледяным безмолвием. Тут же я посчитал, что главное преодолено. Выбор был сделан в пользу противной и ненавистной, а также единственной и потому самой прекрасной штуки под названием «жизнь».

По крайней мере то, что подразумевалось под этим понятием, имело хоть какую-то реальную основу. То же, к чему невольно прикоснулся, было слишком таинственно и пока ещё очень страшно. И так как, невзирая на душевные страдания, печку я топил исправно, иногда, а всё же испытывал чувство голода, то это позволило думать о том, что не готов я шагнуть в небытие. Как только это понял, даже слегка обрадовался.

«Нам есть ещё о чём с тобой потолковать, старый добрый мир, – подумал я. – Мы ещё, слава богу, не расстаёмся!»

Подумав так, вдруг ощутил непередаваемое облегчение. Тяжёлый груз, копившийся в сознании последние несколько лет, огромным камнем не спеша покатился под гору. В эту ночь, на Рождество Христово, уснул я самым спокойным и приятным сном.

На следующее утро поднялся отдохнувшим и, как самому казалось, совершенно здоровым. Только глянув в зеркало, заметил, что сильно исхудал. Теперь, при среднем росте, тело моё стало довольно-таки щуплым и лёгким.

Выбрив почти двухнедельную на лице щетину, я умылся, затопил печку и включил новенький телевизор. (Купил его, как и множество бытовой техники, когда в доме делался ремонт; купил, да так ни разу ничем и не пользовался.) Привычная реклама звучала совершенно по-особенному, по-новому. Будто и не реклама это занудливая, а громкая приятная песнь новой жизни.

Отдёрнув занавески на окнах, увидел я сквозь слегка промёрзшее стекло стоявшую неподалёку хату Суконниковых. Из трубы затейливо вился в небо сизоватый дымок. Только теперь вдруг вспомнилось о том, что уже давненько не являлся в гости друг мой Петро.

«Конечно, – с лёгкой завистью заключил я про себя, – некогда! Сына из армии дождались, радость у людей».

Прохаживаясь взад-вперёд по комнатам, можно сказать, на ходу просмотрел выпуск «Вестей» по телевизору и в очередной раз подложил в печку дров. Потом вдруг обратил внимание на царивший в холостяцком жилище беспорядок. Прибравшись, захотел есть. Продукты ещё кое-какие сохранились, и я приготовил прекрасный завтрак: яичницу-глазунью, свежезаваренный цейлонский чай с лимоном.

На самом деле человеку нужно очень мало. Важно лишь почувствовать: что нужно и для чего.

Конечно, совсем далёк был я от твёрдых убеждений в чём-либо. Но само решение не противиться естественным инстинктам уже чего-то стоило. Отсекая прошлое и напрочь отказываясь думать о будущем, постановил я просто жить, дышать только настоящим.

Позавтракав, с огромным искушением взглянул на постель, но тут же твёрдо сказал себе, что не прилягу, как все нормальные люди до самого вечера. Нужно было отвлечься, и я решился на настоящую, длительную прогулку. Раз уж что-то ещё удерживало меня в этом мире, то стоило осмотреться вокруг да заодно разведать, где теперь в Краюхе магазины, так как продукты заканчивались, а Петро всё не шёл.

Итак, основательно одевшись и наспех вооружившись девизом «Здравствуй, Краюха», шагнул я за порог отчего дома.

Стояло солнечное морозное утро. Лишь иногда, будто несмело просыпаясь, потягивал северо-восточный ветерок по спрессованным сугробам лёгкую колючую позёмку.

За праздничные дни снега выпало сантиметров пятнадцать, а так как на родине моей расчищать дороги особо не торопятся, то шагать было довольно-таки тяжело. И всё же я решил обойти деревню во что бы то ни стало.

Двадцать два года! Много это или мало? В России, где жизнь кипит подобно лаве с извергающегося Везувия, даже двадцать два дня, нет, даже двадцать две минуты – целая вечность! И казалось, что именно такой, нешуточный срок минул с тех пор, как покинул я малую родину. Двадцать два года, Боже правый!

Естественно, что в начале длинного пути стали охватывать самые тёплые, самые чистые воспоминания детства и юности. Чем дальше ступала нога моя по улицам и переулкам Краюхи, тем сильнее разгоралось в проснувшейся памяти пламя этих чудесных воспоминаний. Было приятно и больно. Приятно из-за того, что всё то, что я вспоминал, происходило когда-то на самом деле. А больно потому, что ни за что и никогда больше не вернуть тех счастливых, безоблачных лет.

Растроганный, бродил я по узким заснеженным деревенским улочкам. Помимо воспоминаний о прошлом, рождались в душе и другие чувства. Везде, куда бы ни пошёл, встречал мой пристальный взгляд великое запустение, убогость. Молча, с великим сожалением наблюдал я за серой, едва теплящейся жизнью малой родины.

Десятки пустых, с грубо заколоченными крест-накрест окнами домов! Их было так много, так одиноко и жалостливо просматривались они из-за покосившихся, полусгнивших изгородей, что я невольно ради интереса решил их считать. Ближе к вечеру выяснилось, что оставленных подворий всего сто шестьдесят восемь. Это почти добрая половина села!

На слабо протоптанных узких стёжках изредка встречались одинокие прохожие-односельчане. В основном пожилые женщины. Кое-кто из них здоровался. Тогда и я на ходу отвечал на приветствие. Но большей частью, как правило, люди разминались молча, только недоверчиво покосившись. Многих из них знал я раньше и теперь иногда угадывал. Меня же, судя по реакции, не признавал почти никто; или не хотели признавать? Кто их знает?..

Вот наконец вышел к центру села.

Особо привлекло моё взбудораженное внимание бывшее здание поселковой администрации. Вернее, то, что от него осталось: торчавшие из-под снега, окружённые густыми дебрями сухой травы, чёрные, обгорелые головешки.

А ведь была у этой оставшейся от большого пожара свалки своя, славная история.

В период основания Краюхи всем миром, при поддержке купцов-меценатов отстроилась добрая, уютная, светлая церковь Пресвятой Богородицы. Долгое время служила она краюхинцам и жителям окрестных хуторов, сёл. В праздники съезжались к ней экипажи и брички богатеев; сходились за подаяниями сирые, обездоленные, убогие. Всех принимала красавица-церковь. Громкой радостной песней лился в голубую небесную высь весёлый колокольный звон. Отражая солнечные лучи, позолоченной улыбкой издалека манили уставших путников величавые купола.

Пришли другие времена. Лихими вихрями закружила по поволжским степям Революция. Пронеслась и по Краюхе, изменив быт и взгляды людские, перевернув, прахом развеяв вековые старые устои.

После кровопролитных сражений Гражданской войны настала пора созидания. Решили краюхинцы собственных детишек грамоте учить, чтобы сделать из них квалифицированных инженеров, врачей, агрономов. Желающих постигать науки оказалось так много, что не нашлось в деревне подходящего здания, чтобы всех разместить. Тогда постановили: разобрать деревянную церковь и построить из неё школу. Так и сделали.

Разрасталась Краюха, крепла. В мирное время народилось так много детей, что вскоре и новая школа не смогла всех принять. Озаботился к тому времени вставший на ноги колхоз и при поддержке местных властей выстроил просторный, кирпичный, настоящий храм науки, со светлыми классами и большим высоким спортивным залом. Изо всей деревни уместилась ребятня да ещё и из близлежащих хуторов.

Старое здание использовали под интернат, в котором жили хуторские ученики. После разместили в нём правление колхоза и сельский совет.

Таким и помнил я его в то время, когда покидал Краюху.

Потом, рассказывали, когда распался колхоз, осталась там только администрация сельского поселения да кабинет участкового милиционера.

Однажды деревянное, за долгие годы солнцем высушенное здание вспыхнуло. Произошло это тёмной ночью. А так как колхоз распался, пожарной машины в Краюхе не оказалось, то нечем было бороться с огнём в самые первые, драгоценные, минуты пожара. Да и бороться было некому. После очередных покруживших над Краюхой теперь уже перестроечных вихрей с брезгливостью и равнодушием стали земляки смотреть на чужое горе. Поэтому, пока из района прибыла пожарная машина, тушить было уже нечего. Два дня простояла она на месте. Пожарные старательно ковырялись баграми в дымящихся руинах, тщательно заливали водой вновь возникающие очаги возгорания. На третьи сутки, когда чёрные, обугленные головешки перестали пускать дым, расчёт огнеборцев смотал рукава и отбыл в райцентр.

Так нелепо и бесславно закончилось существование здания, которое приносило огромную пользу краюхинцам: вначале как церковь, а потом как школа, правление, сельский совет.

Ещё долго чёрными тараканами ползали в народе слухи о том, что загорелось оно не само и не зря. И основания для подобных слухов были весьма серьёзные. Но доказательств чьей-либо причастности к поджогу не было. Поэтому слухи остались слухами.

А теперь я с сожалением смотрел на заметённое снегом пожарище и с ужасом думал: «Вот и это мы угробили! Что же за время сейчас такое? Строили люди школу, чтобы учить детей. А они выучились и… Наверное, даже переучились. Потому что легко, без всякого сожаления уничтожили то, что построили, и, как зеницу ока, берегли несколько поколений односельчан».

Хотелось не думать, не задавать самому себе каверзных вопросов, а снять шапку и заорать на всю деревню, на всю степь, на весь мир: Что же за время сейчас такое!!!

Здания почты, клуба, школы, магазины – остались на местах, как и прежде. Пожалуй, только вид у всех социальных учреждений был затрапезный и унылый. Давненько не касалась их оконных рам малярная кисть.

Нужно отдать должное магазинам. Их на центральной площади было сразу четыре, причём два абсолютно новеньких. А те, что постарше, сияли свежеотреставрированными фасадами, ловили скудный лучик зимнего солнца шикарными пластиковыми стеклопакетами.

Взглянув на них, я вспомнил Петькины слова: «Такое впечатление, Паша, что в этой стране строят только бензоколонки, церкви и магазины». Как будто без него я об этом не знал!

Прогулявшись по почти безлюдной площади, медленно направился к одному из магазинов. Над входом в умело отделанное пластиком здание красовалась вывеска с надписью: «ИЧП Андрей». Пока любовался мастерством маляра, из магазина вышел мужчина. Не сразу, но всё же я узнал его. Это был мой двоюродный брательник Василий.

Невысокого роста, коренастый в плечах, с чёрными неухоженными усами, он скользнул по мне взглядом и остановился, сжимая в руке пакет с только что купленным хлебом.

– Ну здравствуй, – на миг удивлённо взметнулись кверху его смоляные брови и тут же сомкнулись над переносицей.

– Привет, – спокойно ответил я.

В воздухе зависла неловкая пауза. Не знаю, что там думал он, а я полностью ощутил, что мы совершенно чужие. Если Васёк, так же как и дядька Шурик, начнёт раздувать ноздри, выказывать неудовольствие и обиды, то нам с ним не о чем разговаривать вообще. Конечно, виноват я, но в первую очередь перед своей покойной матерью. Это ей я что-то должен! Поэтому буду казнить себя до конца жизни! И всё! Больше никому и ничего я не должен!!!

А так ли? Ведь это с Васькой провожали мы вечерами девчонок, с Васькой катались по очереди на колхозном жеребце Дьяволе; с Васькой да с Серёгой пасли в дядькову Шурикову очередь овец на Зелёном…

Очевидно, и мой двоюродный брат подумал о том же. Он, будто переламывая в себе что-то давно решённое, смущённо заговорил:

– Чего в гости не зайдёшь?

– Ехать к вам, а дороги нет, – соврал я, потому что Петро уже сообщил, что хутора Зелёного больше нет.

– Да куда там ехать?! Мы давно в Краюху перебрались. Как колхозный скот перевели, трактора угнали – так и кончился наш Зелёный. Остался один серый. – Он горько усмехнулся.

– Это плохо.

– Чего там плохо! Её и Краюхи скоро не будет. Не нужна никому. Видал: что клуб, что больница – рухнут скоро! А никому ничего не надо…

– Это тоже плохо, – понимая, что Василий говорит правду, вздохнул я и, меняя тему разговора, спросил: – Дядька Шурик сильно обиделся?

– Ладно тебе. У каждого в башке своей паутиной затянуто. Нехай обижается, если ему от этого легче. А ты, будет время, заходи, не стесняйся. Хата моя теперь на улице Майской.

Я удивлённо взглянул на брата.

– Это где ж такая? Что-то ни одного названия не видел, пока бродил по деревне.

Василий усмехнулся.

– Да-да, Павлик, в Краюхе теперь и улицы, и переулки названия заимели. Даром что пусто стало, хоть шаром покати.

– Это для чего ж?

– Не знаю. Но кумекаю, что политика, братец, новая – заботливая о людях до крайности. Налоговой удобнее извещения рассылать. Опять же легче искать должников за электричество, за воду. За всё люди должны. А где их, рублики, брать, если ни работать, ни заработать негде? Обложили нас, Паша, на своей земле, словно волков серых. На флажки гонят, на флажки!..

И Василий, вроде бы случайно, ввернул мне о деревенской жизни такую тираду, что даже резкий в суждениях Петро Суконников отдыхал бы рядом с ним. После по-простому, по-уличному объяснил, где стоит его дом, и засобирался идти.

– Давай, братец, пока. Заходи, посидим, пообщаемся. Нас ведь не так уж много осталось – родственников. А может, сейчас пойдём?

Я, сославшись на срочные дела, вежливо отказался. Мимоходом спросил о младшем брате Сергее.

Василий отмахнулся, в сердцах ответил:

– Пьёт! Как телок дудонит. Жена умница попалась – тащит на горбу двоих ребятишек, а Серёга совсем скурвился, не выдержал нынешней житухи. Да мало ли кто её не выдержал?! В перестройку – мужиков семь-восемь повесилось в Краюхе. Недостатки, неустройство, безденежье, водка и прочее. Витю Конопатого помнишь?

– А то! Вместе на тракторах зябь поднимали.

– Тот как работы лишился, так в запой ушёл месяца на два. А осенью вовсе пропал. Через неделю в тернах нашли на шворке. Оно и нам недолго. Сами вымрем, как бизоны. – С последними словами Василий, окончательно попрощавшись, пошёл восвояси. Только свежий снег задорно скрипел под подошвами его войлочных ботинок с названием «прощай, молодость».

Я же, прикупив продуктов, считая по пути пустые хаты, долго, медленно возвращался домой. Было очень тоскливо и грустно оттого, что обворованной, обманутой, нищей предстала передо мной малая родина. Чувствовалось это особенно остро ещё и потому, что знал я, как процветают, живут в достатке деревни немецких бюргеров и голландских фермеров, как восторженно встречают рассветы шотландские пастухи и как горды своим по достоинству оцениваемым трудом французские, итальянские земледельцы.

«А ведь Краюха – тоже Европа, – философствовал я вечером, сидя за чашечкой чая у телевизора. Жаль, очень жаль, что только на карте. Что же мешает ей и сотням, тысячам таких же деревень обустроить свой быт успешно?» – задавал я сам себе извечный вопрос. И не находил ответа. Да, длиннорукие, хитрые чиновники-воры, да вечное разгильдяйство, безответственность власти, да неумение русского крестьянина относиться к своим обязанностям прагматично и скрупулёзно. Конечно, всё это есть. Но есть и другое. Взять хотя бы новейшую историю России, двадцать первый век – век высоких технологий, неограниченных возможностей, свобод. Ну отдали крестьянам в пользование землю, каждому свой пай, по-настоящему отдали. Бери! Вот, пожалуй, и всё. Ах да! Вместе с земельным паем получил русский мужик в пользование очень дельный лозунг, брошенный в деревни каким-то мракобесом от перестройки. Лозунг ясный, словно солнышко в безоблачном небе: «Конкурируй!»

Петька Суконников долго и нервно смеялся, когда рассказывал обо всём этом. С его слов получалось, будто бросили его в чисто поле на хромой кобыле с плугом, и должен он, чтобы не прослыть лентяем, соревноваться – конкурировать, значит, – с западным фермером, сияющим улыбочкой из окошка новенького трактора «Джон Дир».

Хм, почему раньше я об этом не задумывался?! И представляя в уме всю мощь иностранного агрегата, мысленно сравнивая его с хромой кобылой, теперь продолжал раздумывать дальше: а они самоубийцы – русские мужички! В эпоху экономических войн самое лучшее, что их в дальнейшем ожидает, – рабство. Разве работать за миску похлёбки – это не рабство? Вообще, по законам рынка, неконкурентоспособные не выживают. А какой у нас цивилизованный рынок? Ха! Базар – обыкновенный, дикий, стихийный базар!

Совершенно неконтролируемые, нерегулируемые никем и ничем цены, всякие там заговоры компаний, чёрные рейдеры, налётчики, господа лентяи-чиновники и прочее, прочее, прочее. Нет, они явно самоубийцы, эти русские мужички! Какое счастье, что нашёл я ещё хоть что-то оставшееся от Краюхи!

С такими очень невесёлыми думами погасил свет и, щёлкнув пультом телевизора, лёг в кровать. Снились мне в ту ночь то Петька верхом на кляче, облачённый в богатырские доспехи с копьём наперевес; то улыбающийся, мордатый дядька в комбинезоне, машущий бейсболкой из раскрытого окошка трактора «Джон Дир». А ещё снились мне пустые дома и торчавшие из-под снега, хаотично разбросанные оскалы бетонных балок перекрытий – всё, что осталось от разбитых, разрушенных краюхинских животноводческих ферм. Будто вновь орды безжалостного хана Мамая, сметая всё на своём пути, промчались через мою малую родину!

Наутро проснулся сам не свой. Вдруг почему-то захотелось немедленно заколотить окна родной хаты и вернуться под сень цивилизации. А что тут делать?! В этих заброшенных, пустынных джунглях! Если бы они не были родиной, то, клянусь, так бы я и сделал. Но они ею были, есть и будут навсегда. Наверное, поэтому, как только вспомнилось об этом, сразу же первый порыв угас; хотя совершенно не представлял, для чего деревенские, давно забытые проблемы должны были снова возникать на моём пути, а вернее – для чего и зачем так близко, так трепетно восприняло моё сердце чужую боль. Казалось, что такого не могло быть. Но так было. Оно – сердце – словно отделилось от разума. И когда разум говорил: «Паша, зачем ты вникаешь в дебри? Живи и радуйся. Тех денег, которые есть, хватит твоим детям и внукам. Не создавай сам себе лишних проблем!» – а на сердце сразу же жгло: «Эх, Павлик-Павлик, помнишь, как в Краюхе целыми улицами сдавались «под ключ» новые дома? Теперь они пусты! Помнишь, какие толпы молодёжи собирал на вечерний сеанс ухоженный, просторный сельский клуб? А ведь он почти рухнул! Помнишь, Павлик, детский сад, куда впервые привела тебя за руку мама? Амбарный замок висит нынче на его покосившихся дверях!»

Подобное несогласие в самом себе снова заставило крепко задуматься. И вновь молчание было ответом на все встававшие передо мной вопросы. Никакой логики! Ведь всего, ну, скажем, год назад я мог одной своей подписью смести с лица земли не один, а даже несколько хуторков, мешавших осуществлению какого-либо грандиозного проекта.

Людям – квартиры, хаты – под бульдозер. Легко! Все довольны, все смеются!

А все ли?

Быть может, какой-нибудь Григорий Пантелеич, бывший тракторист, так и не смог привыкнуть на чужом месте. Быть может, дни и ночи напролёт смотрел он тоскливым взглядом с балкона пятого этажа туда, за город, где в погоне за бешеной прибылью выкорчевал стальной бульдозер его вековые корни. Смотрел, смотрел да так незаметно, трижды прокляв несовершенный жестокий мир, и усоп.

Но тогда не задумывался я об этом ни на секунду. Так почему же задумался теперь?

И кто сказал, что в человеческой душе есть логика?! Откуда он это взял?

Февраль, впрочем, как и прошедший январь, в этом году особо не буйствовал. Ночами ещё случались довольно сильные морозцы, но дни хоть и пасмурные, но тёплые ясно давали понять, что весна не за горами.

В Маруськином саду неугомонно чирикали собиравшиеся в большие стаи воробьи. Иногда резко налетавший ветерок настойчиво разносил их радостный гвалт по всей округе.

На Сретенье, к полудню, у Суконниковых на хозяйственном дворе громко прогорланил чёрный, с малиновым гребнем петух. Закончив феерическую песнь, он с важным видом прошагал к лужице талой воды посреди двора и, косясь по сторонам, опустил в неё короткий крепкий клювец. Тут же, вскинув кверху голову, зажмурил от удовольствия маленькие бусинки-глаза. Так проделал петух несколько раз и, вдоволь напившись, отправился наводить порядки в курятнике.

Петро пристально наблюдал за птицей издалека. В самом углу двора присел он на кучу пиленых дров, курил. Заметив, что петух попил из лужицы, подумал: «Ага! Весна должна быть по всем приметам ранняя. Хотя какие они теперь, приметы? Всё наблюдалось и примечалось давным-давно, в старину. Не было тогда ни самолётов, ни атома, ни всяких химических заводов. Так что теперь приметам доверять – дохлое дело. – И, глубоко затянувшись сигаретным дымом, выпуская его одновременно ртом и носом, Петро про себя решил: – А может? А вдруг? Зима, ведь хоть и тёплая, но сена ушло слишком много. Да и дровишки тают, словно тот скупой снег. Хошь не хошь, надо к приметам приглядываться. Авось на дурака сбудется!»

Петро Тимофеич поплевал на окурок и, бросив его в неглубокий, напитанный водой снег, придавил сверху кирзовым сапогом. Рассиживаться некогда. Хозяин медленно, явно оберегая от резких движений поясницу, поднялся. Завидев его, как по команде, протяжно забунела скотина.

Время поить.

– Сейчас-сейчас, волчья еда, – по-доброму бранился Петро, выискивая взглядом пустые вёдра. – И день, и ночь бы ели да пили. Ни праздника с вами, ни выходного…

Наконец-то разглядев посудину, не спеша поковылял поить скотину. Воду из колодца носил молча, сцепив зубы. Не так тяжелы вёдра, как спина спасу не даёт: ноет и ноет, ноет и ноет!

Вот так вот работает Суконников. Работает да думочки передумывает. А что ему? Радость хоть небольшая, но есть. Сашка-сын дней десять назад в город укатил. Насилу уговорил его Петро Тимофеич. А вчера звонила Оксана, сказала, что устроился сын работать на трубный завод. Зарплата не ахти, но на жизнь хватит. Опять же общежитие предоставили – уже жирный плюс. Поработает до весны, а там учиться будет пробовать поступать. Хотел в сельскохозяйственный университет, да Петро ему отсоветовал. Где оно – сельское хозяйство?! Только по дворам и осталось. Да не доросли ещё крестьяне, чтобы специалистов затребовать. Их самих травят не вытравят. Никому они не нужны свободные и богатые.

Это кто ж тогда работать-вкалывать станет? Кто ж кормить будет орды чиновников да богачей новоявленных? И растёт, ширится поколение нищих. Ну да, одеты, неголодны: только и всего. А вот образование достойное получить, полечиться, на курорты, к примеру, съездить или просто на мир взглянуть – это фигу! Большую с маслом! Вот и отсоветовал Петро Сашку в сельхоз поступать. На семейном совете решили: пусть пробует в педагогический. Детишки у всех одинаковые родятся, что у бедных, что у богачей; всех нужно сперва научить читать и писать. Что бы там ни было, школа в любое время необходима. А времена в России ох как любят меняться!

Вообще-то Петро над этим много размышлял. А как же?! Во временах любой любит покопаться. Любой ищет в них что-то для себя хорошее. Вот и Петька искал. Искал, искал, да только стало ему всё чаще казаться, что напрасно он этому сподобился, что не найти ему в тёмной комнате чёрной кошки.

Тогда, при полнейшем социализме, чуял нутром Петро Тимофеич, что что-то вокруг не так. И жить вроде бы не тяжело, а всё равно где-то что-то не дорабатывает, не до конца отлажен неплохой, в принципе, механизм. Эх, тогда бы заменить в том механизме гаечку или винтик какой; глядишь, и настроилось бы. Нет, не стали менять. Решили, что легче сперва разрушить, а потом строить всё новое. Вот мудрецы-хитрецы! Как всегда: до основанья, а затем…

Вот это так решили-постановили! Будто без меня меня женили. И не разберётся Петро в «теперь», как ни старается. То ли скуден крестьянский ум, то ли специально всё запутано, чтобы такие, как он, ничего не поняли. И трезво ему хочется, без паники, без крайностей – да не получается. Политики почти все остались те же, что и были. Пекутся с трибун о народном благе, слёзы горькие льют, горой за простой люд стоят, а на деле ничего не меняется. Из зимы в зиму вгрызается Петро Суконников рубаком в мёрзлый кизяк, а толку никакого. Не прибавляется капиталу; никак не богатеется! Спину полечить и то не на что. Уже и помереть ему не страшно – не жалко такого блага земного, да жалко Лизаньку: не расплатится баба за похороны. Опять же дети! Их и без того четыре миллиона беспризорных по стране шляется. Эх, времена, временишки! Видно, простолюдину на Руси никогда не зажить по-человечески. Закричал бы сейчас Петро на всю огромную страну: «А ну-ка, шапки долой! Помянем светлую память Леонида Ильича Брежнева!» Только при нём и вздохнули крестьяне; только при нём и отпустило. Крикнул бы, да не услышит никто. А потому молча носит и носит Суконников воду из колодца, поит и поит ненасытную скотину. А что ему? Радость у него – сын в город укатил.

Наконец, напились коровы и гуляк, закруглели бока сытых овец. Устало вздохнул Петро Тимофеич, убирая пустые вёдра из последнего база.

В то самое время вышла к нему во двор жёнушка. Телогрейка на ней затёртая-презатёртая, шапочка пуховая вязаная да штаны непонятного фасону. В глазах тревога.

– Ой, Петь, забыли, что сегодня свинья должна пороситься?

– Ничего не забыли, – отвечает Петро. – Спозаранку за ней наблюдал. К еде не подошла, солому в зубах таскает – гнездо стелет. Ждём, мать, к вечеру должна или в ночь. А может, и уже? Айда глянем.

Вместе супруги пошли в самый дальний сараюшко. На ходу жаловались друг другу о том, что и не смотрели б глаза на этих свиней. Закупочная цена упала ниже плинтуса, а мороки выше крыши, да и зерно дорожает не по дням, а по часам.

Пришли. Петро пропустил вперёд жену, вошёл в сарай сам, быстро захлопнув двери, чтобы не выветривалось драгоценное тепло.

Свинья оказалась умницей. В дальнем углу сарая, под включенной предусмотрительным хозяином лампочкой, свила, натоптала она плотный овал из соломы. В центре него – углубление типа воронки. Гнездо сделано с толком и аккуратно, словно не копытами и рылом животного, а человеческими руками.

Свиноматка горой лежала на краю воронки, свесив над ней огромное, с торчащими сосками вымя. Вокруг него шустро суетились шестеро розовых подслеповатых поросяток. Они то затихали, нащупав настырными пятачками тёплую плоть сосков, то пытались поменять местонахождение и хаотично ползали, при этом недовольно скуля.

Петро и Елизавета замерли, с умилением разглядывая новорождённых.

– Вот тебе и в ночь! А они вон они, уже готовенькие!

– Ага! Кажись, шестеро… Маловато что-то…

– Петь, да хватит и этих: лишь бы не хворали. На молочке поднимутся. Там у нас ещё две свиноматки такие, что на апрель пороситься. Что Господь ни даёт – всё к лучшему. Сама-то, гля, какая умница! Иная как мегера.

– Ну да. Вроде спокойненькая. Ладно уж, что есть, то наше. Выжили б эти, а то зимы ещё полмесяца. Да оно и в марте может так завернуть!

– Ничего, им лишь бы первые несколько дней продержаться, там пойдут…

Петро и Елизавета шёпотом, чтобы не напугать свиноматку, ещё долго беседовали, строили планы на будущее. Разве могли они знать, что цены русского базара упадут ещё ниже, чем ниже плинтуса, а жестокая засуха погубит урожаи зерновых? Разве могли знать, что по той причине придётся им посреди лета почти полностью уничтожить поголовье свиней? Взрослых поросят и подростков Суконниковы будут вынуждены чуть ли не задаром отдать спекулянтам, а молодняк Петро молча, сцепив зубы, нахмурив лоб, выбьет о лежащий за сараями берёзовый чурбан и скормит собакам.

Жестоко? Наверное… Но таковы законы того, без чего, говорят, не может быть и жизни на земле.

Жестоко? Наверное… Но ещё многим человеческим поступкам нет и не будет объяснения.

Жестоко. Но всё это будет потом, а теперь…

…Воркует, воркует вполголоса чета Суконниковых, глядя на снующих у полного материнского вымени розовых поросяток. Знают Петро с Елизаветой, сколько сил немереных нужно для того, чтобы превратились крохотные поросятки во взрослых, готовых к забою свиней. Не одну ночушку нужно будет вскочить с тёплой постели да сбегать в сараюшко посмотреть, кучкой ли спят малыши, не расползлись ли по дальним углам. Да знай поглядывай под хвостики, чтоб, не дай бог, не запоносили. А случится – так вари дубовой коры, пои отваром. Ещё вдруг не поможет! Тогда заряжай шприцы, вкалывай антибиотики. И прокастрировать нужно, прививки вовремя поделать. И-и-их, да кто и когда его учитывал – крестьянский каторжный труд?!

Однако довольны Суконниковы: богаче стали на целых шестерых поросят! Лишь изредка мелькнёт в Петькиных глазах грусть-тоска, едва вспомнит он о «весёлых ребятах» – перекупщиках.

«Эх, – подумает, – вырастить бы да самому продать на рынке».

Да какое там! Один раз пробовал Петро Тимофеич поторговаться.

Потребовали с него дань другие «весёлые ребята» – бандиты. Разъерепенился Петро, не отдал того, чего от него требовали. Тут же подошли два высоких скуластых верзилы, плеснули на свиную тушу хлоркой и всё – продавай, дядя, кому хочешь!..

Ну, кажись, намечтались довольные хозяева. Потихоньку, стараясь не шуметь, покинули благополучное семейство. Не спеша шли по хозяйственному двору.

– Пойдём уж обедать, отец, – ласково позвала мужа ступавшая первой Елизавета.

Петро осмотрелся по базам, вскинул взор в пасмурное небо.

– Теперь уже скоро на ночь управлять худобину. Задержались мы маненько.

Елизавета слегка поотстала, взяла супруга за рукав и призывно потянула:

– Ладно тебе, успеем. Дня уже заметно прибавилось: февраль не декабрь.

– Ну, пошли, – довольно легко согласился Петро. – Хоть кофейку выпьем с бутербродами, а то ног не поднесу управиться.

Вместе направились они к дому.

Пасмурно, пасмурно в февральском небе. Не угадаешь, где солнце, не поймёшь, сколько времени. Да и к чему оно крестьянину? Мыкнула на базах скотина – значит, пора: действуй, конкурируй, бейся с ветряными мельницами, вечнообманутый сын великой державы.

Вихрем ворвался в наш широкий степной край запах весны. Воздух лёгок и свеж, особенно ранними утрами, когда первый луч солнца едва коснётся прихваченных за ночь морозцем шалых луж. В такие моменты радуется глаз, поёт душа. Кажется: протяни руки – и обнимешь высокое небо! Едва ли, но всё равно кажется, потому что весенний воздух слишком уж полон иллюзий, слишком необычен.

Заметно прибавившимися днями, поцелованные ярким солнцем, весёлой капелью плачут висящие с крыш хат и сараев длинные сосульки. Озерцами паруют под ними небольшие мутные лужицы.

Вечерами, когда серой шалью сумерек накроет деревню, в разных концах её голосят истошными воплями зовущие подруг коты. Они тоже чуют запах весны – этот запах просыпающейся жизни, неотвратимо наступающей любви.

Я – строю! Пока ещё виртуально, но строю. Конечно, весна. Поэтому скачут мысли вразноброд, невпопад. Но пытаюсь аккуратно, кропотливо, тщательно выделить самое необходимое, самое важное для того, чтобы снова не впасть в депрессию из-за невообразимого хаоса в голове.

Что же я строю? Прежде всего (а я уже признавался в том, что жуткий эгоист) хочется личного счастья.

О, как сомнительно и сугубо индивидуально это понятие! Как все мы осторожничаем, становимся серьёзными и задумчивыми, прежде чем ответить на вопрос: «А счастлив ли ты?»

Мой случай не исключение. Иногда кажется, что я уже счастлив. А что? Денег – куры не клюют. Чего ж ещё надо? И тогда начинаю жутко фантазировать о том, чего мне хотелось бы. Да вроде и немногого. Если бы вдруг нечаянно уснуть в кресле перед телевизором, а кто-то подошёл бы и заботливой рукой накрыл теплым пледом, чтобы я не замёрз; если бы мог я от чистого сердца подарить кому-то самый лучший в мире букет алых роз, а эта кто-то обняла и нежно поцеловала бы меня; если бы жива была моя мама; если бы хоть изредка мог общаться я с дочерью; если бы вокруг Краюхи – вокруг моей Краюхи! – рос в полях не бурьян, а тугой, полновесный колос пшеницы…

И вот я уже ясно понимаю, что слишком много этих «если». Может, что, скорее всего, не хватит всей жизни, чтобы они исполнились; а некоторые невыполнимы вообще. Но я человек обыкновенный и живой, а это значит только одно: буду, должен стараться, двигаться, спотыкаться, падать и, если нужно, ползти к тому, чего хотелось бы. Однажды меня научили, что «человек – это звучит гордо!». И теперь, когда немало повидал в жизни, когда последние лет двадцать меня пытаются в этом разубедить, теперь хочется сказать о том, что не сдамся. Буду просить у милостивого Господа, чтобы дал он силы думать, что это именно так, а не иначе.

Быть может, оттого, что считаю я подобным образом, и запали в мысли о личном счастье краюхинские поля. Да и не только они, а и вся моя многострадальная, словно дикой ордой опустошённая, малая родина. Ну скажите: кому приятно видеть вокруг того места, где родился и вырос, голые руины; кому приятно каждый день встречаться с потухшими, затравленными взглядами соотечественников?

И вот поэтому я – строю! Пока ещё виртуально, в уме, но строю. Мне хочется сделать всё спонтанно и быстро. В мыслях уже вижу аккуратные, приведённые в порядок краюхинские улочки. Вижу асфальтированные дороги по деревне и живописные, полные благоухающих цветов палисадники. Вижу, как под вечер возвращаются с работы в свои благоустроенные дома довольные зарплатой, счастливые односельчане. Вижу их смеющихся детишек. Вижу, как все рады они жизни и как уверенно устремлены в будущее их взгляды. Всё это я вижу ясно и отчётливо! Почему? Да потому что всё это уже видел. Видел в странах менее великих, чем Россия; в странах с территорией, равной любой из средних областей Российской Федерации. Там смогли. Смогли безо всяких грандиозных потрясений и кровавых событий наладить обыкновенный человеческий быт. А сможем ли мы? Получится ли у меня вырвать, выцарапать хотя бы Краюху из решительно наступившей на мою землю первобытной дикости? Наверное, да, но не так скоро. Почему наверное? Да потому что даже Петро Суконников – самый близкий товарищ, – выслушав вкратце кое-какие мои соображения, сильно задумался. Задумался, а потом слегка печальным голосом вдруг сказал:

– Э-э-э, да ты идеалист, Паша! Ничего не выйдет.

– Почему это?! – возмутился тогда я. – Разве люди не захотят своими руками создать приличные условия жизни для самих же себя и своих детей?

Петро снова подумал и понуро ответил:

– Наши не захотят! Слишком много раз обмануты великими походами к прекрасной судьбе. А потом: совесть, Паша. За последние пятнадцать лет у нас вытравили совесть вообще как понятие, как чувство. Чтобы идти к тому, о чём ты размечтался, нужно поклоняться совести и чести, а не деньгам. Мне всё больше кажется, что теперь невозможно само осознание этого. Нас утопили в низменных инстинктах и вдалбливают в головы, что всё так и должно быть, что сила и хамство – есть благо. О справедливости, об элементарной справедливости запрещено даже мечтать!..

Петро говорил ещё долго. А я, долго и внимательно слушая его деловитый басок, делал для себя кое-какие неутешительные выводы. Главное, что поражало, так это то, насколько убита в обыкновенном русском крестьянине вера в лучшую, достойную жизнь. А ещё удивлялся, как он – деревенщина-засельщина – умеет трезво рассуждать! Все Петькины доводы и сравнения были очень живы; во всём, что говорил он, улавливался неоспоримый твёрдый характер чётких доказательств, весомейших аргументов. Вот где дохнула мне в лицо горькая мужицкая правда!

А ведь ещё совсем недавно, в столице, едва в деловых кругах заходил разговор о деревне, как тут же примерно восемь из десяти человек с пеной у рта пытались доказать, что наша деревня совершенно бесперспективна, что живут в ней сплошь тунеядцы и алкоголики. Мне тогда не хотелось им верить, а теперь-то я точно знал, что это совсем не так. И чем сильнее укреплялась во мне эта уверенность, тем меньше оставалось там свободного места для всевозможных сомнений и нерешительности.

Пытаясь определиться, с чего же начать действовать, я настойчиво, кропотливо, тщательно наблюдал и анализировал нынешнюю ситуацию в Краюхе. И вот что удалось мне увидеть, услышать и понять.

Односельчане, как и всё наше теперешнее подобие общества, разделились на несколько категорий. В первую зачислил я человек пять самых состоятельных. Трое из них ранее были руководителями некогда богатейшего местного колхоза. В самый разгар перестройки удалось им «приватизировать» значительную долю колхозного имущества. Теперь всё у них было: машины, трактора, сеялки, веялки и даже имелся мехток, которым они по договорённости пользовались сообща.

Земли эти трое взяли в аренду у местных обыкновенных работяг, таких как Петро Суконников. Не сумели те вовремя увернуться в новой жизни, вот и отдали скрепя сердце паи бывшим начальничкам, нынешним «реформаторам». А они теперь на работу сезонную односельчан и нанимают. А вспыльчивые! А заносчивые! Кичатся, что своими руками новую Россию куют. Работягам же платят гроши. Да всё норовят нелегально нанять, чтоб налоги не платить, в случае чего объявить, чья хата с краю. Какой там соцпакет?! Какой там КЗОТ?!

Остальные двое, из состоятельных, нынешние управляющие филиалом «Агро-Холдинга». Начальство-то их далеко сидит или на Канарских островах на пляжах лежит, а они тут, на месте всем заправляют. Нет, они, конечно, интересы хозяев блюдут неукоснительно. За что зарплаты имеют приличные. Но плюс к этому есть у них свои, нигде, ни в каких документах не учтённые поля. Обрабатываются они за счёт «Агро-Холдинга» (бесплатно), а всю прибыль делят эти два неприметных, невзрачненьких управляющих. Они не слишком крикливы. Всё тишком да ничком. И детишки их в престижных вузах учатся. Квартирки у них в областном центре появились; так, на всякий случай. Россия ведь, она спешит, торопится, мчится. Не знаешь, где наутро окажешься.

Такова вот в Краюхе высшая, элитная пятёрка «новых русских» семей.

Конечно, всё, что сказал я о них, – со слов Петьки Суконникова. Самому-то мне ещё невдомёк разобраться в столь тонких вопросах новой деревенской политики: слишком мало времени прошло с тех пор, как вернулся. Но себе я твёрдо пообещал, что раз уж угораздило это совершить, то обязан всем нутром своим вникнуть в далеко непростой крестьянский жизненный уклад.

Итак, во вторую категорию соотечественников, по моим представлениям, вошли простые, обыкновенные работяги: те, кто пытались не отстать от времени; те, кто старались дать хоть мало-мальски достойное образование детишкам; те, кто всеми усилиями, всеми напряжениями жил стремлением просуществовать день следующий немного лучше, чем день предыдущий. Одним словом, это те, на ком на самом деле держится наша великая могучая держава. Хотя этого о себе они никогда не скажут. Ну разве что в какой-нибудь праздничек да за щедрым застольем. А в длинные, скучные будни заняты они только трудом – кропотливым, подчас непосильным, убийственным трудом.

Каждый день из окна хаты наблюдал я, как работают Петро Суконников с женой Елизаветой. Не покладая рук, не чувствуя ног, топчутся день-деньской подле хозяйства. То накормят, то напоят, то почистят навоз. А теперь ещё и целыми, довольно длинными ночами горит у них в сараях свет. Март – время массового окота, отёла. И когда мне, не загруженному физическим трудом, не спится, то, глядя от скуки в окошко, замечаю, как по двору Суконниковых нет-нет да и промелькнёт от дома к сараям тёмный силуэт беспокойного хозяина, иногда хозяйки. Всё доглядывают: не надумала ли овечка, не приспичило ли свиноматке?

А как же? Роды – всегда хлопотное дело. Очень холодно ещё по ночам. Случись, замёрзнет приплод – считай, весь год насмарку пошёл. Так вот и живут – хлеб жуют. Нет им покоя ни в светлый день, ни в тёмную ночь. И всё это для того, чтобы еле-еле сводить концы с концами.

Таких семей в Краюхе большинство. Они уже приняли новую жизнь, поверили в лучшее существование, но с каждым годом, разочаровываясь всё больше и больше, начинали осознавать, что новая жизнь отказывается их принять. Каждый миг на земле для этих людей стоил огромного напряжения физических и моральных сил. Я всё больше убеждался в том, что не смог бы теперь жить так же, как они. А ещё думал, что там, в столице, и не подозревают о столь убогом существовании своих соотечественников. И тут же накатывала на меня волна нездорового пессимизма. Ну кто я такой? Неужели смогу помочь им всем?

И всё-таки, наблюдая за следующим контингентом людишек, говорил я сам себе, что всё равно буду пытаться исправить хотя бы краюхинский непутёвый быт. А контингент (именно так, а не иначе) этот состоял из местных алкоголиков и бездельников. Но раньше-то, раньше! Почти все они были великолепными трудолюбивыми работниками. Многие, не без исключения, конечно, сложили руки и стали пить горькую не по своей воле. Вернее, по признакам слабой силы этой воли. А что было делать?

Когда развалился краюхинский колхоз «Путь к коммунизму», то механизаторы, доярки, свинарки и телятницы – сотни людей – остались без работы. Каждый день им нужно было думать о том, где взять денег на кусок хлеба, чем накормить, во что одеть детишек. Конечно, большинство крестьян создали ЛПХ и за счёт них стали выживать. Не жить, а выживать! Но были и такие, кто не смог понять, что наступившая свобода – это прежде всего адский, каторжный труд. Не поняв главного, с утра до вечера поносили они новый строй последними словами. Испытывая неуютность в настоящем, не видя на горизонте будущего, люди топили страхи в огненной сивухе. И спивались! И гибли от неё! Часто потрясали кулаками пьяные компании, орали вслед владельцам краюхинских магазинов: «Ничего, придут ещё наши!» Хотя не знали они теперь, кто такие «наши» и куда придут.

Но в основном пили молча. Собирались, кучковались по злачным местам и пили. Заливали самогоном кто воспоминания о прошлом, кто неразделённую любовь, а кто дикую злость на очередной пустой ненужный день. И никому до них не было дела. Сами они уже не боялись захлебнуться этой всеобъемлющей, грозной и заманчивой штукой – свободой. Сила у них была и воля была, а вот силы воли не было.

Примерно таким предстало передо мной краюхинское общество. Естественно, что за три месяца узнал о теперешней жизни селян далеко не всё, а только поверхностно. Но даже это смело позволяло делать выводы относительно перспектив Краюхи. Главным, как я считал, было то, что в деревне остался прочный костяк порядочных, работящих людей.

Неожиданный энтузиазм распирал мою даже немного помолодевшую (а она ещё и так нестарая) душу. Я был готов к добрым делам, несмотря на то что Петро Суконников всё время подсмеивался, стоило завести об этом речь.

– Знаешь, Паша, – говаривал он, – не делай людям добра – не будет тебе зла!

Да ладно его! Он всё время ворчит, этот Петро. Ещё и с недоверием косится. Не верит в то, что я на Севере много денег заработал.

Интересно, а что бы он сказал, если бы узнал, сколько их всего у меня имеется?! Ой, ну дело совсем-то не в этом!..

Итак, заканчивался месяц март, а я ещё не решил, с чего же начинать реальную помощь деревне и односельчанам. Грандиозные проекты, которые проворачивал несколько ранее в сфере строительства, казались мне теперь не такими уж и великими. Но польза от них была, это точно. Осуществляя их тогда, преодолевая, казалось, непреодолимые трудности, имел я в душе некую уверенность теперь. Уверенность в том, что смогу, справлюсь.

Днями и ночами напролёт не выключался новый компьютер. Я исследовал арендование земель, цены на сельхозтехнику, цены на ГСМ и зерновые рынки. Погодные условия, составы почв, всхожесть различных семян и рентабельность животноводческих ферм, развитие овцеводства, а также лизинги, кредиты, «подводные течения» сельскохозяйственного нацпроекта – одним словом, всё (!) привлекало моё разгулявшееся заострённое внимание. Нужно было верно оценить ситуацию, выбрать единственно правильное направление. Не слепо, полагаясь на одну лишь интуицию, бросаться вперёд, а взвешенно, предельно точно, рассчитав все «за» и «против», не спеша выйти на старт. Ошибки быть не должно!

Трудился я со всей самоотдачей и великим энтузиазмом. Короткие перерывы случались лишь иногда, когда приходил в гости Петро Суконников. Да, пожалуй, ещё одно щекотливое обстоятельство мешало работе. Едва в сумерках начинали голосить кошачьи свадьбы, как тут же мысли сбивались и наскакивали одна на другую. Тщетно пытался я вернуться в рабочее состояние. Погасив компьютер, поворачивался к окошку, с грустью всматривался в неотвратимо надвигающуюся одинокую ночь; ещё одну – холодную и пустынную. Всё чаще в такие моменты вставал передо мной образ почтальонши Зои. И я переводил взгляд на стол, где лежали уже три номера «Спид-Инфо». Три нечитанных номера, положенных её нежной ручкой в мой почтовый ящик! Вскоре должен быть и четвёртый. Ах, Зоя, как хотелось бы вместе с тобой прочитать эти чёртовы газеты! Как хотелось бы потом крепких объятий и сладких поцелуев!

Желание становилось настолько сильным, что в пору было выскакивать на улицу и, взобравшись на раскидистую макушку яблони, голосить по-кошачьи на всю Краюху, на весь мир.

«Нет, поразительно! Наверное, первобытность не оставит нас никогда», – думал я и, пугаясь собственных мыслей, шёл побродить за околицу. А когда, замёрзнув, возвращался и в одиночестве забирался под ледяное одеяло, то каждый раз сам себе говорил: «Всё. Завтра же расспрошу о ней у Петьки!»

Но каждый раз наутро откладывал на будущее то, что собирался сделать перед сном. Это была своего рода борьба с самим собой. Ведь я ещё точно не мог решить: стоит ли обременять себя серьёзными отношениями? А именно только так рассматривалось знакомство с Зоей. Конечно же, не на одну ночь! Если бы это было так, то зачем о ней думать? С моими-то возможностями! Я мог сделать один коротенький звонок по телефону, и через время явились бы хоть с десяток женщин. (Нынче свобода: любой каприз за ваши деньги!) Но я не хотел. Вернее, чего там лукавить, я боролся и с тем, чтобы не сделать этот треклятый звонок. Таков уж мир. Как сказал один уважаемый мной человек: «Бороться – пока бежит теплая по венам кровь!»

Деревенька-сирота! Бессовестно выманивает молодёжь сытая, беззаботная, городская жизнь. Расширяются тихие приветливые погосты, навеки принимая людей отживших. Буйной зеленью зарастают ведущие к тебе дороги и стёжки. Толстая пыль забвения тяжело оседает на ветхие крыши быстро пустеющих хат.

Деревенька-сирота! Неужели навсегда стихнет на твоих узеньких улочках весёлый детский смех? Неужели пройдёт совсем немного времени, и только дикий зверь по первой зимней пороше оставит свои следы у памятника «Воинам-землякам, погибшим в годы Гражданской и Великой Отечественной войн»? Неужели некуда будет приехать в отпуск тем, кто когда-то бежал от тебя сломя голову?

Деревенька-сирота – свеча горящая! Тухнешь ты от гиблого ветра времени, грозясь оставить нас в полной темноте.

Страшно!

Я снова оказался в затруднительном положении. Конечно, не в таком, в каком пребывал осенью и зимой, но всё же… Дело в том, что не могу точно понять, чего хочется больше: счастья для всех или же лишь для себя?

А вообще-то, наверное, взрослею. Что ни мысль – тут же тысяча сомнений. И очень трудно с таким багажом топать по свету. Тем более в моей стране. В стране, где только решительность даёт возможности жить по-человечески. Конечно, решительность разумная… Ну вот, опять брюзжать начал… «Паша, не сметь! – говорю сам себе. – В конце концов, ещё есть к чему стремиться. Интересно, даже очень, что из этого стремления получится?»

Итак, окончательно решив сочетать полезное с приятным, взялся я за дело.

Десятого апреля 2007 года возникло и было официально зарегистрировано КФХ Зайцева.

Понимая, что сроки, необходимые для начала весенне-полевых работ, истекают, я старался скорее разделаться с организационными вопросами. Но не тут-то было! Десятки маленьких и больших чиновников в своих уютненьких тёплых кабинетах, казалось, только меня и дожидались.

«Здравствуйте, Пал Палыч. Как самочувствие? А знаете ли, у вас там – за Берёзовым – земли получше: камня в полях почти нет, да и урожаи ещё при колхозах богатейшие были. Она, эта земелька, у нас числится – в земфонде. А? Что? Хотели бы её оформить? Ну конечно же, пойдём навстречу! Неужели ж мы, русские люди, и не договоримся?..»

Или: «Добрый день, Павел Павлович. Печать ваша будет готова недели через три-четыре. Ой, извините, что всё так медленно делается. Конечно, можно позвонить Люде, Людмиле Викторовне, но у неё дел невпроворот. Что? Побыстрее? Спешите оформить документы? Ну, хорошо. Конечно, попробую. Что мы, не люди, что ли? Государства договариваются, а человек с человеком тем более в состоянии найти общий язык…» Примерно подобные речи выслушивал я изо дня в день. Эти «человеческие» отношения стоили мне кучу нервов. Ну и, естественно, такую же кучу денег. Хорошо ещё, что в провинции цены куда скромнее, чем в столице, иначе моё КФХ разорилось бы, так и не заработав свой первый рубль. Тут я немного слукавил. Хотя, будь на моём месте обыкновенный, начинающий своё дело молодой человек, всё могло так бы и произойти. Вот есть по телевизору передачи, где каскадёры выполняют различные трюки, а внизу бежит строка: «Не пытайтесь повторить: опасно для жизни!» Нечто подобное хотел бы сказать и я. Не пытайтесь повторить: опасно для кошелька!

Но больше всего угнетало отсутствие связей: деловых, партнёрских, человеческих. А попросту – не было блата.

О, это словцо не из жаргона! Это словцо, с расшифровкой понятия, следует размещать в любом русском словаре или энциклопедии на первой, главной, странице. Ибо в нашей могучей стране всё делается по блату. Раздаются земли, покупаются яхты, строятся коттеджи, дороги и даже газопроводы. И если есть могущественные друзья – всё у ваших ног! Даже слово «закон» сияет у нас не так ярко, как слово «блат». Блат – второе солнце над Россией. Хорошо тому, кому оно светит. И горе тому, кому нет.

На текущий момент, кроме обыкновенного, настоящего солнышка над головой, мне пока больше ничего не светило. Малейшие и мельчайшие организационные, финансовые вопросы приходилось решать в одиночку. Ах, как же не хватало этого второго светила, этого волшебного словечка – блат.

Но я нисколько не унывал, потому что имел самый сильный в мире магнит. Точно знал, что пройдёт совсем короткое время, и он стянет вокруг меня целую ораву людей, нужных и ненужных. Магнит этот – деньги.

Конечно, так и будет. А пока что в одиночку я прокладывал себе дорогу в неизвестности. Везло лишь иногда. Повстречался одноклассник, работавший в администрации района на серьёзной должности; в санэпидемстанции восседала заведующей давнишняя школьная подруга. Помощи от них было не особо, но хоть что-то. Даже этому «хоть что-то» был я несказанно рад.

В это напряжённейшее время каждую ночь перед сном мысленно подводил итоги дня ушедшего. И каждый раз отмечал, что радоваться пока что нечему.

«Конечно, – утешал я себя, – сельское хозяйство – это не строительство. В строительстве закупил материалы, нанял рабочих и толкового прораба – всё: сразу видно результат. Ну конечно, документация, прочее, прочее, но это быстро решаемые вопросы. А в сельском хозяйстве всё зависит от своевременной, правильной обработки земель, от погодных условий (короче, откуда ветер подует), от качества семян и разумного использования удобрений. Да мало ли ещё от чего зависит будущий урожай?!»

Но думать о нём мне, конечно же, было ещё очень рано. Пока что нужно чётко наладить весновспашку почвы. Так, кажется, называется этот способ обработки. Нет, естественно, что-то знал я и сам; ведь до восемнадцати лет прожил в деревне. Да и после армии немного поработал в колхозе. Но это было так давно. Так несерьёзно я тогда ко всему относился. А теперь нужно было не ошибаться, действовать предельно точно и грамотно. Поэтому, чтобы серьёзно пополнить скудный запас знаний о сельском хозяйстве, я с месяц назад купил и кропотливо изучал книгу одного из выдающихся земляков-земледельцев И. Мельникова «Шаги по земле». А что? Никогда не гнушался учиться, следовать советам людей образованных, умудрённых житейским опытом. Учиться и действовать!

Семнадцатого апреля привезли три новеньких трактора «Кировец». Конечно, это не «Джон Дир» и не «Бюллер», но при грамотном использовании очень даже неплохая техника. Тем более для начинающего земледельца. Я взял их по лизингу. Естественно, мог просто купить, но отдавать столько наличных денег не хотелось. Их чем больше, тем их жальче. А лизинг – самое то. Да, дороговато! Да, кабала! Но кто знает, что будет в этой стране завтра? А на сегодня получил я то, что мне требовалось.

Трактора с тягачей разгрузили у асфальтной насыпи. Нанятые люди перегнали их на мою новую базу. О ней следует рассказать отдельно.

На самом деле это был старый, полуразвалившийся телятник. Одно-единственное мало-мальски уцелевшее в горниле перестройки здание. Всё, что осталось от громадных краюхинских ферм и свинокомплекса. Я купил его у местного районного предпринимателя. А он, ещё раньше, у «добросовестных» начальников бывшего колхоза, которые, ссылаясь на неразбериху в стране и на неразумных политиков, в то время усердно прибирали к рукам колхозное имущество. Легко становились успешными бизнесменами, фермерами и очень уважаемыми людьми.

На настоящий момент в телятнике были целыми лишь крыша и стены. В торце здания имелась просторная комнатушка, бывшая когда-то для работников «красным уголком». За неделю мне (с помощью нанятых людей, конечно) удалось её немного облагородить, подвести электричество. Со временем станет прекрасно отделанным офисным кабинетом. Но это со временем. А пока что там было тепло, светло – и только.

Я поставил туда компьютер и нанял толкового бухгалтера со стажем. Вернее, бухгалтершу. Раиса Федотовна – пожилая, сухощавая, совершенно седая женщина в очках – хоть и имела прямую причастность к развалу местного колхоза, но в финансовых вопросах ей не было равных. Да и знакомства её выручали на первых порах очень даже неплохо. Банк, налоговая, райфо – все эти заведения были стихией Федотовны.

Ещё я взял к себе в только что образованное КФХ на работу сторожа, гордо именуемого охранником. Своего двоюродного брата Сергея.

Вместе с Василием возили его кодировать от спиртного в областной центр. За что жена Серёгина – Тамарка – была нам несказанно благодарна. Даже дядька Шурик отмяк душой: уже не так супился при встречах, хоть и сдержанно, но стал здороваться.

Так неуверенно, но настойчиво зарождалось моё хозяйство. Днём Федотовна усердно щёлкала клавиатурой компьютера и, иногда прерываясь на чашечку чая, бесстрастно взирала через окно на окружавшую телятник полынь. А ночью в «офисе» лихо храпел закодированный братан Серёга. Подозреваю, что оба они не особо-то верят в успех начатого предприятия. Но это их проблемы. А пока что я пообещал неплохой заработок, даже выдал аванс. И они сколь возможно добросовестно выполняли возложенные на них обязанности.

Итак, новенькие «Кировцы» стояли у телятника. Ой, не совсем нравится это слово. Будучи и навеки оставаясь в душе романтиком, придумал я для своей базы название, как мне показалось, более приятное. Фазенда! Звучит же?

Три «Кировца», словно три богатыря, высились на фоне обшарпанных, дырявых стен фазенды. Теперь нужны были трактористы.

Петро Суконников согласия на работу не дал. Хотя обещал я очень даже достойную зарплату, он наотрез отказался. «Не, Паша, не, – говорил Петька, – кончилась полевая эпопея. Здоровье совсем уж не то. А ну как скрючит спину? Куда тогда деваться?»

Предполагал, что Петро лукавит. Я уже немножко понял. Не осуждаю. Столько лет его травили и травят; столько лет обманывают, морочат голову обещаниями!! И он – добрый хозяин – затаился. За годы перестроек и переделов создал свою пусть маленькую, но империю. Где всё понятно и просто. Где девиз: как потопаешь – так и полопаешь. А работать «на дядю», пусть он даже лучший друг, – огромнейший риск. Ведь если работать – то работать на совесть. А значит, дома недогляд. А ежели дома недогляд да «дядя» надурит? Крах! Снова горбаться, недоедай, недосыпай – восстанавливай «империю». Так лучше уж пусть пока всё остаётся на своих местах. А там видно будет…

Наверняка Суконников так думает. Ну что ж – его право. Я не обижаюсь, всё понимаю. Таких, как Петро, в Краюхе немало. Звон грянувшего в начале девяностых колокола свободы слишком громко ударил им в уши. Слишком много страшного, непонятного выплеснулось вместе с этим ужасным звоном на головы вечных тружеников-крестьян. И тогда стали прятаться они от страшного и непонятного. Стали создавать свои маленькие мирки, пытаясь уцелеть, во чтобы то ни стало сохранить достойный образ человеческий. Нескоро ещё – ох как нескоро! – начнут открываться прочные забрала, в которые пришлось им облачиться.

Так или иначе, а двоих таких – настоящих работяг – мне всё-таки удалось уговорить. Это были отец и сын Фокины. Не с особым-то энтузиазмом, но они, кажется, поверили. А куда деваться? Если грести навоз из собственных катухов за жалкие гроши надоело до смерти.

Фокин-старший высоченного роста, с жилистыми, мозолистыми руками. Ещё при колхозе на своём стальном коне К-701 проявлял чудеса работоспособности. За доблестный труд даже был награждён орденом Ленина.

Одно немного смущало: староват уже Владимир Иванович; как-никак, а шестьдесят лет – далеко не шутки. Но ничего, хорошо хоть согласился. И сына за собой потащил.

Славка Фокин чуть пониже отца. Взгляд слегка рассеянный. При колхозе успел потрудиться только на стареньком ДТ‑75. В последних никогда не был, фамилию свою не позорил. Наверняка получил бы и новый трактор и орден, как батяня, но не успел. Развалился колхоз начисто! Славка было занялся пчёлами. Получалось. Но мёд девать некуда.

Раз отдал перекупщикам за копейки да два, да три. И всё. Словно мотыгой по рукам ударили. Перевёл пчёл.

Стал ездить на заработки в Москву. Сперва денег привозил неплохо. Хватало на хлеб, да ещё и с маслицем. Но потом надурили раз – не отдали зарплаты, да два, да три. Хана! Не поехал больше Славка на заработки. Так и отирался дома, по сараям. А семья! Двое детишек малых! Сами с женой ещё нестарые. И того хочется, и другого, и третьего. Вот так пришлось Славке поверить в мои добрые намерения. Здорово помог Владимир Иванович: повлиял мудрым советом на окончательное решение сына.

Пока Фокины ещё дня три протягивали и приводили в рабочее состояние узлы и агрегаты новых «кировцев», я настойчиво улаживал последние формальности с оформлением земли. После договорился с местным управляющим «Агро-Холдинга» о том, чтобы их бензовоз заправлял мои трактора прямо в поле. Управляющий оказался сговорчивым, до безумия жадным. Я заметил, как томно блеснули хищные глазёнки, едва увидел он в моих руках пятисотку. Дал ему просто так, типа: не подмажешь – не поедешь. На самом деле за эксплуатацию бензовоза и за ГСМ пришлось заплатить в районе, в генеральном офисе «Агро-Холдинга».

Вскоре наступил долгожданный момент. Два новеньких «Кировца», с зацепленными за них многооперационными сельхозорудиями, медленно двинулись в поле. Третий остался одиноко стоять у фазенды.

При повальной безработице в деревне я так и не нашёл путного тракториста. Брать абы кого, чтобы потом трепать нервы, не хотелось.

Вспомнился приятель, которого случайно встретил в райцентре на рынке. Он никак не мог найти продавца на своё частное предприятие. Спрашивал: «Нет там у вас в Краюхе человека, чтобы был не больно умный, но и не совсем дурак?» Я тогда развёл руками и, улыбаясь, переспросил: «А это как?» А вот теперь сам столкнулся с подбором кадров. Трудно это.

Нужно сказать, что земли-то удалось мне оформить в аренду не так уж много. Всего-навсего тысячу гектаров. Поэтому даже двоим новеньким энергонасыщенным красавцам-тракторам обработать её вполне по силам.

Предвкушаю, как некоторые воскликнут: «Ого! Сразу тысяча гектаров!» Именно так скажут те, кто знает, как тяжело обработать даже небольшой участочек земли. Кто знает, сколько сил, а самое главное – средств необходимо для этого!

Но для меня казалось, что это сущие пустяки. Не знаю, может быть, потому что чувствовал в себе силы немереные или, может, оттого, что средства были почти безграничны? Это обстоятельство позволяет иногда ощущать некоторую долю превосходства над другими. И почти незыблемую самоуверенность. Важно только помнить об этом «почти».

Итак, то, что стал я теперь называть «моей землёй», располагалось следующим образом. Два поля, по триста гектаров каждое, начинались в полукилометре от Краюхи, по обе стороны Берёзового ерика. Эту площадь смог выделить райземфонд. Когда-то её уже брали в аренду люди. Пытались фермерствовать. Один такой горе-хозяин по уши залез в кредиты и вынужден был скрыться в неизвестном направлении, а другой оказался со слишком богатой фантазией: то отчаянно пытался развести страусов, то засеять огромную площадь картофелем, чтобы потом изготавливать и продавать чипсы. То вдруг снисходила к нему идея выращивать кукурузу на хлопья. В итоге растранжирил он бездарно немалые средства и кредиты. Судебные приставы продали с молотка его технику. А выделявшаяся в пользование земля по причине необрабатывания была изъята в районный земфонд.

Еще два поля находились километров за пять, в степи. Была там такая довольно глубокая балка, напрочь заросшая низенькими, карликовыми дубками да татарским клёном. Балка эта почему-то называлась в народе Медвежьей. Вот вблизи неё и располагались ещё два взятых мной в аренду поля: одно площадью двести пятьдесят гектаров, другое – сто пятьдесят. Это была земля пайщиков. Когда расформировывался колхоз, каждому работающему достался земельный пай размером в двадцать гектаров. Пришедший тут же «Агро-Холдинг», посулив крестьянам бесплатного зерна и сена, выманил у них в долгосрочную аренду большую часть паёв. Но были среди бывших колхозников и такие, кто не поддался на сладкие речи и обещания. Выжидая, что же будет дальше, убрали они свои свидетельства на владение землёй в укромные места. Найти двадцать таких пайщиков помогли мне Петро, Василий и Федотовна. Еле уговорил крестьян отдать землю в аренду. Они не верят уже ничему и никому! Пришлось составлять с каждым письменные договоры, по которым я обязывался с будущего урожая предоставить пайщикам по две тонны зерна. Для сеноуборки ещё не было нужной техники. Поэтому пообещал им, что солому с полей они смогут забирать вольно, но только своими силами. На том и порешили.

Вот так оказались в моём владении четыре краюхинских поля. И теперь новенькие «Кировцы» медленно двигались к этим полям, к поросшей бурьяном, истосковавшейся по обработке земле.

Я на «семёрке» ехал вслед за ними. Хотел на торжественный момент взять с собой Петра, но после передумал. Он всё выглядывает, выгадывает да остерегается. Напрочь лишился человек романтики, безвозвратно утратил веру! Хоть и обещал не сердиться на него, но ё-моё!!

«Кировцы» с мощным гулом прошли вершину Берёзового, на правой его стороне встали у края поля. Владимир Иванович не спеша вылез из кабины, махнул рукой Славке. Тут как раз подъехал и я.

Втроём стояли мы у бескрайнего русского поля. Весенний ветерок настойчиво колыхал покрывавшую его густую стену сорняков. Осот, пырей, донник, лебеда – чего только ни наросло на нём за эти годы. Фактически поле почти уже превратилось в целину. Мне самому, глядя на то, как плавно сливается оно с окружающей степью, стало тревожно. Неужели здесь, на этом заброшенном поле, уже самое многое дней через десять предстоит посеять пшеницу?!

Владимир Иванович перехватил мой тревожный, слегка сконфуженный взгляд.

– Палыч, не волнуйся. На таких монстрах мы это польцо вмиг облагородим. Через три дня будет сиять, как пасхальное яичко.

– Твоими бы устами, Владимир Иваныч! – совсем серьёзно ответил я.

– Ну, мёд не мёд, а грамм по сто ради такого события совсем бы не помешали, – искренне улыбнулся Фокин-старший.

– А что?! Выпьем. Конечно, выпьем! – с последними словами открыл я дверку «семёрки» и достал бутылку водки. Всегда возил её с собой, так, на всякий случай. Теперь этот случай настал. Не какой-нибудь «всякий», а самый что ни на есть торжественный, важнейший.

Славка тоже заулыбался, извлекая из карманов брюк несколько леденцов, со словами:

– Во, и закуска готова!

Руки мои сделались непослушными, словно ватными. К горлу подкатил ком. Я медленно наливал водку в пластиковые стаканчики и не мог унять накатившие эмоции. И это был я?! Ну зачем только связался с землёй? Это же не тот холодный, расчётливый бизнес, которым много лет так хорошо получалось заниматься. Здесь не то… Здесь – душа!

Наконец, водка разлита в тару. Владимир Иванович, заметив моё состояние, тоже посерьёзнел. Славка был невозмутим. Все вместе взяли стаканы, чокнулись:

– За почин! За первую борозду! За будущий урожай!

Спиртное резко обожгло нутро. Я выдохнул и тут же раскусил леденец. Ни слова не говоря, рассеянно смотрел на волнующуюся от ветра даль поля. Что тут ещё скажешь?

Фокин-старший, гоняя в беззубом рту конфетку, деловито засобирался:

– Пора. Нужно за дело приниматься: хватит митинговать. Славик, седлаем лошадей!

Я смотрел, как они, высоченные мужики, решительно садились за штурвалы «Кировцев». Тронулись трактора! Вонзились в землю острые плоскорезы, завертелись мощные диски БДТ. Потянулась за агрегатами тёмная, буроватая полоса жирной пашни. Задышала, очищаясь от сорняков, кормилица-земля. Приятен и головокружителен был её неповторимый запах. С наслаждением вдыхая его всеми лёгкими, я вдруг почувствовал, что живу не зря. Вот, оказывается, чего не хватало все эти годы!

Ещё долго стоял я у поля – своего поля, – вспоминая столичные светские вечеринки, сопливые слёзы разорившихся конкурентов, суету вокруг политики и многое-многое другое. Всё это казалось таким мерзким и пустым на фоне лишь одного обыкновенного поля. Сколько же нужно пройти, чтобы осознать очевидное?!

Фокины уже заделали сворота и стали вдоль поля нарезать первую загонку. До слуха моего доносился размеренный, спокойный рокот идущих внагрузку тракторов. Всё получалось как надо. Я довольно взглянул им вслед и нетерпеливо прыгнул в «семёрку». Ждали сотни нерешённых проблем. Нужно было ехать. И я поехал.

Ранней весной, когда в муках принималось решение сочетать полезное с приятным, даже не представлял, что это «полезное» может затмить собой всё остальное. А на «приятное» почти не останется времени.

И всё же мысли о Зое Письменной не покидали ни на минуту. «Что это? – думал я. – Любовь? – И тут же, хватившись, сам себе говорил: – Неужели ты, Паша, навсегда останешься мальчишкой?! Ведь был же серьёзным человеком! Так нет, заковырялся в земле. Не успел посеять – уже грезишь об урожае. А теперь вот: не успел увидеть красивую женщину – даже едва знаком с ней – уже думаешь, что это любовь. Ещё скажи: судьба!»

Но какие бы мысли ни одолевали мою шальную головушку, а сердце уже чувствовало что-то необъяснимое, торжественное. И не было силы на земле, заставившей бы его перестать чувствовать это.

Последовательно, очень настойчиво искал я малейшие предлоги для того, чтобы «случайно» встречаться с Зоей. То это была подписка на журналы и газеты на следующее полугодие, то мне вдруг срочно занадобилось купить конверт на почте, а то и совсем просто: машина «глохла» прямо напротив дома Письменных, как раз когда Зоя поливала в палисаднике только что высаженные цветочки.

Она, конечно же, не слепая, замечала знаки внимания, оказываемые с моей стороны. Сама же старалась говорить вежливо и приветливо. Впрочем, она со всеми так общалась. Но было в её поведении что-то, заставлявшее думать о том, что Зоя меня пугается. Нет, она не убегала, и лицо её никогда не перекашивала гримаса ужаса. Вот только временами и без того грустный взгляд её становился ещё печальнее. Если она что-нибудь говорила в тот момент, то тут же умолкала, пыталась отвернуться. И словно превращалась в глухую холодную стену! Нечасто, но несколько раз подметил эту её странность.

И всё же я не придавал особого значения ничему. Ни временами непонятное поведение Зои, ни разные назойливые, не всегда приличные слухи, поползшие по деревне, словно стая гадюк на Воздвиженье, и вообще ничто не могло удержать меня от желания быть рядом с этой женщиной. Я только и ждал подходящего случая, чтобы сказать ей об этом.

Между тем подобного случая никак не представлялось.

Уже подходила к концу посевная. Хозяйство моё хоть ещё и некрепкое, но весенне-полевые работы производило успешно. Фокины трудились на совесть. Два гусеничных трактора с агрегатами для сева зерновых я нанял у одного из местных фермеров. Засыпщиками пошли двоюродные братья Василий и Серёга и их дети. Машину для подвоза семян выделил управляющий «Агро-Холдинга». (Небезвозмездно, конечно.)

А ещё нужно было организовать подвоз воды, дежурный сварочный аппарат, горячие обеды в поле и десятки других мелочей, без которых ну никак не обойтись. И я крутился как белка в колесе! Когда уж тут думать о себе?

Но вот до завершения весенне-полевых остались небольшие штришки. Сегодня один агрегат должен был закончить сев ячменя у Медвежьей балки. Настроение приподнялось в гору. Скажу честно: хозяин я ещё не совсем добрый. Так надоела эта круговерть! Немудрено. За последние лет пять-шесть совсем разучился работать физически. Да и морально за меня трудились многочисленные замы. А тут такое! В глубине души иногда сокрушался о том, что взялся за подобное дело. Но дороги назад не было. Все трудности действовали на меня, словно красное полотнище на быка. Что ж, таков уж мой характер.

Сегодня к вечеру должен был завершиться первый этап затеянного предприятия. И поэтому я был весел, шутил с людьми в поле и, приехав на фазенду, отпустил парочку комплиментов Федотовне. На что она с удивлением взглянула на меня поверх оправы своих с толстыми стёклами очков.

Наказав ей исполнить кое-какие поручения, я сел в «семёрку» и поехал прямиком к дому Письменных.

«А чего ходить вокруг да около, – решил про себя. – Ведь я уже не мальчик! Да и Зоя не семнадцатилетка. Скажу ей всё как есть… Будь что будет!»

По пути возникла правильная мысль о том, что с пустыми руками идти в гости, тем более по серьёзному поводу, не совсем прилично. Недолго думая, свернул я в степь. У Золотого кургана остановил машину. Всё подножие его было усыпано тюльпанами. Красные, желтые, белые, реже крапчатые и даже чёрные – целый океан тюльпанов! Не спеша, выбирая самые крупные и едва начинавшие распускаться цветы, собрал я большущий букет. Состоял он в основном из тюльпанов алых, и лишь немного подумав, добавил к нему несколько белых прекрасных экземпляров. Получилось впечатляюще!

Сильно волнуясь, осторожно положил я букет для любимой на заднее сиденье авто и поехал в деревню. По дороге заглянул в местный магазин. Купил бутылку шампанского, коробку шоколадных конфет. Пусть всё будет как можно торжественнее!

Вообще-то много раз представлял, как буду говорить Зое о своих чувствах, как скажу Нине Фоминичне о том, чтобы не волновалась за дальнейшую судьбу дочери. И ещё много чего такого я себе воображал. И там, в воображении, всё было чётко, логично и просто…

Но вот машина остановилась. Передо мной дом с резными ставеньками, ухоженным палисадом. Всё, куда-то выветрились умные мысли! Робость и страх получить решительное «нет» сковали движения. Хорошо, что у меня характер! Взяв в одну руку букет тюльпанов, в другую шампанское и конфеты, я всё же несмело открыл калитку во двор Письменных.

Зою увидел сразу же. Она полоскала в корыте бельё. Выполоскав, развешивала на верёвку. Цветастый повседневный халатик и лёгкая разгорячённость от работы придавали ей особый шарм. Зоя повернулась ко мне лицом, поправляя мокрой рукой непокорную, светлую чёлку. Повернулась и замерла.

Теряя самообладание, я подошёл к ней, остановился и почти прошептал:

– Здравствуй…

Она несколько секунд, показавшихся мне целой вечностью, молчала. Глянула то на меня, то куда-то в сторону. А после совсем растерянно спросила:

– Ты чего, Паш?

В тот же момент вся жизнь промелькнула передо мной. Детство, Галинка, армия, богатство, дочь Валентина, Алёна, горящая дача и, наконец, звон тишины. Он и теперь слышался мне! Да разве можно молчать?! И я заговорил. Не совсем уверенно, но достаточно внятно:

– Зоя, ну, в общем, короче: я люблю тебя и прошу выйти за меня замуж!..

Ох уж эти отголоски старого воспитания. Люди помоложе теперь так в любви не признаются. Ну и, конечно, не особо-то робеют. Сгрёб в охапку после дискотеки; раз – переспали по-пьяному делу, два – всё! Живут, как будто так и нужно. И никто никого не зовёт ни замуж, ни жениться. Просто и легко!

Но я так не мог. В первый и последний раз говорил подобные слова Алёне. То было далеко – в Париже, в другой жизни. И вот теперь повторил их Зое. Не просто повторил, как попугай. Я действительно чувствовал и переживал то, о чём говорил.

Зоя от неожиданности даже присела на стоявший рядом с ней табурет. Молча приняла врученный мной роскошный букет. По выражению лица я не мог определить того, о чём она думает. Вначале показалось, что Зоя слегка улыбнулась. Но потом вдруг брови её схмурились.

Эти женщины – всегда загадки! Когда вёл свой бизнес, то руководствовался одним правилом: никогда не иметь деловых, партнёрских отношений с женщинами. Это сплошная непредсказуемость!

Вот и теперь, глядя на Зою, я не знал, чего ожидать.

Наконец, она решительно поднялась на ноги и, пряча взгляд, вдруг перешла на официальный тон:

– Павел, вы… мы совершенно не знаем друг друга. Неужели… Гм, то есть, извините, мне нужно подумать… – Она ещё что-то добавила, но я уже не расслышал. В душе торжествовал. Она не отказала сразу и категорически! Более того, голос её дрожал. А это давало повод думать о том, что Зоя всё-таки ко мне неравнодушна.

Я шагнул, слегка приобнял её за плечи.

– Зоечка, зачем же так официально? Мы ещё узнаем друг друга, обещаю. Ведь впереди у нас целая жизнь…

От захлестнувших эмоций Зоя совсем обессилела, и я почувствовал, как голова её опустилась мне на грудь. Я обнял её сильнее. Зоя призывно подняла лицо и наконец мы слились в долгом сладком первом поцелуе.

Нас вернула к действительности скрипнувшая дверь дома. На порожке стояла Нина Фоминична – мать Зои. Невысокая сухопарая старушка с удивлением и любопытством разглядывала меня.

– Вы и есть Павел? – слегка оторопело спросила она и к моему утвердительному кивку добавила: – А то галдит с самой зимы: Пал Палыч да Пал Палыч.

Зоино лицо вспыхнуло щедрым румянцем.

– Мама!

– А что мама? – продолжала Нина Фоминична. – Ладно, пройдёмте в дом. Вижу, дела у вас серьёзные намечаются. – Она кивнула на шампанское и конфеты, тут же обернувшись, шагнула в коридор.

Мы с Зоей, переглянувшись, улыбнулись и, словно нашкодившие дети, взявшись за руки, пошли за ней.

В доме Письменных не было ничего необычного. Весёленькие, свежие обои на стенах, высокие светлые потолки, приятные розовые гардины на окнах. Из мебели – старенькая стенка да мягкий уголок. Я обратил внимание на то, что почти вся стенка заставлена не посудой, как принято, а книгами. Нина Фоминична нечаянно перехватила взгляд.

– Вы не удивляйтесь, – сказала она. – Я почти всю жизнь учителем русского языка и литературы проработала. Книги очень люблю. Дочь тоже увлекается.

Зоя снова засмущалась, будто мама выдала самый сокровенный её секрет.

А Нина Фоминична продолжила:

– Мы многое потеряли, когда бежали; многое пришлось оставить. Но бросить книги я не смогла. Книги не для варваров. Паша, ну-ка, помогите поставить стол.

Я вытащил из угла на середину комнаты круглый столик. Нина Фоминична застелила его неброской голубенькой скатертью. Зоя поставила вазу с букетом тюльпанов. Поместились на столе шампанское, конфеты и два выполненных под хрусталь фужера. Зоина мама, страдающая высоким артериальным давлением, от спиртного отказалась напрочь, даже по поводу такого торжественного случая. Поэтому для неё был заварен свежий душистый чай.

Мы просидели очень долго. Все трое присматривались друг к другу. О многом разговаривали. Так я узнал историю семьи Письменных. Она проста и в то же время страшна, как истории сотен тысяч русских семей, живших на территории Советского Союза. Чужие там и не свои здесь! Один Господь знает, что пришлось пережить этим людям, в одно мгновение получившим статус беженцев.

И вот эта история…

…С 1970 года Письменные жили в одной из советских республик. (Специально не буду говорить, в какой именно.) Отец Зои – Александр Петрович – трудился шофёром на городской автобазе, а мама учила местных детишек великому и могучему русскому языку.

Письменные жили ладно. Воспитывали дочку и, как все люди в СССР, мечтали о прекрасном будущем.

Волнения в республике начались ещё в далёком 1989 году. Плохие люди стали настойчиво завладевать душами и мыслями местной молодёжи. В ход шли наркотики и деньги западных «друзей». Уже скоро русские были объявлены захватчиками. Национальная рознь набирала ужасающие обороты. Вначале вечерами, а после даже днём ходить по улицам городов и сёл русскоязычному населению стало небезопасно.

Незадолго до этого Письменные отгуляли свадьбу. Единственная дочь Зоя, учившаяся на первом курсе местного педагогического института, скоропалительно, по большой любви вышла замуж за однокурсника Сергея Кондратьева. Жить решили в квартире Зоиных родителей. Благо трёхкомнатная, улучшенной планировки, с просторной ванной и раздельным санузлом. Места хватало всем.

Нина Фоминична и Александр Петрович, с умилением глядя на молодых, не могли нарадоваться. Действительно, Зоя и Сергей искренне любили друг друга. Она – невысокая, слегка суетливая, как все девушки в её возрасте, и он – статный, широкоплечий парень. Казалось, они созданы друг для друга. Повсюду их видели только вместе. Молодожёны и умом были не обделены. Решили сперва закончить институт, а уж потом подумать о детях. Так бы Письменные и дождались внучат. Но…

…Прессинг русских всё усиливался. В среде их пошли тревожные разговоры о непонятном исчезновении знакомых и родственников.

Нездоровое волнение охватило дружные семейства Письменных и Кондратьевых. Тут ещё сосед по лестничной площадке, местный абориген, стал нагло угрожать, требуя немедленно освободить квартиру. Взамен предлагал однокомнатную развалюху на краю города.

Александр Петрович поначалу просто отшучивался. Думал, что всё это несерьёзно. Знакомы ведь давно. Не один год прожили бок о бок, как говорится, душа в душу. Вместе работали на благо великой Родины, вместе детишек растили.

Но что-то изменилось в умах людишек. (Да, да! Не людей, а людишек.) Вскоре с соседом невозможно стало встречаться. Учительницу своих детей поносил он последними словами. Советовал «улепётывать своя Россия», иначе будет хуже. На Александра Петровича и Сергея несколько раз, брызжа слюной ненависти, бросался с кулаками. Получив достойный отпор, матерился на родном вперемешку с русским языке, яростно скрежетал зубами:

– Будет вам, русские свиньи, будет вам!

Совсем скоро Нине Фоминичне на работе нагло и цинично дали понять, чтобы писала заявление «по собственному желанию». Потерял работу и Александр Петрович. Письменные, как и тысячи подобных им семей, остались без средств к существованию.

Между тем Зое и Серёже оставалось учиться ещё два года. Родители да и сами дети решили, что институт нужно окончить во что бы то ни стало. Поэтому Александр Петрович, несмотря на всё усугубляющуюся обстановку вокруг русскоязычного населения, стал подрабатывать извозом на своём «москвиче».

Нина Фоминична занялась репетиторством на дому. Так и жили. Каждый день, каждую минутку в страхе! Всё лишь для того, чтобы дети получили образование. Ещё немножко, ещё чуть-чуть – и можно будет переехать в Россию. Но куда? Дом-то здесь!

Беда пришла, как всегда, нежданно-негаданно. Нина Фоминична и Зоя никогда не забудут тот день, вернее, то злополучное утро. Накануне поздним вечером Александр Петрович с зятем погнали машину в гараж. И не вернулись! Ночь женщины провели без сна. Вслушивались, как беснуются за окном пьяные толпы людишек. Иногда в частных кварталах вспыхивали пожары. Несколько раз за ночь в дверь настойчиво стучали, громко матерились на местном наречии. В те минуты Зоя и Нина Фоминична от страха переставали даже дышать. Стыдно, почти физически больно было уже немолодой учительнице прятаться от своих учеников и от их обезумевших родителей. Всю свою жизнь она учила их только хорошему! Учила добру! И ничему плохому.

Наконец наступило утро. На улицах города появилась милиция.

К Письменным пришёл юноша, бравший у Нины Фоминичны уроки русского языка. Не поднимая взгляда, попросил встревоженных женщин следовать за ним.

Шли молча. Со страхом разглядывали адские следы ночных погромов, пепелища домов и… изувеченные трупы людей! Леденящий каждую клеточку тела ужас охватил Нину Фоминичну и Зою. Всюду горе, смерть, слёзы! Но то, что ожидало их впереди, заставило забыть чужую боль. Слишком много оказалось своей!

В тупике за гаражами лежали истерзанные тела Александра Петровича и Сергея. Здесь настигли их обезумевшие преследователи. Очевидно, Сергей пытался защищаться. На его правую руку был намотан изрезанный в клочья пиджак. Тщетно. Видимо, слишком неравными оказались силы. Тридцать восемь ножевых ранений потом насчитали на его молодом, жаждущем жизни теле. Александра Петровича убийцы проткнули ножами четырнадцать раз! Всё вокруг было залито кровью… Кровью родных людей!

Нина Фоминична и Зоя оказались потрясены горем до предела. Без всякой помпезности, наскоро похоронили мужчин. Тогда так многих хоронили, с ужасом понимая, что в любую минуту могут сами оказаться в могиле. Ситуация в республике уже давно вышла из-под контроля властей.

Потеряв мужа и зятя, Нина Фоминична решила во что бы то ни стало сохранить дочь. В институт Зою она больше не отпустила. Выждав соседа по лестничной площадке, сурово и твёрдо глядя в его торжествующее злорадной улыбочкой лицо, решительно сказала: «Отвези в Россию. Квартиру можешь забирать».

Так Нина Фоминична и её дочь Зоя смогли выехать из «братской» республики. С собой бывший сосед разрешил взять только узлы с одеждой, книги. Ехали на «Волге» с прицепом. Едва преодолели границу только что возникшего, нового государства Россия, как Нина Фоминична поняла, осознала, что ехать абсолютно некуда. Где-то был у неё родной брат, но далеко, на Севере; да и не общались уже лет десять. И тут Письменная-старшая вспомнила о давней подруге – Маргарите Войтовой. Когда-то учились вместе на педагогов. До недавнего времени переписывались, пока не началась перестройка. Измученным голосом произнесла Нина Фоминична адрес. Примут или нет – значения не имело. Ехать больше некуда!

Войтова Маргарита Ивановна встретила подругу очень тепло. Сама-то к тому времени уже овдовела. Дети в городе, живут своими семьями.

И Письменные осели в Краюхе. Вначале жили у Маргариты Ивановны. Немного позже Войтова помогла купить собственный домик.

Трудно, тяжело без мужских рук вести хозяйство, но они справлялись. В трудолюбии им не откажешь. Зоя устроилась работать на почту. Нина Фоминична оформилась на пенсию.

Но ещё до этого была нервотрёпка с чиновниками. Оказалось, что при поспешном отъезде с места жительства Письменные утратили все документы. Кто знает: может, потеряли, а может (в чём уверена Нина Фоминична), «доброжелательный» сосед помог? Так или иначе, а пришлось восстанавливать паспорта, трудовую книжку.

Запросы в республику оставались без ответов. Там шла война. А здесь милиция и чиновники смотрели с подозрением, даже чуть ли не с отвращением. Норовили стегануть обидным словцом.

И всё-таки Нина Фоминична с Зоей пережили и это. Восстановили документы. В новом паспорте Зоя осталась под девичьей фамилией. Так и зажили заново, с нуля. Старой осталась только боль в сердцах. Тупая, щемящая боль!

Нина Фоминична – пожилая женщина – безропотно смирилась с этой непроходящей болью. Но отчётливо понимала, что дочь её ещё достаточно молода, ей просто необходимо забыть весь произошедший с ними кошмар. Ей нужно было смеяться, любить, рожать детишек. Матери хотелось, чтобы Зоя была счастлива. Поэтому когда к дочери кто-нибудь из местных парней набивался в женихи, бывшая учительница в глубине души радовалась. И огорчалась, как только дочь говорила решительное «нет!».

Последнее я домыслил сам. Потому что в процессе общения понял, насколько Нина Фоминична дорожит дочерью. И даже стало не по себе оттого, что я ей солгу. Но только капельку – для пользы дела. Зато Зое обязательно расскажу о себе всё! Решительно и бесповоротно! Хватит с меня одного брака на лжи. А уж потом пусть сама решает, что маме нужно знать, а чего нет.

Погожим майским вечером садились мы с Зоей в мою – нет, теперь уже, наверное, нашу – бежевую «семёрку». Нетерпение остаться наедине светилось в наших счастливых глазах. Впереди – целая ночь!

Нина Фоминична с порога помахала рукой, другой утирая выступившие слёзы. Впервые за много лет она оставалась совершенно одна.

Зоя, заметив, что мама плачет, пришла в смятение. Чуть было не выпрыгнула из машины! Но, уже трогаясь, я взял свободной рукой её мягкую тёплую ладонь и, нежно прижав, твёрдо сказал:

– Не волнуйся, милая, мы обязательно заберём её к себе. Дай только время.

Зоя с благодарностью посмотрела мне в лицо и ещё раз на прощание махнула маме.

В действительности семья Суконниковых – это империя. И не только Суконниковых, а любая другая семья – маленькая модель отдельного государства. По крайней мере, так считал Петро. Может, книжек в юности начитался? А может, прищемила жизнь хвоста, оттого и воображение стало ярче? Так или иначе, а всё ж досужий Петро Тимофеич на различного рода размышления да фантазии. Любит проводить аналогии и мечтать до неприличности.

Ну вот, хотя бы о семье…

Себя он иногда мнит императором. А что? Всё по-настоящему! Есть государство – должны быть и правители.

Придворных, конечно же, нет. Хотя как сказать. Допустим, прибежала к императрице – Елизавете, значит, – в гости соседка Евдошка, да и шепнула ей на ухо о том, что накануне заглядывался её дражайший супруг на красивую распутницу Олюху Симеренкову. Олюха хоть и лёгкого поведения бабёнка, но за собой следит чётко! Идёт: одной ногой пишет, а другой зачёркивает. Кобылица степная, необъезженная!

И всё: императрица моментально надувается, словно сыч. Ну чем не придворные интриги?! Чем не происки свиты?

А заведись у высшей особы привилегированная фаворитка! То есть подруга разлюбезнейшая, вечно добра желающая. Это как пить дать жди междоусобной распри. Тут никакая лояльность толерантность не спасут. Нужны решимость и непоколебимость защитить интересы государства.

Словом, много их, проблем, что у громадной империи, что у маленькой обыкновенной семьи. И все требуют разрешения.

Совсем нелегко, когда ты император и подданный – всё в одном лице. А ещё же есть принц с принцессой! Ну и, конечно же, как камень на душе, дырявый, вечно трещащий по швам бюджет!

Вот и скажите, как обо всём этом не думать? Как головы не ломать? Дай небольшую слабинку – и рухнет любая, даже самая нерушимая, империя, не то что обыкновенная деревенская семья. Вон сколько их прахом оборотилось: Вавилонская, Римская, Российская и даже Советская.

И тут понимает Петро Тимофеич, что перехватил с воображением. Но в душе не хочет мириться с таким положением дел. Считает, что хоть и мельчайшая он на земле кроха, но мечтать о великом ему совсем даже нисколько не возбраняется. Тем более уверен, что это ещё и полезно. Иначе совсем свихнёшься. Оно-то и так риск есть. Но так веселее, красивее! Пусть никто не надеется, что он просто, по-инерции, будет спать и работать, да передачки тупые перед сном по телевизору отсматривать. Не было и не будет такого! Уверен Петька, что хоть с риском для здоровья, но мечтать просто обязан! Потому что для кое-чего другого это очень даже полезно.

С другой стороны, до слёз Суконникову обидно за такие рассуждения да понимания. Ведь из-за них словно на две части разделена, раскроена его бренная суть. Будто два разных человека всё время пытаются уживаться в одном Петьке. Эх, до чего ж трудно им! Бывает, один вскипятится, взъерепенится да как гаркнет: «А ну-кась, шабаш, хватит мечтаний непутёвых! Всё одно загнешься, как старый кобель под плетнём. Работал бы уже да дожидался покорно!» А другой всё время горазд потихонечку нашёптывать: «Не дрейфь, Петрушка. Всё наладится. Ты ещё нестар. Так и мечтай, бери выше земли! Не будешь мне верить – тогда труп ты ходячий, а и больше никто!» И снова тот, первый, встрянет так встрянет: «Кого ты слушаешь?! Вот прихватит спину, тогда хоть удавись! Жена с таким огромным хозяйством не справится. До пенсии ещё далеко обоим. Чем будешь жить-мочь на свете?! Детишкам стыдно будет в глаза заглянуть. Ведь их ещё учить да учить. А женить?! А с жильём помочь?!» Но тут второй мигом поддержит: «Ну, ну! Ты только его послушайся – не надо ждать, пока спину прихватит. Бери удавку и в базы – на переруб! Ох и загляденье из тебя получится! Держись, собачий сын, не сдавайся!..»

Вот так внимает Петро Тимофеич самому себе и не может определиться: к какому ж бережку пристать? Каменисты они и круты оба для простецкого, русского мужика. Оттого до нескромности обидно ему иногда за то, что Господь лишней извилиной в голове наделил. Работал бы уже да дожидался покорно!

Истекала короткая майская ночь.

Молодой серый рассвет неумолимо гнал от постепенно пробуждающейся земли слабосопротивляющуюся редевшую темноту. Среди подобного удивительного сражения ночи и утра, в разгар чудесного, необъяснимого таинства природы, неподалеку от моего дома, в густой чаще терновника грянула сладкоголосая соловьиная трель!

Мы с Зоей лежали на кровати и через открытую форточку слушали восхитительную любовную песнь серой птахи. Сколько же энергии чувствовалось в ней! Сколько же фантазии! Казалось, сама Любовь вложила ведомые только ей одной ноты в маленький золотоголосый клювик соловья.

Думать ни о чём не хотелось. Хотелось лежать рядом с любимой и слушать, слушать, слушать.

Несмотря на ранний утренний час, мы ещё не смыкали глаз. Позади была одна из самых лучших ночей в моей исковерканной непутёвой жизни. В эту ночь мы любили друг друга как могли. Без всяких мыслей и разговоров, просто и страстно. Теперь единственным желанием было вот так вот, лёжа в объятиях и слушая неподражаемый любовный гимн соловья, медленно уснуть. Но именно теперь же пришло другое, не менее важное желание. Я вдруг почувствовал, что ещё чуть-чуть – и не смогу рассказать Зое всей горькой правды о себе. А так как намеревался выполнить это обязательно, то нужно с чего-то начинать, иначе могло быть поздно. Потому что уже ощутил, как что-то внутри стало неимоверно сопротивляться и сомневаться: «А стоит ли?» Но, отметая прочь сомнения, твёрдо решился и прошептал:

– Зой, спишь?

– Нет, – тут же услышал в ответ её тихий, спокойный шёпот.

– Зой, а Зой…

– Па-а-ш, давай полежим, молча. Знаешь, совершенно не хочется разговаривать.

– Понимаю… но есть одна важная… э… информация. Это то, что не могу не рассказать тебе. Так что давай договоримся: ты лежишь и слушаешь, а я говорю. Хорошо?

– Ну выкладывай свою важную… э… информацию, – слегка иронизируя интонацией, согласилась Зоя.

Я, мысленно собравшись и пожелав себе удачи, не торопясь начал исповедь. Нетвёрдый голос от волнения слегка дрожал. Не мудрено. Впервые за долгие годы решился рассказать о том, что так мучило и будто бы грызло изнутри мою неспокойную мятежную душу. В течение долгих лет только иногда забывался, мирился с собой, а остальное время какое-то непонятное, безжалостное чувство терзало меня. И вот теперь я говорил, говорил. И с каждым словом это чувство улетучивалось, словно огромный чёрный джинн из неосторожно раскрытого кувшина.

Зоя слушала и слушала. Если бы я в тот момент мог что-нибудь замечать, то наверняка заметил бы, как постепенно исчез из глаз любимой спокойный, сладостный дрём. Она молча, настороженно воспринимала мою речь и пыталась осознать услышанное. Если бы мог я замечать, то наверняка заметил бы, что это не всегда легко ей удаётся. Но я ничего теперь не мог. Лишь одна была в тот момент цель – избавиться от прошлого!

И вот о чем я рассказывал…

…Именно в армии произошло со мной самое первое своего рода перевоплощение.

Едва районный автобус остановился у ворот призывного пункта в огромном городе, как тут же мы – деревенские парняги – стали волноваться и робеть. Было отчего! В последующие дня три все мои прежние устои, взгляды и мироощущения рухнули, как карточный домик от мощного ветра. Я бы даже выразился ещё грубее: полетели коту под хвост!

Мир закрутился в глазах. Закрутился и взвыл: тысячами полупьяных молодых глоток, орущих невпопад бравую военную песню; дикими, порой совершенно нелогичными, бессмысленными приказаниями и командами; грубым, нечеловеческим общением между равными, себе подобными – между людьми!

Вначале не хотел, отказывался понимать, что это не дурной сон, что так есть на самом деле. Но очень скоро абсолютно всё, что окружало, вдруг сообразило, как слаба и немощна перед ним моя сущность. И всё мгновенно перешло в атаку! Только когда я почувствовал, что невозможно молчать, когда тебя бьют, что не нужно опускать голову в ответ на хамство, что следует грубостью отвечать на грубость, только когда это всерьёз почувствовал – я восстал! Против себя, против людей, против всего. Величайшая ненависть зародилась в раненой душе моей. Конечно, с годами она притупилась. Но даже теперь, только вспоминая те далёкие ужасные дни, я всё ещё дрожу от негодования.

Многие люди вперед, многие после прошли этим нелёгким путём. Прошли, чтобы потом гордо назвать его школой жизни! Что ж, это их право. До сих пор теряюсь в выборе подходящего словосочетания, пытаясь дать определение столь вопиющему надругательству человека над человеком.

И всё же пришлось через это пройти… Попав в стаю хищников, я стал одним из них. Вынужден был стать и стал. Причём не самым безобидным.

Служить пришлось в самом центре Европы, вблизи города Магдебурга. Наша небольшая часть обслуживала местный полигон. Мы чинили разбитые, устанавливали новые мишени для стрельб, поправляли ориентиры, копали окопы, ходили в караулы, наряды, нещадно дрались, ели синюшную перловку и мечтали о дембеле!

В роте, из восьмидесяти человек было всего двое русских – я и Антоша Фигурских. Правда, через полгода службы пришли к нам из учебки молодые сержантики. Среди них оказалось ещё трое славян. Но это потом, да и держались они особнячком. А с самого начала пришлось нам с Антохой прочувствовать «теплоту» взаимоотношений с представителями всех пятнадцати братских республик. Не раз вставали мы спиной к спине, чтобы выстоять против превосходящего численностью вдвое, а то и втрое соперника. Выстаивали и побеждали! Через боль, через синяки, в кровь разбитые носы укреплялось в нас чувство собственного достоинства, росло уважение в глазах сослуживцев.

Но, как бы мы ни сблизились, как бы ни сдружились, ни срослись в нещадной борьбе за выживание, а всё равно чувствовалось, какие мы с Фигурских разные. Всегда после драки и всяких там разборок испытывал я ощущение того, что так не может, не должно быть! Нельзя с помощью силы решать любые, даже самые глобальные, вопросы. Считал это великой несправедливостью, пусть хотя бы мы были тысячу раз правы.

Антоша так не думал. Он только внешностью был сильно на меня похож. (Или я на него.) И всё же при одинаковом возрасте черты его лица были несколько резче, суровее. Это позволяло полагать, что он старше. Так вот, и в поступках Антон выделялся той суровостью и той резкостью, отпечатанными на его лице. Никогда ни о чём не сожалел он, ни в чём не сомневался! Не читал книг, как делал я. Не смотрел, задумчиво вздыхая, в синее небо. Он серьёзно и твёрдо шёл по извилистой дороге с названием жизнь. Если кто-то нечаянно или, того хуже, специально вставал на этой дороге, то он его попросту давил. Давил, как ненавистного клеща, как противную зелёную муху! Причём жестокость, с которой это проделывал, порой не имела никаких границ и оправданий.

Втайне, в глубине души я молился за то, что довелось встретиться с Антохой. Как знать, что сталось бы со мной, не будь его?! И всё же иногда становилось не по себе страшно от ледяного взгляда рядового Фигурских, от одного вида стальных мышц и в то же время лёгкой, крадущейся походки. Да-да, он был похож на зверя. Хищного, беспощадного зверя в человеческом обличье!

Итак, почти целый год мы самоутверждались. Сверстники стали нас попросту бояться, а старослужащие хоть и пытались при случае выказать превосходство, но уже были твёрдо убеждены, что всерьёз с нами лучше не связываться. Офицеры же и прапорщики – некоторые уважали, любили, а некоторые смотрели на нас с опаской. Наверное, чувствовали, что всегда готовы мы переступить ту черту, тонкую грань, за которой таится незримый мираж вседозволенности. Кому ж хочется иметь в подразделении двух безбашенных солдатиков?!

И вот год службы позади. Нас с Антохой совершенно никто не трогал. Я просто отдыхал от всего, что пришлось пережить, перебороть в ещё таком ощутимом прошлом. А в Антона словно бес вселился! Бесчинствовал он несправедливо и дико. Молодые солдаты просто шарахались в разные стороны от одного только колючего взгляда рядового Фигурских. Незаслуженные тычки, пинки, грубые, беспочвенные оскорбления и подзатыльники – это всё он. Мордобой в ночное время, постоянные самоволки – это тоже он, мой друг Антоша. Сколько же раз ругались мы по поводу этих проделок! Но он никогда не слушал. Только сжимал крепче челюсти и чуть ли не шипел от злости: «Да пошёл ты, Заяц! Забыл, как нас целый год кровью умывали?»

А я ведь ничего не забыл. Только очень хотел, чтобы как можно меньше ребят вспоминали свой первый год службы, как кошмарный сон. Вот поэтому никогда и никого не трогал без причины. И Антошку ругал за то, что он это делает. На его примере видел, как зло породило ещё большее зло. И было очень неприятно за этим наблюдать.

А вообще-то много чего нового с течением времени приходилось узнавать об Антоше Фигурских. Много чего не мог я тогда осмыслить и понять. Ну вот, например, его неимоверную тягу к деньгам, к лёгкой наживе. Тогда ведь было старое, тихое время. Всё лежало, валялось под ногами. Допустим, и в мыслях не держал, что можно где-то, на каком-то складе взять с десяток гильз от артиллерийских снарядов и продать их немцам как утильсырьё. Антошка это провернул. А продаваемые «западникам» рондолевые обручальные кольца, которые тускнели через два дня! А тушёнка и патроны от АКМ, постоянно меняемые на пиво и шнапс! И ещё много-много чего!

Деньги у Антохи были постоянно. Он тратил их и приобретал вновь и вновь. А когда я спрашивал, зачем ему столько, то Антошка, не моргнув глазом, выдавал: «Ну ты, Заяц, темнота! За деньги можно купить всё. Понимаешь, всё! Не только вкусную еду, мягкую постель, но и всякие там совесть, честь, справедливость…Ну и чего там ещё напридумывали».

Слушая его, я недоумевал. Воспитанный на идеалах всеобщего равенства, уважения к любой личности, перечитавший Дюма, Рида, Толстого и Бунина, ну никак не мог понять, как это: совесть – и купить за деньги?!

Насчёт страха перед тюрьмой Антоха, посерьёзнев, отвечал: «Если закроют – значит, я бестолков и глуп. Хотя… хотя в нашем Отечестве всё может быть. Иногда обстоятельства выше, сильнее любого человека».

Вот такой он был – Антон Валентинович Фигурских, мой лучший друг. Да-да, именно так! Пусть не понимал я его, пусть частенько мы ссорились, но то, что пережили, – навсегда сблизило и скрепило наши такие разные души.

Как бы ни тянулся второй год службы, но вот уже и он подходил к концу. Изнывая от томительного безделья и скуки, наконец-то дождались мы приказа министра обороны об увольнении в запас. Ещё через месяц с военного аэродрома поднялся в воздух Ту‑154, который доставил нас с Антохой в город Краснодар. Там мы с горем пополам добрались до железнодорожного вокзала и, взяв по воинскому предписанию билеты, разъехались по разным направлениям. По домам!!

И вот он – родной дом. Когда эйфория по поводу благополучного возвращения понемногу растаяла, улетучилась, стал я серьёзно задумываться: «Что дальше?» Призрачно казалось, что вот она, жизнь – свободная и прекрасная – вся передо мной, как на ладони. Это так и было на самом деле… Следовало только определиться: чем заняться.

Шёл уже второй месяц с момента возвращения домой, а я всё никак не мог решить важную для себя проблему. Был в жуткой растерянности. Всё время откладывал решение «на потом». И продолжал гулять целыми ночами напролёт, днями спал. Окружало меня множество подруг, друзей; было кино и вино, бренчание на гитаре, танцы до утра: всё было! Но…

…Тогда ещё и было не принято «сидеть на шее у общества, у родителей». В Уголовном кодексе РСФСР имелась серьёзная статья о привлечении к уголовной ответственности за тунеядство. Именно этим я занимался в последнее время. И очень скоро стал замечать осуждающие взгляды односельчан. Участковый пару раз сделал замечание. Да и мама, как бы ни радовалась тому, что вернулся я из армии живой, здоровый, а всё ж начала хоть изредка, но настойчиво ворчать.

Всё это, вместе взятое, вскоре подстегнуло меня сесть за стальные рычаги гусеничного трактора. Я устроился механизатором в местный колхоз, чтобы доблестным честным трудом, так сказать, прокладывать дорогу в светлое будущее.

Конечно, труд в полях почётен. И тяжёл. До сих пор считаю, что звание «сельский механизатор» сродни, как минимум, званию лётчика-испытателя. Поэтому и почести должны быть соответствующие. Зарабатывать сельский механизатор должен ничуть не меньше. Тогда, в Советском Союзе, был механизаторам почёт, был. Платили неплохо. Нужно было только одно – ра-бо-тать.

Поначалу я старался. Пытался не отстать от своего товарища Петьки Суконникова. Но выдержал совсем немного. Уже через год даже издали не мог без отвращения смотреть на трактор. Да, любил поле, любил бескрайнюю степь, но «железный монстр», казалось, убивал во мне все чистые, светлые чувства. Замкнутое пространство кабины, пыль, гарь, дикий рёв двигателя и лязг гусениц с раннего утра до позднего вечера!

Нет, всё-таки лётчику-испытателю, наверное, легче, интереснее. Как только я всерьёз вдумывался, что жизнь моя так и пройдёт, пронесётся в удушливой кабинке трактора, так сразу же становилось дико, невыносимо страшно. Ну чего ещё ожидать от деревенской скуки, серости? Перспективы мрачные. Ну, женюсь. Ну, дети. Каждый день прыгать в пыльном аду, а вечерами успокаивать разоравшихся детишек. Вот и всё! Неужели это для меня? – задавал я себе вопрос. Тут же, ни секунды не сомневаясь, отвечал: нет, и ещё раз нет!!

Душа стремилась к совершенствованию. Я жаждал общения, новых встреч познаний. Вообще сущность моя желала свободы и приключений. Разве можно с такими мыслями надолго задержаться в колхозе?!

В то время Советский Союз уже дал глубокие, невосполнимые трещины. Людская жадность, бездействие старой, трухлявой партийной «верхушки» будто бы влекли его к тяжелейшей катастрофе. Совсем скоро получит он в той самой катастрофе несовместимые с жизнью увечья. И разрушится! И распадётся!

Ничего этого я тогда не знал и знать не мог, потому что политикой не интересовался. Промучившись некоторое время в колхозе, накануне развала СССР, отчаянно решился поискать счастья на другой, заманчивой стезе.

Твёрдо вознамерившись поступить в вуз, – а нужно сказать о том, что аттестат о среднем образовании был у меня очень даже неплохой, – засобирался в столицу. Плакала любимая мама (будто предчувствовала нехорошее), отговаривали верные друзья, но я оставался непреклонен. В столицу!

А там, хотя бы первое время, нужно за что-то уцепиться. Ещё раньше списался с Антохой Фигурских – своим бывшим сослуживцем.

Он звал. Обещал помочь.

Тёплым апрельским деньком приехал я в Орехово-Борисово Южное. Полдня пришлось искать Антоху, и всё-таки нашёл его. Этот детдомовский паренёк уже имел собственные четырёхкомнатные апартаменты. Позже, когда я спросил: «Откуда такая богатая квартира?» – Антошка улыбнулся, заманчиво прищурив глаз, шутливо ответил: «Бабушка в наследство оставила».

Радость от первой встречи затянулась дней на пять! В разгар перестройки, во время повальных дефицитов пили мы самую лучшую, дорогущую водку. Ежедневно у Антошки в квартире появлялись всё новые и новые приятельницы. И кипело веселье! И шумела наутро моя шальная головушка! И поначалу даже не задумывалась она о том, откуда, словно с неба, сваливается на неё такое щедрое изобилие.

Но вот на шестой день пребывания у Антохи проснулся я поздним утром и понял, что веселиться больше не смогу. Тошнило от вида бутылочной пробки, от накрепко провонявшей перегаром атмосферы в квартире. Антону было не лучше.

Мы настежь открыли двери окна на лоджии и «трупами» пролежали до самого вечера. Иногда поднимались выпить чая или кофе. Пробовали поесть, но еда застревала в горле. И лишь только вечером, когда мал-помалу рассеялся в гудевшей бестолковой башке похмельный туман, сидя у телевизора, вдруг попытался я думать.

«Конечно, Антошка молодец, – размышлял я. – Встретил, как полагается. Но откуда у бывшего детдомовца такая квартира? А шмотки? А машина? А почти неприличное в то время изобилие на столе? Опять же, девочки красивые? Откуда всё это? Ведь всё стоит денег. Денег немаленьких!»

Собаками затерзали воспалённое сознание самые нехорошие предчувствия и опасения. Чтобы не ломать головы, решился я начистоту поговорить с товарищем.

Разговор состоялся на кухне, за ужином. Выслушав меня, Антон здорово посерьёзнел. Минут десять молча жевал ломоть ветчины, словно о чём-то раздумывал. После заговорил:

– Знаешь, Заяц, в первый и последний раз разговариваю с тобой на тему: откуда у меня это всё! – При этих словах он провёл перед собой рукой. Взгляд сделался, наверное, холоднее льда, твёрже гранита. – Конечно, в своё время вместе ухватили горюшка, – продолжал Антон. – Вот поэтому я с тобой разговариваю вообще. Будь на твоём месте другой, то самое малое, что бы с ним сделал, так это просто выбросил через окошко прямо отсюда, с пятого этажа. Но так как ты есть ты, то пока спокойно и, заметь, самое главное, единожды отвечу. Больше никогда не задавай мне вопросов! Любых: хоть глупых, хоть умных!..

Антон всегда был сплошной загадочностью и непредсказуемостью, ну а в тот момент я даже пожалел о том, что заявился к нему. Не на шутку испугался стать хотя бы косвенным свидетелем чего-то нехорошего.

Но Антон, ещё с минуту помолчав, вдруг преобразился. Видимо, что-то про себя решил. И вот уже передо мной снова был тот бесшабашный, разудалый рядовой Фигурских, с которым не так уж и давно пролетели два года жизни. Он снова улыбался мне, казалось, совсем беззаботно и весело. Но я-то, несмотря на молодость и неопытность, уже примерно предполагал, что скрывается за столь обворожительной улыбочкой друга. А пока пытался строить хоть какую-то логическую цепочку тёмных догадок, Антошка, слегка сменив тон, продолжил разговор:

– Заяц, не напрягайся. Не нужно тебе ничего знать. Меньше знаешь – крепче спишь! А вообще-то есть предложение с двумя вариантами: или живёшь у меня столько, сколько надо, или гостишь, опять же пока не надоест, и сваливаешь в своё Гадюкино? Что, почти одинаковые варианты? – Он продолжал совсем неподдельно улыбаться. – Вот и думай. А, в принципе, хотелось, чтобы ты остался. Смотри сам. Да и ещё… Есть одно условие… – Я взглянул прямо в глаза товарища. Он нисколько не смутился. Похоже, что говорил искренне. Хотя Антошка, как я уже упоминал, был кладезь загадочности. – Если останешься, – договаривал он, – то никогда и ни о чём не спрашивай. Занимайся своим делом. Договорились? – с вопросительным выражением лица посмотрел в мою сторону и умолк. Несколько минут стояла полнейшая тишина. Видя мою нерешительность, Антон наконец снова заговорил:

– Конечно, ты неглупый мужик, Заяц. Кое о чём, наверное, догадываешься. Но, поверь, ничего такого тебя не коснётся никаким боком. Это я обещаю. Мне уже всё равно, Заяц. Однажды переступил ту черту, которую нельзя переступать. Но тебе я никогда не позволю этого сделать. По крайней мере, если останешься. Так что не бойся, в обиду не дам.

Я раздумывал не очень-то и долго. А что было делать? Слишком хотелось остаться в столице. Без малейшей помощи это было нереально.

Ещё раз хорошенько припомнив тесноту и пылище ужасной кабинки трактора, я скоропостижно принял однозначное решение пожить у своего загадочного друга. В конце концов, война план покажет! Не понравится, тогда недолго собрать вещи и уехать.

Так и зажили мы вдвоём с Антохой. Конечно (не подумайте чего), это громко сказано. Мой товарищ до того редко бывал в своей квартире, что временами казалось, будто это не я живу в гостях, а он изредка навещает меня. Где бывал Антон, чем занимался на самом деле – это и теперь остаётся для меня неразрешимой загадкой, тайной. Я свято выполнял данное обещание никогда ни о чём не спрашивать его.

Время шло.

Поступить в вуз с первого раза не удалось. И я решил ещё годик усиленно позаниматься, походить на подготовительные курсы, а потом попытать счастья вновь.

Чтобы как-то и на что-то существовать, с трудом устроился работать грузчиком на овощную базу. Платили не особо, но на моём столе всегда были свежие овощи, фрукты. Голодная смерть не грозила.

Временами, когда дома появлялся Антоха, он набивал полный холодильник всевозможными продуктами. Лениво полежав с недельку у телевизора, поразвлекавшись с девочками, снова куда-то собирался. Уезжая, всегда спрашивал о том, как мои успехи. Услышав ответ, не то с сожалением, не то шутливо улыбался и, оставив денег, опять надолго исчезал.

Этой же зимой распался Советский Союз. Каждый день видел я тысячи людей, у которых отражался в глазах один немой вопрос: что дальше? Сам был одним из них, так как подготовительные курсы закрылись, а на овощной базе платить зарплату отказывались.

Каждый день видел я вокруг себя полное разорение и нищету. Инстинктивно чувствовал, как становлюсь этой самой нищетой; как, лишённый возможности честно зарабатывать, становлюсь готовым на любые гадости, лишь бы выжить. А ещё чувствовал, ощущал, как вокруг меня, да, наверное, и во мне (чего лукавить) происходила переоценка ценностей. Совесть навсегда покидала души бывших советских граждан. Загнанная, избитая всеми перестройками, переделами, она всё ещё боязливо, но уже охотнее и охотнее уступала место грубой, неотёсанной силе. Сила правила людьми! И многолика была её сущность!

Жадность, предательство, жажда наживы любой ценой, ложь, желание каждого показать своё превосходство над ближним – вот только некоторые лица, стремления той самой силы, которая постепенно порабощала наши наивные, много лет верившие в идею справедливости души. Это было похоже на великий обман! Будто само небо забирало у нас всё то, чем мы жили, дышали, оставляя взамен только силу и ненависть. И мы, словно маленькие злые дети, заново постигали мир.

А ведь проходила моя молодость! С каждым днём проносилась она в бесполезных поисках обыкновенной (любой!) оплачиваемой работы, в каких-то бесцельных тусовках, сборищах, в вялой борьбе не то чтобы за жизнь, а за жалкое её подобие, за самый что ни на есть простой кусок хлеба. Не было у меня под ногами и в карманах ровным счётом ничего. Оттого, что осознавал я это, смутным и расплывчатым представлялось мне будущее.

А вокруг творилось невообразимое! Шло уверенное, целенаправленное отторжение народной собственности в пользу хитрых, безжалостных дельцов. Они – эти дельцы – с особой активностью и беспримерным цинизмом уничтожали друг друга за право владеть как можно большим капиталом. Да-да, потому что отцы и деды создали богатую, могучую державу. Теперь, терзая её на куски, политики и криминальные авторитеты, выскочки и просто наглецы в очень коротенький срок становились владельцами поистине огромных капиталов. При этом не нужно было работать! Некоторые, самые умные, придумали ваучеры. Мгновенно (без шума и пыли) стали миллиардерами. Остальные же, лишённые столь мощного интеллекта, попросту пользовались неслабеньким девизом: «Убей и отними!» Шла настоящая гражданская война. Выпуски газет, словно вести с фронтов, пестрели заголовками типа: «Убит крупный бизнесмен…»; «Смерть выдающегося политика…»; «Застрелен видный журналист…»; «В разборках погибли восемь человек…» и т. д., и т. п.

В немыслимой круговерти напрочь забыл я о том, откуда приехал, о том, что ждёт меня или хотя бы весточку моя дорогая мамочка. Всё-таки иногда кое о чём припоминал. Но возвратиться домой не позволяла гордость. Ведь почти пол-Краюхи отговаривали уезжать. Теперь эти пол-Краюхи запросто могли засмеять, вернись я на родину ни с чем. Да и перед мамой не хотелось выказывать полнейшую несостоятельность. Вот поэтому решил я во что бы то ни стало поступить в вуз.

«Пусть и не стану человеком состоятельным, но хотя бы получу высшее образование», – настырно думал, обложившись учебниками и книгами. Напрочь позабыл обо всём на свете. Даже с трудом не могу вспомнить, чем же питался в то время. Жил одной мечтой, мыслью – поступить! И поступил…

Это был инженерно-строительный институт. Я даже успешно отучился весь первый курс. Почему «даже»? Да потому что к концу этого самого курса крепко охватила душу лютая тоска, скука. Тошнило от разборов чертежей, планов, от душных аудиторий, от зачёток, в которые обязательно нужно было класть денежки. (Пусть сто раз знаешь ты предмет, но если зачётка пуста – извини. Выходит, что ничего ты не знаешь. Гиблые времена!)

Это сильно раздражало, более того, бесило. Но я крепился, пытался не нервничать и собирался продолжить учёбу. Честолюбие успешно побеждало бушевавший во мне гонор.

И тут случилось то, что случилось. Я уже готовился к первому сентября. Перебивался в то время случайными заработками. Да и в очередное редкое своё появление Антоха всегда оставлял довольно приличные суммы денег. Кое-что я тратил на еду. А на основные средства покупал одежду, учебные принадлежности, книги. Даже завёл свой маленький «фондик», в который откладывал денежку на взятки совсем нищим преподавателям. Пусть бывали дни, когда с финансами случался большой напряг, – вскрывать этот важнейший фондик я не смел. Ясно понимал, что без него могу не доучиться.

Однажды, когда возвращался в своё пристанище после резкого разговора с очередным, обманувшим меня работодателем, увидел у подъезда машину Антона. Это была тёмно-вишнёвая «Нива». Я и раньше замечал её здесь иногда, вечно покрытую слоем дорожной пыли. Но теперь к этому прибавилось что-то ещё! Даже не сразу сообразил, в чём дело. Подойдя поближе, присмотревшись, обнаружил, что почти вся левая сторона автомобиля была сильно помята, а боковое стекло со стороны водителя разбито. Я заглянул в салон. На руле, сиденье и панели приборов виднелись пятна свежей крови!

«Конечно же, она человеческая!» – почему-то в тот момент подумалось. Ведь машиной мог управлять только человек. Наверняка Антон!

Полон недобрых предчувствий, бросился я к подъезду. Поднявшись на лифте, увидел, что дверь квартиры слегка приоткрыта. Соблюдая осторожность, вошёл внутрь.

Эх, Антоха, Антоха! Я всегда чувствовал что-то недоброе в твоей загадочности, замкнутом, но слишком решительном поведении.

Он лежал в зале, на диванчике. Лежал на спине, с закрытыми глазами, запрокинутой назад головой. В левом боку зияла огромная кровоточащая рана! След выстрела из дробовика, с близкого расстояния. Я даже сразу со страхом подумал, что Антон мёртв! Но нет, услышав мои шаги, он вдруг заморгал глазами и приподнял левую руку, в которой зловеще поблёскивал новенький револьвер.

– А, Заяц, это ты… – наконец, разобрав, кто перед ним, опуская оружие, негромко проговорил Антон.

– Кому ж тут быть? – слегка невпопад выпалил я и с ужасом подбежал к дивану, на котором лежал раненый товарищ. – Что это? Нужно остановить кровь! Нужно скорее в больницу!..

Антоха резко перебил:

– Молчи и слушай, – выдавил сквозь сжатые от боли зубы. – Теперь мне уже никакой врач не поможет… – Тут он смолк. Голова снова стала неестественно запрокидываться назад. Дыхание было неровным, хриплым. Очевидно, картечь задела лёгкие.

Только теперь я начал чётко и ясно осознавать, что Антон умирает. Поздно, но всё же стало доходить до меня, что никакие это не игры, не шутки, не кадры из боевика. Это явь! Суровая, жестокая явь! И я здесь, на земле, в самом эпицентре кровавой, ужасной драмы, на беспощадном пиру у смерти! Был повод всерьёз испугаться… Даже нисколечко не соображал, что же делать дальше.

Между тем Антон зашевелился. Рука слабо потянулась в мою сторону, и, слегка приоткрыв глаза, он почти прошептал:

– Паша, подойди поближе…

Да-а! Видно, что ему было совсем уж плохо, раз назвал меня по имени. В последний раз это было тогда, когда мы только познакомились. Всё остальное время, решительно и бесповоротно, был я для него Зайцем. Пусть! Пусть бы так и называл, не обижаюсь, только бы выжил!

– Я рядом, с тобой, – выдохнул. – Только не уходи!

– Не пыли, слушай внимательно, – продолжал Антон. Иногда сбивался, надолго умолкал, но кое-что я сумел разобрать. – У меня есть богатство, Паша, большое богатство. Из-за него… всё из-за него… Но здесь они не найдут. Здесь я есть я. Всё время жил не под своей фамилией. Возьми в кармане паспорт и права. Когда сдохну, уничтожь. Понял?

Я кивнул головой в знак согласия, взял, но после спохватился, стал расстёгивать кофту на Антохе, приговаривая:

– Нет, ты не умрёшь, не можешь умереть! Я перевяжу тебя и найду врача…

Но Антон громко застонал от боли и отстранил мои руки.

– Не лезь! Это хана, Паша, чувствую… На мою настоящую фамилию есть несколько счетов в Швейцарии и на Каймановых островах. Документы в тайнике. Там, на кухне под обоями, записка. В ней прочтёшь всё, что нужно. Понял?..

– Да понял, понял. Только крепись, не умирай! Я обязательно что-нибудь придумаю…

– Нет, ничего поделать нельзя. Это жизнь, Паша… и это… смерть тоже. Ты не такой, как я. Ты обязательно будешь жить… Только никогда не вздумай убивать человека! Это обязательно вернётся, обязательно… Живи спокойно. Вместе с тобой не умру и я. Оступившись один раз, я не нашёл дороги назад. Потому что её нет! Дороги назад нет, слы… но я… но я…

Антон часто заморгал глазами и уставился в потолок. Я осторожно, обеими руками, взял его за плечи. Он не реагировал. И тут я понял, что мой товарищ мёртв! Ужасно холоден был его медленно стекленевший взгляд. Как показалось мне, со страшным гулом ударился об пол выпавший из обвислой Антошкиной руки новенький револьвер… Всё!!! Alles…

Никто и никогда не узнает о том, что испытал я в ту страшную ночь. Чувства, эмоции переполняли мою бедную душу. Лишь далеко за полночь смог более-менее трезво разобраться в сложившейся ситуации.

Конечно, можно было наутро пойти и заявить о случившемся в милицию. Можно было. Но какой-то внутренний голос подсказывал не делать этого. Кто знает, чем занимался Антон? Может, его жестокое убийство и есть дело рук той самой милиции? А если нет, то наверняка человек, выстреливший в товарища, тесно связан с правоохранительными органами. Потому что к тому времени в моей стране уже нельзя было никому верить. Власть, бандиты и милиция с недавних пор в сознании простого народа прочно объединились в одно грозное целое.

Так что вариант первый, по моим представлениям, совсем не годился.

Оставался вариант второй. Нужно было избавиться от помятой, простреленной машины… от трупа, ну и как можно скорее от этой подозрительной квартиры. Хотя то, что раненый Антон приехал именно сюда, указывало на некоторую её надёжность и безопасность, всё же риск оставаться здесь был огромным. Ведь сколько знакомых девушек и их незнакомых подруг перебывало у нас! Кто знает, чьи они, за кого?!

Хорошо, если сами по себе. А если нет?!

Ах да. Совсем забыл. Был у меня ещё третий вариант. Но так в жизни получается очень часто: мы не видим или не хотим видеть очевидного; ищем то, чего нельзя найти; предпочитаем бурлящий водоворот опасностей и страстей тихому, размеренному руслу. А повернись я тогда и просто уйди – всё в судьбе могло сложиться совершенно иначе. Но, о бесстыжий мой и бестолковый ум! Он даже слегка не зацепился за самый спокойный, простейший вариант!

Итак, глубокой августовской ночью решился я действовать. Обернув покрывалом тело мёртвого товарища, погрузил на заднее сиденье «Нивы» и повёз к ближайшему лесу. Доехал без приключений. Облюбовав поляну, остановился. В лихорадочной спешке открутил номерные знаки автомобиля, с тем чтобы после выбросить в протекавшую неподалёку небольшую речушку. Затем, обильно полив «Ниву» снаружи и внутри бензином, поджёг её. Поджёг вместе с оставленным на водительском сиденье трупом своего друга Антона. Документы на имя Андрея Спицина, которые ранее обнаружил у него в кармане, оставил там же. «Огонь должен уничтожить всё, – рассуждал сам про себя, поскорее убираясь от огромного, охватившего машину пламени. – А то, что останется, пусть попробуют опознать! Если, конечно, кому-то это будет очень нужно».

Таким образом, я воплощал в жизнь вариант номер два – наскоро продуманный и, по сути, преступный план. Оставалось найти документы на кухне и покинуть, хотя бы на время, злополучную квартиру. Но вначале нужно было до неё добраться.

Мне удалось это сделать лишь в восьмом часу утра. Как ни в чём не бывало подходил к знакомому кварталу, и казалось, что каждый спешащий мимо человек вот-вот остановится и, указав на меня пальцем, крикнет: «Держи его!» Хотя на самом деле об этом никто не помышлял. Люди сновали взад-вперёд, озабоченные одним только негласным, брошенным сверху, издалека девизом: «Спасайся кто как может!»

И я был одним из них. Тоже пытался спастись.

Поднявшись в квартиру, обессиленный событиями прошедшей ночи, почувствовал непреодолимое желание уснуть. А это было очень опасно! И всё же, надеясь на счастливый случай, я завёл будильник и повалился спать.

Проспал ровно два часа и, проснувшись от яростного звонка, немедленно принялся за поиски документов.

Надо сказать, что покойный Антошка умел прятать. Хотя когда я, уже разнервничавшись, отчаявшись, всё же сумел обнаружить тайник и заглянул на фигурирующие в бумагах цифры с шестью, а то и с восемью нулями (!), то сразу понял, почему он так тщательно это делал. Если бы не сказал, что документы хранятся именно на кухне, то вряд ли бы я их нашёл.

Так или иначе, а случилось то, что случилось. Документы на владение огромной суммой денег оказались в моих дрожавших от волнения руках. Вместе с ними лежал настоящий паспорт Антона Валентиновича Фигурских. Все бумаги были составлены именно на это имя. Так же в тайнике имелась записка с указанием места, в котором была спрятана старинная, ручной работы шкатулочка. Позже, добравшись до неё, открыв резную крышку, я едва не упал на месте! В шкатулке хранились несколько огромных бриллиантов.

Продав даже один из них и положив деньги в банк, можно было всю оставшуюся жизнь жить безбедно на одни только проценты.

Так я перевоплотился в своего погибшего друга. И получалось, что он никогда не умирал. А тогда, на лесной поляне, сгорел в «Ниве» действительно некий загадочный Андрей Спицин. Царствие ему небесное!

Первое время, конечно, всерьёз задумывался о происхождении всех унаследованных мной богатств. Но недолго. Мысль о том, как сохранить их, постепенно заглушила отчаянные позывы совести. Я перестал забивать голову глупостями. Раз уж достались большие деньги, то нужно жить. Ведь на них всё равно не купишь у неба даже одного лишнего дня.

И я жил.

Институт, естественно, пришлось бросить. Но я не мог просто сидеть и праздно тратить доставшиеся миллионы. Во-первых, это очень скучно. А вторым, и самым главным, было то, что в начале девяностых прослыть богатым человеком было всё равно, что повесить себе на грудь огромную чёткую мишень. Борьба за власть, за средства всё ещё шла. Да и банды действовали уже слишком дерзко и нагло. Многие их главари изображали из себя этаких робин гудов, хотя на самом деле преследовали одну понятную цель – обеспечить собственное благо.

Учитывая сложившуюся в стране и обществе атмосферу, решил я жить осторожно, осмотрительно, неприметно. Для этого основал строительную конторку и из года в год успешно играл роль средненького бизнесмена. Только когда большие деньги стали в нашей стране нередкостью, позволил себе расслабиться: попутешествовать по миру, потранжирить кое-какие средства. Тогда и в бизнесе дела пошли в гору. Я больше не опасался быть на виду. Хм… и всё же, конечно, богатство – это всегда риск!

Господи, ну естественно, я, как и всякий нормальный, обыкновенный смертный человек изредка побаивался потерять то, что имел. Но никогда не ставил деньги выше человеческой жизни. Разве можно купить рассвет, закат или тихую, спокойную гладь озера?

Много раз за эти годы из-за снившихся кошмаров просыпался я в холодном поту. Иногда на целые недели и месяцы становился замкнутым, подавленным. И всё из-за них! Из-за чужих денег!

В такие моменты казалось, что за ними обязательно должны явиться хозяева. Но этого не происходило. Кто знает: погибли ли они в кровавые девяностые прошлого века или мой покойный друг так умело и ловко запутал следы этих поистине огромных, немереных капиталов? Так или иначе, но они – мои… Теперь наши… – И тут я на некоторое время умолк. Несмотря на то что всю ночь мы не спали, после такого рассказа счастливое сонное состояние улетучилось из обоих. Я разволновался излагая, а Зоя от услышанного. Каждый думал о своём. Как же будет дальше?! Как сложатся наши отношения теперь?! Одна проведённая вместе ночь, пусть даже самая-самая в нашей жизни, ещё ничего не значит.

Наконец Зоя первая нарушила тягостное молчание:

– Паш, всё что ты сейчас рассказал, имеет не такое уж огромное значение, – голос её, как мне показалось, выдерживал снисходительные и всё же прохладные интонации; что ж, её можно понять. – Кто знает, как повёл бы себя другой человек, окажись он на твоём месте? – продолжила она. – Жизнь очень часто проверяет наши возможности. Сейчас главное, что мы встретились. А прошлое… давай не будем о нём. Естественно, нужно время, чтобы «переварить» твою историю. Но знаю, чувствую хорошего человека, ты – мой! Знаешь, давай мечтать только о будущем. Думаю, что лучшие годы у нас ещё впереди… – Снова наступило молчание. После своих слов Зоя обняла меня и уткнулась головой в плечо. А я лежал и ликовал. И если людская благодарность имела бы свойства материализовываться, то наверняка сейчас моя благодарность Зое была бы похожа на Эверест! Это была самая огромная благодарность в мире!

В первый раз испытал подобное чувство. Как же ненавидел себя за все выходки; как же ругал и казнил! Всё время молча носил на сердце непередаваемое, сильнейшее чувство вины. Никогда и никому не смел о нём рассказывать. И вот теперь, когда наконец-то это произошло, казалось, что и Зоя должна возненавидеть меня не меньше, чем ненавидел себя я сам. Но ничего подобного не произошло. Во всяком случае, вслух она сказала обратное. Вот за это я и был ей благодарен; вот за это и готов был носить на руках всю оставшуюся жизнь!! И так её любил, но теперь ещё… обожал!

Некоторая доля пессимизма всё-таки не хотела покидать мою бренную душу. Причин для этого хватало. Нужно было рассказать Зое об Алёне и единственной, любимой дочери. А это тоже непросто. Снова пережить всё, что пережил с этой женщиной! «Нет, только не сейчас! Только не теперь, – думал я, крепче обнимая такое тёплое, родное тело Зои. – Хватит уже на сегодня!..»

Так мы и уснули.

А над Краюхой вовсю занимался новый день. По улочкам медленно брели в стадо выдоенные трудолюбивыми хозяйками коровы. Поблёскивали на травах янтарные капельки свежей росы. В соседних дворах завёлся мотоцикл спешившего к реке рыбака. Вдали из-за горизонта блеснул мягким, ласкающим светом первый луч ослепительного восходящего солнца. Жизнь продолжалась…

Прошло три года с тех пор, как я вернулся в Краюху, три долгих и в то же время три коротких года, всего лишь три вехи в истории жизни человеческой. Но что это были за вехи!

Много утекло событий – радостных и грустных, но самым главным было то, что я наконец-то повстречал настоящее, огромное счастье. Конечно же, имею в виду Зою. Мою добрую, ласковую, единственную на всём белом свете жену Зою! И нашу дочь Веру! Ей всего годик с небольшим от роду. Она не так давно научилась ходить, и теперь за ней нужен глаз да глаз. Хорошо, что помогает нянчиться с ребёнком Нина Фоминична – мать Зои. Её мы забрали к себе. Конечно, жилищные условия оставляют желать лучшего, но, как говорится: в тесноте, да не в обиде.

Тем более я заканчиваю строительство настоящего, большого дома. Вернее, не сам, а рабочие. Но какая разница: на мои же средства! Нет, не на мои, на наши. Пытаюсь выбросить из головы все свои эгоистические наклонности; пытаюсь (и надо сказать, довольно успешно) даже не думать о себе в единственном числе.

Ладно, чепуха. Вот дом – да! Он будет большой и светлый. Место выбрали отличное. Недалеко от нашего нынешнего жилья. Так что не надо будет куда-то переезжать. Когда новостройка сдастся «под ключ», тогда перенесём кое-какие вещи и всё. Остальное будет новым. Да, новым! Как и вся моя жизнь, начавшаяся после возвращения в Краюху.

Мог ли думать о том, что всё так обернётся? Конечно нет! Бежал от себя. А получилось так, что здесь нашёл, обрёл это самое «себя». Теперь остаётся успешно радоваться каждому новому дню. Что я и делаю. Будь иного склада характера, живи в любой другой стране, то больше и желать было бы нечего. А так…

Так, я упрямый максималист, слегка авантюрист, живущий в самой экзотической, в самой непредсказуемой и величайшей из стран современного мира. Поэтому всегда хочется большего. Хорошо это или плохо – не знаю. Кому как. Думается, что тот, кто смирился, кто не желает большего, чем у него есть, тот стал счастливейшим на земле. Он – этот кто-то – накупил удочек и сидит теперь где-нибудь на тихом озерце в лесной глуши. Ловит пузатых карасиков, млеет от восторга, если на его снасть уцепится жаднющий, жирный карп. А не уцепится – и ладно. Он знает, что дома у него есть всё, что нужно; знает, что там ждут. Всё! Ему больше ничего не надо.

Боже, как мало!

Да, моя душа шире, намного шире! Если сравнить её с тем озерцом из лесной глуши, то не всё в ней так спокойно и тихо, как покажется с первого взгляда. На самом деле бурлят, шумят, кружатся там мощные водовороты всевозможных подводных течений. Холодными ключами и жаркими гейзерами бьют в ней десятки невероятных, иногда совершенно непонятных желаний. К чему их столько? Кто поселил их туда? Кто наделил меня этим добром? Нет ответа. И я просто живу. Иногда следую на поводу у этих желаний; иногда даже борюсь с ними самыми невероятными способами. Что поделаешь? Так я устроен.

Взять, к примеру, одно из самых никем не разгаданных (и даже мной!) желаний в душе моей – это желание сделать так, чтобы всем вокруг стало хорошо. Нет, не имею в виду свою семью. Тут я расшибусь в лепёшку, чтобы ничто не омрачило её счастливое существование. Снова (как всегда) беру гораздо выше и шире. Лелею мысль о том, как бы сделать прекрасной жизнь хотя бы в Краюхе; как бы помочь односельчанам. Ну неприятно смотреть и видеть, как они, словно ракушки, захлопнулись каждый в свой панцирь! И ведь ручаюсь за то, что все думают, что мир маленький и уродливый. А почему? Да потому что последние лет пятнадцать-восемнадцать убеждают их в этом ежеминутно и ежесекундно. Чего стоит только включить телевизор! Отсюда всё и пошло, поехало. Информация. А ещё говорят, что не зомбируют. Зомбируют!

Кровь, трупы, насилие, лёгкие деньги, богатая пожива криминала. Ну скажите: будет наш человек, простой, обыкновенный, смотреть изыски балета или классическую драму во МХАТе, если рядом показывают про то, как кто-то очень легко богатеет и за один вечер умудряется удовлетворять по пять горяченьких блондинок? А-а-а-а! Вот видите, как всё просто. Отучи человека думать, дай ему сладкую сказку да снабди самыми низменными инстинктами – и всё! Делай с этим человеком что хочешь. Он вроде свободен, но раб. Раб самого себя. А как это использовать, уж поверьте: ухарей на моей великой Родине всегда немало. Были одни – хаяли других. Теперь эти другие хаят тех, что были. Прямо замкнутый круг. А всё очень банально. Только из-за того – как говорил Арнольд Михалыч Лахновский, – чтобы мягко спать и сладко жрать!

Ого, куда занесло! Сам будто не из того же теста. Ну, ведь нашёл в себе силы хотя бы подумать о том, как помочь землякам. Да и не только подумать. За последние два года немало сделал. Но обо всём по порядку…

Хозяйство разрослось и быстро окрепло. Только не подумайте, что всё это благодаря тем средненьким урожаям, которые я убирал со своих первых полей. Встал «на ноги», только уповая на мои прежде выстраданные и чуть позже приумноженные капиталы. Без них! За два года! Ни о каком благополучии и речи быть не могло. Не то чтобы на ноги – и на один бы палец не поднялся! К сожалению, такова реальность. И похоже, никто не собирается ничего менять.

Так вот, теперь у меня в пользовании уже три с половиной тысячи гектаров земли. К трём «Кировцам», взятым в лизинг ранее, прибавилось два новеньких голубеньких МТЗ-82, два комбайна и автомобиль КамАЗ с прицепом. Плюс я приобрёл три плуга, два канадских бороновальных комплекса «Дегельман», две тракторные телеги и кучу разных мелочей, без которых в хозяйстве просто не обойтись. Всё это: трактора, машины, бороны и прочее – рабочие места! Да за всем нужен уход и догляд.

Таким образом, в хозяйстве насчитывалось с десяток рабочих. Это были лучшие труженики Краюхи. Я не напрасно сделал ставку на Владимира Ивановича Фокина. Он сам пахарь ещё тот и людишек «сосватал» что надо! Правда, положа руку на сердце, скажу, что можно было бы обойтись меньшими силами. Но непонятное, щемящее чувство жалости заставило взять на работу пару-тройку лишних человек. Помнил я, ещё с детства помнил, какими хорошими работягами были они в колхозе. А теперь… Да ладно. Кое-кого из них свозил «на кодировку» и плачу неплохие денежки. Кто тянется к жизни, тот всё понял, будет работать. А кто нет – того ничем не исправить. Ну, вроде пока что все поумнели.

Вот только Петька – дружок мой – так на работу и не пошёл. Как только я ни уговаривал. Сказал: «Нет!» и всё тут. Хотя на стройку, к новому дому, приходит частенько. Поговорим по душам, Зоя чайку вынесет – почаюем. Дикий он какой-то – Петро. Взгляд грустный.

Итак, с десяток односельчан уже обрели постоянную работу. Не считая того, что во время сева и уборки урожая я привлекал в хозяйство минимум пятерых сезонных рабочих. Все они оформлялись как положено, по КЗОТу, имели соответствующие закону привилегии: оплачиваемый больничный лист, отчисления в Пенсионный фонд, очередной отпуск и пр. (Из-за этого местные фермеры смотрели на меня как на полоумного.) Все получали достойную зарплату и потому работали не покладая рук. Все вместе радовались общим успехам, переживали время непредвиденных неудач. Люди заново учились улыбаться друг другу, чувствовать рядом надёжное плечо, готовое помочь в трудную минуту; учились, вернее, вспоминали, как жить и трудиться в коллективе. Да, именно вспоминали, потому что это были немолодые, проверенные работяги. Молодёжь привлекать пока ещё опасаюсь. Конечно, она наше будущее, конечно, полна сил и энергии, но… вот опасаюсь. Слишком у них нынче несерьёзно. Навиделся я их на стройках. Работали, не работали – дай им миллион! Выдашь аванс – обязательно за две-три ночи пропьют. Кирпичи из вялых рук валятся, под глазами тёмные мешки, а то и синяки. Несерьёзно. Слишком они затянуты в эту телевизионную сказку. Верят в то, что всё должно само на голову упасть. Нет, конечно, есть среди них путёвые, но такие теперь в деревне остаются редко. Нечем их тут привлечь; перспективы – ноль! Вот и бегут, как чёрт от ладана. А брать абы кого? Нет, я пока что опасаюсь. Вот создам кое-какую подходящую базу, присмотрюсь к детишкам работяг, посоветуюсь с учителями – тогда можно будет пару-тройку пацанов из выпускников устроить в город, в сельхозакадемию. Если будет у них естественное желание, конечно. А то туда теперь только и идут из-за того, чтобы не служить в армии. Там ещё не отменена военная кафедра. Так что лезут все подряд.

Может, так и будет, а пока что другие приоритеты.

Нужно, чтобы Краюха вовсе не исчезла. И я всё… нет, мы, всё стараемся для этого сделать. Недавно помогли детскому саду: починили забор, беседку, вычистили канализацию. (В детском саду 4 воспитанника!) В местном клубе отремонтировали крыльцо. Привели в порядок, подновили школьный дворик.

Эх, школа, школа! Всего-то с полсотни осталось в Краюхе учеников. А были времена – до четырёхсот человек посещали местный храм науки. Да, были. А теперь и эти ученики, – которых всего пятьдесят, – не больно кому нужны. Урок истории в каждом классе по разным книгам преподаётся. Разные программы! Разные взгляды! Только одно у всех общее желание – заработать побольше. Не важно на чём! Вот такие пироги!

Конечно, всё, что мы делаем, – очень накладно. Требует больших средств. Иногда в глубине души нет-нет да и корябнёт острым коготком серая кошечка. Тихо так корябнёт, промурлычет: «Что же ты, Паша, творишь? Тратишь денежки направо и налево, соришь денежками. У тебя теперь семья. Дом вон никак не достроишь, а лезешь в «тимуровцы». Нужна тебе эта голытьба!»

Вот тогда я по-настоящему бешусь. Нет, это не значит, что кричу, веду себя неадекватно или вовсе буйно. Просто умолкаю. Замыкаюсь. Становлюсь понурым и раздражительным. Наверное, это оттого, что не могу понять сам себя. Чего же мне ещё нужно на этом свете?

Такое хоть и редко, но случается. В обыкновении же нравится ощущать себя хозяином. Вот они у меня где – эти василь иванычи, феди да гриши! Вот где!! В кулаке они у меня! Захочу – завтра же уволю. Захочу – бесплатно заставлю работать, за жалкие копейки будут в поле пыль глотать.

Конечно, всё это я только ощущаю. В силу своего правильного, доброго воспитания, а также памятуя о том, что вокруг мои земляки-единоверцы, товарищи почти – никогда не позволю себе совершить в отношении них хоть мало-мальскую пакость. Не виноваты же ни они, ни я в том, что нас угораздило так резко разделиться. Вот пусть и живут с мыслью, какие они свободные да красивые. А моё дело правое. Я-то знаю, кто на самом деле свободен. Захочу – разгоню всех по домам, пусть копейки сшибают у пенсионеров. Захочу, захочу захочу… Вот так вот: что захочу, то и сделаю.

Но пока что желание одно: чтобы нам вместе жилось неплохо. Не будет их – василь иванычей, федь да гриш, – тогда и мне хана. Кто будет работать? Кто будет приумножать капиталы? Что тогда делать? Собирать манатки и бежать за границу? Нет, тут моя родина, тут могилка матери, деда – Василия Андреевича Зайцева, который в своё время четыре долгих года с оружием в руках защищал эту землю. Так что не могу я никуда отсюда. Не должен.

Но и обо всех печься иногда надоедает. Односельчане, видать, поняли дурную слабинку, теперь валят с проблемами, как мокрый снег на голову. То, Палыч, помоги родственника чьего-то похоронить; то, Палыч, денег бы на свадебку занял; то детям на учёбу выдели, ради Христа; то кому-то операцию приспичило срочную, а средства снова – Палыч, дай!

А что же они – господа хорошие – друг у друга не спросят: «Где это государство наше? Вроде бы есть, а вроде бы его и нету. Как налоги с человека непомерные драть – так тут как тут. А как помочь этому самому человеку – нет его».

И ведь не спросят же! Тащат последние копеюшки с души, помалкивают. Э… как там… а власть народа, избранная народом и для народа. Э… очень звучит. Может быть, может быть. Уж болтать-то что попало этот народ горазд. Вот и я разболтался. Но я же тоже народ, в конце концов!

В далёкой Америке один человек по имени, пусть будет как пел Высоцкий: «Джон ли, Крамер ли», не смог оплатить счета. Он обратился в суд, тот вынес решение, что, дескать, этот «Джон ли, Крамер ли» обоснованно, не по своей вине не смог заработать нужную для погашения кредита сумму. Вмиг вдохновлённые примером янки завалили суды подобными заявлениями. Тем не оставалось ничего, как удовлетворять иски в их пользу. Вскоре и Европа подхватила опасную эстафету. В итоге погашение миллиардных кредитов встало. Разразился мировой финансово-экономический кризис. Пожалуй, не оставалось, не было на земле государства или народа, которых не затронул бы этот мощнейший, ужасный кризис.

Только Петро Суконников да миллионы подобных ему в одной нормальной, ко всему привыкшей стране, про себя посмеиваясь, трезво размышляли: «Ну какой к чертям кризис? Что – солнце с неба упало? Или работы в хозяйстве поубавилось? Или бык сено жевать перестал?! Так нет же! Жуёт зараза! Да ещё кучу навозную с завидной исправностью пополняет! А раз бык в порядке, курочка яички как несла, так и несёт, свинюшки мал-помалу подрастают, – то значит, кризиса нет никакого. Да и финансовый он, если на то пошло. А их, финансов, у нас отродясь в загашниках не водится. Было, правда, одно время, дык то давным-давно. Уже забыли все о том. Теперь сбережения в свиньях да коровах с овцами. Во как! Ух и хитрющие же мы! Телевизор вон разрывается: кризис, кризис! Весь мир галдит. Испугался. А нам хоть бы что! Не такое ещё переживали – переживём и эту напасть. Не возьмёшь голыми руками! И даже неголыми не возьмёшь! Потому что брать у нас нечего, кроме анализов».

И всё же, хоть и не в полной мере, но затронул и их финансово-экономический. На Западе, например, в Европе, цены на продукты упали почти вдвое. Поняли там они, значит, что гражданам не под силу прокормиться да детей прокормить. У нас же на те самые продукты, а вместе с ними на всё остальное цены поднялись «выше крыши». Поняли, значит, мы, что под видом всемирного кризиса можно половить рыбку в мутной воде. Там, гляди, и капиталец какой-никакой кое у кого сколотится. Как говорится: «Кому война, а кому мать родна!» Мы же нормальные русские люди; всё понимаем с полуслова.

Петро Тимофеич к кризисам привыкший. Всё больше ему кажется, что начались они, кризисы, с тех пор как пошёл по свету. И кончатся ли? Нет, лучшего теперь не жди. Не видно лучшего.

Только-только начнут Суконниковы к новой жизни одним боком притуляться, глядишь – обожгло тот бок. Переворачивайся на другой.

Так и прозябают полтора десятка лет как неприкаянные. Разведут свиней – упала цена на мясо. Закупочная, естественно, а не в магазине или на рынке. Зерно тут же втридорога, недокупишься. Какие тут свиньи!

Тогда решают Петро с Елизаветой бычков вырастить. Есть такое дело – вырастили. Оказывается, говядина теперь никому не нужна. Да и вообще вредна она для желудка. К тому же грядёт болезнь страшная – сибирская язва! Будьте добры, хозяева, отдать скот перекупщикам за копеечки. Уехали бычки.

С овцами вроде бы настраивалось дело, но какое там… За ними присмотр постоянный нужен. Летом в сенокос – некому! Трудов великих стоит стрижка. Каждую овечку поймай, свяжи, остриги. Спины не напасёшься! Зато шерсть опять же никому не нужна. Ну, если что за копейки. А сена сколько переводят! Да и баранину негде продать. Снова только перекупщикам. Неважная прибыль! Решили оставить только для себя.

Каждую зиму, ближе к весне, составляет Петро Тимофеич в голове крестьянский, как сейчас модно говорить, бизнес-план. Кого собирается весь год растить, по какой цене потом продать, сколько средств пустить на корма и сколько останется себе на пропитание. Нужно ж хоть чуть планировать. Каждый год, на подведении итогов, а это бывает в новогодние праздники, с грустью констатирует он, что полетели нехитрые расчёты да прикидки в тартарары, к чёртовой бабушке. А всё потому, что за текущий год цены пятьдесят раз поменялись. Да и скотина – не железяка. То свинюшка переболела – не растёт; то телёнка сглазили – запоносил, да издох вовсе. Вот тебе и расчёты-просчёты! Полнейшая, так сказать, свобода. Живи – не хочу!

И карабкается Петро по жизни, будто дракон двенадцатиглавый. Одну голову срубят, а у него другая есть. Другую снесут – есть третья. Бурчит, ворчит, но карабкается. Вроде бы иногда порадуется тому, что не возьмёшь голыми руками, что много у него «голов». А иногда нет-нет и задумается, что всего-то их двенадцать. Подойдёт время последней с плеч слететь, а ничего путёвого ещё не сделано: дети не определены; сам доброй одежонки за всю жизнь не износил.

Что касаемо второго, то бог с ней, с одежонкой. А про первое разговор отдельный. Дети – святое.

У Суконниковых намечаются в семье перемены. Дочь Оксана, кажется, замуж собирается. Среди недели позвонила Елизавете: «Ой, мамусь, мы, наверное, в выходные приедем с Ромой в гости. Познакомитесь».

С Ромой этим дочь уже полгода дружит.

«Едьте, познакомимся, куда ж вас девать. Значит, настало время».

Всю пятницу Суконниковы отчаянно готовились. Как же! Как говорится, «встречают по одёжке». Елизавета тщательно пропылесосила паласы, ковры; протёрла по шкафам пыль, надраила полы. Даже до посуды добралась, которая была сложена в стареньком, ещё свёкровом серванте. С задумчивым взглядом, влажной тряпкой перетёрла тарелки, салатницы и вазы. Будто дочкин кавалер обязательно должен был на них взглянуть. Пока протирала, пустила слезу.

Потом заботливая хозяйка и мать стала приводить в порядок кухню.

Вроде бы всё аккуратненько, всё по местам. Мешали дрова у печки да в углу помойное ведро. Ещё бы и сепаратор с многочисленными причандалами куда-то определить с глаз долой. Но куда? На улице ноябрь месяц. В сарай не вынесешь. Коровы почти бросают доиться, но хоть раз в два дня, а молоко сепарировать приходится. Эх, крестьянские хоромы! Всё равно никогда не получится так, чтобы было как в городской квартире. А иногда хочется. Теперь же особенно.

Посокрушалась Елизавета, покачала в сердцах головой и смирилась. Встала у плиты готовить. Нужно бы непременно испечь вкусненького, домашнего детишкам. Да и мужа сегодня не кормила. Чай, не святым духом питается.

Петро с утра ещё ничем не питался. На хозяйственном дворе зарезал крупного серого валуха. Стал поднимать на кремпель, как что-то слегка хрустнуло в спине. Позвал Елизавету. Вместе подвесили тушку. Жена пошла по своим делам. А Петька, не спеша, кособочась, сцепив от боли зубы, стал снимать шкуру, разделывать.

Работал как-то совсем уж вяло, рассеянно. Пару раз порезал ножом на левой руке большой палец. Мысли лезли в голову не такие развесёлые; впрочем, как всегда в последнее время:

«Э-хе-хе, хе-хе, доживаюсь. Паршивого валуха не могу осилить. А ведь раньше… Да что раньше! Забывать нужно потихоньку это словцо. Улетело, ускакало, больше не вернёшь того, что было. Нужно помнить про «теперь», да на «завтра» слегка заглядывать. Хотя… Как в него заглянешь? Э-хе-хе, хе-хе, ну ладно. Нынче ковыряюсь и то хорошо. Хотя нет, плохо это. Сорок пять лет всего, а мысли, да чего там мысли – здоровье будто у деда старого».

Суконников, порезавшись в третий раз, в сердцах воткнул нож в переруб сарая, присел рядом с тушкой на бревно. В лёгком от первых осенних морозцев воздухе мясо отдавало парком. Кровь, капавшая прямо на землю из пореза на Петькином пальце, тоже.

«Дурная сбегает, – расстроенно попытался пошутить неудачливый на сегодня хозяин. – Не к добру. Чикал, чикал с самого утра и дочикался. Никогда такого не было. Опять же спина. Не к добру. Спокойнее надо быть, потише». Правой рукой достал из нагрудного кармана сигареты. С трудом зажёг спичку, закурил. Снова задумался: «Оксана за этого, видать, и в самом деле замуж собралась. С полгода галдится: Ромик, Ромик. Полгода для нынешней молодёжи – вечность. Скорые они теперь. Пусть так – лишь бы им хорошо было. Подросли детки, а мы не заметили. Жаль, свадьбу сыграть не на что. Одна дочь, единственная. Занастырится, будешь в три шкуры тянуться. Придётся телят раньше времени сбывать. Хочется же, чтобы всё как у людей. Ну посмотрим, чего завтра говорить станут. Эх, молодо-зелено! Зачем теперь гадать? Что было – уже видели, а что будет – увидим». Петро затушил ногой окурок. Медленно поднялся. Кровь из порезанного пальца течь перестала.

Не спеша закончил разделку бараньей тушки. Позвал Елизавету. Вместе перенесли мясо в дом.

Тут и настало время пообедать.

Щи хлебали почти молча. Состояние у обоих непонятное, тревожное.

Ещё бы! Чужого человека придётся встречать-привечать. Да ещё дочкин избранник. Хочешь не хочешь, а надо бы понравиться.

Уже когда допили чай, Петро, поднимаясь из-за стола, будто невзначай, успокаивающе обронил:

– Да расслабься, Лизань, чего там. Пора Оксане. Училище закончила. С год как работает. Девки – вообще дело раннее. Наша выдержанная уродилась. Двадцать четвёртый годочек пошёл, а всё выбирает. Не засиделась бы…

Суконников специально сказал это шутливым тоном, пытаясь разрядить непонятное, нависшее, витавшее в воздухе напряжение. Несмотря на его интонации, слишком уж серьёзное лицо Елизаветы таким же и осталось. Так и резала его по лбу глубокая морщинка; так и поджались с твёрдой суровостью припухлые женские губы.

– Ничего она не выбирает, – перебила Петра супруга. – Только послушай. Послушай и не ори. Я тебе раньше не говорила, но теперь тянуть некуда. Вправду полюбила этого Рому наша Оксанка. Но это дело второе, а первое: женатый он! – И это «первое» Елизавета произнесла так отчётливо и ясно, так громко, что Петру сделалось не по себе.

– Чего-чего? – уставился он на примолкшую жену. «Не зря порезался. Говорил же, что не к добру!»

– А чего слышал. Женатый этот Рома. Ребёночек у него есть. Нашей он клянётся, что разведётся и женится на ней.

– О дела! – Петро был просто шокирован подобным известием. Дочка, родная дочка, плоть его и кровь, спуталась с женатым мужиком! Хочет построить счастье на чужом горе! Отнять у малого ребёнка родного отца!

Да мало ли чего она там хочет. Не по-людски всё это. Петро, не привык поступать не по-людски. И делать теперь нечего. Придётся моргать глазёнками. Суконниковы – они настырные. Вряд ли удастся убедить Оксану в том, что совсем не пара ей этот Ромик. И Петька вслух, слегка обречённо, невпопад продолжил: – Алименты платить будет, гадёныш. Жить у него есть где? Наша одна по квартирам скиталась, а теперь будут вдвоём.

– Петь, да не в этом дело. Жилплощадью он обеспеченный. Алименты не помеха. Хозяин он этой самой клиники кошачьей-собачьей, где Оксанка работает. Только нехорошо всё это.

– Сам знаю, что нехорошо. Значит, не получается, как у нормальных людей. – Петро прибавлял и прибавлял громкости своему голосу. Знал, чувствовал, что сейчас рассердится, расходится, раскипится, как холодный самовар. Кровь уже вовсю забурлила. Огонь противоречий зажёг совестливую крестьянскую душу, словно настоящий огонь зажигает скирд сухой соломы. Пыхнула эта душа искрами ненависти, нетерпимости ко всему, что осуждается законами божьими и устоями человеческими.

Всё же, стараясь успокоиться, как-никак о родной дочери речь идёт, Суконников, накидывая телогрейку, в сердцах бросил:

– Не зря порезался! И думал, что не к добру.

Торопливо выходя, так мощно хлопнул дверью, что Елизавете показалось, будто сию минуту рухнет весь дом.

Осталась она сидеть на кухне в одиночестве, с поджатыми губами и пролёгшей на лбу глубокой морщинкой. Дёрнулась было за сотовым, но передумала. А чего она скажет дочери? Пусть уже едут. Война план покажет.

Суббота выдалась на загляденье. Ночью был морозец градусов пять, а утром, при полном безветрии, засветило скупое осеннее солнце. Нагреться под его лучами уже не представлялось возможным, ну разве только к полудню, потому что день обещал разыграться погодой.

Как раз перед полуднем, объезжая по всей ширине улицы колеи и кочки, подкатил к дому Суконниковых серый «опель».

С пассажирской стороны открылась дверца, и на землю ступила миловидная, высокого роста брюнетка. Одета она была в молодёжную модную курточку, стильные брюки, элегантные осенние сапожки. Это Оксана – дочь Петра и Елизаветы.

Девушка окинула улицу радостным взглядом; глубоко вдохнула чистого деревенского воздуха, обернувшись к салону, слегка нагнувшись, с деланной обидой произнесла:

– Ромик, чего ты, как неживой? Давай сумки.

Тут же из машины вылез дюжий карапуз лет двадцати восьми – тридцати. Белая рубашка, малиновый, с позолоченой змейкой галстук, начищенные до блеска туфли. При всей опрятности одежды движения его были нескладными. Он поочерёдно потряс ногами, разминая их, медленно достал с заднего сиденья несколько полных полиэтиленовых пакетов.

В это время из калитки показалась Елизавета, приодетая в нарядную осеннюю куртку. Сразу же любящим материнским взглядом посмотрела на дочь; окинула взором ухажёра. Он стоял ближе к ней.

Сдержанно улыбаясь, поздоровались.

Оксана через мгновение бросилась в объятья матери. После минуты поцелуев, лобызаний девушка слегка отстранилась от счастливой родительницы и представила:

– Познакомься, это Рома. А это, Рома, моя мамочка – Елизавета Ивановна.

– Очень приятно, – чуть помягче заулыбалась Суконникова-старшая.

– Мне тоже, – расплылся в похожей улыбочке карапуз. – Оксана много о вас рассказывала.

Так и познакомились.

– А где же отец? – нетерпеливо спросила Елизавету доченька. Она уже брала из рук Романа набитые всякой всячиной пакеты.

– Да там, по хозяйству хлопочет, – отвечала заботливая мать. – Давайте проходите в дом. Чего мы посреди улицы стоим?

– Ой, мам, я тебе классное платьице на гостинец привезла. Ну просто чудо – не платьице! Вся деревня залюбуется… – затараторила Оксана.

И все втроём они медленно скрылись во дворе. Лишь пронзительно пискнула на улице сигнализация «опеля».

Петро Тимофеич, действительно, хлопотал по хозяйству. Слышал, как подъехала машина, обрывки разговора и то, как отозвалась противоугонная система. Всё слышал, а навстречу не поспешил. Одно дело – полдень: нужно свиней напоить и телят; а другое – слегка обижен на дочь. Ни разу ведь в телефонных разговорах не обмолвилась о том, что ухажёр – женатый мужик. Всё щебетала: «Рома сказал! Рома то любит. Рома это недолюбливает». А оно, вишь, как оказалось! Кобель просто – этот Рома! Надоела жена, вот с молоденькой и связался. Наиграется, покормит обещаниями, да был таков! Знал Петро Тимофеич о том, как это бывает. Очень хорошо знал, потому что не вчера родился.

Ну всё. Управил хозяин скотину, покурил на хозяйственном дворе. Всё! Хочешь не хочешь, а идти к гостям надо.

Он и пошёл.

В доме Суконников сухо облобызался с дочерью; подчёркнуто холодно познакомился с её спутником; велел жене накрывать на стол. Впрочем, последнее он сделал совершенно напрасно, так как Елизавета сама уже заканчивала оформление праздничного обеда. Петро Тимофеич, конечно же, видел это, но желание показать, кто в доме хозяин, именно сейчас, как никогда, преобладало в его взволнованной всякими разными мыслями душе.

За обедом разговаривали мало, да и то в основном женщины. Мужчины же молча ели жаркое из свежей баранины, потихоньку попивали самогон. Петро специально для такого случая покупал и водочку. Но как только узнал от жены о том, что Роман Алексеевич (так представила его сейчас доча), женат, то решил, что хватит с него деревенского первака. Опять же нужно разузнать поконкретнее о том, что за человек, коли сумел дочь окрутить. А первачок – он таков! Вмиг язычок развяжет; обнажит силу, и слабость человеческую. Только глотани – душа нараспашку!

И они старались. Иногда, когда выходили на крылечко покурить, затевался у них разговор. С каждым таким выходом становился он всё громче, откровеннее. Темы спонтанно затрагивались самые разнообразнейшие. Петро на правах хозяина и старшего, словно опытный рыбак забрасывает удочку, вначале осторожно, но потом всё более открыто ставил перед гостем неудобные, каверзные вопросы, казавшиеся порой банальными и безобиднейшими.

– Чего там, Роман, город-то стоит? – вопрошал Суконников, покачиваясь, прикуривая очередную сигарету.

– Куда ему деваться: стоит родимый, – отвечал захмелевший молодой человек.

– А в городе что делается?

– Ничего особенного. Кризис, как и по всей стране.

– И чего это такое?

– Как чего? Кризис есть кризис. Не дают банки кредиты – вот и вся беда. У нас вся страна на кредитах живёт. Берут люди у банкиров денежки, вкладывают половину в производство, а на вторую половину живут. Не дают банки денежек – и кризис.

– Ну, ну, разучились мы своим горбом жить, так давай в кредит. Ты тоже так делаешь? Дочь доложила, что клиника кошачья, где она работает, твоя будет.

– А я что – не такой, как все? И меня кризис не минул.

– Да, тебя он как раз зацепил, – поёрничал Петро. – То-то гляжу: «опель», кажется, новенький!

– Это так, – слегка смутился, но потом вмиг приподнял голову Роман. Малиновый галстук со змейкой теперь болтался у него на шее совершенно свободно. – Я лишь делаю то, что и многие.

– А чего они творят, эти многие?

– Да ничего особенного, Тимофеич, – засомневался, говорить дальше или нет, Роман.

– Скажи, скажи. Только правду скажи, раз за одним столом со мной сидишь, – подтолкнул его Петро.

– Кредиты всё же кое-кому дают. Но значительно меньшие, чем раньше. Поэтому что? Производство ущемлять не хочется – это прибыль. Остаётся одно: сократить как можно больше штат; а тем, кто остался, урезать значительную часть зарплат. Вот и всё! Как просили – начистоту. Дальше сами понимайте.

– Разберусь, ты не думай. В деревне дурачки за последние годы повывелись. Спились или померли дурачки. Уехали многие. А те, кто остался, разберутся, не думай. Иначе здесь не выживешь.

– Я и не думаю.

– Ладно, идём по маленькой тяпнем, а то закурились совсем.

Мужчины в который раз возвращались за стол. Женщины давно покинули их общество и тихо перешушукивались в соседней комнате. Петро Тимофеич и Роман снова усаживались. Суконников наливал по стопке. Выпивали, закусывали. Потом выпивали ещё, опять закусывали и опять шли на крылечко покурить. Казалось, этому не будет конца. Свежая баранина не давала опьянеть совсем.

Дело клонилось к вечеру. Нужно было управлять скотину. Стоя на крылечке, сильно покачиваясь, Петро бросал недовольные взгляды на опускавшееся к горизонту солнце. В воздухе заметно похолодало. Мирно подымливала в зубах Суконникова очередная сигаретка.

– А что, Роман, с Оксаной серьёзно всё? Или так? – наконец решился на последний штурм. Все разговоры перед этим были для него пусты.

– Да, Тимофеич, я действительно люблю вашу дочь, – пьяно покачивался молодой человек. Галстук давно лежал в кармане пиджака. На плечи была накинута то ли Петрова, то ли Елизаветина телогрейка. – Намерен вот… вот хочу жениться на ней. – При этих словах Роман так икнул, что чуть было не слетел с крыльца.

– Чего будешь с двумя делать? Ты чего задумал?! – по пьяной лавочке брал быка за рога Суконников. Собственный язык уже неважно слушался.

– Вы и об этом знаете? – как-то бесстрастно произнёс Роман. – Так со Светкой я намерен очень скоро развестись. Не баба, а чёрт в юбке.

– Не знаю, кто она там, а ребёночка прижили.

– Колька мой; на всю жизнь мой, а с этой ведьмой дня быть не хочу. – Роман совсем сник. Теперь он меньше всего походил на успешного бизнесмена, владельца одной из крупных зооветклиник областного центра. Полные холеные пальчики нервно комкали окурок; взгляд затравленно устремился вниз, в землю; на пьяной физиономии застыла гримаса невыносимой боли. – Не травите, Пётр Тимофеевич… Я же эту… эту стерву не люблю совсем. Она же…

– Ладно, Рома. Мало мне дела до того, как у вас и что. – Петро хоть и был сильно выпивши, а всё ж по виду собеседника сообразил, что очень сильно копнул. И теперь уже сам попытался, насколько было возможно, придать голосу непринуждённый тон. – Мне моё дорого! Оксанку побереги! Если всё серьёзно – хвалю. А если играешься, то гляди: с огнём играешься!

Роман приободрился, будто только что услышал не скрытую угрозу, а о чём-то добром, светлом:

– Что вы, что вы! Оксану на руках носить буду. Она для меня как лучик в ночи… – И он стал пьяно бубнить о большой любви, о родстве душ и о совместных планах на будущее.

А Петро Тимофеич всё предостерегал его. Вворачивал что-то о своём крутом, железном характере, о сыне-десантнике и о семейной чести.

Уже под конец беседы обоих так развезло от спиртного и выкуренных в непомерном количестве сигарет, что они, поддерживая друг дружку, еле-еле стояли на ногах.

Очень скоро Елизавета и Оксана не спеша проводили родных в дом, разложили по кроватям, сами отправились управлять скотину. Делали это непринуждённо, с охоткой. Было заметно, что встреча придала им много моральных и, казалось, даже физических сил. Наверное, не зря говорят: чем дальше дети, тем роднее.

А в воскресенье ничего особенного не произошло.

Петро, по обыкновению, проснулся рано. Чтобы унять головную боль и дурноту в желудке, выпил две рюмочки первака, закусил жирнющим наваристым шулюмом из баранины, довольно крякнув, отправился на базы – метать навоз. Чего-чего, а этого добра хватало! Работая, всё время обдумывал вчерашнее знакомство с потенциальным зятем. И то ли голова на сегодня отказывалась здраво мыслить, то ли ещё что, а только выводов для себя никаких не сделал. Рановато казалось ему спешить с выводами.

Роман по-городскому спал долго. Тяжело поднявшись, к спиртному не прикоснулся. К вечеру за руль! Еле уговорил осерчавшую «за вчерашнее» Оксану отправиться в степь за грибами. Вместе они пробродили по лесопосадкам, по разбитым фермам далеко за полдень. Вернулись счастливые, с полными вёдрами опят и груздей. Чем очень порадовали родителей.

Вчетвером отобедав, грустные Суконниковы проводили дорогих гостей в дорогу. Гружённый сумками с харчами (и Оксане надо, и Сашку!), «опель» плавно тронулся от родительского дома. Соседи через заборы с завистью поглядывали ему вслед. А Петро и Елизавета стояли у калитки. У Елизаветы нет-нет, да и сбегала по щеке щедрая материнская слезинка. Петро же неестественно ссутулился и, казалось, даже потемнел лицом. Оба будто бы постарели за эти выходные сразу на несколько лет.

Четвёртый день я сижу хмурый-прехмурый. Даже тёмные тучи, низко скользящие по ноябрьскому небу, выглядят куда веселее. Настанет день – и ринется моя неспокойная, бренная душа вслед за этими тучами. Конечно, он настанет. Но когда?

А пока что я здесь, на земле. И мучают меня самые обыкновенные житейские несуразности. Даже, можно сказать, что мелочи. Но без них никуда – без мелочей. Из них состоит то целое, великое таинство под названием «жизнь».

Всё дело в том, что четыре дня назад мне приснился нехороший сон. Будто бы иду по полю. По своему полю, засеянному озимой пшеницей. Вроде бы день стоит погожий. Солнышко высоко-высоко в небе, ветерок лишь слегка потягивает. Так вот, иду, любуюсь сплошным зелёным ковром всходов. Думаю о том, какой неплохой урожай должен быть на этом поле в следующем году. Строю планы, прикидываю, подсчитываю. Вдруг слышу чей-то тихий, тоскливый голос. Вроде как окликают меня откуда-то! Не пойму – откуда.

Ага, понял. По левую руку, метрах в пятидесяти, во всю длину тянется Берёзовый ерик. Оттуда, кажется.

Мгновенно охватывает меня непонятная тревога! Разворачиваюсь на девяносто градусов, спешу к ерику. В это время голос повторяется! Точно оттуда! Такой тихий-тихий: не то «Паша», не то «папа». Не пойму.

Вот я уже у края лесопосадки, тянущейся вдоль ерика. Почему-то лезу сквозь неё, обдираюсь в кровь о колючий терновник, заполонивший пологий склон. Лезу, будто знаю, куда и зачем!

Через мгновение удивлённому взору открывается не по-осеннему зелёная поляна. Не может быть в это время года – и такая свежая, сочная травка-муравка. Но она есть! Я вижу её. А на поляне играют двое маленьких детишек, двое девочек. Одеты совсем по-летнему. Ползуночки цветастые на обоих, шапочки розовенькие, даже по соске у той, и у другой на тесёмочках на шейках болтается. Ничего себе, думаю, осень, а они будто в доме у печки резвятся, почти раздевши!

Пригляделся: кажется, знакомые. И вдруг меня словно током шибануло. Да это же Верочка – доченька! Вторая тоже: Валентина, Валечка, «мышка»!

Сам сплю, а сам соображаю: «Как же так! Валюшке сейчас уже четырнадцать лет, а она сидит такая же, как в детстве. Вообще, что тут делают дети мои?»

В это время они перестали забавляться. Верочка начала ягодки в траве выискивать. Валентинка будто бы за ней. И вдруг как обернётся! Как глянет на меня! Взгляд вначале такой злой-презлой, недетский, а потом вдруг помягчел, и столько в нём тоски, что хоть садись и плачь. Ручонки маленькие протянула ко мне, вроде просится.

Говорю: «Валечка, мышка, где мамка твоя?»

А она машет головкой, тянет ручонки и совсем взрослым, чужим голосом отвечает: «Нету больше мамки… сгинула…»

В это время неожиданно грянул Верочкин плач. До того неожиданно, что я даже подпрыгнул. Не знаю, то ли во сне, то ли наяву. Знаю одно: подскочил на кровати не слабо. Даже Зою разбудил. Впрочем, она не спала, потому что Верочка в своей колыбельке действительно орала взахлёб.

Зое пришлось немного повозиться, чтобы маленькая дочь снова тихо и мирно уснула детским безмятежным сном.

– Чего это она? – укладываясь на место и видя, что я не сплю, удивлённо спросила Зоя.

– Непонятно, – ответил шёпотом.

– А ты-то чего подпрыгнул, – то ли снова спросила, то ли просто сказала жена.

– Непонятно…

Зоя уснула. Длинна ноябрьская ночь. Ещё долго слушал я размеренное во сне сопение жены и дочери. Там, в другой комнате, ворочалась на кровати Нина Фоминична. Тесновато, конечно. Зато уютно, по-домашнему. Ничего, скоро перейдём в новый дом. Будет своя комната и у Верочки, и у Нины Фоминичны.

Как ни старался, но уснуть не получалось. Необъяснимая, смутная тревога поселилась в сердце. Всему виной был непрошеный сон. Без сомнения, он дурной. Ну почему Валентинка? И почему она такая маленькая? Ведь по правде ей уже четырнадцать полных лет! Что значит то, что сказала она насчёт Алёны? Нет, конечно же, сон нехороший!

Уже четвёртый день эта скверная мысль не даёт мне спокойно жить. Сегодня же вечером должен откровенно рассказать обо всём Зое, иначе недолго свихнуться. Вместе попытаемся найти правильное решение. Хотя сам догадываюсь, каким оно будет. Не могу же я спокойно ходить по земле после таких снов! Это жёны могут быть разными, временными, непостоянными; а дети – навек родная плоть и кровь. Я просто обязан перед небом, перед землёй, перед самим собой, наконец, найти Валентинку, мою «мышку». Потому что чувствует родительское сердце, что неспроста она приснилась. Вначале только найти, а там станет видно. Может, у них с Алёной всё в порядке? Что ж, тем приятнее будет в этом убедиться. Я даже не собираюсь нарушать их идиллии. Просто взгляну со стороны и уберусь восвояси.

За ужином я рассказал Зое и Нине Фоминичне о том, что так мучило последние несколько дней. Женщины выслушали внимательно, с пониманием. Лишь в конце своего рассказа увидел, как в Зоиных глазах замерцали тусклым светом недобрые тревожные огоньки.

– Правильно, правильно, Павел, вам обязательно нужно отыскать бывшую семью, – после затянувшейся паузы наконец выдала Нина Фоминична. Опять назвала меня на «вы». Бывает такое, когда сильно волнуется. – Хотя бы для того, чтобы удостовериться в том, что с ними не случилось ничего плохого, – продолжила она.

Зоя слегка растерянно взглянула на мать, потом на меня. Увидев добрый, совершенно открытый взгляд, кажется, успокоилась.

– Поезжай, Паш, чего там. Сами управимся, – всё же почувствовались в её голосе ледяные, ещё незнакомые нотки. Понятно: она любящая жена и мать. Но всё – отступать некуда. Не мог я отступать.

Так и порешили. Недельку – дней десять подуправлюсь с делами, а после еду на разведку, если можно так выразиться. Эх, знала бы Нина Фоминична, куда с такой лёгкостью посылала! Она ведь просто в курсе того, что у меня была семья. Но ни сном ни духом не ведала о том, что тогда был я совсем другим человеком. Та семья знала меня совершенно другим. И как теперь предстояло вести себя вообще?!

Ничего подобного сам ещё толком не знал. Я же авантюрист от природы! Если и возникла задача, то нужно решить её любой ценой. Средства – экспромтом, по обстоятельствам. А теперь, действительно, проблема была. Она сидела внутри, как заноза. И всё же я не драматизировал ситуацию. Как прежде, ловко справлялся с хозяйственными делами; поторапливал строителей нового дома; как прежде, был вежлив, обходителен с Ниной Фоминичной, любил без ума Зою и Верочку. Только теперь иногда просыпался тёмными ночами и долго лежал без сна, вслушиваясь в то, как равномерно, монотонно стучит по крыше холодный ноябрьский дождь. Мысленно я уже был где-то далеко-далеко, в бурлящем людском водовороте большого города.

И вскоре настал день отъезда. Вместо себя по производственной части старшим я оставил Владимира Ивановича Фокина. Кто знает, сколько придётся отсутствовать? А он толковый мужик, разбирается во всём. Образование, как говорится, три класса и коридор. Любому дипломированному что инженеру, что агроному в два счёта нос утрёт. Крестьянин до мозга костей – вот всё и получается. На крестьянина не выучишься: им нужно родиться. Иногда, надо признать, довольно часто получается у него справляться с хозяйством намного лучше, чем у меня самого. Ну так пусть и занимается, пока не решу все проблемы.

Если вдруг возникнут финансовые вопросы, то разрешить их должна будет Зоя. Она давно оставила работу почтальона. Теперь Федотовна обучает её всем хитростям бухгалтерского дела, передаёт опыт и, что самое главное, многочисленные, наработанные годами связи. Ну нельзя в нашей великой стране и шагу без них ступить!

Вот так вот: «тыл» оставался прикрыт со всех сторон, и хмурым ноябрьским утром я смело усаживался в новенькую «Ниву-Шевроле». Да, машину сменил. Для разъездов по полям «Нива» в самый раз.

Провожала меня одна Зоя. Обняла уже в машине и призывно заглянула в глаза. Не отводя взгляда, поцеловала прямо в губы:

– Паш, не задерживайся, пожалуйста. Звони. Будем очень переживать.

– Ладно, ладно, Зой. Ты всё понимаешь, ты у меня умная. И почему я тебя раньше не встретил? Сейчас бы не пришлось никуда ездить, – сказал это совершено искренне. Потихоньку, незаметно, обретя любовь, семью, я становился жутким домоседом. Всё реже хотелось покидать семейный очаг.

– Ну вышло как вышло, – дрожавшим от волнения голосом заключила Зоя. – Только помни о том, что мы ждём.

– Жён, да ты чего! – слегка удивился я. Понимая, что прощание затягивается, выжал сцепление и включил передачу на заведённом автомобиле.

Зоя отстранилась, и я увидел, как по её щеке побежала крупная слезинка.

– Ладно, не на войну еду. Всё, пока! – коротко поцеловав её в губы, плавно отпустил сцепление. Машина тронулась, и я на ходу захлопнул дверку.

До города В… необходимо было преодолеть пятьсот с лишним километров. Именно там много лет назад устроил я Алёну с дочерью на постоянное место жительства; купил трёхкомнатную квартиру и оставил на счету достаточно денег. Настолько достаточно, что можно было, не работая, жить припеваючи на одни проценты. Хотя инфляция… Но если бы у моей бывшей супруги хватило ума пустить средства в оборот или открыть свой бизнес, то уж точно теперь она могла бы быть одним из богатейших людей города.

Но, зная Алёнин нрав, я представлял себе, что вряд ли она будет умно распоряжаться деньгами. Самое лучшее – станет помаленьку тащить проценты, прогуливать их в кабаках с поклонниками. А худшее – может, и вполне реально, пустить по ветру все оставленные ей (не столько ей, сколько дочери) неплохие средства. Это может случиться, скорее всего, потому что дурные сны так просто не снятся!

«Эх, Паша, Паша, – укорял я мысленно себя, поглядывая на мелькавшие по обочинам столбы и дорожные знаки, – совсем у тебя с головой проблемы. Сентиментальным стал до невозможности. В сны начал верить. Дожился, докатился! Сидел бы возле тёплой юбки да не рыпался куда глаза глядят. Не набегался ещё, что ли?..»

Что-то подобное этому занимало мысли лишь первую половину пути. Стоило отъехать подальше от дома и начать по-настоящему сближаться с целью поездки, как тут же настрой в корне изменился. Будто невидимая стальная пружина разжималась во мне. Хитрость и осторожность, подозрительность и недоверчивость вновь пробуждались, заполняя до краёв уколыханную размеренной деревенской жизнью душу. Я полностью осознавал, что еду в толпу. Туда, где мне помогут лишь острые когти да белые клыки. Ах, пожалуй, ещё денежки!

И вот он, город. Город-герой! Город-слава! Всякий раз, когда подъезжаю к городу В… меня переполняет чувство гордости, чувство неописуемого, почти что животного восторга. Именно здесь, в этом городе, много лет назад зародился вечный огонь для огромного костра Великой Победы. Именно тут мой народ показал всему миру, как умеет сражаться и побеждать. Именно с этой земли полетела в пропасть небытия грозная, отлаженная фашистская военная машина. Здесь наткнулась она на волю и храбрость моего великого, бессмертного народа. Народа-победителя!

И всякий раз трепещет, болит сердце, едва представлю, сколько же сыновей и дочерей сложили здесь цветущие жизни на алтарь Победы. Тысячи, сотни тысяч жизней! Каждый камешек, каждая сухая былинка в городе были щедро политы кровью моего героического народа. Вечная ему память! Вечная слава!

И всякий раз, когда подъезжаю к священному городу, помню об этом. Помню потому, что я русский. Помню потому, что дед мой, Василий Андреич, в дни суровой битвы девятнадцатилетним пацаном прополз весь легендарный город вдоль и поперёк на собственном пузе, с винтовкой в руках, уничтожая по пути фашистскую нечисть.

Я и теперь вспомнил обо всём, но лишь на короткое время. Плотный поток машин не располагал задумываться надолго. Нужно было рулить.

Добравшись по адресу, остановил «Ниву» неподалеку от нужного подъезда, стал тщательно планировать дальнейшие действия.

А между тем в окнах многоэтажек загорался яркий манящий свет. В ноябре темнеет рано.

Наконец, примерно минут через пятнадцать серьёзных размышлений покинул я салон машины. Поглубже, почти на брови натянул серую вязаную шапочку, поднял невысокий воротник кожанки и быстрым шагом подошёл к двери подъезда. Набрал код. Память у меня отличная. Эту квартиру покупал ещё задолго до того, как подарил её Алёне. Было, было у меня в нескольких городах по такой вот конспиративной жилплощади. Ведь я вёл двойной образ жизни. Нельзя было предвидеть всего, что могло случиться на следующий день, да что день – в любую минуту.

Дверь послушно щёлкнула и отворилась, приветливо пропуская в тускло освещённый подъезд. Лампочки они не могут путёвой купить, что ли? В нос вместе с тёплым воздухом грозно ударил запах кошачьей мочи. Слева и справа расписанные любовными посланиями и откровенным матом стены. А вот и лифт. Весь скрипучий, опять же исписанный, даже размалёванный рисунками обнаженных женщин. Граффити – тоже искусство! Чтобы жильцы не забывали об этом. Вот тебе и двери с кодом! От кого нам этот код? От самих себя бы его поставить.

В абсолютном молчании, под свистящую музыку лифтовых механизмов, доехал я до пятого этажа. Ещё этаж поднялся по лестнице пешком. Так, на всякий случай. И всё это время обдумывал то, как очень неприятно будет вновь встретиться с бывшей супругой. Только ненависть и жалость к ней навсегда остались в моём умело раненном ею сердце. Даже слегка соврал, когда вперёд говорил, что прожили мы в браке десять лет. Пять! Промучились всего пять несчастных непутёвых лет. Ну, если не считать встречу и первых спокойных года полтора. Остальные я засчитал как год за два! Да, именно так. Никогда не надо терпеть, если что-то не клеится. Иначе молчанки, косые взгляды, маты-перематы навсегда отравят тот короткий и светлый миг, который называется жизнью.

Превозмогая себя, перемалывая бурю ясных и не совсем чувств, подошёл к знакомой железной, но выполненной под дерево двери. А что, если Алёна слышала в «Новостях» информацию о моей гибели? И как теперь объяснить ей то, что я – это не я? От такой взбалмошной женщины можно ожидать чего угодно! Хорошо: лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, чего нет. И я почти что уверенно надавил пальцем на звонок, в сумеречном свете горевший на лестничной площадке, отметив про себя, что замок на двери, кажется, сменили.

В квартире стояла полнейшая тишина. Наконец, после того как позвонил повторно, там произошло осторожное шевеление: раздался неясный женский голос, послышались решительные шаги в прихожей. Каково же было удивление, когда дверь приоткрылась на цепочку и в щель высунулась не женская, а мужская крупная физиономия со взъерошенными, мокрыми волосами! Пухловатые мясистые щёки вздрогнули, толстые брови взлетели, на лбу обозначились глубокие морщины:

– Чего тарабанишь? – прогнусавил незнакомый мужик. – Поиграться решил? Или по башке захотел?

Вот урод. Хам! С каким удовольствием сейчас бы влепил ему затрещину. За такую бесцеремонность – ну вот прямо от души бы влепил! Но я сдержался. Нужно ведь было узнать, где Алёна.

– Мне бы ЕленуЁлкину увидеть, – сухо выдавил я из себя.

Мужик соображал ровно две секунды:

– В N-ском районе, улица такая-то, дом 6. Там и увидишь свою Елену. – Криво ухмыляясь, он сделал многозначительную паузу и закончил: – Прекрасную. Три года уже как конурами поменялись. – После этих слов физиономия снова юркнула за дверь, и она, дверь, стала тут же закрываться: – Свалил бы ты отсюда, а то беды не оберёшься!.. – угрожающе донеслось до моего слуха. После того как глухо прощёлкали металлические запоры, в квартире вновь воцарилась мёртвая тишина.

«Вот скотина! – негодуя от бесцеремонного обращения, думал я, возвращаясь обратно к машине. – А моя бывшая, видимо, имела дело с этим мурлом. Что-то напоминает его поведение. Что же на самом деле произошло? – будто бы спрашивал я себя, хотя и до того недобрые предчувствия обретали всё более твёрдую почву. – N-ский район! Почти сплошь частный сектор. Будет стоять какая-никакая убогая избушка-развалюшка, а в ней Алёна и моя дочь. Похоже, что отчаянная бывшая горнолыжница спустила все капиталы и достукалась до того, что пришлось оставить приличное жильё. Да, идиллией тут, кажется, не пахнет!»

О, сколько же всего передумал, пока ехал по ночному городу в нужный адрес! Прошлое вновь охватило все мысли. Я был полностью подавлен тяжёлым непосильным грузом воспоминаний. По сути, Алёна являлась единственной женщиной, которая совсем пренебрегла мной. А я ведь любил её по-настоящему. Она не могла не видеть того, как я мучаюсь. Но что-то заставляло её получать удовольствие от одного вида моих терзаний. Вновь и вновь спрашивал я себя: что ей ещё нужно, кроме денег? И не находил ответа. Пытался быть покорным, внимательным, до жути строгим, пытался вести открытые, честные разговоры, но всё тщетно. Лишь иногда воспринимала она меня как мужчину. Всё остальное время я был для неё только кошельком. Ей нужны были одни деньги. Дай на то, дай на это, спаси от долгов лучшую подругу и пр. и пр. Сплошная ложь, ложь, ложь! Как же это тяжело, когда тебе в глаза смотрит самый родной на свете человек, улыбается и врёт. Врёт цинично, нагло! Может быть, сама не зная для чего, она несла всякую чепуху так искусно, что иногда я даже верил. А что делать, когда любишь? Во всё поверишь, лишь только не в то, что тот, кого любишь, пустой, никчёмный, злой человечишко. Любовь слепа!

Вновь и вновь пытался тогда поговорить с Алёной. Это было похоже на жестокий плен, на клетку, в которой я метался, как загнанный зверь. Ещё бы! Самолюбие моё оказалось слишком задето. Вот был человек рядом – родной, понимающий, внятный. И вот его больше нет. Вернее, он есть, но циничный, беспощадный, надменный. Я даже не мог сообразить, почему он, вернее, она, стала такой!

Когда испробовал весь набор «кнутов» и «пряников», вспыхнули вдруг во мне слепая ярость и жгучая ненависть. Вначале решил сделать так, чтобы моя маленькая злобная жена просто-напросто исчезла. Но даже вынашивать такую мысль оказалось не под силу. Ведь в глубине души я человек верующий. Всегда считал и считаю, что зло – это самый верный, точный бумеранг. Сотвори его, и оно тут же вернётся, поразив тебя прямо в сердце. Я принял решение поступить по-божески.

А Алёна вдруг поняла, что всерьёз хочу с ней расстаться. Тогда сделалась тише воды, ниже травы. О, до сих пор помню, какие мягкие улыбки и чудные ласки дарила она мне! Как пустила в ход всё своё дьявольское очарование, пытаясь исключить наш разрыв. Но поздно! Сердце моё, мучавшееся несколько лет, вдруг забилось спокойно и ровно по отношению к этой женщине. Казалось, будто вовсе и не сердце у меня в груди, а так – кусок холодного, безжизненного льда. Казалось, что будто не со мною это происходит, а с кем-то другим. Что это сон, дурной страшный сон! Я едва с ума тогда не сошёл. Напропалую хамил подчинённым, ненавидел весь женский род. Всё чаще мысленно становился жестоким убийцей-маньяком. И это был я, я, я!.. Боже милостивый!

Резкий свист тормозов, яркий свет в глаза и пронзительный сигнал возмущённого моими действиями водителя вернули к действительности. Приняв вправо, я остановил машину. Так недолго попасть в аварию! Руки тряслись, словно у последнего алкоголика из подворотни. В таком виде дальше ехать нельзя. Нужно было успокоиться и сориентироваться на местности.

Покинув салон «Нивы», в чувствах выскочил на тротуар. Навстречу шли человек пять молодых ребят. Похоже студенты. Стрельнул у них сигаретку и уточнил, как проехать в нужном направлении. Оказалась, что мне уже совсем недалеко.

Студенты пошли дальше. Я же, топчась на месте, попытался закурить. Руки не слушались. Поджечь сигарету всё же удалось. Сделав две глубоких затяжки, до слёз закашлялся. Ещё бы: уже три года как не курю. И не буду больше! Гадость! Прокашлявшись, не спеша вернулся в машину. Сел, тяжело откинулся на сиденье. Как успокоиться? Просто рои всяких разных мыслей! Решил медленно считать до ста.

Где-то на шестидесяти семи, то ли на семидесяти неожиданно дали о себе знать усталость и нервное перенапряжение. Не то чтобы уснул, а глубоко-глубоко забылся, впал в дремотное состояние. Или выпал минут на двадцать, а то и на все полчаса.

Очнувшись, нажал кнопку сотового, чтобы разглядеть, который час. Время было довольно позднее. Как раз то время, когда все добрые люди, сидя у телевизоров, смотрят перед сном любимый сериал, а люди недобрые выходят на улицы, чтобы творить нехорошие тёмные делишки. Я не относился теперь ни к одним, ни к другим. Находился словно между небом и землёй. Конечно, можно было сейчас же послать всё к чёртовой матери, ехать в гостиницу отдыхать, но вот именно сейчас и не мог этого сделать. Близость к разгадке сна уже вскипятила кровь. И я принял решение немедленно продолжить поиски Алёны и дочери. Тем более, что после неудачи в первой попытке нутром чувствовал, что с ними случилось что-то нехорошее.

«Эх, зачем только позволил бывшей супруге забрать Валентинку, мою мышку?» – думал я, запуская двигатель «Нивы». – Но в уме прикинув все «за» и «против», сошёлся на мнении о том, что тогда, в тот период, это было необходимо, правильно. Всё-таки Алёна тогда почти бросила баловаться спиртным. Она мать. А я был слишком занят. Да и, чего греха таить, зол на весь мир. Что я мог дать маленькому ребёнку? Ненависть?..

Включив передачу, плавно тронул автомобиль и, влившись в заметно поредевший поток транспорта, поехал в неизвестность.

Через десять минут пришлось резко свернуть с оживлённого городского проспекта в полумрачные дебри частного жилого сектора. Раньше пару раз приходилось бывать в этом районе. Но так давно, что я даже дорогу сюда почти не помнил. Тогда ютились тут преимущественно однотипные небольшие домики; утопали в щедрой зелени садов.

Теперь же я ехал глубокой осенью. Листва с деревьев давно опала, обнажив взгляду все перемены, произошедшие в облике и без того малознакомого района. Обшарпанные, с потрескавшимся от времени слоем краски хаты стояли вперемешку с откровенно богатыми особняками. Несколько глубоких балок, тянувшихся через весь район, как прежде, были завалены мусором, обрезанными с деревьев ветками. В узеньких улочках и закоулках темнели в отблесках света фар полные грязи колеи.

Ещё по тем временам, когда я здесь бывал, припоминал, что в этом месте всегда было неблагополучно. Даже тогда, в советские времена, тут можно было без труда достать лёгкие наркотики, палёную водку, самогонку. И даже тогда (о ужас!) тут можно было спокойно потратить свои честно заработанные рублики на женщин лёгкого поведения.

Криминальные элементы всех мастей прочно обосновались в этом обетованном месте. Видимо, относительная близость к центру города, к вокзалам, а также скрытная неприметная местность привлекали их сюда. Не знаю, может, ещё что. Но то, что гулять здесь по ночам совсем небезопасно, – это я помнил хорошо.

Вот так и жил тогда район, по которому сейчас я крался на своей «Ниве-Шевроле», вглядываясь в названия улиц, номера домов. Жил гремучей смесью из простых добросовестных работяг и отпетых бандитов, алкоголиков. Каждую минуту я помнил об этом. Выискивая нужный адрес, без особого энтузиазма представлял, что же здесь творится теперь!

Наконец, в тусклом отблеске света смог прочесть на прибитой к углу дома табличке название разыскиваемой улицы. Так, хорошо. Теперь номер дома. Два, четыре. Ага, а вон и шесть. Вот это да! Не зря тот грубиян упомянул чего-то там о конурах.

Дом стоял на отшибе. Маленьких размеров, с позеленевшим от времени шифером на крыше, с покосившимися, много лет не крашеными ставнями, слегка продолговатый, очень он был похож на сказочную пиратскую шхуну, в которую угодило сразу несколько ядер. Правда, стёкла в нём были. Это точно. Свет фар скользнул по ним и тут же осветил некое подобие дворика. Изгородь, местами рухнувшая, местами ещё державшаяся на честном слове, была только с трёх сторон. Я подумал, что на самом деле двор настолько длинный, что просто не видно его, тоже огороженную тыльную сторону. Оказалось всё намного проще. Её не было вообще. Тыл двора выходил прямо в глубоченную балку. Я разглядел это, подъехав почти вплотную к дому. Каким же мрачным он выглядел! Ещё мрачнее, чем мои мысли, которые сбивались и наскакивали одна на другую. Эх, почему же раньше не додумался отыскать плоть и кровь – свою дочь?! Обязательно нужно было дожидаться нехороших дурацких снов!

Натягивая поглубже серенькую вязаную шапочку, покидая салон, решил, что будет лучше, если двигатель автомобиля останется заведённым. Кто знает, что ждёт меня там, за этими жалкими полуразвалинами.

Неизвестность и довольно позднее время напрягали лишь отчасти. На самом деле я был готов ко всему во имя достижения поставленной задачи. Внутри уже проснулся дикий, осторожный и беспощадный зверь. Теперь он заставлял действовать, полагаясь на интуицию, на родное, природное плюс отточенное годами чутьё. Действовать, как в действительности действуют дикие звери, чтобы спасти, уберечь потомство.

С усиливающимися нехорошими предчувствиями легонько толкнул я калитку. Она оказалась незапертой. И вот передо мной покосившееся крылечко.

В доме, очевидно, услышали шум работающего автомобиля. В передней вспыхнул яркий электрический свет. Кто-то прошёлся по комнате. Я услышал лёгкие шажки, увидел сквозь ночные занавески пару раз мелькнувшую тень.

Три глубоких вдоха-выдоха, и вот уже стучу в дверь дома. Стучу, пока не зная, как себя вести в следующую минуту. Ладно, по обстоятельствам.

– Кто? – донёсся из-за дверей тихий девичий голос. Он невозмутим, как будто мой стук – само собой разумеющееся.

– Елену бы, Ёлкину… – как можно спокойнее отвечаю и я. Хотя сердце забилось заметно сильнее, наверное, потому, что почувствовало рядом родную кровь.

За дверью наступила полнейшая тишина.

– Нет её тут. Вы кто? – наконец раздался тот же девичий голос. Теперь я уловил в нём нескрываемые недоумение, тревогу.

– Её старый приятель. Сказали, что она здесь живёт.

– Здесь, здесь. Только больше не живёт. Мама умерла ещё весной. – Голос за дверью осёкся и задрожал. – Уходите отсюда. Сейчас вернётся отец и будет плохо. – Валентинка (а теперь я был уверен, что это именно она!) произнесла последние слова с нескрываемым испугом.

Я лихорадочно искал в мыслях ответы. Что ей говорить дальше? Как поддержать разговор? Кто посмел присвоить себе моё почётное звание: отец? Насколько он страшен, что даже при одном упоминании у девочки в голосе слышна откровенная паника? Но ответов пока что не было.

С минуту, может, чуть больше, просто молчал. Потом, преодолевая нелепые условности, в душе проклиная себя же, твёрдым, почти бесстрастным голосом, будто утверждая что-то сверхъестественное, обронил:

– Валя, это я, твой отец…

За дверью воцарилась полнейшая тишина. Затем раздались отрывистые всхлипывания. Едва послышался горький плач, как лязгнул тяжёлый металлический засов. Обитая давно полопавшимся от старости дермантином дверь медленно со скрипом отворилась. Передо мной стояла она, моя дочь. И, конечно же, Валя была совершенно не такой, какой видел её в последний раз десять лет назад. Передо мной стояла совершенно взрослая девушка. Белые волнистые волосы размётаны по плечам; женственная фигура; зарёванные, с потёкшей тушью глаза, слишком откровенное платье с глубоким декольте и множеством вырезов. Где-то я такое платье уже видел. Но где?

Это пронеслось перед моим взором и в голове за одну секунду.

Между тем девушка несмело шагнула навстречу. На мгновение присмотревшись, уткнулась лицом в мою грудь и отчаянно зарыдала:

– Папа… миленький… наконец-то ты меня нашёл! Папочка, я верила, всегда верила, что ты найдёшь меня… Давай сейчас же уедем. Я всё-всё-всё объясню, только потом.

Замерев, стоял я совершенно поражённый. Она узнала меня через столько лет! Боже правый! Не может быть! Обнял дочь за плечи, крепко прижал к себе. Ноябрь, а она почти раздета. И только теперь вспомнил, где видел точно такое же платье. В интим-салоне! Было. Грешным делом, заглядывали как-то с Зоей.

Страшные догадки завертелись в моей и без того раскалывающейся от разных мыслей голове. Вот это да! И что со всем этим теперь делать? Но дочь, слава богу, жива. Вот она. Такая тёплая, родная! Нужно успокоить её и срочно принимать решение.

– Валечка, давай зайдём в дом и спокойно поговорим, – попытался начать я. Она подняла мокрое от слёз лицо и, глядя в глаза, негромко, как-то совершено по-взрослому, категорически заявила:

– Нет, сначала мы сейчас же отсюда уберёмся! – И уже мягче, будто спохватившись, затараторила: – Папа, я быстренько… всё готово. Только сумку захвачу… и одежонку. Папа, бежим! Отчим… он не человек. Скотина! – Валя резко отстранилась от меня и бросилась в дом.

Я стоял, жадно хватая ртом сырой ноябрьский воздух. Стоял, будто застывший истукан. Думал, действительно ли бежать? Или дождаться того, кого так боялась дочь, и разобраться с ним по полной. Я бы мог. Когда-то целых пять лет своей непутёвой жизни посвятил боевому самбо. Уважаемый учитель, Гера Иевлев, – бывший офицер спецназа, выживший в Афгане и в аду первой чеченской, даже гордился моими успехами. Я бы мог.

Но с другой стороны, это лишние проблемы. А так как с некоторых пор вёл размеренный, спокойный образ жизни, то не хотелось мне сейчас всяких проблем. То, что они будут серьёзными, если остаться – в этом нисколечко не сомневался. Но нет, нужно избежать их! Нельзя мне. Не дай бог дело дойдёт до правоохранительных органов. Зачем лишний раз светиться? Разные там отпечатки пальцев, базы данных, прочее. Нет, нельзя. Если тот, кого боится дочь, действительно, отъявленный негодяй, то я найду его потом, по-тихому. Найду способ. Конечно, Господь его накажет, но это чуть позже. Сперва он должен отведать гнева людского. Так я считаю. Язычество навеки сидит в наших генах. Уже не говоря о том, что кесарю – кесарево.

Пока обдумывал, а прошло всего каких-то минут пять-шесть, в коридорчике появилась Валя. Одета в джинсы и затёртую, но стильную кожаную куртку. В руках держала небольшую спортивную сумку. Глаза отражали полнейшее смятение и страх. Её слегка трясло.

Пулей она выскочила на крыльцо и помчалась ещё дальше, с силой увлекая меня за рукав, громко шепча:

– Бежим, бежим!

Ничего не оставалось, как перестать гонять дурные мысли и последовать за ней.

Прошло всего десять минут с того момента, когда я постучал в дверь дома номер шесть. И вот мы уже вдвоём с дочерью ехали по ночному городу. Всё оказалось очень просто. Разгадка сна была у меня в руках. Но как же на самом деле всё сложно! Сколько чувств, эмоций переполнили мою душу за последнее время! Сколько информации пришлось переварить! А сколько всего нужно выяснить! Но это после. Сперва надо было немедленно отдохнуть. Произошедшие события, казалось, отняли последние остатки моральных и физических сил. На ходу, достав телефон, набрал номер Зои. «Поздновато, но спать она не будет, пока не отзвонюсь», – думал я, вслушиваясь в протяжные гудки вызова. Наконец любимая взяла трубку. Как можно спокойнее выдохнул:

– Всё в порядке. Валя со мной. Едем ночевать в гостиницу. Как Верочка?

Зоя взволнованно ответила:

– Фу-ух, целый день не звонил! Где пропадал? Мы переживаем. Нормально у нас всё…

Несколько минут перебрасывались ничего не значащими фразами. Просто уже соскучились. Наконец, пожелав жене спокойной ночи, услышав в ответ то же самое, я отключил мобильный и бросил его на заднее сиденье.

Валя всё время плакала. Она то притихала совсем, то снова всхлипывала громче и громче.

Я потянулся к ней свободной рукой. Дочь сперва испуганно дёрнулась, а потом схватила её и, прижав к лицу, зарыдала что есть мочи.

Пришлось принять вправо, остановиться. Мимо неслись десятки, сотни больших и малых машин. А мы сидели в салоне «Нивы» и смотрели им вслед. Два маленьких, родных человечка на такой огромной планете. Какое же счастье, что мы снова вместе!

Петро Суконников не Платон, не Ницше и, конечно, не Эммануил Кант, но философия у него имеется. В иной момент сам не знает, куда деться с этой философией. Башку бы кто-нибудь отсёк! Легче бы было Петьке без башки. Справлялся бы молча с хозяйством. Работал да дожидался покорно.

А так – на месте она, кажется, на своём, и страсть как любит пофилософствовать. Видит, что всё вокруг направлено на то, чтобы такие, как Петька, поменьше думали. Видит-то видит, а по-настоящему воспротивиться не может. И оттого настрой на жизнь у её хозяина всё мрачнее и мрачнее; философия всё проще и проще. Запутывается сам Петро Тимофеич в мыслях, «в своих заблуждениях», как любит он сказать. Да, без головы было бы намного легче!

Глубокая осень на дворе. Листва с деревьев почти облетела. Часто и густо по утрам окутывает Краюху непроглядный туман. Бывает, что дунет ветерок, явится на небо солнышко, и отлетит туман от земли. Но нередко так и не произойдёт этого. Тогда тяжёлой ношей зависает на несколько суток над деревней и степью лёгкая водяная пыль. Не идёт дождь, но всё вокруг – деревья, дома, столбы, сараи и прочие предметы – всё вокруг сырое, холодное; всё затаилось в полнейшем безмолвии, будто в страхе перед надвигающейся неизвестностью зимы. В такую погоду иной раз не поймёшь, был ли день или не было его вовсе?

Вот в эту самую пору огромное неспокойствие на душе у Петьки Суконникова. Казалось бы, чего там? День коротенький-прекоротенький. Управил крестьянин скотину, лежи отдыхай; ночь как год! Но не лежится Петьке. Длинными вечерами и ночами стал он думок передумывать, что на иных бы – человек на троих хватило точно! Столько мыслей в голову лезет, что позавидовали бы ему и Платон, и Ницше, и Кант вместе взятые. Они-то что? Они – далёкое прошлое. А Петро Суконников – вот он. Он – настоящее. Стало быть, его мысли тревожат и мучают самого себя же всё сильнее, острее.

С некоторых пор будто не на земле находится. Нет, Петька, конечно, жив ещё. Ест, пьёт, скотину управляет исправно, спит, опять же с женой общается и детьми, в люди иногда выходит к магазину или на стройку. Но чует, печёнкой чует, что что-то уже в жизни не так. А что? Да всё! Всё, о чём мечтал в молодости – всё осталось несбыточными мечтами. А время поджимает, время летит. Ясно понимает Петро, что увяз в мелочах, забуксовал в навозных кучах. Не будет от них ни спасения, ни просвету до самого конца дней. От этого грустная-прегрустная философия у него, тусклая и серая, с налётом горького человеческого отчаяния.

Первым, самым болезненным, пунктом в Петькиной философии засела ненависть. Столько зла носит он в душе, что порой себе удивляется! А потом вдруг перестаёт. Едва только вспомнит о том, чем пришлось от рождения заниматься и до полных сорока пяти годов. Тем же, что и всем нам. Идти по земле богатейшей и каждый день, каждый час, каждую минуту чувствовать себя изгоем на этой земле. Почему так? Этого Петро не знает. Просто чувствует! Как дикий зверь чувствует. Наверное, потому, что простолюдин он самый что ни на есть обыкновенный. Вся дорога к славе и величию страны нашей косточками да горькими слезами таких, как Петька, вымощена. Совсем немного толку в том, что кто-то из них чего-то там почувствовал. Так было, есть и будет.

«А велики мы и непобедимы, – теперь рассуждает Суконников, – только потому, что любим над собой поиздеваться. В нас в каждом заложено столько ненависти друг к другу, что на целый бы народ хватило. Нам дай-не дай слабого угробить! Не окажется рядом слабого, так мы и сильного великого в два счёта оприходуем. Вон сколько их в народной памяти! Почти каждый не по своей воле в сырой землице оказался. Каждому помощнички нашлись…»

Тупиковая Петькина философия, тупиковая. Но и сам-то он, конечно, не Платон, не Ницше и не Эммануил Кант. Хотя, как сказать, где правды больше?! Тех-то давно нет. А Петро вот он. Самый что ни на есть живой, настоящий. А потому его философия ему дороже всего. Потому что так он живёт, так чувствует.

Неважно, что Суконников бедный крестьянин. Важно, что человек он. И не верит во всякие разные сказки о том, что люди от природы неравны. Все они для него с двумя руками и ногами; все из одного и того же места на свет явились; ни один ещё, самый могучий и ужасный, не рождался со звездой во лбу. Просто есть люди, которые похитрее других. Эти, которые похитрее, да они ещё и поумнее, готовы насочинять тысячи всяких небылиц, лишь бы ничего не делать, а пользоваться трудом других. Это уже модель общества. Не суть важно, какое оно – капиталистическое, коммунистическое или же как сейчас – демократическое. Хотя в написании последнего Петра Суконникова так и подмывает вставить после первых двух букв ещё две: «р» и «ь». Потому что живой он ещё и самый настоящий. Так думает, и так чувствует. Такая его крестьянская философия.

Трудно Петру с этим грузом по свету носиться, а выбросить из головы ещё труднее. Конечно, взгляды и суждения обыкновенные, примитивные. По крайней мере ему так кажется. Но они его. И ничьи больше! Поэтому имеет на них полнейшее право; поэтому ему их деть некуда. Как тот чемодан: нести тяжело, а выбросить невозможно.

Всё-всё Петра Тимофеича интересует в настоящей жизни. Не гляди, что руки от мазута да от лопаты загрубелые, потрескавшиеся. Зато голова мыслями полна всклянь, будто пруд в половодье. Таковым на свет уродился. Может, оттого и неуютно среди людей? Напрягают они в последнее время. Пустились во все тяжкие. Человек труда у них, как правило, тупой и бестолковый. Заносчивости в каждом – реки разливанные, хоть плотины гати. Всякий думает, что хитёр, аки лис немолодой; и всякий недалеко бегает, норовит ближнего обмануть. Ткнуть его носом в дерьмо, а самому на его же шее прокатиться. Главное, что большинство хвалит, воспевает в песнях, в фильмах и даже в поэзии подобный стиль существования. Ну как же среди таких будет уютно?! Бежал бы, да бежать некуда. Всюду они! А посему выходит тупик полнейший в Петькиной философии.

Неспокоен он по этой причине. Нервничает оттого, что не видит ни выхода, ни смысла существования вообще. Иной раз разгневается, плюнет, да и пожалеет о том, что не весна на дворе, когда работы в хозяйстве – захлебнись и некогда гонять мысли всякие. А иной раз нальёт Петро Тимофеич гранёный стакан самогонки и опрокинет его залпом. Закусит. А следом ещё один! Легче становится. В голове порядок наводится. Спина как будто утихает, не болит. Что «в одного», так плевать он хотел на все суеверия и присказки алкашеские. Знает таких с десяток человек в Краюхе, которые клянутся, что «в одного» выпить никогда не сподобятся. А в самом деле налей им то корыто, из которого у Петра телята пьют – грохнутся все десять на четвереньки и вылакают до капельки. Так чего на таких внимание обращать?

Сам знает Суконников, что спиртным не спасёшься. Забудешься лишь на некоторое время, отвлечёшься. Вроде всё в порядке: ничего не болит, никакие дела – ни хозяйственные, ни прочие на ум не идут. И то хорошо. Хоть на некоторое время! А его, это время, ещё прожить нужно.

Но наутро всё становится на свои места. Мысли, проблемы те же, что и до выпивки, а тут ещё головушка трещит – спасу нет. А лечиться, похмеляться не приучен Петро. Моды и тяги к этому нет. Так что переносить подобные моменты приходится особенно стойко.

Вот поэтому давно пришёл Суконников к выводу о том, что спиртным не спасёшься. Иногда только во много крат хуже сделаешь.

Да, не позавидуешь Петьке Бляхе. Загнал он себя в тупик своими философиями. Мало того, что рукам и ногам покоя нет, так ещё и голове достаётся!

А что бывает после таких тупиков? Ну да, правда. Верёвка, чтобы повеситься, или ружьишко, чтобы отстрелить такую задумавшуюся голову, или река глубокая, чтобы нырнуть раз, да и с концами. Только не хочется Петьке. Во-первых, страшно. Во-вторых, христианин он всё же. По божеским законам нельзя самовольно лишать себя жизни. Бог терпел – и нам велел! Хотя, если припрёт… А что делать?

Блудит, блудит по тёмным лабиринтам безнадёги Петькин разум. Словно слепой щенок натыкается на холодные, прочные стены не вдруг сформированной, тупиковой философии. Но не сдаётся. Ещё хочется ему потянуться к свету, отчаянно прошибить те стены и устремиться к далёким вершинам счастья.

Однажды повезло Петру Тимофеичу. Обозначилась перед ним дорожка, ведущая из тупика. Сам ещё не знал – кривая или прямая, но понял, что она есть. И ступил на неё без долгих раздумий. А как же иначе? Как-то же нужно век коротать.

А случилось вот что. Один осенний денёк выдался для Суконникова особо неудачным. С самого утра пошло всё наперекосяк.

За завтраком поругались с Елизаветой. Опять из-за денег, занавесок новых, которые обязательно понадобилось купить в зал. С этого всё началось, а окончилось чуть ли не мировой революцией. Елизавета вскользь (жёны это умеют) упрекнула Петра в том, что не работает и денег в дом не носит. В ответ обиженный до глубины души Петька припомнил ей, что сама она всю жизнь просидела дома, ну не считая, конечно, доперестроечные года; что так бы и сидела, если б не Зойка, которая уступила место почтальонши. Орал также и о том, что весь дом только на нём держится. Если не почистит навоз у коров и телят да не будет изо дня в день ремонтировать свинарник, то хозяйство недельки через две придёт в полнейший упадок. В общем, никак не находилось между супругами компромисса. В итоге взбешённый Петро, обжёгшись горячим чаем, толкнул от себя бокал так, что тот перевернулся на столе, заливая новенькую белую скатерть. Чертыхнувшись и ухватив с вешалки телогрейку, он в сердцах выскочил на хозяйственный двор.

Оглядел его внимательно. То нужно сделать, и это. Работы нет только для того, кто её не ищет. Но только не сегодня! Не поднимаются руки. Ишачил всю сознательную жизнь, а теперь, видите ли, к нему же с претензиями. Нет, сегодня работать он не собирается! Да и вообще: пошло оно всё куда подальше – жизнь эта дурацкая; хозяйство надоевшее; да и сама Елизавета пусть туда же собирается, если всё ей не так! Вот ненасытные, так ненасытные!

Смачно сплюнув, Петро Суконников миновал хозяйственный двор и направился к руинам бывшего когда-то свинокомплекса.

«Грибочков разыщу, – думал, неспешно ступая, постепенно успокаиваясь при виде осенней унылой природы. – Да с Пашкиными архаровцами покалякаю, если будет кто. Фазенда недалеко. Чего мне осень так нравится? Чем гуще тучи, тем на душе приятнее. Хотя какое тут! Кому не лень, так и норовят плюнуть в ту душу. Ладно чужие – это теперь как закон: унизить, оскорбить, обгадить. А тут родная жена! Вот хамьё!» – примерно так размышляя, насобирал он на давно слежавшихся, перепревших и поросших густой травой навозных кучах с пакет груздей.

Увлечённый поисками, приблизился к моей фазенде. Оторвав от земли взгляд, бегло оглядел Петро новенькую, аккуратно поставленную на хранение технику. Про себя подумал: «Вот кто жирует! Приехал Паша гол как сокол, а теперь вон каким хозяином заделался. Видать, на северах немало платили. Это где ж столько денег взять, чтоб за два с лишним года так развернуться? Не иначе в банде был. Сейчас такие средства только у них. Я всю жизнюшку потел, горбатился, а даже на один трактор не заработал. Потому что семья: дети, жена – вечно ненасытная. А тут раз-два и в дамках! Э-хе-хе, хе-хе! Ну да хоть работяг не обижает. Ладно, чего это я дружка раскритиковал? Теперь учат, что завидовать нельзя. Нехорошо. Не сумел украсть, убить, урвать, – ходи сопи в две дырочки. Помолиться не забывай. Авось и тебе Господь пошлёт чего-нибудь. Вот лицемеры хреновы!! Уже знаю, что он мне подбросит. Пенсию мизерную. Чтоб еле-еле на налоги да на лекарство хватало. Ну пусть будет так, что ли. На всё его воля. Вот только не надо меня учить, что хорошо, а что нехорошо. Сам как-нибудь разберусь…»

В это время Суконников увидел, как от фазенды отделилась фигурка человека и быстрой походкой направилась к нему. «Серёга Зайцев, – угадал ходока Петро. – Чего надо? Сторожил бы и сторожил братово добро. Я на него не покушаюсь. Мне б грибочков разыскать».

Между тем Сергей (а это был, действительно, он) через несколько минут подошёл к незадачливому грибнику. Издалека, не поздоровавшись, почти прокричал:

– Петро, твой бычок за кучей силикатных блоков шляется? – И, не дожидаясь ответа, сам же определил: – Да только твой! Помню его с весны. Рыжий, с подпалинами. Гляжу: шляется. Пойду, думаю, скажу хозяину.

Тут Петька наконец понял, о чём речь, вернее, о ком. Буркнув что-то похожее на «спасибо», оставил поиски грибов и, прихрамывая, поторопился к белевшей неподалеку куче блоков. Это недавно «строители новой жизни» растаскивали последние стройматериалы с бывшего свинокомплекса. Откапывали экскаватором фундамент корпуса, подъёмным краном грузили на КамАЗ блоки и увозили в неизвестном направлении. Скорее всего с одной целью: перепродать. А эту кучку почему-то забыли. Может, начальство не указало или случилось чего.

Заковыляв за белые, чисто обмытые дождями блоки, Петро Тимофеич увидел стоявшего там Штирлица. Так звали рыжего бычка. Хозяин всем домашним животным обычно любил давать клички согласно норову. Этот бычок получил свою за то, что был до невозможности хитрым и ушлым. В любую потраву, в любую разбойничью выходку встревал он ещё телком. Причём проделывал всё так искусно и мастерски, что Петька, подумав, дал ему кличку знаменитого разведчика. Теперь стоял этот рыжий с подпалинами Штирлиц за кучей силикатных блоков. Стоял тихо, наклонив морду к серой пожухлой траве.

– Ты чего тут делаешь? – заговорил со скотиной удивлённый хозяин. Понимая, что отвечать некому, после паузы продолжил: – Ах ты, хитрое ненасытное животное! Как ты мог из сарая вынырнуть? Запоры все на месте. Я ведь недавно со двора.

Бычок поднял голову и обернулся на знакомый голос. Переступил с ноги на ногу. Под шкурой его заиграли справные, литые, обросшие плотным жиром мышцы. Красавец! С минуту постоял, слушая Петькин лепет и раздувая глубокие пещеры крупных ноздрей. А после, будто уловив в словах человека чёрствые нотки недовольства, Штирлиц задрал короткий мощный хвост и, издав звук, похожий на звериный рык, тронул с места в галоп, в сторону Маруськиного сада.

Петро Тимофеич, обременённый тяжестью пакета с грибами, понимая, как непросто будет загнать взбесившегося бычка, в сердцах отправился ему вслед. То шёл быстрым широким шагом, то срывался на медленный бег, который получался почти что на месте. Всё тело, особенно спину, дня три как крутило на погоду. Какой тут бег!

Штирлиц перемахнул через асфальт и скрылся за чащобой терновника. Петро хорошо видел, в каком месте. Запомнил. Всё равно нужно было сперва заглянуть домой, чтобы оставить превратившиеся от бега и болтанки в кашу грибы. Да взять ведро с крупой. На прикормку Штирлиц обязательно «клюнет».

Суконников почти добрался до собственного двора, как в это время низкие осенние тучи вдруг разразились холодным косым дождём. Некрупные капли противно секли в лицо. От бега Петькино участившееся дыхание отдавало паром.

Делать нечего. Бычка нужно было загонять в сарай. Петро уцепил рукой ведро с крупой и со всей скоростью, на которую остался способен, помчался в сады, на ходу проклиная весь телячий род.

Часа два ходил он по пятам за Штирлицем. Ласкою пытался, и покрикивал, но упрямое животное ни в какую не хотело возвращаться на базы. Петро между тем обдирался о терновник, отчаянно мок на непрекращающемся дождике.

Наконец бычок сдался. Занюхав крупу, медленно подошёл к оставленному Петькой ведру, начал есть, косясь по сторонам огромными чёрными глазищами.

Суконников не спеша приблизился, поднял ведро и пошёл в направлении хозяйственного двора. Через десять минут уже был там. За это время Штирлиц, позабыв о страхах, гонявших его по садам, ни разу не поднял массивной бычьей морды от ведра с кормом.

Петро закрыл двор и хотел загнать бычка в сарай. Приглядевшись, рассмотрел, что доски в задней стенке помещения вышиблены. Очевидно, это были проделки Штирлица! Через образовавшуюся широченную дыру он и сбежал. Нужно было немедленно заделывать брешь.

Покорябанный, мокрый, замёрзший и уставший, Петро ещё с час-полтора проколготился в сарае. После настало время управляться. Опять всё заново да по-старому! Одним крупы, другим – сена, третьим – зерна, а четвёртым – воды. И у всех навоз, навоз, навоз!! Так каждый в жизни день. Ни тебе театра, ни кино, ни курортов, ни спасибо, ни до свиданья. Бери больше – бросай дальше!!

Измученный, тяжело ввалился Петро Тимофеевич на кухню. Стащил мокрую телогрейку и штаны. Благо Елизавета сама затопила печку. Еды было наготовлено. Нагрев на газплите воды, наскоро помывшись в тазике, Суконников в одиночестве поужинал и поковылял в комнату.

Елизавета смотрела телевизор. Когда вошёл муж, даже не оторвала от экрана взгляд. Только сильнее надулась, выказывая полнейшее безразличие к хозяину дома. Гордость!

Петька заметил это. Заскреблись в широченной крестьянской душе чёрные кошки. Для кого он старается? Для кого почти уложил жизнь свою горемычную? Эх, беда-бедская!

Хотел было тоже присесть к телевизору, но передумал. Нужно было лечь – болела спина. А диван занят Елизаветой. Тогда Суконников, путаясь в накативших невесёлых думах, прошёл в свободную комнату. Не включая света, рухнул прямо на заправленную кровать. Спать рано, только семь часов. Тогда не спеша стал снова развивать, углублять и отшлифовывать в мыслях свою тупиковую гиблую философию.

«Что же это такое, – думал Петька. – Здоровому мужику негде заработать! Кругом, куда ни глянь, всё разрушено, поля непаханые стоят, лес выжгли, а работы нет! Вот лицемеры хреновы! Зато телек не включай. Всё у нас хорошо и отлично. А может, я чего недопонимаю? Хотя всё вижу своими глазами. Ну нет в деревне ничего отличного! Любого и каждого крестьянина спроси. Любой и каждый скажет, подтвердит, что издохла деревенская жизнь, словно объевшаяся лошадь в овраге. Толпы алкашей, бомжей, великое запустение и серая безнадёга гуляют по сельским краям. Им названия теперь дали соответствующие: поселения. Стали мы, как сброд: поселенцы. На родной земле поселенцы! Это кто ж нас тут поселил? Умники-разумники!!» Незаметно углубляясь в раздумья, Петро Тимофеич вдруг про себя отметил, что вольно или невольно коснулся большой политики. Думать о ней было громаднейшей утопией. Ну кто такой, Петька Бляха, чтобы рассуждать, что лучше русскому народу откушивать – своими руками выращенную свежую свинину или привезённые из-за океана замороженные брикеты обезьяньих ушей да хвостов? Постепенно переключился он на собственное место в напрочь свихнувшемся мире. А место это казалось ему самым плёвым, совершенно никчёмным. Хотя очень не хотелось бесследно сгинуть с такой прекрасной и такой ужасной земли. А что там после? Кто его знает. Снова, и снова, отдыхая телом, блудил он по закоулкам собственного сознания, определяя философию, стратегию хотя бы на будущие год-два. Хотя как её определить, если не знаешь, что будет завтра. Потому что Петькино завтра, как раз рождалось там – в большой политике, о которой думать ему было полнейшей утопией.

Наконец, сам понял это, догадался. Про себя ругнувшись, присел на кровати. Нет, так не пойдёт, и этак спина разламывается! Придётся идти на кухню. Там в шкафчике «анестезия» – первачок, настоянный на разных пряностях, почти коньяк. Тяпнешь пару стаканчиков – мысли из головы долой, спина не болит! Петро уже опустил одну ногу на пол, как вдруг его осенило. Вдруг представил кого-то невидимого. Того, кто страстно желает, чтоб такие, как Петька, наработавшись до упаду, выпивали бы свои два стакана мутной самогонки и падали без чувств. Чтоб не думали много о всяком там утопическом. И Суконников резко отдёрнул ногу от пола! Снова повалился на кровать. «А фигу тебе с маслом, – лихорадочно заметалась мысль. – Хочешь, чтобы я, как робот, вкалывал и потихоньку медленно издыхал! Фигу тебе с маслом! Вот возьму и расскажу детям, внукам о том, как добивали умирающий от голода скот, как крушили новенькие комплексы, фермы, как целые кладбища заселялись погибшими на дурацкой бойне пацанами, как ты и подобные тебе обманули, за одну ночь оставили «с носом» миллионы таких, как я. Возьму и всё расскажу!! Даже постараюсь записать это. Нехай другие учатся на чужих ошибках!»

Нет, не спонтанно, не с неба прилетело к Петру подобное решение. С детства прочёл он немало книг. Даже не заметил, когда сам потянулся к авторучке. Раньше, в юности, записать о чём думалось, мечталось. Чуть позже, в армии, когда очень тяжело было на чужбине, вдали от дома, когда, превозмогая свою сущность, приходилось выполнять зачастую абсурдные приказания. И не поспорить ведь с ними! Вот тогда и стал Петро чаще брать в руки авторучку и блокнот. Тогда рождались первые, иногда гневные, а иногда очень красивые, но неумелые стихи. Пока они рождались, уносился Суконников мыслями далеко-далеко, на родную землю, где не было ни дурных приказов, ни высшей несправедливости… Вот! Несправедливость! Вот откуда черпал Петька вдохновение. А может, и не вдохновение вовсе? Может, хотел просто сбежать, спрятаться от любой несправедливости за своей писаниной? Может, в последнее время, когда стал Суконников просто захлёбываться, насмерть утопать в этой несправедливости, – вот тогда и надумал снова унестись от неё в мир иной, в мир нереальный. Писатели ведь любят пофантазировать. Так то писатели. А Петька – крестьянин душой и телом. Кто знает, чего он там хотел? Но, видно, пришла пора. Странные они, загадочные, эти молчуны-крестьяне! Это о них когда-то сказал Маяковский: «За городом – поле; В полях – деревеньки; В деревнях – крестьяне; Бороды веники; Сидят папаши; Каждый хитр; Землю попашет, попишет стихи…».

Недолго в тот вечер ворочался Петро Тимофеич Суконников на старенькой, скрипучей кровати. Едва решил начать писать, как снизошло в неспокойную душу чувство умиротворения. И теперь живо рисовал он в уме, злорадно предвкушал то, каким гневным будет его слово, каким живым и язвительным будет язык-обличитель. О всех, о всех расскажет он! И о тех, кто грабил нищающие колхозы и о тех, кто обещал людям свободу, золотые горы, и в первую очередь о тех, с чьего молчаливого согласия творился на родной земле беспредел. О них в первую очередь! Потому что так же глупы они и слепы; так же помани калачом – и будут друг над дружкой издеваться в угоду тому, кого Петька только что представил, пытаясь слезть со своей скрипучей кровати. И манят!

Уснул Суконников со светлыми мечтами о начале большого, ещё не известного труда. А когда проснулся под утро, часу в пятом, то не шарахался по дому, как обычно, не побежал на кухню к заветному шкафчику, только тихо лежал и, прислушиваясь к ноющей во всём теле боли, бесстрастно смотрел за тёмное окно.

На улице, шедший с вечера дождь постепенно сменился на снег. Петро смутно различал, что за ночь природа оделась в пушистую белоснежную шубу. Раньше бы посетовал на то, что наутро придётся много кидать лопатой. Но странно, теперь и это было нипочём. Он долго смотрел и смотрел за окно, а потом, сходив «до ветру», снова засыпая, неожиданно улыбнулся. То ли первому снегу, то ли припомнив о своём вечернем решении? Кто его знает.

Шестеро умельцев строителей-отделочников жизнерадостно улыбались, покидая сданный объект, то есть мой новый дом. Повод для лучезарных улыбок у них имелся более чем. Я только что щедро оплатил их кропотливый нелёгкий труд.

Трое мужчин и три женщины, собрав причиндалы в виде дрелей, шлифмашинок, разных наборов с ключами и прочего, теперь поджидали у двора «газель». Пока они складывались, водитель их фирмы решил подзаработать и увёз полный салон краюхинцев в райцентр. По этой причине его и пришлось дожидаться.

Я, закрыв дом на ключ, проходя мимо, махнул им рукой.

– Лёня (это старший), может, всё-таки погреетесь? На улице совсем зима! Через две недельки Новый год.

– Не, Палыч, спасибо, – ответил невысокого росточку, рыженький, одетый в потёртый пуховик мужичишко. – Сейчас будет, уже звонил. И пошлют же! Всё денег им мало! Сидел бы да дожидался, – сердито добавил он, явно имея в виду водителя.

«Ну-ну, – подумал я, не останавливаясь, – а тебе их вроде в самый раз. Только что всю голову пробил пересчётами-расчётами. Наверняка лишних тысяч пять запросил. Ещё туда же!» А вслух сказал: «Как знаете. Во всяком случае, ещё раз спасибо за работу. После обеда пойдём на смотрины. Хозяйка будет особенно рада».

Не знаю, странно это или нет, но Зоя была не так притязательна к ремонтам и отделкам жилья, в отличие от многих известных мне женщин. Один раз даже Петька Суконников, и тот возмутился: «Чего это твоя не идёт строителям указывать?» А она и действительно не бегала, не трепала нервы ни себе, ни мне, ни людям. Явно мне повезло, это точно. Зайдёт бывало в дом: строители себе ковыряются, а она тихонько, на цыпочках обойдёт комнаты, полюбуется и уходит. Только пару раз за ужином намекнула о какой-то мелочи; сейчас даже не помню, о чём шла речь: то ли о потолке в ванной, то ли о прихожке. Да, обои Зоя выбирала сама. Опять же без нервов и нездорового ажиотажа попросила, чтобы в мой кабинет (несмотря на душевную борьбу с собственным эгоизмом, всё-таки его запланировал) покупал я сам, на свой вкус. И тогда очень удивился. Нет, так не бывает! Вспомнил Алёну. Вот кто попил мне крови на этой земле! А о ремонтах квартиры и дачи вспоминалось особо – с содроганием. Алёна по нескольку раз меняла свои решения относительно обоев, причём иногда они были уже куплены и приходилось со скандалами их обменивать. Зачастую отделочникам нужно было по её капризу переделывать почти готовые интерьеры. Мама дорогая! Что творилось с ней, когда шёл ремонт! Превращалась в нечеловека. Да, да, разум, казалось, покидал её напрочь. Была готова, в прямом смысле слова, убить, лишь бы всё было сделано так, как ей хотелось. И кого я любил? Эх, как же мало я её знал…

Во время недолгих неприятных раздумий добрался я до дома. Остановился во дворе, осмотрел ухоженные сараюшки, аккуратно выкрашенные ставни, отремонтированный колодец. Жаль. Всё придётся бросить. Но и так жить нельзя. Тяжело. Я вообще не привык в тесноте. А теперь и вовсе. Пять душ в небольшом деревенском домике! Нет, не годится. И всё-таки, когда Нина Фоминична из добрых побуждений порывалась вернуться в своё жильё, я был категорически против. Только все вместе – мы одна большая семья! Мы всё должны пережить.

Было около полудня, когда я вошёл в дом. Там вкусно пахло щами, улыбалась Зоя, ползала по паласу Верочка. В передней на кровати лежала Нина Фоминична. Диван был Валин.

Прошло больше двух недель с тех пор, как привёз её из города. Вырвал из грязных лап отчима – сутенёра по кличке Лещ. Боже правый, что сотворил с моей дочерью этот урод! Конечно, ему больше не ходить по земле. Немного подуправлюсь с делами, с новосельем и обязательно помогу Господу наказать этого монстра.

А Валя и теперь почти не разговаривает. Очень часто плачет, стыдливо пряча лицо в подушку. Вот и сейчас я не вижу его. Она лежит, отвернувшись к спинке дивана.

Снимаю куртку, а Зоя, насыпав тарелку щей, приглашает отобедать. Присаживаясь за стол, я делаю недвусмысленный жест головой в сторону старшей дочери, типа: «Ну как она?» Зоя подаёт хлеб и разводит руками в стороны, давая понять, что всё по-прежнему.

С посерьёзневшим, нет, даже с посуровевшим выражением лица, обжигаясь, ем вкуснейшие на свете щи. Я был почти счастлив. Теперь уж точно: почти. Потому что какая-то скотина посягнула на моё счастье. На счастье моих детей! «Смерть противному! – думал я, вкладывая в эту мысль всю мощь души, всю переполняющую её ненависть. И из-за этого я глух и слеп. Только махаю ложкой и думаю: «Смерть противному…». Тут кто-то трогает за колено. Вижу, как маленькая Верочка стоит у моих ног и любознательно пытается заглянуть на стол. Отрываясь от мрачных мыслей, возвращаюсь на землю.

– Зой, гля, какие у неё глазёнки! – говорю, отодвигая пустую тарелку и обращая всё внимание на младшую дочь.

– Вижу, – улыбаясь, отвечает жена. – Совсем, как у папы – хитренькие и загадочные.

Тут же добавляет:

– Второе будешь? Давай признавайся, о чём хотел сказать. Только во двор вошёл, а я уже поняла, что что-то не так.

– Ты за мной следишь, – заговорщически тоже улыбнулся я.

Вежливо отказавшись от второго, поднялся из-за стола и взял на руки Верочку. Все вместе прошли в переднюю. Я сел на край дивана, на котором лежала Валя. Вот мои дочери, любимая жена, добрая, интеллигентная тёща: обстановка более чем домашняя и торжественная. Дальше тянуть некуда.

– Дорогие, – сказал я, обращаясь сразу ко всем, – сейчас мы вместе встанем, оденемся и пойдём жить в наш новый уютный дом!

– Ур-ра! – радостно, одновременно выдохнули Зоя и Нина Фоминична, захлопали в ладоши. Верочка, естественно, не поняла, о чём речь, но настроение взрослых передалось ей. Она засмеялась, замахала ручками. И только лежавшая рядом со мной Валя лишь сдержанно улыбнулась.

Собравшись, мы все, со смешанными чувствами радости и грусти, покинули наш старый дом.

Через десяток минут завороженно разглядывали новое жилище.

Сам бывал я здесь очень часто, а вот остальные нет. Зоя в последние две недели, с тех пор как привёз Валю, не заходила на новостройку вообще. Заботой и лаской пыталась согреть мою несчастную дочь.

Нина Фоминична бывала здесь всего несколько раз, и то ещё на самой ранней стадии отделочных работ. Теперь, всему удивляясь, она с интересом рассматривала апартаменты.

Верочка и Валя никогда раньше не входили в этот дом. Первая, потому что была ребёнком, а вторая – по известным причинам. Она и теперь попросила показать ей её комнату и быстро удалилась туда, не сказав никому ни слова. Видит Бог, что мне предстоит проделать много работы, найти лучших психологов, чтобы помогли исцелить Валю, Валентинку, мою «мышку». И клянусь, я сделаю это!

До самого позднего вечера не могли мы прийти в себя от переполнявшей радости. А когда дети уснули, втроём присели за стол на широкой, просторной кухне. Для себя и жены я, по случаю новоселья, откупорил заранее приготовленную бутылку шампанского. Нина Фоминична вскипятила неизменный свой любимый зелёный чай.

Не было конца разговорам. Все были довольны и счастливы. Безоблачное будущее лежало у наших ног!

Вот только где-то, внутри меня, прочно сидела разъедающая душу червоточина ненависти к мерзавцу, смертельно обидевшему дочь. Я бы ненавидел его, если бы Валя и не была моей дочерью. Она просто человек, ребёнок ещё. А этот гад… Ладно: кесарю – кесарево.

Прошли торжественно и шумно отмеченные праздники: новоселье, Новый год. Минуло Рождество Христово. Снова потянулись однообразные сероватые будни.

Хозяйством почти не занимался. Во-первых, не сезон; а во-вторых, на меня навалилась лень. Так, лишь иной день выходил «в люди». И то, чтобы проведать мужиков – рабочих, которые в бывшем колхозном МТМ, ныне принадлежавшем «Агро-Холдингу», ремонтировали недавно купленный мною подержанный трактор МТЗ-80 – стогометатель. А то как подходит пора – пайщики начинают галдеть: «Палыч, вот бы соломки привезти, а грузить нечем; Палыч, вот бы стогомёт – тогда другое дело!» Ну и решился на покупку. А мужики теперь подделывают, подстраивают, подкручивают. Новый – дорого. А этот восстановят, будет в самый раз.

Похожу я возле них, поротозейничаю, поспрашиваю: может, нужно чего. Если да, то озабоченный вставшей проблемой, пытаюсь её разрешить. А если нет, то обычно к обеду не спеша возвращаюсь домой.

Там уют и благодать. Зоя варит прекраснейшие на свете щи, печёт удивительно вкусные пироги! Верочка ступает по паласам твёрже и твёрже. Нина Фоминична обычно лежит в своей комнате у телевизора, смотрит любимые сериалы. Валя вечно за книгами. После зимних каникул она стала учиться в нашей Краюхинской средней школе. Теперь навёрстывает упущенное.

Вот. И чего мне ещё надо?

Посмею сказать о том, что вроде бы ничего. Но, немного подумав, понимаю, что лукавлю. Крепко-накрепко сидит во мне ненависть к человеку… Нет, не к человеку, а к подонку, который сломал жизнь дочери. Это, конечно, неплохо, что она пошла учиться. Но не оставляю без внимания её задумчивые, грустные взгляды, мокрые от слёз подушки и неоправданно долгое молчание. Я всё вижу и чувствую. Она замкнута накрепко, наглухо!

Ещё, пожалуй, иногда не хватает мне действия. Какого? Любого. Если мало ходить, много и вкусно кушать, всё время ощущать себя спокойным и состоятельным, то от всего этого притупляется чувство конкурентности, борьбы. Начинается период застоя. А это мы уже где-то слышали. И даже знаем, чем всё заканчивается.

Я тоже чувствую нечто подобное и пытаюсь как только могу противиться. Вернее, чувства неоднозначны. То радуюсь покою и благодати. То вдруг заскучаю. Настолько сильно, что о боже! Пару раз в такие приступы серой безвольной скуки даже вспомнил наши с Алёной баталии. Может, мне не хватает их?

«Вот балбес! – тут же обрываю свои непутёвые мысли. – Бестолковый авантюрист! Забыл, как на тебя в течение двух минут вылетала порция отборнейшего мата? Или жалеешь об острых шпильках женских туфелек, от которых приходилось ловко уворачиваться и отмахиваться впопыхах снятым пиджаком?.. Паша, Паша, – продолжаю развивать демагогию и самокритику на фоне жуткой тоски, – тебя не поймёшь. То мечтаешь об одном, то о другом. Ты хоть сам себя понимаешь? И молчи, больше молчи! Иначе в приступах скуки можешь нечаянно оскорбить окружающих, а они ни при чём и вовсе не виноваты в том, что у тебя бывают подобные заскоки».

Много чего я думал-передумывал, но одно уяснил точно: скуке нельзя поддаваться. Впрочем, уже недолго бороться с ней. Февраль и половина марта. А там начнётся подготовка к севу, сев и пр. и пр. В общем до следующей зимы. Круг? Конечно, да! Причём такой – наглухо замкнутый! И уже от осознания этого хочется выть на Луну. Но не буду, я не такой. Таится, растёт нездоровым зёрнышком во мне дикая мыслишка о мести. Борется с ней разум, борется. Ведь я не один, у меня семья. Неизвестно, чем обернётся претворение в жизнь этой шальной мыслишки. И что тогда? Страшно. Неизвестно. А когда есть малейшая доля неизвестности – всегда интересно. От этого хочется жить.

Очередной скучный день угас. Мы лежим в спальне – я, Зоя и Верочка. Её кроватка ещё рядом, потому что дочь совсем маленькая и, бывает, просыпается по ночам. Сейчас глубокая ночь, и Верочка спит давно, слава богу, спокойно. Мы же с Зоей недавно угомонились. Мечтаем, грешным делом, о сыночке. Хоть и возраст, но почему бы и нет? Нужен же мне, нам наследник, в конце концов!

Так вот, Зоенька, уставшая, счастливая, сладко посапывает во сне. А я не могу. Не идёт сон! Только что пережив очередной эмоциональный подъём, я весь в возбуждённом состоянии. А может, сон не идёт из-за того, что днём, после обеда, под лепет телевизора часика два дремал? В общем не знаю. Лежу, снова обо всём думаю-передумываю. Мечтаю о весне, о севе. И конечно же, не могу не вспоминать о пакости, которая испортила жизнь маленькой девчушке – моей дочери. Лещ, Лещ, ты, как заноза, в сердце, в теле, в душе! Клянусь, вырву тебя оттуда! Если простить, то многие идиоты подумают о том, что и им можно творить подобное. А это будет победа «зла» над «добром». Такого быть не должно. Не долж-но!

Снова и снова вспоминаю Валин рассказ об их с Алёной жизни. Да, там, на обочине шоссе, дочь, моя мышка, поведала горькую правду, весь ужас своего существования. И теперь, после жарких Зоиных объятий, думать бы о будущем, мечтать о сыне, а я снова и снова возвращаюсь в прошлое. Понимаю, что не смогу жить спокойно, если не покончу с ним – с ужасным прошлым родного человечка, моей мышки. Ей всего четырнадцать! А тогда там, на обочине, в моей машине, она курила одну за другой сигареты и, размазывая по щекам горячие слёзы, рассказывала, рассказывала и рассказывала…

…Валя начала с того момента, когда она стала отчётливо осознавать и ясно воспринимать всё, что вокруг происходит. Так вот, сколько себя помнила, всё время её мать (то есть моя бывшая жена Алёна) пила. Пила беспросыпно и непробудно. Благо денег у неё на счёте было предостаточно.

Пьяные компании не выводились из квартиры Ёлкиных. (Развод я оформил официально. Квартиру переписал на Алёну и Валю тоже официально.) По нескольку недель девочка элементарно не мылась, не ела горячей пищи только потому, что матери было некогда за ней ухаживать. Очень часто пьянки переходили в оргии. За всем этим, забившись куда-нибудь в дальний угол квартиры, наблюдал всеми позабытый, дрожавший от страха ребёнок.

Вспоминая, Валя плакала навзрыд. Сколько же она пережила! Моменты просветления у Алёны бывали. Тогда становилась она добропорядочной матерью. Случалось это обычно тогда, когда к ней в поклонники навязывался очередной молоденький женишок. Валя помнила и то, что мужчины в их доме всегда бывали моложе мамы.

Но то ли в силу скверного характера, то ли по иным причинам Алёна не могла долгое время уживаться с кем-либо. Вот уже рассерженный поклонник, громко хлопнув дверью, убирался восвояси. И начинались пьяные оргии!

Однажды, после расставания с неизвестным по счёту ромео, запоя не последовало. Валя хорошо запомнила, что на следующий же день мать привела в квартиру высокого прыщавого юношу. Они вдвоём долго просидели на кухне при свечах, вели себя тихо-тихо, только романтически шептались о чём-то и потихоньку, как-то уж слишком задорно смеялись. Из кухни доносился до осязания подрастающей девчушки непонятный запах, похожий на миндаль. Вроде бы дым сигарет, а вроде бы и нет. Точно: запах миндаля!

С тех пор пьяных компаний в квартире Ёлкиных не стало. Зато «прыщавый» начал появляться всё чаще. Иногда сам, иногда с другом, а то и с двумя сразу. Тогда вместе с Алёной они уединялись на кухне, и до Валиного слуха доносился приглушённый звук голосов да этот невыносимо тошнотворный запах.

Училась Валя хорошо. Пунктуально и трудолюбиво выполняла домашние задания. Подолгу засиживалась за художественными книгами. Как-то раз, досидевшись допоздна, решила нарушить запрет матери и вошла на кухню попить воды. Девочка с ужасом увидела, как мать и два молодых человека, скорчившись прямо на полу, спят. Рядом валялись окровавленные шприцы.

Дальше события развивались по-дурному и, увы, многим известному сценарию. Алёна при хороших друзьях, конечно, быстро спустила на наркотики все свои капиталы. А потом исчезла мебель из квартиры…

…Зато вовремя появился он – Лещенюк Сергей Дмитриевич, называемый в определённых кругах просто Лещ. Алёне удалось бросить употреблять наркотики! Совершилось чудо!

Высокий, стройный, с чисто мужицкими манерами дядя Серёжа. Валя не знала, где и как познакомилась с ним мать, но в квартире он стал бывать чаще и чаще. Причём появлялся почти всегда под вечер, и вместе с Алёной они куда-то исчезали. Только потом Валя узнала о том, что высокий ладный дядька – мошенник и сутенёр. Что это он втянул мать в занятие проституцией. Вот так: из огня – да в полымя!

Тогда девочка не знала, чему радоваться. Тому, что мать стала приносить хоть небольшие деньги? Или тому, что у них в квартире перестали бывать наркоманы? Исчез и стойкий запах миндаля.

Однако детское сердце чуяло, что опять происходит что-то не то. Иногда Валя замечала на лице матери искусно скрываемые косметикой следы побоев. Но что может соображать беспомощный одиннадцатилетний подросток-девочка? Только когда Алёна заявила дочери о том, что они переезжают жить в другое место, только тогда Валя запаниковала. Очень не хотелось покидать, ставшую родной школу и знакомых ребят во дворе.

Но они переехали. Без дяди Серёжи тут не обошлось.

Новый дом оказался совсем старым. Без всяких удобств, с туалетом на улице, в самом конце грязного, заваленного мусором двора.

На новом месте появился новый круг общения. Вернее, вернулся прежний. У Ёлкиных снова стали бывать всякие подозрительные типы: или горькие пьяницы, или конченые наркоманы. Оргии вновь стали делом обычным. Компании прогуливали Алёнину разницу, полученную за квартиру.

Лещ лишь иногда принимал в них участие. Своё он взял сразу. А теперь, покутив, пропадал на несколько дней, даже мог на несколько недель. И всё равно, даже когда его не было, Вале казалось, что он где-то совсем рядом. Она уже начала ненавидеть его с тех пор, как пару раз он у неё на глазах избил мать. Жестоко избил! Однажды Валя попыталась заступиться. Но Лещ так стукнул её кулаком в грудь, что у девочки поплыли перед глазами синие круги. А он только злорадно и загадочно ощерился в улыбке: «Прыгай, прыгай! Настанет скоро и твоё время».

Что за время и когда оно настанет, моя бедная дочь узнала действительно очень скоро. Её мать Алёна, потерявшая из-за спиртного и наркотиков здоровье и привлекательность, давно уже никуда не выходила. Скудные подачки Леща становились всё реже. Жить было не на что.

Как-то раз Валя, вернувшись из школы, подслушала краем уха часть разговора матери и сожителя. Он что-то резко ей доказывал, а она твёрдо отвечала:

– Нет, к ней ты не прикоснёшься!

– Дура! Это деньги, хорошие деньги! Как пойла – так Серёжа найди. А где я буду брать! Пьянь! Всё равно когда-то придётся начинать!

– Серёжа, сказала: нет! Этого не допущу. Только через мой труп!

– Дура!..

Валя нечаянно локтем задела дверь. Она скрипнула, и разговор взрослых немедленно прекратился. Девочка ещё тогда удивилась материнской решительности. О чём была беседа, так и не поняла. Но про себя отметила, что такой голос у матери она слышит, пожалуй, впервые.

Ещё через год, весной, после дочкиного тринадцатилетия, Алёна ушла в свой последний запой. Так и умерла, с глубочайшего похмелья, рано утром. Вышла на крылечко, вдохнув чистого воздуха, вдруг удивлённо раскрыла глаза, упала и окочурилась, словно больная облезлая кошка. Валя нашла её лежащей с широко открытыми глазами там же, на земле у крыльца. На всю оставшуюся жизнь запомнила девочка безжизненный взгляд матери, а рядом цветущий, весь белый абрикос.

Установить причину смерти сильно никто и не пытался.

Вызванный участковый капитан милиции выслушал Лещенюка, потом Валю и, с нескрываемой брезгливостью осмотрев труп, написал какую-то бумаженцию. Сыграло ли роль то, что Лещенюк сам оказался «из бывших» или то, что участковый отлично знал образ жизни покойной, но труп на вскрытие никто не повёз.

Так и схоронили Алёну втихаря на местном кладбище нанятые сожителем бомжи. Бесславно и пусто окончилась жизнь моей бывшей жены, в прошлом прекрасной горнолыжницы, красивой женщины.

Но надо отдать ей должное. В какой-то момент рассказала дочери о том, что у неё есть богатый отец. Дала девочке мою фотографию и наказала обязательно меня найти, если с ней что-то случится. Конечно же, Алёна понимала, куда несёт её трухлявый чёлн подобной разгульной жизни. Понимала, но ничего не могла с собой поделать, ничего не предпринимала для того, чтобы вовремя выпрыгнуть из него и не пойти на дно. Что это? Ничего особенного. Просто ещё одна загадка хилой человеческой природы.

Итак, Валя осталась жить вдвоём с отчимом.

Первое время после похорон он сильно переживал или делал вид, что опечален потерей спутницы. Может, и так, потому что у них бывали свои счастливые моменты. Лещ ходил мрачнее тучи, но водки не пил, был очень вежлив и обходителен с Валей. Девочка скорбела по матери, удивлялась поведению дяди Серёжи и постепенно успокаивалась от пережитых событий.

Если бы она знала, что задумал этот гад!

Однажды, а было это как раз в тот день, когда для учеников прозвучал последний школьный звонок, Валя под вечер, значительно позже обычного, вернулась домой. Лещ сидел за столом возбуждённый, явно подвыпивший.

– Где была? – мрачно заявил он, глядя прямо в глаза приёмной дочери.

– После школы с ребятами прогулялись по скверику, лимонада попили с пирожными. Сегодня ведь последний звонок, – от одного его взгляда вернулось к ней чувство необъяснимого животного страха. Наверное, от этого голосок слегка дрогнул, что тут же заметил отчим.

– Что же это? Как одевать, кормить, поить – так дядя Серёжа. А как прогуляться по скверику – так с ребятами! Сучкой будешь такой же, как мать?! Даже отцом не называешь! Задарма я тебя кормить не стану!.. – Приступ ярости неожиданно охватил подогретого алкоголем мужчину. В следующее мгновение он набросился на Валю и, повалив прямо на пол, грубо изнасиловал. Она сопротивлялась как могла, но слишком неравны оказались силы.

С час, а может быть, и больше продолжался кошмар. Тогда от боли и страха Валя потеряла счёт времени. А Лещ, получив своё, вдруг стал ласковым, нежным. Он будто сожалел о случившемся. Но только потом девчушка узнала, как умел притворяться этот «притворяшка».

В течение двух недель Лещ никуда не выпускал свою приёмную дочь. В течение двух недель, обычно по вечерам, склонял девочку к занятиям сексом. А на неё будто что-то нашло. В мыслях остался только страх и ещё, пожалуй, безысходность. Знала о том, что вступиться за неё абсолютно некому. Хоть и с огромным отвращением, но уступала отчиму. А что было делать? Её окутал страх и больше ничего!

Дядя Серёжа был нежен, клялся в вечной любви, говорил, какая она красивая и как хорошо они заживут, если Валя будет выполнять всё, что он скажет и захочет. Она слушала и машинально подчинялась. Хотя, может быть, и не ему, а сковавшему мысли страху. Страх, и больше ничего!

После двух недель такой жизни Валя сама стала бояться выходить на улицу. Вдруг встретятся знакомые или одноклассники? Вдруг кто-нибудь узнает, чем они с дядей Серёжей занимаются? Ей казалось, что все только на неё и смотрят. Когда Лещ посылал за хлебом или за пивом в магазин, молча делала покупки и почти бегом возвращалась домой. Спешила так, как спешит кролик в пасть к удаву. Двигал ею только он – страх!

Запугав приёмную дочь, Лещ добился своего. Но в голове этого страшного человека зрел поистине дьявольский план.

Однажды вечером он прилично оделся и, шагнув за порог, на ходу бросил Вале:

– Прифуфырься как следует. Приду с гостем.

Вернулся Лещ совсем скоро. С ним был немолодой респектабельный мужчина среднего роста, в дорогих очках.

Они вошли в дом и о чём-то долго шушукались в соседней комнате. Валя едва различала их глухие голоса. Потом немолодой мужчина один вошёл к ней. Правда, на нём уже не было очков, как не было дорогого костюма и сияющих ботинок. Он был голый! Намерения его были совершенно недвусмысленными.

Валя запаниковала. Уже приготовилась дать очкарику отпор. Овладеть ею так просто не удалось бы ни за что (комплекцией была не робкого десятка. В бабушку, то есть в мою маму, удалась). Но сзади мужчины стоял отчим. Одну руку, с поднятым вверх пальцем, он поднёс к губам в характерном жесте «молчи», а вторую сжал в костлявом увесистом кулаке. И снова девочку охватил страх!

Насытившись её молодым, упругим телом, вдоволь позабавлявшись, далеко за полночь мужчина снова надел свой щеголеватый костюм, сияющие ботинки, очки в дорогой оправе и шагнул за порог в ночь. Он снова был добропорядочным гражданином, прекрасным семьянином и, наверное, ещё неплохим бизнесменом или даже политиком. Валя не знала точно, кем там он ещё был. Знала только одно: жить не хотелось нисколечко. В голове вертелись только мысли о самоубийстве.

Проводив мужика, вернулся Лещ. Довольно улыбаясь, потряс перед лицом девочки пачкой денег. Отсчитав несколько сотенных купюр, бросил прямо на кровать.

– Эх, Валька, даже цены себе не знаешь! Ты у меня самая, самая. Ты у меня эксклюзив, во! Не вздумай артачиться, а то придушу, как котёнка, и в балку. Кто тебя искать станет? А будешь слушаться – заживёшь по-человечески. Денег много не бывает. Этот балбес мне столько заплатил! А сколько ещё заплатит! Снял я вас на камеру, как кувыркались. Так что он теперь под колпаком! – И Лещ воздел руки к потолку: – Во где!

Бедная тринадцатилетняя девушка была напугана до смерти. Тысячи мыслей роями жужжали в голове. Ей были ещё неизвестны хитроумные, хитромудрые планы взрослых, но она уже сообразила, что попала в явно нехорошую, ужасную историю. И виноват во всём Лещ! Только он.

А жить очень хотелось. Она погнала прочь мысли о самоубийстве. Затаилась в душе и стала расти другая мысль. Мысль о мести. Во что бы то ни стало отомстить! Но первое, что решила сделать, это скопить денег и разыскать отца, то есть меня. Без денег этого не удалось бы, потому что Валя считала, что я живу в Москве. По крайней мере так ей объяснила Алёна.

С тех пор как в доме номер шесть побывал очкарик, Лещ на полную катушку стал использовать приёмную дочь в своей «секс-шантаж-индустрии». Иногда всё происходило прямо дома. А иногда он возил Валю по баням, по всяким салонам и природам. Почти всегда скрытно снимал. Она это знала. Как-то раз даже случайно обнаружила видеотеку. В задней комнате за кроватью под половицей. Однажды Валя убиралась в доме и наткнулась на едва заметную в полу щель. Ковырнула ножницами, и кусочек доски легко выдвинулся. Там, под полом, стояла коробка с дисками.

Сквозь слёзы она просмотрела пару записей, когда Леща не было дома. После этого достала мою фотографию и разрыдалась над ней вовсю, до истерики. Шансы вырваться из грязных лап отчима были совсем уж призрачными. Теперь она поняла, что лишить её жизни может не только он!

Ну и подумайте, как я мог спокойно спать после того, о чём рассказала родная дочь. Маленькая, глупая четырнадцатилетняя девчушка! Эх, жизнь-жестянка, да ну её в болото! Только-только сам я нашёл, поймал тишину и покой, как зло ударило по моим близким. Может, это грехи за то, что когда-то носил чужую фамилию? Может, богатство, которое досталось от Антошки, было проклято? Не знаю. Сейчас чувствовал и желал лишь одного: наказать обидчика. Но я не монстр и не убийца. Как это сделать? Можно, конечно, официально заявить на Леща в милицию. Но сами понимаете, что сталкиваться с нею не резон. Да и разбирательства всякие, и пр. и пр. Сколько тогда ещё придётся пережить Вале?! Кто может поручиться за то, что у Леща там не всё схвачено? Он ведь из бывших.

Нет, в этом лесу, джунглях, в которых мы живём – нужно надеяться только на себя. Только на себя!! И кажется, я уже знаю, что делать. Хотя этот план ещё нужно будет частично обсудить с Зоей. А может, не надо? Хотел ей не говорить, но теперь решил: скажу. Не должно быть от неё секретов! Она тоже вся дрожала от негодования, выслушивая от меня Валину историю. Вот вместе и решим, что делать дальше.

Бьются у Петра Суконникова в голове мысли, мечутся, будто напуганные овцы в загоне, а на волю не спешат. Никак не хотят на бумагу ложиться. Всё, что напишет за вечер и половину ночи, кажется ему нескладным. То коротким кажется, то длинным: в общем, ни то ни сё.

Сам же он жутко нервничает, переживает и старается изо всех сил. Не раз уже и не два пожалел о том, что занялся таким кропотливым делом. Лучше бы гору камней перенести с места на место! Да чего уж теперь. Она и пословица наша чисто русская: «Взялся за гуж – не говори, что не дюж». Вот он и не говорит. А взялся, тащит. И дом, и хозяйство, и детишек, да ещё это своё новое занятие – писанину.

Вначале Петро всё отрывками, кусочками, абзацами кое-что по памяти записывал. Но потом в один момент сообразил вдруг то, что если кто-то станет читать каракули его – точно ничего не поймёт. А зачем тогда писать? Чтоб пылилось в столе как макулатура? Нет, не согласен с этим Суконников. Раз пишет – значит, для кого-то! Чтобы кто-то взял да и лет эдак через пятьдесят – сто прочёл о том, чем Петьке дышалось в начале двадцать первого века. А тогда, значит, нужно писать грамотно, разборчиво. Ну и, конечно, не навалом, не кусочками и абзацами. А чтобы стройненько читалось; чтобы сюжет был, стиль какой-никакой соблюдался. Как до всего этого дойти? Один Петро, один, как палец, как воин в чистом поле. Никогда не учился всем этим писательским премудростям. Совета спросить не у кого, пожаловаться некому, и подбодрить его тоже некому. Хорошо хоть Фоминична иногда что-нибудь подскажет. Когда становилось совсем туго, Петька, бывало, к ней обращался.

Елизавета приняла Петькино новое занятие за очередное чудачество. «Жить надо, а он засел на старости лет за тетрадками». В Рождество, на гулянке у кумовьёв, когда мужики ушли покурить, вполголоса пожаловалась куме:

– Ой, Наталья! Мой совсем с ума сходит. Сидит целыми ночами. То книжки какие-то читает, то что-то пишет. Доходит до того, что иной раз сам с собой разговаривает.

– Да ты что! Лихое дело, – прицокивала языком полненькая, черноокая, круглолицая Наталья. Подумав, качая головой, добавляла: – Гляди, ещё станет писателем каким! Пойдёт у вас дело. Заживёте! Говорят, им неплохо платят.

– Ага! Платят – что на голове захватят! – в сердцах продолжала Елизавета. – Люди думают о том, как бы лишнего бычка в сарай поставить, а нам зачем! Мы умные теперь. Книжками питаться будем, и одевать их на себя станем! А чё нам!

Вот примерно в таком духе отреагировала супруга Петькина на скромные его начинания оставить после себя хоть что-то. Хотя бы не яркий след, а едва заметную, крохотную полоску. Но надо отдать должное Елизавете. Под хмельком, пошушукавшись с кумой, она больше нигде никому и слова не сказала об увлечении мужа. «Пускай! – решила про себя. – Живому человеку всего охота. Помается, помается, да и вылетит дурь из головы».

Петро Тимофеич Суконников ни единым духом не мыслил сдаваться. Днём исправно, аккуратно и кропотливо ухаживал за скотиной: чистил базы, поил, кормил, заделывал дыры в полах сараев и с кряхтеньем, до седьмого пота на спине, рубил широченным, заточенным, будто бритва, рубаком сено. Работу проделывал Петро с особой сосредоточенностью, злостью. Даже неопытному глазу и то сразу стало бы понятно, как надоели Суконникову все бесполезные крестьянские ковыряния и потуги.

Зато под вечер будто оживал Петька!

Сразу после ужина, несмотря на усталость, а иной раз на дикую боль в спине, уединялся в одной из комнат, доставал общую тетрадь, авторучку и писал, писал, писал… Иногда всё же отрывался. Подолгу сидел, сдвинув брови. Нет, к небесам глаза не закатывал, вдохновение не ловил. Просто сидел с серьёзным взглядом, что-то обдумывал. Иной раз, что было чаще всего, снова склонялся над тетрадью и продолжал писать. А иной раз, что являлось тоже не редкостью, клонилась его буйна головушка на широкую грудь, закрывались от усталости и напряжения глазочки, и засыпал Петро, прямо сидя на стуле. Потом среди ночи просыпался. Хотелось снова писать, но знал о том, что наутро ждёт его в хозяйственном дворе целый зверинец: коровы, телята, овцы, свиньи и пр. Всех надо накормить, напоить, у всех навоз вычистить. А если тёмную ноченьку просидишь, то наутро работник из тебя никудышний. Вот поэтому закрывал Петро Тимофеич толстую общую тетрадочку и с неспокойной душой укладывался на постель – досыпать. А с чего ей быть спокойной – душе? Снова мало удалось написать! Да и, кажись, не то, что нужно, корябал сегодня. Эх, подсказал бы кто, просветил, подучил! Наставил бы кто на путь истинный!

«Ничего, ничего, – думал Петька, угасая в тяжёлом крестьянском сне. – Ещё как смогу! Нет такой загадки на свете, которую не разгадал бы русский человек; нет такого дела, которое было бы нам не по плечу…»

И Суконников, как ему показалось, смог.

К концу зимы закончил он первое небольшое повествование. Даже не знал, что это и как его назвать: то ли рассказ, то ли повесть. Подумать о слове «роман» Петро не осмеливался. Слишком огромна казалась ему эта величина – роман! Слишком ничтожными считал он свои начинания и способности, чтобы замахнуться на такое.

Ещё недели две проверял свои каракули. Что-то подправлял, добавлял, а кое-что, наоборот, вымарывал. Пока наконец в один из вечеров не пришла в голову мысль о том, что слишком много в рукописи исправлений и пометок. Да и почерком написана далёким от идеального. Таким, что в некоторых местах сам «творец» затруднялся понять, о чём идёт речь. По всем этим причинам задумчивее задумчивого стал Петро Тимофеич. Ещё дня через три «случайно» встретился у магазина с Дарьей Морозовой, до полнейшего развала колхоза, бывшей у председателя секретаршей. Располневшая, она с покупками неуклюже выходила из дверей. Петро топтался у порожка.

– Здравствуй, Даша, – приветливо поздоровался первым.

– Привет-привет, Петя.

– Как жизнь молодая? – вроде бы шутливым тоном устанавливал контакт Суконников.

– Да какая она, жизнь? Бомжуем помаленьку. Ни работы, ни зарплаты! Из скотины что сдашь, сразу выкинешь на налоги да на долги. А семья, дети? Да и самим ещё пожить хочется. Не видели ничего путёвого. В общем, жизнь как жизнь. Как у всех в деревне. Не мне тебе рассказывать.

– Да уж, ловко дерут, в три шкуры! Бомжуем так бомжуем. Иван там как?

– Ничего путнего. То лето отышачил на фермеров, так осенью обманули. Обещали одно, а заплатили другое. Вот с весны поедет в Сочи. Там к Олимпиаде много объектов будет строиться. Попробует влезть. Он у меня крановщик знатный, ты ж знаешь! Хоть и годы не те, а куда денешься? – Дарья развела руками и, посчитав, что мимолётный разговор исчерпан, собиралась продолжить путь.

Но Петро, хоть и нерешительно, будто невзначай, но всё же спросил:

– Даш, у тебя машинки печатной не валяется? Ты ж работала…

Морозова сперва удивилась, а после, немного подумав, ответила:

– Кажись, в сараях была. Если Иван не сдал в металл. Только она сломанная. Там буква «н» отлетела когда-то. Ну, на работе мне поменяли, а эту я домой притащила, на запчасти. Да не пригодилась. Теперь вон компьютеры везде. На кой она тебе?

– Да так. У Оксанки на работе знакомый собирает раритеты… – замялся Суконников.

Морозова поморщилась, покачала головой, типа «вот кому делать нечего» и, отправляясь восвояси, на ходу бросила:

– Приди с обеда. Ваня дома. Поковыряетесь в сараях, авось попадётся.

Тем же вечером в доме у Суконниковых появилась печатная машинка. Петро тщательно протёр её от пыли, паутины, аккуратно смазал машинным маслом и ещё долго-долго разглядывал. Такую технику приручать ещё не приходилось! Всё в ней было совершенно исправно. Только, как и говорила Дарья, отсутствовала литера «н».

Ещё через два дня Суконников раздобыл бумагу. Вот только картриджей долго не мог найти. Спрашивать у Дарьи было нельзя. И всё-таки его выручили. Знакомая знакомых (в райцентре) когда-то работала секретарём в ЖКХ. У неё, опять же в сарае, в старом запылённом столе сохранились эти забавные пережитки прошлого. Но как же обрадовался им Петька!

Только в начале марта сумел он напечатать первый в жизни лист. Печатал его, ударяя по подушечкам с буквами лишь двумя указательными пальцами, долго выискивая эти самые нужные подушечки, чтобы в итоге получалось слово.

Когда с первым листом было покончено, Петро стал перечитывать, проверять и в слова, имеющие букву «н», добавлять её авторучкой, потому что в машинке она отсутствовала. Кропотливая, очень нудная это была работа! Но Суконников уже всё для себя давно решил. И теперь готов был сидеть, корпеть над чем угодно, лишь бы мир узнал о том, как он, Петька, шёл-шёл да и споткнулся; как жестоко и цинично наплевали ему в его простое, крестьянское лицо; как погибло всё на свете, во что верил и о чём мечтал.

Итак, напечатав первый лист, в уме сделал некоторые прикидки. Рукопись занимала две общие тетради 96 и 48 листов. Итого 44. Чтобы напечатать один машинописный лист, уходило две странички, исписанных некрупным корявым почерком. Значит, по скромным подсчётам, должно было получиться около 70–72 печатных листов. Если учесть, что на печать первого Суконников потратил два своих «рабочих дня», то есть вечера с прихваткой ночи, то выходило, что машинописная рукопись будет готова только месяцев через пять! Долго? Конечно, долго. А праздники, когда придут друзья и родственники, приедут дети? Работу придётся приостановить. Какая тогда работа! А лето на носу. Сено. Заготовка кормов, топлива и пр. и пр. Так на полгода и затянется перепечатка рукописи. Да ещё эта буква «н». Ведь сколько времени уходит на то, чтобы её вставлять!

Иной бы человек повздыхал-повздыхал да и бросил тяжёлое, ещё неизвестно чем закончившееся занятие. Но только не Петро Тимофеич! Этот если ухватит, то будь здоров – не выпустит! А тут ещё очень понравилось ему писать. Возьмёт авторучку и давай мечтать. Вот где простор для мысли, широта и свобода настоящая! Другой раз так Петро размечтается, что и после, уже упав на кровать, не может часа два, а то и три уснуть. Так и ворочается с боку на бок, пока схлынут образы, пока не угаснет взбудораженное роем мыслей воображение. Разве можно такое дело бросить? Реальность-то Петькина совсем неинтересна. Труд, труд и труд с утра до ночи. Горы навоза, боль в спине, да ещё, пожалуй, грязь и серость.

«Нет, – решил про себя Суконников, – буду писать во что бы то ни стало! Конечно, о настоящей книге и мечтать страшно, но кое-чего детям останется. Пусть хоть они прочтут о том, как приходилось век коротать. А может, всё-таки получится книга? Чем чёрт не шутит!»

Петькино упрямство, железная сила воли взяли своё. Вначале печатал по листу за вечер, а потом стал больше и больше. Набилась рука, привык глаз быстрее отыскивать нужные буковки. Хоть весна и выдалась ранняя, а как известно, в деревне весной день год кормит, всё же Суконников, сильно увлеченный, в порыве упрямства, к середине апреля закончил перепечатывать текст.

Сколько было радости! Ещё бы! Днями работал в хозяйстве, а ночами сидел за рукописью. Спать в то время приходилось часа по два в сутки, не больше. Он похудел и осунулся. Но глаза задорно блестели. Даже когда Елизавета укоряла его и пыталась затеять скандал, Петька будто её не слышал. Как запрограммированный робот: работал и печатал; печатал и работал!

Пугало одно: неизвестность. Нужно ли будет кому-то то, о чём он пишет? В правильном ли направлении движется? И вообще, куда и кому можно будет показать то, над чем трудится? Эти и подобные вопросы отнимали уйму энергии, влияли на настроение вообще. Иногда хотелось Петру Тимофеичу забросить всё «к чёртовой бабушке». Забросить и зажить спокойно, как жил до этого. А жил ли? Слишком много серости, однообразия и рутины было в этом спокойствии. Едва только припоминая об этом, махал рукой на все вопросы Петро, и снова, и снова садился за машинку. Будто рукопись эта, работа над ней, действительно, должны были многое изменить в его обыкновенной крестьянской жизни.

Даже окружающий мир с некоторых пор перестал интересовать Суконникова. Сам он ещё не мог решить – отчего. То ли новое занятие так увлекло; то ли проклятый возраст, в результате прибавления которого становился этот окружающий мир для Петьки всё понятнее и понятнее, а оттого всё противнее и противнее.

Людей и раньше недолюбливал. А теперь, при новых правилах и ценностях, вообще стал в душе их, людей, ненавидеть. Ведь жили же раньше, как дети малые: все ровненькие, спокойные, счастливые. А теперь столько всего полезло! Выросли «дети». Будто волки стали. И полностью приняли законы новой стаи. Уверовали в то, что она свободной будет. Да ошиблись. В ней только тявкать погромче разрешили – вот и всего. Стоило из-за этого громить всё вокруг? Вот и полюби, вот и пообщайся!! Не придушат, так руку или ногу точно оттяпают. Злости в каждом сидит – немерено!

Даже с собственной женой стал Петька держать ухо востро. Не такая она какая-то. И вроде общались, спали вместе, как и раньше, а вот чувствовала мужская душа, что что-то не так между ними. Ссоры вспыхивали всё чаще и чаще. В основном из-за денег, благополучия. А будут деньги – будет и оно.

Не такой раньше представлялась Петьке любовь. А может, так и должно быть? Может, напридумывал он сам себе с три короба, а теперь ищет чёрного кота в тёмной комнате? Кто знает. Улыбается же ему Елизавета: правда, реже, чем раньше! Обнимает тёмной ноченькой: правда, уже чуть слабее! Так оно и годы летят! Да и когда улыбаться?! Когда обниматься?! Если она с раннего утра по хозяйству шлёп-шлёп ножками, хвать-хвать ручками. До самого вечера занята голова тысячами проблем. Какая уж тогда любовь?

Но и про это всё Петро передумал. Иногда сам на себя злился за то, что мысли всякие никчёмные в голову лезут. Но не мог иначе. Не мог! Видно, уродился таким.

Зачастую при жесточайших приступах уныния и тоски, на фоне безысходности, которые с ним случались, в отчаянии вспоминал Петро отца: «Эх, батя, батя! Придушил бы ещё во младенчестве! Вокруг бы никто не страдал, и сам бы я не мучился на белом свете».

В суете возле хозяйства, увлёкшись рукописью, Петро даже о детях стал вспоминать реже. А они будто почувствовали, что отец отдалился. Звонили только матери. Со всеми проблемами к ней! А проблем, как всегда, уйма.

Оксана уже почти полгода жила со своим начальником Романом. Правда, отношения они оформили официально. Свадьбы грандиозной не было. Так, банкетик в снятом на вечер кафе. Приглашённые – самые близкие родственники. Петро с Елизаветой ездили. Поздравили, переночевали у молодых на съёмной квартире, наутро бегом домой. Такое огромное хозяйство и поручить некому. Никто не соглашается. У каждого – своё.

Раньше свистнул соседке, чтоб корову подоила, и поехал туда, куда надо. А теперь: где там! С полсела прошёл Петро для того, чтобы найти доярку. Согласилась одна – из приезжих.

– Забирать будешь молочко, детям, – договариваясь, говорил обрадованный Суконников.

Молодуха ощерилась в наглой улыбке:

– Припало мне твоё молоко до одного места! За дойку – триста пятьдесят рублей!

Делать нечего, согласился.

Отметили регистрацию брака, и молодая семья начала автономное плавание по житейскому морю. Естественно, есть в нём рифы, скалы и штормы семибалльные. Чем быстрее научится кораблик под названием «молодая семья» плавать по страшному морю, тем спокойнее станет на родительском берегу. А пока что Оксана иногда Елизавете всё ж позванивала. «Мам, нужно то! Мам, надо это!» В общем вопросов хватало.

Сашок – тот смирнее. Приедет, бывало, в выходные, сумку с харчами натрамбует – и опять на учёбу. О женитьбе пока ни слова. Хотя девки к нему липли, как мухи на мёд. Высокий, широкоплечий, с тёмными, вьющимися волосами парень – точная копия молодого Петьки – он всех их любил. Многих провожал до дома или до комнаты в общежитии, но вот выбрать одну-единственную пока не мог. Такой же мечтатель, как и отец, в уме он создал образ той, которая должна была его покорить. И пока что ни физические, ни, тем более, моральные облики попадавшихся ему девушек, не соответствовали ясному образу единственной и неповторимой. Сашок, сам того не осознавая, рисковал прогоняться за этим самым идеальным образом всю жизнь. Впрочем, ему было рано об этом думать. Третий курс университета – бесконечная любовь, пиво, рэп и всевозможные тусовки. А Суконников-младший и спортсмен неплохой. Высокого роста – он был стержнем университетской волейбольной команды. Так что недостатка во внимании ничуть не испытывал, чем с деревенским простодушием и пользовался. Постоянные студенческие компании, поклонницы, тусовки с соревнованиями требовали лишь немногого: еды и денег. Время от времени у Елизаветы в трубке телефона слышалось: «Мам, нужно то! Мам, надо это!»

Конечно же, сам Петро кое-что слышал, замечал. Но слишком мало значения придавал житейской возне. С тех пор как решился писать, будто отлетел от земли, от дома, от всех проблем насущных. Было ему хорошо и легко в том мире, в который попадал, едва только брал в руки авторучку, склонялся над тетрадью. Мир этот был весь его! Целиком и полностью. Не существовало в нём злобы и насилия, не было предательства и вероломной губительной лжи. Так с чего бы ему не стремиться туда, раз в осязаемом настоящем всего этого полно? Вот и бежал от того, от чего устал. Да только не знал Петро Тимофеич, что от этого нельзя сбежать.

Итак, рукопись была готова. Теперь Суконникову оставалось подумать над тем, как бы издать книгу. Да, да, в процессе работы пришло подобное, сначала казалось, нереальное желание. Почему бы и нет? А как? Если даже о том, что пишет, он говорил только Елизавете, Фоминичне да мне. Кстати, это обстоятельство и помогло отчасти. Ведь именно я вспомнил о Лёньке Рыжике, с которым мы когда-то вместе учились в школе. Это тогда он был для нас Рыжиком. А после школы, окончив в Ростовском университете факультет журналистики, Леонид Матвеевич Рыжиков возглавил одну из серьёзных областных газет, став ни много ни мало её главным редактором. Но это было так давно, что даже сам не помню, от кого обо всём узнал. А теперь вот вспомнил. Нужно же было как-то помочь Петьке! Ведь сам я в бумажных делах ни бум-бум.

Петро же, узнав о Рыжикове, решил действовать. Сходил к его старенькой матери – тётке Марии, под каким-то предлогом выпросил у неё номер телефона Лёни.

Ещё два дня обдумывал каждое слово предстоящего разговора. А вдруг Лёня откажет в помощи? Всё-таки большой начальник. Да нет, не должен. Вместе же по конюшням колхозным скитались, из рогаток стреляли, хотя и был Рыжик на два года младше. Нет, отказать не должен. А там кто знает? Петро тщательно и тщётно пытался представить себе, как будет просить Леонида о помощи.

Наконец решился позвонить.

Леонид Матвеевич сначала ничего не мог понять. «Кто? Какой Петро! – удивлённо восклицал он в трубку телефона. Чуть позже, выслушав взволнованного собеседника, таинственно усмехнулся и обнадёживающе пообещал: – Что ж, Петя, приезжай. Посмотрим, что ты написал. Я, правда, в художественной литературе не особо силён, но… есть компетентные знакомые. Как найти меня, знаешь? Красноармейская, 8. В вестибюле сидит вахтёр. Скажешь, что к заместителю главного редактора Рыжикову. Он проводит. Ага. Понял. Всё, давай, до встречи».

Суконников от радости аж покачивался, будто пьяный. Ещё где был тот Лёня Рыжиков; ещё неизвестно, что скажет по поводу написанного, но Петьку уже переполняло чувство гордости и восторга. Хоть кто-то прочтёт рукопись! Его не отфутболили, не посмеялись над ним! Пусть неизвестность, пусть страшно, но это уже хоть что-то! Всё равно, кроме грязных базов, кроме тяжеленной лопаты с навозом, кроме рабского копеечного труда и тупой безысходности – ничего больше в жизни не увидеть. Так пусть лучше будет страшно, пусть неизвестность. Пусть, пусть, пусть!..

В этот же вечер за ужином Петро высказал свои намерения Елизавете. Начал, когда приступили чаевать. Чай без заварки, с настоем трав и, как всегда в последнее время, впустую – без булочек или печенья. (Весна… Деньги, осенью полученные за проданную скотину, подходили к концу.) Пили молча. Каждый думал о своём. Так, не ругаясь, они и жили в последнее время, чувствуя каждый по-своему, как незаметно отдалились друг от друга. Вроде вместе, а вроде порознь.

– Лиз, – твёрдо и решительно произнёс Петька, – ты б денег выделила.

– Это зачем? – настороженно поинтересовалась супруга.

– В город собрался съездить. Ну, это, показать кое-кому рукопись…

– Петь, может, хватит дурью маяться! – не выдержала Елизавета. – Писатель нашёлся. Лучше бы телятам цепки подлиннее приладил, а то выгрызут вокруг себя траву и голосуют до вечера голодные…

– Стой, стой, стой, – в свою очередь перебил её Петро, отставляя в сторонку пустой бокал. – Тебе не надоели эти телята, овцы, свиньи? Помечтай хоть разочек, поднимись от земли грешной. Скучно ведь. Подыхать скоро, а так ничего и не увидели.

– Да, – тоже твёрдо, решительно ответила Елизавета. – Мне не надоели. Нет теперь нас без них! Сам об этом знаешь! А от земли не намерена подниматься. Хватит того, что ты весь в мечтаньях. А если ещё и я с тобой – тогда точно скоро есть нечего станет. Хорошо вон, что чай хоть с сахаром… – Снова голос её приобретал характерную «скорострельность». Чувствовала, что нельзя так, что лучше всего было бы согласиться с мужем, но сделать этого не могла. А дети? Звонят ведь ей! То дай, другое дай. А где брать?! И что там грезится Петру? Работать нужно побольше! Иначе в свободах этих ложись и подыхай. Никто не поможет, не спасёт! А он, мечтатель, деньги последние тянуть вздумал на дурость. Нет, не могла Елизавета молча с ним согласиться. Буйствовала! Говорила всё, что на язык плелось. Чувствовала, что нельзя так, а всё равно говорила.

Петро, как ни странно, молча слушал жёнушку. Сам понимал, что отчасти она права. Ну а как же тогда любовь? Где понимание? Декабристки вон за мужьями аж в Сибирь! А эта? В доме чистота, тепло, светло, еда хоть и не разносолы, но добрая. Чего ей ещё?! Ведь столько лет он, Петро, молча горб гнул, чтобы всё у них было. И вот. А теперь! Конечно, детей надо на ноги ставить. Но сами как же? Когда же жить? Убиты лучшие годы всякими дурацкими переделами да перестройками. Так хочется хоть память о себе оставить. Рассказать, как в очередной раз спутали ноги мужику; как соорудили красивое блюдо, щедро приправив его лицемерием и ложью. Хочется рассказать, а она…

Петро смотрел на расходившуюся Елизавету долго, а потом вдруг ни с того ни с сего, конечно, уже, наверное, назло выдохнул:

– Поменять бы тебя – такую бестолковую!

Елизавета, услышав эти слова, так и замерла с полуоткрытым ртом.

Скандал перерастал из «заурядного» в «грандиозный».

– Это что ж я тебе – варежка дырявая, чтоб меня поменять? – обиженно почти прошипела уязвлённая до глубины души супруга.

Петро тут же пожалел, что ляпнул лишнее. Как-никак, а скоро четверть века вместе. Да и правда: как поменять? На кого?! Шило на мыло? Ой, теперь нужно было как-то сгладить, свести на «нет» разгоравшийся конфликт.

– Ладно, сама виновата, – не желая быстро сдаваться, обронил Суконников. – Вместо того чтобы болтать всякое, лучше бы поддержала. Попробую я. Нет – так нет! Что тут за преступление? Нам уже и поговорить не о чем, кроме как о скотине. О чем бы ни затевали разговор – всё равно в конце на базах окажемся.

Елизавета молчала. Слишком была обижена и возмущена, чтобы что-то ответить. Но рациональная женская её натура, привыкшая выкручиваться из любых ситуаций, всё же уступила. Именно она, натура, зачастую подсказывала правильные ответы на многие житейские вопросы. Так было и теперь.

– Хорошо. Поедешь в свой город. Сумки с харчами детям отвезёшь. Оксана ещё не помрёт с Ромиком. А вот Сашок с голодухи попухнет. Давно уж звонил, что всё закончилось.

Хотя супруга и уступила, но Петро уже был в чувствах. Человек с могучей фантазией и непомерно развитым впечатлением – он за несколько минут развил в мыслях громаднейшие негативы по поводу отношений с Елизаветой. Поэтому едва жена договорила, резко поднялся из-за стола и, буркнув что-то неразборчивое, спешно отправился в хозяйственный двор. Там работы – пруд пруди!

Через два дня, с утра в четверг, Суконников, одетый в приличную одежду, топтался на местной остановке, поджидая маршрутку.

Елизавета не провожала, и он, впервые за много лет, чувствовал себя совершенно одиноким, брошенным. С одной стороны, на душе было очень прескверно. С другой – билась, пульсировала глубоко в сердце горячая жилка радости. Это он, Петро Суконников, нашёл в себе силы отлучиться, оторваться от надоевшего хозяйства ради какой-то иной, светлой цели! И теперь будь что будет. Никуда они не сбегут – эти коровы да свиньи.

А ещё Петьку мучило волнение. Он даже не садился на скамеечку. Так и ходил взад-вперёд, взад-вперёд, искоса поглядывая на два огромных баула, которые должен был отвезти детям. При нервной ходьбе бился о его бедро зелёненький пакет с рукописью. Это из-за него было у Суконникова столько переживаний. Уже сегодня увидят его старания сведущие люди! Прочтут мысли, стремления и чаяния! Как же, интересно, оценят труд? Как примут вообще? И замирало сердце от страха. Вдруг скажут о том, что никуда не годятся его каракули? Вот будет дело! А впрочем, ну какой из него писатель? Такими ручищами только лопату с навозом и держать! А он за ручку. Возомнил, крестьянское рыло, что всё на свете может! Ну нет. Не так. Зря, что ли, бессонные ночи? Зря к Фоминичне ходил выяснять кое-какие неполадки с русским языком? Зря со слипающимися глазёнками, уже под утро, настырно вписывал ослабшей рукой «любимую» букву «н»?..

Петро углублялся и углублялся в разного рода невесёлые размышления. Если бы маршрутка случайно задержалась, то он бы не ручался за то, что дождался её. Хотелось вернуться домой. Слишком муторно сделалось от собственных, самим нагнетаемых страстей.

Но голубой «мерседес» приехал вовремя.

Невысокий, немолодой шофёр помог Суконникову поставить сумки в багажник. Закрывая, не то спросил, не то сказал:

– Спиногрызы небось в городе…

– А то, – забираясь в салон, сухо, без эмоций бросил Петро. – Детишки.

Плюхнувшись в удобное кресло, до самого города то дремал, то пялился в установленный в проходе телевизор.

Шофёр, похоже, человек, друживший с чувством юмора, весь путь крутил по DVD «Нашу Рашу». Петро и раньше дома по телевизору её видел, но кусочками, отрывками. А тут почти от начала и до конца! Некоторые моменты были Суконникову очень симпатичны и смешны. И он, тоже не пренебрегавший чувством юмора, тихонько от души смеялся, как ребёнок.

Так отвлёкся, что даже забыл о том, для чего едет в город. Пакет с рукописью, который раньше будто огнём жёг колени, теперь лежал спокойно. Словно была это не огромная проделанная работа, а так – обыкновенная макулатура!

Петро и не заметил, как маршрутка въехала в областной центр. Только когда у первого светофора она остановилась, чтобы высадить пассажиров, только тогда вернулся к своим переживаниям. Телевизор мгновенно перестал интересовать. Он задумчиво стал разглядывать в окошко несущиеся во все концы автомобили, суету вечно куда-то спешащих горожан. Но вскоре пришлось прервать невесёлые думы и действовать. Маршрутка медленно остановилась на конечной.

Оставшись с двумя огромными баулами у автовокзала, Петро по сотовому позвонил сыну.

– Ты где?

– Да вот я, бать, за рекламным щитом не видно. А я тебя вижу. Сейчас иду.

Не успел убрать телефон, как Сашок уже заключил в крепкие объятья.

– Тише, тише, рёбра переломаешь, – улыбаясь, пошутил обрадованный встрече Суконников-старший.

Сашок ослабил хватку, взялся за сумки. Отец и сын пошли к трамвайной остановке.

– Тяжёленькие, – радостно на ходу констатировал парень. – Ну что, отвезём Оксанке и ко мне в общагу заглянем?

– Нет, сынок, не могу, – смутился родитель. – Дело у меня важнецкое. Спасибо скажу огромное, если сам Оксане сумку доставишь. Я попозже заскочу. Да и с тобой ещё увидимся.

Сашок, зная характер отца, даже не стал спрашивать о том, что за дело такое «важнецкое». Не сказал сам – значит, так надо. Да и мать слегка, в самых общих чертах по телефону уже просветила. Парень, вроде лишь немного огорчившись, согласился со старшим.

– Ладно, бать, отомчу я им баульчик. Хотя не слишком тянет встречаться. Ромик – он пальцы веером! Бизнесмен, видите ли! Вот и пусть сосиски из кенгурятины едят. А то дай – не дай им мясца деревенского. А ко мне после всех дел своих заезжай!

– Хорошо, хорошо, – повеселел Петро Тимофеич. – С Оксаной не ссорься. Двое вас родных на всей земле.

– Да я с ней нормально. С Романом никак не поладим.

– Надо попытаться, сынок. Они ведь муж и жена.

– Как же! Этот гад уже одну жену вместе с ребёнком бросил.

Петро, останавливаясь у остановки, покачал головой.

– Саш, жизнь есть жизнь. Она очень непростая штука. Так что погоди кого-то укорять.

– Ладно, бать, вот трамвайчик. Побежал я, – насупился Сашок и запрыгнул вместе с сумками в раскрытые двери только что остановившегося и выпустившего пассажиров трамвая. – А ко мне в общагу заглядывай… – донеслось до слуха Суконникова, когда железная машина плавно трогалась с места.

Петька махнул сыну рукой и остался один, в окружении спешащей куда-то толпы.

Теперь предстояло найти улицу Красноармейскую. Расспрашивать у Сашка постеснялся, так как пришлось бы отвечать, для чего она ему нужна. Суконников хоть и крестьянин, но в городе ориентировался неплохо. Нынче при изобилии маршруток заблудиться вовсе грех. Через десять минут шофёр одной из них вежливо подсказал, где находится нужная улица. Она оказалась совсем недалеко. Ещё через двадцать минут, затаив дыхание, Петро открывал стеклянную дверь офиса.

Вахтёр, он же охранник, проводил его к ещё одной двери. На ней была прикреплена табличка с надписью: «Заместитель главного редактора Рыжиков Леонид Матвеевич».

Поблагодарив провожатого и уже ни в чём не сомневаясь, начинающий писатель с надеждой открыл и эту дверь.

Рыжиков – высокий статный блондин в светлом костюме с холёными руками и полным ртом золотых коронок – очень тепло встретил земляка. Угостил парой стопочек коньяка с лимоном, крепким приятным кофе. Посидели, повспоминали давно ушедшие детство и юность. Посмеялись. Лишь после заговорили о насущном.

– Показывай, чего там привёз, – нетерпеливо, с неподдельным любопытством спросил Леонид.

Смущаясь и краснея, Петро достал из пакета рукопись, водрузил на стол.

– Вот это и привёз.

– Да-а-а, – с минуту полистав, протянул Рыжиков. – Придётся на пару деньков оставить своё творение. Я ж говорил, что не силён в литературе, однако постараюсь прочесть. А знакомая моя, Роза Наумовна, завтра посмотрит. Слыхал о такой?

– Роза… Наумовна… Криницына, что ли?!

– Она самая! Вот кто настоящий специалист. В прошлом году Литературную премию 1‑й степени получила. Еле уговорил почитать тебя…

Петро, понимая, что теперь за бесплатно может только чирий на одном месте вскочить, было заикнулся о деньгах. Но Рыжиков перебил, продолжая:

– Нет, нет, ничего не надо. Помнишь, меня старшеклассники мутузили на лужайке за спортзалом?

– Угу, – недоумённо произнёс Петро, силясь вспомнить такой случай.

– Ты ж спас меня тогда. Вот теперь рассчитаемся, – весело заулыбался зам. редактора. – В общем сам разберусь, кому чего. А ты, Тимофеич, не переживай. Отдохни пару дней, в кинотеатр сходи, ещё куда-нибудь, а после… Так! Когда? Эх, в воскресенье… Нет, три дня погуляй. В понедельник, к восьми, жду на этом самом месте. Постараюсь и Розу Наумовну организовать. Интересно, что она скажет? А вообще – молодец, что пишешь. Да, совсем забыл: ночевать есть где?

– Да-а, – как-то совсем уж растерянно протянул Петька. Одна мысль о том, что его рукопись будет читать Криницина, приводила в трепет. – Дочка у меня тут живёт. У сына – общага. Брат двоюродный недалеко.

– Вот и чудненько, – довольно улыбнулся Рыжиков. – В понедельник, э-э-э, не с восьми, а с десяти. Совсем забыл о планёрке. Разберусь здесь, куда чего, потом побеседуем. Идёт?

– Конечно, конечно, – теперь задумчиво ответил Суконников. Да и что ещё он мог ответить? В уме уже живо представлял, как будет его проклинать за эти три дня Елизавета. Замается одна с хозяйством. А ещё никак не мог отойти от мысли о том, что сама Роза Наумовна Криницина будет читать его скромные труды. Ведь она – писательница с большой буквы! Это её рассказы и повести известны не только в области, но и во всей России! Это она лауреат Большой литературной премии! И для начинающего, ещё совсем неуверенного в своих силах литератора мысль об этом была шоковой. Дорого бы дал он сейчас за то, чтобы узнать, что же скажет Криницина, прочитав его рукопись!

– А теперь разреши откланяться, – учтиво сказал Леонид Матвеевич, ловким заученным движением поправляя расслабившийся галстук. – Дела есть дела, Тимофеич, сам понимаешь. – И он с виноватой физиономией развёл руками в стороны.

– Ничего, ничего, Лёнь, понятливые мы, – совсем уж до неприличия рассеянно выдавил из себя Суконников, покидая вслед за замом редактора уютный светлый кабинет.

В коридоре ещё раз распрощались. Рыжиков энергично отправился решать проблемы своей довольно уважаемой газеты. Петро вяло поплёлся к выходу. Руки и ноги не слушались совсем. Впереди у него было три тяжелейших мучительных дня ожиданий.

Очередной «Агро-Холдинг» приказал долго жить. Рассыпался, распался чей-то очередной «грандиозный» проект.

Что? Два раза повторяется слово «очередной»? Ничего. Пусть. Слово – это не пустяк, но его можно заменить. А вот смысл – он или есть, или его нет.

Так вот. Подобные «Холдинги-Молдинги» были, есть и будут очередными! Потому что люди, создающие их, так же далеки от земли, как примерно открытый космос от шахтёров. Тут дело в другом. Тут политика, интересы. А политика, как известно, одна: как можно меньше вкалывать и как можно больше получать благ! А что для этого нужно? Ничего особенного. Обыкновенная, простенькая схемка по отъёму денежных средств у никогда не беднеющего государства.

Итак, вот она. Некий богатый нувориш или группа лиц решается ценой собственных неимоверных усилий поднять с колен, возродить «само по себе рухнувшее» сельское хозяйство громаднейшей страны. Тем более что сейчас это очень приветствуется, тем более что средства на эти благие дела выделяются немалые. Всякие там нацпроекты, инвестиционные фонды, агрокорпорации и пр. и пр. Ну как тут не взяться за такую нужную, полезную работу!

Решение принято. Создаётся компания под названием, скажем, «Золотой колос». И пошло. Закрутилось, завращалось, поехало!

Чем больше у компании в собственности или в аренде земель, тем большие кредиты будут ей выделяться. А как же! Все же понимают, как необходимы земледельцам семена, горючее, запчасти и новая техника!

«Золотой колос», или, пардон, извиняюсь, тот, кто его придумал, не стоит ни перед чем. Активно, за бесценок скупает у нищих крестьян земельные паи. Кое-где «придушивает» ещё чудом уцелевшие колхозы. Благо наконец-то мы дышим свободно. Само слово «колхоз» (коллективное хозяйство) вызывает у нас тошноту.

И вот года через два-три «Золотой колос» – огромная аграрная компания. Входят в неё земли нескольких крупнейших сел. Да что сёл – районов! Везде в её филиалах сидят опытные бухгалтеры; и везде ковыряются в земле за копеечную зарплату нищие крестьяне; и везде получается какой-никакой, а урожай. Идёт напряжённая работа! Ну-ка попробуйте, злодеи, не дать кредитик на миллиардов несколько для поддержки отечественного товаропроизводителя! И идёт кредитик за кредитиком.

А тот, кто основал «Золотой колос», не лыком шит. Понимает, что средств на производство урожая уходит в три раза больше, чем стоит сам урожай; понимает, что нужно и свои, кровные, вкладывать в рискованный проект. Сам он понимает, и бухгалтер у него есть. Ас-бухгалтер! Тот вообще всё соображает. Добрую половину кредитов пускает на «поддержку штанов» хозяйства, а другую половину на нужные счета переводит. Не устаёт у него рука – переводит и переводит!

В один прекраснейший момент хозяин и его ас-бухгалтер, или финансовый директор, как сейчас модно называть, оба понимают, что денег у них на нужных счетах хватит, для того чтобы жить припеваючи и не работать ни им, ни их детям, ни внукам, ни внукам внуков. Аккуратно подбив «дебет» с «кредитом», затевают они процедуру банкротства. Распродаются с молотка техника и земли. Лишаются хоть какой-никакой работёнки несколько сотен, а то и тысяч крестьян. Их спрашивают меньше всего. Кому нужны теперь их земли? А другим, таким же заботливым и чутким, переживающим за сельское хозяйство великой страны товаропроизводителям. А сами крестьяне кому нужны? Да никому. Это вообще быдло. Возьмёт другой благодетель – хорошо. А нет – пусть как хотят. Свобода у нас! Всё чётко и грамотно распределено. Перспектив – немерено!

С тем и нет больше «Золотого колоса». Вернее, золото у кого-то есть, а вот колоса в полях опять не видно. Ничего, мы ж умные – выкрутимся. Зато все остались довольны. Каждый мало-мальский начальничек хоть что-то, но урвал на память от обанкротившегося хозяйства. А кто сидел повыше, тот, соответственно, и урвал побольше. И только ничего не досталось обыкновенным труженикам – крестьянам. Тем, кто пахал, сеял, убирал урожай; кто в летний зной возделывал пары. Снова остались эти люди ни с чем. Как та старуха из сказки: у разбитого корыта. А что они хотели? Земля же их им и осталась. Это ли не богатство! Пусть берут мотыги и кидаются на неё, обрабатывают, раз головы не соображают!

Вот таков для кого-то счастливый, а для кого-то печальный итог необыкновенно простенькой схемки. Но до неё ещё надо додуматься! Блат везде нужен. Да сделать всё так, чтобы вроде все об этом знали, но никто ничего будто бы не заподозрил.

Да, не зря великим стал тот парень, который сказал когда-то: «Люблю Россию я, но странною любовью…»

Краюхинские мужики восприняли развал «Агро-Холдинга» не то чтобы и болезненно. Они давно научились расшифровывать подобные схемки нуворишей от сельского хозяйства. Конечно, не подозревали о всяких там нюансах и мелочах, но суть улавливали неплохо. А суть эту видели краюхинские, да и многие другие мужики, отчётливо, ясно. Стоило только оглянуться вокруг себя. Снова остались непахаными тысячи гектаров добротной земли; плотной щетиной бурьяна стали покрываться так и неиспользованные чёрные пары. Но уже не убивались по этому поводу краюхинские мужики. Потому что подобное видели много раз за последние два десятка лет. Испугать их или чем-то удивить было теперь практически невозможно. Умерли, состарились за те два десятка лет настоящие колхозники, пахари, хлеборобы от природы, а те, кто остался, уже не верили никому и ничему.

И всё-таки в моём личном хозяйстве сплотились золотые крупицы, остатки истинных земледельцев. Фокины – отец и сын, братец двоюродный Василий, Сигайлов Иван, Алексей Первухин, братья Голиковы – всё это механизаторы и шоферы старой закалки, высочайшего класса. Даже дядька Шурик и тот заинтересовался моими успехами. Помогает иногда по мелочи. Пусть трудновато всем постигать новую технику, но они стремятся работать, стремятся сделать всё вовремя, потому что понимают, что на земле один день промедления чреват потерей урожая. А значит потерей заработка. Такие за деньги будут трудиться день и ночь. Они никогда не забудут, как при насильственном развале колхозов работали по пять-шесть лет без зарплаты. Да и вообще энтузиасты они. Любят ту землю, на которой живут. Им бы ещё поддержку хорошую от нашего государства, от власти народа, избранной народом и для народа. Они бы горы своротили.

А пока что нынешней весной меня заставили изменить название своей организации. «КФХ Зайцева» пришлось переименовать в «ИЧП Зайцева», потому что власти, которая для народа старается, стало не нравиться самое первое слово в аббревиатуре КФХ (Коллективное Фермерское Хозяйство). Ну не нужны нам в свободной от комплексов стране какие-то там коллективы! Так что дело моё теперь стало называться «Индивидуальное Частное Предприятие». Вот от этого урожаи заметно прибавятся, и горючее станут нам дешевле продавать и, вообще, всё теперь должно быть лучше. Так что долой всякие там коллективы!!

Пришлось мне в период весеннего сева тупо выездить в район полтора десятка раз. То одна бумажечка не такая, то другая; то печати не готовы; то Марь Иванна заболела, без подписи которой все документы – макулатура. И бегал я, прыгал туда-сюда, словно белка в колесе. А куда деваться?! Уж денег не считаю сколько отвалил за всякие там закорючки да бумажонки!

«Да как это так! – можете сейчас же возопить вы. – В свободной стране! Ну кто тебя мог заставить заниматься подобной дребеденью?!»

– Э, ребята, – отвечу я вам. – Никто не заставлял и не насиловал. А просто всё. До боли просто. Умеют у нас в стране вежливо попросить; ненавязчиво так, между прочим вроде…

…Ладно уж. Попросили – сделал. Но и сев, несмотря ни на что, мы закончили вовремя: как раз перед майскими праздниками. И я, как и обещал, дал рабочим несколько выходных.

В последнее время что-то весь на нервах. Тут весна, сев, организационные вопросы всякие и пр. и пр. А тут дома не совсем всё нормально. Я уже не знаю, что делать с Валей. У неё, как правило, подавленное состояние. Ходит, как тень, исхудала, молчит и молчит. Снова какой-то тупик! Скорее бы заканчивались занятия в школе. Потом увезу девочку далеко-далеко за океан, в Канаду. Там, на берегах огромного озера Онтарио, есть реабилитационный центр для жертв насилия. Нашёл его в Интернете. Ну и позвонил. Дали «добро».

Конечно, это была моя идея, но решали вместе с Зоей. А что? Там Вале окажут помощь; там специалисты-психологи. А потом – смена обстановки и пр. и пр. В общем, нужно что-то делать! Иначе мы рискуем потерять девочку навсегда.

Ах, Лещ, Лещ, ты даже не знаешь и не предполагаешь, как я зол на тебя! Хоть самому бери грех на душу. Но нет, не смогу. Если бы только был жив друг мой Антошка.

А может, заказать этого выродка бандитам, которым плачу? Они смогут что хочешь. Я с первого раза даже не поверил этим «артистам».

Подъехали как-то под вечер на 12‑й модели «жигулей» двое парнишек. Остановились ещё у моего старого дома. Вышли из машины. Идут во двор. Глаза бесцветные у обоих, немигающие; и жвачки жуют оба. Идут, словно хозяева! Ни рог у них, ни копыт, ни хвостов и даже автоматов с саблями нет. Милые парни. Вот только взгляды колючие, цепкие.

– Дядь, – говорят, – это ты тут фермерствуешь?

– Ну я, – отвечаю.

– Молодец! – продолжают. – Родину хлебом кормишь. Только и мы кушать хотим.

А я и не туда. Хотя вру, что-то в душе тихонько шевельнулось. Но не придал значения, опростоволосился. Не поверил сразу в то, что такие обыкновенные ребята – и вдруг бандиты! Думал, они работу ищут.

– Ну а чего умеете, – спрашиваю, – чтоб на кусок с маслом заработать?

Переглянулись, заулыбались ехидненько:

– Математики мы, дяденька!

А я уже начал раздражаться. Чего это они дядей называют? Я ж ещё нестарый!

– Ладно, мужики, – говорю, – мне рабочие руки нужны, а не ваши светлые головы с математикой.

А они:

– Ты не понял, дядь. Мы математики по другой части. Умеем только отнимать и делить.

Тут до меня дошло. Не зря «дядей» называли. Постарел, видно, отупел. Стою и гляжу на их рожи наглые. В голове – кисель! Но одно знаю точно: с такими математиками лучше не связываться. Они везде, повсюду. В Москве сидели на моей шее точно такие же. Что ж, видно, и здесь их не миновать.

Для начала стал плакаться:

– Ребятки, да я только начал дело. Прибыли с гулькин нос, цены на горючее и на запчасти душат. А семена – почти золотые!

Струсил, конечно. А ну как копнут меня поглубже!

А они послушали, и один так тихонько, но вразумительно говорит:

– Заткнись, мужик. Знаем, когда начал и сколько у тебя прибыли. Сразу никто не трогал. А теперь изволь поделиться.

Поторговался я чуток, ради приличия. Но с ними особо не наторгуешься. Хотя, считаю, что сошлись мы на довольно приемлемых для меня условиях. Вот так и плачу теперь. Все платят, а куда деваться. Зато работаем спокойно. Конечно, противно на душе, когда своё, потом и кровью заработанное, приходится отдавать каким-то лентяям, но ничего не попишешь. Такая у нас система. Там, где нет силы закона – там появляется другая сила: сила беззакония.

Так вот, когда я думал о мести Лещу, то всё чаще вспоминал своих «благодетелей». Но что-то удерживало от того, чтобы позвонить им. Какая-то неясная тревога. Может, просто отзвуки языческих корней? Хотелось именно самому наказать обидчика дочери. Да и свяжись только с этими отморозками, которым дань плачу – потом петель не отведёшь! Будешь висеть у них на стальном крючке. Нет, лучше уж сам обдумаю это дело. Эх, мама, мама, знала бы ты, кого воспитала!! Но иначе не могу. Иначе – растопчут. Наступят на голову сапожищами грязными, и всё, каюк! Так что нельзя иначе, потому что дети у меня. Хотя противно всё это; до тошноты противно! Покой и добропорядочная жизнь намного милее. Почему же несчастья, всякие нелепые приключения так и липнут к моей судьбе, как мухи к варенью? Не знаю. Но так просто сдаваться не собираюсь.

Итак, сев закончен; мужички мои на законно заработанных выходных.

Сам я, обсудив с женой все «за» и «против», вопреки её мнению, незаметно для остальных, в ночь покинул родной дом.

Путь в город-герой предстоял неблизкий. Где-то там, по легендарной земле, ходит нехороший человек – Лещенюк Сергей Дмитриевич, посягнувший на честь ребёнка. Теперь он – моя цель! Прости меня, Боже, за ту ненависть, которую ношу в душе.

Если кто-то подумал о том, что теперь я, озверев, стану оставлять за собой горы трупов и проливать реки крови, пока наконец голыми руками не вырву сердце обидчика, тот глубоко заблуждается. Я не Джон Рэмбо и не восточный ниндзя. Я обыкновенный человек, душой тяготеющий к размеренной, спокойной жизни. Самому давно надоели эти «стрелялки-гонялки» по телевизору. То, что задумано, должно произойти тихо и незаметно. Ведь должен же кто-то ответить за поруганную честь моей маленькой «мышки»!

Конечно, наверное, не хватает воспитания, высокой духовности или может чего-то ещё. И пусть! Пусть так. Но мнение у меня одно: оставить безнаказанным вопиющее зло – ещё больший грех, чем творить это самое зло.

Даже не буду вдаваться в подробности о том, как выслеживал Леща. Выкрал из его прибежища коробку с дисками (она так и находилась в том месте, где когда-то случайно обнаружила её Валя). Лишь вскользь упомяну о том, что не сам разделался с мерзавцем. Хотя после того, что пришлось увидеть в его адском архиве, нервы чуть не сдали. Огромным усилием воли сдержал я желание собственноручно придушить Леща. Нет, делать этого не стал. Просто сдал негодяя одному высокопоставленному чиновнику, которого Лещ когда-то заснял в самых пикантных позах и уже давно шантажировал этим видео. Сдал вместе с дисками, умно, по-тихому, ни грамма не задумываясь и не жалея. Но и ликования в душе не вызвала у меня эта страшная месть, когда смотрел на то, как два туполобых мощных охранника «высокопоставленного» связали Леща и, проволокой прикрутив к ногам две увесистых железки, сбросили с моста в реку. Я почему-то не почувствовал ничего. Просто смотрел из укрытия в бинокль и… нервно курил. Да, снова не выдержал! Но только одну сигаретку. Как тут не закуришь! Вот и я стал виновником чьей-то смерти. Пусть негодяя, паразита, но… Как тут не закуришь!

И всё же: кесарю – кесарево.

На всё про всё ушло у меня десять долгих дней. Теперь, в преддверии грандиозного праздника по случаю Дня Победы, покидал я убранный и нарядный город В. Да, завтра 9 Мая! Наверное, самый важный день в судьбе легендарного города-героя.

Я ехал и наблюдал, как тысячи людей готовятся встретить светлую дату. Суета вокруг была неописуемая. Кое-где даже перекрыли движение, готовясь к завтрашнему проезду важной государственной делегации. А так как город знал я достаточно слабо, то пришлось поколесить и попутлять, прежде чем выбраться на трассу, ведущую меня к родному дому.

Всё время вёл машину молча. Лишь один раз, воспользовавшись вынужденной остановкой, поговорил по телефону с Зоей. И всё. Остальное время думал.

Думал обо всём.

Вот теперь, казалось, все дела сделаны. Я полностью могу посвятить себя семье. Да, наверное. Прежде всего нужно будет как можно быстрее связаться с реабилитационным центром в Канаде. Ну и уж совсем скоро придется туда поехать. Оставить Валю. Одну, среди чужих людей! А ведь я так недавно её обрёл. Ничего. Судя по прайс-листам, там очень квалифицированные специалисты. Подлечат, а после снова будем все вместе: я, Зоя, Валя, наша маленькая радость – Верочка. Да дай бог здоровья и Нине Фоминичне. Теперь, когда мы относительно немало прожили под одной крышей, могу сказать о ней лишь одно: интеллигентнейшая женщина!

А потом все вместе поедем в старую добрую Европу. Хотя нет. Сперва заглянем в Рио, на чудеснейший бразильский карнавал. После так и быть – в Европу!

Начнём, пожалуй, с Венеции. Уж очень по душе мне эти живописнейшие каналы; приветливые и всегда чем-то восхищающиеся, эмоциональные итальянцы. «Мама-мия! О, друг, амиго!»

Затем обязательно побываем в Испании. Каталония, Барселона! Что может быть великолепнее! Гауди, действительно, был величайшим архитектором.

Ну и уж, конечно, не забудем мы про Германию. Там тоже есть на что посмотреть. Это вам не Россия, где за последние двадцать лет снесли и разрушили исторических и архитектурных памятников больше, чем за два нашествия уничтожили Наполеон и Гитлер, вместе взятые. Немцы умеют хранить историю. Мы побываем в южной Тюрингии, в Эйзенахе, где стоит дом великого композитора Иоганна Себастьяна Баха. Послушаем прекраснейшую музыку клавесина и органа. А после, у подножия Вартбурга, снимем себе по ослику и, взгромоздившись на животных, со счастливыми улыбками отправимся в гору. Там, на её вершине, величественно и гордо подпирает облака средневековый рыцарский замок, служивший в разные времена прибежищем для великого поэта Гёте, и для не менее великого реформатора Мартина Лютера…

…Но в итоге мы всё же вернёмся домой, в Краюху. Вернёмся к вечным проблемам, к косым взглядам односельчан и бесконечному степному простору. Лично мне нравится Европа, но уехать туда навсегда, наверное, не смогу. Тесновато там кажется. Не летит душа. Нет той шири, размаха, которые есть только у нас в России. А может, всё-таки дело в безалаберности? Привыкли мы к ней. Творим что хотим. Богоугодными делами лишь прикрываем черноту языческих душ. Потому и не можем жить среди людей, веками свободных от всяких предрассудков. Не знаю. Может, и так. А может, по-другому.

Фантазии росли и росли. Я то танцевал с полуголой аборигенкой в Рио; то вдруг ни с того ни с сего представлялась мне свадьба дочери Верочки! И невеста, такая красивая, в белоснежном платье, и жених – высокий, в строгом тёмном костюме. А мы с Зоей совсем старенькие. Эх, дожить бы! Наверное, всё так и будет.

Снова подъехал я к развязке на федеральной трассе. На обочине остановил машину. Почему так тянет здесь останавливаться? Снова смотрел то на несущиеся по трассе автомобили, то куда-то в противоположную сторону, вдаль, туда, где относительно тихо и спокойно. Там Краюха, где с нетерпением ждут. А что же развязка? Не символ ли это всей моей жизни? Будто всё время стою на скрещивании путей. Никак не могу сойти с этого перекрёстка. А хочу ли? Надо ли с него сходить? Может быть, да. А может быть, и нет.

О, конечно же, я старею! Потому что снова засомневался. Нельзя так думать: «Может, да, а может, нет». Надо даже в мыслях принимать конкретные решения. Или «да» или «нет». Другого не дано!

Совершенно решительно, твёрдой рукой повернул я ключ в замке зажигания. И когда тронулся с места, больше ни разу не оглянувшись на федеральную трассу, стал в мыслях чётко выстраивать планы на ближайшее будущее. Чем ближе становилась ко мне Краюха, тем прозаичнее и скучнее были эти планы. А когда почти въехал в деревню, то вдруг понял, что всё, о чём напланировал и напридумывал в пути – пыль и прах по сравнению с тем, что сейчас придётся рассказывать Зое.

Я даже сделал вывод о том, что, наверное, специально всю дорогу так фантазировал, пытаясь отвлечься от мысли о цели поездки. И что я… А впрочем, скажу Зое всё, как было. Она умная женщина, к тому же сама мать. Уж она-то меня должна понять. И навсегда забудем об этом. Всё! Alles (!), как говорил наш старшина в армии.

Всякий деревенский житель в городе чувствует себя неуютно. Равно, как и горожанин в деревне.

Не хватает горожанину элементарных удобств: тёплого туалета, ванной, лёгких прогулок по обустроенному, освещённому парку и прочих благ цивилизации. И хотя в современных деревнях почти всё из выше перечисленного уже существует, а всё равно скучно «детям асфальта». Пойти некуда.

У деревенских же другие проблемы. День, два, ну три побыть в городе – ещё куда ни шло. А больше – хоть плач! Начинают чесаться привыкшие к постоянному труду руки. Уставший от созерцания спешащей толпы, тысяч машин и высоких каменных домов взгляд просится на волю. Мозг отказывается понимать то, как можно после отработанной смены отдыхать. И вообще! Как это в выходные спать до восьми, девяти, а то и десяти часов утра!

И рвётся деревенская душа в лес или в степь. Хочется уху услышать вместо гула машин и металлического лязга трамвайных путей тихий шелест дубрав или молодецкий посвист загулявшего в пойме у реки ветра.

Хорошо, когда в городе есть родственники, знакомые. Тогда хоть как-то организуется у деревенского гостя досуг. За поездками, показами, рассказами не так долго тянется время, не так остро ощущается тоска и желание немедленно, тот час же возвратиться домой.

Первую ночь гостивший в городе Петро Суконников переночевал у дочери. Всё понравилось ему: и вкусный, сытный ужин; и по рюмочке с зятем Романом; и белоснежные простыни на мягкой кровати. Всё хорошо, отлично! Но молодёжь есть молодёжь. Не поговорить с ней по душам. Поэтому остальные три дня и три ночи провёл Петька у двоюродного брата Никиты, жившего в частном доме на окраине города.

Никита – высокий, слегка сутуловатый, с аккуратными усиками и стильной бородкой. Хоть и работал шофёром, но в выходные позволял себе спиртное. Так что давно не встречавшиеся братья в субботу изрядно выпили. Разговорам на любые темы не было конца края. Только к трём часам ночи проснувшаяся от мужского гомона жена Никиты Ольга смогла где по-хорошему, а где с матом заставить собутыльников лечь спать. Впрочем, за это ей огромное спасибо сказали наутро тот и другой. Хотя поболеть всё же пришлось изрядно. Но могло быть хуже.

В понедельник Роман, приехав на «опеле», забрал Петра из приветливого дома. Высадив тестя в самом центре города, умчался по неотложным делам.

Суконников миновал площадь и, устроившись в парке на скамеечке, в который раз взглянул на затёртый экран сотового телефона. Там высвечивалось мучительно тянущееся время: 9.20. Ещё целых сорок минут до назначенного часа!

Решил позвонить Елизавете.

За те дни, которые пробыл в городе, звонил он супруге регулярно – утром и вечером. Та сухо отвечала на вопросы о хозяйстве, всякий раз спрашивала: «Как там дети?» Разговоры были довольно короткими, с явными нотками безразличия с её стороны. Вернее, Елизавета в тонах и интонациях пыталась показать или хотя бы дать понять, что полностью равнодушна ко всему, а точнее, в особенности к тому, что его, Петра, нет дома, что она вообще будто не в курсе, для чего он поехал в город; типа «ну нет тебя рядом – и не надо».

Вот и теперь на Петькино приветствие ответила что-то невнятное. Отчиталась, что переночевала спокойно и молча засопела в трубку, будто бы тем самым предлагая прервать соединение. Петро решительно нажал на красную кнопку телефона. «Вот язва так язва, – подумал, пряча аппарат в карман брюк. – Одно слово: женщина. С ней тяжело, и без неё – никуда!»

Через минуту снова с нетерпением посмотрел на время. Когда же кончится эта пытка? В глубине души чувствовал себя крайне виноватым перед женой и детьми. Знал, как тяжело Елизавете одной справляться с хозяйством. Понимал, что детишкам помощь нужна реальная, в виде денег желательно или хотя бы продуктов. Всё это Петька знал и понимал, но уж очень хотелось попробовать себя в писательском ремесле. Вот потому-то и оказался на этой скамейке в городском парке. Шёл, как ему казалось, наперекор всему и всем. Во всяком случае, считал Суконников, жизнь одна. Так уж лучше потом жалеть о том, что сделано, чем о том, чего нет.

Размышления, угрызения совести и думы об оставленном в деревне хозяйстве резво набирали обороты в Петькиных мыслях. А ещё там был страх перед неизвестностью предстоящей встречи. Да и много чего там было. Надо за всем уследить и ничего не забыть!

Вот так и просидел добрых полчаса. Когда подошло назначенное время, небрежно бросил в урну третий за эти полчаса окурок и, резко поднявшись, решительно зашагал в назначенное место.

Леонид Матвеевич Рыжиков, зам. редактора уважаемой газеты, сидел на своём месте. Причём как в прямом, так и в переносном смысле слова. По правде сказать, место главного редактора, занимаемое им много лет, конечно, подходило ему больше. Там он чувствовал себя намного комфортнее. Но судьба распорядилась иначе.

Однажды Лёня Рыжиков ошибся. И ведь не пацан зелёный, а вот угораздило. Пережил в кресле главного и гласность, и перестройку, и ещё много разных предвыборных кампаний, погоню к власти всяких сомнительных лидеров. Всё пережил. Только душой закалился, наработал нужные связи, авторитет в кругах весьма и весьма уважаемых. И вот такой прокол!

Случилось вот что. Просто-напросто однажды Леонид Матвеевич потерял обыкновенную бдительность. Как когда-то давно верил он в торжество коммунистической идеи, так же безоглядно и бескомпромиссно уверовал теперь в независимость и свободу СМИ.

Однажды один из лидеров правящей партии озвучил по телевидению и в центральной прессе новую национальную идею для страны. Была она очень простой, звучной и уж, конечно, как всегда, великой. Состояла всего из двух, но каких слов: «ВПЕРЕДИ ВСЕХ!»

Зарукоплескали неожиданной светлой мысли лидера все партийцы на руководящих должностях. Завизжали от восторга телевидение и газеты. Ну и, конечно же, еле-еле забухтели по углам остатки загнанной туда оппозиции. Никто не остался равнодушен. Только Леонид Матвеевич Рыжиков, регулярно продолжая выпуски газет, хранил молчание. А газета-то была одной из центральных в городе. Всякий уважающий себя чиновник, бизнесмен и даже бандит обязательно просматривал каждый выпуск, прочитывал и интересовался. Но ни в одном номере – ни на его страницах, ни в колонке главного редактора – нигде не находили они откликов на священные слова. Ну, не придал этому должного значения Рыжиков. Вот потерял нюх и всё!! Заигрался в свободу! А тут ещё жена приболела. Закружился совсем.

В это время дружок его, журналист Ваня Зубов, статейку приволок. В ней как раз-то об этом решительном лозунге и было прописано. Ваня действительно независимый. В штате не состоял, а так, по старой дружбе, время от времени пописывал в газетку. Кушать-то охота и независимым.

Рыжиков ему доверял. Статейку взглянул поверхностно. (Как раз торопился к супруге в больницу.) И дал «добро».

На следующий же день после выхода номера газеты началось. Звонки высокопоставленных чиновников, отцов города, недвусмысленные намёки и открытые угрозы. Даже с «замом» пришлось Леониду Матвеевичу разругаться. Тот, молодой специалист, будущее наше, стал доказывать, что газета «не имеет права выпускать подобные статьи; что всё это напоминает жуткую неблагодарность лояльным к газете людям». Леонид Матвеевич «зама» отчитал. Сам закрылся со свежим номером у себя в кабинете. Долго изучал статью. Ну, вот, ничего там, кроме правды, не увидел! Хотя, конечно же, ошибку свою признал. Сумел за много лет работы выучить, что правды – они бывают всех пород. Ну ошибся! А тут ещё Ваня в конце статьи, как резюме, добавил:

ВПЕРЕДИ ВСЕХ В МИРЕ:

по абсолютной величине убыли населения;

по количеству самоубийств среди пожилых людей;

по числу детей, брошенных родителями;

по числу разводов и детей, рождённых вне брака;

по количеству самоубийств среди детей и подростков;

по смертности от заболеваний сердечно-сосудистой системы;

по числу пациентов с заболеваниями психики;

по объёмам торговли людьми;

по количеству абортов и материнской смертности;

по объёму потребления героина (21 % мирового производства);

по объёму продаж крепкого алкоголя;

по потреблению спирта и спиртосодержащей продукции;

по темпам роста табакокурения;

по числу курящих детей;

по темпам роста ВИЧ-инфицированных;

по количеству авиакатастроф (в 13 раз больше среднемирового уровня).

Ну вот не показывал он этого Рыжикову! Значит, провёл, шельмец. Битый этот Ваня, опытный. Славы захотелось! Если втемяшится что в башку – обязательно сделает. Потому и сидит без работы из-за своего упрямства да прямоты. Нельзя у нас так. Поразмыслил Леонид Матвеевич, повздыхал, признал ошибочку, недогляд, но было слишком поздно. Вечером позвонил бо-ольшой начальник.

– Лёня, ты на кого там батон крошишь?

– Ничего я, всё нормально, – невпопад затараторил Рыжиков. – Так, ошибочка вышла. Исправим, всё исправим!

– Да нет, Лёня, исправлять будет уже другой. Такие ляпы могут не только кресла стоить. Так что, Лёня, учитывая прежние заслуги, оставайся-ка замом. А Кунаев пусть принимает дела. Эх, Лёня, Лёня! Как же это ты, старый волк, не сумел сориентироваться? Ничего, Кунаев молодой, хваткий. Вывернется. А ты в замы, Лёня, в замы! Иначе нам все краники перекроют. Понял?

– Да понял я, понял, Владислав Борисович, – мямлил Рыжиков. – Всё будет так, как вы сказали.

– То-то, Лёня, то-то! – назидательно произнёс в трубку невидимый начальник. – В заместителях оно спокойнее будет, – вслед за не совсем приятным выводом раздались прерывистые гудки.

Взбешённый, бросил Рыжиков трубку на аппарат, в сердцах подумал: «Спокойнее теперь будет и с зарплатой. На порядок ниже станет. Вот Ванька – гадёныш! Залез так залез со своими правдами! А может, Кунаев помог, кто знает».

Но дело сделано. С тех пор и стал Леонид Матвеевич замом у своего бывшего молодого зама. Тот, надо отдать ему должное, прессингу бывшего начальника не подвергал. Вроде бы работали как и раньше. Только решал всё Кунаев. Ну и, конечно же, зарплата у него была гораздо выше. Правда, все организационные вопросы, вся черновая работа, планёрки и совещания – всё это плавно перекочевало на плечи опытного опального Рыжикова. Он сперва молча недовольничал, сокрушался, но потом как работящий и честный человек привык, втянулся. А дело своё он любил!

Вот и сегодня, в понедельник, Леонид Матвеевич обстоятельно провёл планёрку, переговорил с одним журналистом по поводу не совсем грамотной статьи и сделал несколько важных звонков. Оставшись в кабинете в одиночестве, заказал секретарше кофе, мельком взглянул на часы. Было около десяти утра. В этот момент в кабинет постучали.

Петро Суконников вошёл, не пряча взгляд. Давно уже про себя решил: будь что будет! Или грудь в крестах, или голова в кустах.

Сухо, по-деловому поздоровались.

Рыжиков наконец, приветливо улыбнувшись, кивнул на часы.

– Десять, а Роза Наумовна запаздывает. Ты присаживайся, земляк, присаживайся. В ногах правды нет. – И он жестом указал Суконникову на стоявший рядом стул. – Читал, читал! Если честно – сила. Правильно ты всё это. Но… есть несколько замечаний. Ой, это я о сути и смысле. А вот о стиле, языке и прочих литературных премудростях тебе Криницина расскажет. Да не волнуйся, Петь, всё будет нормально, – ободрил Суконникова Леонид Матвеевич, наблюдая, как у того от переживаемых волнений раза три за минуту изменилось выражение лица.

– Я в порядке, – выдохнул Петро. – Правда, слегка нервничаю, Лёнь, в первый раз ведь всё.

– Правильно делаешь. Бесстрастен и безучастен ко всему только мёртвый человек. А тут такое дело! Рукопись… – Рыжиков хотел добавить что-то ещё, но в этот момент в кабинет без стука вошла Роза Наумовна Криницина собственной персоной.

Она была невысокого росточка, но широка в кости. Тёмное, подобранное со вкусом платье почти совсем скрывало её предрасположенность к полноте. Изящная шляпка, аккуратная сумочка в руках и пакет (очевидно, с рукописью). Пристальный открытый взгляд, глубокие морщины на лбу служили доказательством того, что женщина привыкла много думать. В общем, по внешнему виду писательница никак не тянула на свои семьдесят шесть.

– Добрый день, молодые люди, – с порога сказала Криницина и проследовала в глубь кабинета.

Рыжиков, расплывшись в искренней улыбочке, поздоровался в ответ и продолжил:

– Вот, Роза Наумовна, это он, тот самый Суконников! Знакомьтесь.

После взаимных приветствий и необходимых любезностей на несколько секунд наступила полнейшая тишина. Затем, по-деловому кашлянув, слово взяла Роза Наумовна. Она аккуратно достала из пакета рукопись и, положив её на стол прямо перед собой, перевела взгляд на Суконникова. Совсем непонятный у неё был взгляд: то ли с насмешкой, то ли с хитринкой; неясный, ничего не обещающий! В следующее мгновение Криницина заговорила:

– Рукопись мною прочитана. – При этом ребро её ладони опустилось на то, о чём шла речь. Взгляд, казалось, сделался по-матерински тёплым. По крайней мере Петру так показалось. – Что я могу сказать? Много чего! Только, во-первых, хотела бы спросить: для чего пишешь?

Суконников замялся. Отметил про себя, что Криницина, не церемонясь, назвала его на «ты».

Человек с широченной крестьянской душой, с богатейшей фантазией и обострённым впечатлением, он совсем не умел говорить! Вернее, озвучивать свои мысли. В разговоре с кем бы то ни было не всегда находил нужные, подходящие слова. Иногда старался просто перемолчать или ответить, высказаться как можно проще, по-крестьянски. Так ему было легче. А тут – сама Криницина!! И Петро пребывал в смятении. Много чего хотелось ей рассказать, но не мог просто физически. Во рту противно пересохло! Но нужно было отвечать. И, как всегда, ответ получился, как самому показалось, никудышним. Хотя и призвал на помощь всю выдержку, грацию, интеллигентность своей трепетавшей от волнения души.

– Просто так… пишу, – сказал Петро и, сам понимая, что ответ не особо вразумительный, добавил: – Чтоб дети и внуки знали о нашей жизни, чтоб… правду о ней знали…

Криницина слушала Петькин лепет и, казалось, не решалась продолжить разговор. Всё-таки, с минутку помолчав, Роза Наумовна заговорила снова:

– Ладно. Оставим причины и возьмёмся за суть. – Тонкие брови её резко взметнулись вверх, Суконников уловил тёплый участливый взгляд писательницы. – Скажу честно: мне симпатично то, о чём ты пишешь. Сама больше двух десятков лет прожила в деревне. Как давно это было! – Роза Наумовна мечтательно посмотрела куда-то в потолок. – А теперь, молодой человек, я даже не знаю, что там творится. О деревне писать немодно. Ну вот чувствую, что ты не врёшь. А это хорошо. Давно мне не было так интересно. Но…

Криницина внезапно замолчала. Похоже, в уме прикидывала, как бы поосторожнее, покорректнее объяснить начинающему автору о том, что последует за этим грозным «но».

Петро, видно, понял это. Эйфория по поводу первых слов Розы Наумовны мгновенно покинула сердце, мысли. И всё-таки, что бы сейчас ни сказала строгая писательница, он был готов ко всему. Поразительно, но вдруг захотелось говорить, рассуждать, вести любые дискуссии. «Всё равно уже к вечеру окажешься с лопатой на базах, – подумал Петька. – Так почему же сейчас я не могу поговорить с умными людьми? Могу. И будь что будет!»

Рыжиков участия в разговоре пока что не принимал. Молча уселся в кресле за рабочим столом и, вертя в руках авторучку, будто бы просматривал какие-то бумаги. И всё-таки Леонид Матвеевич не пропускал сути беседы. А стоило Кринициной взглянуть в его сторону, как тут же отрывал взор от бумажек на столе и приветливо ей улыбался. В ответ он видел точно такую же, только, может, чуть посдержаннее, улыбку. Со стороны было видно, что знакомы они не один день.

– …Но, – после короткой паузы продолжила Роза Наумовна, – у меня немало замечаний! – Она развела в стороны сухонькими ручками. – Пока что по сути. Вот как-то у тебя всё безрадостно. Не просматривается стержня. Светлой идеи, что ли. Взял бы за основу любовь. Вечный сюжет! А уж на этом фоне твори что хочешь.

– Да какая идея, – обречённо махнул рукой Петька. И всё равно говорил взволнованно, вопреки своим стараниям, часто невпопад. – Не наученный я. Просто обидно стало за деревню. По телевизору в любой передаче поносят крестьян последними словами. Будто в деревнях остались одни лентяи да алкоголики. Вот и хотел доказать, что это не так. А идея? Идея есть! Только она не светлая, а… тёмная. Я и попытался о ней рассказать. Суть в том, чтобы уничтожить крестьян совсем. Как класс! Как негодный элемент! А ещё суть в том, что никто не хочет понимать, чем это чревато для нашей страны. Никто, абсолютно никто не хочет думать! Все ослепли и оглохли от радужного света рублей, долларов, евро. Что с нами будет? Вот моя идея… – Суконников умолк, сам ужасаясь тому, как много сказал. Ему даже показалось, что голова слегка втянулась в плечи от страха за это.

Роза Наумовна, сосредоточившись, искоса поглядывала на собеседника. Человек пожилой и опытный, она поняла, насколько тяжело дался Петьке предыдущий коротенький монолог. Да, он непрост – этот крестьянин. Чего стоит одна буква «н», которую ему пришлось вставлять в рукопись вручную! Нет, он поразительно ей нравился – деревенский, угловатый, искренний мужичок.

– Хм, – улыбнулась слегка, как бы пытаясь создать ещё более дружескую атмосферу. – Прав, ты, конечно. Но пойми: это литература. Здесь свои законы. Ты же не газетную статью пишешь, а художественное произведение. Поэтому и должен придерживаться этих законов. Читателю не нужна чистая правда. Ты должен увлечь его. Где-то подсунуть темку для размышлений: пусть додумывает сам. Где-то пофантазировать, чтобы произведение было загадочным и заманчивым. А иначе никого не заставишь читать твою правду. Так она и останется лежать в столе.

– Извините, сыт я по горло фантазиями. Конечно, спасибо за совет. Но мне эти фантазёры! Фильмы и книги об одном и том же. То Глухой! То Косой! Кто больше зарежет, застрелит, изнасилует! Таким искусством мы закладываем бомбы сами под себя. У нас культовый фильм о том, как парень из обреза убивает людей! Кто назвал его культовым? Мы с Вами! Я больше не знаю, к чему стремиться. Вот и вся идея, Роза Наумовна. По-моему, литература – это жизнь. Вот то, что увидел, то, что прожил, о том и пишу. Вы же сами сказали, чтоб интересно было читать?

Криницина совсем бесстрастна под Петькиным испытующим взглядом. Что это? Нет, в городе подобного не увидишь. Да ещё чтобы так смело разговаривали с ней? Нет, она давно такого не припоминала. Обычно заискивают. Рецензий им дай положительных! Всё вокруг лицемерием и ложью пропитают. А этот не боится. Рубит с плеча! Вот тебе и деревенщина-засельщина. Она, не думая, ответила:

– Да… – А потом уже стала добавлять: – Только, Петя, хорошо, оставим смысл, суть, как хочешь. Мне действительно было любопытно. А вот с языком и стилем как быть? Есть у тебя с этим проблемы. Небольшие, но всё же.

Только теперь Суконников вдруг испугался по-настоящему. Понял и ощутил то, как не хватает ему образования! Какой язык? Какой стиль? Петька писал о том, что чувствовал. Писал как мог. Писал на русском, понятном языке. А тут! И он предпочёл просто промолчать.

Роза Наумовна тоже взяла паузу. Но лишь минутную. Снова обдумывала, как бы не обидеть человека. «Щёлкнешь по носу – свернётся в улитку, перестанет писать. А талант, без сомнения, есть!» И невозможно было понять, догадалась ли Криницина о том, почему молчит собеседник или нет. Наконец пауза закончилась.

– Вот совсем немного, а всё-таки не смог ты найти нужные струнки, – продолжила писательница. – Чтобы легко читалось то, о чем пишешь. Смысл ладно. Тут уж кому нравится, а кому нет. Но вот как бы это сказать? Читабельность, что ли. Это быть должно. В иных местах просто путаешься в словах, будто в паутине. Голову сломаешь думать! Понимаешь, о чём я? Мысль должна скользить за словом.

– Ну да, ну да, – только и сумел ответить смутившийся до предела Суконников, лихорадочно припоминая некоторые фрагменты своего произведения.

– Вот, – неестественно громко, будто бы о чём-то решённом, выдохнула Роза Наумовна. – Я ведь не случайно спросила о том, для чего пишешь? Если хочешь, чтобы рукопись была положительно оценена, чтобы из неё получилась настоящая книга, то должен учесть мои пожелания. Ах да, совсем забыла! Это, без сомнения, повесть. На роман не тянет, нет. Маловато действующих лиц, да и описываемые временные отрезки небольшие. Хотя, если всего этого добавить, вполне может состояться и роман. Всё в вашей власти, молодой человек, – намеренно или нет, но писательница в конце своих умозаключений и советов назвала Петра на «вы». Может, это было случайностью. Но Суконников очень болезненно отреагировал. Вдруг отчётливо осознал, какая великая пропасть раскинута между ним и Кринициной! Но сокрушался недолго, потому что ясно понимал, что так есть на самом деле. Чего тут обижаться на очевидное. Он просто глубоко вздохнул и сказал:

– Буду стараться, Роза Наумовна, буду стараться.

– Да уж, попытайся, если уверен в том, что это тебе нужно. А вообще, – продолжила, поднявшись со своего места, собеседница, – скажу ещё раз: рукопись меня заинтересовала. Может, ностальгия по деревенской жизни? Не знаю. Я ведь с восьми и до тридцати двух лет жила в деревне. В сорок втором, когда фашисты разбомбили город, мы с мамой бежали подальше от войны, от голода. Потом всё детство, вся юность в деревне. Первая любовь, цветущая под окнами дома сирень и соловьи! Эх, когда это было! – Снова, как и в первый раз, Криницина на мгновение устремила вверх мечтательный взор: – А ты пиши, если не разочаровался после моих слов. Пиши! Буду жива, чем смогу – помогу. Телефончик мой у Лёни. – Роза Наумовна приветливо кивнула Рыжикову. А после, как бы мельком, взглянула на настенные часы: – Ой, кажется, мне пора!

Леонид и Петро проводили Криницину до самого выхода из здания. Потом вернулись в кабинет. Суконников тоже хотел уйти, но зам. редактора уговорил на стопочку коньяка. Чуть позже секретарша подала заказанный крепкий кофе.

– Ну, вот и поговорили, – удовлетворённо сказал Рыжиков, маленькими глоточками отпивая из чашки горячий напиток. Конечно он был доволен. Прекрасный журналист, человек, всю жизнь пишущий, мог и сам открыть Петру многое из того, о чём рассказала Роза Наумовна. Но уж больно ему хотелось прихвастнуть знакомством с Кринициной. Ведь прекрасно знал о том, что в деревне слухи разлетаются со скоростью света, а то и быстрее. Так пусть теперь слушают земляки, кем стал Лёнька Рыжик и с кем теперь дружбу водит! Пусть лопаются от зависти.

– Да, Лёнь, спасибо, – сосредоточенно ответил Суконников. В мыслях уже пытался припоминать все шероховатости и погрешности в рукописи: «Где бы они могли быть?» – Я твой должник. Приедешь в деревню – с меня шашлык! Свеженький заделаем, из баранинки.

– Ладно. Земляку помочь – святое дело! Тем более мы с тобой почти всё детство вместе. Сколько пацанов было!

– Угу, было. Теперь в Краюхе глухомань тёмная. Как в танке после взрыва! Иной день сидишь у окна и ни одного человека на улице не увидишь. Вот наше поколение последнее из тех, кто ещё оставался в деревне. Вымрем, как мамонты, и всё! Не будет больше Краюхи…

После кофе они пробеседовали ещё около часа. Только потом, откланявшись и рассыпаясь в любезностях, Петро Тимофеич Суконников покинул уютный кабинет земляка. Нужно было спешить на автовокзал.

Выйдя из здания, Петька быстрым шагом преодолел площадь.

Вокруг суетились и куда-то спешили тысячи людей. На перекрёстках визжали тормозами шустрые авто. Совсем рядом лязгал рельсами забитый до отказа пассажирами трамвай. Со стороны проспекта доносился резкий звук свистка регулировщика движения. Город жил и функционировал, словно один огромный, отлаженный механизм.

На вокзале Суконников купил в кассе билет на ближайшую маршрутку и, отойдя к ларькам, стал дожидаться. Всё время думал о рукописи! Его вдруг будто осенило. Права была Криницина!! Вспоминал предложения и целые абзацы. Да, действительно, как-то нудно, тяжело. Почему сразу не сообразил, не разглядел? А подсказать некому. Ничего, он переделает. Всё исправит! Пусть знает, пусть помнит обезумевший мир о том, что есть такая маленькая, крохотная песчинка на его теле под названием Петро Суконников.

Петька почувствовал непреодолимое желание достать из пакета рукопись и заняться правкой прямо сейчас. Вовремя поняв весь абсурд подобного желания, решил на время выбросить его из головы. Чтобы отвлечься, стал наблюдать за людьми. Это было, пожалуй, одно из самых любимейших занятий.

У вокзала всегда есть за кем и за чем понаблюдать. Каждый человек уезжает из дома туда, куда ему нужно, по своей, единственной дороге. А здесь, на вокзале, будто сбегаются, сливаются воедино все дороги, все пути.

Вон подходит к платформе очередной автобус, разрисованный рекламой. Плавно останавливается. Выходят люди. Все разные выходят, интересные. Петро глядит и рассуждает: «Это, кажись, студент-мальчишка. Быстро глянул время на экране сотового – и бегом в подземный переход. Опаздывает. Еле тянет, бедненький, сумки с харчами. А вон девица в мини-юбке, с наращенными ногтями, в туфлях на высоком каблуке. Ага: её встречают. Видно, женишок. Поцеловались, сели в машину. Хлоп дверками – и покатили. Бабка, бабушка прёт два необъёмных баула! – увидев её, Петро сразу вспомнил, как сам приехал в город. – Эта наверняка тоже к детям в гости. А может, к внукам? Возраст-то, видать, почтенный. Как доберётся с такими баулами?! Её дело… А вон и тёмные личности. Ну, без них и вокзал не вокзал. Два типа: один чуть постарше, с усиками, другой совсем ещё юнец. Но глазёнки уже бегают, зыркают: чего бы стащить? Топчутся у толпы, видно, примеряются. Да, сразу заметно, что ручонки у обоих шаловливые. Мужичок интересный остановился у «хлебного» ларька. Просит продать ему четвертинку хлебца. Продавщица говорит, что может отпустить только целую буханку или половинку. Долго её умоляет: видно, кушать хочется! Но она ни в какую. Эх, похоже, не повезло тебе сегодня. И откуда ж ты такой? Куда едешь? Неизвестно. А это дама средних лет, в строгой одежде. Ледяным голосом отшила таксиста. Носик вздёрнут, выражение лица недовольное, движения нервные. Пошла быстро, резко, цокая каблуками о пыльный асфальт. Эта будет пешком идти на окраину города, лишь бы лишнюю копейку не платить. А может, и нет у неё той лишней копейки? Оттого и нервничает. Кто её знает? Стоп! Ещё один автобус подошёл. Сколько же вас тут! Вот так сидишь в деревне и ничего не видишь. А тут, оказывается, жизнь кипит. И куда же вы все едете? Ладно я по делу. Вы-то куда?»

Петро продолжал незаметно разглядывать народ до тех пор, пока не подошла маршрутка с табличкой на лобовом стекле: «На Краюху». Это был тот же голубенький «мерседес».

Суконников молча залез в салон. Сел на мягкое сиденье. Рукопись снова водрузил на коленки. Только в отличие от предыдущей своей поездки Петро Тимофеич ни разу не взглянул в телевизор. Маршрутка тронулась, и, пока ехала по городу, он ещё поглядывал в окошко. А как только «мерседес» выбрался на трассу, забылся тревожным крестьянским сном. Слишком много переживаний выпало на его долю за последнее время.

Очнулся ото сна только тогда, когда маршрутка встала на вокзале небольшого городка. Это была промежуточная остановка. Всего десять – пятнадцать минут, чтобы перекусить, перекурить и сходить «в домик неизвестного архитектора».

Спросононья, вялый, Суконников купил в ларьке бутылку лимонада. Выпив её почти одним глотком, покурил, вернулся на место. Снова задремал. Даже не слышал, как «мерседес» тронулся и стал плавно набирать скорость, устремляясь к конечной остановке – в Краюху. И снился Петьке сон о том, как переделал, выправил он рукопись. А Криницина прочла её и уж хвалила-хвалила, хвалила-хвалила! А потом сказала, что рукопись обязательно станет доброй, поучительной книгой.

Резко проснувшись от столь лестной оценки, Петро Тимофеич пребольно ущипнул своё бедро. Возбуждённый, ещё несколько минут не мог прийти в себя, понять, где сон, где реальность.

А за окном маршрутки маячила нарядная, тонущая в густых сумерках весенняя степь.

Я, кажется, догадываюсь, почему нас никто не мог победить, да и вряд ли когда-нибудь сможет, если, конечно, сами этого не сделаем. Вся суть в душе. Да, да: не в огромных мускулах, не в каком-то сверхсекретном оружии, а в обыкновенной человеческой душе. Это и есть наше сверхсекретное, непобедимое, самое непредсказуемое в мире оружие. И он, весь остальной мир, как стоял особнячком, так и будет стоять. А всё потому, что опасается наших зачастую совершенно нелогичных поступков; чурается всего загадочного, непонятного. И правильно делает.

Мы же никогда не следуем по пути, который указывает здравый рассудок. Живём только на чувствах, на эмоциях. Похоже, когда Господь создавал людей, то сперва делал им руки, ноги, туловище, голову, а уж потом наделял всё это душой, то есть одушевлял. Но очень сильно похоже на то, что с моим народом получилось немного по-другому. Сперва Боженька изваял огромную, вмещающую в себя весь мир душу, а уж затем не спеша приделывал к ней все остальные органы. Хорошо это или плохо? Опять же мы не знаем. А зачем это знать? У нас одних есть мудрая, душевная пословица: «Много будешь знать – скоро состаришься!» Так лучше всего пребывать в счастливом неведении. Зачем добровольно стареть?!

К чему я разглагольствую над всеми этими выкрутасами о непредсказуемости? Узнаете чуточку позже. Узнаете, и снова тщетно будете искать логику в поступках моих. Не старайтесь. Сам не могу объяснить некоторые, на первый взгляд, обыкновенные, очевидные вещи.

А между тем приближался конец мая. Последний звонок в Краюхинской средней школе был уже не за горами. И мне нужно срочно решать хозяйственные вопросы, потому что уже не за горами наш отъезд в Канаду. Я конкретно договорился с их реабилитационным центром. Правда, сперва пришлось выйти на Медицинскую Ассоциацию. Но это не столь важно. Главное то, что они берут Валю на целых три месяца.

Всё-таки великая вещь – Интернет! Не перестаю удивляться его возможностям.

Итак, передо мной задача: назначить достойного управляющего делами хозяйства. Надо сказать, что задача эта из разряда легкорешаемых. Ну, вот не мыслю лучшей кандидатуры, чем Фокин-старший. Он опытный, во всём разбирается. Так и пусть потянет на руководящей должности. Пусть отдохнёт от трактора, попробует. У него обязательно получится. Пусть немолод Владимир Иванович, далеко немолод. А жаль. Попутешествовать ведь я собрался вволю! Так что ему придётся вволю поруководить моим ИЧП.

Если бы сейчас спросили: почему так? Ведь совсем недавно горел идеями, пытался вникнуть в суть деревенской жизни, а теперь вдруг решил уехать, да ещё и надолго? То я бы ответил вот что. Потому и решил на время покинуть родные края, потому что вник полностью, на своей шкуре ощутил «всю прелесть» хозяйствования, все райские изыски общения с дорогими моему сердцу односельчанами. Нет, не иронизирую. Они все, действительно, мне дороги. Поэтому так теперь и обижаюсь на них; так и нервничаю, глядя на то, что творят. И Краюха, моя родина, моя столица, теперь уже далеко не та! Это уже совсем не тот огромный и красивый мир! Он, конечно, намного шире, симпатичнее того, от которого сбежал я несколько лет назад, но всё равно больше не похож на тот, что ожидал увидеть. Как жаль!

Почему так случилось? На этот вопрос никогда не найду я ответа. Да и надо ли его искать? В последнее время и так слишком много думаю о всякой чепухе. Тут ещё друг мой, Петро Суконников, в писатели заделался. Придёт к Нине Фоминичне за советом, как лучше написать ту или иную фразу, ну, и, конечно, после ко мне с беседами. А куда от него деваться? Друзья мы с детства и на всю жизнь! Так вот он ещё тот философ. Всё думает о чём-то, ищет, размышляет! Ему надо. Так жизнь сложилась. Сотни их теперь, тысячи, миллионы философов голоштанных. Вот пусть и думают, почему так вышло. А мне недосуг. Надо успеть просто пожить для себя, для семьи. Вот такой я гад, эгоист и пр. и пр. Да, ругайте, хоть казните, но, как говорится: что выродилось, то и есть.

Ещё поначалу, когда только-только налаживал работу своего хозяйства, вот тогда я стремился быть для всех добреньким и «пушистым»; тогда, можно сказать, горел огнём благотворительности. Не знаю, может, так пытался удушить в себе того холодного, расчётливого бизнесмена-дельца, в которого превратился? Может, и так. Но тогда я думал, что вернулся туда, откуда бежал много лет назад. Оказалось, жестоко ошибался!

Здесь, когда душили ужасами рынка колхоз, рушили новенький свинокомплекс и добротные здания ферм – здесь разрушили, пожалуй, самое важное: веру в человека как в такового. Кто разрушил? Сами. Как сами? А вот так. Своими руками… и мозгами! Теперь вся эта свора, пытающаяся перегрызть друг другу глотки, ещё ищет виноватого. Пытается списать все бесчинства, которые творила и творит, на того, кто выпустил из кувшина этого монстра, ужасного джина дикой свободы.

Обидно наблюдать, честное слово. Мои единоверцы, односельчане, прошли через алую кровь Гражданской войны, выстояли в лихолетье Великой Отечественной, полностью отстроили громаднейшую державу, а тут вдруг не смогли перенести всего каких-то несколько лет обыкновенной свободы.

Это похоже на историю с дедом Пронькой. Был у нас в Краюхе такой. Большущий, могучий дед. Он прошёл три войны. Имел Георгиевские кресты, ордена и медали. Ни единый штык, ни одна пуля даже ни разу не царапнули его крепкое жилистое тело. А умер оттого, что старуха случайно, по незнанию или уже от недогляда, накормила его пропавшим мясом. Царствие ему небесное!

Здесь, конечно, никто умирать не собирается. И слава богу! Храни Господь Краюху и её жителей долгие-долгие годы! Пусть и взгляды у них теперь совсем недобрые. И не поздороваются тут с вами лишний раз…

Злость, непонятная гиблая злость витает теперь над моей малой родиной. Злость на блеск, который каждый день льётся с экранов телевизоров; злость на нищету, которая заставляет безработных односельчан каждый прожитый час считать жалкие копейки; злость на ближнего и на дальнего; злость человека на себя самого за то, что угораздило просто родиться не в ту пору и не в том месте.

В этой нездоровой атмосфере и усох, сдулся энтузиазм. Прав оказался Петро Суконников, когда посмеивался над моими благими намерениями. Нет, совершенно никто здесь не верит в лучшее. И что – никогда не радуются? Радуются. Распирает их от счастья, когда, например, после пятидесяти лет каторжного труда удаётся купить сносный автомобиль или когда подросшие дети удачно устраиваются где-нибудь в большом городе. Но тут же тускнеет, блекнет эта радость, едва только издохнет в дальнем котухе паршивая овца. Потому что вся жизнь здесь держится на благополучии скотины.

Вот такие эффекты навеял ветер перемен на мою милую, малую родину. Всё это вижу каждый божий день, каждый час. И иногда становится жутковато. Нет у меня ответа на вопрос: почему так случилось?

Но пусть будет так, как будет. Судьба благосклонна ко мне. Я ещё при здоровье. Не беден. Плюс ко всему улыбнулось счастье повстречать прекраснейшую на свете женщину, мать моей ненаглядной Верочки. И к совершенным чудесам отношу тот странный сон, не менее странные поиски и встречу со старшей дочерью Валентиной. Так мне ли обижаться на жизнь? Конечно, нет!

Сейчас я стоял у края поля ржи. Машина чуть поодаль. Тёплый весенний ветерок приятно шевелил волосы, доносил запах влажной земли. Рядом Фокин-старший. Весь напружинен, сосредоточен. Не поймёт, зачем я его сюда вывез. А просто захотелось вот так вот, вдали от лишних глаз и длинных ушей, побеседовать с ним по поводу нашего отъезда.

– Что, Владимир Иванович, наскребём в этом году центнеров по тридать пять с этого польца? – заезжал я издалека.

– Будет, Палыч, как пить дать будет, – озабоченно разглядывая зелёные стебельки ржи, отвечал пожилой тракторист. – На День Победы вон какой дождик спустился! Ещё бы один, и уже дело.

– Интернет обещает.

– Ему как верить…

– А всё ж думаю, что будет. Ладно, сейчас другое на уме, – решался я на открытый разговор. – Помощь нужна.

Фокин перевёл взгляд с растений на мою смущённую физиономию. Как-то горьковато усмехнулся, покачал крупной головой:

– Ну, ты и сказанул: помощь. Ты же сам всё можешь.

Я смутился.

– В том-то и дело, что нет. Впрочем, чего мы тут будем как на свидании в любви объясняться, что ли? Уезжаю я, вернее, мы с семьёй уезжаем. Нужно, чтобы кто-то остался за хозяйством приглядывать. Дело разваливать не хочу. Вот прошу тебя побыть за главного, за управляющего. Как?

Владимир Иванович удивлённо заморгал глазами. Видно, что предложением был слегка обескуражен.

– Да я ж простой тракторист, – вырвалось явно невпопад. – Какой из меня начальник?

– Ничего, ничего, – успокаивал его. – Я тебя в работе повидал. Когда отлучался по делам, ты всегда заместителем оставался. Ты в курсе всего. Так что лучшей кандидатуры себе не представляю.

– А надолго? – снова удивлённо разевал рот Фокин.

– Этого пока что не скажу. Война план покажет. Так договорились?

Пожилой механизатор в волнении топтался на месте. Ну, а я наседал, не давал опомниться.

– Не переживай, Иваныч, всё получится. По бумажкам – Федотовна спец! А с производством справишься. Полномочиями наделяю неограниченными, в пределах разумного, конечно. Впрочем связь будем держать постоянную. Благо с этим теперь нет проблем.

– Что ж, надо, так надо, – решился Фокин. Состояние у него непонятное: то ли горд моим доверием, то ли слегка струсил. Наверное, сам ещё до конца не осознал.

Мы ещё минут двадцать, а то и с полчасика походили по кромке поля. Обговорили некоторые детали, нюансы нашего, вышедшего на новый уровень, сотрудничества. Затем сели в «Ниву» и поехали в деревню. Всё, вопрос решён!

Вечером, по обыкновению, ужинаем всей семьёй.

Столовая – большая, хорошо освещаемая комната на первом этаже. Рядом со мной Зоя. За ней Нина Фоминична. Дети напротив. Верочке ещё рановато кушать одной, но Зоя настаивает, чтобы дочь приучалась к самостоятельности. Пришлось купить специальный детский стул. Вот и сейчас малышка сидит на нём и неумело ковыряет ложкой в тарелке с салатом. Она сосредоточена, иногда доносит до рта крупицы еды. Остальное летит под стол.

Валентина, как всегда, молчалива. На ней тёмно-зелёный домашний халатик; русые волосы уложены в аккуратную причёску. Ест не торопясь. Чувствуется, что каждое движение выверено. С первого взгляда ясно, что уже совсем не ребёнок. Но для меня она останется им навсегда.

Зоя тоже в халатике, только в бордовом. Вся светится от счастья. Иногда переговаривается с мамой, с любовью смотрит на Верочку и назидательно делает ей замечания.

Нина Фоминична кушает совсем мало. За последний год сильно сдала, похудела и как-то даже потемнела, осунулась. Гипертония не даёт ей покоя. Из-за неё она отказывается поехать с нами. Я сначала категорически настаивал, но, подумав, перестал. В дальнюю дорогу, действительно, лучше всего отправляться здоровым. Так что пусть остаётся – будет приглядывать за домом.

Вот мы уже заканчиваем трапезу, попутно обсудив события дня и немножко запланировав кое-что на завтра.

В который раз разглядываю сытую, счастливую семью. Да, мне грех обижаться на жизнь!

Уходя из-за стола, Валя как-то странно посмотрела в мою сторону. Уже перед лестницей на второй этаж остановилась, словно что-то забыла.

– Отец, зайди, пожалуйста… чуть позже, – услышал я её смущённый, взволнованный голос. Сказав это, уверенно стала подниматься наверх. Даже не дождалась моего ответа.

Мы с Зоей вскользь переглянулись. Нина Фоминична возилась с Верочкой. Вечер обещал быть обычным.

Посмотрев немного телевизор, я отправился к старшей дочери. Постучавшись, открыл дверь в комнату. Валя, как обычно, полулёжа на кровати читала книгу. Горел ночник. За эти полгода, которые она прожила с нами, заметил, что чтение – её любимое занятие. Может, действительно, нравилось читать? А может, это всего лишь способ уединиться, сбежать от всего мира? Кто знает.

Увидев меня, дочь отложила книгу в сторону, села на кровати. Сразу по виду определил, что она сильно взволнована. Девичий взгляд чуть ли не буравил меня насквозь.

– Отец, я не могу поехать, пока… – Валя явно не решалась произнести последнюю фразу. Лишь после нескольких тщетных попыток всё же выдохнула: – Пока эта скотина жива! – Слова были произнесены с таким металлом, с такой твёрдостью в голосе, что если бы я не знал, кто их сказал, то сроду бы не поверил в то, что так может говорить четырнадцатилетний подросток. Девочка!

Конечно же, понял, кого она имела в виду. Но что и, самое главное, как я ей объясню? Как рассказать обо всём ребёнку?! Я и Зое-то с горем пополам, в общих чертах изложил суть той поездки в город. Больше о ней не знал никто. Всем было сказано о том, что ездил я на селекционную станцию – договариваться насчёт элитных гибридов семян подсолнечника. И вот теперь! Как же быть?

А Валя упрямо смотрела и ждала, что я скажу. Её округлая полная грудь от частого глубокого дыхания высоко поднималась. Локон волос непокорно сполз на щёку. Руки судорожно вцепились в одеяло. Это был совсем не ребёнок! Это была маленькая, смертельно обиженная женщина-фурия. Она жаждала только одного – мести!

Я лихорадочно размышлял о том, что же ответить дочери. Конечно же, готовился что-нибудь соврать. А так как было очень неловко, то отвернулся, чтобы даже не смотреть в её глаза.

Теперь, через тоненькую тюль занавесок, видел я, как вдали светятся огоньки фонарей на фазенде. Видел и тёмное звёздное небо. Представлял, как гуляет по этому небу вольный весенний ветер. Эх, как бы хотелось сейчас же улететь вместе с ним куда-нибудь далеко-далеко! Но нет, не получится. Я стою, твёрдо на ногах и думаю о том, как обмануть собственную дочь. Ещё воображаю себя самым умным и хитрым. Пытаюсь обмануть человечка, которого и так, от самого рождения, все только и делали, что обманывали. «Боже, дай мне сил!» – прошу про себя. И тут же, передумав врать, вслух решительно произношу:

– Забудь, его больше нет!

– Как? – после короткой паузы удивляется Валя.

– Вот так, – уже тише отвечаю я.

Она молча поднимается и подходит сзади. Движением руки просит развернуться. Нехотя медленно поворачиваюсь. Вот он я! Вот её обезумевшие, полные слёз глаза! Но нет, больше ничего не скажу. Даже если меня будут пытать раскалённым железом.

– Почему ты ничего не говорил? – срываясь на плач, громко спрашивает Валя.

– Тебе это не нужно. – Голос уже твёрд и спокоен. Для себя я уже всё решил.

– Как… что произошло?

– Его задавила машина… по пьянке.

– Ты говоришь мне правду?

– Да, конечно, – тем же твёрдым голосом отвечаю я. Ни один мускул не дрогнет на лице. Это жизнь. Здесь каждый решает сам, как ему быть. И я уже решил.

Валя переходит на беспрерывный нервный плач. Пожалуй, такой я её уже видел. Там, на обочине трассы, у большого города. В ту ночь, когда нашёл. Только теперь она не курит.

Обнял дочь за плечи и стал успокаивать. Ещё долго стояли мы в полумраке комнаты. Я понимал, что пройдёт немало времени и событий, прежде чем между нами исчезнет та глубокая пропасть из десяти лет, которые мы прожили по отдельности. Много бы сейчас дал за то, чтобы Валя забыла весь кошмар, в котором ей пришлось поучаствовать не по своей воле. Ничего, сделаю для этого всё! Есть же врачи, гипнозы всякие в конце концов и прочие серьёзные средства. Дорого? Да. Но, клянусь, не постою ни перед чем!!

Когда наплакавшись вволю, Валя уснула, я ещё долго сидел у кровати, слушая её спокойное размеренное дыхание. «Всего четырнадцать лет, – думалось, – а сколько уже пережила! Теперь лишь ненависть царит в её душе».

«Эх, – воспоминания неожиданно завладели сознанием, – да я в её годы непоздним вечером выпивал стакан парного молока и счастливый укладывался спать. Правда, однажды, но это было немного раньше, меня пытался научить курить Генка с соседней улицы. Почему-то не понравилось. И я рос здоровым, жизнерадостным мальчуганом, как и все нормальные дети. Хотя отца никогда не было, но маму всегда слушался. Почему? Не знаю. Может быть, воспитание. Да, умели тогда воспитывать людей. Это точно говорю. Теперь же словно весь мир сошёл с ума. Мы пытаемся догнать красивую жизнь, а по пути калечим невинных детей. Совершенно отвыкли думать! Только включены, разбужены в нас худшие звериные инстинкты.

Вот такой неординарный, вопреки всем ожиданиям, выдался сегодня вечерок!

И наступило то ужасное, палящее лето! Зашкаливали от невыносимой жары столбики термометров. Гибли в огне леса, поля, а вместе с ними и целые посёлки превращались в чёрную, выжженную пустыню. В девяносто восьми процентах пожары являлись делом рук человеческих. Так мы уничтожали сами себя. Зной и ветер были лишь хорошими помощниками.

Казалось, природа решила рассчитаться с людьми за то, что творят они на своей родной земле. В телепередачах некоторые, кому положено всё знать, с умным видом и удивлением спрашивали друг друга: почему же возникают пожары?

Глупенькие! Вам бы каждый краюхинский кобель об этом пролаял. Да только его не спросили.

Всё просто. И вместе с тем всё очень-очень сложно.

Исчезли колхозы, совхозы, лесхозы, а вместе с ними исчезли люди, трактора в степях и лесах. Бывало, пашет поле в степи на тракторе какой-нибудь Василий. Глядь, а в дальней балочке дымок закурился. Василий выедет из загонки, оббежит с плугом ту балочку, и всё. Alles! Никуда из неё не пойдёт губительный огонь. Да идти было особо некуда, потому что в степи, у прудов и речек выбивали тучные гурты скота весь сухостой и стерник.

А лесхозы – другой разговор. Прокатись в те недалёкие времена по лесу! Всё убрано, кварталы размечены, опаханы; везде оборудованные кордоны с круглосуточной охраной. Сушняк выпилен и убран. Нет пищи ненасытному огню.

Только куда это всё подевалось? Наверное, ненужно нам стало?

Тогда и осмелел огонь. Увидел, что нет никому до него дела. А кое-кто его ещё и подкармливает, чтобы потом по дешёвке выкупить «горелики» и под это дело заниматься вырубкой и продажей доброго леса.

Всем и всё было видно, но никто ничего менять не собирался.

Горе и страх охватили души сотен, тысяч людей. В очередной раз природа дала понять то, какими жалкими и ничтожными выглядят они против беспощадной, сокрушающей всё на своём пути силы стихии.

Петро Суконников знал об этом давно. Ещё с тех пор, когда в детстве мальчишкой прятался от дождя под огромным, коряжистым дубом, в который из разверзшихся небес, словно раскалённой плетью, стеганула кривая молния. Будто мелкая сухая былинка раскололся тогда трёхсотлетний дуб надвое, вмиг схватилось алым огоньком самое его нутро! Чудом тогда остались живы Петька Бляха и двое его товарищей, вместе с которыми ходил на речку купаться, по дороге откуда и прихватил их сильнейший ливень. С тех самых пор понял Петька, что с природой шутить опасно. Иначе – смерть!

В это лето он, далеко уже не мальчишка, нервничал особенно. Дело в том, что лет пять-шесть назад перестал с лёгкостью и непринуждённостью переносить летний зной. То ли сказывался немалый стаж заядлого курильщика; то ли долгие годы работы на тракторе; то ли прибавлявшийся, хоть и понемногу, с возрастом избыточный вес? Скорее всего, всё вместе мешало Суконникову в жару чувствовать себя комфортно.

А тут не просто жара – пекло! Вот поэтому и нервничал, потому что нигде не мог найти спасения от раскалённого гиблого воздуха, от невидимого марева убийственного зноя.

Его ещё не просто так нужно было переносить, переживать, а надо ещё и работать. Не в прохладном офисе, а на улице, на потрескавшейся от солнца земле. Работать лишь для того, чтобы выжить!

Петро делал всё, что мог.

Через неделю после Троицы, наняв за умеренную плату трактор, Суконников в пойме у реки скосил лужок. Почти месяц, когда-никогда с Елизаветой, а всё больше один, возил домой стареньким «газоном» сухое душистое сено. Ездил рано утром да ещё разок под вечер, когда уже закатывалось за далёкий горизонт палящее солнце. Грузил небольшие стожки, которые перед этим дня четыре согребали они с Елизаветой вручную. А с кем же ещё работать? Сашок – тот всё в городе, по делам. Совсем его невесты замучили. А в деревне в такую пору помощника днём с огнём не сыщешь. Алкоголики вымерли или совесть пропили, а нормальные люди в заботах – каждый о своём. Страда! Не заготовишь сена – ложись помирай или сгребай манатки и беги в город – улицы за копейки подметать.

Петро Тимофеич не был готов ни к тому ни к другому. Поэтому молча, надрывая и без того надорванную спину, бросал тяжеленные навильники сена на кузов старенького «газона». Бросит раз пять-шесть – приставит лестницу, полезет, разложит. И так, пока машина не будет похожа на большущий стог!

Искусают в кровь Петькино тело вредные, надоедливые оводы и слепни; забьётся от жары и непосильной работы сердце человеческое; потянет дикой болью надорванный позвоночник: всё терпит Суконников! Только об одном молит Господа, чтобы дал ему сил перевезти домой сено. И так каждый раз, каждый год продолжается. Всё отчётливее, с каждым разом понятнее становится Петру Тимофеичу, что не может долго это длиться. Скоро конец!

Но и на этот раз пожалел Боженька своего раба: дал-таки терпения и здоровья для того, чтобы сумел он управиться с сенокосом. А что же будет дальше? А это только ему, Боженьке, известно.

Петру же после короткой передышки нужно собираться в лес по дрова. Четыре полных машины дров обязан привезти Суконников для того, чтобы не замёрзнуть лютой зимой. И это ещё так: хватит – не хватит! А чтоб для верности – нужно пять. И каждую нагрузи, разгрузи, а после распили, расколи. Каждую веточку, каждый сучочек ощупаешь дрожащей от усталости рукой!

В эти напряжённейшие от работы месяцы не мог Петро думать ни о чём постороннем. Поздними вечерами, будто человек-зомби, добирался до постели и, повалившись иногда на спину, а иногда ничком, засыпал замертво, давая долгожданный отдых измученному телу. И всё же днями, бросая ли на машину сено, распиливая ли на циркулярке дрова, ковыряя ли кучи навоза в коровнике, он упрямо и непрерывно думал о рукописи. И как ни странно, думы эти, казалось, помогали ему справляться с тупой каторжной работой. Во всяком случае, не так муторно было Петьке. Знал, что если сладит с непокорными предложениями и абзацами, научится умело поддерживать в письме свой, неповторимый стиль, – то многие люди узнают его горькую, выстраданную правду; узнают о том, что не в сельском хозяйстве нынче бьётся сердце Родины, а в нефтяных трубах да в богатых офисах; узнают о том, как мало осталось жителей в вымирающих, исчезающих деревнях. Кому ж они достанутся?!

Вот поэтому тщательно и обдумывал Суконников каждое слово, запятую и фразу. Обдумывал, прикидывал, в уме заново сочинял предложения и с нетерпением ждал, когда же будет возможность возобновить работу над рукописью.

Наконец-то, завершены все заготовки. Высится во дворе огромный скирд душистого сена. Под крышей сарая аккуратно выложены ровненькие поленницы дров. В закрома засыпаны скудные запасы зерна. (А с чего им быть богатыми, если всё лето смалило пекло, и урожаи зерновых совсем не удались.) Ну, вроде бы всё чин по чину.

Тут и дни сильно пошли на убыль.

Радость предвкушения того, что сможет он заняться любимым делом, всё сильнее и сильнее охватывала сущность Петра Тимофеевича Суконникова.

И настал тот счастливый момент!

Однажды с самого утра заморосил противный мелкий дождик. Не прекращался он и в полдень, и за полдень. Далеко раньше обычного пришла с пастбища скотина. То ли пастух выпил самогонки да уснул (дай бог ему здоровья!); то ли просто не захотел или не смог больше мокнуть под холодным осенним дождём. Так или иначе, а Петька закрыл на базах коров и овец, как обычно, по-хозяйски осмотрел двор и, решив, что в такую погоду делать там больше нечего, отправился в дом.

Наскоро поужинав яичницей и кофе, уединился в комнате, раскрыл перед собой рукопись. Долго же ждал этого момента! Воля, вот где настоящая воля. Вот тут он не раб. Тут он – творец! Захочет – будут плакать его герои, а захочет – будут от смеха по земле кататься. Опять же ложь исключена; наглость и грубость высмеиваются; корысть и лицемерие презираются. Чего в теперешней жизни невозможно себе представить. А вот в Петькиной повести всё так и есть! Потому что тут он хозяин. Потому что таким уродился. Прекрасно видел всё и пережил то, о чём писал.

«Ветер перемен, казалось, гнал нас в какую-то гиблую, бездонную пропасть, – начинал читать Суконников. – И мы бежали, гонимые этим новым ветром. Бежали, ни над чем не задумываясь! И всё, что оставалось позади, представлялось таким игрушечным, порой даже смешным. А всё, что было впереди, казалось таким загадочным, прекрасным. А мы всё бежали и бежали…

…Если вдруг кто-то останавливался, тот сразу же был затоптан. А если кто и хотел вернуться назад, тот уже не мог бы этого сделать, потому что дул страшной силы ветер только в одну сторону – вперёд! Мы бежали и бежали…

…Даже не заметили того, что главное уже случилось и бежим мы теперь не одни. Вместе с нами неслись огромные косматые чудовища – Лицемерие и Жадность, Ненависть и Зависть. Если вдруг кто-то из нас пытался отстать, того моментально окружали эти ужасные монстры. И впивались! Тогда тот, кто отставал, будто обретал второе дыхание и нёсся уже впереди всей толпы. Нёсся в пропасть…

…Воспитанные на идеалах добра и справедливости, мы изначально жестоко ошиблись, думая, что ветер перемен есть ветер свободы. Нам так сказали. И мы поверили. Поверили, потому что привыкли верить. Что поделаешь!..» – Петро сощурился, недовольно нахмурил брови. Ему показалось, что в этом отрывке недостатков нет. Вроде бы всё нормально. Мысль ни за что не цепляется, скользит. Правда, на местоимение «мы» Суконников обратил внимание. Хотя, подумав, решил, что пусть останется. Это теперь «якалок» развелось немерено. А тогда, в том времени, о котором он писал, ещё грозной силой было слово «мы»! Значит, пусть так и будет.

Петро хотел было продолжить чтение, но снова задумался. Не совсем ясно ему с первым предложением. Почему ветер перемен гнал в гиблую бездонную пропасть? Это теперь понятно. Цены, налоги непосильные, банды, нищета, безработица – ну разве не пропасть?! А тогда-то этого никто не знал. Все верили в то, что задует их этим попутным ветерком перемен прямо в счастливое, райское будущее, где свобода и благодать. Ладно. И это пусть остаётся. Потому что читать будут те, кто уже сполна ощутил, куда их вынесло. Решил, постановил, оставил. Дальше стал читать Петро:

«…Так бывает. А в особенности потому, что к тому моменту мы уже разучились думать. Да и не нужно было это. Мы разучились бороться за жизнь. Нас одевали, кормили, лечили, учили – всё бесплатно! Всё было решено. Так о чём было ломать голову? И зачем? Это и стало проблемой. Застой!

Не может наш человек жить спокойно. Ему нужно чего-то придумывать, куда-то карабкаться, бежать, визжать, прыгать. Да не просто так, а чтобы аж до посинения ногтей! Вот тогда класс! Тогда полнейшее развитие! Создать самим себе величайшую непосильнейшую проблему и с блеском, на глазах у всего мира, решить её. Это ли не счастье! Это ли не продвижение с честью навстречу неизведанному, в глубь веков! Да потом снова и снова называть себя за это великими. А что не так? Так! Оснований для этого определения более чем предостаточно. Громаднейшая территория, великий народ-непоседа. Одним словом: Русь!

И мы бежали, бежали, покорно подставляя полусогнутые спины ветру невиданных доселе перемен…»

Петро Тимофеич снова оторвал пристальный взор от рукописи. Задумался. Дождик на улице прибавлял силу, теперь монотонно и глухо тарабаня в нижнюю часть оконной рамы. «Как же быть? – нерешительно подумал Суконников. – Ну и вступленьице!»

Ему показалось, что в этом отрывке всё слишком запутано. Да и суховато как-то, не по-художественному, что ли?

«Оснований»… «предостаточно»… «так»… «не так». Походило на газетную статью. Сомнения мигом закрались в Петькину душу. Он попытался было раскрасить текст. Добавил прилагательных. Но вместо чёткой ясной картинки получилась вообще несуразица.

Снова надолго задумался и, незаметно для самого себя мысли вдруг стали отрывочно вспыхивать и угасать. Он медленно засыпал. Попытался сопротивляться, пару раз тряхнул головой, но как только становилась она неподвижной, тут же глаза неумолимо плотно слипались. Через некоторое время он мирно сопел во сне, прямо за столом, уткнувшись лицом в рукопись. Шёл уже третий час ночи.

С той поры почти каждый вечер, за редким исключением, уединялся Петро Тимофеич, чтобы настойчиво продолжить работу. Медленно и совсем неуверенно продвигалось у него дело. Некоторые отрывки произведения вообще ставили в тупик. А над некоторыми сомневался в том, нужны ли они? Уже к половине повести Петро стал приходить к убеждению, что легче было бы написать её заново, чем заниматься правкой.

Иногда до того путался в собственных умозаключениях, заблуждениях и сомнениях, что в сердцах, растрогавшись, не подходил к рукописи несколько вечеров. Не подходил-то не подходил, а мысли были всецело заняты начатым делом. Через некоторое время успокоившись, снова и снова садился за письменный стол.

Очень часто, работая, в короткие перекуры Петро вспоминал разговор с Кринициной, а особенно с Лёней Рыжиковым.

– Ну, вот видишь, – доверительно говорил тогда, слегка улыбаясь, зам. редактора, когда Роза Наумовна уже их покинула. – И я о том же. Как-то не очень складно с сюжетом. Ты там про убийство добавь, что ли. Лучше выйдет, захватывающе. Или бабу вплети. Сцены интимные – они, знаешь, как людишек будоражат! – Лёня заулыбался во весь рот и, наливая по стопочке коньяка, с неуёмной фантазией продолжал советовать: – Ну, опиши, какие у неё трусики кружевные; как плавно изгибается нежное упругое тело, когда она их снимает. В общем, хорошенько подумай. Смотрю, с описаниями у тебя порядок. Сможешь, если захочешь. Или знаешь что? – чокнувшись с Петром, Лёня выпил коньяк, закусил долькой лимона и, морщась, деловито подняв вверх указательный палец, протянул: – Э-э-э. Если надумал, чтоб всё всерьёз, чтоб не ты к издателям, а они к тебе в очередь стояли, тогда взахлёб ругай бывший режим. Последними словами поноси. Напиши, к примеру, как первый секретарь райкома да с председателем передового колхоза у себя в подвале резали бензопилой молоденьких доярок! А что они с ними перед этим делали? А-а-а. Правильно! И это в стране, в которой секса не было вообще!! Да не сентиментальничай, с выражениями не стесняйся: блевотину не называй рвотой, а сиськи – грудями! Пиши как есть. Культура тут ни при чём. Зрелище нужно, Петя, зрелище! Люди на таком состояния сделали. А ты о какой-то корове, о каких-то полях, бурьяном заросших…

Теперь, пыхтя сигареткой и вглядываясь в звёздное небо, Петро Суконников серьёзно обдумывал Лёнины слова. Ну не мог он, Петька, писать о таком! Во-первых, никогда не слышал, что было подобное. А во-вторых, надоели за двадцать последних лет фонтаны кровищи, спермы и человеческого мяса, которые летели с экрана телевизора, воспевались настоящими свободными писателями. Писать о таком – значило для него растоптать последнее, что осталось в его крестьянской широченной душе – совесть.

Вот о разграбленных фермах, о коровах – это да! Это видел своими глазами. Видел, как многие десятки, сотни стельных коров лежали в переполненных навозом транспортёрах и издыхали голодной смертью. Как убивали их тяжеленной кувалдой, разделывали на мясо, выбрасывая ещё живых, так и не успевших родиться телят собакам, которые разрывали их на куски. Как потом, весело смеясь, жарили мужики говядину и, закусывая ею вонючий самогон, пели разудалые песни. Это Петька видел! И не забудет никогда. Почему так делали люди? Сами они или заставил их кто? Или надоумил? Или вынудил? Вот до чего было ему интересно докопаться. Вот о чём хотел поведать потомкам. Чтобы никогда не повторилось подобное…

В сердцах Суконников бросал с крыльца окурок и тихо, на цыпочках, стараясь не разбудить Елизавету, прокравшись обратно в комнату, усаживался за рукопись. Снова твёрдым было его решение писать только о том, что видел и пережил. Пусть ждут проблемы с издателями, пусть будут морщиться и воротить нос от его повести сильно продвинутые читатели, пусть! Он всё равно верил, что, может, и не теперь, но когда-нибудь потом найдутся люди, которым будет интересно узнать о том, что же произошло на нашей родине несколько десятилетий назад.

Елизавете Суконниковой некогда было думать «про потом». Замечая, как муж отдаляется всё дальше и дальше, она, конечно, в душе переживала. Но постепенно, помаленьку переключилось всё женское материнское внимание на детей.

Оксана с Романом жили неплохо. Дочь недавно звонила, сказала радостную весть о том, что ждёт первенца.

Сашок – тот никак не определится. То одна ему нравится, то другая. Всё-таки нужно было просить Петра, чтобы по-мужски, по-отцовски поговорил с сыном. А ей не хотелось. Сам, что ли, не видит, что парень заблудиться может?!

Иногда Елизавета всё ж вспыхивала бессильной злобой. Перешагнув сорокалетний рубеж, ей вдруг, как никогда, захотелось мужского внимания. А его не было. Что хочешь, то и думай! То ли это временно, пока Петька увлечён своей негодной писаниной; то ли она как женщина уже навсегда потеряла былую красоту и привлекательность?

В отсутствие супруга Елизавета подолгу стояла у зеркала, разглядывая отражение (нет на свете лучшего критика, чем ты сам себе!) Лицо ей ещё нравилось. Лишь слегка в уголках глаз да над верхней губой обозначились первые лёгкие морщинки. А так вроде ничего! Сами губы ещё пухленькие и зовущие. Глаза, как раньше, с задорным блеском, непонятной женской глубиной. Руки – да, руки прихватило возрастом. Скорее всего, непосильной работой, зачастую немыслимой для обыкновенной смертной женщины. Летней порою, с четырёх часов утра, Елизавета сдаивала этими самыми руками трёх коров, сепарировала молоко, перемывала посуду, наготавливала завтрак, а после целый день в поле гребла граблями или грузила с мужем сено. Лишь после обеда прилегала на часок. И за работу! А поздно вечером снова нужно подоить пришедших с пастбища коров, снова перегнать на сепараторе молоко, перемыть посуду; так до двенадцати и возилась. Ну а с четырёх утра опять же, да по тому же. Ещё и огородик на этих руках, закрутки, стирка, дети, и ещё много чего приходилось ими переделывать! Нет, нет им ни малейшего покоя. Потому и поморщились раньше времени. Кажется ей, что уже стало их слегка выкручивать не в ту сторону: на правой указательный палец чуть неправильно сгибается, а на левой, у мизинца, шишечка непонятная образовалась. И начинает нервничать Елизавета. Неужели всё? Отпрыгалась!

Расстегнет бретельки бюстгалтера, распахнёт халатик. Вот они груди, холмы, двоих детишек вскормившие, всегда всем мужикам завидные. На них же когда-то Петя позарился? Или на губы? А, какая разница, давно было. Теперь, кажется ей, они уже не те, холмы-то. Обвисли будто, да и кожу от самых плеч подёрнуло опять же едва заметными лёгкими морщинками. «Неужели всё? – тоскливо подумает Елизавета. – А как же в сорок пять – баба ягодка опять? Эх, ягодка, ягодка… Клубничка? Малина? Ежевика? Эх, наверное, сушёная ягодка!»

Пропадут в глазах задорный блеск и глубина. Лишь смиренно вздохнёт она и, резко запахнув халатик, отправится заниматься по хозяйству. Пока идёт, сама себе клянётся, что никогда больше в зеркало не заглянет. А там, ударившись в работу, забывает минутную слабость.

Но проходило время, и всё повторялось снова. И если подолгу Петро не уделял внимания супруге, что становилось всё чаще, готова она была расшибить все зеркала в доме.

Возникали в семье Суконниковых частые ссоры. Не редкостью было, что из ничего, на пустом месте, разгорались нешуточные конфликты.

– Петь, а Петь, – бывало, за завтраком укоризненно скажет, уязвлённая долгим отсутствием внимания со стороны супруга Елизавета. – Ты б доску в дальнем хлеву прибил у свиней. Иначе вылезут – будем по всему саду гоняться.

– Не будем, – хмуро ответит, накануне сидевший до полуночи за рукописью Петро. – Я её ещё вчера приколотил.

– Как вчера? Утром коров сдоила, гляжу, а свиньи на базке гуляют. Хотя хорошо помню, что закрывала.

– Да не могут они гулять… Не может быть! Я гвоздями на сто пятьдесят прибивал!

– Вот иди да глянь! – слегка повысит голос Елизавета.

– И гляну, – уже сердится Петро. – Дай хоть чай допью.

– Допей, допей. Неделю прошу, а он всё чаюет.

– Тебя месяц прошу, чтобы носок шерстяной поштопала, а ты всё собираешься – никак собраться не можешь. Я ведь молчу.

– Ещё б говорил. Люди вон хоть не работают, так по десять быков кормят. А мы с тремя не управимся…

– Заглохни. У тебя свет есть, тепло, еды вдоволь – чего ещё надо? Богатой побыть захотелось?! Так выбирать нужно было бизнесмена или олигарха…

– Не было их тогда, – почти прошипит от злости Елизавета. – А то б сподобилась.

– Не поздно ещё! Ну и пошла ты… – гаркнет Петро, хлопнет входной дверью, бежит на целый день во двор. Даже обедать иногда не заходит.

– Да и ты со мной туда же пойдёшь, – в сердцах скажет ему вдогонку Елизавета. И провозится молча по хозяйству тот же день-деньской с мыслями о горькой бабьей доле.

Так и ходят они тогда сумрачные, надутые друг на дружку. Молча, аккуратно стараются выполнять каждый свои, строго разграниченные за годы совместной жизни, обязанности. Так бывает.

А иногда бывает и так, что уже к обеду Петро и Елизавета помирятся, потом снова из-за какой-нибудь мелочёвки цапнутся, а после снова утихомирятся. Всё у них бывает. Жизнь прожить – не поле перейти!

А ну их, этих Суконниковых…

Снова говорю о том, что я совершенно такой же, как и все. Просто в своё время очень сильно повезло. Терпеть ненавижу напыщенных снобов, которые с пеной у рта утверждают, будто люди неравны от природы. Если бы было подобное, тогда одни тонули бы в воде, а другие нет. Или, допустим, кто-то сгорал бы в огне, а кто-то нет. Так не бывает. Все горят и все тонут! Вот только одним везёт, а другим нет. Это я усвоил очень хорошо.

Теперь всё больше убеждаюсь, что с фортуной мы как брат с сестрой. Завтра уезжаем! Ну, с фортуной это естественно, а ещё со мной едут Зоя, Верочка и Валентинка! Три самых дорогих для меня человека.

Скажу честно, что Зоя тоже не хотела покидать новый уютный дом.

– Паш, ну куда я? – серьёзно заявляла мне. – Мама болеет. Да и Верочка ещё мала, чтобы шляться с ней по свету. Поезжайте с Валей вдвоём. Отвезёшь её и возвращайся. Хозяйство надолго бросать нельзя.

– Зой, прекрати, – шутливым, слегка заискивающим тоном уговаривал я. – Нина Фоминична не в лесу остаётся. Лизу Суконникову просил, чтоб почаще её навещала. А Верочка уже большая. Люди с грудничками за тридевять земель ездят. И хозяйство никуда не сбежит. Фокин – толковый мужик, разберётся.

– Паш, может, не надо?..

– Зой, пожалуйста!..

В разговорах подобного рода прошла, пожалуй, целая неделя. И всё-таки удача снова улыбнулась. Ну, конечно, тут я сам ей немного помог. Но, как говорится, история будет об этом умалчивать. Слишком всё интимно, чтобы разносить по языкам.

Итак, уже завтра! Нас отвезёт на узловую станцию мой двоюродный брат Василий. Оттуда поездом до Москвы. Ну и как в песне поётся: «И летят самолёты…» Здравствуй, Канада! Обязательно нужно будет заглянуть в Торонто, в зал хоккейной славы. Когда-то с ума сходил от этой игры. Да и кто из мальчишек в семидесятые не грезил хоккеем?! Хотя Зоя может опять запротивиться. Нам ведь нужно в Квебек. Конечно же, я сумею что-нибудь придумать. Ещё увидит, как ей повезло. Пусть не думает, что я обыкновенный буржуй типа Плюшкина, который будет сидеть на мягком месте и считать зёрнышки, будто мышь в закроме. Я покажу ей, как чудесен мир! И это начинается уже завтра!

А до этого ещё полдня и целая ночь впереди.

Настроение у меня лучше некуда. Пока женщины собирают вещи в дорогу, всё же стараюсь слегка придавить эту эйфорию. Грустновато покидать родину. Ну не навсегда же я, в конце концов! Нет, не то. Гложет что-то внутри. Даже не пойму что. Петьку, дружка, жалко. Совсем какой-то не такой стал. Теперь вот уезжаю мир посмотреть, себя показать. А Суконников никогда этого не сможет. Жалко его. Ведь умный мужик. И пашет, как вол, с утра до ночи. А гордый! Сколько раз пытался ему реально помочь, а он ни в какую. Ладно, придётся хитростью действовать, иначе всю поездку буду о нём думать. Вот как засядет что-нибудь в голову, так хоть плачь!

Порывшись в сейфе, достал сто тысяч наличных рублей и, положив их в пакет, направился прямиком через огороды к Суконниковым. Ещё издали услышал, как Петька с Елизаветой во дворе ссорятся.

– …И зачем, и зачем только ты его извёл?! Такой петушок был! На загляденье хозяин. И курочки неслись, – причитала она.

– Да ладно. Он, этот, не хуже… – пытался оправдываться Петро.

– Ага, угу, не хуже. Развалится на солнышке, зараза, а куры сами по себе шастают. Яйца под квочками почти все свежие! Где теперь цыплят брать будем? Опять на рынке? Кто б денег на них дал!..

– Не ори ты! Масла наколотишь да продашь. Вот тебе и цыплята.

– Ага, угу, шило на мыло менять! Да, умные мы…

Перепалка продолжалась, приобретая всё более интенсивный характер. Но, увидев меня, Суконниковы притихли. Сор должен оставаться в избе.

– Чего это вы, соседи? – предварительно поздоровавшись, спросил я вмиг нахмурившуюся чету. – Вроде как ругаетесь?

– Нет. Чуток разве, – буркнул недовольно Петро.

– Та-а-а, нормально разговариваем, – нашлась Елизавета, всё ж отводя взгляд в сторонку.

– Ладно. Меня не касается. По важному делу зашёл.

Петро, уже начавший было деланно улыбаться, пытаясь скрыть только что имевший место быть между ним и супругой конфликт, тут же насторожился. Глаза сразу сузились до размеров маленьких щелочек. Забегала мысля! Уж я-то его знаю.

– По делу, так по делу, – вроде невзначай, спокойно произнёс он. – А по какому, сам скажешь.

– Да вы ж знаете, что мы уезжаем.

– Ну.

– Так хотел попросить, чтоб деньги у вас похранились. Пока не вернёмся.

– А, да это… – окончательно расслабился Петро и глянул на Елизавету. Она молчала. – В общем, можешь оставить. Сейф у меня оружейный, добрый. Так что никуда не денутся.

– Вот и славно, – искренне обрадовался я и протянул ему пакет.

Петро слегка отстранил его.

– Лизань, отнеси в хату, пожалуйста. Вечером приберу. – И он многозначительно посмотрел на жену.

Елизавета отёрла о халат грязные в чём-то руки и, приняв у меня деньги, молча засеменила к дому. Она уже скрылась за его углом, когда Петро хлопнул себя по лбу:

– Эх, чего это мы не пересчитали?

– Да чего их попусту слюнявить, – постарался я придать голосу как можно больше безразличия. – Сто тысяч там, и так скажу… А будет меньше – не обижусь. Ты это… Если надо, бери, не стесняйся. Когда-нибудь отдашь… А не получится, так, опять же, не обижусь… – Я поймал себя на мысли о том, как мне страшно. Да, дружок из породы «редких мамонтов». Сейчас может разораться и денежками моими мне же по физиономии. Стерплю, молча развернусь и уйду. Но видит Бог, что от всего сердца хочу помочь другу. Не страшно из-за того, что разорётся или бросит в меня пакетом, а страшно потому, что может не принять, даже обидеться на попытку хотя бы слегка ему помочь. Вот твердолобый! Если разорётся, тогда уж я обижусь не на шутку!

– Ты опять за своё, – полностью оправдывая предположения, набычился Петька. – Говорил же, что ничего нам не надо! Или русского языка не понимаешь?!

– Ладно. Не хочешь – не бери, – и не думая отсиживаться в обороне, отчеканил я. – Только случаи всякие бывают, не зарекайся.

– Паш, да пошёл ты с этими случаями, – как-то совсем уж беззлобно, почти обречённо возразил Петро. – Пока ещё шевелюсь помаленьку: сам смогу заработать…

– Как знаешь, – перебил я товарища, решив не заострять внимание на этих проклятых деньгах. Не хватало поругаться перед дальней дорогой! Было бы из-за чего! – Моё дело маленькое. Ладно. Закрыли тему. Вы, это, наведывайтесь почаще к Фоминичне. Гипертония её изводит. А жарища начнётся… сам понимаешь.

– О, к Фоминичне я первый! Умная тебе тёща досталась, Паша. Много чего мне подсказала.

– Пишешь по-прежнему?

– Пытаюсь. Да теперь вот сенокос на носу. Видно, вправду говорят: рождённый ползать – летать не смеет!

– А ты летай, Петь, летай. Приеду, что-нибудь придумаем. Законченное произведение есть?

– Пока нет. Но карабкаюсь, думаю к Новому году повесть осилить.

– Вот и думай. Ещё не вникал в эти писательские дела, но обещаю поразмыслить о том, как тебе помочь.

– Со своим разберись, – снова в штыки встретил меня Петька.

– Разберусь. Ладно, пока дружище, – протянул ему ладонь. – Бывайте тут.

– И вам счастливо съездить, – пожал её своей лапищей Суконников. – Пока.

– Не забудьте про Нину Фоминичну, – уже издали, обернувшись, напомнил я.

– Не волнуйтесь, не забудем, – твёрдо ответил Петька и занялся делами. Елизавету я больше так и не увидел.

Снова огородами вернувшись домой, остаток дня не мог найти себе места. Раньше, перед любой поездкой, был спокоен, как сытый удав. А теперь не то. Похоже, это проклятый возраст! И откуда что берётся!

В итоге, хотя всё было давно оговорено и улажено, я всё-таки снова, чтобы убить время, намеренно пешком пошёл на фазенду. Бедные мои мужички! Они не чаяли, когда уже закончится длинный рабочий день. И всё из-за меня. Я совал нос в каждую дырку, нудел по любому поводу. Нет, определённо со мною что-то происходит!!

Наконец, пришло время и все работники разбежались по домам. Остался один сторож – двоюродный брат Сергей. Так и его доконал нравоучениями, наставлениями: «Серёжа, не пей», «Будь человеком» и т. п.

Представляю, что все они будут завтра обо мне говорить! Но это уже никого не станет волновать. Главное сделано: я убил время. И вроде как считал, что не без пользы. Завтра мы будем далеко-далеко от всех этих железок, полей, ненавидящих друг дружку людишек и нескончаемых проблем. Да здравствует завтра!

Ровно в полночь погрузились в старенькую «шестёрку» Василия, и он помчал нас на станцию. Ехать пятьдесят километров. Скорый поезд на Москву отправлялся в два часа, двадцать минут. Даже учитывая заминку при прощаниях, времени было с запасом.

Василий не торопился. Вёл машину ровно, уверенно.

За окошком, освещаемые светом фар, мимо плыли глубокие обочины и реденькие лесопосадки.

Несмотря на то что Зоя и дети дремали, мы всё же негромко, стараясь не мешать, пытались разговаривать. Я всё больше о хозяйстве, будущем урожае и тому подобном. Василий, как всегда (за рыбу деньги!), нет-нет да и переходил на политику. А я чего? Это им не сладко. Вот они как чуть, так и начинают мнить себя Бовиными-Радзинскими. А я чего? Слушал и поддакивал. Хотя во многом, действительно, был согласен. Не будь я богатым, то хозяйство моё давно бы обанкротилось. Начинать здесь что-то «с нуля» – нужны громадные деньги, или не менее громадные связи. Лучше всего то, и другое.

Вот и станция. Сели мы в поезд точно по расписанию. Василий помахал рукой и пошёл к машине. Проводили его взглядами, наскоро расположившись в купе, завалились спать. Мерно и успокаивающе стучали колёса набравшего ход «скорого».

Вечером следующего дня мы успешно прошли таможенный контроль в Домодедово и, сев в самолёт компании «Эйр Франс», без проблем вылетели за океан. Э-э-э, прямиком в Торонто, в аэропорт имени Лестера Боула Пирсона – четырнадцатого премьер-министра Канады. Мне опять пришлось немного схитрить. Для нашего же блага. Проделал это так незаметно, что Зоя ни о чём не догадалась. Ещё бы! Она так мало знает о том, как прекрасен мир. Я постараюсь показать ей его.

Сенокосы, агро-холдинги, разбитые фермы, скачущие цены, дикий рынок, казаки, хохлы, кавказцы, адский труд, а также бестолковые сериалы, обман повсюду и везде, коррупция, взрывы в метро, ложь, лицемерие и пустая предвыборная болтовня – всё это с некоторых пор смешалось в Петькином нехитром крестьянском уме. Чем жил он последние два десятка лет? Жил ли вообще? У него отняли самое главное – идею! То, для чего жизнь имеет смысл.

Так пусто стало, неуютно. В метаниях искал он что-то похожее, дельное, за что можно уцепиться, но тщетно. Иногда казалось, что похож его разум на бочку, из которой вынули содержимое. Опустела бочка! Поселились в ней лишь шум шальных похмельных ветров, угрызения совести и дикая необузданная тоска.

Лучшие годы. Их больше не вернуть! На что они потрачены? На то, чтобы на столе был кусок хлеба; на то, чтобы дети были элементарно одеты, обуты; на то, чтобы просто идти, нет, не бежать, а ползти вместе со всеми окружающими, ползти медленно, но уверенно… Куда? Да так! Куда глаза глядят.

Именно подобные непростые выводы о простом постепенно рождают в душе человеческой нестерпимую боль и жгучую ненависть. Только дело, настоящее любимое дело и беспрепятственная возможность им заниматься, могут если не полностью исцелить, то основательно поддержать, зажечь добрым пламенем любви такую очерствевшую душу.

Как мало и как много нужно для этого! Или надо что-то другое, кроме любимого дела?

Ничего не знал Петька. Лишь иногда всё чаще и отчётливее чувствовал, что неимоверно устал. Чувство это не имело ничего общего с усталостью физической. Он истощился морально. От пропитавшегося лицемерием и завистью общества людей, которое стало преследовать одну только цель волчьей стаи – уничтожить слабого! Петька устал быть… сильным.

С каждым прожитым годом всё ярче вспыхивали в его сознании слова Островского: «Жизнь человеку даётся только раз! И нужно прожить её так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы; чтобы не жёг позор за подленькое, мелочное прошлое…» Тогда Петька будто чувствовал, почти физически ощущал, что он уже жжёт его изнутри – этот самый позор.

Но за что?

Подлостей Суконников никогда и никому не делал. Вот мелочность – да. Ну разве это не мелочность? Вместе со всеми разграбить богатейший колхоз! Сорвать ночью каких-то двадцать листов позеленевшего от времени шифера с воловни и, притащив украдкой домой, прыгать от радости за то, что разбогател! Это ли не мелочность? Но почему? Почему так случилось?! Почему восторжествовали жалкие, шкурные интересы?..

Ничего не отгадал Суконников. Просто думал о том, о чём больше давно никто не думает. Сам того не осознавая, Петька навсегда остался в прошлом. Остался вместе с несколькими поколениями, возросшими в величайшей державе – СССР. Они – эти поколения – обворованные, нищие, но не утратившие способность помнить и думать, будто обосновались на необитаемом острове, а корабль новой страны, с раздувающимися на ветру парусами, с гордо развевающимся триколором, смело поплыл в тёмную неизвестность будущего.

Подходил к концу первый месяц зимы. А точнее, это случилось двадцать второго декабря.

Накануне Петро Тимофеич славно и плодотворно потрудился над рукописью. Всё у него получалось, и он засиделся часов до трёх ночи. Закончив работать, выйдя на крыльцо покурить, ещё счастливо помечтал о том, что нужно обязательно купить компьютер.

«Ничего, – думал, потягивая горьковатый дымок, глядя в мутнеющее от перемены погоды небо, – освою как-нибудь. Оксана поможет. У них с Ромиком и компьютеры давно, и ноутбуки. Может, взять на время? Нет! Нужно купить свой. Быков продам да и решусь. Раз Рыжик сказал, что надо чтоб было всё обработано на «компе» – значит, так тому и быть. Куплю!» Уже заходя в дом, представил, какую «войну» устроит ему Елизавета, едва услышит о подобном решении! «Да ну её. Разберёмся, чего там». – Петька, будто вор, прокрался на цыпочках в спальную и, тихо сняв одежду, юркнул под ледяное одеяло. Печка давно потухла, а разыгрывающийся на дворе ветер вмиг выхолаживал хоть и невысокие, но просторные комнаты дома.

Пригревшись под ватным одеялом, Суконников, удовлетворённый проделанной работой, быстро уснул, с радужными надеждами на новое приобретение.

Наутро поднялся с постели, как и всегда зимой, поздно. «Чего спешить? Скотина на базах, никто никуда не денется, навоз не убежит».

Одевшись, Петро прошёл на кухню. Умылся. Поставил на плиту чайник. Утром никогда ничем существенным не завтракал. Так, кофе с бутербродом и всё.

Елизавета ковырялась с кастрюлями у печки. Очевидно, уже готовила обед, пока плита горячая. Газ, как и всё остальное в крестьянской жизни, приходилось строго экономить. Баллон теперь был равен стоимости маленького поросёнка! А горел всего месяц, а то и того меньше.

При встрече Суконниковы просто дежурно поздоровались. Оба хорошо знали, что любовь, существовавшая между ними, давно поперхнулась твёрдой и горькой костью бытовухи. Так, осталась лишь привычка, о которой ещё Пушкин писал. Лишь иногда чувствовали, каждый по-своему, что уже не нужны на белом свете никому, кроме как друг другу. И, пожалуй, почти полностью смирились с этим чувством. Да так и жили.

Петро дождался, пока вскипит чайник. Выпил кофе. В процессе всё же обменялся с Елизаветой несколькими опять же дежурными фразами. Просто, для приличия. Вроде бы показать, что всё идёт нормально. (Глядя на подобное общение со стороны, можно было описать его знаменитой фразой хладнокровного капитана с тонущего корабля: «Всё нормально – идём ко дну!»)

А в общем, всё в то утро было как обычно, как всегда.

Поднявшись из-за стола, Петро прошёл к вешалке, накинул на плечи замызганную телогрейку.

– Управляться? – оглянулась Елизавета.

– Да.

– Коровам на летний баз не давай. На улице снег, дождь и не поймёшь что! Пусть в сараях жуют. Стельные ведь, не дай бог чего!

– Ладно, поглядим, – на выходе, скупо ответил Петька. С утра вообще не любил много разговаривать.

На улице было действительно «не поймёшь что»! Вроде бы уже устоявшаяся зима за ночь резко сменилась и стала похожа на раннюю дружную весну. Шквальные порывы тёплого ветра натужно гудели в проводах, раскачивали деревья и плавили, превращая в кашицу неглубокий рыхлый снег. В последние годы подобные явления, особенно под Новый год, стали далеко не редкостью.

«Даже природа на людей обиделась, – недовольно подумал Петро, тщётно пытаясь прикурить. – Глобалисты хреновы! А что происходит – объяснить не могут. То нас топит, то огнём палит, то вон ветром с ног валит!

Сойдя с крыльца и спрятавшись за верандой, ему с трудом удалось поджечь спичку. Прикурил. Утром табачный дым особо не нравился.

Петро, зажав в ладони сигарету, курил и с тревогой поглядывал на хозяйственный двор. Туда, куда ему предстояло сейчас идти.

Такого ветра не было уже давно! Он завывал, словно обезумевший голодный волк, сносил всё на своём пути. Петро видел, как откуда-то с улицы через двор пронеслись несколько навильников сена, клеёнки, пустые пакеты и даже пара добрых кусков шифера. «Во даёт! – серьёзно удивился Суконников. – Случайно стукнет по голове – и всё! Быстрее бы покормить скотину да в хату. Этот наделает делов!»

Даже куры, которые, по обыкновению, дружно, радостно каждое утро встречали хозяина, и те не высовывали клювов из сарая. Овцы сбились в зимнем базу, под крышей, и испуганно блеяли. Только один упрямый баран стоял посреди двора и, едва каждый следующий порыв ветра набирал самую страшную силу, он растопыривал передние ноги и наклонял ему навстречу массивную голову с огромными завитушками рогов. Со стороны казалось, что животное пытается забодать невидимого врага. «Балбес, – по-доброму ухмыльнулся Петро. – Эх, и чего это я свиньям вчера не сдробил? Знать бы, что такое поднимется! Точно сейчас свет отключат». Он опустил окурок в талый снег и, натягивая на ходу рабочие перчатки, преодолевая сопротивление ветра, пошагал управляться.

С сеном пришлось помучиться особо. Сумасшедший ветер в одно мгновение срывал с вил клапти пахучей сухой травы, едва Петька отрывал их от земли. В итоге пришлось с горем пополам накладывать сено на положок, носить его в сараи руками. Времени на это ушло в два раза больше обычного. Спина под телогрейкой уже промокла. Но он всё равно спешил, боясь, что свет всё-таки отключат. Не электрики, так ветер может порвать любой провод. Хоть как, а свиньям тогда придётся давать целое зерно. А это бесполезный перевод кормов!

В спешке и борьбе с ветром Петро так разогрелся, разошёлся, что даже стал мурлыкать себе под нос что-то типа: «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»!» «Да, что ни говори, а настроение, несмотря на непогоду, было отличное. Ещё бы! Вчера так много сделал. А потом решение насчёт компьютера! Суконников всегда приободрялся, едва на горизонте маячило что-то новое, неизвестное.

Наконец, осталось накормить свиней. С навозом решил поупражняться потом: «Никуда не денется».

Зачерпнув из закрома пару ведер ячменя, он бодро направился к дробилке. Это довольно громоздкое, высоковатое сооружение стояло за последним сараем, в грушах подступавшего вплотную ко двору сада.

Петька, как всегда, нажал кнопку «Пуск», и, с удовлетворением отметив, что вальцы исправно завертелись, встав на подставку из соснового чурбана, высыпал ячмень в приёмный бункер. Ещё несколько раз быстрым шагом сходил с вёдрами к закрому и обратно. Дождавшись, пока последний ячмень превратится в дроблёнку, нажал на «Стоп». Дробилка загромыхала в порывах ветра несколько глуше, чем обычно, и остановилась.

Суконников спрыгнул с чурбана, подхватив вёдра, нагнулся к ящику с готовой продукцией. Только зачерпнул первое ведро, как случилось ужасное! Крайняя к сараям старая груша не выдержала шквального ветра и, разломившись надвое, резко стала клониться.

Петька услышал, как рядом что-то затрещало, и попытался выпрямиться, чтобы определить, откуда опасность, но не успел. Падающее дерево со сваленной им дробилкой всей тяжестью ударили его по голове! Тёмная холодная ночь поглотила Петра Суконникова. Он даже не успел увидеть, как из чрева расщепленной груши вырывал сердитый ветер и волок по всему саду жалкие останки птичьих гнёзд.

Ни о чём не подозревавшая Елизавета наготовила обед, побеседовала по телефону с дочерью и уселась смотреть любимый сериал. На рекламе всё же выглянула в окошко. Покачала головой по поводу беснующейся погоды. «Это ж надо! А почту тащить придётся. Эх, и в жару, и в холод иди за жалкие копейки. Да в такую погоду добрый хозяин кобеля на улицу не выпустит». И она, продолжая вздыхать, снова уселась к телевизору.

Сериал закончился. Петро всё не шёл. Елизавета щёлкнула пультом. Скоро полдень! В душе что-то шевельнулось. «Ну где он там есть? Уже б пообедали, да я пошла!»

Озадаченная, накинула телогрейку и, покинув дом, направилась в хозяйственный двор.

Ещё издалека увидела, что нет старой груши, которая росла за последним сараем. В душе шевельнулось сильнее!

Елизавета прибавила шагу. И когда сквозь порывы ветра услышала рёв не поенной вовремя скотины, то перешла на бег, в мгновение ощутив, что душа её проваливается куда-то далеко-далеко, до самых пяток.

Я стоял на втором этаже дома и наблюдал, как на улице беснуется ветер. Какая мощь! Попутно лениво обдумывал дела семейные и хозяйственные. Вспоминал прошедшее восхитительное летнее путешествие, яркие эпизоды года уходящего. До наступления нового оставалось девять дней. Не мог и предположить, что самый яркий (или, может, самый тусклый!) эпизод жизни предстоит мне пережить через несколько минут.

Вдали, на углу Маруськиного сада, замаячила человеческая фигура. Женщина. Она быстро бежала в сторону нашего дома характерным только для женщин бегом, разбрасывая ноги чуть в стороны. Одежда нараспашку. Голова не покрыта… Наверное, что-то случилось! Ещё через несколько секунд я узнал её. Елизавета! Стремглав бросился вниз по лестнице.

Заскочив в дом, она с порога стала невнятно кричать:

– Паша… скорее… ой-ёй-ёй, скорее. Помоги ему, Паша!!! Ой-ёй-ёй!!! – Елизавета упала на пол, закатив глаза, рвала на себе волосы.

– Да не ори ты! – поняв, что случилось что-то страшное, повысил я голос. Нужно было тотчас выяснить, в чём дело. – Что? Что такое?

Но она не переставала кричать.

– Воды! – решительно скомандовал прибежавшей на шум Зое.

Плеснув ледяной водой Елизавете в лицо, в сердцах тоже крикнул:

– Да говори ты толком, что стряслось?!

– Паша, Паша-а-а, – не успокаивалась она, но всё же кое-что я понял. – Петю там придавило. Дерево… дробилка… ничего не смогла сделать. Там… Петю, за сарями. Спаси-и-и!

Уловив суть, схватил куртку, на ходу одеваясь, крикнул Зое:

– Позвони кому-нибудь из ребят! – В следующее мгновение я уже мчался ко двору Суконниковых.

Бежал что было сил! Но самому казалось, что машу ногами на одном месте. Может, это ветер, дувший прямо в лицо и грудь, мешал? Или что-то другое?

За несколько минут, показавшихся вечностью, очутился я на месте происшествия. Здесь снова изведал мой организм это неприятнейшее, противное чувство собственной беспомощности.

Петро лежал ничком. Голова его и верхняя часть туловища оказались придавлены тяжеленной самодельной дробилкой и старой, изъеденной дуплами, полутрухлявой грушей. Признаков жизни он не подавал.

Я метался вокруг и только хлопал себя по бёдрам. Освободить товарища из гибельного плена одному было не под силу. Раза три я всё же хватался за толстый шершавый ствол дерева, пытаясь сдвинуть его с неподвижного Петькиного тела. Но все усилия оказывались безуспешными. И тогда, присев на корточки, попытался добраться до головы пострадавшего. Мешали ветки. Наконец, рука нащупала его шею, которая была уже почти холодной. Прижав пальцем артерию, я замер. Двадцать секунд, тридцать, минута – ничего! И вдруг всё же почувствовалось слабенькое шевеление под пальцем! Кровь прошла по артерии. Петька был ещё жив!

В это время краем глаза увидел я бегущих через двор Фокиных и Сигайлова Ивана. «Молодец Зоя! Подняла мужиков».

Всё, что было дальше, происходило для меня, как в тумане.

Мы, аккуратно приподняв, оттащили в сторону ствол груши, затем дробилку.

Сигайлов бросился за машиной, чтобы немедленно везти пострадавшего в больницу.

Стали осматривать Петьку. Видимых повреждений не было. Правда, когда переворачивали туловище на спину, как-то неестественно изогнулась голова. Я поправил её, чтобы Суконникову было удобнее лежать. Хотя, похоже, ему уже всё равно! Глаза закрыты. Дыхания нет. Да при таком ветре!..

– Петь, ты слышишь?

Тихо.

В это время Владимир Иванович Фокин, державший Петьку за руку, опустил её ему на живот, другую положил туда же. Медленно поднялся. Снял шапку.

– Царствие небесное! Отмаялся…

Следом поднялся сын Фокина – Славик. Тот молча набычился и стянул головной убор.

Неужели я ошибся! Так и не веря в происходящее, посмотрел расплывчатым взглядом куда-то в сад и беспомощно произнёс:

– Как же так, мужики? Мы же вытащили его! Вытащили, вытащили…

В это время подбежали Зоя с Елизаветой.

Я сидел на корточках рядом с телом и, слегка повернув голову, взглянул на них невидящим взглядом. «Плакать не буду, нет! Я уже не Пашка, а Пал Палыч. Не женщина, чтобы плакать. Это всего лишь смерть. Ни за что не заплачу!» Но слёзы уже сами покатились из глаз.

Охнув, присела и зашлась безумным плачем Елизавета.

Обняв её, заплакала Зоя.

Пригнавший машину Иван Сигайлов всё понял и, остановившись чуть поодаль, потянулся рукой к шапке.

Ветер выл и выл, как ни в чём не бывало, словно ему совсем не было дела до того, что только что натворил.

Петра хоронили через день. Сутки перед этим я пробегал по больницам, моргам, кладбищам, ритуальным салонам и церквям. Хотелось сделать всё как положено.

Удалось уговорить врача, чтобы не вскрывал… труп. Даже не хочется говорить это страшное слово применительно к лучшему другу. А уж тем более мне не хотелось, чтобы его выпотрошили, как пойманного в реке карася.

– Ну, умер и умер человек. Несчастный случай. Свидетелей полно. Чего там, – спокойно объяснял я мрачному звероподобному патологоанатому, собиравшемуся выполнить своё страшное дело.

– Нет, мужик, заключение мне писать, не тебе. Идти против правил?.. Нарушать?..

Я быстро почуял заминочку в его голосе. Тем более был он в морге один. Это обстоятельство позволило сделать вывод о том, что стоявшая у входа новенькая тёмно-вишнёвая «Ауди-А6», принадлежит ему. Для захудалого райцентра и не особо большой зарплаты – слишком хорошая машина. Всё ясно.

– Сколько? – невозмутимо произнёс я.

Он вначале будто удивился, но потом решил долго не паясничать и, взяв мелок, прямо на столе, на котором обычно занимался жутким ремеслом, начертил: 15 т.

Да, провинция есть провинция! Я отсчитал и передал деньги.

Он быстро взял их и, ловко сдвинув на грудь марлевую повязку, которой были закрыты рот и нижняя челюсть, слабо улыбнулся.

– Сейчас дам бумагу. А чего его вскрывать? Так видно: перелом шейных позвонков.

Заполучив нужную справку и разрешение забрать… тело, я дал команду ждавшим на улице ребятам, а сам помчался дальше.

Рядом с церковным двором, в луже из талого снега, весело купалась и громко чирикала стая воробьёв.

– Не знаю, не знаю, – гнусавил молодой попёнок, поглаживая реденькую рыжую бородку и хищно стреляя взглядом по сторонам. – У меня ведь не один ваш покойник. Из Песчаного раньше договаривались, придётся туда и ехать. Ну, если желаете, то надо подождать. Ему теперь всё равно…

– Нам не всё равно! – оборвал я его на полуслове. Надоело слушать гундёж. – У нас всё будет готово к завтрашнему полудню. Чтобы как положено: отпевание, предание земле и всё прочее! – Говоря это, достал из кармана пятитысячную, протянул батюшке: – Это… вам на бензин.

– Да ты что, мил-человек! На эти деньги можно от Песчаного до Краюхи и в райцентр целую неделю по кругу ездить. Не надо нам таких щедрых даров. – Он говорил, а сам протягивал руку. И заканчивая речь словами: —…ничего, в Песчаном бабуля сильно старая, обождёт, сердешная. – Как раз в это время сунул деньги в карман брюк под рясой.

– Без опозданий, – повернулся я. Было уже не до смеха. – Расчёт по божьим тарифам.

– Что ты, мил-человек, как можно! Сделаем всё, что полагается… – Он гнусавил вслед что-то ещё, но я уже его не слушал. Предстояла уйма организационных дел. Впереди была ещё большая уйма попрошаек. Если каждого выслушивать, то мы не похороним Петьку и через месяц. (С ума все посходили!)

Наконец, всё улажено. Наступил самый печальный момент. Народу у дома Суконниковых собралось много.

Наделавший делов ветер давно потерял свою страшную силу и теперь лишь слабо шевелил тряпочные тёмно-красные цветы на венках. У порога стояла крышка гроба. В воздухе растекался запах ладана.

Из дома появился рыжеволосый батюшка. Вслед за ним мужики вынесли гроб с телом.

Затем вышли Елизавета, Сашок, Роман и беременная Оксана. Все заплаканные, с невыносимой болью и скорбью на лицах. Елизавета, казалось, вмиг постарела лет на десять. Горе никого не красит!

На улице к ним подошли Зоя, Нина Фоминична, ещё несколько женщин и мужчин из родни. Женщины все в траурных платках. Мужчины с непокрытыми головами. Снова раздались приглушённые слова соболезнований, громкий плач. Да, в деревнях ещё не стесняются тужить по умершим родственникам.

Гроб поставили на табуретки рядом с домом.

Люди подходили прощаться.

Петька, Петька!! Я смотрел на эту церемонию и не мог поверить, что всё происходит на самом деле. Суконников лежал в гробу, как живой. В строгом чёрном костюме, в туфлях. Правда, руки и лицо его были будто восковыми! И ещё эти цветы вокруг! Откуда, зачем зимой цветы! «Его больше нет! – думал. – Это всего лишь тело, которое надо предать земле. На самом деле Петькина душа жива. Она улетела! Иначе и быть не может», – успокаивал я себя.

Мужики дружно взялись за чисто-белые рушники.

Плач грянул с новой силой!

Процессия тронулась. Впереди бабка Полощуха со строгим ликом иконы, за ней мужики несли крест, крышку; следом женщины с венками и гроб с телом: Петро Тимофеевич Суконников отправился в свой последний путь!

И приходит озарение… И надвигается осознание… Осознание того, что всё напрасно… Всё – напрасно!

Как страшно!

И как больно!

Страшно оттого, что понимаешь, что что-то происходит. Там, внутри – в организме, в мозгах, – безвозвратно и навсегда что-то покидает тебя. А взамен ничего не является. Ни-че-го!

А больно оттого, что ты всё это прекрасно чувствуешь. Но поделать что-либо не в силах. Не в силах воспротивиться.

А нужно ли?!

Конечно!!..

…Чтобы было ещё больнее…

Долгое время после Петькиных похорон не мог прийти в себя. Однажды я уже испытывал, переживал смерть друга. Но то было так давно. Да и знал Антошку всего несколько лет. И то, можно сказать, очень-очень слабо. Просто уважал его за решительность, беспощадность и жестокую, железную хватку: за те качества, которых, как я думал, не хватало мне.

Нет, теперь всё было по-другому. Петька – это Петька!

Вместе мы прожили самую счастливую пору – детство и юность. Вместе играли в хоккей на замёрзшей луже, стреляли из рогаток, провожали девчонок с вечернего сеанса, в первый раз пробовали спиртное. Однажды, когда я неудачно подвернул ногу в школьном спортзале и не мог идти, то Суконников почти всю дорогу домой нёс меня на своей широкой крепкой спине. Да, Петька – это Петька!

Отца я никогда не знал. Так случилось, что поговорить с мамой на эту тему не довелось. Но теперь, с высоты лет, когда вспоминал все случаи из жизни, взгляды и вздохи, то закрадывалась в душу мыслишка: а не дядька ли Тимофей был моим отцом? Вечный сосед. Это вполне могло быть. Жена его часто болела и умерла-то совсем молодой. Получалось, что Петька всё-таки мог быть моим братом! Петька, Петька!

Теперь его не стало.

Воспоминания мучили меня. Куда бы ни пошёл, что бы ни делал! Тяжело потерять человека, с которым вместе вырос.

И всё же понимал, что обязательно придётся смириться. Иначе нельзя. Жизнь продолжается.

После похорон дети Суконниковых подались в город, а Елизавета стала у нас частым гостем.

– Вы уж извините, – говорила виновато. – Не могу одна привыкнуть. Дома куда ни ткнусь – всё его руками сделано… – И она сбивалась на тихий плач, утирая глаза уголками мрачного чёрного платка.

Зоя как могла утешала. Иногда получалось. А иногда они плакали вместе.

Но время шло.

Постепенно женские слёзы стали редеть. Место их занимали длинные, тихие разговоры вполголоса. Я знал, что пройдёт какое-то время и сердца наши свыкнутся с утратой. Останется только память. Когда же оно пройдёт, это время!

Однажды Елизавета принесла кипу каких-то бумаг.

– Паш, может, разберёшься, чего тут? Петя, царствие ему небесное, с ними все ночи просиживал.

Поначалу я сунул их в прикроватную тумбочку. Но однажды, длинным зимним вечером, снова томимый воспоминаниями, решился просмотреть.

Уединившись в кабинете, раскрыл Петькины рукописи.

С первого взгляда поразила буква «н». Сколько же надо терпения, чтобы, печатая на неисправной машинке, потом вставлять её вручную! Да, вот так бывает. Вместе росли, рядом жили, а оказывается, так мало знал я Петьку!

Вчитываясь в его сочинения дальше и дальше, вдруг яснее, отчётливее начал представлять то, какую тяжелейшую драму, какую дикую ломку пережили Суконников и подобные ему работяги, когда рухнуло всё, во что они верили! Рухнуло всё!

Конечно, Петька писал как мог. Писал со всей крестьянской бесхитростностью и прямодушием. Но он по-настоящему старался! Это было заметно по тексту. Я-то в литературе несилён, но, читая, почувствовал, что Суконникову удалось поймать жизнь на остриё пера. Эх, ему бы подучиться ещё! Да… да чего теперь об этом говорить.

В тот вечер, увлёкшись рукописью, засиделся до полуночи. Было очень интересно. По сути, заново открывал, изучал отрезок времени в истории Краюхи. Отрезок, который был для меня белым пятном на её карте. Ведь я провёл это время вдали от родины. А тут творилось такое! Взять хотя бы эти несколько эпизодов из Петькиного дневника…