© Поволяев В.Д., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Мальчишки свежего призыва, вылезшие из бани с пупырчатой красной кожей, – здесь, на севере, им, южанам, было холодно, и эта теплолюбивость вызвала у мичмана Яско снисходительную улыбку, – даже расставшись со своею одеждой, продолжали быть мальчишками. Кричали, кувыркались через голову в траве, хохотали, рассматривали друг друга сквозь сомкнутые кулаки, как через подзорную трубу, – возраст брал свое.

– Товарищи матросы, вы ненароком головы себе сломаете, – протрубил им в боцманский рупор мичман, – не то ведь не ровен час…

Неожиданно он увидел крепко сбитого паренька, не очень высокого роста с тугими бицепсами, но не бицепсы привлекли его внимание, а шнурок, перекинутый через шею, сшитый сзади нитками, впереди сквозь шнурок было продето небольшое серебряное колечко, соединенное с православным крестиком. Яско удивленно приподнял одну бровь, поманил паренька к себе согнутым в крючок пальцем, ткнул рукой в крестик:

– Что это?

– Крестик.

– Не забывай добавлять: «товарищ мичман»…

– Крестик, товарищ мичман. Православный крестик, – не пугаясь строгого начальника, добавил паренёк.

– Ты у нас из каких будешь? Из деревенских?

– Так точно!

– Из какой области прибыл?

– Из Краснодарского края.

– Кто из родственников у тебя верующий? Отец? Мать?

– Бабушка, – матрос смотрел мичману в глаза, взгляда не отводил, не трусил, не юлил.

– Комсомолец?

– Был. В школе приняли в комсомол, в школе и исключили.

– Все из-за этого? – Яско взглядом, лёгким движением глаз показал на крестик: ему хотелось от души отругать парня, всыпать ему по первое число, но смелость, которой обладал матрос, убеждённость такая, которой не всякий военно-морской политработник может похвастаться, вызвала у него и недоумение и уважение одновременно.

– Да.

– Обидно было, когда исключали?

– Обидно.

– Обидно потому, что ты не прав, – сказал Яско.

Новобранец вздохнул, отвел глаза от мичмана и стал смотреть в землю.

Мичман умел читать по ребячьим лицам и читал неплохо, хотя иногда и ошибался. Затем прочитанное складывал по зёрнышку, из собранного составлял цельные странички, и это помогало ему в службе, в работе с этими ребятами и вообще во всяком походе. А в походе, особенно в одиночном, когда корабль ничего, кроме твёрдых, как железо, волн, украшенных пушистыми белыми барашковыми воротниками, не окружает, он один. Один в океане, в головокружительном безбрежии, в огромном пространстве…

Случается, что такие одинокие корабли недосчитываются кого-нибудь из экипажа. А это, оказывается, разозлившиеся мореходы, находящиеся на срочной службе, скинули в воду надоевшего боцмана, замучившего их придирками и нарядами вне очереди… Отправили его в распоряжение дядьки Черномора с нежными русалками и безобразными, но добрыми подводными чудищами с предсказательницами, скрывающихся в пустых раковинах, и ловцами душ, также живущими в раковинах, – это самые опасные существа подводного мира… Яско не хотел, чтобы его отношения с молодыми ребятами, прибывшими служить на Северный флот, сложились так же. Не надо этого ни ему, ни начальству.

– Ладно, – сказал он миролюбиво, хотя ещё полминуты назад готов был отчитать новобранца с крестиком сердитыми и очень жёсткими словами, но повел себя, как хороший охотничий пес, чувствующий обстановку и ситуацию, когда стрелять по дичи нельзя. – Смотри, попадет тебе от какого-нибудь командира, особенно если он мусульманского происхождения.

Паренек приподнял одно плечо, потёрся о него щекой. Вид у него был… ну как по известной пословице «Бог не выдаст, свинья не съест».

– Как банька?

– Нормально.

– Обязательно добавляй: «товарищ мичман».

– Нормально, товарищ мичман.

– А крестик сними. Боцман увидит – голову наголо обреет.

Паренёк засмеялся, похлопал ладонью по гладкому, только что остриженному темени – новобранцев стригли перед баней, всех под нуль, наголо, так что голое, гладкое, как биллиардный шар, темя никак не могло его испугать, аккуратно снял с шеи крестик и вместе со шнурком зажал в кулаке.

– Разрешите идти, товарищ мичман?

– Идите, товарищ матрос, – вежливо на «вы» разрешил Яско.

Паренёк присоединился к шумной толпе полуодетых новобранцев и через несколько мгновений слился с ними, – вот уже и не найдешь матроса, с которым только что говорил мичман Яско.

Яско был атеистом, ни в Бога, ни в высшие силы, ни в нечисть подземную не верил – так его учили в школе, втискивали в голову с другими сведениями в пионерском отряде, в мореходном училище и здесь, на Северном флоте. Тут отцы-командиры старались особенно. А они по этой части были людьми и настырными, и талантливыми, своего обязательно добивались.

Но ведь есть и другая сторона жизни, которую ему очень наглядно продемонстрировал этот паренёк. В чём в чём, а в мужестве, в твердости характера ему не откажешь.

Яско невольно проникся к новобранцу с крестиком на шее уважением. Вспомнил историю, рассказанную ему приятелем, таким же, как и он, мичманом. Только служит этот мичман далеко на востоке, в плавсоставе Тихоокеанского флота.

Родители у Васи Китобоя, как звали-величали приятеля, – коренные киевляне. Приехал Вася однажды к ним в отпуск с дальневосточными подарками, с икрой и балыком рыбы-красницы, посидел с предками, повечерял, попотчевал дальневосточными побасенками про китов, на которых в Америку перевозят через океан автомобили, слонов и железнодорожные вагоны. Иначе нельзя, потому что на сухогрузах слонов сильно укачивает, а груз может смыть их в воду. Ещё рассказывал про рыбу фугу, самую красивую и самую ядовитую среди всех морей, океанов, утром отвез предков на фазенду, как они называли сараюшку, поставленную на шести сотках, выделенных им заводом «Арсенал», где они работали, и на следующий день вернулся домой. Дома походил по квартире, пооглядывался малость, давно все-таки в ней не был, отвык, увы. Потом подогрел себе обед, сел за стол. Вдруг звонок в дверь. Пронзительный, длинный. В Киеве раньше в двери так не звонили.

– Интересно, кого же это принесло? – Выдернул из-за тельняшки салфетку, бросил на стол. Звонок был неприятным – очень уж настойчивый.

Открыл дверь и отшатнулся назад – перед ним стояли трое дюжих мужиков с квадратными подбородками. В руках держали пистолеты. От чёрных холодных зрачков пистолетов даже под мышками что-то заскребло. Но тем не менее спросил:

– Вам кого? – Отметил, что голос его все-таки не дрогнул, хотя перед чёрными стволами, наверное, должен был дрогнуть.

– Тебя, – ответил старший из тройки, он стоял посередине.

– Зачем?

– Вопросы здесь задаем мы, а не ты, понятно? – старший приподнял пистолет. – Пошли!

Дальневосточный мичман хотел спросить, кто эти гости и куда это «пошли», на какую Кудыкину гору, но вовремя сообразил, что этого лучше не делать, любой вопрос, даже слово любое сработает против него, в результате в голове может образоваться дырка от пистолетной рукояти, поэтому проговорил покорно:

– Сейчас, я только куртку возьму.

– Пошли, пошли! Никаких курток!

Раз «никаких курток» – значит «никаких курток»; он нащупал в кармане ключи от квартиры, хлопнул дверью, защёлкивая автоматический замок, и как был в старой тельняшке, с дырками под мышками, в домашних тапочках (хорошо, что они были кожаные, на резиновом ходу, как туфли), поспешил по лестнице вниз, сопровождаемый тремя вооруженными людьми.

Похоже, ситуация, в которую он попал, ландышами не пахнет, вряд ли ему сегодня будут преподносить цветы и произносить слова, соответствующие торжественному моменту, а ведь он сегодня решил пройтись по Киеву и посмотреть места своего детства, а заодно попить где-нибудь холодного пива, доставить себе удовольствие. Но вместо этого под тремя пистолетами отправляется неведомо куда. Вот ведь дела какие…

У подъезда стояли две машины. Как и положено – чёрные, только не «Волги», а заморские иномарки, чистенькие, вымытые.

Именно иномарки подсказывали ему, что имеет он дело не с суровыми органами, не с представителями властей, а с бандитами. Хотел спросить у предводителя, не перепутали ли его с кем-нибудь из знакомых киевлян, которых ожидала такая честь – конвой с тремя стволами, но и на этот раз смолчал, поскольку понимал: ребята эти цикаться не будут. Поэтому из трамвая лучше не высовываться.

Его засунули в середину здоровенной иномарки, велели повесить на рот замок, и чем тяжелее этот замок будет, тем лучше, и машина двинулась по тихой тенистой киевской улице.

Мичман нагнулся, посмотрел на свои ноги, с которых тапочки соскальзывали – не держались, хотя и были растоптанные, старые, но что было, то было. Хотел нагнуться, поправить, но сдержал себя: не надо этого делать, иначе пистолетом врежут по затылку.

Он понимал, что история эта может закончиться плохо – изрубят его в капусту и по шматку выбросят в сухую крапиву на каком-нибудь грязном пустыре. Всего выбросят, ничего не оставят, даже куска волос, выдранного, извините, из задницы. Грустно ему было сделалось, если не хуже, чем просто грустно.

Жаль, что он не знает молитв, не удосужился выучить, хотя время было, и нужда в молитвах была и ранее. Но не получалось, не выучил ни одной молитвы. А ведь бабушка, например, когда-то ставила его рядом с собой перед иконой и читала молитвы. Внука заставляла креститься, и он послушно это делал. Одна молитва ему особенно нравилась, хотя формулу «нравится – не нравится» применять здесь просто глупо: ну, разве может молитва не нравиться? Это же молитва, её обсуждать нельзя, её надо читать перед иконой вслух… Можно читать и про себя – Бог её обязательно услышит, можно и в галдящей толпе людей, без иконы – молитва все равно дойдет куда надо.

Он начал вспоминать ту давнюю бабушкину молитву, ведь русский человек должен перед смертью обязательно прочитать молитву, а ещё лучше – причаститься, если есть такая возможность. Как же звучали те слова? «Отче наш»… «Отче наш»… Машину тряхнуло на выбоине, рассекшей асфальт, – какие-то ассенизаторы или прокладчики самогонных труб раскурочили дорогу, а заделать её до конца не заделали, – мичман повалился на одного из охранников, лысого кренделя с густой бахромой, растущей прямо из носа.

Крендель грубо откинул его от себя:

– Держись прямо, кисель! Не растекайся!

Дальневосточный гость вздохнул и выпрямился, будто в самого себя загнал кол.

«Отче наш, Иже еси на Небесех! Да светится имя Твоё…» Молитва сама по себе воскресала в нем – вот что значит вместе с бабушкой молиться перед иконой, – проявлялась из притеми прошлого, возникала в голове, находила свою полочку, занимала там место. Неожиданно внутри у мичмана сделалось спокойно, будто ничего не происходило. Так спокоен бывает человек, который, поплутав изрядно в лесу, неожиданно натыкается на протоптанную тропку и дальше идет по ней, поскольку понимает: тропка эта нахоженная обязательно выведет к людям, к жилью.

«Отче наш, Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, Да приидет Царствие Твое, Да будет воля Твоя, Яко на небеси и на земли».

Тут обе машины, будто были привязаны к одной направляющей верёвочке или к прицепу, одному на двоих, совершили крутой поворот и втянулись в длинную, темную аллею, с двух сторон обсаженную благородными высокими туями.

В конце аллеи темнели глухие, как в воинской части, ворота, но это была не воинская часть, поскольку на воротах не было красной звёздочки, свидетельствующей о принадлежности подворья к армии, – ворота были выкрашены в обычный черный цвет. Краска бала свежая – ворота блестели, как хорошо надраенные голенища офицерских сапог.

На несколько мгновений машины остановились перед воротами, из будки вышел человек в чёрной одежде. Он ещё издали засек гостя – мичмана в домашней поношенной тельняшке, понурого, с опущенными плечами, – приблизился к автомобилю, глянул на пленника.

Сидевший впереди молодец наклонил голову, не сказал ни единого слова, – этот моряк с нами, мол, и охранник ткнул пальцем в сторону ворот. Над воротами тут же завозился, заскрипел суставами плохо смазанный железный механизм, две тяжёлые створки, похожие на самостоятельные толстые стенки, стали отползать в глубину пространства, освобождая место для проезда.

Мичмана привели в большой зал, где было много хрусталя и ковров, в глубоком кожаном кресле сидел человек с восковым, жёлтого костяного цвета лицом и неторопливо потягивал из длинной золочено-резиновой трубки кальян… Любитель был, восточные курева обожал… Увидев мичмана, он попытался сдвинуть вместе брови, но сердитого выражения у него не получилось – брови у него давным-давно вылезли. Надо полагать, от старости лет – ведь этому герою восточных сказок было не менее девяноста. Либо брови съела какая-нибудь неведомая болезнь, название которой дальневосточный мичман не знал.

– Это он? – недовольно проскрипел старик.

– Он.

– Точно?

– Абсолютно точно, шеф.

А мне кажется, что не точно, – скрип, выползающий изо рта старика, неожиданно сделался ласковым, и мичман мигом почувствовал опасность: знал по прежней поре, что означают ласковые нотки, внезапно появляющиеся в голосе таких людей. «Отче наш, Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, Да придет Царствие Твое, Да будет воля Твоя, Яко на небеси и на земли». Молитва, которую он повторял вслед за бабушкой, протиснулась сквозь годы, отряхнулась – он вспомнил её, поскольку пришёл к выводу – не милиция может спасти его, не пожарники с их лестницами – почему-то именно они пришли в его голову, – а только молитва. И не родные вооруженные силы, а молитва.

И он продолжал читать про себя молитву, вернее то, что вспомнил. Человек с костяным лицом продолжал спокойно посасывать золотой мундштук своего кальяна, охранник, неподвижно стоявший около кресла, буквально сверлил глазами мичмана, контролируя каждое его движение.

Если бы мичман резко шевельнулся или сделал хотя бы один шаг к «солнцеликому» патрону, охранник просто-напросто перекусил бы ему горло. Расклад сил был понятен. Мичман продолжал молиться, вспоминая своих дальневосточных друзей, корабль свой, который считался хоть и океанским, но в океан не выходил, обслуживал береговую линию, и улыбчивых знакомых, ожидавших его на берегу, – в основном женского пола. Ему делалось легче, и он начал надеяться, что передряга, в которую он попал, закончится благополучно, он выскочит из неё.

В хрустальном зале, где каждая стекляшка блистала золотым отсветом, пускала в пространство нарядные блики, делавшие зал праздничным, сказочным и немного таинственным, вновь появился старший того самого конвоя, который привез мичмана сюда.

Сумрачно глянув на мичмана, старший подошел к солнцеликому и зашептал ему что-то на ухо. Старик, не вынимая изо рта мундштука, качнул головой согласно и, поморщив лоб, шумно схлебнул сладковатое воздушное варево, которое высасывал из сосуда.

– Пошли! – сказал старший и, подойдя к мичману, взял его за локоть. Пальцы у парня были железные, не вырваться – видать, каждый день ходил на тренировки.

– Куда? – непонимающе спросил мичман.

– Куда, куда… Вот непонятливый! – Старший недовольно хмыкнул, но продолжать разговор не стал.

Во дворе, обшитом ровными каменными плитами, он поманил к себе пальцем одну из чёрных машин, та послушно тронулась с места и через мгновение остановилась рядом с ним.

Подтолкнул к машине мичмана.

– Куда? – угрюмо поинтересовался мичман.

– Куда скажешь, туда и отвезут.

– Мне бы домой, откуда вы меня забрали.

– Вот туда тебя и отвезут. А нас извини, мужик, ошибочка вышла.

Через полчаса мичман уже находился за столом, на котором стояла тарелка с остывшим борщом.

– Если бы не молитва бабушкина, вряд ли бы я вернулся тогда домой, – втолковывал он потом мичману Яско, – молитва меня спасла.

Этот случай, рассказ о нём сейчас и вспомнил Анатолий Яско. Товарищ его дальневосточный был таким же безбожником, как и Яско, так же гонял подчинённых, словно сидоровых коз, если у кого-то в тумбочке или обычном настенном ящике обнаруживал бумажную икону либо какую-нибудь брошюрку церковного содержания, так же, как и Яско, не терпел, наказывал виновного.

Но вот жизнь прижала его, придавила коленом к стенке, и он сразу вспомнил, что есть Бог… А Яско? Яско об этом ещё не вспомнил. Он глядел на мокроголовых, беззаботно галдящих новобранцев, неожиданно засёк, точнее, каким-то внутренним нюхом, аппаратом, вживлённым в сердце, в душу, почувствовал, как у него почти невесомо, неощутимо задёргался один глаз. Левый, с той стороны, где находится сердце. Может, это до него дошёл какой-то сигнал сверху, позыв, свидетельствующий о том, что он не очень-то правильно живёт, надо менять направление своей жизни? А?

…Прошло несколько лет.

За прошедшее время Яско и в походах, самых разных, успел побывать, и на берегу послужить, и в ледяную воду опрокинуться, и жареной трески, пойманной в воде родного моря, съесть столько, что мичмана можно было уже называть «тресковой душой» …

А что! Треска, только что выловленная, вытащенная из воды и прямиком проследовавшая на сковородку, очень сильно отличается от той трески, что мы видим в магазинах. В магазинах – это рыба, доведённая до состояния фанеры, которая, жарь ее или парь, или в котел сунь, все равно съедобной не будет, из этого фокуса ничего не получится, потому-то работяги в городах к такой треске относятся с пренебрежительным фырканьем, а деревенский народ, разбалованный парным молоком и домашней курятиной, вообще отворачивает голову в сторону, но вот треска, вытащенная из моря, – это совсем другой коленкор. Это живая еда, ни с чем не сравнимая, ни с курицей, ни с жареной бараниной. Легко может соперничать с осетриной или севрюжатиной, а вообще-то, если перед мичманом поставят две тарелки: в одной будет жареная осетрина, а в другой жареная треска, он тарелку с осетриной отодвинет в сторону, займется треской. И так, наверное, поступит добрая половина личного состава Северного флота.

И даже больше, чем половина. В последнее время на севере появились крабы. Много крабов. Кто-то из головастых учёных советской поры, обследовав Баренцево море, которое на многих зарубежных картах обозначено как Норвежское (в давнюю старину, когда мореходы еще только начинали ходить по северу, норвежцев звали баренцами, так величалась их национальность), пришел к выводу, что здесь вполне могли бы прижиться камчатские королевские крабы… а камчатские крабы могут быть огромными, с метровыми клешнями, в зарубежных ресторанах иной гурман за такого краба легко выбрасывает тысячу долларов и не жалеет об этом, – в общем, камчатский краб – это достойное «животное», на которого не жалко распахнуть свой кошелёк.

Ученые боялись, что крабы на мурманском севере не приживутся, замёрзнут, но они не только не замёрзли, но и начали размножаться с угрожающей скоростью, поедать рыбью икру и мальков, некоторые ценные популяции рыб вообще поставили на грань исчезновения.

Ловить крабов было запрещено, но остановить это «татарско-киргизское» нашествие иным способом было нельзя, поэтому очень скоро отыскались люди, которые занялись не только ловлей этих королевских особ, но и наладили цепочку их скоростной поставки в Ленинград, в тамошние рестораны. Ресторанов при Горбачёве развелось довольно много, при Ельцине ещё больше, не все они были чисты на руку, и контрабандных костяных гигантов с камчатской родословной принимали в них очень охотно. И платили за них неплохо. Но деятельность подпольных предпринимателей особого ущерба крабовому поголовью севера не принесла, армия этих ходячих деликатесов не редела, а совсем напротив. Яско видел материалы подводных съёмок, сделанных флотскими кинооператорами, и у него мурашики по коже начинали бегать.

Крабов на дне Баренцева моря напластовалось столько, что на подводную телесъемку этих чудовищ было страшно смотреть. Взор мозолили своими медленными угрожающими движениями какие-то инопланетные чудовища, беспощадные механизмы, готовые напакостить человеку; если не съесть их, они съедят нас и сделают это с удовольствием, легко. Превратят в какую-нибудь жидкую, плохо пахнущую бурду, загрязняющую дно моря.

Поскольку мозгов у крабов все равно нет, чтобы понять, надо это делать или нет, они не могут, желудок у этих существ гораздо главнее головы, то в ста случаях из ста человек обязательно будет съеден. Либо успеет убежать от железных монстров. Третьего не дано.

Военные моряки это знали и в обиду себя не давали, на какой-нибудь стоянке, где офицеры притупляли свою бдительность по части управления воинским коллективом, матросы обязательно забрасывали за борт спиннинг с грузом потяжелее, на тройник насаживали требуху, добытую у кока… Главное, чтобы требуха эта издавала запах. Даже не издавала, а скажем так, излучала его.

На запах обязательно подгребется какой-нибудь членистоногий скрипучий гигант и поспешит попробовать вкусность, брошенную ему. Вот тут-то теряться никак нельзя. Надо сделать резкую подсечку, чтобы у краба осталась одна дорога – в котел с кипящей подсоленной водой и близкое знакомство с лавровым листом и большим количеством горошин черного перца.

Больше всего крабов водилось в старой немецкой гавани Лиинахамари, это у фрицев была не просто гавань, а база. Там имелся не только жилой посёлок, магазины, госпиталь и тоннели для подводных лодок, там даже публичный дом был. Состоял из нескольких классов, начиная с дам, приготовленных для высшего офицерского состава, кончая вертихвостками для рядовых мареманов.

А в последние годы в бухте начали разводить лакса – балтийского лосося, и в воду выбрасывали много всякой всячины, которую любили крабы, они за этой требухой приплывали, наверное, аж из-под самого Шпицбергена, шарились по дну, скрежетали доспехами, дрались, обижали разную рыбью мелочь, которой тоже надо было чем-то питаться.

Однажды не удержался и Яско, попробовал также попытать счастье в ловле краба. Отходами от хозяйств по разведению рыбы не пользовался, пошёл к коку, которого знал давно и мог обратиться по любому поводу.

Кок, посмеиваясь над приятелем, выдал ему то, что надо – кусок свежей говяжьей требухи. Пожелал:

– Ловить тебе, Геннадьич, не переловить!

– Попробую! – серьезно ответил Яско.

– Поставь перед собой задачу – поймать краба величиной с тарантас генерала Миллера!

– А кто это такой?

– Да был один, Верховным правителем в годы Гражданской войны работал. В Архангельске сидел. Мурманск ему, по-моему, тоже подчинялся.

– И что, он в карете ездил? Авто у него не было?

– Иногда не было. Колеса кареты у него имели золотые спицы.

– Модник, однако.

– Модник – не модник, а женат был на внучке Натальи Гончаровой, жены Пушкина.

– Лучше бы он был женат на внучке самого Пушкина.

– Ну, как сложилось, – кок раскинул руки в стороны, будто обмерял крупную рыбу, – так сложилось.

– Выходит, повезло только наполовину.

– Фамилия у него что, еврейская?

– Не еврейская, а немецкая. Типичная причём.

Поймать краба величиной с карету, конечно, можно, но только не в Лиинахамари, а где-нибудь у берегов Чили. И это вполне реально. А в Баренцевом море, тут и норвежцы могут неправильно понять русских моряков. Впрочем, насчёт норвежцев Яско подумал просто так, на всякий случай, – а вообще-то дела до норвежцев ему нет никакого, ну совершенно никакого.

Яско приладил к блесне тройник покрупнее и покрепче, насадил на него требуху – спасибо коку, не пожалел добра для друга, поплевал, как на обычного рядового червяка, и спустил под корму родного эсминца.

Первая поклёвка последовала очень скоро – резкая, внезапная, от которой даже в ушах что-то застучало, Яско подсёк и отрицательно покачал головой – слишком рано это сделал, краб ловко отгребся в сторону: человека он почувствовал гораздо раньше, чем тот почувствовал его. «Все равно не уйдешь, – возникла в Яско жесткая мысль, – закуска к пиву будет у нас обязательно».

Подумал о том, что подсекать краба надо резко, только резко, чтобы тройником пробить хитиновую броню. А не пробьёшь – краб только ухмыльнется и отвалит прочь: нашли, мол, дурачка на четыре кулачка. Фиг вам!

«Нет, это вам фиг!» – минут через двадцать Яско резким движением подсёк краба, по тому, с какой силой тот дёрнул леску, понял – на карету, конечно, не тянет, но на тачку, которыми пользуются грузчики на вокзалах, когда перевозят чемоданы с одного перрона на другой, точно потянет. Теперь надо сделать все, чтобы этот дядя, вооружённый клещами, поближе познакомился с коком. Кок – человек обаятельный, деликатный, крабу понравится. Яско, впившись пальцами в бобышку катушки, сделал несколько оборотов. Краб был тяжелый, тащить его наверх – все равно что поднимать со дна какой-нибудь разбухший сундук. Или того хуже – бабушкин гардероб. На это никаких сил не хватит. Яско не выдержал, выругался.

Когда силы кончились, он неожиданно подумал: а стоит ли овчинка выделки? Может, полоснуть ножом по леске и подарить членистоногому все скопом: требуху, хороший крепкий тройник (пусть ест!), свинцовый груз и блесну в виде натёртой до блеска железной ложки. Яско стиснул зубы и отрицательно помотал головой: только этого не хватало!

Как краб ни сопротивлялся, как ни дергался, Яско все-таки одолел его, подтянул к борту корабля и когда с помощью ребят из своей БЧ-2 – второй боевой части – вытащил на борт, довольно потер руки: «Это победа!» В следующий миг охнул: пальцы-то он содрал себе до крови, хоть перебинтовывай. Смотреть на краба, добытого мичманом, прибежали разогретые подпалубным теплом, пахнущие техническим маслом люди, даже из машинно-котельного отделения БЧ-5. Из самой глубины корабля, можно сказать – из железной бездони.

– Ну, мичман, ну, мичман, – понеслось по кораблю восторженное, – в конце концов, донеслось и до командного мостика, – удивил ребят величиной своей бескозырки!

К крабу-карете добавили еще несколько крабов-помельче и для коллектива устроили крабовый ужин. Жаль только, пива не было. На корабле пиво пить нельзя.

Дул ветер, который не любят все северные люди, где бы они ни находились, на суше ли, на воде, под землюй, вообще в любом месте человеческого обитания – северный ветер, воспетый в протяжных печальных песнях… Сиверко, северок, северняк. Кто какое слово находит для лютого ветродуя, способного вышелушить человеку зубы изо рта, тот такое слово и употребляет. Хотя Яско не встречал ни одного морехода, ни одного тундровика, который отпустил бы в адрес северняка доброе словечко. Не было таких людей, и этим все сказано. Ничего больше можно не добавлять – никаких характеристик, никаких слов.

На душе было тревожно. В команду недавно пришло пополнение, молодые, еще не обкатанные морем ребята. Конечно, в учебном отряде они кое-какие навыки приобрели, но, чтобы выходить в море, быть там человеком на своем месте, бойцом, нужно предварительно серьёзно походить по морям, по волнам, привыкнуть к качке, к падению с огромных волн вниз, в пропасть, научиться пересекать палубу в шторм не в раскоряченном виде, а так, чтобы перед любимой девушкой не было стыдно. Всякое может быть с неопытным молодым моряком в море… Поэтому скулило что-то в душе, скребло там…

Яско оделся потеплее, поплотнее, так, чтобы остаться сухим, если его с головою накроет волна, поддернул под самый подбородок молнию меховой куртки, на голову натянул капюшон и через полминуты был на зенитной площадке.

Кроме орудий главного калибра у эсминца была мощная зенитная защита со всех четырёх сторон. Корабль мог защититься и от ракет, и от любой другой летающей напасти, если она неожиданно объявится в воздухе. Зенитные пушки и пулеметы стояли на носу эсминца, на юте – кормовой части корабля, по бортам слева и справа.

Везде дежурили матросы БЧ-2, вахта была круглосуточной, – хлопцы засекали всякие мелочи в пространстве, перемещения, особенно их интересовали всякие движущиеся предметы; все более-менее стоящие, заметное, крупное они обязательно заносили в журнал.

Стоять на вахте в такую погоду – штука неприятная, холодная сыпь, несмотря на теплую одежду, возникает не только на щеках, но даже на носу, острекающий сквозняк гуляет по хребту, по спине, часто снизу, с воды, сюда долетает морось, бьет в лицо, холодит руки… От этой мелкой, жгуче-солёной водяной пыли не спасают даже непромокаемые плащи.

Океан есть океан, на то он и называется Северным Ледовитым. Для географического удобства океан делится на моря, Баренцево море – самое щадящее из тех, что находятся на высоких северных широтах, в нем, в его поведении хоть иногда можно уловить нотки сострадания, сочувствия к человеку, а вот моря, расположенные восточнее, они – жестокие, беспощадные, жалости не знают совершенно.

С другой стороны, эсминцы в восточных морях не ходят совсем, опасаются быть раздавленными тяжелыми льдами, самые опасные из которых – паковые, на тех пространствах ходят только ледоколы.

Яско проверил дежурного на одной зенитной площадке, переместился на другую: как тут народ живет? Перемещения по кораблю в сильный шторм, при машинах, работающих в полную мощь, – штука опасная, в любую минуту из обычного человека всякий мореход может превратиться в заурядного искателя приключений, которого и голодный белый медведь может, извините, схарчить, и недовольный морж покусать, и рыба, состоящая лишь из огромной головы и хвоста, к которым прилеплен желудок и больше ничего нет, напугать до икоты. Но Яско был мичманом опытным, ловким и хорошо знал, как держать себя в море в лютый шторм.

А что знает, что может мальчишка, даже если он окончил военно-морское училище, и не просто училище, а высшее и носит на погонах лейтенантские звёздочки? Знания у него, конечно, есть, за партой получил, но без практики знания эти почти ничто, их надо укрепить, сцементировать, смазать, подпереть, извините, практикой, и тогда в море можно чувствовать себя мореходом.

Перебрался мичман на третью площадку, а там сидит малец в походном матросском обмундировании, глазами испуганно хлопает, весь синий, как ободранный куренок на прилавке продуктового магазина, а губы, те вообще уже перестали синими быть, сделались белыми, будто обмороженные, трясутся и, несмотря на ознобную дрожь, слиплись… Крепко слиплись, будто их склеил лёд, расклеиться никак не могут. Яско понял, что этому матросу плохо, потряс его за плечи. А у того голова болтается, как у щенка, который собирается подыхать. От жалости у мичмана даже горло сжало.

– Матрос, как тебя зовут? – прокричал он, стараясь одолеть грохот волн.

– Леша.

– Леша – это хорошо. А фамилия как?

– Лаврентьев.

Не по форме, конечно, ответ, но все-таки что-то человеческое в этих речах есть. А формы при крайней синюшности клиента просто быть не может – исключено. Яско отёр ладонью мокрое лицо, спросил:

– Врагов на горизонте не видно?

Лаврентьев отрицательно помотал головой. Тоже достойный ответ. Хотя и бессловесный.

– Вот что, матрос Лаврентьев, – Яско взял замерзшего паренька за плечо, встряхнул, – давай-ка поступим так. Иди-ка ты в свой кубрик, погрейся там немного, а я за тебя подежурю.

– Бросать свой пост я не имею права, товарищ мичман.

– Верно, не имеешь, – Яско одобрительно наклонил голову, с каким-то странным посторонним интересом проследил, как с капюшона под ноги ему полилась вода. – Но я твой командир и ты не имеешь права не выполнять мои приказы. Понял?

Паренек всхлипнул и согласно наклонил голову.

– Вот-вот, не имеешь, – повторил Яско ворчливо, – поэтому марш отсюда в кубрик! Погрейся, и яйца свои погрей, не то отвалятся. А ты еще молодой, тебе жить да жить, да детей плодить…

Грубовато, конечно, по-казачьи, так привыкли выражаться в его городе Острогожске, и мичман в этом деле от своих земляков не отставал, также иногда выступал в «духе жанра». Сейчас, например, выступил… В лицо ему снова ударила колючая соленая плеть, чуть глаза не выхлестала, зар-раза, мичман стер воду ладонью и, округлив глаза, рявкнул на матроса Лаврентьева:

– Ты еще здесь, Леша хренов? А ну, немедленно в кубрик, в тепло! Почему не выполняешь приказ командира? Под трибунал захотел? Я тебе устрою это очень быстро, воробей мигнуть не успеет, как ребята из комендатуры явятся и возьмут тебя под микитки… Этого хочешь?

Молодой матрос растворился в считаные миги.

С неба тем временем повалил тяжелый мокрый снег. Раньше морось летела неприятная, жгучая, вначале это была мокрая пыль, потом пыль покрупнела, а сейчас валом обрушился снег. Одна такая слипшаяся плюха может запросто свалить с ног какое-нибудь нехилое животное, зверя, – например, песца.

Море разом сделалось слепым, видимость стала – ноль. Как в сильном тумане. При мороси, пыли этой назойливой видимость еще была, а сейчас нет её, и пока снежный заряд не пройдет, видимости никакой не будет. Такова «селявиха», как говорят некоторые продвинутые моряки в команде БЧ-2.

С другой стороны, снежный заряд не должен быть долгим, пора долгих зарядов, как и климатических капризов, еще не наступила. На крюке перед ним в непромокаемом чехле висел бинокль. Яско извлек его из чехла, приложил к глазам: видно чего-нибудь или кроме серой снежной каши, от которой по телу бежит холодная дрожь, – ничего?

Ничего не было видно. Только под мышками возникала неприятная колкая дрожь. Собственные глаза в такую погоду зорче, надежнее бинокля. Мичман вздохнул и засунул бинокль в чехол. Придётся обойтись «собственными возможностями», другого, увы, не дано. Пока не дано.

Заряд действительно вскоре прошел, море потишело, а ведь ярилось так, что из корабельной брони могли запросто повыскакивать заклёпки. Силища вселенская – вот что это такое, а не море!

Небо той порой немного очистилось, пространство развернулось, попятилось, словно бы освобождая путь эсминцу, хотя кораблю заряд ушедший – тьфу, ничто с капустными котлетками, он скорости не сбавил ни на каплю, кажется, даже прибавил, похоже, опаздывал к месту дежурства. А достигнет точки, которая нарисована на оперативных штабных картах, даст машине «Полный назад!», а потом «Стоп!» – и можно будет оглядеться.

Место дежурства – это стоянка в море. Поболтавшись немного на чугунных волнах, переговорив с берегом и с таким же бедолагой – эсминцем, стоящим в охранной цепи дальше по широте, родной корабль бросит якорь прямо в открытом море, поскольку глубины здешние позволяют сделать это. А дальше известное дело – стать здесь своим, подобно железной паковой льдине, оторвавшейся где-нибудь на севере от своей могучей мамки и подгребшейся сюда, слушать, видеть и вообще засекать все, что появится в округе.

Кроме, наверное, касаток, белуг да здоровенных полярных чаек, белых медведей, хотя им еще рано появляться здесь, это произойдет позже, когда море покроется льдом, да разной летающей и плавающей мелочью тоже. Воздух вокруг эсминца сделался чище, суше, облака приподнялись, под ними неожиданно возникло зеленоватое, какое-то дрожащее, неспешно переливающееся, почти неоновое свечение, бросило на воду несколько ярких бликов, сдвинулось из одного края пространства в другой, пройдя по всему небу, родило еще один слой света, посильнее и поярче.

Яско поднял голову, мокреть смахнул с лица ладонью: северное сияние всегда привлекало его, было в нем что-то очень манящее и одновременно таинственное, даже колдовское, – подумал, что самые насыщенные, самые яркие сияния бывают в пору более позднюю, когда зима разворачивается во всю свою ширь и удивляет северный люд не только световыми концертами, но и многим другим – и метелями, и ледовыми подвижками, и длинной полярной ночью, и первым солнцем, которое появится лишь в феврале.

На родине мичмана зима тоже часто бывает выдающейся, красочной, так что многие его земляки любят зиму, например, больше, чем лето. И вспоминают потом о ней чаще, чем о лете.

Небо той порой посветлело ещё больше, сделалось цветнее, появились в нем какие-то восторженные краски, и вот, возникали какие-то теплые домашние мысли.

Северное сияние полыхало теперь во всю ширь, в полное небо, не было ни одного незанятого цветным светом кусочка, все играло. Яско никогда не видел, чтобы небо было таким. А сияние тем временем сбилось в одно место – светлую небесную площадку, возникшую вдалеке, на высоте, стало ярким, очень ярким и начало, увеличиваясь, приобретая очертания человека, придвигаться к эсминцу. Яско во все глаза смотрел на это полярное диво, свечение его было редкостное, такого он не видел никогда. Хотя здесь, на севере, мичман все свои зубы сточил, скоро, глядишь, даже картошку есть будет нечем, а уж насчет глаз и говорить нечего.

В следующее мгновение он уже начал удивляться другому: комок света стал преображаться и вскоре принял очень четкие человеческие очертания. В руках человек держал большой крест. Вглядевшись в видение, точнее – в явление, а еще точнее – в Богоявление (это Яско понял буквально через мгновение), он узнал человека, находящегося в небе.

– Иисус Христос! – неверяще воскликнул он. А человек приближался сверху к эсминцу, увеличивался, сияние, окружавшее его, усиливалось.

– Иисус Христос! – воскликнул мичман вторично. Никакого неверия в его голосе не было.

В жизни своей он не прочитал ни одной молитвы, не знал их, даже казачьих молитв своих предков, служивших на засечной черте земель и оберегавших их от налетов лихих племен с юга, не знал, вот ведь как, а тут все молитвы всплыли в его голове разом и он начал читать их одну за другой. При всем том мичман прекрасно понимал: он видит самого Бога, увиденное заставило его опуститься на колени, на глазах появились благодарные слёзы. И это происходило с ним, который когда-то не жалел резких слов, отчитывая иного молодого матроса, если видел на его шее цепочку или шнурок с крестиком.

– Ты чего, удушиться этой веревкой во сне хочешь? – спрашивал он своим командным голосом.

Кто-то из подчиненных матросов угодливо поддакивал ему, кто-то просто молчал – понимал, что Яско не прав, но ничего против сказать не мог. Ведь мичман коммунист, а раз коммунист, то значит – атеист и по-другому у него, как у атеиста, просто быть не может. Только так.

Мичман не устоял на ногах, опустился на колени, даже не засёк, как это сделал, потом он отметил этот факт в своих дневниковых записях. Удивлялся даже тому, что, отчитывая матросов, носивших крестики, называл веру, православную веру глупостью. Как он мог докатиться до такой низости, можно сказать – подлости, предательства той веры, которая помогала его предкам выжить?

Яско не выдержал и заплакал – никогда, ни в какой беде, ни в радости, ни в ошеломлении он не плакал, а тут заплакал. Одновременно в нем возник страх – тоже штука совершенно неведомая ему: раньше он никого и ничего не боялся, никогда не пасовал, не был ни суеверен, ни пуглив, чтобы дрожать при каждом постороннем чихе, раздавшемся за спиной, ни, напротив, дубоголов, чтобы ни на что не обращать внимания. Кожа у него была дубовая, а тут навалился страх.

Объяснение ему Яско нашёл очень скоро: явление Всевышнего – это предупреждение, что предстоят очень суровые времена, будут испытания, которые многие не выдержат, и, что самое плохое – распадется страна, в которой жил мичман, его подчинённые, друзья и вообще тысячи, миллионы людей.

Он не помнил, как явилась смена, как сдал вахту, которую добровольно нес за юнца, как вообще спустился в свою каюту, как упал на койку и отключился – мигом забылся, погрузившись в сон. Уснул буквально в считаные полторы или две минуты.

Когда очнулся утром, то неожиданно подумал: а ведь это все ему приснилось, в яви же, на деле ничего этого не было – и все тут!

А как же молитвы, которые он читал, стоя на коленях?

Только потом, позже он окончательно понял, что это было знамение, предупреждавшее о великой беде, нависшей над русской землей, – о распаде государства с вдохновенно-красивым, почти песенным названием Советский Союз. Всевышний предупреждал: люди, будьте бдительны, сатанинские силы не дремлют… Но осознание этого пришло позже. А тогда он, проснувшись, долго слушал, как волны бьются о стальной стосорокаметровый корпус эсминца, откатываются, потеряв форму и силу, назад, затем возвращаются вновь – и так до бесконечности… Впрочем, не до бесконечности, а до той минуты, пока не начнут поднимать со дна морского якорь.

Умывшись холодной, как лед, водой (кстати, вода в северных морях часто зимой имеет минусовую температуру, ниже нуля, – например, минус два, минус три – при нулевой температуре не замерзает, поскольку в ней очень много соли), побрившись, сделав короткую зарядку, он появился в команде БЧ-2. Оглядел своих ребят, словно бы в лицах их, в глазах, смотревших пристально и одновременно доверчиво, можно было что-то прочитать, в том числе и по поводу вчерашнего знамения, но ничего не прочитал.

То, что видел он, его подчиненные не видели, им знамения не было, это Яско понял, хотя понял не в тот миг, не сразу.

А причина явления Иисуса Христа окончательно стала понятна вообще через несколько лет после того боевого дежурства на корабле, когда трое красноносых героев из Беловежской Пущи, изрядно подогретые, подписали бумагу о том, что желают жить в отдельных государствах, под своими флагами и своими гимнами в России, на Украине, в Белоруссии, Яско стало понятно и неудобно перед самим собой, перед собственной совестью, перед верой православной, перед Богом: как же он посмел усомниться в знамении, в увиденном?

Со всеми делами безбожными, с атеизмом этим, пальцем сотворенным, с беседами в матросской среде на счет того, что Бога нет, пора кончать… А то, что он молод слишком, неопытен, самонадеян – это в минус ему, а не в плюс, за этим укрываться нельзя.

Жизнь двинулась дальше.

Мичману Яско стало понятно окончательно, что на людей накатывает большая беда и надо предпринять все усилия, чтобы этой беды избежать. И наверняка, как полагал мичман, предупреждён был не только он один – предупреждение получили и другие люди, живущие в России.

Сам он хорошо знал не только Североморск и Мурманск, не только поселок Гранитный, где находилась отдельная морская база, но и Россию средней полосы, поскольку жил в самой её серединочке, чернозёмной и хлебной, яблочной и вишнёвой – в Воронежской области.

И жену здесь себе присмотрел, женился стремительно, он вообще большую часть из того, что делал в жизни, делал на скорости, стремительно.

Приехал к себе домой в Острогожск, в отпуск, и после завтраков-обедов на боевых северных кораблях, после макарон по-флотски, борщей, в которых половник стоит стоймя, как весло в руках гипсовой девушки, украшающей оздоровительный лагерь, не падает, понял, что Острогожск – это совсем другое… И еда тут другая.

Захотелось мичману чего-нибудь домашнего, местного, чтобы и детство вспомнить, и острогожский вкус родной хаты ощутить, – и он взял да пошел на рынок. Там, среди торговых рядов скатерть-самобранку можно было найти на любой вкус, и кушать что угодно, любое лакомство. Рынки средних городов России всегда этим славились.

Сметана, творожок, маслице – это можно было купить не только у бабули в торговых рядах, но и в молочной лавке; такая на рынке тоже имелась. Мичман первым делом свернул в нее.

Открыл дверь и видит – за стеклянной витриной, украшавшей прилавок, стоит девушка – такая пригожая, такая красивая, такая неземная, что у мичмана даже дыхание перехватило – ни туда, ни сюда.

Дыхание Яско привел в норму довольно быстро – умел это делать, но вот что надо сделать, чтобы девушка смотрела на него не на как обычного покупателя, пришедшего полакомиться сметаной, да заодно и сладкого острогожского масла прихватить, а обратила самое серьезное внимание.

Что надо предпринять? Спросить: «Девушка, вы из какой сказки взялись?» Вряд ли удобно задавать такой вопрос, хоть и тонкий, но грубый. Или такое сымпровизировать: «Девушка, вы помните, в прошлом году мы с вами в городском саду дважды танцевали под песню Ободзинского?»

А вдруг она вообще не умеет танцевать? Обошелся мичман самым простым, он сказал:

– В городе объявились хулиганы, я об этом слышал – это точно. Позвольте я после работы провожу вас домой?

В ответ не прозвучало ни «да», ни «нет». Но это была уже победа. Так решил мичман Яско. Крохотная, в полногтя всего величиной, но победа. Достаточно сделать еще пару-тройку шагов, и он будет уже знать ее имя с отчеством, и фамилию, и даже дату рождения.

Яско вернулся домой с бидоном разливного молока, большим свертком, в котором был упакован рассыпчатый сладкий творог, и литровой банкой сметаны, на которой сохранилась старая цветная этикетка «Огурцы нежинские».

Дома основательно подкрепился, отдохнул и вечером, когда солнце потихоньку покатилось вниз, оказался у дверей молочной лавки.

Когда девушка, которую, как выяснилось, звали Надей, вышла на улицу, нарядно одетая, она была неотразима. С легкой, летящей походкой, с улыбкой и тихим светом, которым был наполнен ее взгляд, таких девушек на севере не было, а на Мурманской земле – тем более, поскольку там обитает в основном народ мужского пола, военные мужики. В большинстве своем – при погонах. У мичмана снова перехватило дыхание.

Он вежливо наклонил голову. О чем говорить с этой красивой девушкой? О погоде? Яско невольно усмехнулся, – над самим собой усмехнулся. Когда не о чем говорить, рассуждают обычно о приятности тихого ветра и диковинных очертаниях кучевых облаков, либо рассказывают анекдоты, а это, как известно, юмор, взятый напрокат… Нет, ни погода, ни климат, ни шелест листьев на деревьях в разговоре с девушкой – не помощники.

Тут нужны совсем иные темы, и слова, естественно, иные.

– Вы, конечно же, казачьего роду-племени, – утвердительно произнес он.

– Конечно же!

– Значит, вполне возможно, корни вашей фамилии уходят во времена царя Алексея Тишайшего…

– Возможно, – спутница взглянула на мичмана с неожиданным интересом. С ней еще никто никогда не начинал так разговор.

– Город-то наш был образован по личному указанию царя Алексея Михайловича в тысяча шестьсот пятьдесят втором году… Место тут стратегически выгодное, река Тихая Сосна, меловые холмы, недалеко протекает Дон. Есть леса, в которых легко можно спрятать хорошо вооруженную дружину, и степь, где можно разместить все татаро-монгольское нашествие… Все, до последнего кобыльего хвоста.

Надежде стало интересно с этим человеком. Ни она сама, ни спутник ее не заметили, как пришли к дому Надежды.

– Завтра я приду снова, чтобы проводить вас после работы домой, – сказал мичман и потянулся к руке Надежды, чтобы чмокнуть ее, но девушка поспешно убрала ее – не была знакома со светскими правилами Северного военно-морского флота.

Мичман все понял и улыбнулся широко – эта девушка ему нравилась все больше.

На третий день знакомства Яско предложил Надежде руку и сердце – и дело покатилось к свадьбе. Яско потом много раз вспоминал то благословенное время и счастливый поход в небольшой молочный магазин, где он нашел свою судьбу.

Вспоминал и другое – как приехал к родителям жены – надо было познакомиться, подружиться с ними и вообще полюбопытствовать, чем народ дышит в деревне.

Там-то и столкнулся с несколькими интересными персонажами, да и сюжетами тоже, мичман даже не ожидал, что такое вообще может возникнуть. Но возникло ведь…

Народ в деревне жил в основном блондинистый, белесый, а Яско на прическу – чернявый. Причем непонятно, почему такой, в его роду большинство мужиков было блондинами с голубыми глазами, а Яско – темноволосый с карими глазами… Наверняка через века в нынешние дни пролезла какая-нибудь татарская или скифско-сарматская кровь, проявилась очень броско, ярко. На это обратили внимание местные мужики, у которых волосы имели цвет зрелой пшеницы.

По деревне пошел шепоток, который вызвал у Яско улыбку:

– Гляньте-ка, а Надюха вышла замуж за нерусского. Кавказец ее муж, точно кавказец!

Соседом у родителей жены был суровый мужик дядя Ваня по прозвищу Пушкин. Яско фамилию его так и не узнал, зато кличка у него была знатная. При таком прозвище даже паспорт иметь не надо.

Был Пушкин мужиком скрытным, недоверчивым, молчаливым, – редко кто мог похвастаться тем, что поговорил с дядей Ваней Пушкиным. Яско думал, что и с ним так будет, ан нет. Как-то он выглянул на солнышко погреться, а к нему через загородку Пушкин тянется… С вопросом:

– Ну, как там у вас в Грузии народ поживает? Нормально или не очень?

– Нормально, еще как нормально, – едва совладав с собою, чтобы не рассмеяться, сказал Яско. – Только вот такая штука – при нашей нынешней расхристанности Грузии Сталина не хватает…

– Да-а? – удивленно протянул Пушкин и неожиданно засуетился – видать, замечание мичмана на счет Сталина задело его за живое. – Ну-ка, ну-ка, сосед, переползай-ка ко мне, в мой курень, мы это дело сейчас обкашляем.

Такое поведение Пушкина удивило односельчан: дедок этот своенравный, никогда ни с кем не заговаривал первым и уж никогда никого не приглашал к себе.

Вообще-то он был заслуженным человеком, ветераном, морщинист был, как перезрелый осенний гриб, с горбом на спине и большим любителем выпить. Особенно когда бабка забывалась со своими ухватами, рогачами, печными делами, готовкой и так далее…

Для Пушкина это время было самое желанное. Он потихоньку, полегоньку втайне от властей и милиции гнал очень недурной самогон и использовал его для личных нужд. Очень успешно использовал.

В компаньоны никого не приглашал, пил один и закусывал сладкими огурцами, сорванными прямо с грядки. Выпив пару стаканчиков, дед Пушкин садился перед домом на поленницу, где несколько чурбаков были сложены у него в виде кресла, вытягивал из кармана жестянку с табаком и скручивал себе «козью ногу» – лихую папироску, похожую на маленькую остроугольную трубку… насыпал в нее крошеный табак и дымил со складной миной на лице.

Мимо проходили люди, дед ворчал на них, пыхтел, окутывал едкими дымными клубами, разговаривал сам с собою – ему не хватало собеседников, а брать кое-кого в свою «компанию» он не хотел.

Мичман Яско был первым, до кого он снизошел. Во всяком случае, дед Пушкин проявил к нему интерес.

Сидя перед поленницей, как директор перед своим большим, почти промышленным хозяйством, дед потихоньку дозревал и вскоре заводил песню. Поначалу пел негромко, даже интеллигентно, можно сказать, но потом алкоголь брал свое, и Пушкин начинал реветь. Рев этот был слышен далеко – сразу было понятно (слышно же хорошо), что поет фронтовик. И песни у него были фронтовые.

Песни в конце концов доходили и до бабки, которая привычно возилась в доме и за стуком рогачей и ухватов мало чего слышала. Но рев деда был сильнее звука инструментов, которыми бабка двигала кастрюли и горшки, и результат оказывался один – разъяренная бабуля выметывалась на крыльцо, хватала деда за воротник и тащила в дом.

Поскольку дед Пушкин конструкцию имел совсем не богатырскую, то бабка без особых усилий справлялась с ним, и рёв старика исчезал за дверью, будто в сундуке, у которого захлопнули крышку.

Надо заметить, что биография у деда была героическая – он прошел войну, в Сталинграде был тяжело ранен, но военную службу не оставил – остался в действующей армии. Конец войны он провел в похоронной команде – опытные солдаты нужны были и в таких второразрядных частях, ибо иногда даже врачи не могли отличить мертвого солдата от живого, а дед Пушкин отличал всегда – чутье на живых людей имел. Оно его не обмануло ни разу – ни разу, вот ведь как.

Вместе с мичманом они тогда неплохо полакомились дедовой самогонкой, и дед Пушкин признал Яско своим, назвал его близким другом. Ни с кем в селе дедок не здоровался, а с Яско теперь здоровался всегда. Уважительно, за руку.

Остальных же односельчан своих продолжал не замечать. Вот такой оказался дед Пушкин. Хотя по натуре был добрый, даже очень добрый. И общительный, если найти к нему подход. Расскажет все и о жизни своей, и о прошлом, которое было до него, и об истории с географией. По засечной казачьей полосе.

Вот так мичман обзавелся своей второй половиной и обжился в ее деревне. Вскоре у него родился сын. Назвали его Валерием. Маленький, в детстве кричал много, даже не верилось, что он вырастет большим и будет уважаемым человеком.

Он вырос, стал большим, пошел по стопам отца – надел погоны. Ныне уже имеет звание, очень приличное для своего возраста – майор. Командир роты. Защитник Отечества.

А жизнь продолжала двигаться дальше. Не останавливалась ни на минуту. На флоте мода новая появилась, раньше она тоже была, но не в таком количестве – наносить дружественные визиты в разные страны, иногда даже совсем недружественные, а скорее напротив – настороженно к нам относившиеся. Попасть за границу, повидать мир, побывать в разных портах – это было мечтой для каждого моряка, а военного особенно, поскольку возможностей у флота, состоявшего на службе у Министерства обороны, было меньше, чем у флота, обслуживавшего Министерство торговли, или у ведомства, занимавшегося добычей и продажей, скажем, нефти и вообще всяких природных ископаемых, являющихся у нас национальным богатством.

Так, эсминцу, на котором служил мичман Яско, выпала почетная миссия – нанести визит в Англию – страну, которая когда-то считалась морской владычицей нашей матушки Земли. Яско был доволен, ему повезло – мир повидает, с новыми людьми познакомится, себя покажет…Это же прекрасное дело. Очень прекрасное. Даже более, чем просто прекрасное.

Лондон показался мичману угрюмым тяжелым городом, каким-то невеселым – то ли в пору такую невеселую их корабль совершает дружественный визит, то ли русским морякам не везет (жизнь-то из полос состоит, черных и белых, это известно всем, недаром существование людское сравнивают со шкурой зебры, все в полосочку)… А с другой стороны, во всем может быть виновата история взаимоотношений Туманного Альбиона и России.

Время от времени они были дружескими, англичане и русские улыбались друг другу, поклоны отвешивали, а потом становились, что называется, врагами; были и времена совсем наоборот: цари российские хорошо понимали, что англичане, блистая белозубыми улыбками, похлопывая по-братски русских по плечу, всегда держали в кармане фигу или что-нибудь еще круче фиги. Такое случалось много раз. В военной среде дружеских отношений между англичанами и русскими, судя по всему, не было никогда. Очень уж часто они сталкивались в разных узких водах в морях и на тесных тропках где-нибудь в горах, интересы людей в погонах пересекались, а вместе с ними пересекались и государственные интересы. То в Индии, то в Китае, то на Балканах, то в Африке…

Мир широк, неохватен, но очень часто оказывалось: весьма и весьма охватен и тесен. В нем много узких мест и тропок, где вдвоем никак не разойтись. Приходилось стрелять, другого пути не было. Побеждал тот, кто был сноровистее и стрелял первым. Так было всегда.

Очень уж сильным было стремление англичан стать главными на нашей планете, первыми всюду и везде. Первыми среди первых.

А уж по части сделать ласковую мину в чрезвычайных обстоятельствах и по-доброму улыбнуться противнику – тут равных англичанам не было совсем. Конец у таких театральных постановок был один: когда у противника притуплялась бдительность, он начинал считать, что улыбки англичанина были искренними, и неосторожно подставлял противнику бок, а то и спину, этим сыны Туманного Альбиона незамедлительно пользовались – выдергивали и из-под плаща стилет и всаживали в человека, обольщенного чужой улыбкой.

Вытирал англичанин лезвие стилета о штаны поверженного противника и преспокойно шагал дальше. Даже не оглядывался – знал, что удар его был смертельным.

В общем, на этот счет мичман Яско (впрочем, старший мичман, на погонах уже было не две звездочки, а три) много чего читал.

Тем временем лондонская мэрия пригласила команду русского эсминца к себе в гости. Прием проходил в городской ратуше. Стол был накрыт просто королевский, чего там только не было, каких только блюд. Проще перечислить, наверное, чего не было на столе. Моряки североморские – народ простой, к заморским яствам непривычный, лучшим в мире блюдом считает свежевыловленную треску, а на закуску – кисель из брусники, такого, что предложила им мэрия, мареманы с эсминца даже никогда не видывали. И никогда не слышали об этих яствах.

Не удержались мареманы, устремились к еде. Ну, а о выпивке и говорить не приходилось – и квадратные бутылки виски тут стояли, и джин имелся – обязательно с тоником, и коньяк был, и водка… водка, к сожалению, не русская была – какая-то северная, кажется, скандинавская, Яско не разглядел, но не русская, а жаль; были и вина самые разные, крепленые и сухие, белые и красные, даже было какое-то странное пойло синего цвета – уж не денатурат ли, с которым мичман был знаком? Нет, денатурат на английском столе никак не мог появиться, это запретный плод для Туманного Альбиона.

Матросская братия оживилась, с шумом окружила стол, подивилась тому, что их пытались обслуживать официанты в черных удлиненных пиджаках, с бабочками под подбородками, морякам это было удивительно, внове, не привыкли они к этому, и каждый из них старался повернуться к официанту спиной… Яско к столу не подошел – было в броске матросов к еде что-то очень торопливое, он постарался занять свою позицию и теперь стоял вдалеке от всех.

Метров в пяти от него расположились хозяева – англичане – стройная, элегантно одетая женщина и двое представительных мужчин в смокингах, – переговаривались тихонько. Рядом с ними находился переводчик – молодой белесый человек с гладко зачесанными волосами. Женщина несколько раз покосилась на мичмана, затем спросила его, – естественно, через переводчика:

– А вы почему ничего не едите?

Яско рассмеялся неожиданно весело:

– Места свободного нет.

Женщина тоже рассмеялась – смех был легким, теплым, движением руки, почти неприметным, она подозвала к себе официанта с подносом. И тот немедленно подошел, протянул ей блестящий серебряный поднос. На подносе – четыре бокала.

– Я хочу выпить с вами, – проговорила женщина.

– С удовольствием, – мичман взял бокал с красным искрящимся вином и медленно спустился на колено. – Северные моряки за красивых английских женщин пьют только так, – он чокнулся с хозяевами и красиво, неспешно опустошил бокал.

Англичане удивились – не ожидали такого от русского моряка. Шум за столом смолк. Яско увидел, что даже командир эсминца перестал есть и теперь внимательно смотрит на него. Рядом с командиром стоял особист, капитан третьего ранга, и также внимательно смотрел на него. Особист – это серьезно, гораздо более серьезно, чем командир корабля, который по званию выше особиста, капитан второго ранга, по армейским меркам – подполковник, а вот по весу ниже прикрепленного к эсминцу контрразведчика.

Мичман поднялся с колена и поцеловал руку женщине, та благодарно наклонила голову. Бокал она лишь пригубила, и это было понятно Яско, а вот то, что двое мужчин лишь ткнулись носами в посуду, но пить не стали (смочили губы, как говорят на Северном флоте – «сфуфлявили», значит), Яско не понравилось. Он рукой подозвал к себе переводчика и сказал:

– Переведите джентльменам, что в России за дам всегда пьют до дна.

Джентльмены малость смутились, – но лишь самую малость, и опустошили свои бокалы. Женщина засмеялась:

– Вы хороший человек, с вами легко, – сказала она. – Хотите экскурсию по городу?

Лондон мичман уже осмотрел – вместе со всеми, экскурсия была подробной и в общем-то скучной, город ему не понравился, и об этом он уже сообщил команде, поэтому мичман повел себя, что называется, по-одесски, вопросом на вопрос:

– Можно, я познакомлю вас с командиром корабля?

– Конечно.

Командир немного знал английский, но ощущал себя скованно, светского знакомства не получилось, но это не было бедой. После обильного застолья пошли смотреть помещения, где заседал английский парламент, в частности, пришли в главный зал, в котором принимались всякие судьбоносные решения. Колонны от пола до потолка, на них нанесены имена председателей парламента за несколько столетий… Перед такими колоннами невольно склонишь голову. Яско склонил.

В зале стоял огромный продолговатый стол, вокруг него, аккуратно по счету, с одинаковыми интервалами стояли старинные, с высокими резными спинками стулья, посередине – солидное кресло. Это было кресло спикера – председателя парламента. Представитель мэрии, сопровождавший делегацию советских моряков, огладил кресло рукой и неожиданно предложил:

– Не хотите ли посидеть в этом кресле, а?

– Почему бы и нет, – проговорил особист и первым забрался в кресло. Похвалил: – Очень даже удобно.

Следом в кресло забрался старпом, тоже похвалил. Тут же команда эсминца – вся целиком – выстроилась в очередь – интересно было хотя бы на полминуты почувствовать себя председателем английского парламента. Старший мичман Яско по-прежнему стоял в стороне, скучал, рассматривал внутреннее убранство парламента, сравнивал с огромным залом, где в Москве заседали сессии Верховного Совета СССР. Представитель мэрии, важный сухощавый господин с пробором, ровным, как натянутая струна, вместе с переводчиком подошел к Яско:

– А вы почему не хотите посидеть в кресле спикера? В этом кресле сидели самые достойные, самые уважаемые люди Англии.

– Вот потому, что тут сидели самые достойные, самые уважаемые люди Англии, я и не хочу в него садиться. Не имею права.

Представитель мэрии одобрительно наклонил голову. Мичману показалось, что сейчас он захлопает в ладоши и выкрикнет:

– Браво!

Но англичане – народ сдержанный, этого не произошло, так и этот человек – еще раз одобрительно наклонил голову и повел команду эсминца в следующий зал. Там тоже стояли стулья с высокими резными спинками, над всеми также возвышалось внушительное кресло спикера. Яско и в этом зале отошел в сторону, не стал принимать участие в веселой чехарде. Стоял, рассматривал старое, словно бы закопченное дерево зала, стены, колонны, резной потолок. А ведь это была копоть. Копоть времени, столетий… Чего только здесь не происходило! Яско сдержанно покачал головой. Это засекла женщина-англичанка, призывно махнула мичману рукой:

– Идите сюда! – Мичман подошел. – Анатолий, вы на нас произвели хорошее впечатление, – проговорила она с улыбкой, – вы веселый человек, мне очень понравились. Очень хочу пригласить на экскурсию в наш родовой замок, покажу вам, как мы живем…

У мичмана даже что-то в груди нехорошо екнуло, сделалось холодно. Этого еще не хватало… А вдруг провокация? Ведь холодная война еще не закончилась. А вдруг он вляпается в какую-нибудь нехорошую историю? Возьмут, да предложат политическое убежище, а! Нет, это дело не пройдет.

– Извините меня, – мичман прижал руку к кителю, увидел, что и командир эсминца и особист находятся рядом, оба настороженные, хорошо услышали, какое предложение получил Яско, – у нас не принято отрываться от команды, я не один… Видите, нас сколько, – мичман провел рукою по пространству, набитому матросами, – и все мои товарищи.

– Одному быть необязательно, возьмите с собой пару человек, – предложила англичанка, перевела взгляд на командира: – Вы не будете против?

Тот благосклонно провел рукой по пространству, оглянулся на своих подчиненных.

– Конечно же нет. Выбирайте любых, все орлы… Приглашайте, пожалуйста!

– Это сделать я попрошу Анатолия, он лучше меня разбирается в ваших людях.

– Старший мичман Яско у нас передовик.

Что такое передовик, англичанка не поняла, приподняв голову, вопросительно посмотрела на капитана второго ранга.

– Передовик – это очень хороший человек, – сказал тот. – Так мы их зовем. – Произнеся ободряющие слова, капитан второго ранга грозно посмотрел на мичмана. Тот понял: будет большая проработка, тем более что в глазах командира появились злые блестки… «Я тебе, Яско, устрою экскурсию», – вот что еще прочитал старший мичман Яско в глазах командира.

– В общем, завтра утром я забираю ваших матросов к себе в гости, – подвела итог переговорам англичанка.

– Конечно, мадам, – покладисто произнес тот.

– Великолепно. Утром на причале будет стоять машина, вы ее увидите, – придет за вами.

Нынешний же день подходил к концу. Надо было прощаться. Яско перед тем как отплыть в Англию, пробежался по всем магазинам Североморска, где можно было купить сувениры, брошки, значки, платки, фигурки, прочую развлекательную продукцию, которую берут с собою, чтобы кому-нибудь подарить, – и соответственно кое-что приобрел… Он опустил руку в карман, достал большой красочный значок с изображением Ленина, протянул англичанке.

– Это наш Ленин.

– Я знаю.

– Сувенир из России – плииз!

– О-о-о! – Англичанка обрадовалась и поспешно начала отвинчивать от отворота костюма золоченый значок с изображением короны, отдала значок мичману. – А это вам, Анатолий! Наш фамильный герб.

Так и обменялись памятными вещами, англичанка и русский, англичанка даже порозовела малость – непонятно было, то ли приятен был ей подарок, то ли, наоборот, неприятен, ведь Ленин все-таки представлял другую компанию, – не ту, в которой она находилась, был противником капитализма. На том и разошлись.

На следующий день на причале появилась большая, черная ярко начищенная машина с бульдожьим носом, украшенным золотой статуэткой. Появилась машина рано – корабль проснуться не успел, – видимо, у англичан было с этим строго: подавать машину на место задолго до той поры, когда она понадобится. Самое интересное было, что особист включил себя в число тех, кто собрался поехать в замок. И, надо полагать, не пожалел – поездка была интересной. Да не просто, а очень, – вот таким интересным оказался тот день.

Замок был старинный, с замшелыми, поросшими мхом, но очень уж обихоженными, убранными стенами – древний мох играл декоративную роль, это была часть убранства замка. Залы в замке были огромные, гулкие, тщательно вычищенные, теплые, с большим количеством портретов, на которых были изображены прежние хозяева замка – люди, которые жили здесь, – важные, с официальными лицами, решившие запечатлеть себя на века.

Увидели гости и камин, каких никогда ранее не видели, гигантских размеров, внутрь могла войти лошадь с телегой, а на толстых смолистых поленьях, установив вертел, можно было зажарить хорошего быка. Наверное, в старые времена так это и делалось. Побывали моряки и в винном подвале, где попробовали редкий напиток – виски особого сорта, воспитанный, доведенный до ума в коньячной бочке, это также было в новинку морякам, которые в большинстве своем к виски относились, как к обычной самогонке.

– Ну как? – спросила их англичанка, наряженная на этот раз в элегантный бархатный пиджачок, на лацкане которого красовался значок с изображением Ленина.

Особист посмотрел на Яско, он, похоже, решил признать за ним роль ведущего, на которого должны равняться ведомые. Это было занятно. Яско сделалось весело.

– Великолепно, – с запозданием отозвался на вопрос он. – Как говорят немцы – вундербар.

– Вы знаете немецкий?

– Не очень.

Впрочем, это не играло никакой роли – у них был переводчик. Если честно, старший мичман Яско похода в замок побаивался даже с особистом, вдруг – провокация, вдруг на голову накинут сетку, руки скрутят веревкой и поволокут в какой-нибудь бункер – ведь это же англичане, вероломная нация. На всякий случай Яско, еще на корабле, сунул в карман нож. Нормальный складень, без которого человек на севере никак не может обходиться, все время он оказывался нужен, потому нож и оказался с мичманом в походе и соответственно в замке, хлопал тяжело по пятой точке, находясь в заднем кармане брюк… Ну, будто пистолет в кобуре. Как бы там ни было, а с этим домашним ножиком он ощущал себя увереннее.

Самое интересное, он подружился с особистом, капитаном третьего ранга – тот вечером, прихватив с собой бутылку водки и свежие пирожки, оперативно спроворенные коком, появился в четырехместной каюте Яско.

– Ну, Геннадьич, ты молодец! Тебе бы в Министерстве иностранных дел работать, наши успехи были бы много весомее… Посуда у тебя есть?

– А как же, товарищ капитан третьего ранга!

– Ты умеешь завязывать такие контакты, такие контакты… тебе верят! Это очень важно, – особист разлил водку по мерзавчикам – стограммовым граненым стаканам. – Вон в какое доверие ты этой принцессе вошел… Молодец!

– Ваша наука, товарищ капитан третьего ранга. Пока мы в Англию шли, я регулярно слушал ваши лекции. О семейных ценностях, например… Слушал более чем внимательно. Вот я и завел разговор про семью. Получилась беседа.

– Ты будь поаккуратнее, Геннадьич, следи, как говорят, за местностью, оглядывайся почаще. Англичане, службы их секретные на тебя обратили внимание, понял?

– Как не понять, товарищ капитан третьего ранга! Понял, чем кот кошку донял.

– Вот и хорошо.

Сказать честно, что мичман Яско за своей спиной засек какого-нибудь рыцаря плаща и кинжала, нельзя, мичман не засек этих людей, но ощущение, что они находятся где-то рядом, совсем рядом, дышат в затылок, было сильное. Яско вообще обладал хорошим чутьем, это было проверено много раз, промахов не замечалось, поэтому особисту он поверил и о его наказе помнил до самого отплытия из Англии.

Перед тем как эсминец отчалил от берегов Туманного Альбиона, машина привезла подарки от англичанки, подружившейся с мичманом, приезжала и сама англичанка, но Яско не застала. Подарки свои – телевизор и еще полтора десятка коробок, перевязанных парадными шёлковыми лентами, она вручила командиру эсминца. Командир взял этот богатый воз под свое крыло и распределил среди своих… У себя же в капитанской каюте, как только англичанка уехала.

Об этом мичману сообщил приятель Саня Иванцов, который в тот день нес дежурство на корабельной палубе.

– В общем, кипиш на нашей посудине был серьезный, пока ты Лондон из окна автомобиля рассматривал… Принцесса уехала очень огорченная. Но забудь об этом приключении, Толя, как и о подарках, – о них также забудь, вот тебе мой совет. Не наживай врагов среди командования.

Этот совет мичман Яско принял, наживать врагов среди командиров ему не хотелось.

Перед отплытием команда эсминца побывала в гостях на английском авианосце.

Авианосец одиночно стоял в порту и был совершенно пустынен. Собственно, люди на нем присутствовали и, надо полагать, немало, но они были спрятаны броней, работали в закрытых помещениях, суетились там и бегали, а на открытых пространствах, на палубах и площадках, не было никого. Пусто. Но тем не менее командир авианосца решил пригласить к себе в гости команду советского эсминца. Предложение было принято, и вскоре начищенная до блеска, надраенная и нафабренная команда советских моряков прибыла на авианосец.

Командир авианосца имел чин адмирала – невысокий, строгий, с неприступным лицом большого начальника, он лично встречал гостей, каждому козырнул, а потом ещё в довесок пожал руку. Хоть и строгий он был, но на англичанина, честно говоря, походил мало, – скорее, смахивал на испанца или итальянца.

Английский корабль был опрятен, чист, как квартира у хорошей хозяйки, – видать, адмирал следил за этим строго, давал хорошие накачки тем, кто ведает швабрами, тряпками и прочим протирочным имуществом на этой коробке. Хоть и говорят, что холодная война закончилась, лидер, возглавлявший Советский Союз в последние годы, постарался на этот счет очень (как потом выяснилось, сделал много лишних движений и даже противоправных поступков, за что его вообще надо было бы привлечь к уголовной ответственности), но показали гостям на авианосце лишь то, что находилось на поверхности и было им хорошо ведомо по собственным, советским, кораблям – там это тоже есть. Мичман Яско даже усмехнулся про себя, – это мы считаем, что война с проклятым капитализмом закончилась, пора зачехлять орудия, но англичане так не считают.

«Ладно, поживем – увидим», – решил мысленно и стал с интересом разглядывать то, что им показывали. А показывали им все, вплоть до губчатых тряпок, в которые на авианосце сморкаются вахтенные, и серебряных боцманских дудок, помогающих справляться с разбойной палубной командой.

После тряпок и боцманских дудок последовал громкий клич:

– К столу!

Работа с вилками и ложечками за столами, застеленными накрахмаленными обеденными скатертями, была лучшей из всех, существовавших на этом корабле. Адмирал попросил представить ему «веселого русского» – такая слава уже пошла на авианосце о мичмане Яско, тут его называли только так, просьба была немедленно исполнена, и мичмана, к сожалению, мигом отсадили от команды, поместили в офицерскую среду.

Вот уж чего не ожидал он, так столь резкого поворота событий. Досадно было, – среди своих матросов он чувствовал себя лучше, чем среди английских офицеров. Но делать было нечего. Когда одолел пару порций виски, почувствовал, что настроение у него улучшилось, воздух сделался светлее, дышать стало легче… Яско взял свою фуражку, сдул с нее пылинки и, поднявшись со стула, переселился к адмиралу. Там жестами, знаками предложил сделать ченч, адмирал возражать не стал, отдал мичману свою фуражку с тяжелым золотым шитьем, взамен взял его, простую морскую (фураньку) с начавшим выгорать верхом. Обмен не был полноценным, но Яско так не считал и был прав.

Народ за столом уже начал нагружаться, сделалось шумно, Яско нахлобучил на голову адмиральскую фуражку и пошел прогуляться по авианосцу. Очень скоро он оказался у некой артиллерийской установки – надо полагать, ракетной, – с несколькими стальными направляющими – рельсами для сброса ракет. Дежурил у установки долговязый белобрысый англичанин с красной, обожженной ветром и соленой морской водой физиономией. Увидев русского мичмана в английской адмиральской фуражке, он довольно лихо вытянулся и, звонко щелкнув каблуками, приложил ладонь к голове.

«А почему бы не снять установочку на фотоаппарат?» – подумал Яско и коснулся пальцами «фэда», висевшего у него на шее.

Англичанин все понял, замахал протестующе руками:

– Но! Но! Но!

– Это почему же «но»? – благодушно проговорил Яско. – Что есть у вас, дорогой друг, должно быть теперь и у нас… А как же иначе? Хинди-руси бхай-бхай!

Несмотря на протесты дежурного, он расчехлил «фэд» и на глазах у обалдевшего англичанина отснял всю пленку, находившуюся в фотоаппарате. При этом ни на секунду не прерывал своего добродушного бормотания. Речь его словно бы заколдовывала английского матроса, лишала возможности что-либо сделать, – он не мог остановить русского мичмана. Отщелкав последний кадр, мичман перекрутил пленку, загоняя ее в кожух, показал так и не пришедшему в себя англичанину разбойно вздернутый большой палец правой руки, похмыкал под нос и произнес одобрительно:

– Гут!

На следующий день мичман встретился с особистом и отдал ему пленку. Пояснил:

– Здесь – отснятая со всех ракурсов новейшая ракетная установка с английского авианосца.

У особиста даже зачесалась пятая точка, он придвинул к себе табуретку и сел на нее.

– Как удалось?

– Да одного англичанина уговорил… Можно сказать, завербовал. Он стоял на дежурстве поддавший, – видимо, за нашим столом хлебанул, и ему было все равно, что мне показывать – новейшую ракету или секретную турбину в машинном отделении.

Особист не выдержал, изумленно покачал головой:

– Ну, ты даешь, Анатолий! Может, после похода пойдешь служить к нам, я походатайствую, а? Опер из тебя хороший получится, это точно.

Мичман в ответ лишь покачал головой: поздно переучиваться, годы уже не те, голова к старости начала соображать хуже, чем раньше…

– Нет, это не годится, товарищ капитан третьего ранга.

– Жаль!

После Англии была Франция – переход начался буквально через сутки после разговора с особистом. День тот выдался хмурым, с косым холодным дождем, с грохотом, сваливавшимся с небольшой, почти птичьей высоты – облака, ползущие вверху, были тяжелые, переполненные водой, до них, кажется, можно было дотянуться рукой, но струи дождя были жесткими, железными, причиняли боль, будто приносились с большой высоты, падали с боевым грохотом.

Впрочем, русскому эсминцу к непогоде не привыкать; здешние мореходы в своих синих шапочках с пышными помпонами даже представить себе не могли, какие штормы бывают на севере, какой лютой силой обладают; ударом волны гребной винт обрубить, конечно, не смогут, но что-нибудь подобное совершают буквально в каждом походе. Эта штука – обязательная.

И все равно североморцы этого не боятся, вгрызаются в любой шторм, смело идут в слепое пространство, разваливают его на части… По северу по трудным тамошним морям – Карскому, Восточно-Сибирскому, Чукотскому, морю Лаптевых – проложен длинный маршрут, очень тяжелый, по которому вообще лучше не ходить, как считают многие, но Яско к этим людям относился со снисхождением: слабые они… Несмотря на непогоду, на рваные дожди и черные тучи, ползущие так низко, что до них почти можно доплюнуть, ходить по северным морям можно и нужно, а если сравнить с морями здешними, то делать это легко и приятно.

Яско сравнивал Баренцево море, скажем, с Норвежским или с Северным, – это же небо и земля, совершенно разные материи… И хотя шторм лупил эсминец в борт так, что громоздкий боевой корабль стонал и кренился мачтами к волнам очень низко, словно бы намеревался поразить их, путешествие во Францию было приятным.

Когда входили в гавань французского порта, разглядывая возникшие на берегу старые приземистые здания, помнившие, наверное, Наполеона, лохматые тучи, тряся тяжелыми животами, не только разбежались, но и освободили очень приличное пространство, в небе всплыло желтое, свежее, похожее на головку только что созревшего сыра солнце.

На берегу эсминец встретили не только французские власти, но и русские люди в казачьей форме, со старым знаменем, на котором был вышит Георгий Победоносец. Это были белые эмигранты, когда-то ушедшие с Врангелем из Крыма на Запад. Наверняка среди них был разный народ: и те, которые истово любят Россию и готовы за нее сложить голову, как и другие, – те, что могут продать ее за пару сотен франков. В горячке встречи определить было трудно, кто есть кто. Для этого нужно было и коньяку выпить, и какой-нибудь шашлычок сжевать, и трубку общую, пущенную по кругу, выкурить, – словом, требовалось время. Вечером моряки эсминца сели за обеденный стол, где находились и представители властей, прибывшие из Парижа, и французские военные, и портовое начальство, которое отвело советскому кораблю лучшее место на стоянке, и десятка полтора очень шустрых газетчиков, и полновесная казачья делегация. Командир эсминца вместе с особистом оглядели свою команду, переглянулись, после чего капитан второго ранга сказал:

– Значит, так, господа-товарищи, пить можно что хотите, один только уговор, общий для всех – не пьянеть, держаться на ногах. Если кто-то не сможет выполнить этого условия, то… – он развел руки в стороны, – лучше вернуться на корабль, вы знаете, что с такими мареманами может быть.

Это моряки знали.

Казачья прослойка была большая, пришли не только длиннобородые беловолосые деды, которые покидали Россию, будучи безусыми юнцами, пришли их дети, внуки, принесли с собою не только два или три полковых знамени, а и войсковые штандарты… Обстановка была торжественная, шумная, довольно дружелюбная, хотя экипаж эсминца получил от особиста наказ: лишнего не болтать, держать себя в руках, от провокаций, если таковые будут намечаться, уходить по мере сил… А там видно будет.

Официальная часть началась, как и положено, с обязательных, довольно скучных слов. В воздухе словно бы что-то натянулось, это ощущали все, кто сидел за столом. Мужчины речей почти не слушали, были заняты более приятным делом – изучали этикетки бутылок, прикидывали, каким же зельем им сегодня следует злоупотребить.

Напротив старшего мичмана Яско сидел матерый казак, старый и очень сильный, с мощными руками, не растерявший своей стати в преклонном возрасте, лет ему было, наверное, около ста. Старый казак этот ничего не ел, ничего не пил, очень мало разговаривал… Передвигался он с трудом – свое брал возраст. При этом казака опекали очень, все время при нем кто-то находился, задавал вопросы, протягивал платок, предлагал воды – видно было, что среди своих он пользуется авторитетом. Грудь его украшал бант из четырех георгиевских крестов – воин был опытный. У Яско в Гражданскую войну с белыми рубился родной дядька, на руке лишился пальцев – отсекли саблей, – вполне возможно, что с этим георгиевским кавалером он сталкивался… Все могло быть.

Беседа, которую вели перед микрофоном, шла ни шатко ни валко, народ брякал вилками, звенел стаканами, тихо разговаривал, выступающих, как и бывает в таких случаях, мало кто слушал.

«Надо бы эту остывающую гречневую кашу чем-нибудь оживить», – подумал мичман, выпил две стопки подряд, вкуса слабенького французского зелья не почувствовал, взял бокал, наполнил его и, поднявшись, ножом постучал по его звонкому боку.

– Дорогие земляки, прошу минуту внимания, – громко проговорил он, скользнул взглядом по президиуму этого скучного заседания, наткнулся на колючие глаза командира эсминца. Тот поскучнел – похоже, ожидал, что сейчас Яско выкинет какой-нибудь очередной фортель. Он еще от английских фортелей не отошел, а тут ему Яско решил новый подарок преподнести – французский. Всякие незапланированные выступления не входили в протокол сегодняшнего вечера, народ должен был всласть поесть, всласть попить и разойтись без всяких словесных объяснений. Но, видать, не получится. Именно это было написано на лице капитана второго ранга. – Дорогие казаки, я – с Дона… Вырос там, – сказал Яско. – Сам казак и очень уважаю и чту память наших земляков, воинов – казаков. Это сыны моего родного Отечества, внесшие большой вклад в то, чтобы Родина наша процветала… предлагаю выпить за Россию!

Возникла гулкая, какая-то особая тишина, в которой было слышно, как за окном громко колготятся, деля что-то съедобное, здешние горластые воробьи. Пауза затянулась, – видимо, казаки не ожидали такого патриотического наплыва и теперь обдумывали его, кряхтели, чесали себе затылки… А чего, собственно, обдумывать? За Россию пить надо, а не обдумывать. Причем пить стоя. Что присутствующие и сделали. Неожиданно зашевелился и старый казак с полным Георгиевским бантом на груди, повел плечами и поднялся с места.

К нему кинулись родственники, чтобы помочь, поддержать, подстраховать, но он решительно отодвинул их коротким движением дрожащей руки и направился к мичману. Подойдя, взял со стола бутылку, протянул ее своему родственнику, – лет на пятьдесят моложе деда.

– Налей!

Родственник налил, – всего чуть налил, не больше толщины дамского мизинца.

– Мало, – сказал дед молодому казаку. – Лей еще!

Тот налил еще. Опять – чуть всего. Спросил, приподняв одну бровь:

– Хватит?

– Нет, не хватит. Лей полный!

Молодой казак вздохнул и налил георгиевскому кавалеру половину стакана, больше не смог – затряслись пальцы.

– Я сказал – полный!

Родственник еще раз вздохнул и налил полный. Глаза у него округлились испуганно – выдержит ли дед такую норму? Это – норма для молодого человека, казака в соку, но никак не для ровесника Куликовской битвы.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил дед у Яско.

– Анатолий.

– Откуда конкретно будешь-то, с какого Дона?

– Из Острогожска.

– О-о-о, знаю, знаю… Я там бывал, мы отступали через Острогожск. Поработали там немного шашками.

Тут к деду вновь придвинулись родственники, хотели помешать, предупредить – дед, пить в твоем возрасте, мол, опасно… На этот раз хватило только одного взгляда деда – сурового, жесткого и одновременно притуманенного слезами. Родственники отодвинулись от него. Яско все понял и тоже наполнил водкой свой бокал. Также до краев.

Выпили оба. Одновременно. В бокалах даже капли не осталось: ведь пили все-таки за Россию. Старик потянулся к мичману, обнял его и заплакал. Яско показалось, что заплакал не только старый казак, много десятков лет не видевший своей родины, но и многие из тех, кто сидел за столом. Во всяком случае, у многих заблестели глаза. И вообще, мало кто ожидал, что древний старик найдет в себе силы, чтобы подойти к русскому моряку и выпить целый бокал водки. Это же по объему не меньше двухсотграммового стакана. А он силы эти в себе нашел, вот ведь как. И выпил. Обстановка за столом, бывшая до этого напряженной, внатяг, разрядилась, разговор потеплел, перешел на дружественные рельсы, обе стороны начали с симпатией относиться друг к другу.

В команде эсминца имелись и свои баянисты, и гитаристы, и балалаечники, – полный инструментальный ансамбль, словом, – и вот уже зазвучала народная казачья песня. Поначалу неслаженно, с перебоями, баян даже малость охрип, наверное, от неожиданности – слишком уж высокие международные контакты обозначились, – но потом все выправилось. И хрип исчез, и голоса зазвучали звонко – песня полилась так, как должна литься – хватая за душу и рождая в висках благодарное тепло. Все-таки русские люди встретились… Русские, а не бурминдусы какие-нибудь.

Неважно, что по разные стороны баррикад они находились и пережили долгие годы размежевания, – важно, что они сейчас понимают друг друга и теперь сделают все, чтобы не разлучаться… Возникшее тепло они теперь будут хранить. Чем дольше – тем лучше. Если можно – хранить вообще до бесконечности. Старик тем временем, кряхтя, примостился задом на стул, находящийся рядом с Яско, – его специально освободили, – и начал подпевать. Глаза у старого казака были влажными: практически это была его первая встреча с русскими людьми за семьдесят лет. Ведь покинул он Россию, когда был еще совсем молодым.

Прошло немного времени, минут десять примерно, и старый казак поплыл: внешне это было сильно заметно – голова, будто бы подрубленная, упала на грудь. Но казак этот, полный Георгиевский кавалер, что по современным меркам и заслугам равно, наверное, званию Героя Советского Союза или Героя России, сделал свое дело. Как и Яско со своей стороны… Еще немного времени прошло, и родственники подступили к своему старейшине.

– Деда! Деда! – А «деда» в ответ лишь что-то бормотал да головой потряхивал – похоже, что окончательно погрузился в свое прошлое.

Казачьи песни продолжали звучать в зале. И хотя георгиевского кавалера уже увели домой и, вполне возможно, уложили спать, и он уснул, – возраст есть возраст, от него еще никто не спасся, не ускользнул, настигает он всех, – протяжные, грустные песни, наполненные тоской по Родине, звучали еще не менее полутора часов.

Родина есть Родина, она сидит в каждом из нас, где бы мы ни находились.

Во Францию казачий полк прибыл не только со своими знаменами, штандартами, серебряными трубами, но и со всем полковым имуществом, даже с канцелярией своей, с печатями и сейфом, наполненным неврученными (и наверное, еще не расписанными, не утвержденными) боевыми наградами, крестами и медалями. Яско потом много раз вспоминал эту встречу с казаками в портовом городе на севере Франции, и, будто бы наяву, перед ним вставали лица земляков, полковые штандарты, прислоненные к стенам зала, где был накрыт один на всех стол, знамя части, грустно склонившее свое тяжелое полотнище к паркетному полу, протяжные песни, от которых щемило сердце.

Вспоминал казаков, когда вернулся и в свой Североморск. Жена Надежда Владимировна встретила его слезами.

– Ты чего, Надюша? – Яско встревоженно присел перед ней. – Ну чего? Я же вернулся… Ты видишь – вернулся, – он ладонью смахнул слезу с ее щеки. – Успокойся! Я тебе заморских гостинцев привез… Наря-ядные – м-м-м!

Но и это сообщение не успокоило жену, скорее наоборот – слезы из ее глаз потекли сильнее. Наконец, переведя дыхание и чуть успокоившись, она проговорила едва слышно:

– Надоело!

– Что надоело, Надюш?

– Надоело сидеть в этом каменном, промерзлом Североморске. Хочу… Хочу… – она всхлипнула, – в Острогожск хочу.

– Надюш, я тоже хочу в Острогожск, – сказал Яско, отметив для себя, что голос у него сделался расстроенным. – У меня отпуск наклевывается, – на носу, считай, уже, так что мы его используем целенаправленно и поедем в наш любимый город.

Надежда Владимировна всхлипнула еще раз и, внезапно затихнув, благодарно улыбнулась.

Дело оставалось за малым, тем самым малым, которое внезапно может стать серьезным препятствием. Вдруг какой-нибудь адмирал из политуправления флота вздумает лично побеседовать с героем заморских походов лучшего эсминца Северного флота… Всякое может быть.

Супруга каждый вечер толкала мичмана локтем в бок, будто хотела выведать какую-то тайну.

– Ну, как там решается вопрос с отпуском?

– Решается, – однотонно отвечал Яско, – все идет по графику.

– И скоро решится?

– Всему свое время.

– Неужели тебе не подпишут отпускное заявление?

Яско вопросительно приподнял одно плечо. Он этого не знал. Глаза у Надежды Владимировны сделались какими-то большими: слишком долго она не была на земле родной, в деревне; а в доме их острогожском, что на улице Прохоренко, наверное, уже и мыши завелись, доедают там остатки мебели, гуляют вольно по комнатам. Тьфу! Яско спросил осторожно, будто не знал этого:

– Что, в Североморске совсем невмоготу?

– Совсем невмоготу. Острогожск снится…

– Мне тоже снится Острогожск, – признался мичман.

Долго ли, коротко ли, но счастливый день наступил: старшему мичману Яско выдали и отпускные, довольно плотную пачку денег, и проездные документы на всю семью, и еще благодарно пожали руку: визит эсминца за кордон был оценен высоко, а вместе с ним и действия старшего мичмана Яско. Видимо, еще и оперативник постарался, он теперь относился к Яско более чем просто хорошо, соответственно относился и слова добрые сказал, когда находился у начальства.

Острогожск встретил семью Яско хорошей погодой, солнцем, окруженным жарким радужным нимбом, громким птичьим пением и невесомым прилипчивым пухом, летевшим с тополей.

Местные власти хотели повырубать эти тополя, заменить другими деревьями, но жители выступили против, посчитали, что тополиный пух летает в общем-то недолго, потом пропадает, поэтому они, в конце концов, готовы немного потерпеть, а деревья… деревья пусть живут!

Практически никто из Лушниковской слободы, в которой у фамилии Яско на улице Прохоренко имелся свой дом, не проголосовал против тополей.

А может, это было и не так, может, старший мичман Яско расслабился, рассопливился, извините за светское выражение, потек растроганно, вспомнил какие-то другие страницы из своей молодости, перепутал что-то с чем-то, – неведомо… Но Родина есть Родина, большая или малая, она всегда вызывает теплые чувства, рождает в душе щемление. Вообще-то, в душе может родиться многое, не только щемление – и слезы могут пролиться, и сладкая оторопь подплыть, охватить не только душу, но и все тело, утопить в своих волнах, и воспоминания вызвать… Иногда не самые приятные.

Острогожск состоит в основном из частных домов, из огородов и садов, из сараев и подсобных пристроек. Высоким, современным в городе был только один район – Северный.

Надежда Владимировна спросила как-то мужа, не хотел бы он переехать в один из высоких светлых домов Северного, в какую-нибудь тамошнюю квартиру?

– А зачем? – быстрой скороговоркой поинтересовался Яско.

– Ну, как… Ну, как зачем? Затем, чтобы с высоты птичьего полета оглядывать Острогожск, рассказывать потом внукам своим, как с точки обзора облаков выглядит старинная река Острогоща, где Петр Первый встречался с Мазепой…

– Нет, – Яско протестующе покачал головой, – не хочу я этого. Мне гораздо милее и роднее мое старое поместье… В котором я обитаю. Улицу Прохоренко я не променяю ни на какую другую улицу, вообще ни на что на свете, буду жить здесь вот, – он потопал ногой по земле, на которой стоял, носком ботинка поддел серый ноздреватый голыш, неведомо как тут очутившийся, тот ловкой пулей вонзился в пространство, приземлился под старым рассыхающимся столбиком, удерживающим забор. – Раньше жил, не тужил, буду жить и сейчас. Этот вопрос не обсуждается, – произнес он эти слова таким жестким решительным тоном, что Надежде Владимировне сделалось понятно: о переселении в эти подоблачные дома, в богатую современную квартиру даже мечтать не следует – не получится. Анатолий будет против.

– Ладно, – покорно проговорила она. – Нет, так нет. Только в этаком разе ты подумай о том, как перевестись из Североморска в какую-нибудь здешнюю воинскую часть. Жизнь у нас тогда будет лучше, Толя.

– Да здесь же ни одной военно-морской части нет, служит тут все более сухопутный народ, – Яско вопросительно приподнял одно плечо. – Видел я тут ребят с черными погонами и автомобильными эмблемами… Вроде бы местная часть, а что там, с чем едят курятину сухопутные войска, на каких машинах ездит служивый люд, не имею представления.

– А ты заимей… заимей это представление – полезно будет.

– Ладно, товарищ командир, – покорно согласился Яско, – заимею. Разведаю.

…Как все-таки хорошо было дома, как вкусно тут все пахло: и молодые огурчики со своего огорода – уже пошли, пошли-и родимые, и редиска, только что выдернутая из грядки, и укроп с петрушкой, которыми жена посыпает рассыпчатую картошку, и мягкое сливочное масло – похожий на сыр комок, сбитый на местной маслобойне, и котлеты, приготовленные из колхозной говядины, продающейся на рынке.

Такого изобилия в Североморске нет. Как и солнышка здешнего, теплого… там тоже нет. А в Гранитном – поселке, где они жили ранее, до Североморска, тем более нет. Что такое Гранитный? Полтора десятка домов, окруженных каменными сопками. Некоторые сопки – совсем голые, ничего на них не растет. Даже багульниковых кочерыжек не найдешь.

По земле дорог – никаких, ни пройти, ни проехать, добираться можно только по воздуху. Либо по воде, это привычнее. А для всякого моряка – приятнее.

В Гранитном у моряков была небольшая ферма, наполовину молочная, чтобы можно было и детишек поселковых поддержать, и в больницу дать, и плавсостав побаловать, а на вторую половину, как разумел мичман Яско, ферма была мясная. Разводили на мясной половине каких-то испанских бычков, очень плодовитых – ну, как кролики были эти бычки, мясом их кормили корабли, находящиеся на дежурстве.

Размеры бычки имели довольно скромные, с нашими племенными бычками не сравнишь, это все равно что самокат рядом с тепловозом, но характер имели очень сердитый, вели себя хуже, чем беспризорные собаки. Хотя и не лаяли. И то лишь потому, что не умели. Народ обычно старался обходить их стороной – не дай бог, какой-нибудь бычок подцепит рогом! Этого не хотелось бы. Ведь рогом даже лягушка может подцепить больно.

Как-то утром жена попросила мичмана:

– Толя, сходил бы ты на ферму за молоком, а?

– В чем дело, конечно же, схожу. – В следующую минуту Яско сделался внимательным, около глаз возникли скорбные морщины. – А что случилось, Надь, для чего молоко понадобилось?

– Простуда грудь заложила – просквозило где-то. Надо молока с медом попить. И Валерку надо напоить.

– Это поможет, обязательно поможет, – проговорил мичман убежденным тоном, сунул в авоську трехлитровую банку и поспешил на ферму.

Простуда на севере – штука такая, что обычный хилый насморк может за пару часов преобразоваться в воспаление легких, а чирей, взбухший на шее, вообще свернуть человеку голову.

Погода стояла хорошая, денек затевался отменный, и мичман, радуясь тому, что видел, солнцу и ясному воздуху, – пел на ходу куплеты из песенки, услышанной вчера в телеящике, – прилипли куплеты к языку, не оторвать, скоро голова от них будет болеть… По пути он решил срезать дорогу и напрямую через сопки пройти к ферме.

Идет Яско по узкой, хорошо видной тропке, смотрит – навстречу ему стадо: коровы в долинку, где есть трава посочнее, направляются.

Отогнал он в сторону одну корову, вторую, третью – отворачивают, отходят неохотно, поскольку с одной стороны сопка, с другой обрыв, чтобы уступить место человеку, надо на боковину сопки забираться, в камни, а это для животины с выменем – штука затруднительная, а вот четвертая корова заупрямилась: не хочется ей копыта о камни бить, и все тут.

Остановилась скотина, голову нагнула упрямо, засопела протестующе, как депутат в парламенте (в парламенте нашем появились народные депутаты, которые ведут себя точно так же), набычилась.

– Не дури, дай пройти, – попросил корову Яско, но та – хоть бы хны, даже не шевельнулась, у нее были свои понятия о движении по узким каменным тропам, – тогда мичман ухватил упрямицу за рога и попробовал показать ей направление, по которому она должна двигаться.

Не тут-то было. Яско неожиданно понял, что корова сильнее его. Не справиться ему с ней, вот никак не справиться – ни с головой, ни с рогами, ни с копытами. Вот зар-раза! Это что же такое происходит?

А происходила вещь обычная: не корова это была, а бык. Тот самый злобный испанский сопящий упрямый бык, с которым ни один мичман в их флотилии не захочет тягаться. Но Яско пришлось потягаться… И что же вышло?

Бык опустил голову ниже – так ему было удобнее, напыжился и поддел мичмана рогами. Несколько мгновений Яско неподвижно висел в воздухе, соображая, как же быть дальше, куда лететь, чего делать, – ничего не сообразил, а испанец резко мотнул головой в сторону, и Яско мигом превратился в птицу. Совсем не ко времени это вышло, не к месту…

Перемахнул кромку обрыва и вместе с авоськой, в которой стеклянная банка даже начала пищать от страха, полетел вниз. Ё-моё! Летел он, как ему показалось, долго – сумел вспомнить не только Англию со всеми приключениями, что имели место быть там, но и другие походы, случавшиеся в его биографии. Перед тем как приземлиться, мичман закрыл глаза.

Когда открыл их, то обнаружил, что лежит под обрывом на спине, а где-то высоко-высоко над ним полощется под ветром солнечное небо. Бык находится где-то посередине этого неба и соображает, как бы ему спуститься вниз и добить наглеца, который ему чуть не свернул шею.

«Только бы этот красноглазый гад не спустился сюда, только бы не сполз на заднице – не то ведь подстелет под себя хвост и спустится», – такая мысль забилась у Яско в голове, и он снова закрыл глаза.

Очнувшись, он быка в небе уже не обнаружил, подхватил авоську, в которой полоскались остатки разбитой банки, и, ошалело тряся головой, побрел в сторону – не мог прийти в себя. Самое интересное – он не разбился, ничего себе не покалечил, не сдвинул и не смял, не сломал, даже ни одного синяка у него не оказалось – Бог миловал, вот ведь как.

Придя в себя, – наконец-то произошло и это, – он остановился, измерил взглядом высоту, с которой ему пришлось стартовать, подивился: а ведь это все равно, что с балкона трехэтажного дома свалиться.

Надо же! И – ни одного синяка.

В общем, в Гранитном с ним всякие приключения случались. Если собрать все вместе – получится толстая книга.

Когда находился на севере, на службе своей морской, да и на берегу тоже, – всякие воспоминания насчет испанских бычков в голову не лезли, а приехал на родину – начали всплывать регулярно, одно за другим. Интересная штука жизнь, и человек устроен интересно – ни с кем, ни с чем его не сравнить. Ясное дело – Божие создание!

Здесь, в Острогожске, мичману вспоминалась и его встреча в море с НЛО. Да-да, с самыми настоящими НЛО, загадочными небесными машинами, возникающими из ниоткуда, улетающими в никуда. Сейчас об этих тарелках говорят много, а раньше предпочитали молчать, словно бы НЛО никогда и не существовали. Ныне вообще оказывается, что уже в пятидесятых годах власти не только плотно занимались летающими тарелками, но и входили в контакт с инопланетянами, вели с ними переговоры. Правда, на каком языке, непонятно, скорее всего, на пальцах. Если, конечно, у инопланетян есть пальцы.

На дворе стояли благословенные восьмидесятые годы, ничто не предвещало, что над Советским Союзом взойдет черное солнце и предатели просто-напросто подложат под страну горючие дрова и обольют их легко воспламеняющимся материалом… Лето красовалось не только на берегу, но и в море. Солнечные лучи легко пробивали пузырчатую зеленоватую воду, ловили тени вертких гибких рыб, те игрались с плоскими светлыми полосками, пробовали их укусить, зажать губами, крутили хвостами… Хорошо было.

Мичману предписали нести вахту на чужом катере, – так решили в штабе, – катер был противолодочный, новый, командира Яско не знал… Лишь слышал о нем, а субстанция «слышать» – это не субстанция «видеть», слухи есть слухи, на них полагаться нельзя. Патрулирование проходило в нейтральных водах, между Советским Союзом и Финляндией.

Иногда становились на якорь, наблюдали за морским пространством, результаты наблюдений записывали в журнал.

Мичман Яско дежурил у скорострельной зенитной пушки, сидел в операторском кресле, ловил враждебные тени, то возникающие на горизонте, то пропадающие, – хотя прекрасно понимал, что ничего враждебного в них нет, это обычные миражи, игра света, никакими врагами эта игра не пахнет. Мичман разворачивался, смотрел в другую сторону, ловил там световые тени, похожие на сказочных драконов и перекошенные со сломанными подкрылками дирижабли одновременно, вздыхал… Скучно, когда в море, во всей округе нет ни одного движущегося объекта.

Да и катер чужой – это не свой, чужая посудина, она пахнет совсем по-другому. Еще раз вздохнув, он развернулся и неожиданно увидел висящую в воздухе тарелку. Было до этой тарелки метров четыреста, может, немного меньше. В следующий миг он засек, что тарелка развернулась, и это вовсе не тарелка, совсем не тарелка, а здоровенный куцый цилиндр, украшенный цветными мигающими огнями.

Цилиндр умел не только разворачиваться, но и вращался вокруг своей оси, в общем, был на многое способен. Интересно, что это за игрушка? Неужели финны спроворили в честь какого-нибудь своего чухонского праздника? Иван Купала вроде бы недавно был… Но этот праздник не чухонский, а языческий. Скорее всего, они католики или эти самые… протестанты.

Незнакомый предмет висел над волнами яркого бутылочного цвета на высоте небольшой, примерно метров пятьдесят.

«Ах ты, гад! Ты чего нас рассматриваешь? Тебя чего, финские цереушники сюда направили? Или цереушники американские? Твои прямые хозяева?» – невольно возникло в мозгу мичмана.

– Сейчас как врежу, – от тебя даже поплавков не останется. Понял?

Но врезать без команды свыше в нейтральных водах нельзя – самому могут врезать… Делить участь незнакомой гимназической поделки, висящей над морской водой, не хотелось. Надо доложиться начальству, иначе из него сделают юнната, который максимум, что будет делать потом – кормить коз в подсобном школьном хозяйстве. Яско сдернул с крюка трубку корабельной связи. Дежурный выслушал доклад мичмана и, похоже, онемел. Он тяжело дышал в трубку и молчал.

Наконец одолел самого себя, откашлялся и произнес сомневающимся голосом:

– Не верю! – повторил с выражением, после которого обычно следует хороший морской мат. Мичман подумал, что так оно сейчас и будет, мат обязательно раздастся. Но мата не последовало. – Не верю! – повторил дежурный голосом окрепшим, уже нормальным. – Сейчас я приду к вам. – В следующий миг он сорвался: – Ну, мичман! Ну, мичман! – засипел с неожиданной злостью. Яско только головой покачал и повесил трубку на крюк.

Через полминуты вся команда противолодочного катера уже толпилась на зенитной площадке. Мичман держал парящий в воздухе цилиндр под прицелом.

– Интересно, что же это за диковинка? – с недоумением проговорил дежурный. – Натовский спутник или какая-нибудь хитрая шпионская, сотворенная в США поделка? Что это?

– По моему разумению, боевой натовский аппарат нового образца, товарищ старший лейтенант, – сказал Яско дежурному. – Разрешите открыть огонь?

– Ты чего, мичман, ты чего? Из-за этого летающего пенала Третья мировая война может начаться. Нельзя! Нельзя-я, мичман, – в голосе дежурного появилась задумчивая хрипота.

Яско огорченно покачал головой, отер ладонью лоб – отчего-то сделалось жарко. Цель очень уж неудобно висела на кончике ствола. Третья мировая война, конечно, плохо, но эта подзорная труба с мигающими глазами, нагло висящая в воздухе, тоже не есть хорошо. Мичман решил доложить о натовской наглости напрямую командиру. Сам. Минуя дежурного.

Командира на мостике не было, он находился у себя в каюте, отдыхал после ночного бдения; Яско стесняться не стал, набрал две цифры командирского телефона, тот звонком, судя по голосу, был недоволен, недовольство быстро прошло, едва мичман сообщил о шпионском спутнике НАТО.

– Разрешите сбить? – попросил «добро» на активные боевые действия мичман.

Командир от неожиданности крякнул, пальцами проскреб по затылку так, что волосы незамедлительно отплюнулись густой порошей электрических брызг. Как трещат эти горючие искры, было слышно даже мичману на его зенитной площадке. В общем, командир заосторожничал, ведь за самовольную стрельбу в море могут по волосам погладить так, что не только от волос, но и от головы ничего не останется.

– Все понятно, товарищ командир. В таком разе разрешите поступить сообразно ситуации, – попросил Яско разрешения на более мягкий вариант, который, впрочем, если действовать неаккуратно, тоже мог привести к Третьей мировой войне, чего опять-таки не очень хотелось ни командиру боевой плавединицы, ни самому Яско.

Командир снова запустил пальцы в волосы, поскреб их, в телефонной трубке Яско затрещал горящий электрический порох.

– Натовский аппарат находится у меня в прицеле! – вторично доложил Яско, сделал это на всякий случай, вдруг командир, озлясь, хряснет кулаком по столу и скомандует: «Валяй!», – но командир этого не сделал, забормотал что-то невнятно, в себя, и мичман повысил голос: – Сейчас я его срублю!

Шпионский аппарат обладал, видимо, приборами хорошей слышимости, засекавшими даже шепот, легко уловил голос на железной противолодочной коробке и в несколько долей секунды взлетел на высоту метров двести, при этом не издал ни шума, ни звона, ни скрипа – ничего, в общем. Вот техника! За ней и зенитный снаряд не угонится… Яско только головой покачал. Ну и ну…

Тем не менее он вновь развернул ствол зенитного орудия в сторону шпионской машины и приложил палец к спусковому механизму – был уже готов стрелять без всякого разрешения, натовский спутник зафиксировал это желание человека, стремительно метнулся вправо метров на сто, затем вверх на сто метров, а потом влево на такое же расстояние… Дьявольская игрушка вычертила в пространстве квадрат, и когда Яско сделал еще одно резкое движение, стремительно исчезла. Будто бы только что не висела в воздухе.

Мичман почувствовал, как на лбу у него появился пот – такого он никогда не видел. Да ладно бы видеть – никогда и не слышал. Все, кто находился сейчас на зенитной площадке, пребывали в состоянии некого колдовского онемения.

Но на флоте в колдовские штучки не верят – не принято. Не принято вещать насчет того, что на палубе корабля может появиться русалка, приплывшая познакомиться с каким-нибудь молодым обаятельным матросиком, а через некоторое время вообще вылезет дед с сивой бородой, в которой запутались ракушки, раки, разные донные сороконожки, и потребует к себе командира с документами – о таком, конечно, можно вещать во время перекура на полубаке, но такого не бывает.

И железной шпионской безделушки, повисшей над морскими волнами, не должно быть, но она возникла, вот ведь как, и взбудоражила весь экипаж противолодочного катера… Вона, все тут толпятся. И командир, такой нерешительный, выбрался из своей рубки, – он тоже, считай, здесь. А срубил бы мичман эту шпионскую штучку – и орден получил бы. Это как пить дать.

А так нет ордена. Нету!

Через некоторое время его позвал к себе командир, виновато помял пальцами подбородок.

– Ты вот что, Анатолий Геннадьевич, – проговорил он с легким вздохом. – О том, что было, никому ни слова… Понял?

Мичмана злость взяла, мало того, что они проворонили пенал, который проворонить никак было нельзя, они еще и молчать об этом должны.

– Никак нет, товарищ капитан третьего ранга, – произнес он упрямо. – С этим не согласен. О том, что не стали стрелять, хотя надо было бы, я никому не скажу, но насчет шпионского спутника надо сделать запись в журнале. Экипаж же все видел? Видел.

– Да, экипаж все видел, – уныло подтвердил капитан третьего ранга.

– А раз это так, то факт прискорбный по поводу натовских проделок скрывать нельзя, товарищ командир.

Голос у Яско был жесткий. А ведь действительно, если бы он сбил шпиона, ему могли дать орден. Красной Звезды, например. А так не будет ничего, даже простой благодарности.

В бортовой журнал малого противолодочного корабля была внесена соответственная запись. Естественно, командир сообщил о вражеском спутнике в штаб, и когда корабль, трубно громыхая машиной, причалил к берегу, его уже ждали.

Капитан третьего ранга вместе с мичманом Яско вызвали к командиру бригады, капитану первого ранга с волевым лицом и суровым пронизывающим взглядом.

– Ну, давайте, господа-товарищи хорошие, докладывайте, начистоту рассказывайте, чем там бог морской хотел плюнуть в вас из своей дыхательной трубки? – комбриг не сдержался, усмехнулся неверяще.

Доклад был короткой, капитан третьего ранга ничего расписывать не стал, красками рассказ не наполнил, черноты тоже не нагнал, изложил все сухо, сжато, искоса поглядел на мичмана и захлопнул рот:

– Доклад окончен!

– А чего не сбили натовского гада? – спросил комбриг.

– Не успели, времени слишком мало было, – соврал капитан третьего ранга.

– Времени мало, – проворчал комбриг, – времени мало… А если завтра война?

Капитан третьего ранга ничего не ответил, лишь с опаской покосился на мичмана, потом приподнял одно плечо и застыл в этом положении.

Комбриг нахмурился, – похоже, обдумывал что-то серьезное; наверное, свой доклад о летающем натовском шпионе наверх, адмиралу, – потом выпрямился и приложил к столу обе ладони:

– Значит, так. Раз не сбили вы эту чудную машинку – значит, ее и не было. Из ничего может родиться только ничего. Поэтому обо всем полная тишина. Понятно вам, орлы мои бесхвостые?

Быть бесхвостым орлом Яско не хотелось, но делать было нечего, и чтобы не подвести командира малого противолодочного корабля, он промолчал.

Жаль только, орден проехал мимо, очень жаль.

Автомобильная часть, дислоцировавшаяся в Острогожске, оказалась немаленькой, хотя поначалу мичман думал – это всего лишь отдельная рота… Нет, это была не рота, а как минимум пара батальонов, может быть даже полк. Во всяком случае, частью командовал подполковник, еще несколько месяцев службы – и из него получится целый полковник.

– Сходи к командиру, поговори. Очень неплохо будет, если он возьмет тебя к себе, – попросила Надежда Владимировна.

– Да нужен я ему! – Яско махнул рукой. – Как бурундуку рыбацкие сапоги.

– Такие люди, как ты, Толя, везде нужны! Везде и всегда!

– Ладно, я подумаю, – пообещал мичман, втайне надеясь, что Надежда Владимировна забудет о своей просьбе.

Не тут-то было. На следующий день жена напомнила ему об этом и, судя по тону, по цвету голоса, по выражению глаз, напоминать об автомобильной части будет постоянно. Не отстанет.

– Я же сказал, что подумаю, – недовольно пробормотал мичман. – Не торопи!

– А чего думать? Идти надо к здешнему полевому полковнику, трясти его, жалование толковое попроси.

– Толкового жалования, Надя, сейчас ни у кого нет. Если только у теневиков, имеющих подпольные фабрики. А люди в погонах, как ты знаешь, ничего подпольного не держат. Тем более – заводов. Все известно Генеральному штабу.

– Ты не рассуждай, Толя, а иди к командиру части. И знай – я от тебя не отстану. Хватит нам куковать на севере. Хочешь, чтобы я с Валеркой там поморозилась?

– Не хочу!

– Тогда иди и договаривайся о переводе.

Яско вздохнул, достал из гардероба парадную одежду и отправился к командиру автомобильной части, насмешливому подполковнику с умным сухим лицом.

– А Северный флот с вашим уходом не развалится, товарищ мичман?

– Никак нет, товарищ подполковник, – бодро отреагировал на вопрос Яско. – Но если ко мне присоединится еще пара человек, то тогда положение сделается серьезным.

– Что умеете делать, мичман?

– Все!

– Все умеют только все. Ладно. Чем отличается металл, из которого на столе рубят гвозди-сотку, от бетона марки Ж?

Мичман подробно объяснил подполковнику, в чем отличие, мог бы еще кое-что объяснить, но командир части, засмеявшись, протестующе поднял правую руку:

– Хватит! Бумагу на перевод я подпишу.

Дальнейшее было делом простейшей техники: машинистка отстучала бумагу, Яско забрал ее и укатил в Североморск.

Отпустили его неохотно, Яско даже расстроился, – жаль было однополчан, себя жаль, но когда его начальник расцвел в улыбке, то и он улыбнулся от уха до уха.

– Правильно поступаете, товарищ Яско, – сказал ему начальник. – Такие люди на дороге не валяются, моряки должны быть и на суше. Желаю удачи!

Сдать служебную квартиру, рассчитаться с казенным имуществом, погасить складские долги было делом нескольких дней, мичман расправился с этим лихо, вещи, которых набралось довольно много, упаковал в железнодорожный контейнер, затем собрал однополчан на прощальную пирушку.

Не думал мичман, что пирушка эта больно ударит по нему, – буквально до щемления в глотке, до слез захотелось остаться здесь, на севере, с теми, кто еще вчера делил с ним ночные вахты, выходы в моря Северного Ледовитого океана, в опасные льды и тревоги, он выпил буквально с каждым из этих мужиков водки, каждому сказал добрые слова, каждому обещал бросить из Острогожска письмишко, с каждым обнялся. В результате не заметил даже, как отключился. Утром очнулся– ни мути в голове, ни боли в висках… Сознание ясное, как стеклышко.

В окно квартиры, в которой теперь будет жить другой человек, робко заглядывало серое северное солнце. Час был еще ранний, день – воскресный, в Североморске стояла тишина. Те, кому надо было находиться в море, уже вышли туда, тем, кому было положено спать, спали. Воскресенье есть воскресенье.

Долго еще север будет сниться мичману Яско, – может быть, даже до гробовой доски. Говорят, что север людей от себя не отпускает, держит специально, прочно держит… Так будет и с мичманом, он это понимал прекрасно и был, в общем-то, не против: приятно будет в теплом ночном Острогожске видеть северные сны.

Собственно, на севере Яско видел, в свою очередь, острогожские сны – летние, ясные, в основном из детства, в котором самыми счастливыми днями были каникулы.

Главным местом действия тогда была река, точнее, две реки – Острогоща, которая тогда еще не пересохла, и Тихая Сосна. Все-таки самой важной для пацанов была Тихая Сосна.

Тихая Сосна впадала в Дон и для Острогожска значила не меньше, а даже больше самого Дона. Рыбы в ней было столько, что хоть ведром черпай. Водились сазаны и голавли, красноперки и густера, подлещики и караси, щука и налим – полный речной набор, словом. Лучшая рыбалка у Толи Яско, а потом и у Валеры была с дедом. Уходили они, как правило, с ночевкой. Дед любил ночевать на Широком, как местные народ звал самый рыбный отрезок Тихой Сосны (в том, что он был самый богатый, Толя был уверен на сто процентов), там дед, прежде чем приняться за дело, доставал из кармана кисет, в котором имелось специальное отделеньице для газетной бумаги, нарезанной ровными дольками.

Из одной такой дольки дед сворачивал аккуратную «козью ножку», набивал ее самосадом собственного производства, табачок уминал попрочнее желтым, обкуренным указательным пальцем правой руки и ловко поджигал цигарку спичкой. Опыт по этой части имел большой, всегда прикуривал с одной спички, материал не расходовал: спички для него были таким же важным предметом, как и табак, томящийся в кисете.

В запахи травы, воды, рыбы, пространства вплетался свой запах, дедов – домашнего тепла, хорошо просушенного табака, – дыма того самого, дух которого сыну нравился. А дальше начиналась рыбалка. Иногда попадалась и крупная рыба – мясистые сазаны, редкого темно-золотого цвета, словно они не меньше месяца загорали на солнце, щуки, ожесточенно клацающие зубами, красноперые лобастые голавли. Хоть и считалось, что всякая рыбалка сопровождается доброй ухой, у деда это правило не считалось главным. Конечно, уха на рыбалке – это хорошо, но лучше ухи – местная острогожская каша, которую в здешних краях называют полевой, маленький Яско догадывался, что она существовала еще у казаков, которые выходили в поле охранять государственные рубежи, – поэтому эта еда и называлась полевой.

Была она вкусна до восторга. Готовить ее было легко, никаких отходов, как, допустим, от ухи, не было – просто не оставалось.

В котелок засыпалось пшено, потом туда добавляли картошку, обжаренные лук, морковку и сало. Когда каша была уже готова, в нее добавляли три свежих куриных яйца и соответственно размешивали.

Никакого, даже самого привередливого едока, от полевой каши невозможно было оторвать даже за уши. Только легкий вкусный треск стоял в пространстве – это трещало что-то за ушами у обедающих людей.

Готовил дед кашу на костре и только на костре, как казаки в старину, – никаких спиртовок, керосинок и походных примусов… Хотя на степных берегах не всегда можно было найти корм для костра. Но находили! Без каши и чая никогда не оставались.

На ночь ставили небольшие сетки, лихо именуемые в народе телевизорами. На телевизор можно было поймать больше, чем на удочку. Прибор незатейливый, на телевизор похож не больше, чем щука на личный фонарь, но выручал любого, а криворукого рыбака вообще всегда. Исключений не было. В вечерней темноте устраивали себе постели, некоторое время рассматривали затейливое звездное небо, пытались считать ясные бриллиантовые сколы, сбивались со счета и засыпали.

Со временем река Тихая Сосна стала хиреть. Виноваты были, как часто бывает в таких случаях, чиновничьи головы. Не самые умные, естественно. По постановлению горсовета они решили поправить реку, которая сотни лет текла по проторенному, извивистому и уже утвердившемуся, выработанному до каменной породы руслу.

Дед этим обстоятельством был очень недоволен:

– Рыба пропадет, – говорил он и горестно качал головой, – скоро совсем исчезнет, одни лягушки останутся… В канаву река превращается. Эхма!

На глазах у деда появлялись мелкие колючие слезки, он расстроенно шмыгал носом и, чтобы прийти в себя, начинал постепенно сооружать очередную «козью ногу».

– Да вроде бы нет пока еще, – сомневающимся тоном произносил Толя Яско. Разговор такой возникал регулярно, из года в год, – скоро уже и внук Валерка начал принимать в обсуждении участие – так подрос. Дед гнул свое:

– Раньше тут сомы водились, по три метра длиной, по полтора центнера весом, а сейчас?

Что такое сом в полтора центнера весом, никто из младших Яско даже представить себе не мог. Такой сом запросто мог съесть ребенка.

– То-то и оно, – дед озабоченно вздыхал, гладил внука по голове тяжелой, твердой от мозолей ладонью.

Был он, конечно же, прав. Раньше в каждом доме, в каждой семье были лодки, городской люд делил реку на участки, берега обязательно обкашивали, водорослям тоже не давали особо разрастаться, прореживали их, – в общем, следили за Тихой Сосной. И она благодарна была, обеспечивала народ рыбой, не подводила, с голода не давала умереть никому.

Кстати, Тихая Сосна судоходная была, Петр Первый ходил по ней со своим флотом – совсем не игрушечным, между прочим: ведь флот-то русский на этой земле зародился, на Воронежской, тут он и на воду был спущен. Первые суда по Дону проходили мимо и, ясное дело, могли завернуть в Тихую Сосну. Говорят, так оно и было.

После Петра на реке – ходит такая молва – затонула купеческая галера с богатым грузом. Раз галера, значит иностранная, в России галер не было – забита была товаром под верхний корешок мачты. Много в том товаре было диковинных предметов, люди это заметили.

А поскольку галера глубоко сидела в воде, то, значит, и в трюме было что-то дорогое и исключительно особенное.

Двести пятьдесят лет спустя после крушения про галеру узнали богатые искатели приключений из одной капиталистической страны и решили поискать затянутое илом судно, а в обмен на товары, которые найдут в трюме, почистить Тихую Сосну. Чтобы река в ближайшие пятьдесят лет была в порядке и не требовала никаких вложений.

Власти отказали искателем приключений в благом деле – нечего, мол, ковыряться в наших реках, – и решили провести свою операцию. Но не по поиску затонувших кладов, а по мелиорированию берегов. Выкопали каналы, произвели некие технические усовершенствования, там, где река изгибалась в диковинные петли, спрямили ее – нечего, дескать, терять силы на лишних зигзагах и поворотах.

И Тихая Сосна поспокойнела, замедлив свой бег, начала зарастать, мелеть – превращаться, как горько заметил дед, в сточную канаву. Насильная мелиорация ничего, кроме вреда, не принесла. Тогда власти, обиженные неведомо на кого, отступились от реки, это заметили разные заводики, производившие вроде бы нужные товары, но одновременно и всякий химический мусор, именуемый отходами.

А куда сбрасывать отходы – так, чтобы концы никто не нашел? Конечно же по пословице – в воду. Сиречь – в реку. Дошло до того, что рыбы в Тихой Сосне стало во много раз меньше, по воле радикалов-революционеров девяностых годов в живой реке, где рыбу можно было ловить простой корзинкой или ведром, даже караси перевелись. А карась, известное дело, где угодно может жить – в луже, в яме, в горшке с жидкой пшенной кашей, в тазике, где замочено белье, – везде, словом. Но и он, бедный, не смог жить в загаженной реке.

– Вот дерьмократы! – истово ругался дед. – Мало того, что все просрали, они еще все изгадили, хоть вой от обиды, стыда и внезапно навалившегося несчастья. Ну, дерьмократы! А сколько заводов они пустили под откос в нашем городе, сколько других предприятий задушили удавкой?

Но это было потом, во времена, близкие к нынешним дням, а тогда в Тихой Сосне еще водились гигантские сомы, зорко поглядывали из черных ям на берег, шевелили плавниками, готовясь сделать рывок на стаю зазевавшейся плотвы, неосторожно остановившейся неподалеку от сомовьего логова.

Сколько раз снилась тихососновская рыбалка с дедом мичману Яско – не сосчитать, просыпался он утром в светлом настроении, с ясной головой и желанием сделать что-нибудь хорошее.

Но вернемся в автомобильную часть, расквартированную в Острогожске. Приняли там Яско радушно, нарядную морскую форму заменили на сухопутную, вручили погоны защитного цвета с тремя звездочками, прикрепленных вертикально, в один ряд.

Был он старшим мичманом, стал старшим прапорщиком. Тоже, в конце концов, неплохое звание. Правда, морем не пахнет, но ничего страшного тут нет. Главное, жена Надежда Владимировна довольна. Ведь чем старше мы становимся, тем больше ценим семью, уют, домашнее тепло, даже к старому ленивому коту, который в хате появился котенком, еще почти слепым, тревожно пищащим комочком, начинаем относиться иначе.

Жизнь бывшего моряка в Острогожске вроде бы налаживалась, хотя и не всегда хватало продуктов – время было такое, прижало даже хлебные районы, не только промышленные, где, кроме железок, есть совсем было нечего.

Начало зарождаться челночное движение, и, в конце концов, челноки спасли Россию не только от вещевого обнищания, но и от бескормицы – привозили разные диковинные, ранее совсем неведомые коробочки с сухой лапшой, супами, кашей, с мясными и деликатесными морскими продуктами, с креветками и похожими на скрюченных окаменевших тараканов рачками. Вроде бы несъедобно было все это, но залитое кипятком и малость притомленное под какой-нибудь пластмассовой крышкой, делалось вкусным и даже немного полезным.

Товары эти были не европейские и не американские, в основном – азиатские. У челноков – людей в недавнем прошлом ученых, даже с кандидатскими степенями, появились помощники, которых острый на язык народ немедленно прозвал помогайками.

Окруженные помогайками челноки иногда приволакивали домой, на землю русскую, такой груз и такой величины и объема, который и в просторный железнодорожный вагон не вмещался. «Спасибо челнокам – выручили; если б не они – половина России загнулась от голода», – не раз говорил Яско и у себя дома, и в вечерних компаниях с соседями, и на службе в автомобильной части, и даже на рыбалке, ставшей в мутные ельцинские времена, как мы уже знаем, не очень добычливой, и был старший прапорщик, наверное, прав. Челноки с помогайками заменили собою государственные структуры, призванные кормить население. Но в структуры эти пришли пустые, никчемные люди, не отличающие горох от пшена, а повидло от кое-чего еще, всем несметным скопом своим они не смогли бы даже пару деревень накормить, не говоря уже о такой большой стране, как Россия.

Это Яско тоже понимал хорошо. И бравые, рукастые мужики, служившие в автомобильной части, также хорошо понимали.

Автомобильная часть начала разваливаться. Толковый командир, который помог мичману с переводом в Острогожск, последовал примеру Яско, взял, да и сам перевелся в другое место, более хлебное, оснащённое современной техникой, компьютеризированное, – такие люди, как правило, не пропадают. Вслед за командиром ушло еще несколько человек – в основном инженерный состав, и с их уходом показалось, что в острогожской части образовалась дырка.

Денег стали платить меньше, кормить хуже, а потом продуктовое обеспечение и вовсе урезали. А за ним и денежное.

Но старший прапорщик Яско каждый день являлся на службу, отмечал свое прибытие и убытие в журнале, более того, – каждый раз докладывался в Москву, поскольку часть их, номер 12116, была так называемой кадрированной.

Что такое кадрированная часть? Это, как правило, очень крепкое, практически офицерское соединение, где число служащих с сержантами и рядовыми званиями сведено до минимума. Иногда рядовых и сержантов вообще нет. Похоже, части такие появились в ельцинскую пору, раньше о них Яско даже не слышал. А может, они были и раньше, только о них никто не говорил.

Вечером, уходя домой, также оставлял соответствующую запись в журнале. И так – каждый день. Но жил он все-таки земными потребностями, а земные потребности надо было приобретать за деньги. В магазине. Либо на рынке. Или же напрямую, у челноков. Были среди его знакомых и такие. Приобретать земные потребности было не на что. Часть автомобильная, кадрированная, практически разбежалась уже совсем – во времена царя Бориса Николаевича такое происходило сплошь и рядом.

А Яско по-прежнему продолжал каждый день являться на службу – имущество-то – автомобили и прочую технику – сохранять, следить, чтобы железки не рассыпались. И автомобили, и ремонтные мастерские, и склад с запасными деталями – все, все, что во дворе части имелось, стояло под навесами, в помещениях, было загружено в подвалы, – одна опись этого богатства едва влезала в несколько толстых амбарных книг. Таких книг, как понимал Яско, было шесть.

Домой он не приносил ничего – ни копейки. Хотя и работал.

Это вообще было отличительной чертой, фишкой того времени – работать, как тягловая лошадь, и не получать зарплату. Зарплату получали другие.

Обходились тем, что давал огород, что было припасено раньше, что вырастало на ветках молодых фруктовых деревьев, подвизавшихся на огородных задах. Что-то иногда перепадало от деревенских родственников. Все-таки они имели возможность больше, чем городские жители, и земли у них было больше.

Сам Яско не заводил речи о деньгах, молчал, и Надежда Владимировна тоже не заводила, молчала, знала, насколько мужу сейчас тошно. Деньги, привезенные с севера, таяли на глазах, запас их скоро превратился в несколько мятых кредиток, на которые уже ничего нельзя было купить.

Цены прыгали каждый день. Точнее, подпрыгивали и застывали в верхотуре. Надежда Владимировна, заходя в магазин, спрашивала у продавщиц:

– Чего у вас цены-то растут так быстро? Ну, будто взбесились!

– Да доллар дорожает, вот цены все время и прыгают вверх. Мы же товар покупаем за доллары…

Логично. Но дома, стоя у плиты за приготовлением обеда, семье своей это не объяснишь. Кроме обеда еще каждый день надо завтракать и ужинать.

Наконец ситуация изменилась, доллар перестал дорожать, а потом и вовсе повернул в обратную сторону – начал дешеветь. Но цены в магазине по-прежнему ползли вверх, будто бы на долларовом рынке ничего не изменилось.

– Почему цены растут? – спрашивала Надежда Владимировна у продавщиц.

– Да доллар дешевеет! – отвечали те.

Вот такая ценовая политика существовала в России. Вернее, политики не было, а цены были.

– Скажи, ты когда из своей углеводородной части на резиновом ходу принесешь зарплату? Ну хотя бы одну за много месяцев, хотя бы маленькую?

Яско посмотрел на жену угрюмо и приподнял плечи – он этого не знал.

– Ну, в таком разе сходи к вышестоящему начальнику! – жена повысила голос. – Есть же здесь человек, которому ваша авторота подчиняется?

– Есть, да только не здесь, – сказал Яско и пошел к двери. Не оборачиваясь, пояснил: – Мне пора на службу!

В Острогожске была еще одна часть, не кадрированная, а нормальная, набранная по призыву, и Яско пошел к ее командиру.

Тот с тяжелым вздохом покачал головой, лицо его сделалось непроницаемым.

– Ничем не могу помочь – сказал он. – Сам еле концы с концами свожу. Рад бы помочь, да, – он красноречиво развел руки в стороны, жест этот требовал объяснений.

– А если я пожалуюсь? Мы все же по одному ведомству проходим.

– Жалуйся сколько хочешь, – спокойно и как-то обреченно проговорил командир части, – хоть самому министру. Я обижаться не буду.

Понял Яско – здесь он правды не добьется, и не потому, что этот усталый, с тяжелым серым лицом человек что-то скрывает, не хочет помочь, не желает раскупорить кубышку или растрясти заначку – просто не может. Сам сидит на мели, ноги по колено уже в беду погрузил. Вздохнул Яско, козырнул обреченно и вышел за дверь командирского кабинета.

– Хорошо! – сказал он. – Раз поступил дельный совет ехать к министру, я к нему и поеду. Поеду… Не знаю, чего добьюсь, но чего-нибудь добьюсь.

Как был Яско в пятнистой пехотной форме, в старых ботинках-берцах, с малыми деньгами в кармане, на которые даже стакан воды без сиропа не купишь, так в этом виде и поспешил на железнодорожный вокзал.

Там сел на поезд – сжалилась проводница, посадила прапорщика в вагон без билета, все равно ведь тому положен бесплатный проезд, – да еще в дороге угостила двумя стаканами чая и пачкой просроченных галет, других галет, как и обычного дорожного печенья, у нее не было. Даже железная дорога, обычно богатая, и та обнищала.

Время было такое. Время банкиров с карманами размером в полновесный мешок из-под муки и коров с длинными тощими ногами. Молока такие коровы не давали, зато быстро бегали – ни одна собака не могла догнать… Скорее бы время это непутевое прошло, в доме Яско об этом только и мечтали – быстрей бы!

Поезд шел медленно, хотя и считался скорым, – слишком много делал остановок, пыхтел, часто скрипел тормозами, буксовал, затем разгонялся и старался догнать свое время. Хорошо хоть, особо не застревал нигде.

Утром старший прапорщик Яско был в Москве. Москва ослепила его, и вообще она изменилась очень сильно. Не то чтобы наряднее стала или чище, либо наоборот, замусорилась, нет – она сделалась не очень русским, а каким-то закордонным городом, шотландским или ирландским, скажем так, было слишком много вывесок на английском языке. Невольно вспомнился поход на эсминце в Англию. Там вывесок на английском языке явно было меньше, чем здесь, вот такая грустная штука нарисовалась. Неужели мы собираемся догнать Англию? И в какой отрасли, спрашивается? В размещении рекламной уличной матерщины на иностранном языке? Или в какой-то еще?

Худо-бедно, но часа полтора он потерял, прежде чем нашел Министерство обороны. Но просто так в министерство не войдешь, даже если на тебе военная форма. «Значит, надо искать двери, в которые может войти всякий, в том числе и тот, на котором погон нет и наряжен он в деревенскую телогрейку». А к телогрейкам, как известно, погоны не идут, да и зацепить их не за что, и к тому же – это нелогично.

Такую дверь Яско нашел, это была приемная, в которую чаще всего стучались со всеми своими вопросами солдатские матери. Вопросы обычно сопровождались плачем и даже нервными рыданиями. Всякое случалось, в общем.

В приемной дежурил генерал. Молодой, подтянутый, с насмешливым взглядом. Увидев прапорщика, он только головой покачал. Пробежавшись по его фигуре взглядом, деликатно покашлял в кулак.

– И что же вас привело сюда, дорогой товарищ военнослужащий?

– Беда привела, товарищ генерал-майор, – Яско хотел добавить слово «дорогой», – получилось бы «дорогой товарищ генерал-майор», но на всякий случай воздержался.

– Какая же беда, позвольте вас спросить?

Голос у генерала был ровным, участливым, – в этой приемной он видел и не таких посетителей.

– Я служу в части, которой уже нет, номер ее «двенадцать сто шестнадцать».

– Это как же так? – не удержался генерал от вопроса. – Части нет, а вы есть?

– Так точно, части нет, а я есть. Каждый день хожу на службу, отмечаюсь в вахтенном журнале и докладываю в Москву. Можете проверить, товарищ генерал-майор! – Яско, сидя на стуле, вытянулся, будто стоял в строю. Единственное, что не щелкнул каблуками.

Генерал не удержался, присвистнул.

– Повторите номер части.

– Двенадцать сто шестнадцать!

Еще раз присвистнув, генерал потянулся к телефону и набрал короткий четырехзначный номер.

– Товарищ генерал-лейтенант, – произнес негромко, и Яско вытянулся еще больше – вон как получается: его вопрос передвинулся на новую ступень, повыше. – У нас находится старший прапорщик Яско, часть номер… – генерал-майор назвал номер автомобильной части. – Говорит, что каждый день докладывает в Москву, отмечается, но части такой нет! Проверить? Проверить не сложно. Что? Есть, сейчас придем!

Генерал-майор встал, одернул на себе форменную куртку. Удобная штука эти куртки – просторные, служивый люд в погонах чувствует себя в них удобно, вольно. И, оказывается, дело не в чинах, не только в мичманских и прапорщицких, генералы тоже любят такие куртки. Звания тут совершенно ни при чем.

Яско тоже поднялся, выругал себя, сделал это запоздало.

– Пошли к начальству, – сказал генерал-майор, – на ковер.

– Что, ругать будут?

– Посмотрим. – Кашлянув, генерал крикнул: – Соловейчик!

На зов явился полковник, похожий на заведующего канцелярией, – в нарукавниках.

– Сними с себя эти манжеты и посиди минут двадцать за меня. Вдруг кто с жалобой явится? Проконтролируй!

– Есть!

Генерал-лейтенант был плотный, с объемной талией и полными красными щеками. Брови кустистые, взгляд, бьющий из-под них, будто из системы залпового огня, пробивал насквозь.

Молча указал пальцем на стул – садись, мол, прапорщик, в ногах правды нет. Яско сел. Генерал-майору разрешение не понадобилось, определился самостоятельно, – опустился в кресло.

– Рассказывай! – коротко потребовал у Яско генерал-лейтенант. – Только не растекайся мыслью по древу.

Яско коротко, без эмоциональных выражений, которых он насочинять мог сколько угодно, рассказал, как обстоят дела с воинскими частями, размещенными в Острогожске. Рассказывая, внимательно смотрел на генерал-лейтенанта. Лицо у того довольно быстро превратилось из красного в темно-багровое. Наконец он коротким движением руки остановил Яско, потряс головой, словно попал под холодный дождь!

– Не ожидал, не ожидал, – проговорил он натянутым голосом, – такая бесконтрольность! Возмутительно, то, что происходит у вас, прапорщик, – хоть министру докладывай!

– А почему бы и нет, товарищ генерал-лейтенант, – вставил свое мнение в сетования начальства генерал-майор.

Генерал-лейтенант косо глянул на него, поморщился – не любил, когда кто-то вклинивался в его рассуждения, но ничего не сказал – не стал распекать нижестоящего генерала перед рядовым прапорщиком. Не положено так поступать, да и неприлично. Придвинул к себе телефонный аппарат, украшенный двуглавым российским орлом.

– Разрешите к вам зайти по неотложному делу, товарищ министр? Есть быть через пятнадцать минут! – Генерал-лейтенант положил трубку на телефонный аппарат, шумно выдохнул. Поднялся, одернул ладный, явно индивидуального пошива мундир, украшенный несколькими рядами орденских планок, откашлялся, выбив из себя застойное, мешавшее дышать, проговорил хриплым неразогретым баском:

– Пошли наверх! – Покачал головой, как показалось Яско, удрученно. – Ох, и накостыляют же нам сейчас! Ну, как будто мы в этих безобразиях виноваты! Ладно – Бог не выдаст, свинья не съест!

Через десять минут они уже находились в просторной приемной министра обороны, а еще через пять минут – минута в минуту, тютелька в тютельку предстали перед самим министром – плечистым человеком, кашляющим так же хрипло и застойно, как генерал-лейтенант. На мундире министра поблескивала золотая звездочка Героя Советского Союза.

Министр с интересом глянул на Яско – видимо, люди в чине прапорщика редко бывали в этом кабинете, – бросил повелительно:

– Докладывайте!

Тут Яско понял, что министр, в общем-то, такой же простой человек, свой, который вряд ли до конца освоил эти огромные апартаменты; а ведь в них, чтобы от двери добраться до письменного стола, надо нанимать такси; по натуре своей этот человек с большими звездами на погонах был полевым командиром, привыкшим воевать, управлять войсками на оперативных просторах, двигать с места на место большие массы людей, принимать резкие решения, кричать на ветру, распекая какого-нибудь недотепу – в общем, заниматься живым полезным делом, но не киснуть в гигантских служебных хоромах.

Генерал-лейтенант тем временем доложил, сказал то, что надо, министр кивнул, перевел взгляд на Яско:

– У вас есть что добавить?

Яско отрицательно мотнул головой:

– Никак нет, все верно!

Министр досадливо поморщился, словно бы не допускал, что такое вообще может случиться, ткнул пальцем в кнопку серебристого кирпичика, стоявшего перед ним на зеленом бархате стола:

– Дайте-ка мне в/ч двенадцать сто шестнадцать! – В следующий миг поправился: – Впрочем, нет, в этой части командир отсутствует, а вот рядом есть действующая часть с действующим командиром. Соедините с ней.

Яско даже замер в восхищенном изумлении: не думал, что человек в маршальском звании может столь легко запоминать такие мелочи, как наличие двух воинских частей в небольшом Острогожске, и то, что в одной части командир есть, а во второй – йок: был, да сплыл.

Министр глянул на Яско, прапорщику даже показалось, что он сейчас подмигнет ему по-свойски – мужик-то простой, оказывается, знает, из каких частей состоит солдатская душа, но министр не подмигнул. Подмигивание – это обычное заигрывание, опускаться до него – негодное дело.

Тем временем телефонная трубка в руке министра вновь ожила, министр переключил аппарат на громкую связь, и послышался напряженный хрипловатый голос:

– У аппарата полковник… – фамилия полковника прозвучала неразборчиво.

– У меня на приеме находится старший прапорщик Яско. Он полгода с семьей живет без всякого обеспечения, существует на святом духе. Ни зарплаты, ни продпайка – ничего, словом. Разберитесь с этим, выдайте зарплату, все устройте, через месяц доложите. Ясно, полковник?

В телефонной трубке послышалось тихое, почти неразличимое:

– Так точно, товарищ министр обороны!

– Действуйте! – министр положил трубку на рычаг, посмотрел на Яско. – Ну, вот так-то, товарищ прапорщик!

А Яско не верил тому, что видит, что слышит – ну будто во сне все происходило, – покачал головой изумленно. В следующий миг благодарно щелкнул каблуками. А ведь это действительно была сказка, иначе все происходящее не назовёшь. Или сон сказочный. Сны ведь тоже сказочные бывают… Бывают? Так точно, бывают.

– Ну что ж, – министр встал из-за стола, протянул прапорщику руку. – Спасибо, что в Москву приехал, товарищ старший прапорщик. Не всякий на это решится. Может, машина нужна? Москву посмотреть, а? Сопровождающего дадим. Вместо экскурсовода. О Москве расскажет, покажет все… А?

Яско отрицательно покачал головой.

– Благодарствую, товарищ министр! Не надо!

– Тогда – довезите до вокзала, проследите, чтоб билет был оформлен и купе нормальное досталось.

Министр проводил Яско до дверей, еще раз пожал ему руку и проговорил возмущенно, с рычащими львиными нотками в голосе:

– Бар-рдак!

От мощного рычания этого внутри у прапорщика неожиданно все сломалось, даже дыхание перехватило, – глядишь, сейчас и на ногах покачнется, но он даже вида не подал, что может поскользнуться на паркетном полу, выпрямился, будто гусар перед государем.

Честно говоря, он не помнил, как сел в поезд, как, попивая чаек с печеньем, доехал до Острогожска, как сошел на старый, в щербинах времени перрон. Огляделся и виновато покачал головой: это что же, он свой родной город не узнает? Такое тоже может быть. В Москве у генералов, у министра обороны он держался на честном слове, на некотором внутреннем заводе, позволяющем творить чудеса, а сейчас что?

Сейчас завод сошел на нет, эмоции, будоражившие его, угасли, внутри у него ничего не осталось – ничего, кроме усталости, когда ни руками, ни ногами он даже пошевелить не может. Вот в таком состоянии находился Яско.

Едва он вошел в дом и сел на лавку, чтобы сбросить с себя башмаки и натянуть на ноги теплые матерчатые тапки, как в прихожей возникла Надежда Владимировна.

– Похоже, за тобой машина явилась.

– С чего ты взяла?

– У нашего дома остановилась. Жди продолжения событий.

Действительно, через минуту в дверь постучал молодцеватый, с сияющей улыбкой капитан.

– Вас ждет командир части… Лично! – сообщил он.

– Не могу, – Яско устало покачал головой.

– Почему?

– Да я уже в отпуске нахожусь. Мне в Министерстве обороны оформили… А что это значит? Это значит – никакой работы!

– Анатолий Геннадьевич, вы подведете нас. Как же министру докладываться? Если не доложимся – нас всех выгонят со службы. Всю часть, от командира до кладовщика. Не подведите нас, Анатолий Геннадьевич! Пожалуйста!

Пришлось обрыдшие потертые берцы, которые он только что стянул с ног, надевать снова. Потопал подошвами по полу и, не сдержавшись, фыркнул сердито:

– Пожалуйста, пожалуйста, – покачал головой. – Вот жизнь пошла – ни дна, ни покрышки!

Несмотря на внутреннее раздражение и усталость, Яско забрался в уазик, следом за ним в машину бодро прыгнул порученец (чин капитана для порученца великоват, между прочим), поехали в штаб полка, отказавшего ему в помощи. А там оказалось, что весь личный состав выведен наружу на плац, солдаты стоят навытяжку в строю, дышать боятся.

И командир полка тут же, в парадной форме, весь в блеске медалей – на солнце медали светились, будто золотые, это была надежная кольчуга. Яско откозырял командиру, тот откозырял ответно, проговорил коротко, с элементами некого подобострастия, что было заметно по некой отдышке, словно полковник штурмовал какую-то крутую гору:

– Пойдемте со мной, Анатолий Геннадьевич!

Яско обреченно приподнял плечи, словно бы показывал солдатам, стоящим в строю: с полковником не поспоришь, опасно. Командир части привел его прямо в кассу, показал рукой на приветливо распахнутое окошко:

– Прошу, Анатолий Геннадьевич!

В окошко было видно, что перед кассиром лежат несколько плотных стопок денег, перетянутых банковскими резинками. Это была зарплата за восемь месяцев, премия за успешное выполнение заданий командования и столько же за успешное освоение новой техники, хотя в кадрированном автомобильном батальоне никакой новой техники, кроме старых «Уралов» и двух десятков «шишиг» – шустрых грузовиков ГАЗ-66, не было, еще какая-то премия, о существовании которой прапорщик Яско не знал, и даже не предполагал, что она существует. От кого конкретно премия, за какие заслуги либо перевыполнение неведомого производственного плана, непонятно. Но раз дают, значит, надо брать. Есть же такая старинная пословица: «Дают – бери, бьют – беги». Есть? Значит, надо ей следовать.

В общем, денег было много, а толку от них мало: бумага вся эта, захватанная пальцами, каждый день теряла свой вес и цену. Даже не каждый день, а каждый час. На глазах превращалась в бумажное ничто, если не сказать об этом резче.

Пару раз в автомобильную часть приезжала проверка из Москвы – полковники с большими амбарными книгами, осматривали законсервированный парк машин, считали носы у автомобилей, на радиаторах делали пометки, прапорщику привозили зарплату, пожимали руку и уезжали обратно.

Вроде бы все наладилось, пришло в порядок, но только с какой стороны на это смотреть. В армии новая мода пошла и очень быстро укоренилась – со всеми, кто приходил в часть добровольно (кроме тех, кто приезжал по призыву), заключать контракты. На год – на больший срок не положено. Зато если кто-то не приживется и станет неугоден начальству, того можно будет легко проводить за ворота.

Подоспела пора подписывать контракт и Яско. И понял Анатолий Геннадьевич – контракт с ним не продлят, очень уж перепугала всех его поездка в Москву. К самому министру обороны, то, как лихо он все провернул, у командира части до сих пор зубы стучат испуганно, будто мотор какой невиданный установлен в челюстях, до сих пор прийти в себя не может, лучше бы он, когда Яско появился в вверенном ему расположении с вопросом о выплате денег, выдал бы ему деньги, собственное жалованье отдал бы, а не советовал прокатиться в Москву… Вот прапорщик и прокатился. В свою пользу – зарплату ему теперь прямиком из Министерства обороны привозят. В отдельном пакете.

В общем, контракт со старшим прапорщиком Яско подписывать отказались наотрез, а прапорщик настаивать особо не стал: не хотите – не надо, и подал рапорт на «дембель». Нечего ему здесь делать, раз этого не хочет господин полковник – командир части.

Так военный человек, до мозга костей военный, знающий и морскую службу и сухопутную, разом очутился на гражданке, в среде, все познания о которой он давным-давно растерял, – все перекрыли солдатско-матросские будни, так что настроение у Яско было прибитое, «ниже плинтуса», – следуя выражениям острогожских юмористов… Хотя ниже плинтуса еще много чего может быть.

Зато Надежда Владимировна была довольна: наконец-то у нее муж будет как муж – дома будет находиться, а не в море… Но Яско об этом не думал, он думал о будущем – еще ведь и сына надо было поднимать, провожать в большое плавание по жизни, и о работе своей подумать: на пенсию ведь сейчас никто не отпустит…

Вернее, отпустят, да не оформят.

Предприятий в Острогожске, где можно устроиться на работу и хоть какие-то деньги принести домой, – одного пальца хватит, чтобы сосчитать все, а очередь из желающих поступить туда на работу – не меньше километра. Это был олифоварочный завод. Хотя раньше в Острогожске, городе в общем то небольшом, с населением в сорок тысяч человек, предприятий было столько, что на доходы от них можно было содержать целую область: кроме неведомо как уцелевшего олифоварочного предприятия работали колхозы, кирпичный завод, молочный комбинат, агрегатный завод, маслобойный, консервный, хлебопекарный, по изготовлению кож, винный, выпускавший дивный напиток под названием «Смуглянка», и другие заводы – всего около сорока. А сейчас – лишь олифоварочный, да еще жена московского мэра Лужкова открыла вредное производство рядом с древними скифскими курганами – теперь там пекут солод, а нечистоты сливают в Тихую Сосну, травят ее, добивают, – скоро совсем добьют. Не будет тогда реки.

Так, либо олифоварочный, либо вредное производство… На вредное идти не хотелось – чего травить родную землю? Постучался в ворота олифоварочного завода. Бывшего мичмана на завод взяли – требовался охранник, и, конечно же, лучше было принять на работу человека военного, смыслящего, чем отличается горелый ствол ружья от негорелого, а приклад от затвора либо прицельной планки винтовки или хотя бы охотничьей пищали.

Перерыва между службой в воинской части 12116 и работой на олифоварочном заводе почти не было, Яско тут же вышел на работу. А если бы не вышел, то Надежда Владимировна начала бы его пилить так, что красные брызги полетели бы в разные стороны. Либо того больше – пришлось бы от нее удирать на свою вторую родину, в Североморск, или еще дальше, в поселок Гранитный, до которого не всякий человек может доскрестись. Даже жена такого заслуженного моремана, как Анатолий Яско.

Появившись на олифоварочном заводе в качестве необычном для себя – охранника, а точнее – сторожа, слово было это мягче, ближе, роднее деревянного всплеска, который во рту не может удержаться, – «охранник», Яско некоторое время стоял посреди двора и, морщась, будто на зуб ему попала долька дикого лимона, способного ошпарить рот, осматривался – очень уж территория была захламлена. Если обходить двор в темноте, то за один только обход, рядовой, каких в ночи должно быть не менее трех, раз пятнадцать можно было сломать себе обе ноги.

А если пятнадцать помножить на три, сколько будет?

То-то и оно.

Бардак во дворе царил великий, похоже, что тут со времен великой капиталистической революции 1991 года ни разу не убирались, наваливали грязь на мусор, сверху на мусор следующую грязь – и так до тех пор, пока мусорная гора не сравняется с заводской трубой или вообще не примет очертания Главного Кавказского хребта.

Из цеха выбегали полуголые работяги – в майках, в передниках, в цеху было жарко, – поспешно совали в губы сигареты, щелкали зажигалками. Дымили как хотели. Дыма во дворе было не меньше, чем на выходе из центральной заводской трубы, – скорее, больше: птицы, например, опасались пролетать над территорией олифоварочного завода, можно было серьезный «кердык» заработать. Никакой ветеринар или птичий лекарь не сумеет помочь.

«Но это же опасно – курить здесь, во дворе, – мелькнуло у Яско в мыслях встревоженное, – полно горючих материалов, полыхнуть может так, что никакие пожарники не справятся, даже если они съедутся со всей Воронежской области».

Что верно, то верно.

«Куда же начальство смотрит? – продолжало вертеться в голове. Сам Яско не курил и к курильщикам относился отрицательно, – в школьную пору попробовал затянуться папиросой и чуть не задохнулся от горечи, заполнившей все горло. – Дым – это ладно, пустяк, ерунда, внешнее проявление внутренней тяги к табаку, а вот если искра от зажигалки или какой-нибудь излишне горючей сигареты нырнет в ведро с бензином или со свежей олифой, тогда беды не избежать. На таком производстве должен собственный пожарный инспектор работать – только так завод можно спасти от огня».

О своих наблюдениях он рассказал директору. Тот в ответ заливисто рассмеялся.

– Мы хрен знает сколько лет работаем – и ничего, ни один человек себе задницу еще не поджарил. Не вбивай в голову: занимайся вопросами охраны!

Яско расстроенно покачал головой: когда-нибудь жареный петух клюнет этого руководителя в пятую точку. Спохватится он, закурлыкает по-журавлиному, да поздно будет. Почему, спрашивается, по-журавлиному? Да потому что, когда журавли улетают на юг, на зимовку, покидают родные края, курлычат очень уж жалобно. Плакать хочется, когда их слышишь.

«Ладно, – решил про себя Яско, – пусть будет так, но порядок я все-таки наведу». Нацепил себе на руку повязку – сделал это по своей инициативе, чтобы солиднее выглядеть, и начал гонять курильщиков, – строгим стал, на глаза ему было лучше не попадаться.

Долго ли, коротко ли это продолжалось, но рабочие, чтобы не ввязываться в ругань, стали покуривать в цехах. Это Яско засек, потер себе шею ладонью и решил снова идти к директору – без его вмешательства с делом этим скорбным простому охраннику не справиться.

Только идти надо не просто с жалобой, что курильщики жизнью рискуют, чиркая зажигалками в цехах и в заводском дворе, а с каким-то конкретным предложением.

Конкретное предложение находилось на поверхности: надо на территории завода определить места для курения и поставить там урны. Ну и пару скамеек, чтобы люди посидеть на них могли. Дальше все пойдет по накатанной дороге – люди очень быстро привыкнут к этим местам. Да и поджариваться во внезапном пожаре тоже никому не хочется. В цеху ведь пожар может разогреться гораздо быстрее, чем на улице.

Обмозговав свое предложение со всех сторон, – получилось, как вкусная донская рыбка, обвяленная мукой, присыпанная солью и перчиком, плюс еще душистыми травами, которые в последнее время стали появляться в магазинах (продают в ярких броских пакетиках), Яско оглядел себя в зеркало и пошел к директору.

Тот находился в состоянии, скажем так, благодушном, увидев на пороге кабинета Яско, ткнул пальцем в стул, придвинутый к журнальному столику: садись, мол. Яско медлить не стал, прошел к столику и сел на мягкий, совсем не кабинетный стул, явно добытый в результате какого-то нестандартного многоходового коммерческого обмена. Директор вопросительно поднял скобки бровей:

– Ну-с?

Яско не замедлил выложить перед ним лощеную бумагу – специально нашел такой роскошный лист «верже», – где начертил схему возможных курилок. Во всех цеховых помещениях завода без исключения. Директор взял лист, повертел перед глазами, словно бы любовался произведением искусства. Одобрительно наклонил голову.

– Ну что ж, похвально, похвально. Толковая штука. Только, дорогой господин Анатолий, денег у меня на это нет ни копеечки. Россия перешла на безденежную систему взаиморасчетов – рассчитываемся товарами. Я отдаю олифу, взамен получаю стулья, стулья я могу поменять на несколько телевизоров, телевизоры на стиральный порошок, порошок на радиаторы для заводских грузовиков и новые шины, шины на телефонный кабель и так далее… Понял, до чего мы дошли? Какая высокая арифметика нужна ныне, чтобы выжить? – Директор не выдержал, даже приподнялся на стуле. Возбудился, в общем. Или какие-нибудь новые хозяйственные мысли пришли ему в голову…

– Понял, – грустно кивнул в ответ Яско, – все понял.

– В общем, напрягись и организуй рождение курилок своими силами. Денег нет не только на установку, но даже на материалы, – директор развел руки в стороны, и под это гимнастическое упражнение Яско покинул кабинет.

«Директор думает, что я сдамся, отступлюсь от своего проекта, а я – фиг! – Яско упрямо потряс головой. – Я работяг соберу, объясню ситуацию, и они все поймут как надо!»

Он вышел во двор, обсдедовал территорию вокруг заводских построек. Мусорных куч, в которые сбрасывали разные железки и деревяшки – уголки, профили, рейки, обрезки труб, стояков, прутьев и так далее, было много, даже очень много. Можно было не только десяток мест для курения обиходить, но и построить пару собственных паровозов. Чтобы по городу кататься, ежели поставить паровозы на резиновый ход.

А если собственный ход вернуть, железный, то и в Москву можно будет по рельсам ездить. В общем, перспектива насчет материалов есть. Деревяшек тоже было много натыкано в мусорные кучи. Словом, Яско взялся за работу. Ему, собственно, и помощники не были нужны, он сам умел все делать, без помощников и посредников.

Напарник его по охранной вахте Федор только головой качал да удивлялся, простуженно шмыгая носом:

– И чего тебе, Толян, так неймется? Тебе что, за эти курительные урны зарплату добавят? Да хрен в нос! Скорее убавят. Лежал бы себе в караульной будке, похрапывал, время от времени поднимал голову, чтобы проверить, не стырили ль со двора главную кучу мусора, затем переворачивался бы на другой бок и снова засыпал… А ты чего устроил?

Яско действительно приличные урны для курильщиков нашел – на заброшенной фабрике, где раньше то ли макароны выпускали, то ли ботиночные шнурки, сейчас уже ни макароны не производят, ни шнурки, а облупленным стенам пора присвоить имя Бориса Николаевича Ельцина, который имел самое прямое отношение к хозяйственному развалу Росси, в том числе и этого предприятия. Урны все равно никому не были нужны, и Яско реквизировал их в пользу олифоварочного завода.

Скамейки сколотил. Хотя и не такие изящные, как магазинные, но прочные и, надо полагать, способные долго служить. Прав был Яско: рабочие приняли правила игры, стали курить там, где им было указано. Он хлопнул ладонью о ладонь и ткнул своего напарника рукой в плечо.

– Ну вот, а ты сомневался!

– Да не сомневался я нисколько. Просто считал и считаю, что нам неплохо бы за проявление инициативы повысить зарплату.

Директор похвалил предприимчивого начальника охраны.

– Могу премию выписать: два литра олифы.

– Не надо, – твердым голосом ответил Яско.

– А что? На рынке можно обменять на два десятка яиц.

– Не надо!

– Ну, как знаешь!

Любую работу, какую бы ему ни поручали, Яско привык выполнять честно, чтобы потом стыдно не было, любую, чего бы его ни заставляли делать – чистить картошку или варить суп… Или в детском саду учить пацанят, как правильно надо сморкаться в платок, либо ходить на горшок. Так и здесь.

В конторе он не раз слышал, что планировали получить, скажем, одно количество ценной олифы, а в конечном итоге на складе готовой продукции получали совсем другое. Естественно, меньше, со знаком минус. И это вопреки всем технологическим и прочим нормам. Это что же выходит – олифа в процессе работы испаряется? Или высыхает? Хорошо еще, что не гниет.

Вздыхая и соображая кое-что про себя, Яско исследовал весь периметр заводской ограды, засек несколько дырок, а в одном месте нашел даже замаскированный лаз, в который легко мог протиснуться мотоцикл с груженой люлькой. Это Яско не понравилось. Вот она где, экономическая убыль или прибыль со знаком минус. Он достал из пиджака лист бумаги, усеченный наполовину карандаш (был длинный, стал короткий, зато в кармане пиджака удобно носить), нарисовал небольшую схему и пометил этот лаз жирным крестиком. За этим занятием его застал напарник, по какой-то своей надобности приехавший на завод, – смена-то была не его. Покачал головой и вновь начал удрученно ныть:

– Ох, Толян, Толян! Никак ты не уймешься.

– При чем тут «уймешься» или «не уймешься»? Нам, Федя, за что деньги платят? Зарплатой называется. И отрабатывать ее надо честно.

Напарник невольно вздохнул.

– Малахольный ты, Толян.

– Может быть. Зато честный. Я привык быть честным.

Тем же вечером, – поздним, когда темнота, переходящая в ночь, размывает все предметы и делает пространство слепым, ничего в нем не разобрать, Яско остановил около лаза двух несунов. Поинтересовался:

– Чего надыбали?

Те опешили, будто слово «надыбали» никогда не слышали.

Один из них с трудом приподнял десятилитровую бутыль, в которой плескалась олифа. И было тут её не десять литров, а все одиннадцать – олифа даже сочилась сквозь пробку.

– Да вот, детишкам на молочишко.

– Хм. Детишкам, значит? – Яско огорченно втянул в себя воздух, покачал головой. – Наш завод уже два года не выполняет план.

– А мне-то чего? – Несун, рыжий, тощий, с волосами, залезающими в уши, приподнял одно плечо. – Это не наша забота. Подчеревок на этот счет у меня не должен чесаться, у других пусть чешется.

– Ну, насчет того, чтобы он у тебя зачесался, сообразиловки особой не надо, зачешется так, что в туалет будешь бегать без перерывов.

– Ну да! – несун только подивился тому, что ему сообщил Яско. Напарник его стоял рядом молча, даже попыток убегать не делал. Видать, совесть еще не совсем растерял, кое-что осталось.

– А теперь берем бутыли и пошли со мной, – приказал Яско.

– Куда? – несказанно удивился первый несун. Он так ничего и не понял.

– Туда, где вы эти бутыли взяли.

– А ты шутить так неосторожно не боишься?

– Зато ты остроумно шутишь. – Яско быстро и ловко перехватил свободную руку несуна и загнул ее за спину, несун даже запищал от боли. Очень остроумно. – Вперед! – Он подтолкнул говорливого расхитителя социалистической – нет, теперь уже капиталистической – собственности, задавая ему точное направление. – На склад готовой продукции, только туда. И никаких отклонений ни вправо, ни влево.

Несун сипел, плевался, носом тыкался в бутыль, давился собственным матом, но посуду из рук не выпускал. Яско привел попавшихся добытчиков на склад, велел поставить бутылки в небольшой тамбурок, примыкающий к дверям, вытереть сопли, отряхнуть руки и топать домой. Предупредил строго:

– Больше не попадайтесь. Во второй раз не отпущу. Ясно?

Следующая ночь ознаменовалась поимкой трех несунов. С ними Яско поступил точно так же, как и с двумя первыми их «коллегами», скрутил и отволок на склад. Там вытряс из них все, что можно было вытрясти. Строго постучал пальцем по лбу главного из этой тройки и сказал:

– Еще раз попадешься, обижаться будешь на себя. Ясно?

Вот так он начал бороться с расхитителями собственности, из-за которых в заводской кассе денег мало оказывалось, – в два раза меньше, чем положено.

Директор ничего не говорил Яско, но тот чувствовал, что все эти несуны, щипачи, воронье воровское изрядно надоели не только директору, но и всем, кто руководит предприятием, вплоть до главного бухгалтера и старшего кладовщика.

Честно говоря, такое отношение не то чтобы вдохновило Яско на дальнейшие подвиги, но все-таки подбодрило. Или, скажем так, подогрело изнутри. Дело дошло до того, что олифоварочный завод начал выполнять план, раньше такого не было. И причин для невыполнения находили много. То картошка в заводской столовой кончилась, даже очисток не осталось, то где-то далеко внезапно задымил, загрохотал вулкан Этна, отзвуки его сильно мешали рабочим спать по ночам, то у старшего счетовода их заведения неожиданно сломались деревянные конторские счеты – в общем, причин было много и все – уважительные.

А сейчас все изменилось, и Этна, эта старая печка, потухла, и в столовую целую машину картошки нового урожая завезли, и счетовод решил идти в ногу с веком, счеты сдал в городской музей, а вместо них купил себе арифмометр.

Дело закончилось тем, что директор как-то остановился около Яско и пожал ему руку. Крепко пожал. Молча. Ни одного слова не сказал.

Такое отношение взбодрило Яско еще больше – директор хоть и молчал, как рыба, в недожаренном виде угодившая на обеденный стол, а бодрость внутри ощутил необыкновенную, и решил идти дальше. С фирменными бутылями, наполненными олифой, он уже переловил половину завода, получил немало угроз в свой адрес. Но угроз не боялся.

– Я этого добра видал-перевидал в своей жизни такое количество, что матерщиной, звучавшей в мой адрес, могу набить целый матрас. А когда матрас износится, могу заменить вторым, таким же, тем же товаром набитым.

Как-то он дежурил непроглядной ночью. Ночь выдалась угольно-темная, ничего не видно, воздух такой плотный, что его не пробивал даже свет сильного фонаря. Где-то часов около двенадцати ночи Яско решил совершить обход заводской территории, – собственно, это был уже второй обход, один он сделал часа два с половиной назад.

Вдруг в самом глухом углу заводского «поместья» он засек свет фар. Из-за забора налетчики переместились на заводскую территорию, не боялись, что их кто-то увидит, узнает, позовет милицию; они действовали уверенно, хорошо знали, где что лежит, где можно появиться, а где нельзя – в общем, опытные были ребята.

Тут Яско вспомнилась наука, полученная на Севере в центре подготовки морской пехоты, он ее прошел и кое-чего умел… Причем из того репертуара, о котором налетчики даже не ведали, – в лучшем случае, где-то чего-то слышали.

Налетчиков было трое. Они открыли цех – имели свои ключи, зажгли свет и потихоньку стали выносить продукцию, складывали ее в грузовую машину. Наглость этих людей поразила Яско несказанно: ну разве так можно?

Оказалось, можно. По всем законам охраны предприятий надо было бы вызывать милицию, но на это потребуется время. А налетчики могут уехать в любую минуту – и тогда все – ищи их, свищи. А вместе с ними и украденную продукцию.

Придется действовать одному. Милиция – это уже потом.

Яско дождался момента, когда в цехе остался один человек, стремительно влетел в помещение и оказался лицом к лицу с налетчиком.

Теряться было нельзя, тут каждая секунда на счету, и Яско с ходу вломил ему кулаком в лоб. Как молотом. В руках налетчик держал две десятилитровые канистры. И еще какой-то сверток под мышкой. От такого удара свалился бы не только налетчик, но и какой-нибудь широкогрудый мерин вместе с телегой. Канистры с грохотом закувыркались по полу, а сверток вообще, похоже, повис в воздухе.

Боксерский удар у Яско был хорошо отработан – поставили его там же, в Североморске, в центре подготовки морской пехоты. Хороший центр, в нем могли готовить спортсменов высшего разряда, даже чемпионов мира по каким-нибудь военно-прикладным видам спорта.

– Милиция! – выкрикнул Яско, опережая какие-либо действия лежавшего на полу налетчика. – Шевельнёшься – буду стрелять, – добавил тихим спокойным голосом, предупреждая, что намерения его серьезные. – На поражение!

Громкий голос налетчика не испугал, а вот тихий привел в состояние испуганного онемения. Яско заметил, что из нескольких выключателей света включен только один. Он потянулся и щелкнул еще одним выключателем.

– Ты чего, сдурел? – послышался голос из-за двери. – Хочешь, чтобы этот матрос с кобурой примчался?

Понял Яско, что матрос с кобурой – это он, и когда открылась дверь, проговорил ровным голосом:

– Я уже здесь! – Включил фонарь, который держал в руке, ослепил первого, кто вошел в цех, и тут же резким коротким ударом свалил его с ног. Прокричал что было силы: – Всем на пол! Всем!

Третий налетчик, не успевший что-либо сообразить, послушно распластался у ног Яско.

– Будете рыпаться – получите по пуле! – предупредил Яско. Затем, оттопырив борт куртки, стал говорить себе за пазуху, словно бы в микрофон рации: – Давайте ко мне, ребята! Задержанных трое! Повторяю – трое. Быстрее ко мне, сейчас вязать будем.

– Да что же ты творишь, деятель, пальцем склепанный? – услышал Яско голос одного из лежавших. Голос показался знакомым. Пожалуй, даже очень знакомым.

Потянувшись к стене, Яско защелкал электрическими выключателями. Освещение заполыхало полностью, по всем линиям. К своему удивлению, Яско обнаружил, что голос принадлежал заместителю начальника цеха, в котором сейчас вся эта команда находилась.

Выходит, начальничек, обозвавший его «пальцем склепанным», воровал у самого себя. Вон до чего, выходит, мы докатились! Лица двух других, корчившихся на полу, тоже были знакомы. Свои же, заводские, каждый день на работу являются, отмечаясь в проходной.

И начальник цеха вскоре объявился, будто дежурил за забором, – скорее всего, в кабине грузовика сидел.

Увидев Яско, он просипел недовольно:

– Уволю!

Лежавшие приободрились, стали подниматься с пола.

– Все канистры в цех, – приказал начальник. – Все до единой. Завтра разбираться будем.

Получалось, что воровали тут все – от первых лиц до последних, от начальников цехов до разнорабочих. Воровали даже те, кто по должности стоял выше начальника цеха.

Утром Яско вызвал к себе директор завода. Вежливый в этот раз был – невероятно. Ну будто его снимали в кино для показа на большом экране. Ухватился рукой за спинку стула, придвинул к пришедшему – садитесь, мол, дорогой товарищ Яско. Взял со своего стола ручку, лист бумаги, положил это канцелярское богатство перед Яско. Произнес всего одну фразу, такую же вежливую, как и он сам, – очень душевным, каким-то воркующим голосом:

– Напишите, пожалуйста, заявление об уходе.

Яско не стал ничего спрашивать – все было понятно. Написал заявление и из кабинета директора вышел уже вольным человеком.

На что, на какие шиши было кормить семью, воспитывать Валерку, содержать дом, участок земли, кормивший их картошкой и нежными ранними огурчиками, он не знал. Не знал, и все тут. В голову ничего хорошего не приходило. И когда приятель, живший в конце улицы Прохоренко, позвал его опробовать крепкого домашнего зелья, разведенного свежим черносмородиновым соком, Яско, словно бы его прорвало, пожаловался сырым глубоким вздохом:

– Блин, как жить дальше, не знаю.

– Живи, как все… Главное, чтобы войны не было. И все будет тип-топ.

Приятель налил ему полстакана «уличного ликера», как он называл свой напиток.

– Пробуй!

Яско попробовал, удовлетворенно покачал головой, на губах его появилась неяркая улыбка – напиток был неплохой, даже очень неплохой, но слишком уж человека придавливала беда, никак он не мог выбраться из-под копны мрачного холода, будто снегом, запечатавшим его в своей гибельной глуби, оброс.

– Насчет войны ты прав, – сказал он приятелю, – а вот насчет всего другого… насчет всего другого – не знаю.

– Ты, Толя, будто первый день живешь на белом свете. Посмотри, что творится вокруг! Приглядись внимательнее!

– Не могу понять, и успокоиться не могу – разве можно человека лишать работы лишь за дело, на которое он был поставлен, за правду, за честность? – Яско ожесточенно помотал головой. – Нет, не могу понять и никогда не пойму.

– Сейчас время такое наступило, Толя. Девяностые годы… Все воруют, все тащат. Кто больше наворует, тот и пан.

– А остальные, выходит, пропали?

– Выходит, Толя, пропали.

– Всё! Пойду в военкомат. Скажу, верните меня в армию. Как думаешь, возьмут?

– Если здоровье не подточено – вернут. Армия ныне не в моде, Толя, извини меня за эти крамольные слова. В армию ныне идут только люди, загнанные в угол. Оказавшиеся в безвыходном положении.

– Вот и я такой… Оказался в безвыходном положении.

Подсчитав свои возможности, Яско взвесил все реально, побрился тщательно, так, что кожа начала лосниться, побрызгался остатками одеколона «Шипр», неведомо как сохранившегося в шкафу, и пошел в военкомат.

На душе было спокойно, светло – он принял окончательное решение, поставил перед собой цель – вернуться в армию, сделать всё для этого, – и он сделает всё, вернётся в неё.

День был пасмурный, в плотном воздухе низко летали ласточки – значит, будет дождь. Обычно, если нет ласточек, в пространство плотно набивается мошкара, гудит, волнуется, как кисель, но при ласточках мошкара, как правило, исчезает, ибо знает, что является неплохим кормом для небесных пташек. Несколько быстрых полетов на бреющем, и желудок набит вкусной пищащей снедью. Сейчас была та самая пора, когда снедь попряталась.

А ласточки были, чертили быстрые линии в воздухе, щебетали радостно: что-то веселило их. У Яско на душе сделалось легче – все-таки, несмотря на неприятности, жизнь – штука приятная.

В военкомате он попал на прием к молодому, но уже умеющему очень убедительно говорить капитану. Улыбнулся капитан во все свои тридцать два зуба и сказал:

– Люди нам нужны. Особенно с опытом службы в армии.

– Служить готов!

– Не спеши, прапорщик. Мы набираем людей для службы в Чечне.

– Но там же война!

– Бывает и такое. Поэтому и условие ставим: если попадешь в Чечню, восстанавливаем в армии, в звании и так далее. Со всеми вытекающими отсюда возможностями… Готов?

– А почему бы и нет?

– Тогда по рукам!

Капитан вел себя так, будто набирал людей не в российскую армию, а в иностранный легион, там вербовщики были точно такие же, Яско видел их в кино «Дикие гуси».

– По рукам, – Яско кивнул согласно.

Дома Надежда Владимировна, узнав, что муж завербовался в Чечню, прижала ладони к щекам: лучше бы они остались в Североморске… Даже в Гранитном, только бы не Чечня.

– Толя, откажись от Чечни, – надорванным, едва слышным шёпотом попросила она.

– А жить на что будем? Хлеб на что покупать? – резонно проговорил Яско, покачал головой. – Если я не уйду в армию, то либо сопьюсь, либо местные воры убьют. Третьего, по-моему, нет.

Тут Надежда Владимировна окончательно пожалела о том, что наседала на мужа, требовала расстаться с Севером… вон что из этого вышло!

– Нет, Толя, нет, – сказала она. – Что угодно, но только не Чечня.

– Работы в Острогожске для меня нет. Ты это понимаешь?

– Очень даже понимаю, но в Чечню ты не поедешь.

На это Яско ничего не сказал, лишь покачал головой, хотел сказать жене, чтобы не долбила его, не допекала, но промолчал, обнял Надежду Владимировну за плечи.

– Потерпи немножко. Вернусь в армию, все само собой образуется. Вот увидишь!

– Дай-то Бог! – Надежда Владимировна вздохнула сыро.

Яско думал, что ему на сборы дадут хотя бы неделю, а оказалось – нет.

Через пару часов ему уже позвонили из военкомата и велели явиться с вещами. Всего таких непристроенных бедолаг оказалось человек десять – больше не нашлось. К перспективе оказаться в Чечне люди относились отрицательно. Надежда Владимировна попробовала остановить мужа силой, но из этого ничего не вышло, это был худший вариант воздействия на Яско, – такое с ним никогда не проходило – не было таких случаев.

Тогда Надежда Владимировна легла на порог, перекрыла дорогу мужу, но и этот вариант не прошел, она даже не заметила, как он очутился на другой стороне порога, нагнулся к жене, поцеловал и исчез. Надежда Владимировна заплакала.

Всех десятерых, мобилизованных Острогожским военкоматом, направили в Таманскую дивизию, сказали, что там формируется новый стрелковый полк. С тем они и отбыли из Воронежской области в столицу нашей Родины, поскольку всем известно: знаменитая Таманская дивизия дислоцируется в подмосковных полях.

Таманцы встретили их в распростертыми объятиями, чуть ли не за стол с водкой усадили, но отправлять в Чечню отказались наотрез. Всех десятерых острогожцев решили оставить у себя, в дивизии.

– Да вы чего, мужики! – начал шуметь Яско. – Как же мы будем нашему военкому смотреть в глаза? Мы же контракты на Чечню подписали! А теперь нам скажут – в трусов сыграли? Но мы-то не струсили! Не-ет, только в Чечню!

Остальные острогожцы, наблюдая за дискуссией, молчали.

– Поймите, товарищи, – убеждал их какой-то тощий инициативный подполковник в потертой, вяло обвисшей на плечах одежде, – у нас некому бойцов готовить, ни одного инструктора не осталось. Все ушли на гражданку, в коммерческие структуры.

Действительно, если оглядеться повнимательнее, пошарить глазами по казармам с ободранными стенами и немытыми окнами, пройтись по строевому плацу, где можно легко сбить с ритма любого мастера шагистики, – ям столько, что опытные строевики могут переломать себе не только ноги, но и чего-нибудь еще, бедра или руки, если кто-то споткнется и полетит на асфальт…

– Оставайтесь, прошу вас, – умолял острогожцев подполковник. – Наш молодняк понемногу подтянете, солдатским командам их научите…

Говорлив был подполковник, да только вот зарплата здесь была в два раза меньше, чем у сторожа коммерческой гимназии, и в шесть раз ниже, чем у уборщицы какого-нибудь бутика, торгующего модными французскими гетрами.

А в Чечне платят полевые, за пребывание в горных условиях, за задымленность и орудийный грохот, есть и другие надбавки… Яско упрямо покачал головой:

– Нет, товарищ подполковник. Такое жалованье, как у вас, мы у себя дома могли бы получать. Да только там помидоры прямо под локтем растут и за ветки плетями цепляются, на деревья лезут, и кукуруза вкусная прямо под окнами кустится. Нет, товарищ подполковник, и еще раз нет. В общем, не сговорились.

– Да я у вас могу и не спрашивать ничего, а просто оставить, – неожиданно твердым голосом проговорил подполковник. – И никуда вы не денетесь!

Острогожцы молча смотрели на Яско: что он скажет на этот счет? Тот ничего не сказал, лишь отрицательно покачал головой.

– Не годится так, – заявил один из острогожцев, махнул кулаком в воздухе, будто хотел с кем-то подраться. – Не прессуйте нас! Тем более, мы еще не военные, а обычные гражданские лица. Поэтому отправляйте нас дальше по назначению, куда и положено, либо мы разворачиваем оглобли и едем домой.

– Поймите, – подполковник окончательно осознал, что эти опытные вояки уплывают, не останутся они здесь, удержать их нечем, – не подготовленные солдаты – это не солдаты… Ребят жалко. Война – штука жестокая, перебьют их, как кур, по ним никто, кроме матерей, даже плакать не будет. Мы так Россию сгубим.

Слушал, слушал его Яско и вновь отрицательно покачал головой. Подполковник понял, что все, раунд проигран, умолк и вяло махнул рукой. Да и не только один раунд, может быть, вообще всё проиграно, даже сама Россия.

– Ну что же, – проговорил он тихо, как-то бесцветно. – Больше задерживать вас не смею, идите!

Не получилось у острогожцев с Чечней, ничего не получилось… Может, оно и к лучшему?

В Таманской дивизии никто из них не остался, все десятеро повернули домой. Поскольку денег не было даже на хлеб, то к себе, в степные воронежские края, добирались на попутках, в основном с дальнобойщиками. Ездили дальнобойщики колоннами, по пять-шесть машин, – так и ремонтироваться в дороге легче, и от налетчиков, очень уж охочих до чужого добра, отбиваться проще, и кулеш где-нибудь на костре варить – один на всех – сподручнее и дешевле.

Когда Яско, молчаливый, вопреки обыкновению – он ведь всегда был говорливым и шумным, а тут сдал, усталый, с запавшими глазами вернулся домой, жена расцвела в улыбке: дошли-таки ее молитвы до Бога, точно дошли, – не должен Толя воевать в Чечне, это дело для других людей и другого возраста.

Она сидела в кухне на табуретке и неверяще крутила головой, хотя во все происходящее не верила, но все-таки была счастлива: и муж – вот он, усталый и голодный, здесь находится, и сын скоро придет – ушел к приятелю знакомиться с новым американским фильмом… Во многих домах появились видеомагнитофоны, и молодежь совсем перестала ходить в кинотеатры.

Гораздо интереснее им было сидеть в тесной, пахнущей табаком и крепленым вином комнате и тщательно вглядываться в экран, следя за перипетиями, развивающимися за небольшим стеклом монитора, там, в пространстве с выгоревшими красками, хорошо видны мужественные лики героев, которые вряд ли когда приедут в Острогожск, – и прихлебывать из стаканов очень вкусное местное «плодово-выгодное» вино.

Яско хотел спросить, где Валерка, но не стал – бессонная нервная дорога, тряска, многочисленные кукования на обочинах шоссе лишили его последних сил, он пришел в свою комнату, опустился на диван и мгновенно уснул.

…Утром пешком отправился в военкомат. Шел по залитому солнцем тротуару, с удовольствием слушал птиц, расщедрившихся на роскошные песни в честь его приезда; не удержавшись, даже сам стал помыкивать под нос какую-то занятную мелодию и не заметил, как очутился перед дверью военкомата.

А тут бац! – дверь неожиданно распахивается, будто по щучьему велению, и на пороге стоит знакомый капитан – тот самый говорливый веселый торопыга, который отправил его в Чечню.

– Ба-ба-ба! – неверяще воскликнул капитан. – Вы чего, вернулись из Чечни с заслуженной наградой на груди?

– Да, уже вернулся. Добровольно.

– Ясно, – улыбка исчезла с лица капитана. – В таком разе пошли к начальству.

Военком отнесся к возвращению Яско в родные пенаты более серьезно, без радужной приветливости на лице. Яско рассказал ему, как десять острогожцев, приготовившихся к войне, не согласились оставаться в элитной Таманской дивизии… Военком побарабанил пальцем по столу, задумался – видимо, вырабатывал собственную позицию к тому, что произошло, потом откинулся на спинку кресла.

– Ладно, – произнес он тяжело, – вполне возможно, ему предстоял большой нагоняй (или для начала нагоняй средний). Люди его должны были уже находиться в Чечне, но не тут-то было, вместо какого-нибудь Хасавюрта они вновь находятся в Острогожске. Дела… – Значит, просишься отправить тебя на войну, товарищ прапорщик? – Я бы с удовольствием пошел на границу, товарищ подполковник. На севере я служил вместе с пограничниками. Очень толковые ребята!

– Устроим встречу с толковыми ребятами, это дело несложное. На таджико-афганской границе. Туда народа сегодня требуется не меньше, чем в Чечню, обстановка там горячая.

– Это меня устраивает, товарищ подполковник. Очень даже вполне!

– Все. – Подполковник встал из-за стола и протянул Яско руку. – Поезжайте домой и ждите! Как только придет ответ из Федеральной пограничной службы – известим, ни минуты не задержимся.

Пришел Яско домой, а дома шум, по участку бегают испуганные курицы, на заборе сидит кот и, как опытный артиллерист-стрелок из пушки, приподняв одну бровь, выискивает цель – к кому прицепиться, а из окон льется громкая музыка – там вовсю заливается магнитофон.

Постоял у калитки Яско, покачал головой: интересно, что же случилось? Обнаружился богатый американский дядюшка и отвалил им с Надей часть своего наследства? Вряд ли. Тогда чего? На огороде, в самом конце, где стоит дощатый летний сортир, Валерка обнаружил богатые залежи нефти и получил лицензию на добычу? Тоже вряд ли.

Тогда что?

Надя решила отметить годовщину поимки в Тихой Сосне самой крупной в России белуги? В каком году это было? В 1927-м или в 1931-м? Этого Яско не помнил – не те числа, которые надо держать в голове и никогда оттуда не выбрасывать.

Он покашлял озабоченно и вошел в дом.

Оказалось, причина, чтобы устроить такой шум-гам, все-таки есть. Достойная причина – с Камчатки прилетел двоюродный брат Надежды Владимировны, такой же, как и Яско, военный человек, только чин у него повыше – подполковник. Валентин Егорыч. Очень толковый мужик, знаток военных дел, технически образованный, авторитетный, умный, способный в одиночку разобраться там, где десяток головастых людей, собравшись вместе, не способен бывает разобраться. Прозвище у него было уважительное – Череп.

Яско обнялся с Черепом. Проговорил радостно:

– Ну вот, Череп, наконец-то и наша очередь повидать тебя наступила… Слава богу!

– А ты чего такой печальный? Будто в магазине колбасу не того сорта купил?

– С колбасой все в порядке, не тревожься, тут мы не промахнемся.

– А в чем промахнулся?

– Потом расскажу. Надежда, вижу, уже стол накрыла. Давай достойно отметим твой приезд!

– Это хорошо, – Валентин Егорыч поесть любил и умел, азартно потер руки, – очень хорошо. Надежда Владимировна умеет готовить не просто вкусно, а супер-вкусно.

– Да, это она умеет.

На следующий день Яско рассказал родичу о мытарствах десяти острогожцев в Таманской дивизии, о неудачной попытке подполковника с фамилией, которую он так и не запомнил, сделать их таманцами, о дороге домой, когда у них денег не то чтобы на картонный стаканчик кофе – даже на хлеб не было, потом сделал несколько движений рукой, словно бы хотел перечеркнуть свое недавнее прошлое:

– Давай, выпьем чего-нибудь вкусного и мутного и забудем про все это!

Выпивка в доме была. Яско вообще подумывал: а не изобрести ли что-нибудь новенькое по части питья? Например, первач из редьки или вино из красной вилковой капусты, и вообще использовать возможности огорода в полную мощь. А если к этому еще приплюсовать ежегодные урожаи антоновки, растущей во дворе, очень обильные, душистые, любому напитку придающие благородный вкус, тогда вообще будет полный тип-топ. С таким тип-топом жизнь обязательно превратится в сплошное удовольствие.

Валентин Егорыч согласно наклонил голову: давай!

Когда выпили немного, – в висках потеплело, дышать сделалось легче, нудный звон, застрявший в затылке, исчез, а главное, соображаться стало лучше – родич задумчиво поскреб пальцем подбородок.

– Значит, так, Анатолий, – сказал он, – накатай-ка мне на листке бумаги, где служил, какие должности исполнял, какие академии заканчивал и так далее, я возьму листок с собой в Петропавловск. У меня там близкий товарищ командует морской пехотой, попрошу его…

– О-о-о, Валя, – Яско уважительно посмотрел на родича, – недаром тебя Черепом величают.

Перед отъездом родич отвел Надежду Владимировну в сторону.

– Может прийти вызов на таджико-афганскую границу… Там сейчас очень неспокойно, кумекаешь, дорогая Надежда Владимировна? А вам еще Валерку на ноги надо ставить.

Надежда Владимировна, вздохнув потерянно, кивнула. Конечно, она кумекает, хорошо кумекает и переживает, боится за дом, за семью, за Тольку своего, голосистого и неукротимого.

– Толины данные и кое-какие копии с документов я забираю с собой. От нас, с Камчатки, тоже придет вызов… Поэтому, Владимировна, если от пограничников вызов придет раньше, придержи его где-нибудь в укромном месте. Разумеешь?

Надежда Владимировна кивнула вновь.

Через день Валентин Егорыч уехал.

Он находился по вызову Министерства обороны в командировке, в которой нашел небольшое окошко, чтобы побывать у острогожских родных. Расчет его был верным – пограничный вызов пришел раньше камчатского, Надежда Владимировна, привыкшая проверять почтовый ящик первой, чуть ли не на рассвете, первой же его и нашла. Внимательно прочитала, потом перечитала, обратила внимание на место службы «Пянджский погранотряд», снова перечитала и сунула конверт, вызвавший у нее некие опасные чувства, даже оторопь, за зеркало. Муж никогда туда не забирается, даже не знает, что в доме есть такое укромное место, поэтому пара недель у нее есть… А через пару недель придет бумага с Камчатки.

Облегчённая, с хорошим настроением Надежда Владимировна занялась домашними делами. А дел тут, в домашних хоромах, всегда бывает невпроворот, никакой арифмометр не справится с тем, чтобы их пересчитать.

О себе Яско говорил, что он кочевник, – и по характеру своему, любящему пространства и дороги, и по складу жизни, при котором он мог найти себе приют где угодно и чувствовать себя превосходно, ну совсем как дома, даже под деревом, в открытом месте, насквозь продуваемом ветрами, и сладко уснуть, накрывшись старым морским бушлатом и так далее, кочевником он был и по философии неухоженного быта… А вот при виде оборочек, подушечек, думок и ковриков, рюшек и вязаных нитяных узоров он почти всегда закисал, делался скучным, и когда понимал, что стал сам себе противен, обязательно стремился разорвать некое колдовское кольцо, в которое попал…

Через две недели пришел конверт с Камчатки. Расчет и тут оказался точным: Яско обрадованно вцепился в возможность отбыть на окраину Государства Российского, прыгал, как ребенок, и с искренним восторгом бегал по дому, звонко хлопая ладонями по стенам.

На Камчатке он не был никогда, а побывать очень хотелось, но от «хотеться» до исполнения желания расстояние очень большое.

– Во многих местах бывал, не только во Франции и Англии, но и в Африке, в странах, где имеются океанские порты, способные принимать военные корабли, а вот на Камчатке не был… И на Сахалине не был.

Немного придя в норму от приятного послания, умывшись, Яско постучал себя кулаком в грудь.

– Кочевник я… Кочевник! А кочевникам всегда везет.

Его приглашали служить в Петропавловск-Камчатский, в морскую пехоту, а если быть точнее, – в инженерно-саперный батальон.

Должность предлагали приличную – командир взвода, воинское звание оставляли то же, что и было: старший прапорщик. Что может быть лучше этого, – особенно для кочующего солдата, который и здесь нужен, и там, и кое-где еще?

Поскольку Яско был новичок, возражать еще не научился, требовать ничего не требовал, считал, что рано-то во взвод ему сгребли, по мнению командира роты, весь «мусор»: нескольких строптивых дагестанцев, не признающих ни армейские порядки, ни командиров, ни законов солдатского строя, ни подъемов с отбоями, уркаганов, по старинке считавших, что по всякой колючей проволоке обязательно должен проходить ток, баптистов, просивших заменить им автоматы на резиновые рогатки, и так далее.

Яско, глядя на своих новых подчиненных, лишь вздыхал:

– Ладно! Гут!

Был он командиром строгим – вернее, всегда старался быть таким, за промашки наказывал, мог и на кухню послать – чистить мелкую северную картошку, но никто никогда на него не жаловался – не было такого.

А раз не было жалоб, то значит, и претензий к нему не было. Во взводе он сумел и к строптивым горцам найти подход, и к тому, кто умудрился отмотать два срока в лагере строгого режима (оказалось, сидел за другого человека), и даже к двум деревенским паренькам, которые в предложении из десяти слов умудрялись ни одного слова написать правильно, а в некоторых делать по две ошибки сразу, смог приблизиться к ним и потихоньку обучить грамоте.

В общем, служба Яско нравилась. А еще более понравилась Камчатка, вулкан, занимающий половину неба над Петропавловском, длинная спокойная бухта, вход в которую охраняли три молчаливых каменных стража и сопки, на которых густо росли изящные говорливые березы.

А в воскресенье, – для Яско выходной день, – сосед-прапорщик, такой же командир взвода, как и Яско, пригласил на речку с теплой водой. Паратункой та река называлась.

– Поедем, бока погреем, позагораем, – сказал он. – Бог даст, и красной икры поедим.

У него во владении имелся «ушастый» – «запорожец», собранный из выброшенных на помойку деталей, отлаженный, отрегулированный на столько, что гаишники с удовольствием поставили агрегат на учет, – на машиненке этой они и покатили к реке Паратунке.

Речка эта стала еще одним удивлением для Яско. Речка как речка, берега крапивные, рыба плавает, но стоит зайти поглубже, как невольно за причиндалы свои схватываешься, опасаясь – как бы они не сварились – горячая. В средней полосе России таких рек нет.

Сосед его по размещению взводов при построении, мрачноватый, неухоженный, – был малословен, жена, повздорив из-за какой-то мелочи, укатила от него домой к матери в Тамбов и засела там, ни слуху ни духу от нее – вот такая вредная баба оказалась. То ли мужа себе нового решила из тамбовских волков подобрать, то ли старого мужа воспитывает. Темная история, в общем.

Фамилия командира соседнего взвода была Метлаков. «Вполне казачья фамилия, – подумал Яско, – хотя и не дворянская – от слова “метла”. Мужик внешне суровый, нелюдимый. Но добрый. В глаза посмотришь – все становится понятно».

Говорить Метлаков не любил, произнесет в час пару слов и считает, что этого достаточно, чтобы считаться полноценным гражданином в этом мире. Окунувшись пару раз в горячей воде Паратунки, Метлаков похлопал себя по белому волосатому животу и предупредил напарника:

– Более двух раз вподряд – залазить опасно.

– Почему опасно? – полюбопытствовал Яско. – Я бы еще раза три слазил, а потом отдохнул.

– Нельзя.

– Почему нельзя?

– Вода тут такая. На сердце действует. Можешь окочуриться.

– Этого мне еще не хватало, – Яско поспешно выскочил на берег из теплых подвижных струй.

А Метлаков тем временем забрался в свой «ушастый» и достал из-под сиденья короткую, не больше супового половника клюшку.

– Что это? – полюбопытствовал Яско.

– Спиннинг.

– Точно спиннинг? Уж больно не похож…

Метлаков ответил, нажал на кнопку, и суповая клюшка на глазах у изумленного Яско превратилась во вполне нормальный, многоколенчатый спиннинг, с которым можно было и на щуку пойти, и на нельму с судаком.

– Техника-а, – уважительно протянул Яско. Метлаков и на этот раз разговор не поддержал, был занят делом. Из своего безразмерного ушастого достал цветной пластмассовый чемоданчик с броскими выпуклыми боками, достал из него катушку, проворно и ловко насадил ее на прочное лакированное туловище спиннинга и в то же мгновение вытянул небольшой железный карабинчик, к которому была привязана леска.

Через три минуты Метлаков, отойдя метров на двадцать в сторону, сделал короткий сильный заброс. Яркая пятнистая блесна беззвучно разрезала теплый влажный воздух и опустилась в воду. Метлаков ритмично заработал катушкой и, покачав обескураженно головой, выдернул блесну из воды.

– Повтори заброс, – выкрикнул Яско, – рыба тут есть!

В ответ Метлаков отрицательно покачал головой: он эту реку знал лучше и красной лососевой икры съел столько, сколько Яско не съел со всей своей фамилией за последние сорок лет. Включая дедов и бабок.

Передвинувшись метров на двадцать выше по течению, Метлаков снова забросил блесну в Паратунку. И снова пусто – рыба и тут промахивала мимо, – то ли вода на поверхности была слишком горячая, то ли ямы на дне оказались чересчур мелкими, – в общем, что-то было, рыба здесь не задерживалась.

Изловил Метлаков довольно крупную рыбеху с округлым обиженным носом минут через двадцать пять – взяла резко, спиннинг чуть не вылетел из рук рыбака, а леска зазвенела голосисто, как тетива, с которой только что спустили стрелу.

Темная спина, красный пятнистый бок, горестно изумленные глаза – не думала тяжелая стремительная рыбина, что попадется на тройной крючок, билась до последнего, но человека не победила – Метлаков вывел ее в небольшую ровную заводь и коротким сильным рывком выкинул на берег.

Не сдержался Яско, восторженно поцокал языком.

– Высший класс! – похвалил он, Метлаков по обыкновению промолчал. – А почему у нее чешуя красная? – Метлаков и на этот раз промолчал, но Яско не дал ему уйти от ответа, затеребил за рукав.

– Недавно из океана вошла в реку, океанскую окраску еще не сбросила… Потому и цвет такой.

– Это там, в открытых пространствах, она такая красная плавает?

– Да.

– Ба-ба-ба. Никогда не думал об этом, – речная вода смывает морскую краску…

На этот раз Метлаков отмалчиваться не стал, откашлялся с хрипом и произнес:

– Что есть, то есть. Сам каждый раз удивляюсь, но понять не могу.

– Как называется эта рыба?

– Кижуч.

– Икряная?

– Икряная.

Яско восторженно хлопнул ладонью о ладонь.

– У нас в Острогожске маленькая баночка, в которую входит лишь семь икринок, стоит полторы зарплаты.

На это Метлаков ничего не сказал, вновь забрался в машину. Неказистый «ушастый» его – в общем-то, совсем маленький, не больше почтового ящика, мог не только ездить, но и много чего вмещать в себя. На этот раз Метлаков достал из него котелок, бутылку воды, сверток марли, скатанный в рулон, соль в пластмассовой коробке и две алюминиевые солдатские ложки…

– А ложки зачем? – спросил Яско, но ответа, как и в большинстве случаев общения с Метлаковым, не получил, повысил голос и повторил вопрос – не привык, чтобы на его вопросы не отвечали: – Ложки-то, спрашиваю, зачем?

– Увидишь, – однозначно буркнул Метлаков, и через пять минут Яско действительно увидел, как легко, без запиночки, без единой раздавленной икринки, без брака его сосед расправился с двумя большими ястыками икры, отделил от рубиновых пирогов пленку и зашвырнул ее в кусты. – Это птицам.

Котелком зачерпнул из Паратунки теплой воды, насыпал в нее соли, размешал ложкой.

– А это тузлук, – определил Яско.

Метлаков согласно наклонил голову: конечно, тузлук, соляной раствор, что же ещё? Завернув икру в марлю, он завязал узел, опустил кулек в котелок. Глянул на часы, вольно болтавшиеся у него на запястье, достал из кармана сигареты – настало время перекура.

Метлаков предложил сигарету и соседу своему, но тот энергично потряс головой – не куряка, мол. «А я куряка, – Метлаков глянул на Яско выразительно. – Не будешь курить, мне больше дыма достанется».

Спалив сигареты до рыжего мундштукового обвода, Метлаков точным сильным щелчком загнал окурок в ближайший куст и вытащил икряной кулек из котелка. Подождал, когда с него стечет вода, и развернул.

В «ушастом» у него был спрятан и ноздреватый белый хлеб – аппетитное производство войсковой пекарни, Метлаков отрезал от него несколько больших мягких ломтей. Икру вывалил из марли в котелок, в искрящуюся рубиновую горку воткнул две ложки.

– Ешь!

Упрашивать Яско долго не пришлось, в этом деле он даже обогнал Метлакова. Честно говоря, такой вкусной икры он еще в жизни не пробовал. В ней не было ни химической горечи, которая часто сопровождает баночную икру. Если есть горечь – значит, в икре есть селитра, которую добавляют в товар, чтобы тот не портился, – не было ни пересоленности, ни недосоленности, в самый раз деликатес, жалко, стопки водки под это дело нет.

Напрасно Яско считал, что в «ушастом» не найдется поллитровка или хотя бы чекушка сорокаградусной. Нашлась бутылочка… С очень приличной хабаровской водкой. Под восхитительную икру выпили немного. Много было нельзя, ведь Метлакову еще предстояло вести свой «ушастый» в город, лавировать между милицейскими постами.

С другой стороны, свежая икра любой алкогольный дух перебьет, вряд ли бдительные менты обнаружат что-либо… Но ведь у них может и какая-нибудь чувствительная техника оказаться – японская, к слову, которая присутствие алкоголя может на расстоянии засечь не только у человека, но даже у поросенка.

Посидели немного на зеленом паратунском берегу, воздухом подышали, на солнышке позагорали – в общем, отдохнули, и Метлаков, которому требовалось что-то делать – без этого он не мог жить, – неожиданно проговорил:

– Неплохо бы уху приготовить!

Яско повел головой в сторону лежавшего в траве выпотрошенного кижуча.

– Да вот, задел для ухи… Уже заждался! Сдирай чешую – и в котел!

– Задел для ухи не годится – только в засол.

– А почему для ухи не годится?

– Кижуч для ухи суховат будет.

– А кто будет не суховат?

– Голец. Самое то.

Век живи – век учись. На каждой земле, в каждой воде, в каждом обществе свои рыбы, свои рецепты, свои правила. Все свое. На севере, где Яско служил, гольцы тоже водились, но это была совсем другая рыба, не дальневосточная.

– Ну, так за чем же дело встало? Блесну в воду и – вперед!

Усмехнулся про себя Метлаков и отрицательно покачал головой: нет, мол, и ещё раз нет. Снял с лески пятнистую блесну, на которую попалась икряная самка кижуча, насадил небольшого мохнатого паучка, грозно встопорщившего на своей серой спине волосья. Паук успеха не принес, Метлаков поменял его на другую приманку, покрупнее размером – малинового мотылька с желтой головой. Но и эта мормышка успеха не принесла – поклевок не было.

Ни одной, вот ведь как.

Но Метлаков не унывал, он вновь сменил одну за другой две мормышки, потом снова сменил и наконец вытянул на берег небольшую, граммов на семьсот рыбу, снял ее с крючка и бросил Яско:

– Это голец. Почисть!

– Есть почистить гольца! – Яско с удовольствием взялся за работу: должна же быть от него хоть какая-то польза. Чешуя у гольца была мелкая, словно бы у снетка или мойвы, слезала легко, Яско содрал ее с рыбы быстро, прополоснул тушку в теплой воде, взрезал ножом брюхо.

Из разреза полезла желтовато-красная, похожая на ягоду-морошку влажная крупа. И тут икра. Не ожидая ее, Яско острием ножа зацепил пленку ястыка, вспорол. Вот богатая на икру река, Паратунка эта! Он попробовал выгрести икру из прозрачного чулочка ложкой, как это делал Метлаков, – ничего не вышло – ловкости метлаковской нет в его пальцах. А Метлаков тем временем спроворил второго гольца, выкинул на берег и тот запрыгал в траве буйно, почти остервенело – наверное, самец попался.

Так оно и было – самец.

Уху они сготовили быстро. Знатная получилась уха, вкус у нее оказался необыкновенный. Что интересно – в «ушастом» у Метлакова и лавровый лист в американской банке с завертывающейся крышкой оказался, и перец черный, плотно насыпанный в аптекарский пузырек, нашелся, обнаружилось даже несколько мелких северных картофелин.

Уха, в которой есть хотя бы немного картошки, вкуснее ухи, в которой картошки нет. Крупно порезанные кусочки картофеля сделают бульон мягким, вкус каким-то глубинным, словно бы уха специально на чем-то настаивалась.

Перед тем как приступить к ухе, оба залезли в воду. Не надолго, чтобы согреться, поскольку обоим показалось, что с севера к ним неспешно потек холодный воздух, который, несмотря на медлительность, готов за пятнадцать – двадцать минут выстудить тело до костей.

Вода Паратунки согрела быстро, и пока Яско вытирался, размахивая руками, уважительно косился в течение реки – откуда такое тепло, даже жар? – Метлаков, сноровистый мужик, успел разжечь второй костер. Все умел делать этот человек, ко всему был причастен – нигде такой не пропадет…

Славно они провели время в тот день, Яско основательно пропитался Камчаткой, понял, что это за земля. С другой стороны, второй такой на земельке нашей круглой нет.

Яско не мог особо поделиться опытом воспитания молодых солдат, у него вообще получалось, что солдаты сами себя воспитывали, сами добивались успехов в «боевой и политической», и не только в этой подготовке, но и в других – в спортивной, огневой, полевой, инженерной, караульной и так далее, по списку, до самого конца. Через два с небольшим месяца, после подведения итогов оказалось, что расхлябанный, всегда занимавший последние места взвод, которым поручили командовать Яско, выскочил в передовые. И не просто в передовые среди нескольких других взводов, а стал первым в их усиленной роте. И на этом не остановился – через некоторое время стал претендовать на первое место в батальоне.

Причем Яско не кричал на подчиненных, не наказывал их мытьем туалетов и очень противной работой на кухне: «Наколи дров, да побыстрее», он их воспитывал. Как? Да очень просто. Точным словом (до мата не опускался) и личным примером. Мог все делать сам – и минировать, и разряжать мины, и разгадывать хитрые ловушки, способные взорваться от одного дыхания, и сам сочинять чего-нибудь по части тротила, саперной лопаты, колючей проволоки, переправ тяжелой техники через морские проливы и так далее – ему все было доступно. Всякая сложность. Если надо обскакать кого-нибудь в своем взводе физически – да ради бога! Во всем другом – тоже! И показать лучшее время в беге на тысячу метров, и прыгнуть дальше всех, и кинуть гранату с такой лихостью, что никто даже не засечет ее приземления – просто не увидит, как далеко она улетит… На этом расстоянии предметы можно разглядывать только в бинокль.

И так далее.

В общем, Яско в подопечном взводе был первым и всех подтягивал до своего уровня. Такая линия поведения командира была очень убедительна, взвод поверил в Яско и безоговорочно стал подчиняться ему. Если выразиться иначе – пошел за ним, шаг в шаг, поскольку понимали молодые, хотя и норовистые морпехи: командир этот приведет их куда надо… Именно туда, где вручают почетные грамоты за выдающиеся успехи.

Взвод стал успешным. Во всем, – во всех подготовках без исключения, начиная с огневой, кончая физической.

Если бы Яско сказали: надо подготовить достойного спортсмена для выступления на чемпионате мира по какому-нибудь виду спорта, он подготовил бы. Легко. По любому олимпийскому виду. И тот вернулся бы с медалью, эт-то абсолютно точно, даже обсуждать вопрос сей важный не надо. Ведь если спортсмен даст слабину, сплохует, то как он будет смотреть в глаза своему взводному?

Это будет делом трудным. Взвод такого даже представить себе не мог, потому все, кого Яско выдвигал на ту или иную соревновательную позицию, дружно выигрывали первые места. Вышестоящие командиры только дивились столь феноменальному везению – а это было не везение вовсе, совсем не оно, – корень успеха скрывался в упорной, честной до изнеможения работе Яско.

В городе он, конечно же, мог получить квартиру в офицерском доме, но делать этого не стал, – в казарме отделил себе заброшенную каптерку и поселился в ней. Оборудовал там умывальник, газовую плитку поставил, столик с табуретками сколотил. Получилась вполне приличная офицерская каюта, в которую приятно было зайти. Как на корабле, там командиры разных БЧ обязательно стараются создать себе приличные жилые условия. Чтобы и отдохнуть можно было после дежурства, и душой отмякнуть, если командир, извините, несправедливо обгавкал, и обдумать чего-нибудь.

Такая личная каптерка его устраивала, тем более, она никому больше не была нужна, – других помещений хватало.

Как-то он поехал в центр города, надо было кое-чего купить по рыбацкой части, – недалеко от гостиницы «Авача» находился один очень приличный магазин, где продавалось все – от домашних тапочек до рыболовной лески. Яско отоварился в нем довольно успешно и с плотно набитой хозяйственной сумкой встал в очередь на автобусной остановке.

Погода была мокрая, воздух состоял из сплошной мороси, прожигающей до костей, порывами налетал ветер. Неуютно было.

Автобусы ходили как попало, без всякого расписания, – по чьему-то хотению, и за бардак этот никто ни с кого ничего не спрашивал. Народу на автобусной остановке набралось прилично, – люди стояли, плотно прижавшись к друг другу, тесно, как в очереди за дефицитной обувью, недовольно кропотали, ругали неведомо кого. Яско молчал. Ругаться в таких случаях бесполезно: если бы в автобусном хозяйстве были исправные машины, они бы давно вышли на линию. А раз не вышли – значит, нет их, кончился запас, и когда будет новый, никому не ведомо.

Конечно, рядом находится Япония, оборотистые люди туда наведываются, привозят дешевые автомобили. Из числа тех, которые надоели хозяевам. Могут эти люди привезти и автобусы, но для этого нужно, чтобы кто-нибудь в городской или областной администрации обратил внимание на очереди, оседлавшие автобусные остановки. Такого чиновника пока не нашлось.

Потемнело. Из тяжелых, гладких облаков посыпался холодный колючий дождь, – похоже, что со снегом, но в следующее мгновение стих. Что-то зовущее, возникшее внутри, потребовало от Яско: «Подними голову!»

Он медленно, словно бы не слыша команды, прозвучавшей в ушах, в висках, в затылке, поднял голову и в тот же миг чуть не присел на корточки.

Вверху, в облаках, не очень высоко, он увидел силуэт, который видел много раз, с лицом, хорошо запомнившимся по иконам… Это была Божия Матерь. Лик – печальный, сочувственный, взгляд легко проник внутрь. Яско хотел хлопнуться на колени, но он стоял под узенькой непрочной крышей автобусной остановки, в тесноте, – со всех сторон был зажат людьми… На колени не опуститься никак.

Что еще он заметил? Да то, что он видел Богородицу, а люди, стоявшие рядом, не видели, ему она явилась, а соседям по автобусному ожиданию нет. Немо шевеля губами, он начал читать молитву. Свою собственную молитву, тут же, на остановке, сочиненную. Читал до тех пор, пока холодный дождь не возник вновь, не усилился, не начал барабанить одержимо, как на стрелковых учениях, и Божия Матерь исчезла.

Он понял – что-то должно произойти. Прошлый раз, когда в море было явление Создателя, пришедшего предупредить, что предстоит пережить очень худые времена, случилась беда очень большая – не стало Советского Союза, и эта беда до сих пор аукается и будет аукаться еще очень долго, может быть, даже не одно поколение, – а сейчас? О чем Небесные Силы и сама Богородица предупреждает сейчас людей?

Вздохнул Яско, опустил голову, ему сделалось тревожно.

Камчатская область еще в стародавние времена, когда в армии были в ходу пехотные пищали и пушки, стрелявшие от намотанного на палку фитиля, считалась военной, сюда всегда старались побольше доставить оружия и пороха, делали запасы, в земле создавали потайные склады…

Так было и при царе Николае Александровиче, так было и в советскую пору. В советскую пору обстановка на Дальнем Востоке вообще обострилась, очень часто пороховым дымом пахло даже в бане. Хотя пахнуть там должно распаренным березовым веником и хвойным мылом, лучше и «отмывистее» которого нет ничего на свете и быть не может.

В один из мрачных дней Камчатка неожиданно содрогнулась. Небо прорвало на несколько десятков километров вверх – ни одного облака не стало… Вниз тоже все ушло на глубину пятиэтажного дома.

Взорвался огромный склад с боеприпасами. Воронка образовалась площадью в пять футбольных полей. Первым на тушение пожара был брошен инженерный батальон морской пехоты, в батальоне же была создана головная группа – опытные и ловкие смельчаки из взвода Яско. Во главе с самим взводным.

На раскаленное, со свистом полыхающее белое пламя – явно с вонючей химической примесью, – Яско было плевать, он такое уже видел, и на рвущиеся в штабелях снаряды тоже было плевать. Он боялся каких-нибудь зарядов замедленного действия или мин, вот это ему казалось опасным. Тушением пожара командовали сразу несколько генералов: один был свой, камчатский, второй срочно прибыл из Хабаровска, а третий, самый главный – из самой Москвы, из министерства. Больше всех суетился хабаровский генерал – видимо, боялся, что за нехорошую историю эту, за подрыв артиллерийской и прочей мощи государства, ему больше всех накостыляют по затылку, надают так, что зубы из челюстей вылетят. Вот он и нервничал, носился, как катер на воздушной подушке, одновременно мог находиться сразу в нескольких местах.

Такого генерала Яско в своей военной жизни еще не встречал: не приведи Господь попасться ему на глаза. Хотя генералы и следили за тем, как идет борьба с огнем в бинокли, особо не разбираясь с тем, кто работает толково, а кто не очень, народа было много, Яско всё-таки умудрился хабаровскому военачальнику попасть в поле зрения. Бинокль помог.

Генерал через сильные окуляры засек, что какой-то боец – очень уж верткий и неоправданно ловкий – все время лезет туда, где что-то взрывается, брызжет пламенем, плюется осколками, и завопил, сдабривая свои вопли матом:

– А этот быстроногий олень чего? Хочет, чтобы гениталии у него превратились в яичницу? – Генерал подкрутил колёсики у бинокля, произвел нужную настройку и заорал: – Да я с него погоны сдеру! – Затем возмутился еще больше: – И лычки тоже, ничего не оставлю, даже пуговиц! – Очень уж возмутила его лихая смелость неведомого бойца. – Кто это? Выяснить!

Полковник, сопровождавший хабаровского начальника, довольно быстро выяснил, кто так показательно проявляет героизм. Генерал потребовал грозным голосом:

– А ну, подать мне этого Тяпкина-Ляпкина! Немедленно!

Когда к нему подвели Яско – усталого, грязного, в рваной и во многих местах прожжённой куртке, он прорычал, едва сдерживая себя:

– Таким, как ты, в армии не место! – протянул к нему руки в тугих кожаных перчатках и попробовал сорвать с плеч Яско мягкие, грязные погоны, украшенные тремя прапорщицкими звездочками. Не получилось. – Вон отсюда! Чтобы я тебя здесь больше никогда не видел! – От резкого движения генерал чуть не упал в грязь.

– Не вы мне, товарищ генерал, эти погоны вручали, не вам их с меня и срывать!

От изумления и неожиданности на мгновение генерал растерялся и потерял дар речи. Потом стал судорожно кричать:

– Ты уволен, прапорщик, я тебя уволил! Под суд отдам! Ты слышишь? Пошел вон отсюда!

– Есть, товарищ генерал-майор! – Яско козырнул и исчез из поля зрения строгого начальника.

Но не только ругливый хабаровский генерал засек Яско, на него обратил внимание и генерал московский. Ему понравились действия Яско – решительные и разумные.

– Молодец боец! – похвалил он нашего героя и велел узнать его фамилию.

Приказ был незамедлительно исполнен, и фамилию Яско московский генерал записал себе в блокнот.

Вечером состоялось командирское совещание. Народа собралось много, ведь военные склады существуют в городе лет сто пятьдесят, – с той поры, когда Петропавловск пробовали захватить англичане. Вел совещание московский генерал, как старший по должности и званию. Так вот, как старший по званию он решил высказаться на «топтучке» первым и задать тон всему разговору.

– Главная задача у нас – погасить все очаги на складской территории, – сказал он, – и полыхающие так, что готовы прожечь землю насквозь, и те, что просто горят, без всяких химических добавок, и очаги тлеющие, дымящиеся – все без исключения. – Далее генерал обрисовал обстановку по квадратам – где что происходит, с какими сложностями встречаются военные огнеборцы, какая техника работает вместе с людьми и так далее, а потом перешел к конкретным фамилиям.

Среди пяти имен, которые он назвал, было имя старшего прапорщика Яско. Хабаровский генерал, услышав фамилию, которую он внес совсем в другой список, в черный, от досады чуть авторучкой, которую покусывал зубами, не подавился, – очень уж это оказалось неожиданно. Не ожидал он такой подсечки. А московский генерал тем временем давал прямые указания генералу камчатскому:

– Обязательно проверьте, чтобы эти фамилии не выпали из наградных бумаг.

– Есть проверить, чтобы имена героев не выпали из наградных реляций, – добродушно пробасил камчатский генерал.

И откуда только у него взялось это добродушие – ну, будто не на его территории произошла катастрофа? Ведь отвечать придется всем, независимо от величины и количества звезд на погонах. И – почти всем, кто сейчас находится в этом гулком, спортивном зале со стенами, выкрашенными в защитный цвет.

Снаряды находились не только в бетонных блоках, но и в низких кирпичных складских зданиях, откуда они своими взрывами будто били прицельно, срывали крыши у складов и выдирали решётки из окон; находились снаряды и внизу, в подвалах, под землей, рвались и там.

Все происходящее было похоже на конец света, чем все это может закончиться, было непонятно. И генералы не понимали, и рядовые. Но исход дела от рядовых зависел больше, чем от генералов.

Яско засек лицо хабаровского начальника, его пеструю маскировочную одежду синеватого цвета, как у милиционеров, – постарался хорошенько запомнить и следил теперь не только за огнем, но и за человеком, который пытался сорвать с него погоны. Попадаться на глаза ему не хотелось. Кстати, надо заметить, что и хабаровский генерал после стычки со старшим прапорщиком тоже не очень-то жаждал с ним встречи, и если встречал где-нибудь усталого замученного бойца в прожженной куртке, то отворачивался от него: а если это тот самый старший прапорщик, которого он попытался так поспешно убрать из армейских рядов?

Старший же прапорщик боялся, очень боялся за своих ребят – вдруг кто-нибудь покалечится, попадет под взрыв, под колесо тяжелой техники, особенно он опасался за темпераментных кавказцев, которые все время старались быть впереди, обгоняли других.

Не было ни дней нормальных, ни ночей.

Всем, кто находился рядом с Яско, в том числе и ему самому, казалось, что счет времени потерян окончательно, светлые дни – без боли, без дыма, без грохота уже не вернутся никогда, но они все-таки вернулись.

Наконец вообще наступил праздничный день, когда инженерный батальон морской пехоты вызвали на торжественное построение. При начищенных пуговицах, надраенных башмаках, в чистеньких беретах, лихо сдвинутых чуть вперед и также чуть, самую малость на правую сторону головы, а у некоторых и на бровь.

Батальон был обрадован новостью, услышанной утром за завтраком: предстоит награждение, и что особенно радостно – награждение повальное, все удостоены орденов.

У Яско настроение было такое же, как и у всего батальона. Хотя батальон не мог похвастаться тем, что у кого-то из бойцов, – кроме старшего прапорщика, – было на счету столкновение с хабаровским генералом, а у Яско имелось.

Поэтому что-то муторное, холодное посасывало у него в груди, но на это бабье посасывание он старался не обращать внимания: мало ли чего у кого посасывает?

Выстроился батальон на гладком, хорошо прибранном и утоптанном плаце, солнце выглянуло из-за облаков, любопытно ему было – а по какой же надобности народ здесь колготится. Яско глянул на серый, прикрытый легким туманом, будто полиэтиленовой пленкой, солнечный диск, подивился его холодности и подумал невольно, что теперь понятно, почему было видение Богородицы.

Небесные Силы, отцы наши, матери, находящиеся там, в верхнем мире, переживают за тех, кто находится на земле, за родных своих, за паству и отроков. Прошлый раз он видел Всевышнего и очень быстро понял, о чем предупреждает Господь – о великой беде.

Среди паствы будут такие, кто не переживет беду – остановится сердце, потому Яско так усердно и молился на корабле, хотя не знал ни одной молитвы. Но это, говорят, ничего, – Господь принимает и те молитвы, которые сочинены людьми на ходу, – вчера, сегодня, будут сочинены завтра, это совсем не обязательно, чтобы молитвы были древними. Всевышний не накажет его за это.

А Богородица, которую он увидел в ненастном небе, предупреждала, выходит, о том, что очень скоро землю здешнюю сильно встряхнет, взорвется весь боезапас, который имеется на Камчатке. Яско еще раз глянул на солнце и благодарно смежил веки. Командиры ходили вдоль своих рот, придирчиво осматривали бойцов. Остановившись, задавали вопросы. Придраться было не к чему.

Ясно было – кого-то ждали. Может быть, даже какого-нибудь адмирала. Или, на худой конец, генерала.

Впрочем, в морской пехоте адмиралов нет, только генералы.

А предположение было верным – на асфальтовой площадке около плаца остановился длинный японский автомобиль, из него выскочил солдатик в походной форме, поспешно перебежал на другую сторону и отворил дверь.

Из машины вышел генерал. Тот самый, который на пожаре представлял потерпевшую сторону, – местный, камчатский. Командир батальона втянулся, будто тополь на Плющихе. Отрапортовал, по какому поводу подведомственная часть выстроилась на плацу.

Генерал вместе с комбатом вышли на середину строя. Тем временем на территории появился «уазик» с черными военными номерами, два офицера, не обращая внимания на торжественно-парадное токование генерала, вынесли из машины столик, хотя хороший стол логично было найти и здесь, на месте, но поступить решили так, как велел человек с лампасами. Следом вынесли лаковый чемодан: Яско понял – специальный, наградной.

Предположения его оказались верными.

Взвод Яско получил медали «За отвагу», все бойцы до последнего, – хорошая медаль, в армии очень популярная, самого Яско вызвали к генералу в самом конце. Он думал, из-за того, что «Я» – последняя буква в алфавите, дальше – чистое поле, оказалось – нет. Причина была иная. Всем вручили «За отвагу» – самые боевые медали в армии, а ему медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» второй степени. Военным эти медали дают обычно с мечами, а Яско дали без мечей. Как обычному штатскому лицу, работающему бухгалтером в летнем детском лагере или диспетчером в автобусном парке, но огорчаться Яско не стал. Что дали, то и взял.

Имел место и курьезный случай. В самой середине событий, когда пожар уже практически подавили, рядом со взводом Яско возник какой-то заполошный расчет МЧС, руководимый чернявым, узкоглазым, очень похожим на китайца младшим лейтенантом. Младшой этот бегал, суетился, кричал, семафорил руками беспрерывно.

На пожарище он вкатился на огромной, утяжеленной толстенными пластинами стали машине. Яско понял так: машина эта, снабженная толковой электроникой, могла отыскивать в земле снаряды, мины, ракеты и подрывать их. Делать это можно было, не выходя из кабины.

В какую-то не очень ловкую для себя минуту младший лейтенант поскользнулся, ноги у него подогнулись, и он на заднице поехал к машине, которой командовал.

Затормозить не успел, всадился физиономией прямо в подножку. В результате на щеке появилась широкая царапина. Подбитость, шрам. Но шрамы мужчину, говорят, не портят.

Дагестанцы из взвода Яско, оказавшиеся рядом, выдернули командира МЧС из-под автомобиля, – он и туда успел протиснуться, обтерли его, попорченную щеку обработали влажной дамской прокладкой и помогли забраться в кабину.

Больше Яско этого младшего лейтенанта не видел.

Зато увидел на награждении. Генерал вручил ему орден Мужества. Как человеку, проявившему отвагу и даже пролившему свою кровь. Младший лейтенант сиял, будто хорошо начищенная монета. Никаких боевых шрамов на его лице уже не наблюдалось – «все прошло как с белых яблонь дым».

Орден, приклеплённый к мундиру младшего лейтенанта, сиял, честно говоря, меньше, чем сам награжденный.

Вот такая штука случилась на этом торжестве, Яско мог бы позавидовать младшому, но не стал завидовать, не тот характер у него был.

Годы, проведенные на Камчатке, Яско считал счастливыми годами – там было ему хорошо. И жил он не в какой-нибудь многоэтажке, где офицерские жены ссорятся друг с другом, считают количество звездочек на погонах своих мужей (завистью исходят по отношению к той семье, где этих звездочек больше), подсыпают соль в кастрюлю соседке на общей летней кухне и так далее, – жил в солдатской казарме.

Ну а такие темные пятна, как пожар на базе боеприпасов и награда, полученная не совсем заслуженно, скажем так, как это случилось с эмчеэсовцем, – штуки редкие. Хотя награжденный младший лейтенант слукавил, рассказывая о своих подвигах журналистам, даже не упомянул, как он на собственной заднице въехал в подножку машины, будто танк в бетонную стену, и чуть себе физиономию набок не свернул, еще младшой заявил, что получил осколочное ранение.

Тут Яско не выдержал – ведь рану свою доблестный сотрудник МЧС получил у него на глазах – и спросил громко:

– Слушай, а тебе не стыдно орден носить, да еще и врать при этом?

Разразился скандал. Довольно громкий. Дошел он до Москвы, до генерала, который прилетал оттуда. Генерал не поленился и не посчитал это зазорным, сам позвонил старшему прапорщику Яско:

– Я лично давал указание представить вас на орден Мужества, Анатолий Геннадьевич, – сказал он Яско, – не знаю, почему оно не прошло, и вообще, на каком этапе это сорвалось? – проговорил он огорченно.

Яско знал, где сорвалось и почему указание генерала замылили, сунули под киянку, но говорить ничего не стал – поздно уже.

И генерал подтвердил, что поздно.

– Сейчас сделать уже ничего не могу, – сказал он, – все приказы прошли, все бумаги закрыты. Ушли в архив… Извините, Анатолий Геннадьевич!

Через месяц московский генерал прилетел на Камчатку с инспекторской проверкой. Одним из первых военнослужащих, с которыми он захотел встретиться, был Яско. Ему интересно было поговорить со старшим прапорщиком, как и тому было интересно поговорить с генералом, очень интересно, что внутри даже зашевелилось что-то теплое, благодарное.

У генерала при себе имелся портфель из толстой тисненой кожи, он распахнул его, достал бокастую, отлитую из черного стекла бутылку. Коньяк. По этикетке сразу не поймешь, чей это коньяк, наш или заморский? Буковки на буквы совсем не похожи, – какие-то изувеченные, раздавленные гусенички. Очень забавные, между прочим.

– Армянский, – перехватив взгляд Яско, сказал генерал. – Хороший коньяк, я уже попробовал. Не доморощенный. Бутылок было две, осталась одна, – он вздохнул. – Я до сих пор чувствую себя виновным перед вами, Анатолий Геннадьевич, – не проконтролировал наградные списки.

– Со мной можно на «ты», товарищ генерал-лейтенант.

– Тогда и со мной можно на «ты».

Это как-то не вмещалось в сознание старшего прапорщика, не находило места, – не может он с двухзвездным генералом быть на «ты», никак не может… Роста они разного. Нелогично.

Коньяку они выпили, к сожалению, совсем немного – генералу предстояла ответственная встреча, – поэтому аппетитную черную бутылку Яско уже добил вечером вместе с Метлаковым.

Метлаков продолжал жить один, его капризная жена на Камчатку так и не вернулась, приклеилась к Европе, как она называла свой родной Тамбов, и когда одуревший от одиночества муж неожиданно возбухал, требовал «воссоединения семьи», его разлюбезная Матрена Помидоровна пряталась за широкую спину матери и успешно отбивалась от нападок и претензий.

Визиту Яско Метлаков, обычно малословный, обрадовался, раскинул руки в стороны:

– Господи, соседушка!

Соседушка, конечно, не по географическому расположению, когда сослуживцы обитают в одном доме, но в разных подъездах, а по месту в строю, а это гораздо больше, чем жить рядом в доме.

– Тут меня товарищ генерал снабдил таким целебным напитком, что его и пить-то неудобно, можно только в ноздри закапывать. И то по чуть-чуть.

Яско поставил бутылку коньяка на стол.

– Армянский коньяк, – безошибочно определил Метлаков. – Ну и как он?

– Я ж сказал – не то слово!

Устроились на кухне. Кухня, когда в доме нет женщин, – самое уютное место из всего, что может быть в жилых помещениях…Так и в этот раз. Метлаков порезал колбаску, со сковородки перекинул на тарелку мелкие нежные тушки жареных кальмаров в кляре, прокатив в холодильнике по пустой полке из одного угла в другой тяжелый тропический лимон ядовитого химического цвета, поймал его и быстрехонько, чтобы лимон не брызгался и случайно не сбежал, порезал на ровные аппетитные скибки. Разложил на блюдце.

– Вот и все, – сказал, – кушать подано.

Коньяк в обществе Метлакова показался даже более вкусным, чем днем, когда Яско лакомился им в компании генерала. Тепла, защищенности, внутренней удовлетворенности за этим простым столом было не меньше, вот ведь как. Все это происходило, наверное, потому, что Яско стеснялся генерал-лейтенанта: слишком уж большой начальник, да еще из столицы! Тут любой сробеет, не только Яско, он вздохнул и, слегка наклонив черную пузатую бутылку, наполнил коньяком две стопки, свою и Метлакова, затем, не опуская бутылки, проговорил:

– Я бы плеснул ещё куда-нибудь, чтобы во всем доме пахло коньяком. Как солнцем…

– Это хорошо.

А ведь действительно стало хорошо, когда из кухни напрочь исчез запах жареного кальмара и промасленной муки, сменился духом распаренных полуденным жаром черенков виноградной лозы, зеленых плетей и листьев, висящих на кольях, коры, солнца и чего-то еще, чему и названия нет, древнего, манящего, рождающего добрые мысли.

Давно Яско ни с кем так тепло, тесно, раскованно не сидел, давно не обсуждал жизнь свою, как и жизнь однополчан, старого Петропавловска и вообще страны родной, за которую он готов отдать не только все, что у него есть, но и голову свою.

Оставаясь в казарме на ночь один, в тесной каптерке своей, он иногда просыпался, прислушивался к сонным вздохам бойцов, к бормотанью и тихим всхрапываниям, встревоженно приподнимался, если ловил слабый вскрик и если звук не повторялся, опускал голову на подушку и думал о том, что явления Всевышнего, Богородицы заставляют думать об испытаниях, которым подвергается Россия ныне, после вечно хмельного царя Бориса, ушедшего на покой (и слава богу, что ушел), но главная цель не эта – Силы Небесные предупреждают о новых испытаниях.

Вот только угадать непросто, какие испытания свалятся на Россию, – это не дано. Страны, которые когда-то называли империалистическими, вроде бы держат дружественную дистанцию и норовят сохранить ее в будущем, значит, опасность исходит не от них; внутренние лихоимцы, предатели из «пятой колонны» типа Чубайса и какого-нибудь «сладко чмокающего» Гайдара, в конце концов находятся под рукой, и стоит патриотам лишь немного напрячься, как эти сморчки уже будут стоять в позе или в тюремном строю, держа под мышкой собственные манатки. Из какого угла исходит опасность?

От тех, кто заворовался и несметные богатства, доставшиеся даром, мешают им ныне ровно дышать? Это они, чтобы сохранить свое золото и железнодорожные вагоны с долларами, находящимися в их личном распоряжении, готовы поджечь Россию сегодня, чтобы завтра не услышать ни от кого упреков? Или же угроза исходит от кого-то еще?

Этого Яско не знал. Явления небесных образов – это знамение, серьезное предупреждение людям, живущим на этой горестной земле, намек, что так жить не надо, пора с этим кончать… Яско вздыхал, прислушивался к тому, что творится за стенкой каптерки, в казарме, и втискивался головой в подушку. Надо было еще немножко поспать.

Утро придет хоть и скоро, но для короткого крепкого сна времени хватит. В казарме ведь как: толковому солдату, нашедшему свое место в армейском строю, иногда десяти минут хватит, чтобы основательно выспаться и потом целый день нести полновесную службу, ни на секунду не прерывая ее… Таким солдатом был и Яско.

Во сне, даже коротком, могут возникнуть видения, трогательные картины из прошлого, целые эпизоды. Часто во сне возникал интернат, в котором он когда-то жил, учился… Из интернатского быта вспоминалось только хорошее, а если быть точнее – самое хорошее. Когда мать осталась с Толькой, да еще с дочкой, Толиной сестрицей на руках, она поняла, что не вытянет их, уйдет в землю сама и ребят не спасет, и отдала детей в интернат.

Раньше интернаты были другие, не то, что сейчас. Сейчас если кто-то произносит слово «интернат», наиболее брезгливые граждане начинают морщиться – это чего, тот детдом, где дебилов выращивают? Не-ет, раньше в интернатах была хорошая жизнь, – лучше, чем дома, классы были полны толковых ребят, иногда очень толковых, у которых отцы погибли на фронте, а иногда и оба родителя погибли.

Для таких детишек родным домом становился интернат. Стал он родным и для Яско. Все, кто сидел рядом с ним в классе за партой, выбились в люди, никто не пропал, ни один человек.

В интернате ребята не только учились, и хорошо учились, поскольку понимали, что без учебы могут оказаться на обочине жизни, – но и много занимались спортом, в том числе и Толя Яско. И если городские ребята пытались зажать кого-то из интернатских, то интернатские всегда давали им отпор, и вообще, сбежавшись, могли накостылять так, что воздух становился, извините, красным от соплей.

Городские ныли, стонали, плевались, высмаркивали из ноздрей загустевшую юшку и уползали в кусты – зализывать царапины, гордо именуемые ранами. Но верх над интернатскими так ни разу не взяли!

Что еще было интересно в интернате – их часто возили на экскурсии – разъезжали по всей Воронежской губернии. Бывали на всех выставках, концертах знаменитого областного хора, чья слава широким потоком разливалась по всему цивилизованному миру, на гастрольных спектаклях московских и ленинградских театров.

Как-то их повезли в Воронеж на представление очень знаменитого гипнотизёра, по-нынешнему – экстрасенса. Представление происходило в небольшом клубе, народу было набито битком, люди стояли в проходах, но интернатским ребятам, жалея их, места предоставили в первом ряду, так что все манипуляции гипнотизёра читались будто на ладони.

Экстрасенс – высокий, худой, с копной расползающихся во все стороны седых волос и крупным горбатым носом, был и фокусником, и жонглёром, и картежным игроком, умевшим доставать карты у себя из-за уха или из пиджака какого-нибудь ничего не понимающего дяденьки, сидевшего неподалеку в проходе, и гипнотизёром и вообще колдуном, – более часа умасливал публику, заставлял ее замирать, пугаться, либо заходиться в хохоте – у него все получалось.

Яско и веселился и пугался вместе со всеми. Хотя фокусов и всякого колдовства не боялся совсем, боялся другого – того, что гипнотизер вызовет его на сцену. Вот это действительно будет страшно – вдруг этот неземной дядька сотворит что-нибудь с ним?

Мучайся потом…

Нехорошее ожидание превратилось в явь: экстрасенс действительно вызвал его – подошел к краю сцены и внимательно посмотрел на Толика Яско. Поманил пальцем.

– Мальчик! Иди-ка ко мне на сцену! – Яско оглянулся назад: кого это он зовет? Поначалу решил, что экстрасенс зовет кого-то другого, не его. Нет, экстрасенс смотрел на него в упор черными немигающими глазами. – Иди-иди, – настойчиво повторил он приглашение.

Вот попался, так попался. Яско ощутил, что вся смелость, сидевшая в нем, вообще поддерживавшая его в тонусе, куда-то улетучилась, будто и не было ее. Чувствуя, что колени у него потрясывает, а в икры впиваются колючки, все же поднялся на сцену, скромно глянул вниз, на пустой стул, где он только что сидел.

– Не отвлекайся, мальчик, – услышал он голос экстрасенса, – смотри на меня!

Глаза у артиста были не просто черные, а имели ободок, еще более черный, чем цвет самих глаз. Сила, которой обладал экстрасенс, Яско не была ведома.

Бормоча что-то себе под нос, экстрасенс стал делать пассы ладонями перед его лицом, потом потряс ими резко, будто стряхивал с пальцев воду, снова начал делать пассы. Лицо у него неожиданно помрачнело. Он наклонился к Анатолию и проговорил ему на ухо:

– Мальчик, ты не такой, как все. Ты, как и я, будешь видеть то, чего другие не видят, и рассказывать об этом, – экстрасенс наклонился к Яско еще ниже. – За это ты будешь страдать. Можешь идти на свое место.

Яско спустился в зрительный зал, к своему пустующему стулу. Собственно, на этом представление и закончилось, артист поклонился залу и ушел за кулисы.

Ребятам было любопытно, что же он шепнул ему на ухо.

– Не знаю, – искренне признался Яско.

– Как не знаешь?

– Да так! Бубнил он мне что-то, а чего именно – не разобрать. Так я ничего и не понял.

– Эх ты-ы, – прозвучало укоризненное. – Интересно же!

Тольке тоже было интересно, да лишь ничего из того, что говорил экстрасенс, он не запомнил. Размазалось по мозгам, и все.

Года через два на обложке циркового журнала он неожиданно увидел физиономию с небрежно разбросанными на голове волосами – ну будто человеку пришлепнули к темени раздерганное воронье гнездо, с крупным горбатым носом, и худыми, словно всосанными в подскулья щеками. Физиономия была знакомой. В следующую минуту он узнал ее.

Это был экстрасенс. Яско внимательно вгляделся в строчки подписи, буквы были слишком маленькие. Так он познакомился с Вольфом Мессингом.

А недавно видел его во сне. И зал тот неказистый, клубный, расположенный на окраине Воронежа, и ребятишек своих, интернатовских, видел, и высокого растрепанного человека с большим горбатым носом.

Вроде бы недавно это было, а на самом деле давно. Время идет. И чем дальше оно уходит, тем чаще видятся сны из прошлого.

Итак, семь камчатских лет остались позади. Яско вернулся в Острогожск, в свой дом, распаковал чемодан, разложил подарки.

Надежда Владимировна Камчатку жаловала не очень, в Петропавловске старалась не появляться, поэтому подарков ей Яско старался выделить побольше, чтобы здесь, в серединной России, в жуткой дали от Камчатки, она поняла: Камчатка – это все-таки великая земля – это раз. И два: Камчатка – русская земля. Наша. Поэтому отторгать ее от своей страны нельзя. Отторгнутое в нынешнем хватком мире подберут мигом, за пазуху себе засунут… Вот этого, именно этого допускать было никак нельзя.

Два дня Яско неприкаянно ходил по дому, оглядывал стены, углы, словно бы не верил, что Камчатка – это уже перевернутая страница, прошедшее, туда он слетает еще один раз, чтобы получить окончательный расчет в финчасти полка, и больше вряд ли когда туда нацелится: слишком больших денег стоит билет.

Такому пенсионеру, как он, не потянуть.

На третий день Надежда Владимировна попыталась загнать его в огород, дел там было много: что-то вскопать, что-то взрыхлить, что-то посадить, что-то выдернуть, что-то полить, что-то проредить, что-то подсушить, и так далее. Огород такая штука, что без внимания его нельзя оставлять ни на один день. Стоит только где-то чего-то недоглядеть, как вместо картошки будет расти лебеда, а вместо нежных зеленых огурчиков сухие кукурузные кочерыжки. Это было проверено на острогожских огородах сотни раз.

Заниматься огородом Яско отказался, похмыкал скептически, отрицательно покачал головой:

– Мать, ты напрасно считаешь, что я стал пенсионером… Это не так, я еще не пенсионер.

Надо было устраиваться на работу. Но здесь, в Острогожске, ему мало чего светило, да и помнят его здесь, хорошо помнят, как он гонял воров по территории олифоварочного завода, отнимал у них бутыли и бидоны с дорогим материалом.

Можно попытаться найти место в Воронеже, но Воронеж – это промежуточная точка, – надо ехать в Москву. Сразу в столицу и только туда. Остановиться можно будет у сестры, она живет в Домодедове, городе, к которому примыкает самый большой московский аэропорт. Если не примет – на какое-то время можно будет поселиться на вокзале. В конце концов, так поступают тысячи людей, а может быть, и десятки тысяч: кто считал этих бедолаг? Никогда не считали и никто.

Он поднялся стремительно, как всегда, за десять минут сложил свою сумку и был таков. Сестричка, которая жила в Домодедове, его не приняла – было полно своих заморочек и сложностей, и Яско решил провести первую ночь на вокзале. Самый удобный был Павелецкий вокзал. На вокзале нашел укромный угол, сунул сумку под себя и довольно быстро уснул. Очнулся от шума. Оказывается, вокзал заполнился бомжами – их было очень много, все напористые, громкоголосые, подвижные, глазастые.

Несколько бездомных пассажиров или таких бедолаг, как Яско, которые облюбовали вокзал себе под ночлег, куда-то исчезли. Когда Яско устраивался на скамейке, чтобы поспать, они были, а сейчас испарились, их нет: видать, напугали бомжи, похожие на отвязавшихся, сорвавшихся с привязи нарушителей общественного порядка. Яско бомжи не испугали. Хотя они сидели везде – и на полу, совсем рядом, и на его скамейке. Когда он проснулся и спустил вниз, на кафельный настил ноги, на него даже не обратили внимания.

– Что за шум? – спросил Яско у бомжа, сидевшего на его скамейке, в ногах.

– Короля ждем, – охотно откликнулся тот, мастерски цикнул – то ли губами это сделал, то ли зубами, не понять.

– Чьего короля? – переспросил Яско.

– Нашего короля, – бомж обвел рукой пассажирский зал, все пространство. – Все ждут нашего короля. А в зал все набивались и набивались бомжи. И откуда их взялось столько? Так много сразу?

– Нашего, – смято повторил Яско. Ему показалось, что он еще не проснулся. Отер пальцами глаза.

Король прибыл через двадцать минут. В сопровождении охраны. Чисто выбритый, с прилизанной головой, благоухающей дорогим одеколоном. Одет он был в модный, поблескивающий мерцающими полосками костюм, сшитый из ткани, которую не каждому российскому гражданину можно увидеть… Не говоря уже о том, чтобы сшить из нее себе костюм.

На бомжа король никак не был похож, он относился совсем к другому сословию людей. Яско поискал глазами бомжа, приклеившегося к его скамейке. Тот находился на месте, скамейку стерег.

– Слушай, а как зовут короля? – спросил Яско у бомжа.

– Так и зовут – Король.

– А имя какое-нибудь есть? Сергей там, Петр, Иван или Иоганн?

– Нету имени. Просто Король и все тут. Без излишеств.

Король был интересен Яско, он даже не подозревал, что у бомжей, которые не были привязаны к одному месту, вели цыганский образ жизни, властей почти не признавали, может быть король. Оказывается, есть.

– Ну, а кликухи-то у вашего народа имеются? – спросил он у бомжа.

– Погоняла? Конечно, имеются.

– И как тебя, например, зовут?

– Мотыль.

– А по паспорту?

– По паспорту? – Мотыль наморщил лоб. – Я уже и забыл, как меня по паспорту. А, Георгий! – Он протянул руку Яско. – Георгий.

– Анатолий!

– Ты, видать, не из наших? Так примыкай к нам! Ни секунды не размышляй – не пожалеешь! Кликуху тебе добрую дадим, настоящую свободу познаешь!

– Кликуху я себе сам дам, – Яско мотнул головой, было в этом жесте что-то упрямое, более того – жесткое. Он вспомнил – пришлось это к месту, что сам себя называл Кочевником. Вот так оно и есть, кликуха толковая, по его характеру – Кочевник.

– Ну и?.. – Бомж вскинул брови домиком.

– Что ну и?

– Кликуха, спрашиваю, какая? Погоняло?

– Кочевник!

Бомж склонил голову на плечо, оценивая слово, которое не так уж и часто звучит в речи. Редкое, в общем, слово.

– А чё? – бомж переместил склоненную голову на другое плечо. – Красивое слово. Древнее.

– Ну, насчет древности не знаю, а в остальном – полный хоккей!

– В смысле о’кей?

– В смысле хох-кей!

Яско засмеялся – бомж ему понравился.

– Пойдем, я тебя с королем познакомлю, – бомж ухватил Яско за локоть и потащил к «монарху». – Пойдем, пойдем!

Едва приблизились к «его величеству», как перед ними возникли двое охранников.

– Куда? – спросил один из них, чернявый молодец с приплюснутым носом и такими же раздавленными губами, – явно из татар. Золотоордынских. Из-под Астрахани.

– К королю, – сказал бомж, – нового члена нашего общества представить.

– Король не принимает.

– Меня примет, – убежденно произнес бомж. – Я – Мотыль.

– Да хоть три мотыля в одном флаконе!

– Король, эй! – бомж приподнялся на носках, помахал «монарху» рукой.

Тот посмотрел на него и лениво махнул в ответ.

– Потом!

Голос у короля был зычный, раскатистый, как у хорошего оперного певца. Знакомство с «его величеством не состоялось». Бомж огорчился, а Яско, хмыкнув, произнес со скептическими нотками в голосе:

– А я не очень хотел-то знакомиться.

Съезд бомжей в пассажирском зале вокзала, слет этот пионерский был ему неинтересен, он огляделся – надо было выбрать где-нибудь под лестницей место, в котором его не очень бы тревожили, и еще пару часиков поспать. Он с сожалением оглядел скамейку, на которой спал совсем недавно, сказал Мотылю, что отлучится по кое-каким надобностям личным, и исчез.

Укромное место действительно нашлось под лестницей, – теплое, пахнущее мышами, словно в деревянном доме, глубокое, – Яско забрался в него поосновательнее, сунул под голову сумку и очень быстро уснул. Но перед тем как уплыть в темное, ритмично подрагивающее пространство сна (ну будто его вентилировал, накачивая свежий теплый воздух, невидимый мотор) он подумал, что надо завтра забежать на какой-нибудь переговорный пункт – желательно расположенный недалеко от вокзала – и заказать телефонный разговор с Камчаткой. Все-таки интересно было знать, когда можно получить окончательный расчет в финчасти родного батальона?

Проснулся он от тишины. Ни одного бомжа на вокзале не было, исчезли все до единого, словно бы вокзальные уборщицы старательно вымели их – даже духа не осталось, а пол тщательно протерли мокрыми тряпками. Воздух в вокзальных помещениях был влажным.

Яско думал, что найдет междугородний телефон где-нибудь поблизости, – должен же вокзал иметь такую связь для пассажиров, но надежды оказались тщетными: Павелецкий вокзал – не самый главный вокзал в столице, поэтому и телефон такой ему не положен.

Крякнул Яско с досадою, хотел выругаться, но не стал, а поехал в центр, на бывшую улицу Горького, где находилось громоздкое, похожее на большую каменную гору, здание Центрального телеграфа.

В кино, в художественных фильмах, это здание показывали гораздо чаще, чем другие московские примечательности, ибо именно сюда являлся какой-нибудь истосковавшийся гражданин, чтобы услышать голос родного человека, находящегося далеко, может, даже по другую сторону земного шара, и отмякнуть душой.

Только одно это превращало угрюмую каменную громадину в живое существо.

Связь была отменная, телефон финчасти батальона морской пехоты отозвался на звонок из Москвы тотчас же, и чистый, спокойный голос какого-то капитана, – Яско не разобрал его фамилию, видимо, капитан был из новых, – велел:

– Приезжайте, расчетные документы готовы. Ждем!

Тянуть резину Яско не стал, на последние деньги, – специально отложенные, которые у него имелись, – купил билет до Петропавловска-Камчатского и через несколько часов уже сидел в рейсовом самолете, готовящемся к вылету на Дальний Восток. Вот как складно все получилось. И на вокзале не надо будет больше ночевать.

В Петропавловске Яско не стал задерживаться. Его каптерка в казарме была отдана другому прапорщику, в караульном взводе, стоявшем на воротах, его уже не знали, Метлаков снял с себя погоны еще раньше, примерно два месяца назад, и уехал к своей строптивой жене, которая видеть не могла вулканы Камчатки и была готова развестись с мужем, лишь бы в окно ее дома не глазели конусообразные заснеженные вершины, но не развелась, – приготовилась жить с ним на кривой тамбовской улице. Других друзей Яско не приобрел.

Поэтому он вернулся в Елизово, где находился главный камчатский аэропорт, переночевал на лавочке (совсем как в Москве), а утром снова забрался в самолет.

Деньги, полученные в финансовой части, завернул в газету, перетянул резинкой и засунул поглубже в куртку, в глубинный внутренний карман, куда запросто могла влезать пара автоматных магазинов, пристроился в кресле у окна и заснул, едва самолет пошел на взлет.

Все-таки в Елизове, в небольшом аэропортовском зальчике, пахнущем мышами, сухим багульником, пропитанной мазутом ветошью, химией, которую употребляет уборщицы, когда моют полы, он не выспался. А вот в самолете спал сладко. Проснулся уже, когда старшая бортпроводница объявила по громкой связи:

– Граждане пассажиры, уберите столики и пристегните привязные ремни. Мы начинаем снижение. Через двадцать минут самолет совершит посадку в московском аэропорту Домодедово.

Яско показалось, что проводница прокричала эти слова ему прямо в ухо, вскинулся, ошеломленно потряс головой.

Сосед его, бородатый мужик в тельняшке, явно из моряков, перешедших в рыболовецкий флот из торгового, ловит теперь минтая, – прищурил умные цепкие глаза:

– Чего, друг, не веришь, что в Москву прилетели?

– Да я позавчера здесь был, теперь вот снова сюда, снова буду куковать и балдеть от застойного столичного воздуха.

Моряк засмеялся.

– Куковать и балдеть – это высший пилотаж для главного города нашей Родины.

Яско взял, да и в подражание моряку прищурил один глаз, этот человек был понятен ему до последней косточки.

– На Камчатке минтая промышляешь?

– Промышляю, – моряк хмыкнул весело, рад был, что скоро окажется в Москве, в которой, судя по нетерпению, возникшему в глазах, он не был давно.

– Это тут, в России, минтай – сорная рыба, а в Японии минтай идет на уровне осетрины, любят японцы его так, что от блюда с сырым минтаем, да и плошки с соевым соусом за уши не оттянуть.

Самолет тем временем тряхнуло, он резко пошел вниз, почти падая, но в следующую секунду крылья оперлись на что-то упругое, плотное, и лайнер перестал падать. В салоне раздалось несколько запоздалых женских вскриков.

Приземление прошло безболезненно. Поскольку деньги у Яско были, до Москвы, до первой, не самой дорогой гостиницы, он решил добраться не на электричке, не на автобусе, а на транспорте северных богачей, золотоискателей и моряков, вернувшихся из торгового рейса, – на такси. Удобно, тепло, мягкое сиденье под «пятой точкой». Под шуршание шин и маслянистое гудение мотора можно даже вздремнуть. Но не повезло, увы! На стоянке такси скопилось такое количество пассажиров, что это больше напоминало буйный митинг, чем тихо ожидающий незанятную машину кружок людей, желающих с комфортом уехать из аэропорта. Он присвистнул – ожидать придется не менее часа. Может, плюнуть на все и отправиться на электричку? Москвичи хвалят электрички, которые доставляют людей в аэропорты и забирают оттуда приехавших. Говорят – удобно. И недорого!

Цена поездки сейчас совсем не волновала отставного прапорщика, деньги у него есть, за ценой он не постоит.

Тут около него остановился сутуловатый парень с костистым лицом и узкой, длинной нижней челюстью, плохо обработанной бритвой: в нескольких местах челюсть была украшена редкими кустиками жесткого волоса. Видать, проснуться ему пришлось рано, в предутренней темноте, брился он с полузакрытыми глазами, вот и не все выбрил, не все разглядел, в общем. Одет парень был в шоферскую кожаную куртку, сшитую из двух хромовых лоскутов – черного и коричневого цвета. Модная была куртка.

Скользнув сумрачным взглядом по галдящей толпе, он спросил у Яско:

– В Москву?

– Так точно!

– Поехали! – коротко и жестко, будто приказывал, и имел на это право, произнес парень и, ловко развернувшись, показав толпе задницу, пошел прочь с таксистской площадки.

Яско размышлять не стал – захотелось почувствовать себя удачным золотоискателем, кочевником, в карманах которого звенит кое-что дорогое, – сдвинулся вслед за парнем.

Машину свою тот поставил на автобусной стоянке – наверное, была такая договоренность с начальством, – белая японская модель с правым рулем. Выглядела модель очень нарядно.

Усевшись за руль, парень подвернул кожаные рукава куртки и распахнул пассажирскую дверь.

– Куда едем?

– В гостиницу!

– Какую?

– Ну например, в «Урал». Или в «Украину».

– Концы разные.

– Неважно. Я готов оплатить и одно, и другое.

Парень глянул на него оценивающе, словно бы проверял карманы: а действительно ли там есть деньги, усмехнулся, словно бы вспомнил что-то веселое, и запустил мотор. Проговорил негромко, каким-то сытым голосом:

– Раз готов оплатить, тогда поехали!

Яско вздохнул, сунул руки рукав в рукав, чтобы теплее было, пошевелил плечами, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза.

Сквозь полусон услышал вопрос водителя:

– Откуда прилетел, мужик?

Шевельнулся раздраженно, – этот бомбила на колесах чуть сон ему не сломал, но раздражение в себе подавил и с трудом раздвинул слипшиеся губы:

– С Камчатки… Из Петропавловска.

В сонной одури, ничего не видя и не слыша, он пропустил момент, когда водитель свернул с главной домодедовской трассы на боковое шоссе, но неладное все-таки почувствовал. Яско словно бы током пробило, в горле запершило что-то соленое, и он поспешно открыл глаза.

Мгновенно понял, что машина шпарит по какому-то проселку, неведомо куда ведущему, откашлялся в кулак:

– Мы чего, с аэропортовского шоссе свернули?

– Слишком забитое, ехать трудно. И пробка впереди на километр.

– Откуда знаешь?

– Водитель встречной машины передал. Знакомый парень…

Складно говорит водила, придраться не к чему. Но на душе стало что-то беспокойно, так всегда он чувствовал себя, ежели впереди его ожидала какая-нибудь беда. Обязательно в душе начинало шевелиться что-то предупреждающее, суровое.

– По боковому шоссе много дольше? – спросил он у водителя. – Большой крюк будет?

– Никакого крюка. Одно и то же. Да потом по дороге надо одного человечка подобрать… Если ты, конечно, не возражаешь?

– Валяй! – спокойным, почти сонным шепотом ответил Яско, вновь пошевелил плечами, давая понять, что намерен спать дальше, и закрыл глаза. Хотя сна не то чтобы ни в одном глазу уже не было – ни в одном зрачке. Он ожидал, что произойдёт дальше, пошмыгал носом озабоченно. Проскочили один поселок, состоящий из одинаковых кирпичных домов, проехали мостик через узкую темную речку и оказались на окраине другого поселка.

Тут водитель остановился. Из небольшого деревянного домика показался невысокий крепкий мужичок. Яско через прищур век оценил его: встречался с такими мужичками, они по всей России разбросаны, везде живут. И прошлое их, и настоящее с одинаковой выразительностью написано на лице. При виде таких мужиков Яско всегда проверял свои кулаки – на месте ли они?

Должны находиться не только на месте, но и быть твердыми, чтобы любому злодею свернуть набок скулы и кое-что еще.

Мужичок хоть и не производил впечатление силача, но принадлежал к категории тех самых «нутрячков», у которых вся сила внутри, наружу ничего не выступает, способных ударом кулака свалить с ног лошадь, а быку свернуть рога набок – и бык с таким соперником ничего не сделает.

– Поехали! – скомандовал мужичок дребезжащим простуженным голосом, водитель покорно тронул машину с места.

Поселок, по которому они сейчас двигались, имел странную конструкцию – расположился по обе стороны шоссе «одноразово» – в один ряд с одной стороны и в один ряд с другой, не уходил в пространство, в глубину, и не оттеснял лес, не занимал свободные земли, был очень длинным, растянулся километра на три.

Понял Яско, что время, которое займут эти три километра – его время, как только край поселка окажется позади, его время кончится. К этому надо было приготовиться.

Сказать, что Яско не имел при себе оружия, нельзя – он ведь вез наградный парадный кортик. А наградные кортики – это сталь высочайшей пробы, которая легко рубит гвозди и на лезвии не остается никаких следов – даже малых зазубрин, и тех не бывает. В Петропавловске, перед полетом, он сдал кортик старшей стюардессе, так положено, естественно, под присмотр командира экипажа, на земле же, когда пассажиры покидали самолет, девушка вернула парадное оружие, улыбнулась понимающе.

Теперь кортик должен был выручить Яско. Он накренился вправо, покосился, стараясь заглянуть в навесное зеркальце, понять, что затевает «заплечный» пассажир? Лицо у того было бурое, твердое, словно бы высеченное из камня, с резкими неприятными складками у углов рта.

Яско неспешно ощупал кортик, плотно сидевший во внутреннем кармане куртки. Понятно было, что мужик, седевший слева и позади пассажира, минут через десять накинет на него стальную удавку, сделанную из прочной гитарной струны. Такой удавкой можно легко отрезать голову, что, собственно, в ельцинскую пору случалось сплошь да рядом. Мутное было время.

Но то ли еще будет? Яско приподнялся, вгляделся вперед – много ли осталось ехать по этой длинной нудной улице? Конца пока не было видно.

Надо было потянуть время, совершить какой-нибудь отвлекающий маневр.

– Мужики, а девочки хорошие в этом населенном пункте есть? – спросил Яско и неожиданно, краем глаза засек, как водитель переглянулся с мужиком, сидящим за его спиной.

– Как и везде, – неспешно проговорил водитель. – А что, чешется?

– Да не отказался бы почесать, – Яско засмеялся безмятежно, почти радостно. – Все-таки с Камчатки еду.

– Почесон – дело хорошее. Особенно, когда девочка красивая.

Водитель вновь переглянулся с мужичком. Предложение Яско меняло их план, они заколебались.

«Чего же вы колеблетесь, дураки? – спросил их мысленно Яско. – Отобрать у меня деньги в какой-нибудь баньке, а потом утопить камчадала в местном пруду или в Москве-реке дело куда более интересное, чем мясницкая работа сталькой. Кровью ведь испачкаетесь…. Не боитесь?»

Ответа Яско ждать не стал. Сунув руку в карман куртки, он подцепил пальцами рукоятку и в следующее мгновение выдернул кортик наружу. Пырнул острием водителя в шею.

Кончик кортика пробил кожу насквозь, на шее показалась капля крови, водитель отшатнулся от него.

– Тихо, не дергайся! – предупредил шофера Яско, – не то я пырну посильнее, тебе это не понравится.

Глянул назад.

На лице мужика с каменно-кирпичными щеками глаз не было, они превратились в две узкие крохотные щелки. Таких глаз не было даже у японцев-людоедов с отдаленных островов, не говоря уже о земле Мацума. Что там поблескивает в этом крепком сжиме, какие мысли томятся, пинаясь и сдвигая друг друга в сторону, не разглядеть.

– Значит, так, – жестко и очень четко проговорил Яско. – Я допускаю, что вы меня убьете, чтобы забрать мои деньги, но во всех случаях один из вас уйдет со мной. Это совершенно точно. С двумя мне не справиться, я не успею, но с одним справлюсь обязательно. Тут даже говорить нечего. Усекли?

Машина тем временем сбавила ход, перетрухнувший, сделавшийся белым водитель вспотел так, что соленые капли посыпались с него, будто дождь, нога сама соскользнула с педали газа.

– Выметайся отсюда! – приказал Яско пассажиру, сидевшему у него за спиной. – Живо!

– Уходи, Колян, прошу тебя, – просипел едва слышно водитель, – уходи! Он убьет меня.

– Не убьет, – упрямо проговорил мужик с каменной физиономией, – не успеет.

– Это тебя он не успеет убить, а меня успеет. Уходи!

Яско повысил голос:

– Выметайся!

Мужик глянул в окошко.

– Дык! Машина еще не остановилась.

– Выметайся!

Яско посильнее прижал острие кортика к шее водителя, тот не выдержал, завизжал.

– Да уходи ты поскорее! – со слезами выдавил он из себя.

Мужик всхлипнул зажато, словно бы в горло его под кадык ударили кулаком и, распахнув дверь машины, комком вывалился на асфальт. Откатился в сторону и на четвереньках, по-козлиному поскакал в кусты.

Перехватив кортик, Яско свободной рукой хлопнул дверью, оставшейся открытой, скомандовал водителю:

– А теперь – вперед! Дави на газ!

Водитель закивал мелко, часто, покорно, притиснул ногой педаль газа к полу.

– Не вздумай фортель какой-нибудь выкинуть, – предупредил его Яско, – приключения для тебя еще не закончились.

– Ы-ы-ы, – испугался водитель, здорово испугался, – не ожидал, что события развернутся именно так, меленько, будто птица, затряс головой. Проговорил едва слышно:

– Не надо… Пожалуйста, не надо.

– Прибавь скорость, – скомандовал ему Яско, – и не трясись, как собачий хвост. Быстрее! – приподнялся на сидении, заглядывая в широкое навесное зеркальце заднего вида: не идет ли какая-нибудь машина следом. Не то ведь бандюга может легко вскочить в нее и догнать «богатого камчадала».

Сзади было пусто. Слава богу! Старое, полное выковырин, неровностей, бугров шоссе грозно грохотало по-над днищем «японки», кусты, растущие на обочинах, по обе стороны его, проворно заваливались назад и исчезали в подернутом пылью пространстве за багажником машины.

Впереди показался еще один поселок, как две капли воды похожий на предыдущий, – та же длинная ровная улица, дома по обе стороны, деревья, растущие около изгородей, цветы в палисадниках…. Обычный подмосковный поселок, который может принадлежать и заводу по производству болтов и гаек, и бывшему колхозу, переименованному в артель по производству навоза.

В первой трети поселка от шоссе отделялась почка – неширокая темная дорога, асфальт на ней был темнее, чем на шоссе, по которому они шли.

– Это что за дорога? – спросил Яско. Кортик он продолжал держать в руке, хотя острие отвел от шеи водителя. – К олигарху какому-нибудь ведет?

– Нет, не к олигарху, – просипел водитель угрюмо.

– А куда же?

– Там станция автобусная.

– Давай-ка туда!

Водитель выбил из себя кашель, сипенье его сделалось чище и свернул к автобусной станции.

На площадке стояло два автобуса – два громоздких «икаруса». Один был пустой, во второй садились пассажиры.

– Стоп! – скомандовал Яско, когда «японка» подъехала к автобусам. Водитель поспешно нажал на педаль тормоза.

– Значит так, – сказал он водителю, – если где-нибудь увижу – убью, не задумываясь, ты это понял?

– Да.

– Даже спрашивать не буду – зарежу как свинью.

– Понял.

– А теперь – вон отсюда! Шнель!

Водитель вздохнул, нажал на газ, машина с визгом очертила полукруг и исчезла с автобусной площадки. Садиться в автобус Яско не стал, огляделся и поспешно шагнул в кусты.

Надо было немного подождать – вдруг эта неприятная история будет иметь продолжение?

История продолжения не имела. Пропустив два автобуса, Яско сел в третий и спокойно отбыл в Москву, к ближайшей станции метро.

Работы в Острогожске не было, пришлось снова ехать в Москву – только там можно было хоть что-то заработать на хлеб и купить себе пакет молока. Еще к хлебу пакет картошки, главной еды ельцинской поры, и полкилограмма колбасы. Запросы у Яско были невысокими – тем и гордился, воинская повинность его к этому приучила, и не только его самого, но и семью тоже. Скорее всего, надо было пойти работать в ЧОП – частное охранное предприятие, это дело он знал лучше всего.

Но в ЧОП без испытательного срока, без проверки вряд ли попадешь – туда берут людей испытанных, которых знают, а Яско в любом ЧОПе был новичком. Но он не роптал – не барин. Опять-таки другие проходили эту проверку, напрягались, переживали, не рассыпались, – и он не рассыпется. Для начала его определили в продовольственный магазин, очень любимый старушками самых разных возрастных калибров, от шестидесяти пяти до девяноста восьми, они приходили за недорогими обеденными пакетами, которые не надо было варить, – за ставшими популярными «скоростными» супами и кашами. Пакетики было достаточно вывалить в тарелку, залить кипятком из чайника и, накрыв другой тарелкой, подождать несколько минут.

Очень лихие супы и каши получались. Вкусные. «Каша овсяная с молоком и клубникой» или «Суп луковый по-французски» – из разряда, что и «Борщ украинский с сухариками» или «Кофе один к трем с сахаром и сливками» – были очень любимы старушками. Лучшая продукция для них.

С удовольствием покупали также малоформатные куриные яйца, размером чуть больше голубиных, ценили их за дешевизну. На страусиные «фрукты» у старушек денег не хватало, вся их пенсия вмещалась в спичечный коробок. Яско сочувствовал пенсионеркам, жалел.

Работа в продовольственном магазине была недолгой, – собственно, она должна быть недолгой, поскольку считалась первой ступенью в чоповском испытании. Была эта работа безобидной, поскольку среди покупательниц Яско не нашел ни одной гангстерши. Даже не увидел, вот ведь как.

Через некоторое время он был переведен на следующую ступень «служебной карьеры» – в торговый центр, это была сеть магазинов, штук двенадцать их там скопилось, самых разных – и по объему, и по содержанию.

Спустя три месяца Яско, как честный, очень исполнительный сотрудник, был переведен охранником в зону отдыха Медведково. Удивительные места там были – никакой Острогожск не сравнится, речные, зеленые с большим количеством птиц и разным шебутным народом, стремящимся на берегу озера обязательно развести огонь, пожарить на углях шашлык или просто посидеть у звонко щелкающего пламенем костра. Яско этот шебутной народ гонял, боялся, что оставленный каким-нибудь пьяным Васей или Додиком непогашенный костер попадет под охлёст ветра и тот разнесет раскаленные красные остатки по лесу.

Пожар тогда будет. Зону отдыха Яско берег, как свою личную собственность. И правильно делал. Хотя ему и грозили, и обещали «башку отвернуть» да на кол насадить, но он на эти грозные обещания не обращал внимания: пустое все это.

Несколько раз в поле его зрения попадал неторопливый, немногословный человек с седыми висками и офицерской выправкой, – явно бывший командир… Может быть, командовал батальоном или полком – это надо было спросить у него самого. Один раз Яско засек, что к этому человеку обращались не по имени-отчеству, а по военной принадлежности: «товарищ полковник», отложил эту информацию в памяти – пригодится.

Информация не пригодилась по одной причине – отставной полковник обратился к нему первым

– Молодой человек! – увидя Яско, произнес полковник негромко.

Яско оглянулся: интересно, к кому обращается этот господин? Это он-то – молодой человек? Да он уже давно перешагнул через ту черту, до которой человека можно называть молодым, а дальше… Дальше называть молодым неудобно.

– Это вы ко мне, товарищ полковник? – спросил Яско. На лице полковника возникло удивление: не ожидал, не ожидал-с… Ведь ни на пиджаке, ни на шляпе у него не написано, что он – полковник.

– К вам, к вам!

Яско вытянулся. Вытягиваться перед полковниками он привык еще в армии, а на флоте перед капитанами первого ранга вообще вытягивался прямой струной, поскольку считал, что морской офицер с двумя просветами и тремя звездами на погонах выше всякого сухопутного командира, имеющего те же знаки отличия. Никакого равенства между ними нет и быть не может, даже если по этой части ему предъявят решение военно-полевого трибунала или хотя бы обычного районного суда.

– Вы отлично работаете, – просто душа радуется, – сказал ему полковник.

Не ожидал такого суждения по поводу своей чоповской службы Яско, вытянулся еще сильнее: не ведал, что сказать в ответ полковнику. Тут надо бы что-нибудь уставное, слова какие-нибудь важные, достойные площадки для проведения торжественных построений найти, но в мозгу у него таких слов не было… Честно говоря, он готов был даже расстроиться.

– Служу России, товарищ полковник, потому так и работаю, – наконец сообразил Яско, что надо сказать.

– Похвально, похвально, – произнес полковник негромко, неожиданно улыбнулся. – А не хотели бы вы перейти на другую, такую же работу, только более высокого класса?

– Вы имеете в виду работу охранную?

– Охранную, да.

Яско глянул в сторону – неожиданно увидел шустрого лисенка с яркой рыжей рожицей, высунувшегося из травы. Вид у лисенка был плутоватый – явно съел кого-то, то ли мышь, то ли слепого крота, то ли славно пообедал колбасой, оброненной какой-нибудь компанией, внезапно увидавшей приближавшегося к ней охранника и на всякий случай давшей дёру.

– Да мне и здесь вроде бы неплохо, – неуверенно проговорил Яско.

– Там будет лучше. Это точно, и зарплата выше, и условия жизни другие. Да и охранять придется только одного, очень уважаемого человека…

– Скажите, товарищ полковник, а почему вы сделали это предложение мне, а не кому-нибудь из других охранников?

– Да потому, что вижу, как вы работаете, – полковник неожиданно усмехнулся. – Вон, даже маленький пушистый зверь пытается брать с вас пример. – Он ткнул ладонью в траву, где совсем недавно была видна рыжая плутоватая физиономия. – Хорошо работаете, – полковник повысил голос. – Толково, со стопроцентной степенью ответственности… Молодец!

– Подумать можно, товарищ полковник?

– Конечно, можно, но недолго.

Яско размышлял недолго – привлекло, что на новом месте у него будет собственное помещение, – и не сторожка какая-нибудь разваливающаяся, на одной ноге стоящая, а настоящее жилье, в котором он будет чувствовать себя как в настоящей крепости (не обязательно по английской пословице), защищенным, прикрытым крышей, а подле дома этого небольшого можно будет и кусок земли возделать. Под молодые пупырчатые огурчики и нежную, раннюю редиску… С этими продуктами в горячую летнюю пору можно приготовить вкусную окрошку – типично русское блюдо.

Стеречь ему теперь надлежало дом популярного политика, имя которого было известно даже малым детям, политик, будучи руководителем крупной фракции в Госдуме, часто выступал по телевидению, напористо и очень толково говорил, не кривил душой, как это делали другие, тем Яско и нравился.

Не думал он, что жизнь сведет его с этим человеком. С Геннадием Андреевичем… А вот получилось так, что свела. И при личной встрече «объект охраны» понравился – простой был мужик, русский, из Орловской области, где в советские годы и работал, а потом пошел на повышение, переехал в Москву. Ныне стал популярным. Внуками обзавелся…

Домик, который шеф отвел своему новому сотруднику, был небольшой, очень компактный, все в нем имелось, чтобы жить нормально и ни в чем себе не отказывать – и туалет был, и горячая вода, и газ… Яско сторожевой домик понравился, он даже обошел его кругом, ощупал стены.

Сложен был домик из кирпича, потом отштукатурен и окрашен, – как, собственно, испокон веков делалось в России, богатой сельскими хатами. Светлый был такой домик, праздничный, похожий на декорацию из кино. А поскольку кино, надо полагать, было хорошее, то домик родил в человеке, приехавшем сюда жить и работать, добрые чувства.

…Один за другим потянулись дни, теплые, полные птичьего пения, суеты, которая за городом была совсем иной, чем в городе, Яско обходил участок и думал о том, что неплохо бы привезти сюда Надежду Владимировну, чтобы глянула она, как люди живут под Москвой и сравнила здешнюю жизнь с острогожской. Может быть, и почерпнула бы для себя что-нибудь хорошее, способное зажечь добрый свет – из породы тех, что способны зажигаться в конце тоннеля.

Очень уж хотелось выбраться из темноты, которая опустилась на Россию в девяностые годы, когда жуликов, по мнению многих друзей Яско, расплодилось больше, чем положено в нормальном обществе. Вот общество, будто перезревший, перекисший пирог, и искривилось, поползло на одну сторону, пирог заплесневел, задубел, начал плохо пахнуть, есть его сделалось неприятно. Лучше есть картошку, испеченную на костерных углях, чем этот перекошенный пирог, а хлеб подгорелый, который он любил в детстве, – тогда, в пору ночных рыбалок, особенно на Дону, они любили резать черный хлеб кубиками, насаживать на прут, как шашлык, и жарить над углями. Хлеб малость подгорал, но делался мягким, душистым и очень вкусным.

Нынешняя пацанва вообще не знает, что такое жаренный на костре ржаной хлеб, считает эту вкусняшку пищей бедных, а это – м-м-м!

Жизнь у Яско не то чтобы налаживалась и впереди розовели ясные утренние зори, – жизнь у него вообще наладилась, он считал – лучше и не надо. Иначе растолстеть можно.

А Яско, который всю свою сознательную жизнь занимался спортом, толстяков не любил и сам старался таким не быть. Мужик должен быть мужиком, а не перекисшим тестом, выползшим из квашни наружу.

В Острогожск ездил постоянно – без Острогожска жизни пока не мыслил, если же поездка домой срывалась из-за каких-то неотложных дел, Острогожск сам напоминал ему о себе – приходил во сне.

Сны у Яско бывали длинные, иногда тревожные, беспокойные – все-таки он охранял человека, без которого жизнь российская нынешняя, современная не мыслилась уже совершенно, к словам этого человека прислушивались многие люди от самого высокого верха до низов, до заброшенных деревень, в домах которых, сохранявших последнее тепло, доживали свой век одинокие старики и старушки… Когда ощущаешь ответственность за жизнь такого человека, невольно спать перестаешь. А Яско был ответственным человеком.

Просыпался он мгновенно, в несколько мигов оказывался на ногах, одетым и обутым, готовым к атаке, к перемещению, к чему угодно.

В далеком детстве, когда большинство родственников еще живы были, у Яско имелся верный дружок, фамилию которого он по истечении времени забыл – выветрилась. Сложная была фамилия, трехступенчатая… Такие фамилии в памяти не удерживаются, не дано. А вот прозвище его в мозгу сидело прочно – Пирог. Пирог жил в бывшем купеческом доме, очень просторном и крепком, при советской власти превратившемся в обычную коммуналку. Толя Яско часто приходил к Пирогу, так что весь двор купеческой коммуналки хорошо знал его и считал своим.

В доме Пирога, на втором этаже, жила интеллигентная бабуля с дворянскими манерами, прямой походкой, никогда не позволявшая себе согнуться в бублик, превратив собственную спину в пресловутый вопросительный знак. Загадочная была старуха, выразительная. Во дворе купеческого дома была возведена беседка, – то ли старая она была, поставленная еще в царскую пору, но сохранилась до сих пор, пережив Гражданскую войну и лютую Великую Отечественную, или же была возведена после оккупации, когда из Острогожска и фашистов выбили, и разных прихвостней их, мадьяров и итальянцев с румынами, – не понять… Но как бы там ни было, беседка во дворе стояла, и бабушка любила пить в ней чай.

Чай она пила часто. Это был ее любимый напиток, – кто-то из знакомых, либо из родичей доставлял ей популярный индийский чай с цветными слонами, изображенными на пачке, склеенной из плотной бумаги. Чай со слонами считался лучшим из всех, что в ту пору продавались в России, достать его было невозможно. А вот бабуля доставала. Говорят, лучше «слонов» в России был только краснодарский чай – с плантаций, раскинутых под городом Сочи, но этот товар, чай этот вообще не появлялся в продмагах, говорят, он прямиком доставлялся в Кремль, на тамошние столы.

Толик Яско старался быть вежливым человеком, всякий раз, когда оказывался во дворе у Пирога и видел дворянку, обязательно здоровался и улыбался приветливо. В ответ же было молчание, странная бабуля не замечала его.

Это был тот период, когда они с Пирогом решили во дворце пионеров обучиться игре на гитаре. Гитаристы из них, конечно, были еще те – это все равно, что дать семиструнный инструмент двум козам из соседнего дома – звуки гитарные были примерно такие, какие бы извлекли из гитар эти блеющие музыканты. Никакие, в общем. От такой игры у тех, кто ее слышал, лишь возникали головные боли.

Как-то Толик Яско, пробегая с гитарой мимо беседки, в которой старушенция пила чай, поздоровался привычно и хотел на скорости пронестись дальше, к дверям дома, как неожиданно услышал за спиной:

– Ну что, Анатолий, опять будете мучать гитару?

Яско остановился удивленно: оказывается, бабуля еще и говорить умеет? Надо же! Яско хотел сказать что-нибудь резкое – за этим дело у него никогда не задерживалось, но сдержал себя.

– Ну почему же мучать? Мы учимся, тренируемся с Пирогом… У нас уже неплохо получается.

Бабуля неожиданно негромко засмеялась. Смех у нее был заливистый, с серебристыми нотками.

– Да, неплохо! – упрямо повторил Яско.

– Это ты пять аккордов по кругу, под все песни одно и то же, называешь «неплохо»? – она засмеялась вторично.

Яско внезапно засмущался – а ведь бабка-то права: игра их с Пирогом, бреньканье это, которое может исполнить даже кошка своими кривыми когтями, к настоящей музыке никакого отношения не имеет.

– Сыграйте, если умеете, лучше меня, – стремясь одолеть упрямство в себе, предложил Яско. – Нате гитару, попробуйте!

– Ну, я уже и не помню, когда в последний раз брала в руки гитару, – старушенция вздохнула, хотела отказаться от предложения Анатолия, но гитару все-таки взяла. Произнесла сомневающимся голосом: – Давай, попробую. Попробую…

Провела пальцами вразнобой по струнам пару раз и проговорила – будто приговор произнесла:

– А гитара-то у тебя расстроена, маэстро.

Это бабуля определила совершенно безошибочно: нынешним утром Яско сменил на гитаре струны – поставил новый комплект, – а вот настраивать не стал, решил сделать это вместе с Пирогом. Когда вот так, на пару – лучше получается.

Настроила она гитару мигом, за две минуты, и начала играть. Это был какой-то незнакомый вальс, очень красивый, с переходами и переливами… Яско даже не заметил, как у него сама по себе, словно бы обессилев, отвисла нижняя челюсть. Вот это да!

Такой тонкой, одухотворенной игры он еще никогда не слышал. Ну и бабка! Ее бы в Дом пионеров руководителем музыкального кружка определить, зарплату назначить, тогда коллектив этот прославился бы не только на всю Воронежскую область, но и гораздо дальше.

Старушенция быстрой работой пальцев, хлопками ладони по струнам завершила свое выступление и вернула гитару Яско. Произнесла с грустным вздохом:

– Вот так примерно это должно выглядеть, юноша… Разумеешь?

Яско в состоянии, прямо скажем, полуподавленном взял гитару и побежал к подъезду, где жил Пирог. На то, чтобы ответить, выдавить из себя какие-нибудь восхищенные, благодарные, либо еще какие-нибудь слова, у него не было сил. И сообразиловки не хватало.

Бабуля, глядя ему в след, лишь тихонько смеялась.

Войдя в большую коммунальную комнату, в которой жило шумное семейство его приятеля, он рассказал о своем потрясении Пирогу. Тот в ответ хихикнул.

– Не бери в голову, Ёса, – сказал он. Дворовая, уличная кличка у Яско была Ёса. – Не бери, понял? Странная она, бабка эта… Понял?

– Где ж она так на гитаре научилась играть? Это не наше с тобой примитивное бреньканье, не тяп-ляп со свистом, а настоящее искусство, – Яско подавленно покрутил головой – так играть, как играет старуха, с неземной виртуозностью, восхитительно, он вряд ли научится. И Пирог не научится… Обидно.

– Где научилась – не знаю, – сказал Пирог. – Она живет у нас с дочкою, а вообще-то обе они – приезжие. В Гражданскую войну тут застряли. А! – Пирог рукой разрезал воздух, будто саблей. – Выкинь из головы! Пошли-ка лучше на край двора, поможешь мне его почистить, кусты надо вырубить…

– С какой радости нам с тобой этим заниматься?

– Да батя надумал там сарай сгородить, задание мне дал, увернуться не удалось. Но не дрефь, Ёса! Мы только для вида начнем, а чуть позже смоемся.

Пирог был парнем крепким, любому из своих ровесников мог дать сдачу, а при случае даже со взрослым мужиком схлестнуться и не уступить ему. Острогожск делился на районы, как всякая казачья вольница, то бишь на курени. Особо крутым был район под названием Лушниковка, там даже днем было непросто ходить – могли ни с того ни с сего по ушам надавать, пацаны тамошние признавали только своих, людей из своего «куреня»… Народ из других районов был для них нарушителями, которых надо наказывать. Причем – обязательно. Районов в Острогожске насчитывалось много – Майдан, Центр, Пески, Амур, Лушниковка, Речком, Новая сотня.

Но Пирог был исключением, его ни в одном районе не трогали – знали, кто он. Яско считался близким человеком Пирога, приятелем, поэтому его тоже вскоре перестали трогать. Прозвище Ёса он получил как раз в эту пору.

Край двора, который им следовало почистить, был прикрыт густыми кустами, поэтому не видно было, чем он набит. Планета какая-то, а не двор – прилепилась планета к земной орбите и теперь вот крутится… Мусора разного на ней было столько, что трех грузовиков, чтобы вывезти на городскую свалку, не хватит.

Судя по выражению лица Пирога, тот не ожидал встречи с межпланетными трудностями, у бедного парня даже челюсть откинулась на шею, как у Толи Яско, когда он слушал немощную бабульку, сумевшую превратить обычные гитарные струны в волшебные.

Чего тут только не было! Старые ведра с выдавленными доньями, дырявые кастрюли, раскуроченные газовые плиты, унитазы, превращенные в фаянсовые обломки, изувеченная мебель, слежавшаяся в плотные, спрессованные ветром, снегом, дождем неряшливые мокрые пласты, тряпье, прочий мусор. Горку перекошенных стульев, выстроенных в рядок, венчало облезшее, в знатной оловянной раме зеркало.

Внимание Толи Яско неожиданно привлек стул с резными ножками и такой же резной спинкой. Яско сделалось жалко это изящное изделие – явно из красного дерева, он вытащил его из шеренги других стульев. Такую мебель он видел в Воронеже, в музее, на выставке предметов прошлых времен.

Одна ножка у стула была сломана, шелковая ткань на сидении порвана, а в остальном стул был в порядке. Его можно было легко починить, а, починенный, он мог по-настоящему украсить всякий современный интерьер, что угодно отодвинет в сторону и привлечет к себе внимание. Мебель эта давняя, в царскую пору сотворенная, обладает магическими свойствами – всякий серый быт наполняет яркими красками и темное жилье легко, будто по волшебному велению, превращает в светлое, – с жемчужными стенами и лакированным полом.

Интересные люди, мастера с добрыми душами делали эту мебель, Яско завидовал им, завидовал тому, что они имели такие умные руки. Покачал головой, восхищаясь:

– Надо же!

– Ну-ка, дай сюда, – потребовал Пирог, перехватил стул и с размаху врезал им по кирпичной стенке. Ножки с лаковым звоном отскочили от стула, спинка чуть ли не пополам сложилась, мягкое сидение отпрыгнуло в сторону и из него, будто из сумки, высыпались несколько бумажных пачек, перевязанных тонкими шелковыми бечёвками. Это были деньги. Старые деньги, царские. – Ба-ба-ба! – воскликнул Пирог и ловко ухватил одну пачку пальцами.

Пятисотрублевые николаевские кредитки, напечатанные на дорогой, с хрустом, бумаге, впрочем, хруст уже был утерян, поскольку деньги были влажные, кое-где даже склеились, пошли лишаями, – с изображением пышногрудой дамы в роскошном платье.

«Это явно царица, – невольно подумал Яско, – какая-нибудь Екатерина Вторая или Третья… Впрочем, третьей в России, кажется, не было. Надо проверить в учебнике по истории».

У Пирога деньги вызвали восторг, он начал вопить по-папуаски, взмахивать руками, плясать на обломках стульев, хлопать себя по бокам, будто золотоискатель, нашедший кусок желтого металла размером с футбольный мяч.

На восторженные крики нарисовался сосед Пирога, противный парень с влажными губами по прозвищу Плюшкин. Имя его – по паспорту – было Коля. Николай.

Увидев пачки денег, Коля Плюшкин начал орать, что это его стул, а значит, и деньги его, он давно их присмотрел и собирался забрать, да вот только времени все не было, руки не доходили… И так далее. Говорлив был Плюшкин не по разуму своему. Мозгов у него было не больше, чем у курицы.

– Иди-ка ты отсюда, Плюха, пока цел, – презрительно, сквозь зубы, проговорил Пирог.

Плюшкин взвился, губы у него задрожали предательски, сделались фиолетовыми, как у старика, с них посыпались капли слюны, глаза побелели. Он даже заикаться начал.

– Ты… ты… ты… – Плюшкин пытался протиснуть сквозь зубы какое-то слово, но никак не мог этого сделать, что-то мешало.

– Ну, я, – лениво проговорил Пирог и ногой ловко, будто косой подсек Колю Плюшкина. Тот завизжал, отправляясь башкой в мусор, отплюнулся липкой желтой слюной – во рту он что-то держал, жевал упрямо, но проглотить не успел, – хотел угодить Пирогу на ботинки, но промахнулся. Пирог на плевок среагировал однозначно – он его разозлил.

– Плюшкин есть Плюшкин, недаром о тебе целый спектакль написан… Гоголем кажется. Наелся дохлятины, теперь желтой пеной плюешься, дебил!

Плюшкин изловчился и вцепился Пирогу в ногу, чуть брюки ему не порвал. Плохо было бы Коле Плюшкину, если б на этом мусорном ристалище не появился отец Пирога. Зарычав по львиному, отец быстро раскидал дерущихся. Откинул в сторону и Толика Яско, пытавшегося вмешаться в драку, развести по разные стороны свалки Плюшкина и Пирога, но затея эта успеха не имела.

– Вы чего не поделили, мокрогубые?

– Да вот, дядя Коля, деньги в сломанном стуле нашли, – пояснил Яско. Дядя Коля взял в руки одну пачку, с грудастой царицей, повертел ее, помял пальцами, бросил под ноги.

– Протухли царские фантики, – сказал он, – с ними можно теперь только одно сделать – в сортир сходить. Да и то, если есть газета, с газетой лучше, – поднял другую пачку, поменьше номиналом, повертел в руке. – Не котируются сейчас эти бумажки, обесценились. Хотя и красивые…

– Красивые, – подтвердил Пирог, отвернувшись в сторону и сморкаясь двумя пальцами. Отсморкавшись, вытер нос рукавом и спросил:

– Откуда, батя, эти тугрики здесь взялись?

– От верблюда, – дядя Коля засмеялся. – Известно, откуда. Дом-то купеческий, деньги в нем водились немалые, вот и прятал буржуй ассигнации, как умел. В расчете на лучшую жизнь… Ноне срослось. А стул этот от той поры остался, служил народу, пока не перекособочился.

– Слуга народный, выходит, – неожиданно складно выразился Плюшкин, улыбнулся во весь рот – слова собственные понравились.

– Стул этот я видел, – сказал дядя Коля, – его Аксинья, дочка Елизаветы Петровны Быстрицкой, выкинула, я видел…

Когда дядя Коля назвал фамилию Быстрицкой, Яско невольно подумал о музыкальной бабуле, ловко игравшей на гитаре.

– Давайте-ка расходитесь, бурундуки драчливые… Деньги эти, если надо, поделите поровну и – чтоб обид никаких друг на друга не было! Ясно? – Дядя Коля сложил пальцы правой руки в кулак, – получилась большая колотушка. Потряс этой колотушкой в воздухе. – Я тоже пару пачек возьму, в музей отнесу. Там у меня сторож знакомый, я ему трешку задолжал – отдам царскими деньгами.

Взял дядя Коля не две пачки, а три – по пачке за каждый рубль – и ушел с озабоченным видом – похоже, магарыч почувствовал.

Пирог проводил его осуждающим взглядом, пробормотал тихо, словно бы боялся, что отец услышит, вздохнул:

– Опять напьется! – поглядел на Плюшкина, поглядел на Ёсу.

– Ладно, давайте по рукам… Мир, в общем. Делить нам нечего. Бумага есть бумага, и не более того.

Коля Плюшкин поморщился с недовольным видом, словно бы хотел продолжить свалку, потом неохотно протянул руку Пирогу.

– По рукам так по рукам. Чего сопревшие бумажки делить? – Несмотря на недовольную физиономию, Плюшкин решил проверить, а не застряло ли чего еще в стуле, и быстро обшарил останки сидения. Неожиданно вытащил из матерчатой прорехи конверт. Конверт был влажный, слипшийся, обращаться с ним надо было аккуратно – мог расползтись в пальцах.

«Ну вот, сейчас опять начнется дележка, – недовольно подумал Яско. – По-Плюшкински. Держи, это тебе блин, это Пирогу полблина, это мне полтора блина. И пошло, и поехало…»

Аккуратно, чтобы не разодрать ничего, вскрыли конверт. Там находилось письмо, бумага была исписана ровным каллиграфическим почерком, чернила от сырости, удивительное дело, не расползлись – похоже, были заморскими, особо качественными, из тех, что идут на написание военных донесений в вышестоящие штабы, такие чернила не расползаются, Яско заглянул через плечо Коли Плюшкина в письмо.

«Я, княгиня Быстрицкая Елизавета Петровна, родилась в Санкт-Петербурге»… – С этих слов начиналось это послание. Тщательно выведенные предложения с ятями и фетями, со старыми окончаниями, словно бы обладая некой сказочной силой, притягивали к себе, но тут Толю Яско словно бы кто-то щелкнул ногтем по голове. «Быстрицкая Елизавета Петровна» … Ведь это имя только что называл дядя Коля, отец Пирога. Яско его засёк… Неожиданно вздрогнул, ладонью отер лицо: да, выходит, бабулька, с блеском играющая на гитаре, и княгиня Быстрицкая – это один и тот же человек. Интересно, занятно складывается ситуация. Да и жизнь наша – штука занятная.

Быстрицкая была когда-то особой красивой, молодой и знатной. Описала нескольких своих ухажеров, в том числе и казачьего генерала, влюбленного в нее. Вместе с ним бежала из революционного Петрограда на юг. Так катились, катились беглецы и докатились до Острогожска. Некоторое время здесь было тихо, но потом красные опять надавили – и белые вновь покатились вниз по карте. Генерал обещал за ней вернуться, но война нарушила все обещания, никто за ней не вернулся… Княгиня навсегда осталась в этом небольшом казачьем городке.

О связях ее с казачьим генералом узнали в ЧК, и Быстрицкую несколько раз вызывали на допрос… Дело дошло до ареста. Понимая, что ее расстреляют, Быстрицкая быстренько поднялась и ночью поехала в Москву. На прием попала к Сталину, – к самому Сталину, что само по себе было непросто. Вполне возможно, она встречалась с ним при каких-нибудь обстоятельствах раньше. Сталин же в Гражданскую воевал на Царицынском фронте, бои шли и в здешних местах, фронт перекатывался через Острогожск. И вот ведь какая штука: Сталин внимательно выслушал ее и сказал, чтобы возвращалась домой, больше её никто не тронет. Она вернулась в Острогожск; чекисты княгиню словно бы перестали замечать, – видимо, их предупредили серьезно, более того, ей выдали под жилье маленькую квартирку в знатном купеческом доме – княгиня попала под самое его расселение.

Впоследствии старший Яско рассказал об этом сыну Валере, тот даже записал кое-что в блокнот, очень уж интересной показалась история, ну прямо как в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова, а может, даже интереснее, поскольку в конверте находилась еще одна бумага – лист с перечнем драгоценностей, которые при себе имела княгиня. Лист был заполнен полностью, сверху донизу. Чего тут только не было перечислено! И кулоны, и кольца, и серьги, и колье, и перстни. И везде пометки «с бриллиантами», «с рубинами», с «топазами».

– Ба-ба-ба, – да на эти цацки с дорогими камешками можно половину Воронежской области, включая Острогожск, купить. Вместе с жильцами, хатами, сараями и подсобными хозяйствами, в которых хорошо вызревают помидоры, морковка, величиной своей смахивающая на артиллерийские снаряды, и крупная рассыпчатая картошка.

Ознакомившись с этим листом, новоиспеченные искатели драгоценностей основательно напряглись и кучу мусора, украшавшую зад двора, за полчаса перевернули вверх дном, перерыли до основания. Нашли еще один стул. От неожиданности у всех троих затряслись руки. Разобрали его по косточкам: гвозди отдельно, деревянные распорки отдельно, ножки в одну сторону, спинка в другую, сидение в третью, – в общем, разложили по кучкам. Кучки прошерстили так, что там малое маковое зернышко можно было взять в пальцы и изучить – не золотая ли крупинка это? Результат был – ноль. Нет ничего. Ни бриллиантов, ни сапфиров, ни аметистов с изумрудами. Даже гвоздей толковых, которые можно вбить в стену, уже не нашлось ни одного – сопрели. Ничего, кроме дрожи и мелкой ломоты в пальцах они не добыли.

– Видать, дядя Остап побывал на этой свалке раньше нас и прибрал камешки к своим рукам, – огорченно проговорил Пирог.

– Какой еще дядя Остап? – визгливо вскричал Плюшкин.

– Бендер. Слышал про такого?

– Зарежу на хрен! – визга в голосе Плюшкина сделалось больше, у Яско даже звон в ушах возник.

Он засмеялся, Пирог тоже засмеялся – и на этом золотоискательская деятельность завершилась. Но на следующий день оказалось – нет, не завершилась. К Пирогу с проклятьями и угрозами примчалась, с темными полосками земли под ногтями пальцев Аксинья – дочь княгини Быстрицкой. Аксинья крепко выпивала, иногда так крепко, что на нее вынуждена была положить глаз милиция – во дворе раз в две недели появлялся участковый, осматривал все придирчиво, молча заносил что-то себе в блокнот и исчезал.

– Вы чего в моих стульях нашли? – хрипло проорала Аксинья.

– Да ничего. Старые, мокрые деньги Екатерины Второй, и все, – сказал Пирог.

– Врешь! Чего еще нашли?

– Да ничего! Честно. Какой смысл мне врать?

– Смысл врать у всякого человека есть. В голове сидит. Исключений нет.

Пирог поморщился. Что-то совсем Аксинья не была похожа на княжескую дочь. Может, у нее только мама княгиня, а папа – всего-навсего старший водопроводчик из соседнего жека? Или какой-нибудь конвоир из милиции?

Всякое могло быть.

В общем, о визите Аксиньи Пирог рассказал Толе Яско, тот в ответ только головой покачал.

– О письме ты ей говорил чего-нибудь?

– Нет. Что я, совсем «ку-ку»?

– Правильно сделал, – Яско хлопнул приятеля по плечу. – Об этом вообще не надо распространяться. Не то милиция возьмет да прицепится к нам.

– Это с какой стати?

– Стать они найдут очень быстро, усек?

Ёса был прав. История с письмом у него потом еще долго не выходила из головы, и сны снились. Видимо, у письма была вторая часть, которая вместе со стулом и с грузом, запечатанным под ткань спинки, уплыла куда-то в сторону, и найти камни эти уже никогда не удастся. Да и не нужны они, честно говоря, казачьему сыну Анатолию Геннадьевичу Яско, кроме головной боли и противного привкуса во рту они ничего не принесут.

А вторая половина письма точно была. Конец писанины, обнаруженной в конверте, был оборван. Что это означало? Означало, что у письма существовало продолжение.

Стоял тихий подмосковный вечер, темный и теплый, вязкий – плотность воздуха можно было не только ощутить, но и пальцами потрогать, это была осязаемая материя, плоть самой природы, в которой человеку дана возможность жить, дышать. В конце концов развиваться. Яско обошел усадьбу, постоял немного в дальнем углу, послушал темноту – что в ней?

Да ничего особенного. Где-то, совсем недалеко, сонно потенькивала какая-то беспокойная ночная птаха; отзываясь на теньканье, старая неуклюжая ворона неосторожно обломила сухую ветку, на которой собиралась немного поспать, заорала возмущенно, но тут же стихла, словно бы боясь, что привлечет к себе внимание какого-нибудь воинственного филина, способного проломить своим железным клювом голову кому угодно, даже рукомойнику, которым иногда пользовались сторожа поместья, четко, очень чисто и размеренно простучала невдалеке колесами электричка…

Тихо было, совсем тихо.

Хотя по календарю еще властвовала весна, это дивное время года уже осталось позади – на улице стояло лето. Может, немножко влажнее обычного, но лето. Даже комары появились раньше обычного, пищат тонко, остро, шлепаются на шею, забиваются в уши.

Тишь неожиданно взорвала ладная, с щелканьем и сочными переливами трель. Соловей. Женка соловьиная сидит в гнезде, яички греет, а муженек – профессор лесной консерватории – старается вовсю, развлекает ее. От его трелей и щелканья в душе возникает тепло, ширится, разливается по всему телу, рождает мокро в уголках глаз, наполняет душу покоем. От дивного слаженного пения в лесу словно бы месяц взошел, становится светло… Вот-вот ночь отступит, но она не отступила и до утра вряд ли уйдет. Ночь тоже слушала соловья.

Постояв еще немного, Яско приговорил к высшей мере несколько особо назойливых комаров, нудно пищавших над головой, приговор привел в исполнение и двинулся к своему домику – надо было немного поспать.

Комары вряд ли в жилье проникнут, на открытые форточки двух окон была натянута сетка – ни поживиться ею, ни прокусить, чтобы была дырка, ни протиснуться сквозь мелкое плетение они не сумеют.

Он вошел в домик с чувством непонятного облегчения, словно бы днем перетрудился, ощущением особой причастности к природе здешней и природе вообще, к мирозданию подмосковному и к тем важным заседаниям, на которых каждый день бывает его хозяин. Подумал, что такое состояние у него возникает всегда, когда должно что-то произойти, только раньше он не обращал на это внимания, а сейчас обращает.

Прикрыв поплотнее дверь, – все из-за тех же комаров, – он сел на тахту и стянул с себя тяжелые кожаные ботинки, которые нынешняя модная молодежь называет красивым словом «берцы», вытянул ноги и с блаженным вздохом пошевелил пальцами. Хорошая все-таки штука – расслабиться, растереть мышцы, помассировать виски, затылок, прийти в себя, – и вообще тут хорошо. Он смежил веки, ощутил некую легкость, которая перед сном возникает резко, зато утром, в прохладные розовые зори приходят часто, возникает словно бы из ничего… Если организм тренированный, не искалечен алкоголем, если в голове нет тяжелых мыслей и трудных замыслов, так оно и бывает. Это Яско тоже замечал, и вообще не раз испытывал на себе, природа берет свое, диктует человеку правила, как быть человеком, которые нарушать нельзя.

Яско открыл глаза. Электрическая розетка, вмонтированная в стену около дверей, неожиданно засветилась, словно была покрыта свежим фосфором – такое свечение часто бывает в лесу, в темноте, исходит оно обычно от остатков старых деревьев, от сопревших пней и корней, завораживает, – свечение было очень похожим, но все-таки свет этот был другой, совсем другой… Свечение усилилось, превратилось в золотистое пятно, пятно преобразовалось в купол, в котором отчетливо была видна каждая блестка. Прошло совсем немного времени, и Яско увидел перед собой три человеческие фигуры, одетые в белые древние одежды – ткань была такой, какую сейчас не выпускают, не владеют ткацкие фабрики такой технологией, владеют другой, которая раньше была совсем неведома.

Это были святые старцы. Высокие, около двух метров, с благородными спокойными лицами, в платьях, которые Яско видел только в старинных церковных книгах да в музейных залах.

Были старцы очень красивы.

Старцы заговорили. Такой способ общения Яско тоже никогда не встречал, в мозгу его, в голове сами по себе возникали негромкие, очень отчетливые фразы, тон их был встревоженным. От старцев исходило несильное, очень приятное тепло, которое может исходить только от живого, очень близкого человека.

Яско тоже заговорил – и тем же способом, что и старцы, не открывая рта, мысленно. Слова, произносимые старцами, были русскими, хорошо понятными, хотя и имели ясно выраженный старославянский оттенок.

– Я грешник, – проговорил Яско мысленно и не сразу понял, что слышит собственные слова, но это были его слова, его интонации, его голос, незамедлительно отпечатавшийся в мозгу. – Может, вы не ко мне пришли?

– Мы к любому можем прийти, – прозвучал в ответ спокойный назидательный голос, и Яско подчинился ему – голос был наполнен силой, приветливостью, строгостью, участием, ожиданием – всем одновременно.

Каждое слово, которое звучало в мозгу у Яско, отпечатывалось в висках, в затылке, в темени, было убедительным, независимо от того, какую информацию оно несло, приятную или неприятную…

– Начался новый передел мира, стран, континентов за землю, природные ресурсы. С применением оружия смертоносного, зарядов малых, убивая, травя людей тысячами. Предстоит образование новых стран и союзов новых…

– Время предательств и измен. И в быту, и во власти, – везде. Сын предаст отца, друг предаст друга, муж предаст жену и так далее…

– Будет эпидемия вирусов, голод…

– Волны невидимые волю, разум разрушают – покоряют…

– Время войн. Россия, Европа, Турция… Предстоит пережить тяжелое время…

– Америка готовит очередное околпачивание мира по части обмена золота на бумажные доллары. Те, кто попытаются обменять ценности на доллары, проиграют. Доллары – это бумага. Америка, скупая недра за пустую бумагу, совершила великую аферу…

– Необходимо вернуть золото в Россию…

– Американец Обама – предвестник сатаны, с него начнется крах Америки. Маятник разрушения США запущен…

– Самые великие открытия людям даст космос. У России мало времени, чтобы создать корабли, которые будут летать далеко и возвращаться назад. Страны, которые этого не сделают, потеряют себя навсегда. Те, кто говорит, что такие корабли есть в России, обманывают. Либо это предатели, таких кораблей в России нет…

– В Арктике много ископаемых недр, из-за них разразятся арктические войны…

– Третьей мировой войны России бояться не надо.

– Крым необходимо вернуть в Россию.

– Правителем России станет женщина…

– Будущие победы России – в тяжелейших испытаниях! В результате Россия станет миротворцем, центром объединения стран и религий, хранителем семейных ценностей.

В самом конце явления Яско услышал слова, которые должны были удивить его, но не удивили – визит старцев имел совершенно конкретную цель:

– То, что ты услышал, обязательно передай хозяину, дом которого охраняешь. Он должен все, что ты услышал, передать первому лицу России.

Видимо, на лице Яско что-то возникло – возможно, недоверие, а возможно, даже испуг, в следующее мгновение в мозгу у него прозвучало настойчивое:

– Это надо передать обязательно! Если не передашь ты, мы с тебя спросим. Если не передаст твой хозяин, спросим с него[1].

Внутреннее пространство сторожевого домика, который занимал Яско, раздвинулось, что-то в нем блеснуло, Яско покосился на часы. Время хоть и было позднее, но Геннадий Андреевич со своих дебатов еще не вернулся. Два часа назад Яско говорил с ним по телефону, и хозяин велел его к вечернему чаю не ждать, – вполне возможно, он останется ночевать в Москве. Но случилось так, что хозяин вернулся в свой загородный дом уже во втором часу ночи – усталый, с одышкой от ночной духоты: природа была готова разразиться грозой, но что-то ее сдерживало… Не то ли, что на этом участке земли несколько часов назад побывали Трое Святых Старцев, или что-то еще?

Утром Яско встал рано, сделал зарядку, умылся, побрился, выпил чашку крепкого кофе, обошел участок – обходом остался доволен – и выдвинулся к главному дому усадьбы, где у Геннадия Андреевича располагался штаб. Яско надо было перехватить шефа первым и рассказать о вчерашнем явлении Старцев.

Явление – штука серьезная, важно было, чтобы хозяин отнесся к нему с таким же вниманием и готовностью выполнять наказ, как это сделал сам Яско.

Цели он достиг – Геннадий Андреевич после рассказа Яско даже завтракать не стал, сел в машину и уехал в Госдуму – то, что сообщил ему Яско, посчитал очень важным. А в лесу, за забором усадьбы, на полянах и полях веселился и цвел май, будто ничего худого в мире не было.

В Яско произошел перелом – он стал верующим человеком. Нельзя сказать, что это произошло в одно мгновение, но произошло очень быстро. Целиком. Навсегда. Всей своей сутью он теперь был предан одному – Вседержителю Православной Веры.

В один из дней Яско собрался и поехал в старый, очень популярный монастырь, расположенный километрах в тридцати от места, где размещалась загородная резиденция, которую он охранял. Вернулся с тяжелой коробкой, перевязанной широкой прочной тесьмой. В коробке были аккуратно уложены иконы. Между иконами, чтобы не дай бог лопнуло стекло, были простелены мягкие, довольно тонкие поролоновые салфетки. Яско достал из коробки иконы, расставил их рядком на диване – часть на спинке, часть на мягком, обтянутом рельефной жаккардовой тканью ложе. В лице его возникло что-то умиротворенное, словно бы он преодолел некую преграду, перекрывавшую дорогу к дому, и вообще ему что-то мешало дышать, а сейчас нет, не мешает.

Когда Геннадий Андреевич в следующий раз зашел к нему, то удивленно покачал головой.

– Вот и у нас теперь своя домовая церковь есть, – произнес он.

Яско ответил по-военному, четко:

– Так-точно, Геннадий Андреевич! Есть и у нас такая церковь!

– Хорошо, когда в доме много икон.

– Это еще не все иконы, – Яско смущенно покашлял в кулак, – в монастыре я познакомился с иконописцем и через него заказал две новые иконы, авторские – Матери Божией и Всевышнего. Вот когда эти иконы появятся, у меня, например, на душе спокойнее станет… И вообще, в пространстве нашем будет полный порядок.

Это прекрасно, когда в голову приходят философские мысли, великолепно. Отношения у Яско с шефом были близкие, настолько близкие, что присутствие его хозяина воспринималось как присутствие близкого человека, родственного, а не обычного охранника, взятого на работу с улицы. Уличные работники часто уходят, не оставляя о себе доброй памяти, либо вообще не оставляя никакой памяти, а иногда даже и следа. Геннадий Андреевич был с Яско на «ты» – на равных, словом, но Яско стеснялся обращаться к нему на «ты»: все-таки Геннадий Андреевич – это Геннадий Андреевич, а он кто? Простой мичман. Старший прапорщик. Впрочем, когда люди относятся к друг к другу с теплом, на уровне душ, а не только эполет, то и отношения между ними становятся товарищескими, близкими: с «вы» обязательно переходят на «ты». Ведь на «вы», вежливо и холодно, обращаются обычно к далекому человеку, иногда даже очень далекому, а на «ты»…На «ты» можно обращаться только к существу родному. Это Яско знал.

Всему свое время: наступит момент, когда он будет тоже говорить хозяину «ты» без всякого стеснения, совершенно по-братски. Это очень даже нормальная штука в общении между людьми, особенно если они связаны между собой одним делом.

Той порою стали приходить не самые добрые вести с Украины. На каналах телеящика начали часто звучать слова, от которых, кажется, избавились еще при Сталине, но они почему-то оказались живы: «Бандера», «бандеровцы» (русский люд раньше произносил «бендеровцы», так удобнее для языка, не любящего австрийскую и англо-саксонскую твердость), «фашизм» и еще десятка два таких же словечек, близких, по мнению Яско, к матерным.

А когда на Украине стали гибнуть люди, когда над Донбассом заклубились тучи, пахнущие порохом, а из Одессы принесся запах сожженных огнем людей, Яско сказал шефу:

– Геннадий Андреевич, я не могу так, мне надо съездить туда, посмотреть, что там – вдруг кому-то нужна моя помощь? Отпустите меня… Хотя бы ненадолго.

Посмотрел на него Геннадий Андреевич с вполне понятной печалью, качнул головой неопределенно, но обсуждать вопрос этот не стал, решил, что для начала сам его обмозгует, прокрутит и так и этак, попробует разобраться кое в чем, а потом… Потом будет видно.

Через несколько дней Яско купил себе билет, сложил в рюкзак походные и прочие вещи, которые, на его взгляд, могут понадобиться в полевых условиях, и отправился в ЛНР – Луганскую Народную Республику.

Земля там была усталой, – на юге времена года хоть и стараются втиснуться в календарь, но все равно вываливаются из него, провисают, сухих теплых дней бывает больше, чем на севере, поэтому и хлеба вызревает больше, и яблок с виноградом, и воздух урожайный часто бывает пропитан духом вкусных теплых лепешек и ароматом зрелого винограда.

Здесь все не как на севере, – а обжитое Подмосковье для донецких земель и тех, кто на них живет, – это север дальний, мороз, щиплющий ребятишек за носы и пятки, яркие красные закаты, сулящие непогоду, и печальные птицы, ждущие климатических перемен. Впрочем, осень и зима в луганских угодьях тоже бывают строгими: в рубашке с короткими рукавами на улице не покажешься.

Встретили Яско в полку, уже полгода сидевшего в окопах, не очень приветливо – судя по всему, повидали здесь разных командированных, в том числе и тех, кто автоматный приклад не отличал от ствола, миномет от длинной тарантайки, в которой ездят парубки, и любители сочинять частушки с запахом дыма, а также те, кому на сон грядущий надо обязательно рассказывать сказку с хорошим концом – прямо в окопе… Чтобы дитя быстрей уснуло. А утром под канонаду подать чашечку свежего кофе.

В общем, разный народ бывал здесь, луганские ополченцы ребятам этим уже перестали дивиться, называли их «туристами» и любителями попробовать от дохлого осла жареные уши… Впрочем, попадались и достойные люди, настоящие философы, считавшие, что война – это последний призыв к порядку, дальше может быть только потоп. Раз на раз не приходилось.

Встретил Яско бородатый щекастый ополченец с лицом, посеченным осколкам: на правой скуле у него лепился целый нарост из лейкопластырей. Увидев Яско, бородатый не удержался, ожесточенно потер лицо рукой и объявил громко:

– Турыст приехал!

Яско с усталым видом сбросил с плеча рюкзак – тяжелый, зараза, оказался, с таким на сельхозработы хорошо ездить, шашлыки среди полей жарить, но не на войну.

– Турист – не турист, но – приехал!

– А чего? Дело это нехитрое, поохотишься и уедешь.

– Посмотрим, – спокойно проговорил Яско: в конце концов он тоже видал разных героев.

– Где служил?

– В морской пехоте. Могу быть оператором ПЗРК.

ПЗРК – это переносной ракетно-зенитный комплекс, штука грозная.

– В морской пехоте, говоришь? – Ополченец потрогал кончиками толстых, со вспухшими подушечками пальцев, нашлепку, сидевшую на скуле, оглядел новобранца глазами с головы до ног и проговорил лениво, словно бы в суде выносил приговор: – Будешь кладовщиком.

– Кем, кем?

– Кладовщиком. Разве я сказал что-то непонятное?

– Да, сказал непонятное! – Яско еле сдержал себя, – немало пришлось потратить сил, чтобы промолчать там, где нужно было материться. Конечно, возраст у него критический, в Советской армии люди в такие годы по три генеральских звезды на погонах носили, но в том, что он припозднился по этой части, тоже ничего страшного нет.

Явно этот меченный, с нашлепкой, которая у него скоро свалится на плечо, – начальник, а в спорах с начальником ты либо не прав, либо прав, но не ты. Яско ощутил, что нижняя челюсть у него на физиономии сама по себе шевелится, ходит из стороны в сторону.

– На передовую, значит, хочешь? – так понял угрожающее выражение на лице новичка ополченец. – На передок? Ладно, я устрою тебе передок.

В эту минуту около них оказался плечистый, с быстрыми движениями человек, одетый в пятнистую куртку. Ополченец с нашлепкой на физиономии вытянулся. Яско понял, пришел командир. Тоже вытянулся. Ополченец повел в его сторону головой:

– Вот на передовой край, к бандеровцам просится.

– Слабое место у нас на этот момент – кукурузное поле. Оттуда может прилететь что угодно, даже Змей Горыныч с огнеметом. Его надо прикрыть. Сумеешь? – командир посмотрел на Яско в упор, протянул ему руку: – Мой позывной – Солдат. А твой?

– М-м-м, – Яско замялся. – Пока не знаю.

Он приподнял и опустил плечи. О том, что когда-то называл себя кочевником, на этот раз не вспомнил.

– Возьму любой позывной. Какой дадут, такой и возьму.

Солдат засмеялся.

– У нас позывной сверху не выдают, мужики придумывают их сами. Так и вы, – он споткнулся на миг и тут же поправился: – У нас воюют люди гражданские, поэтому давай сразу на «ты». Итак, твой позывной? Вспомни что-нибудь хорошее, и ты сразу определишься с позывным.

Вспомнить что-нибудь хорошее… Яско втянул в грудь сухой, горьковатый, имеющий привкус дома воздух. Все самое хорошее у него было связано с морем, с полярными днями, в которых никогда не заходит солнце, с ревом трофейной дизельной печки, отапливающей мичманский «кабинет», – с севером, словом.

– Север, – невольно, само по себе сорвалось у него с губ.

– Хороший позывной, – похвалил Солдат.

В деревне, на окраине которой они находились, прогромыхали два взрыва, в воздух полетела черная спекшаяся земля, какие-то деревяшки, Яско невольно пригнулся, а Солдат на взрывы даже не обратил внимания. Жесткое, хорошо выбритое лицо его было подтянуто, на новичка он, в отличие от бородатого ополченца, смотрел доброжелательно.

– Служил где?

– В морской пехоте.

– Значит, из всей нашей роты только ты да я – военные, – произнес Солдат негромко. – Для ведения активных боевых действий маловато.

– В роте сколько человек?

– Тринадцать осталось.

– Да-а, маловато.

– Больше нету. И не дадут, – Солдат огорченно дернул головой, похоже, это был след контузии. Приказал ополченцу: – Проводи Севера на линию разграничения. Покажи там, что к чему, – без выпендривания. Понял, Ёрш?

«Значит, погоняло у этого, что встретил меня, – Ёрш. Надо запомнить».

В середине деревенской улицы вновь раздались два взрыва – прилетели еще две мины. Стреляли, судя по всему, на авось, огонь был беспокоящим. В воздух опять полетела черная земля, с ней какие-то рыжие тряпки, похожие на разрезанную конскую шкуру.

– А деревенские, Ёрш, где? – спросил Яско у проводника, подивился тому, что голос у него неожиданно сделался сиплым.

– Ушли деревенские. Две семьи, которым некуда было уйти, в погребах сидят.

Сидеть в погребе сейчас несладко. Пора такая, что там ни тепло, ни холодно, костер не разведешь – в собственном дыму испечешься. Вскипятить чайник не на чем, электричества нет. Беда. Яско ощутил, что у него в горле даже щипать начало – от сочувствия к тем, кто сидит в погребах. Особенно плохо, если у них дети. А эти членистоногие все садят и садят по деревне, по домам разбитым, последние яблони из садов вместе с корнями выкорчевывают, знают же, наверное, что никого тут нет, даже ополченцев, и тех уже нет – выбило, и все-таки лупят и лупят. Порыв ветра принесся с кислым духом вони, горелой селитры – выволок из воронок, оставленных минами, обрушил на людей.

Деревня большая, длинная, держать ее тринадцатью бойцами – штука невыносимая, тут сотня нужна, с пятью-шестью пулеметами, и то… Но Солдат держал оборону с тринадцатью бойцами. С пулеметами тоже, судя по всему, было не очень богато.

По дороге остановились у окна, покрытого брезентом, содранным с грузовика. Ёрш прыгнул под брезент, забрякал там чем-то и через несколько минут выволок автомат Калашникова, лифчик, который еще именуют разгрузкой, с четырьмя магазинами, забитыми в дырявые, испачканные грязью карманы, две гранаты.

– Держи. Все, что могу дать. Позже добавлю еще. От имени руководства.

– С боеприпасами не очень?

– По-разному. Бывает, что густо, но в большинстве своем – пусто.

Кукурузное поле, о котором говорил Солдат, было большим, смятым донельзя, словно бы по нему прошлись танки, кое-где уже выгоревшим до земли, печальным, источавшим несъедобный дух.

Перед полем красовался недлинный, метров шесть всего, окоп с несколькими насыпями и брустверами. На одном из брустверов валялся старый изломанный, ободранный донельзя пулемет «максим» с колесами, задранными вверх, и несколькими кусками мяса, валявшимися неподалеку.

– Это наш окоп, – пояснил Ёрш, – сегодня утром в него легли две мины.

Кроме кусков мяса на земле валялась порванная одежда, то, что осталось от ополченцев, здесь погибших, два изуродованных, с изрубленными прикладами, «калаша» – так ополченцы звали автоматы Калашникова, пустой патронный ящик, издырявленный осколками так, что он представлял собой одну сплошную дыру.

– В живых кто-нибудь остался?

Ёрш набычился, угрюмо и громко втянул ноздрями в себя воздух и коротко сказал:

– Нет.

Окоп был мелковат, выкопать его надо было глубже, чтобы макушка у бойца не высовывалась, и брустверы сделать помощнее, надежнее. За широким кукурузным полем высился старый бугор – вполне возможно, древний могильник, прикрытый игривым, в завитках, туманом. Там сидел противник.

Позиция ополченцев находилась как на ладони – видна вся до мелочей, даже грязные, с комочками пристрявшей земли ботинки Ерша можно было рассмотреть. Ёрш огляделся и втянул голову в плечи.

– Сейчас начнут мины сюда шмякать, – глухо проворчал он. – Нас засекли.

Яско на глухость голоса не обратил внимания, спросил:

– Моя задача какова?

– Всех, кто будет вылезать из кукурузы, класть на землю, понял? Мочи и не жалей мочилова. После минометного обстрела они обязательно полезут сюда. Для проверки.

– А если в кукурузе окажутся наши?

– В кукурузе наших нет. Держи оборону. Через два часа пришлю сменщика, – с этими словами Ёрш развернулся и неспешно, прихрамывая на одну ногу, побежал назад, в центр деревни, к полузаваленному темному сараю, в котором он принимал новичка.

Прав был Ёрш – на бандеровской стороне тявкнул один миномет, за ним другой – и в сторону Яско потянулись мины. Он поспешно спрыгнул в окровавленный, пахнущий свежей кровью окоп. Другого места, где можно было укрыться, пока не существовало.

Правда, позади окопа стоял еще дощаник – целый, не сгоревший, и это вызывало невольное удивление, но до дощаника еще надо было добраться. А мины – вот они, в голову целят. Яско присел.

Одна мина перелетела через окоп, взорвалась, вторая до окопа не дотянула… Следом бандеровцы пустили еще четыре мины и стихли, словно бы им сделалось не до стрельбы – то ли похмелиться требовалось, то ли в нужник сходить.

Тут Яско увидел буквально у себя под ногами ящик. Он чуть не всадился в него ботинками, едва не разворотил. А ящик был нужный – почти доверху набит «вогами» – гранатами для подствольника.

– О, это нам подойдет очень и очень-то, что надо, – обрадовался Яско. – То, что доктор Коган прописал.

Подхватил ящик, отволок его к сараю, закинул на крышу. Там выбрал место поудобнее, понеприметнее с боков, а главное – чтобы особо не бросалось в глаза бандеровцам, сидящим на бугре.

– Теперь давайте, идите, – проговорил он доброжелательно, с теплыми нотками в голосе, – встреча будет достойной. Обещаю.

Вскоре зашуршало, зашевелилось кукурузное поле, будылки здесь выросли, как деревья, в два человеческих роста. И толщиной в ногу. Хоть и много было на поле голых, выжженных мест, а все-таки ни одного человека Яско не увидел. Но, судя по движущимся, шевелящимся, дергающимся макушкам кукурузных стеблей, там были люди, и шло на него человек шестьдесят, не меньше. Шестьдесят на одного – это перебор. Яско прижался потеснее к крыше сарая, замер.

Надо было ждать, это единственное, что он мог предпринять сейчас. По земле, примыкавшей к сараю, ползло светлое пятно, высветило рваную мелочь, – в основном изгвозданную осколками, политую кровью и слезами, – вот подползло к мертвой вороне, лежавшей на боку, и поспешно отскочило в сторону. Ворона, бедное создание, как же ты попала сюда, в это пекло?

Кукурузная кромка раздвинулась, от резкого броска образовалась дыра. В ней нарисовался краснолицый человек, физиономия его была вспухшей, как футбольный мячик, глаза затекли, их совсем не было видно.

«Перебрал вчера, – определил Яско, – не менее двух флаконов ноль семьдесят пять принял на грудь».

Краснолицый огляделся и призывно махнул рукой.

– Давайте сюда! Никого нет!

Выхлоп из его глотки был такой сильный, что Яско ощутил его на расстоянии, – невольно заслезились глаза, – под такой выхлоп надо обязательно иметь закуску с острой отдачей, например луковицу, иначе можно потерять сознание и ткнуться мордой во что-нибудь неприятное.

Следом в дыре обозначился еще один человек, выхлоп сделался сильнее, а за ним на площадке перед кукурузными стеблями оказалась целая толпа – человек пятнадцать. Яско подождал немного и надавил на спуск, разряжая подствольник и одновременно морщась: и чего вы, господа бандеровцы, такими толпами ходите? Отправлялись бы лучше к себе, на западенские земли, – возделывали бы их, окучивали яблони и редиску, варили бы сыр и ловили форель в горных речках, ан нет, приперлись сюда. Полютовать захотелось?

Граната всадилась краснолицему прямо в грудь, разметала собравшихся. Яско поспешно перевел ствол в сторону, где из кукурузных стеблей, словно из распределителя какого-то диковинного, с криками и свистом выдавилось еще человек двадцать.

– Так всегда бывает: курица клюет по горошинке, по крошке, по песчинке, а потом оказывается, что вся улица засрана… Чего пришли?

Яско всадил в толпу свистунов еще пару гранат, одну за другой стремительно перезаряжая подствольник, толпа завопила и, поспешно развернувшись, начала пробиваться в громко шелестящие стебли, в дым, унося с собою раненых.

Всего несколько мгновений прошло, а взрыхленный до корней пласт земли перед кукурузным полем оказался пуст.

– Быстрее, быстрее отсюда! – скомандовал Яско себе, поспешно свалился с крыши на землю, прижался спиной к стенке сарая.

Светлые промельки, еще совсем недавно возникающие в воздухе, исчезли, прорехи затянулись темным, влажным туманом, и вниз посыпался быстрый колючий дождь.

Вместе с дождем в воздухе прошелестела первая неприятельская мина, ушла далеко, достала аж до деревенской улицы, подпрыгнула по-лягушачьи в воздухе и в воздухе же на высоте полутора метров взорвалась.

«Какая-то мина особенная, – невольно отметил Яско, – новая модель, что ли?».

Вслед за первой миной примчались еще несколько, без лягушачьих наклонностей, – при обстреле нормальными минами он чувствовал себя как-то спокойнее, даже увереннее – не было опасения, что прыгучая мина приземлится на верхушку крыши сарая, оттуда подскребется к краю крыши и спрыгнет прямо на него. Яско невольно поежился.

Когда дождик перестал шелестеть в сухих кукурузных листьях, мины, шлепавшиеся часто, одна за другой, без перерыва, также перестали возникать в пространстве, – все стихло. Яско отряхнулся и стремительно перебазировался на крышу сарая. Ясно было: сейчас бандеровцы потащатся снова. И верно. Дальний край неубранного кукурузного поля зашевелился, затрепыхал, макушки стеблей задергались нервно, будто на посадку напало стадо диких поросят. Яско зарядил подствольник гранатой и приготовился к стрельбе. Собственно, чего ждать-то?

Он кивнул одобрительно, словно бы сам себе подал команду, и направил ствол в самый центр шевелящихся початков, чуть опустил конец и нажал на спуск. Граната всадилась в гущу стеблей, вверх полетели коренья, початки, свалявшиеся лохмотья длинных, с острыми кинжальными носами листьев, комья земли. За первой гранатой Яско послал в кукурузную гущу вторую, лишь ствол сместил немного влево, чтобы не обделить других бандеровцев… Не то ведь обижаться будут.

За второй гранатой полетела третья. Яско на этот раз даже не дал бандеровцам достичь края кукурузной посадки и высунуться из стеблей, погнал их обратно. Расчет на слепое попадание в цель оправдал себя.

Откатились бандеровцы, и в воздухе вновь затрепетали, нехорошо шевелясь, бормоча что-то в полете, мины. Пришлось снова покинуть удобную позицию на крыше, уже полюбившуюся ему, очень удобную. Бандеровцы словно бы не видели ее, смотрели мимо – наверное, это происходило из-за приподнятой кромки сарая края, край этот имел бортики со стороны кукурузной посадки и словно бы защищал Яско, делала его невидимым.

Минный обстрел на этот раз был раза в три мощнее, чем два предыдущих, от грохота можно было оглохнуть. Яско пожалел, что нет у него в кармане какой-нибудь ваты, чтобы заткнуть себе уши, – но чего не было, того не было. Дым от взрывов был секущим, такое варево способно выдавить глаза и сделать человека слепым, но Яско надеялся, что пронесет.

Главное на всякой войне – быть везучим, а Яско был именно таким, настроенным на удачу, и госпожа удача его пока не подводила. Ему везло.

Боеприпасов у бандеровцев скопилось, видать, столько, что их можно было жарить с картошкой, – казалось, что мины эти, скрипучие, вредные, никогда не кончатся. Судя по всему, бандеровцы разбазаривают припас, сделанный ещё в советскую пору, – тратят, тратят его, никак истратить не могут: запасы в советскую пору сделали очень приличные, Великая Отечественная этому научила. Да и многому другому научила тоже.

Четыре попытки зайти в деревню со стороны кукурузного поля предприняли наследники Степана Бандеры – и все четыре попытки были неудачными: учитель не научил их простым вещам, очень необходимым на всякой войне.

К вечеру всё стихло – видимо, бандеровцы устали. И погода к вечеру улучшилась, облака, набрякшие жалким колючим дождем, уползли на запад, край темной наволочи, слипшийся с горизонтом, приподнялся, обнажился кусок розового незамутненного неба.

Господи, как всё-таки хорошо, когда тихо, не то ведь от этих мин оглохнуть можно. Яско попрыгал на одной ноге – левой, вышибая из левого уха назойливый сверчковый звон, потом попрыгал на правой. Правая нога затекла, отдаваясь в висках тяжелым тупым стуком, будто тумба.

Устал он. В первый день на него выпало столько всего, что лучше бы и не выпадало, в жизни всегда нужны перерывы, чтобы можно было привести свой организм в порядок, не то ведь…

Он усмехнулся: не то ведь так и состариться можно раньше времени. Тьфу! А ему надо держаться, домой к Валерке с Надеждой Владимировной вернуться целым.

Смена до него так и не добралась – видать, что-то помешало. А может быть, где-нибудь отстреливаются ребята от пьяных бандеровцев – всякое может случиться. Яско осмотрел кукурузное поле, ничего тревожного не обнаружил, вспомнил побасенку, которую Ёрш преподнес ему, когда, прижимаясь к заваленным разбитым домам, провожал его на линию соприкосновения.

– Войну бандеровцы ведут с нами по расписанию, – выбивал тот из себя слова, в такт им перепрыгивая через воронки, оставленные снарядами, – перепрыгивал ловко, несмотря на хромоту, поскольку имел опыт, – на западный манер действуют бандерлоги. Вполне возможно, практику проходили в НАТО – матерые, в общем, ребята…Так вот, ровно в восемь утра они начинают пускать мины и горланить разные лозунги в честь незалэжности, прервутся на обед, чтобы сожрать какую-нибудь жареную козу, а затем начнут воевать снова, – уже до восьми вечера. Вечером ужин с самогоном и сон до утра. Ночью не стреляют – не принято, а в восемь утра начинают.

Судя по тому, что ему сообщил Ёрш, до восьми утра вряд ли кто полезет в разбитую деревню. Яско еще раз окинул взглядом ополченские позиции, разбитый окоп и закинул автомат за плечо. Неплохо было бы вообще обойти этот участок целиком, глянуть, что там есть, кроме двух-трех охапок сгнившей соломы, может, какая-нибудь веревка висит на гвозде и ее можно использовать для разных полевых надобностей, но усталость навалилась на Яско, да и вполне возможно, завтра он будет сидеть совсем в другом месте, в обжитой ополченцами воронке или в подвале, у которого снаряд снес настил, заменяющий потолок.

Несмотря на усталость, в нем все-таки звучала некая победная музыка – он скосил несколько горлопанов-бандеровцев, вволю настрелялся «вогами» («вог» – это выстрел осколочный гранатометный), научился толково прятаться от мин и не употреблять никакой еды, когда хочется есть, – освоенных наук для одного дня оказалось много. К вечеру на него навалилось все сразу – и то, что не видел ни воды, ни еды, и то, что у него не было никакой информации ни от Солдата, ни от Ерша – а вдруг ополченцы отступили?

На мгновенье у него внутри возник холод, но тут же исчез – отполз куда-то в прогорелое, мутное пространство. Ополченцев, окруживших Ерша, он нашел быстро – они сидели в сухой огородной низинке между двумя хатами у костра и на огромном алюминиевом листе жарили картошку, делали это умело, с маслом и луком, по всем поварским законам. Конечно, было бы лучше вместо алюминиевого листа использовать заслуженную сковороду из какой-нибудь заводской столовой, но…

– А, Анатолий! – Ёрш встретил Яско как старого проверенного друга, очень благожелательно, с улыбкой. Имя он помнил, а позывной, наверное, забыл. – Садись с нами, посидим. Могу самогону налить, самый раз к картошечке. А картошечка сейчас поспеет.

Картошку, чтобы она быстрее сомлела, поджарилась, ополченцы накрыли куском оцинкованного железа, крышу раньше прикрывал – промыли его хорошенько, чтобы воронами не вонял, почистили, смазали домашним подсолнечным маслом, привезенным из маслодавильни, не разбитой бандеровцами, – в общем, все было как надо. Яско огляделся: не видно ли где Солдата.

Солдата не было видно.

– Садись, садись, – настойчиво повторил Ёрш, – в ногах правды нет.

Яско сел, протянул к горячему алюминиевому листу руки, погрел их.

«В ногах правды действительно нет», – повторил про себя Яско и передвинулся к краю ноздреватого, обмахренного черной копотью валуна. Под пятую точку, чтобы не испачкаться, подложил областную газетку, доставленную из Луганска.

Солдат появился у костра в самый нужный момент – когда алюминиевый лист снимали с тихого, начавшего угасать, ставшего совсем бледным пламени, приподняли верхний лист и едва ли не зажмурились от горячего вкусного духа, шибанувшего в ноздри.

– Война войной, а обед по расписанию, – провозгласил Солдат.

– Это не обед, командир, это ужин, – поправил его Ёрш.

– Не придирайся!

Хоть и была картошка приготовлена в полевых условиях, – что, как правило, всегда получается вперемешку с пылью, – а оказалась очень вкусной, Яско даже головой покачал удивленно: молодцы ополченцы!

– Север, может, сходишь, посмотришь, как у нас на линии соприкосновения боевое охранение чувствует себя? Ты – человек свежий.

– Понял. Сделаю, – коротко отозвался Яско.

– Далеко не ходи. В кукурузе танк подбитый стоит – украинский, в стороне – бетеэр, тоже подбитый. Дальше ходить нельзя, это край. Дальше территория не наша.

– И это понял, – сказал Яско. Он, конечно, мог бы заявить, что устал, у него даже руки дрожат от напряжения, поскольку с самого утра, да какой там с утра? – со вчерашнего вечера на ногах. С ночи у него не было ни одной минуты отдыха, все в напряжении, в дороге, в беге, хотя и без особого пота, но пот у военных людей штука немодная, – впору бы и отдохнуть, но говорить это Солдату он не стал. Лишь спросил:

– Охранение не выстрелит в незнакомого человека?

– Не должно. Пароль тогда на что?

– Пароль какой, Солдат?

– «Ветер с юга».

– Отзыв?

– «Фестиваль»

Пароль хороший, плотно смыкается с вопросом, ну просто как в неком достойном литературном произведении. «Стой, кто идет? – кричит одна сторона. – Пароль?» – «Ветер с юга». – «Фестиваль» – отвечает сторона другая. Красивая стыковочка.

– Все, я пошел, – сказал Яско.

– С Богом!

– А кто, говоришь, по ту сторону кукурузного поля сидит? Если конкретно?

– Батальон «Азов», четыреста человек. Еще – нацгвардия. Точных данных, сколько их там скопилось, нет, но по примерным подсчетам – более тысячи.

– А нас тридцать.

– Нас – тринадцать, – поправил Солдат, пошевелил жестким ртом, что-то недоуменное, как у школьника, услышавшего от учителя неправду, возникло у него в глазах и исчезло. – И неведомо никому, будет у нас пополнение или нет.

Со словами этими, командирскими, как с дорожным напутствием, Яско и ушел.

На ходу лишь поправил автомат на плече – что-то тот никак не мог определиться, возился, как живой.

Со стороны большака, пролегавшего километрах в четырех от деревни, приполз длинный, извилистый хвост черного, пахнущего мазутом дыма. Хвост почему-то вращался, будто внутри у него находился небольшой вентилятор, рубил лопастями грязную плоть. Увидев человека, хвост резво изменил направление и повернул к нему. Яско поспешил уступить, тоже изменил направление. Еще не хватало бороться с этой нечистой силой.

Было тихо – ни одного выстрела, бандеровцы, немцами воспитанные, живут по европейским правилам. Двое ребят из охранения, абсолютно штрюцкие (в смысле штатские) люди, даже не заметили Севера, выпили самогонки и закемарили – видать, крепкая была, раз так подействовала.

– Самогон – крепкий напиток. Самый крепкий получается из ножек старых табуретов, он и свалил парней, – не останавливаясь, Яско прошел дальше, метрах в пятидесяти от нашего охранения увидел двух других спящих парней в натовской форме, похожих на немчиков из какого-нибудь Гамбурга, с украинскими шевронами, по ошибке нашитыми на рукава. «Немцы, что ли?» – возник в голове вопрос, но искать на него ответ Яско не стал.

Если полоснуть по этим западенцам из автомата – услышат на бугре, а это нехорошо. Яско вытащил из-за пояса нож и свершил резкий короткий бросок… Забрал автоматы этих удальцов, – пригодятся в ополчении, где не только автоматов не хватает – даже щепок, чтобы вволю поковыряться в зубах.

Почти на одной линейке с бандеровским охранением немного в стороне – совсем недалеко – стоял большой, уже начавший ржаветь подбитый танк. На вид он был вроде бы целый, хоть сейчас заправляй горючим и отправляйся куда надо, но изнутри несло вонью – похоже, там сварился его экипаж, вполне возможно, целиком. За танком в метрах двадцати, в черном проеме поля, среди сгоревших и высохших стеблей, высился бронетранспортер со сбитой набок башенкой. Получил он крепко, прямо в лоб.

Крупный крупнокалиберный пулемет, которым на заводе вооружили эту машину, был снят. «Пора к своим, – приказал сам себе Яско, – штаб батальона “Азов” тебе не должен быть интересен».

Ничего подобного – еще как интересен, и эти мухрики-бандеровцы тоже очень интересны, очень хочется понять, старая гниль в них сидит или их уже начинили новой?

Вернулся на свою сторону, к охранению, а молодых ополченцев словно бы кто в бока кулаком ширнул, оба зашевелились, вздернули над собой руки и неожиданно увидели в кукурузной посадке привидение. Яско показался им привидением, и бойцы с похмелья отнеслись к нему соответственно, заорали испуганно. Так заорали, что даже небо зашевелилось в испуге.

Один из ополченцев прыгнул к пулемету, поставленному наизготовку, с сошками, воткнутыми в землю, и дал длинную трассирующую очередь. Яско поспешно повалился на землю – ведь подобьют, дураки. И сам он в дураках окажется. Не выдержав, выругался матом. В ответ также посыпался мат.

– Свой! – попытался убедить их в своём пролетарском происхождении Яско, в ответ посыпался мат еще более крутой, чем звучал раньше, у Яско от таких соловьиных трелей уши чуть в рогульки не загнулись.

– Тот, кто идет от бандеровцев, своим быть не может!

– Вот идиоты! – прокричал Яско разгневанно. – Меня сюда Солдат прислал.

– Божись!

– Вот пупки гусиные! Вы еще попросите, чтобы я вам партийный билет с отметками об уплаченных взносах предъявил!

– Если надо будет – попросим. Ты действительно от Солдата?

– Действительно. Если связь с ним есть – переговори.

– Связи нет.

– Тогда верьте мне на слово.

– А автоматы откуда, где нашел?

– Да вот там, – Яско повел головой назад, – два паренька щедрых сидели, кукурузу охраняли… Очень широкие души. Они подарили.

Охранники переглянулись, лица у них сделались встревоженными.

– Все, теперь хохлы после восьми вечера не дадут нам спать, это точно, – произнес один из бойцов, широкоскулый, с утиным носом, разделенным посередине ложбинкой.

– Не дадут, – согласился с ним напарник, – и правы будут. Это надо же – любимые игрушки у людей отнять?!

Тут напарник разразился длинным жалостливым вздохом, будто вспомнил свое детство. Яско этот вздох разозлил, он хотел высказать этому недоделанному пулеметчику, что о нем думает, но не стал – пожалел.

Прошло еще несколько минут, и на небо начала карабкаться яркая, стреляющая плоскими лучами света луна – грандиозное ночное солнце.

– Можете идти к костру, – сказал Яско охранению, – к Солдату, – там картошку приготовили, получилось очень вкусно.

– А Солдат не заругается?

– Не заругается. Он велел, ежели что, подменить вас.

– Лафа! – Боевое охранение воодушевлённо вскинулось в своем окопчике. Это были мальчишки, которые еще даже не служили в армии. Если бы они отбарабанили с автоматом хотя бы год в какой-нибудь рядовой воинской части, вели бы себя совсем не так. При виде на них у Яско даже внутри что-то защемило. – Большая лафа!

– Если вы еще задержитесь минут на пять, то от картошки останется только алюминиевый лист. Дуйте к Солдату!

И молодые ополченцы дунули. Секунд двадцать – тридцать еще был слышен жестяной шелест потревоженных кукурузных стеблей, но потом он исчез.

Яско остался один. Ярко светила луна.

Утро началось с того, что по пустой, вдребезги расколоченной деревне, по перевернутым вниз грядками огородам, по окопам ополченцев украинцы начали усиленно бить минами.

Это означало, что они нашли в окопчике охранения двух своих парубков, отправленных в вечное плавание ополченцем – новичком, у которого под курткой красовалась полосатая тельняшка.

– Вот он, плод твоей работы, – сказал Солдат Яско и покачал головой удрученно.

– Извини!

– Да я не к этому. Переживали и не такое, переживем и это. Но ночью придется держать ухо востро – как бы бандерлоги не вздумали расквитаться.

– Готов ночью выйти в боевое охранение, – подумав немного, предложил Яско. – Если уж я виноват… а если понадобится, то выйду и в следующую ночь.

– Подождем немного. Посмотрим, что будет дальше, – Солдат присел: метрах пятидесяти от них в грязь шлепнулась мина, взбила черный столб, должна была в следующий миг взорваться, но не взорвалась.

– Вон, кто-то нам помогает.

– Ага, на складе взрыватели у мин выворачивает.

Но мины – это было еще не всё – на украинской стороне появился снайпер, работал он успешно, через полчаса у ополченцев уже было двое «двухсотых» – убитых.

Выстрел снайпера всегда можно отличить от выстрела не снайпера, – патроны у этих меткачей особые и пули особые, всаживаются в землю с характерным звонким звуком, в землю входят, будто в металл. Яско все-таки был опытным воякой, – как и Солдат, – понял, откуда бьет этот охотник, какое до него будет расстояние, какие поправки надо сделать на стрельбу, чтобы пуля не ушла в «молоко», и переместился к командиру.

– Солдат, нужен гранатомет, иначе мы от этого стрелка еще долго чесаться будем.

– Подствольником не обойдешься?

– Подствольник не достанет.

– Ладно. Будет тебе гранатомет.

По полосам, которые снайперские пули оставляли на земле, Яско определил направление, откуда бил этот охотник, и полез на крышу своего сарая. Как хорошо, что крыша имела наклон, прикрывала, молодец был неведомый мастер, сложивший это стойкое помещение. Стараясь не делать резких движений и вообще не высовываться, Яско оглядел кукурузную посадку, кусты, примыкающие к ней, недалекую полянку, совершенно мертвую, выжженную дочерна, и очень скоро обнаружил холмик, который раньше на глаза ему не попадался. Присмотрелся к холмику и вдруг засек в вязкой земной плоти прозрачный высверк – обозначился ярким, будто электросварка, огоньком и тут же исчез. Словно бы маячок какой был установлен в груде земли, похожей на гроб, работал на воздух, ориентировал украинские вертолеты. Но обслуживал он не вертолеты, не воздух, а бандеровский батальон. Расстреливал ополченцев, рассчитывался за урон, нанесенный «Азову» Севером. И когда этот странный бугор шевельнулся, весь целиком, всей массой, Яско окончательно уверовался в своей догадке: это снайпер, целиком, вместе с ногами покрытый маскировочной накидкой, невидимый, спрятанный под волшебную заморскую одежду.

Только колдовская накидка, сработанная из современных элементов, из кусков электроники, соединенных в единое целое, может так спрятать человека… Если, конечно, снайпер этот – человек.

Подготовить гранатомет к выстрелу было делом нетрудным, и Яско, испытывая мстительное чувство, знакомое каждому солдату, побывавшему в бою, навел железную трубу, плюющуюся смертью, на холмик, готовый стать могилой для неведомого бандеровца, прижал станину к плечу и надавил на спуск.

Гранатомет простудно харкнул. Зашипел по-змеиному, встряхнул сарай не только вместе с крышей, но и вместе с фундаментом, и перекинул к холмику длинную дымную плеть.

Снайперский холмик разнесло, будто детскую игрушку, в воздух взмыли рыжие тряпки, овальные кукурузные листья, глутки земли, среди которых было несколько крупных, но при этом – ничего похожего на человеческую плоть, оружие или пятнистую солдатскую амуницию…

Вот так-так, – забилось в голове раздосадованное и одновременно тревожное, опасное, – сейчас сарай накроют минами и под очередное «вот так-так» ухлопают, – Яско слетел с крыши сарая на землю, прижался к теплой, немного согретой солнцем стенке. Если не мины, то сам снайпер может вызвериться и накрыть его таким прицельным огнем, что больше ни Солдата, ни Ерша, ни мокрогубых мальчишек из охранения он уже никогда не увидит – всякое может быть…

И все-таки внутри возникла уверенность, что он подстрелил снайпера – его, гада, и только его. Яско передернул затвор автомата, ставя его на боевой взвод, и вышел из-за стенки сарая. Он был хорошо виден со стороны разбитого холмика и вообще с той стороны, откуда стрелял бандеровец. Если снайпер жив, то он увидит его и обязательно выстрелит, если нет, то… То не выстрелит. Ему будет уже не до этого.

Выстрела не прозвучало, снайперу действительно было уже не до этого.

Один за другим потянулись дымные, насквозь пропитанные огнем, черным пороховым взваром дни, сдобренные криками бандеровцев и наших ребят, матом, треском гранат, взрывами орудийных болидов, гудом горящих останков деревни, хотя от нее, в общем то, не осталось, казалось бы, уже совсем ничего, но тем не менее пламя находило себе пищу.

Если где-то огонь стихал, опадал к земле, делался синим, бандеровцы обязательно присылали пару-тройку свежих мин – и нервная гудящая обстановка накалялась вновь. Со стороны большака привычно приползла тяжелая мрачная простынь маслянистого дыма, повисла над деревней. Или это Яско только казалось, что она застряла над печальными сгоревшими трубами, не движется ни туда, ни сюда… На деле, может, все не так? Может, ползет? И не просто ползет, а бежит, катится с хорошей скоростью? На войне очень важно – не теряться.

Месяца два они уже держали ту деревню. Влезали, вгрызались в землю, на окопы, на переднюю часть их наваливали лопатами брустверы, трамбовали – в общем, делали все, чтобы выжить. Хотя не очень-то верилось, что выживут, но веру эту ополченцы все-таки не теряли.

Раз в четыре дня в деревню пробивался бронетранспортер, привозил харчи, патроны, запас гранат, «вогов», воду, медикаменты и уходил. И опять ополченцы оставались одни, но одинокими себя не считали.

Посчитать себя одиноким – значит признать побежденным, но никто из ополченцев сдаваться не собирался – это дело неприемлемое, лучше умереть, чем поднять руки вверх.

Подкрепления, которые трижды получил Солдат, были крохотными, просто никакими. Один раз пришли два шахтера, без оружия, с одними лишь взятыми из дома кухонными ножами, – ножи выглядели грозно, лезвия были широкие, смотрелись по-боевому, только проку от них было ноль целых, ноль десятых – гнулись, будто были сработаны из фанеры или картона, им отдали «калаши», оставшиеся от убитых ополченцев; после шахтеров явились четыре добровольца из железнодорожного техникума, совсем уж необкатанные, юные, ни разу даже еще не брившиеся.

Через несколько дней еще один доброволец прибыл, из Сибири – усталый, с красными от бессонницы глазами, до Донбасса добирался окольными путями, чуть ли не через Одессу, морем.

Солдат каждый день выходил на связь, просил подкрепления у начальства, но в ответ пока получал только обещания. Участок, который держала рота Солдата, был второстепенным, а кроме него существовали еще участки совсем непрочные, где линия соприкосновения могла порваться. Положение там было много хуже, чем в деревеньке, обороняемой Солдатом, поэтому начальство можно было понять… Все свежие силы отцы-командиры бросали именно туда.

Были моменты, когда бандеровцы шли на окопы ополченцев сплошным валом, шустро шли, с криками, славящими «ридну Вкраину», дыша перегаром таким крутым, что от него облезали кожаные берцы: оставалось до них всего ничего, метров пятнадцать, и Яско, готовясь к рукопашной сбрасывал с себя куртку, оставался в одной тельняшке… Опасные, конечно, нарисовывались моменты, но все-таки последние метры укры никак не могли преодолеть, откатывались назад. Раны они зализывали уже на своих позициях, в схоронках.

Но вот наступил тусклый, весь в осенней поволоке день, когда бетеэр с провизией, с огневым припасом не пришел, подорвался на мине, и ополченцам Солдата пришлось поштучно считать оставшиеся патроны, а со дна вещмешков выгребать засохшие куски хлеба, приготовленные вместо сухарей на черный день.

На следующие сутки бронетранспортер также не пришел – старый, с оторванными колесами, не починили, а нового, пусть даже дырявого, чтобы можно было загрузить, не нашлось.

Ополченцам пришлось подтягивать брючные ремни, извлекать из карманов патроны, приберегаемые для личных целей, – на случай, чтобы застрелиться, но не сдаться в плен, поскольку хорошо было ведомо, что бандеровцы пленных сильно мучают, хуже зверей, такие «личные» патроны имелись у каждого ополченца, – потрошить заначки, искать все то, что могло гореть, взрываться, стрелять.

В окопе, защищавшем северную часть разбитой, размолотой деревни, переставшей быть не только деревней, а даже местом, куском земли, где совсем недавно, еще два месяца назад красовались ладные, тщательно побеленные известкой мазанки, остались лишь два защитника: Яско и ополченец, от пяток до макушки разрисованный татуировками, как индеец орнаментами боевой раскраски, с довольно лихим позывным Вася-зэк. В роте среди ополченцев только один он имел такой «романтический» позывной, больше никто.

Бандеровцы откатились, наступила тишина. Какая-то неровная, будто бы пористая, казалось, что в этой тишине с едва уловимым звоном лопаются пузырьки воздуха, а может, и вообще ничего не лопается, это просто возникает и пропадает треск боя в ушах ополченцев.

В жирном воздухе возникает что-то колючее, холодное, словно бы откуда-то из глубины времени подает свой знак зима. Вася-зэк передергивает плечами и, приходя в себя, поднимает голову, пристально смотрит на Яско:

– У тебя много осталось патронов, Север?

Больной вопрос. Важный вопрос.

– Немного. Совсем немного.

– Сколько?

Яско выдернул автоматный магазин. В магазине хорошо видно, сколько осталось патронов. Считал их медленно, задумчиво, касаясь каждого патрона пальцем. Магазин новый сделан из легкого сизого металла, он словно бы слеплен из реек. Раньше такие магазины ему не попадались.

– Пять штук.

– А у меня – ни одного, – вновь с горечью передергивает плечами Вася-зек, – даже для личных нужд не оставил. Упустил момент.

– Один патрон могу дать.

– Одного мало. Зато у меня есть вот что, – Вася-зэк запускает руку в карман камуфляжных штанов, достает гранату-«эфку». Граната – штука тяжелая, штаны может оттянуть до самой земли, но у Васи крепкий пояс, брюки с бедер не сползают.

– Толковая штука.

– Но много тоже не повоюешь. Было хотя бы три-четыре – совсем другое дело, а одна… – Вася-зэк делает рукой безнадежный взмах. – Скажи, Север, а ты мог бы гранатой взорвать нас обоих, меня и себя?

– Мог бы.

– И рука не дрогнет?

– А чего дрожать-то? Плен хуже, чем смерть – бандеровцы ведь зверуют. С живых людей сдирают шкуру.

– Я о том же. Нам это не нужно, – Вася-зэк помолчал немного, пожевал челюстями, словно бы хотел употребить, проглотить кого-то, правый глаз у него нехорошо задергался. – А я вот слабак, я не смогу дернуть кольцо у «лимонки» и взорвать себя… И тебя тоже не взорву, – помедлив немного, добавил он.

На это заявление надо было бы что-нибудь сказать, но Яско не знает, чего сказать. Слов не было. И не ведал он совсем, какие должны быть эти слова. Молчание – самая лучшая в таких случаях штука. Поэтому Яско и молчит.

– Предлагаю поступить так, – говорит Вася-зэк. – Ты отдаешь мне все пять патронов, а я тебе гранату.

Яско молча выщелкивает из казенной части автомата магазин, протягивает Васе-зэку.

– Вот и ладушки, – говорит тот. Отдает Северу гранату. Глаза у него веселеют, делаются светлыми, будто он опрокинул в себя пару стопок холодной водки, а потом еще и закусочку употребил – нашел и это.

– Верно. Ладушки, – говорит Яско. – Пуля, ежели стреляться, может сбраконьерничать, – оставить в живых, а «лимонка» не сбраконьерничает, – он подкидывает «эфку», ловко ловит ее.

– Скажи, что тебя сюда приволокло? – неожиданно спрашивает Вася-зэк.

– Как чего? Здесь убивают русских людей… Мне это не нравится, – Яско протестующе качает головой. – Совсем не нравится – это первое. И второе: если оставить делишки бандеровцев без внимания – следующей будет наша Воронежская область. Затем – Курская. Затем – Брянская и далее везде… – Хотя Яско, поймав себя на первом слове, спохватывается. – Впрочем, «далее везде» украм вряд ли дадут.

– Как в анекдоте про слона. Съесть-то он съесть, да кто ему дасть?

– А ты зачем сюда приехал?

Глаза у Васи-зэка светлеют еще больше, он словно бы погружается в самого себя, уходит на глубину, потом стремительно всплывает.

– Зачем я приехал? – переспрашивает он. – Я, Север, прожил такую жизнь, что надо бы оставить после себя что-нибудь… даже не знаю, в какие слова это облечь, чего нарисовать… Повиниться мне, в общем, надо. Прощения у людей попросить. Русские люди – добрые, они простят.

– Добрые – это верно. – Яско ощутил, как горло ему стиснуло что-то жесткое, сработанное из того же металла, что и граната, которую ему отдал напарник.

Минут пятнадцать было тихо. Потом недалеко от их деревеньки, скорее всего там, где большак делал петлю, разбиваясь на два проселка, начали рваться снаряды, – бандеровцы заметили что-то интересное для себя… Снарядов у них столько, что они могут стрелять пару месяцев, даже, наверное, три месяца, не прерываясь ни на минуту. В округе здешней было, как услышал недавно Яско, два или три армейских склада, по самые коньки крыш набитых снарядами разных калибров.

С неба на землю полетела липкая копоть. Минут через пять взрывы на большаке стихли, копоть сыпаться стала меньше, в воздухе сделалось светлее.

– Ну, вот и все, кончилась наша лафа, – заключил Вася-зэк спокойным голосом, навалился грудью на бруствер, сполз немного вниз. – Прощаться не будем – вдруг повезет?

Он перевел свой исцарапанный, видавший виды автомат на одиночную стрельбу. Бандеровцы словно бы вытаяли из черной грязи, их было много. Откуда они берутся, из какой матки вылезают, кто их производит в таком количестве? Вася-зэк сделал первый выстрел – сбил с ног долговязого, с приметными издали висячими усами парубка. Грозно гудящая лава не заметила потери бойца, как молотила самозабвенно каблуками по земле, так и продолжала самозабвенно, с хрипом и воплями молотить.

Вася-зэк сделал второй выстрел. Мимо. Нервничать чего-то Вася начал, нервничать… Поддержать его? Но как? Напоследок, перед прощанием с этим миром, можно намолоть столько всякой чепухи, что потом, в верхнем мире, будет стыдно за себя.

Наступил миг, когда Вася-зэк сделал последний выстрел, пятый, и, глядя в упор на Яско, сполз вообще на дно окопа.

– Вот и все, – сказал он, – мандец! Нас окружают.

Помотав головой резко, будто отрезвляя себя. Вася-зэк достал из кармана нож, выглянул за кромку бруствера.

– Немного осталось. Не вырваться, – сказал Яско.

– Держи, – Вася-зэк перекинул Яско нож. – А гранату спрячь. Пока спрячь. А вот нож покажи им – пусть возбудятся. Увидев, что кроме ножа мы уже ничего не имеем, они захотят прихватить нас живьём, чтобы поизмываться. И когда уже будет все, последняя черта подползет, рви чеку, Север. Понял?

Яско согласно наклонил голову, ни одного слова не произнес.

На большаке снова раздались взрывы, более тяжелые, чем раньше пространство всколыхнулось, в воздухе опять появилась накипь. Ни Вася-зэк, ни Яско на этот грохот не обратили внимания. Война и грохот – явление совместимое. Бандеровцы, поняв, что стрелять в них уже никто не будет – нечем стрелять, да и, наверное, не из чего, захохотали довольно и всей лавой кинулись на ополченцев, черная налипь даже рваться начала с треском, будто подгнившая ткань – так людей этих возбудила беззащитность противника. На высоте себя почувствовали. Когда бандеровцам осталось пройти метров пятнадцать и потом уже смять двух измазанных кровью ополченцев, горизонт неожиданно изогнулся от вязкого гула. В самую гущу наступавших лег снаряд, разметал бандеровцев. В разные стороны полетели тряпки, ботинки, ножи, скрученные в железные узлы автоматы. Второй снаряд заставил крикливую лаву повернуть назад.

Вася-зэк с Яско поспешно повалились на дно окопа, – их легко могли зацепить осколки.

Как потом выяснилось, Яско и его напарника спас Солдат – запросил артподдержку, штаб не отказал, несколько снарядов, положенных очень точно, спасли ополченцев.

Вася-зэк, морщась, словно бы на зубы ему попало что-то твердое, что он не мог одолеть, – челюсти прогибались, вздохнув, протянул руку к напарнику:

– Гони орудью, – когда Яско, кивнув, вернул ему нож, спрятал «орудью» в карман.

– По закону парности случаев обязательно выручит еще раз. И вообще пригодится. – Вася-зек подмигнул напарнику. – Жить будем!

– Будем, – подтвердил Яско.

Через несколько дней погиб Солдат. Бандеровцы затеяли неурочный обстрел – похоже, к ним гости дорогие приехали – наверняка из Америки, и, чтобы выслужиться перед ними, бандеровцы устроили показательные стрельбы. От гуда снарядов небо рвалось в клочья, а земля, вконец изодранная, тряслась, будто в глубине ее бушевал вулкан, плевался огнем и смрадом – и все это выплескивалось на поверхность.

Снаряд, взорвавшийся недалеко от Солдата, был шальным, послал его сюда криворукий, кривоглазый артиллерист, от места взрыва во все стороны густым сеевом полыхнули мелкие, как пшено, осколки. Два таких осколка попали Солдату в правый глаз, уложили его на месте. Яско кинулся к Солдату, оттащил в воронку, затряс, болезненно сжимая губы и не веря тому, что видел, – понял: командиру уже ничего не поможет.

К ополченцам как раз завернул бронетранспортер, привез корреспондента – крикливого, бородатенького, борода его состояла из нескольких мелких клочков шерсти, может быть, даже синтетической, обвешенного фотоаппаратами, очкастого. На этой машине Яско и отправил Солдата в штаб – а вдруг он живой, или его еще можно оживить? Ведь среди фронтовых хирургов волшебники встречаются регулярно. Отправил он Солдата, и понимая, что даже если тело оживят, то вряд ли они когда-нибудь встретятся – не суждено, ощутил внутри такую тоскливую пустоту, что у него даже руки покрылись холодной сыпью, а в ушах озабоченно затенькала неведомая птица, похожая на синицу. Но это была не синица, а какая-то другая птаха.

Может быть, даже и неземная.

На позиции тем временем прибыло пополнение – наконец-то. Шахтеры, недовольные жизнью, серьезные мужики с хмурыми лицами и тяжелыми рабочими руками, способными свернуть голову кому угодно, не только бандеровцам, но и тем, кто сидит и в Киеве, и во Львове, и в Черновцах.

С этим же пополнением прибыл ополченец, похожий на желтого цыпленка, еще даже не успевшего опериться, с растерянным бледным лицом, испачканным грязью, – вот ведь как: только что прибыл паренек, а уже успел пометить себя окопной грязью.

– Откуда приехал? – поинтересовался Яско.

Новобранец глянул на него испуганно, покрутил головой, словно бы у него что-то заело в шейных позвонках, ответил почему-то шепотом, словно бы сидел в засаде:

– Из Сибири.

Яско качнул головой понимающе, улыбнулся тихо: Сибирь – это земля, которая всегда манила его к себе. Родина, так ему было ведомо… Хотелось бы там послужить, да только не получилось.

– А вы откуда? – прежним свистящим шепотом спросил новобранец.

– Я из Воронежской области. А вообще-то прибыл из Подмосковья – там жил последнее время.

Яско вновь ощутил прилив чувства, замешанного на любви к земле, которая дала ему когда-то жизнь, – к Сибири. Но ее он покинул, чтобы защитить тех, кто живет в краях здешних, – в общем-то, Донбасс от Острогожска недалеко, поэтому можно смело считать, что люди – и те и эти – родные, он им нужен.

– Завидую вам – Москву видели. – Бледное лицо новобранца украсила улыбка, преобразила его, произошло это стремительно, словно бы теперь перед Яско стоял совсем другой человек, не новобранец. – Москва – красивый город?

– Красивый, – кивнул Яско и в следующий миг уже забыл о новобранце, поскольку пока не прибыл командир, вместо Солдата осиротевшей ротой велено командовать ему, – приехавшие шахтеры чего-то забузили, то ли кому-то не досталось алюминиевой кружки, то ли старшего в этой команде начал одолевать насморк, и он противную простудную жидкость слил на дно окопа, наполовину наполнил его, теперь мостки надо прокладывать, – в общем, нужно было разбираться.

Разобравшись, Яско достал из кармана список новобранцев – посмотреть, откуда приехал парень? Оказалось, из Абакана, фамилия его была Стариков, звали Евгением, Женькой, отчество в списке почему-то отсутствовало, и это вызвало недовольство Яско: «Не могли оформить по-человечески… И позывной дали первый попавшийся, что под ногами валялся, – Студент. Да за десять верст видно, что он – Студент!»

Но вскоре стало не до изучения походных бумаг, бандеровцы вновь нарушили линию соприкосновения, закипела беспорядочная стрельба, где-то за бандеровскими спинами рявкнула пушка, но, видать, наводчик был нетрезв, снаряд, вяло бултыхаясь в воздухе, прошел высоко над землей и растворился в мутном задымленном пространстве. Возможно, в космосе. Яско, вспомнив, что велел делать Солдат, когда на окоп вновь устремляется противник, выкрикнул хрипло, не узнав своего голоса:

– К бою!

Атака была рядовая, ничего необычного или чересчур уж напористого в ней не было, и Яско, посылая из автомата короткие очереди, нет-нет да и косился на новобранцев – надо было смотреть, как они ведут себя. Не растерялись ли? Новички есть новички…

Шахтеры вели себя, как в собственном забое, где каждый кусок угля знаком, а вот Женька Стариков… Эх, Женька, Женька, бить тебя некому! Женька поднимал автомат над головой, но это ему было мало, он поднимал его еще выше – над самим бруствером, и давил, давил на спусковой крючок «калаша» – делал это вслепую, вскрикивал что-то про себя и снова давил. «Калаш» в его слабых руках дергался произвольно, пули в сильном рассеве вольно гуляли по пространству… Ну, Женька, ну, хомяк, ну, Студент! Яско пробовал докричаться до него, но из попытки ничего, кроме досадного пшика, не получилось.

Вот, блин! Когда стрельба сделалась тише и бандеровцы, будто раки, выставившие перед собой клешни, начали понемногу, – вначале на правом фланге, потом на левом, – оттягиваться назад, а следом за флангами потянулась и середина, – Яско, пригнувшись, перебежал к Студенту. Двинул его прикладом автомата по заднице.

– Ты чего творишь, хомяк? – проорал он, едва справляясь с дыханием, внезапно застрявшим в глотке. – У нас каждый патрон на счету, а ты чего делаешь? Зачем впустую жгешь патроны?

Студент неожиданно всхлипнул, в груди у него заклокотало что-то сырое, Яско не сразу понял, что тот плачет, а поняв, разом угас, выругал себя: с какой стати он парня обидел?

Вот дурак! Высунулся из-за бруствера, послал вдогонку бандеровской цепи очередь, присел на дно окопа. Глянул на Студента снизу вверх, отметил, что лицо у того совсем еще детское, даже не брился в жизни не разу, вот ведь как, не говоря уже о том, чтобы с бабами чего-то иметь, поморщился жалостливо.

Этому желтоклювому петушонку надо было бы вначале институт одолеть, диплом получить, может быть, в какую-нибудь девушку влюбиться основательно, согрешить, а уж потом на войну подаваться. Но нет – он напрямую отправился на войну.

– Дядя Толя, я в армии никогда не был, не знаю, как стрелять. Мне только показали, как заряжать, больше ничего не показали.

– Ий-йэх! – Яско удрученно покачал головой. – К вечеру обстановка успокоится, я тебе кое-чего покажу. А пока прекрати стрелять – без тебя обойдемся. Береги патроны.

Сам Яско эту заповедь насчет патронов соблюдал свято, и когда в роту бэтээр привозил еду, боевой припас, почту, старался одну цинковую упаковочку оттащить в сторону и предупредить всех: это его личный НЗ… И вообще попадать в ситуацию, в которой он очутился с Васей-зэком, когда они уже попрощались друг с другом и приготовились геройски помирать, ему больше не хотелось.

Лучше таскать цинковый ящик на горбу, кряхтеть и лить пот ручьем, чем поднимать руки вверх. На душе от таких воспоминаний немедленно возникает пронизывающий холод, обязательно сопровождаемый тревогой. Война имеет свои нервные окончания, вживленные в каждого человека, который на ней находится. Это произошло с Яско, это произойдет и с Женькой – процесс неминуемый и неостановимый, родившийся, надо полагать, во времена стародавние, в языческую пору или даже раньше.

К вечеру того дня патроны кончились. Момент образовался опасный – на бандеровской стороне в это время возник сильный гвалт, будто вислоусый американский кассир выдал им зарплату не долларами, а монгольскими тугриками, и это вызвало у народа приступ гнева. А кто виноват в подмене валюты? Конечно же, москали. На гиляку москаляку! Всех! Чтобы не совали носы в чужие финансовые дела! Тем более международные.

Сейчас полезут бандеры. Точно полезут! А патронов осталось совсем чуть. Яско выругался и побежал за ними на примитивный склад, который они оборудовали в широком подвале расположенного невдалеке разрушенного дома.

Вдоль дороги было устроено несколько лежек – на случай, если сверху посыпятся мины, – это были обычные углубления, чтобы можно было нырнуть в них и над спиной пропустить осколки, обычно идущие низко, так низко, что они подчистую, до корней сбривают траву; было также положено ещё кое-что, способное защитить от осколков голову и, извините задницу. Одну такую лёжку сделал и Север. Он нашел рельсу, вывернутую взрывом из чьего-то подвала, и положил ее в голову лежки, – в общем, до таких схоронок, чтобы с железной рельсой, больше никто не додумался, только Яско.

По пути, пока он бежал, огибая воронки и стараясь не споткнуться, начался новый обстрел. Чтобы не угодить под хлопок мины, Яско нырнул в первую попавшуюся лежку, прижался к земле. Оказалось – лежка-то его, личная, им сооруженная, с рельсой, уложенной толково, с учетом, чтобы осколок не пробил голову.

Мина шлёпнулась совсем рядом с лёжкой, один угол рельсы приподнялся и двинул Яско по каске, от удара взводный на несколько мгновений оглох, но сознание не потерял, вдавился головой в землю и несколько мгновений пролежал в некой немоте, ничего, кроме железного гуда, не слыша. Но потом гуд понемногу отполз в сторонку, стали слышны хлопки взрывов.

Это мины шлепались на землю. Яско пошарил около головы рукой – хотел проверить, на месте ли бестолковка, и вскрикнул от жгучей боли, обварившей пальцы. Это был осколок, не успевший остыть. Значит, в одури, не контролируя собственное сознание, он пробыл совсем недолго, полминуты, не больше. Слишком уж был раскален осколок. Минуты через три обстрел кончился, установилась тишина, но Яско ее пока не слышал: металлический гул еще сидел в ушах, в висках, в затылке и не отступал от Яско. Впился цепко, будто лютый камчатский клещ. Хотя сейчас Яско не мог вспомнить, водятся на Камчатке клещи или нет.

Грохот грохотом, гул гулом, но до погреба, где лежали цинки с патронами, надо добраться обязательно, иначе в его родных окнах скоро ни одного защитника не останется. Яско приподнялся, встал на четвереньки, ожесточенно потряс головой, вытряхивая из нее все собравшиеся, слипшиеся звуки, скрежет, железный шум, звон, грохот, все, что скопилось в черепушке, выдавил из себя протяжный стон. Ему показалось, что на ногах он не удержится, но он удержался.

С полминуты стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, готовый в любой миг рухнуть, но все-таки не рухнул, превозмог самого себя и сделал один шаг по дорожке, ведущей к патронному погребу, второй, третий…

Можно было подумать, что такой подшибленный, оглушенный, он вряд ли сумеет дотащить патроны от погреба до окопов, но он нашел в себе силы, точнее, нашел способ возродить силы в собственном теле и дотащить.

Яско вспомнил, что обжег пальцы о раскаленный осколок, валявшийся около рельсы, и, помотав головой, сделал три шага назад, к лежке. Отыскать осколок было несложно, он лежал на виду, оставалось только сунуть его себе в карман…

Он принес в окоп два цинка, – держа подмышками, слева и справа, словно вьючный конь, у которого груз распределяют ровно, по обоим бокам, чтобы не было перекоса, так и он держал цинки по обе стороны тела… Если бы этого не было, он свалился бы на землю. А так дотянул до окопов, поспел к следующей атаке бандеровцев, – в самый раз поспел… И эту атаку ополченцы отбили, погнали бандерлогов прочь, и следующую атаку отбили, и те атаки, которые последовали потом.

А вообще держали они деревню на честном слове, да на минимальной помощи, которую оказывали им, долго, Север счет дням потерял. Потом пришел приказ отойти.

У ополченцев появился новый командир роты. Второй после Солдата – верткий, с висячими хохлатскими усами, с выпирающим бухгалтерским животиком, низенький, похожий на бочонок, с позывным Касьян. Вряд ли это имя было его собственным, прописанным в паспорте, – слишком уж древнее оно для нынешнего пользования.

– Север, дуй на тот край деревни, к ребятам, скажи: пришел приказ отступать.

– Отступать? А если не поверят?

– Это тебе-то не поверят? – Касьян покачал круглой ушастой головой. – Поверят. Сделай это убедительно – и все будет в ажуре.

– Но они могут принять меня за провокатора… тогда выстрелят. В меня выстрелят, Касьян, не в тебя. Я их знаю, – жесткий рот Яско раздвинулся в улыбке: он ведал, что говорил.

– Выполняй приказ, Север!

Деревня, в которой они держали оборону, – не в пример той, где Яско принял первый бой, – была длинная, с главной полуторакилометровой улицей, в прошлом с богатыми хозяйствами, с сараями и ригами, с загонами для скота и хлевами…

Народ тут обитал зажиточный, постройки возводил на долгие годы, а сейчас… Сейчас оказалось, что совсем не на долгие, – с вражеской стороны одна за другой прилетали снаряды и мины, в мелкое крошево рубили добро, построенное людьми.

Видеть это было больно, у Яско даже грудь сдавливал жесткий, словно бы вырезанный из прочного дерева, обруч, причинял боль. Жалко было людей, построивших эту справную деревню – ведь если они останутся живы, деревню придется возводить опять, все начинать сызнова, а это такая работа, такая работа… Это труд до посинения. И столько работы этой, что обычных, земных мерок не хватит, чтобы обмерить, понять, раскидать на всех. С ней можно справиться только коллективом.

Когда Яско находился уже на середине деревни, в один из домов, уже имевший рану – выломанный взрывом угол, от которого часть крыши опустилась вниз и наполовину закрыла пролом, – всадилась тяжелая туша, серьезная стодвадцатимиллиметровая мина. Мина сто двадцать – это самый крупный калибр минометов, которые стояли на вооружении в Советской армии. Меньше калибром были, больше – нет.

Стена дома, выходившая окнами на улицу, выгнулась с болезненным стоном, по ней пробежала дрожь, перебрала каждый кирпичик по отдельности, и она покорно, как в злой сказке, на эти отдельные кирпичики, обмахренные сажей, исцарапанные, растрескавшиеся, лопнувшие и рассыпалась. Воздушная волна, откатившаяся от многострадального дома, чуть не сбила Яско с ног.

Он замахал одной рукой, стараясь удержаться, устоять на своих двоих, и это, слава богу, удалось… Уже хорошо!

За первой стодвадцатимиллиметровкой прилетела вторая, потом третья. Когда же огневые запасы у проклятых бандерлогов закончатся, это кому-нибудь известно, а? Или нет?

На мгновение Яско остановился, благодаря судьбу за то, что тормоза в его башмаках не истоптались, держат мужика на дороге, оглянулся, чтобы понять, сколько он пробежал и сколько еще бежать осталось, за спиной в дорогу вновь гулко, с продолжительным железным гудом врезалась крупная хвостатая мина, закрутилась, запаздывая со взрывом. Яско прямо с дороги совершил длинный прыжок на обочину, в канаву, на дне которой зеленела трава.

Мина взорвалась, когда он еще летел в канаву – чуть осталось, Яско выругался мысленно: чего, собственно, задержался-то, клюв раскрыл, ругая бандеровцев? В следующий миг он мягко приземлился в траву, даже сам не поверил себе: неужели так бестелесно, бескостно, беззвучно можно обрести под собою твердую надежную поверхность? Выходит – можно.

Через минуту он поднял себя, выволок из ямы едва ли не за воротник и, пригнувшись, побежал дальше.

Наконец он увидел взрыхленный, срезанный, домягка обработанный осколками бруствер окопа, скобой окаймлявшего дальнюю околицу деревни, земляной накат, за которым сидели, пережидая стрельбу, четверо ополченцев. Пятый ополченец был ранен, лежал у их ног.

То, что бойцов не было в окопах, ничего не значило – пока идет обстрел, бандеровцы не полезут, не дураки, чтобы лезть под взрывы собственных мин, а вот когда обстрел прекратится, полезут непременно, рыча, ругая москалей, на четвереньках попрыгивают, поливая свинцовым огнем наши окопы.

Лица у ополченцев были черные – так измазались копотью, масляной гарью, землей, смальцем, вылетающим из стволов, что их в любой бы африканской стране приняли за своих. Белыми были только зубы да белки глаз, все остальное – будто почерпнуто в шахтерском забое.

Яско остановился, выбил из себя остатки рваного дыхания, выплюнул кровь, натекшую в рот. Двое ополченцев, сидевших у стены, наставили на него стволы автоматов.

– Чего тебе, мужик? – надсаженным голосом поинтересовался один из автоматчиков. – Плеваться сюда пришел?

– Нет, не плеваться, – Яско мотнул тяжелой от гуда в ушах головой. – Велено приказ передать – отступаем!

Автоматчик цикнул черными губами и проговорил восхищенно:

– Надо же, ничего не боится мужик! – в следующую минуту у него изо рта выкатилась дребезжащая свинцовая дробь, глаза, ярко поблескивавшие на угольно-потном лице, сделались злыми, словно бы наполнились железом, и вообще весь этот человек был сработан из металла. Дробь, срывающаяся с губ, обрела титановую поверхность, стала горькой и горячей. – Сейчас мы тебя завалим, чтобы никогда не приносил такие приказы.

– Не меня надо заваливать, а того, кто отдал этот приказ.

– Провокатор! – автоматчик решительно оттянул затвор «калашникова», ставя оружие на «товсь!»

Зашевелился раненый, застонал громко, будто телом своим поймал новый осколок, боль, обдавшая его, была нестерпимой, ополченец держался на последнем дыхании, готов был потерять сознание.

– Сто-оп, мужики, – просипел он через силу. В глотке у него что-то забулькало, словно бы он захлебывался… То ли слюной, то ли кровью – не понять. – Это наш, я его знаю. Бедовали… – в следующее мгновение голос был задавлен бульканьем, – вместе бедовали, вдвоём… Чуть на тот свет не отправились.

Сиплая захлебывающаяся речь была знакома Яско, он прислушался к ней, присмотрелся к раненому. Краем глаза засек, что ополченцы, возбудившиеся было, обмякли, распустили свои черные физиономии и отложили в сторону автоматы. Человеку, пролившему кровь в этом бою, они верили. И Яско тоже верил ему.

Больная, словно бы прочерченная пулей улыбка возникла на его сухих шелушащихся губах, он узнал поверженного ополченца, это был Вася-зэк.

– Я тебя узнал, Север, – едва шевеля ртом, шипя от боли, проговорил Вася-зэк.

– Чего с тобой случилось?

– Осколок.

– Куда попал? – спросил Яско, хотя мог не спрашивать – Васино плечо было плотно обмотано самодельным бинтом, нарезанным полосками из старой госпитальной простыни. В центре бинта вольно растекалось кровяное пятно – видно, осколок рассек артерию.

– Эх, Вася, Вася, – пробормотал Яско озабоченно, соображая, как бы Васе подсобить. Только одно может быть – тащить раненого к Скальпелю – ротному медику. Он тут же находится, в деревне, в подвале. А из подвала уже вместе со Скальпелем дать деру согласно приказу, озвученному командиром с позывным Касьян.

Только чего же черно-фиолетовые физиономии, наставившие было на него стволы «калашей», до сих пор этого не сделали? Обстрел пережидают? Так обстрелы здесь, в деревне, – штука бесконечная, если какой-нибудь бандеровец возжелает – может стрелять целые сутки напролет, пока мочевой пузырь у него не переполнится и штаны не потемнеют от мокра.

– Вася, поволоклись к медику, брат… Чем быстрее – тем лучше, – проговорил Яско тихо и настойчиво.

– Не смогу, – произнес Вася-зэк обреченно.

– А ты через «не смогу»… Давай ко мне на спину! – Яско, прислушавшись, не скрипит ли в небе мина, подгребся к раненому, присел на корточки. – Залезай! Тебя бандерлогам на радость мы здесь не оставим.

Вася-зэк шевельнулся, застонал с надрывом, словно бы у него внутри что-то лопнуло, сдавил зубы в одну линию, которую невозможно было разжать, погасил в себе и стон и надрыв, и плашмя упал на спину Северу.

Покряхтел Яско малость, подправил лежавшего на его горбушке бойца и, перекинув ремень автомата через шею, полурысцой двинулся по вспаханной осколками улице к дому, под крышей которого обосновался врач.

Расстояние, которое следовало пройти, было небольшое, метров четыреста, но взял Яско эту дистанцию с трудом – мины не прекращали сыпаться, словно вредные птицы, они перепархивали через линию соприкосновения, дальше неслись куда глаза глядят, и такой вот дуроломный, без четкой ориентации полет был особенно опасным: на бегу можно было получить подарок, который совсем не ожидаешь получить.

Выдохся Яско совсем: Вася-зэк хоть и был внешне невелик, тяжести особой не имел, мышцы у него совсем истощились, усохли, а пригнул Севера к земле так низко, что тот уже начал долбить себя коленями по подбородку. Лишь зубы щелкали противно. Больно не было, противно – было.

Пару раз приходилось сворачивать к размазанным по земле развалинам, к накрененным полурассыпанным стенкам, чтобы переждать минуты три-четыре, очень опасные, поскольку мины прилетали кучно, сразу по нескольку штук, а потом осколки так же кучно уходили в разные стороны, кромсали постройки, если только те на припыленных гарью участках земли еще стояли.

Как бы там ни было, Яско благополучно дотащился до врача, молодого парня с золотистыми усиками под горбатым казачьим носом и встревоженным взглядом: был он человеком невоенным и не знал, что в деревне происходит, какая складывается обстановка.

– Вот, раненый, – произнес Яско, влезая в тесное теплое помещение, пахнущее спиртом и мятой, подумал удивленно: «А мята-то тут при чем? Лучше бы пахло промедолом».

Тесное помещеньице это было обычной кладовкой, надстроенной над подвалом, имелась еще и боковая клеть, где, как выяснилось, лежали раненые. Раненых было трое.

Судя по тому, что Вася-зэк затих на спине и не двигался, он потерял сознание. Врач помог уложить его на пол, пощупал пульс, прислушался, словно бы мог пальцами засечь какой-нибудь внутренний звук, рожденный сердцем или легкими Васи-зэка, концы губ у него неожиданно скорбно поползли вниз. Он покачал головой.

– Чего случилось? – воскликнул Яско.

– Вот чего, – врач повернул голову Васи-зэка так, чтобы был виден его висок. На костлявом, с влажным углублением виске Васи-зэка краснела небольшая аккуратная точка.

– Что это?

– Осколок мины. Попал вашему товарищу в самое уязвимое место головы – в висок. Это самое нежное место…

Яско неверяще покачал головой.

– Быть того не может.

– Может. Еще как может.

– Чего же я ни хрена не почувствовал?

– Он умер мгновенно. Ни одного движения не успел сделать.

Вздохнул Яско понимающе: наверное, это судьба, у Васи-зэка она сложилась так. Обмануть ее мало кому удается, а может, и вообще никому не удается.

– Нам уходить надо, товарищ военврач.

– Я не военврач, а обычный гражданский терапевт. Даже не хирург.

– Неважно. Ни вас, ни меня бандеровцы в живых не оставят. Раненых тоже нельзя бросать, – Яско оглянулся неожиданно беспомощно, у него даже губы озабоченно задрожали. Провел рукой по пространству, словно бы рассчитывал наткнуться на чего-нибудь дельное. – На чем же их вывозить? А? Три человека… Вывезти надо обязательно, они еще пригодятся Донбассу.

У врача словно бы легкие перестали работать, он вытянулся и застыл в неподвижной позе – слушал, что происходит в деревне… Обстрел затих, мины больше не пели в воздухе своих опасных дребезжащих песен; раз поступил перерыв, то можно надеяться, что им дадут подышать хоть немного, – без оглядок на пули и мины, но в это Яско не верил: не дадут.

Скорее всего, бандеровцы сейчас полезут снова.

– Тележки какой-нибудь здесь не найдется? – спросил Яско. – Иначе нам кердык. Вместе с ранеными, – он стащил с головы берет – старый, заслуженный, который носил еще в батальоне морской пехоты, обтер им мокрое лицо. – На помощь к нам в этот глухой угол никто не явится.

– Есть тележка, – отозвался врач. Он перестал вслушиваться в пространство и пришел в себя, – даже покруче простой тележки. Так называемое кое-что. Пошли со мной! – он метнулся к двери, косо висевшей на одной петле, на мгновение затормозил. – Впрочем, оставайся пока здесь… С ранеными.

Врач ловко проскользнул через дверь наружу, а Яско переместился к раненым, лежавшим в боковом помещении, вход в которое был перекрыт пологом – широкой дерюжкой, прибитой гвоздями к косякам дверного проема.

– Мужики, готовьтесь! – объявил Яско раненым. – Сейчас эвакуироваться будем.

В ответ раненые зашевелились, засипели от боли, захлюпали ранами и носами, в мучениях не только боль допекает человека, но и слезы. Они льются ручьем, катятся, набиваются в рот, обжигают нестерпимой горечью; сдержать их невозможно. Яско думал, что сейчас бедолаги будут расспрашивать его, на чем они уедут и куда, но кроме сипения, хрипов да стонов, крепко зажатых зубами, ничего не услышал. А может, раненые просто не успели сосредоточиться, собраться с невеселыми мыслями и обрушить на него шквал вопросов. В это время за дырявой, пробитой осколками стенкой простудно закашлял мотор машины.

Вот и врач! Точно, это был он.

– Приказано отступить, – объявил врач, покосился на Яско, – ведь, наверное, это должен был объявить не он, а Яско, но Яско, как и Скальпель, тоже не был военным человеком в полном понимании этого слова, он – обычный пенсионер и, неожиданно преисполнившись пенсионерской важностью, подтвердил слова «начальника медсанчасти».

– Да, точно, – Яско покашлял в кулак, – есть такой приказ. Передислоцируемся на новые позиции. Генштаб принял такое решение.

Он откинул полог в сторону: не терпелось увидеть, что за мотоциклетно-автомобильное диво кашляет там с дырявым усердием? Оказалось, старенький, с ржавыми потертостями, внешне очень невзрачный автомобиль. Где-нибудь в средней России, на валдайских холмах или в примыкавшей к Уралу Пермской губернии эта машина была известна мало, а у некоторых водителей вообще вызывала пренебрежение – очень уж неказистая машинёнка, на коленке сработана, – но только не у Яско, это был старый «ЛуАЗ», выпускавшийся когда-то здесь же, на Украине, в городе Луцке, что в Волынской области, и относиться к нему с пренебрежением совсем не следовало. Яско хорошо знал, что такое «Луаз», на что тот способен.

На севере, где-нибудь в Архангельской области или в Карелии, машинку эту уважаемую ценили больше, чем любой американский внедорожник. Там, где американец запурхается, влезет в грязь по самые уши и в конце концов утонет в ней по крышу, «ЛуАЗ» пройдет без единого чиха, легко выкарабкивается из любой топи, одолеет всякую большую воду, в которой не смеют купаться даже плавающие танки – а вдруг утонут? Да, танки могут утонуть, но только не «ЛуАЗ». В какой-то энциклопедии Яско прочитал, что невзрачный автомобиль, собранный из деталей «запорожца», с ребристыми бортами, словно бы содранными с какой-то оцинкованной крыши, в свое время считался лучшим вездеходом в СССР.

Машины с более высокой проходимостью в Союзе не существовало. Да и в мире тоже.

– Йех! – Яско не удержался, поаплодировал старому вездеходу. – Где машину взяли, товарищ военврач?

– Я же не военврач, я сказал, – недовольно проговорил Скальпель и неожиданно улыбнулся. – Было немного времени, пробежался по местным сараям, – искал место для лазарета, вот и нашел этого чебурашку. Что, не годится?

– Наоборот, очень даже годится. Грузимся быстрее, сюда уже бандеровцы идут. Скорее!

Погрузились быстро: раненые не стонали, не роптали, не шипели от боли – терпели. Славяне – вообще терпеливый народ.

– Отчаливаем! – выкрикнул доктор.

– А двухсотый? Вася-зэк? Как быть с ним?

– Отчаливаем! Иначе сами станем двухсотыми.

Этот «ЛуАЗ» был преподнесен им, словно бы блюдце с голубой каемкой, если бы не автомобиль, раненых спасти б не удалось, и сами вряд ли бы спаслись. Когда выехали на улицу и Скальпель надавил на педаль газа, вслед прозвучало несколько автоматных очередей – бандеровцы находились уже недалеко. Впрочем, пули не достали машину. А подствольник тем более не достал бы.

– Терпите, братцы! – не оборачиваясь, выкрикнул врач раненым. – Тряско будет! – Круто вывернул руль, обходя неглубокую, но опасную воронку, взломавшую твердое земляное покрытие укатанной деревенской дороги. Такая невинная на вид выбоина могла переломить пополам не только ребристую машиненку, но и стальной бронетранспортер, способный выдержать.

Врач оказался хорошим водителем, рассчитывал всякое расстояние до метров, до пядей земли в два-три десятка сантиметров, и старый разбитый луазик покорно выполнял его команды, почти «повисая колесами над обрывом», как выразился бы сын Яско Валера…

В общем, как бы там ни было, они благополучно ушли из деревни. И раненых вывезли.

Вечером, когда определились на ночевку в прочном, с кирпичными стенами сарае, бывшем у хозяина, по-видимому, мастерской, обжитом предыдущим взводом ополченцев, выдвинувшимся на передовую, заменив на ней остатки роты Касьяна, Яско стащил с себя разгрузку, набитую автоматными рожками, потом грязную в порезах куртку, стал снимать тельник, а тельник не снимался, – приклеился к телу. Ну словно бы его гвоздями приклепали к живой коже… И только когда возникла боль, нехорошо обварила бок, он понял – его зацепил осколок. Кровь запечатала рану, высохла, полосатая тельняшечья ткань приклеилась к телу. Усталость сковала его движения, стиснула тело, Яско почувствовал: ни руками, ни ногами он двигать уже не может, все, уже подошел край, «колеса повисли над обрывом», и он уснул, так и не стащив с себя тельника. Почти мгновенно погрузился в темную клубящуюся муть, в которой острыми высверками, похожими на светящиеся трассирующие пули, выскакивающими из ствола «калаша», возникали розовые пятна, уносились в глубину сна.

Очень хотелось всплыть на поверхность, глотнуть немного воздуха, очистить легкие от нагара, но кто-то держал его за ноги, не пускал, более того – тянул, тянул на дно омута. Яско во сне хрипел от усталости, бормотал что-то, пробовал по телефону позвонить Наде, но все попытки срывались, и это рождало внутри надсаженный стон… Он пробовал проснуться, но не мог – совсем не было сил, того, что осталось, даже не хватало на жизнь, на простые движения.

Усталость продолжила тянуть его на дно.

Перевязку Северу сделали утром. Осколок пробил бок почти по скользящей, главное, он не нырнул в грудную клетку, в глубину, не потревожил там ничего, а задев ребро, надсек его и вновь выскочил наружу. Так что потери были малые, хотя крови вышло много, она залила весь бок, стянула его, будто затвердевшим клеем, и высохнув, почернела.

Появился доктор, с которым они вывозили раненых, извлек из своей сумки с широким наплечным ремнем пластмассовую банку с живительной мазью, смазал ею оба отверстия, оставленные осколком, входное и выходное. Мазь быстро заглушила нытье, прочно обметавшее проткнутый осколком бок, на смену воспаленному нытью пришло ощущение прохлады. Прохлада – это хорошо, это рождало внутри человека спокойствие, заставляло вспоминать что-нибудь хорошее, даже забавное из прошлого, естественно.

– Вечером надо будет смазать еще. Утром я снова приду, – сказал врач.

Бандеровцы тем временем очнулись, разомкнули от сна веки, из пустых консервных банок похлебали кофе, поматерились минут двадцать, заменив матом утреннюю молитву, и, стуча подошвами берцев, потопали на передний край.

Кое-кто из них с переднего края этого – изрытого, рваного, политого кровью, – в проклятую свою полевую квартиру уже не вернется. Где бы она ни располагалась – в бетонном бункере или пропахшем винной тухлятиной доте. Какая-нибудь мать обязательно взвоет, кляня все на белом свете, когда получит известие о смерти своего упрямого сына, связавшего себя не с теми людьми, это Яско хорошо понимал. Отступление вчерашнее, когда из разбитой деревни им пришлось удирать на луазике, – хорошо, что раненые хоть вместились в трескучую местную машиненку целиком и все остались живы, хоть тут-то он не будет ругать себя, – было незначительным, скорее для выпрямления линии сопротивления, чтобы какой-нибудь участок обороны не превратили в котел. А котел сотворить просто, главное – отрезать путь к отступлению и накинуть позади на кишку шнурок да завязать узел – вот и вся работа. Жаль, тело Васи-зэка не вывезли.

Что любопытное отметил Яско – отдельно стоящий сарай. Чуть покосившийся, с покатой крышей, темный от возраста, но еще крепкий, хорошо промытый дождями, промороженный морозами, обдутый ветрами…Точно такой же сарай встретил здесь его, на земле донецкой, когда он приехал сюда впервые. Та деревня была целиком превращена в пыль, изрыта воронками, ни одного дома не сохранилось, ни целого, ни полуцелого, а вот сарай сохранился. Артиллеристы специально не трогали его, сарай у них был ориентиром для прицеливания, точкой отсчета, от которой можно танцевать, наводя тяжелый крупнокалиберный ствол на цель.

И вот какая досадная штука, можно сказать, гадость – если не станет этого темного, сливающегося с такой же темной землей сарая, то и ориентира, от которого можно оттолкнуться, внести поправку в полет снаряда, не будет. Была бы воля Яско, он бы нашел этих артиллеристов и вогнал их дурные головы им же в животы, в переваренную еду – пусть смотрят на цель через свои пупки. Или сквозь щели в пупках – кому как хочется, в общем.

Все деревни здешние, все до единой, через которые была проведена линия соприкосновения, походили друг на дружку, как в худом, многократно повторяющемся сне, из которого невозможно было выкурить злодеев, – они, правда, пропадали на какое-то время, но потом возникали вновь, били из пушек, крушили все подряд… Во многих поселениях, попадавшихся ополченцам, имелись одинаковые сараи, словно бы их строили по одному, сработанному кем-то из народных умельцев, чертежу, и во всех из них обязательно оставались целыми сараи, расположенные на самом краю, на линии околицы.

Окоп, который было велено защищать Северу с двумя напарниками, был длинный, неровный, в нем только дверей не было, все остальное было, пахнул сыростью, прелью корней, закисшей кровью, чем-то таким, что могло быть только на кладбище и распространять вокруг себя сложный органический дух, – через двадцать минут Яско остался в окопе одинешенек, как перст в поле. Одного напарника Касьян отправил в штаб выпросить хотя бы пару ящиков «вогов», чтобы было чем отбивать атаки, вторым заткнул дырку в линии обороны посреди деревенской площади. Мало было народа в роте, очень мало.

Минут двадцать прошли в относительном спокойствии, но потом за обглоданным, порезанным осколками перелеском неожиданно раздался громкий чпокающий звук, словно бы из гигантской бутылки выдернули пробку, в воздухе что-то просело и послышался звук летящей мины. Похоже, и миномет и сама мина были заморскими, – добра этого на украинской земле набирается все больше и больше.

Цель всякой мины либо снаряда можно определить по звуку, как и угадать – твоя это смерть приближается или нет? Опытные бойцы делают это безошибочно, начинающие обычно дергаются. Яско прислушался к ноющему звуку приближающейся мины «Не моя, – возникло в мозгу спокойное, – разорвется метрах в пятнадцати от окопа». Так оно и вышло, мина всадилась носом во влажную проплешину примерно в двадцати метрах от бруствера, взбила густой фонтан черной мягкой земли, обсыпала все вокруг липкими, пахнувшими навозом кляксами, смешанными с крошевом, похожим на козий горох.

Пауза была недолгой – снова раздался чпокающий звук и в воздухе возникла следующая мина. Как в кино, – слишком уж все выглядело нереально; да и само действие происходило заторможенно: кино и кино, только очень печальное и опасное кино, способное лишить человека дыхания.

«И эта сковородка – не моя, – возникло в мозгу встревоженное, – но ляжет ко мне ближе, чем первая».

Он словно бы провидцем сделался по части полета мин, угадывал безошибочно, куда полетит та или иная тяжелая хвостатая игрушка, забава горластых дядек с нашитыми на рукава желто-голубыми нашлепками, к детям относящимся так же плохо, как и к взрослым. Вторая мина, почти незримо вытаяв из тяжелого серого пространства, вертикально всадилась в землю метрах в пяти от окопа. Яско едва успел нырнуть вниз, под бруствер.

Звук взрыва растаял в земле – был почти полностью погашен плотью размякшего чернозема. Яско тут же приподнялся и резко помотал головой, словно бы хотел вытрясти из ушей козий горох, который, как он уже засек, также водился в здешней почве. Ох, как хотелось ему, чтобы на этом закончился полет мин, их вертикальные рывки и взмывы в верх, к облакам, в полете невидимо переламывающиеся на высоте и заканчивающиеся косым пикированием. Хватит бить по окопу Яско, все равно тут, кроме него, больше нет никого, и вообще народу у ополченцев осталось совсем немного…

А с другой стороны, вы все равно не успокоитесь – бейте, бейте… В Яско вы не попадете. Вот вам, – он сложил из трех пальцев популярную фигуру, направил ее в сторону ободранного леска, будто ствол некого стратегического оружия, покрутил из стороны в сторону. Вот вам! Третий чпокающий хлопок насторожил его. А вот эта бандура – самая серьезная из всех. Он сжался в комок, напружинил мышцы, словно бы мог отбить от себя летящее железо, начиненное вонючей взрывчаткой, сполз вниз, на дно окопа. Здесь, конечно, не мешало бы иметь углубление, чтобы можно было бы втиснуться в него, сохранить себя, но углубления не было. Осталось одно – что выпадет на его долю, то и выпадет, придется принимать как указующий перст… Судьбу не обмануть, Яско не знал таких людей, кому бы это удавалось.

Мина врезалась в бруствер прямо над головой Яско, возьми чуть дальше совсем немного, на метр всего – и упала бы прямо в окоп, – но не дотянулась, хотя рванула так, что ему показалось: у него лопнул череп. С костяным грохотом он вдавился теменем в бок окопа, стараясь ввинтиться в землю, не одолел и уперся в жаркую багровую темноту.

Очнулся от гула в ушах. Ощупал голову, стараясь понять, все ли на месте. И вообще, на этом ли свете он находится? Одно ухо у него уже совсем не работало, ничего Яско не слышал, из второго текла кровь. Надо бы прийти в себя, на ноги опереться, к соседям сходить, у них хотя бы нашатыря понюхать – все в голове сделалось бы свежее. Во рту было что-то твердое, словно бы он зубами ухватил кусок железа или пробовал разгрызть отвалившийся во время падения зуб.

Сплюнул себе в ладонь. Кровь. Красная, даже очень красная, в ней ничего твердого не плавает. Ни обломленного зуба, ни обкатанного дождями кремешка, каких много лежит вдоль здешних тропок – светятся крохотными янтарными пятнышками на утоптанном черноземе. Наверное, и в полях, многократно перевернутых плугом, этот кремешник тоже имелся. А может, он вообще там размножается… А?

Он все-таки сумел подняться и, опираясь на бок окопа, заваливаясь на него, всаживая в землю пальцы, переместился к своим соседям – сам не понял, как доковылял до них, хромая сразу на обе ноги, останавливаясь по пути – у него почему-то перестали работать ноги. Делались в коленях легкими, гнущимися в разные стороны, не способными подчиняться, и Яско отдыхал, выжидал момент, когда сможет двигаться дальше.

Соседями его были два молоденьких белобрысых пулеметчика с гибкими петушиными хохолками, трясущимися на голове. Оба были без касок, жаловались Касьяну, что железо мешает им воевать, садится на макушку, давит и до точки плавления разогревает кости. Темя становится мягким.

Вместе они составляли полновесный огневой расчет.

– Жив, сосед? – обрадованно воскликнул один из пулеметчиков, увидев Яско. – А то мы за тебя переживали – очень уж лихо бандеры мины кидали. Видать, тебя засек ихний наблюдатель.

Яско, вздыхая надсеченно, подскребся к пулеметчикам, опустился на дно окопа: речь их, то, о чем говорили эти белоголовые ребята, он едва слышал, лишь отдельные слова пробивались сквозь вату онемения, провел рукою по щеке, стер кровь, потекшую из уха. Посмотрел на ладонь. Недовольно подергал ртом, будто видел кровь впервые, отвел глаза в сторону.

Один из пулеметчиков – тот, который спрашивал, жив ли он, выдавил себя из гнезда, перекатился к Яско, взял его за руку – засомневался в том, что тот слышит.

– Может, помощь нужна?

Яско отрицательно покачал головой, – пулеметчику стало понятно, что гость их окопный кое-что все-таки слышит… Не все, конечно, частично, но все-таки слышит, что уже хорошо. Пулеметчик отстегнул от пояса фляжку с водой, – роскошная была фляжечка, трофейная, в плотной брезентовой обтяжке с фирменными кожаными нашлепками; какой-то бандеровец пил из нее самогонку, пока не расстался с посудиной, Яско немо взглянул на пулеметчика.

– Вода, – пояснил пулеметчик, – чистая. Еще даже холодная. В штабе набрал из кулера.

Яско взял фляжку, про себя отметил, что пальцы рук у него дрожат, как бы не выронить эту нарядную поделку, – придержал фляжку, взялся двумя руками, поднес ко рту. Сделал один крупный глоток, за ним второй. Поболтал водой во рту.

Губы у него раздвинулись в сплюснутой улыбке, словно бы он попал в давильню, да и не улыбка это была, а гримаса, рожденная болью и грохотом, сидевшим в нем. Яско наклонил голову благодарно, протянул фляжку пулеметчику. В это время раздался заполошный крик.

– Танки! – Яско этот крик тоже услышал. Он пробился сквозь слой ваты, либо земли – не понять. Пулеметчик поспешно метнулся к напарнику.

Из лесочка, который и без того был ободран, раздавлен, выкатились четыре танка, подмяли несколько хилых, наполовину мертвых осиновых стволов и окутались дымом, грязью, сухой листвой, дали залп. Дали вразнобой, дробно, в один звук выстрелы не слились, в то же мгновение взревели моторы, от этого убойного рева земля затряслась даже в окопе пулеметчиков.

Снаряды прогудели над позицией роты Касьяна свою песню, их даже было видно – серые, дымные, и ушли на восток, в накапливавшие влагу дождевые тучи. За ротными окопами рявкнули пушки – так же нестройно, вразнобой, один за другим, положили снаряды в лесок, добавив в него беспорядка, подняв несколько деревьев кореньями вверх. Яско привстал, оперся спиной о стенку окопа, пошевелил лопатками, словно бы хотел зацепиться ими за какую-нибудь ломину либо выступ, подняться еще малость, чтобы видеть, что происходит.

Танки выкатывались из лесной дранины снова. Яско увидел их, отплюнулся. Жалко было молодые общипанные деревья, – похоже, это была организованная лесопосадка, заложенная еще в советскую пору, – молодые стволы только летели из-под гусениц в разные стороны, превращались в щепки, в ничто, и такая ненаказуемая глупая расправа над природой вызывала вопрос – до чего же мы докатились, люди?

Если бы «калашников» мог дотянуться до лязгающих, плюющихся черным выхлопом машин, причинить им урон, Яско тут же бы всадил в крайний танк магазин без остатка, целиком, но «калаш» не достанет, а вот «сорокапятка» Великой Отечественной войны достала бы, показала бы этим гадам, как беречь зеленые насаждения. В Воронежской области лесов мало, больше – узкие березовые колки вдоль дорог, ещё степи, украшенные курганами, в которых спят древние воины, да ровные, как стол, поля, дающие людям неплохой хлеб. За каждое деревце народ держится обеими руками, всякое растение обихаживает, сдувает с него пыль, сберегает…

Второй залп также был для бандеровских танкистов удачный – свои снаряды они отправили в тыл ополченцам, а может, и в какой-нибудь близлежащий городишко без помех, а вот когда они выкатились на третий залп, из-за окопов спаренно, очень слаженно ударила пара пушек, и танк, находившийся в центре шеренги, заполыхал так, что низкая наволочь над землей сделалась красной.

Танк дернулся, с него сдвинулась, неуклюже заваливаясь набок, башня, внутри машины громыхнул взрыв, потом дружно, один за другим стали рваться боеприпасы. Яско картины такой раньше не видел. Невольно вспомнилась Камчатка, тамошний пожар, слизнувший весь запас снарядов, который имелся на полуострове, – случись что, пушкарям пришлось бы стрелять шоколадными батончиками, купленными в ближайшем магазине.

Бандеровцы тоже не были готовы к такой развязке, оставшиеся танки потащились назад и растворились в лесу. Хоть и жидок был этот лесок, прозрачен, светился насквозь, а танки сумели в нем исчезнуть.

Сбитая набок башня сдвинулась снова, почти достала орудийным стволом земли, – велика была сила взрывающихся внутри танка опасных железок, в расширившуюся прореху полезло пламя, выковырнуло оттуда что-то черное, спекшееся… Яско понял – горящий танкист. Захотел спастись. Только вряд ли он спасется – уже, считай, сгорел.

Танки исчезли, снаряды перестали рваться. Сделалось тихо. И в атаку никто не шел – задумались бандеровцы.

Думали недолго, минут тридцать, не больше, на большее мозгов не хватило, но потом, видать, начальство появилось, у которого мозгов было на пару извилин больше, подогнало боевиков:

– Вперед!

Те двинулись вперед. На четвереньках, Яско таких атак не видел – не доводилось еще. Опасливо обогнули догоревший танк, показались на окраине леска. Вот один высунул физиономию из-за обугленного, наполовину рассыпавшегося куста, огляделся, аккуратно втиснулся назад, в пространство.

Тишина не должна была обмануть их, но все-таки обманула – видать, у тех, кто находился по ту сторону разделительной линии, стаж пребывания в здешних местах имелся, но опыта они еще не набрались. Вот такие это были воины.

Прошло еще несколько минут, и грохот поднялся такой, что хоть затыкай уши, но все будет бесполезно – барабанные перепонки обязательно полопаются.

Дальше произошло непредвиденное. Можно сказать, бытовое, больше имеющее отношение к суповой миске и алюминиевой ложке, на которой острием ножа было выгравировано «А.Я.». Народ обычно спрашивал: «Это чего у тебя, боец, в ложке прячется? Русский алфавит?»

Яско захотелось в туалет. Очень захотелось. Похоже, наступили последствия того, что оставила мина.

В себя-то он более-менее пришел, даже выглядел бодро, но эта бодрость только внешняя, а внутри все сжимается от какого-то странного электрического звона. Впрочем, вопрос был в другом. Его прижало так, что содержимое желудка скоро полезет наружу через ноздри. Нелады! А тут бандеровцы еще решили отыграться за неудавшуюся атаку танков, мины посыпались на ополченцев густым дождем – не продохнуть. Грохот, вой, шипение разлетающихся осколков, пласты дыма, сквозь которые ничего не разглядеть – темная спрессованная вата, огонь, ползущий по земле.

– Держитесь, ребята! – Касьян попытался перекричать грохот боя, но только захлебнулся – не вышло это. – Сейчас попрут. – Увидев съежившегося Яско, наклонился к нему. – Ты чего, Север? Занемог?

Яско отрицательно покачал головой.

– Чего тогда?

– Прихватило – мочи нет! – Яско приподнялся, глянул через тыловой срез окопа наружу. Там был виден туалет с открытой дверью, до него было бежать метров пятьдесят.

– А-а! – Касьян все понял. – У нас, где я был раньше, с этим справлялись просто. Выкладывали то, что надо, на лопату, а потом продукт желудочного горения отправляли в сторону врага. Пусть едят и давятся, – ротный выплюнул под ноги черную слюну. – Так поступай и ты, Север.

– Н-не могу, – Яско оглянулся на сортир, так манящий всякого страждущего своей открытой дверью.

– Ну тогда… В общем, поступай, как знаешь. Лопата, ежели что, вон, – Касьян ткнул в глубину окопной линии, – у пулеметного гнезда.

Лопата стояла наготове у пулеметного гнезда, Яско ее уже приметил. Вид у нее был командирский, – столь же призывный, как и у двери гальюна. Дверь была инвалидная, скоро её доломают окончательно.

Выгадав, когда между минами образуется интервал, Яско закинул ногу на тыльную сторону окопа, поскольку она была ниже лицевой части, благополучно переместился на нее и по-пластунски пополз к сортирному домику, когда-то заботливо побеленному хозяйкой, а сейчас неряшливо закопченному, с дырами в боках и наполовину продавленной крышей. Кроме сортира от бывшего поместья ничего не осталось, даже печной трубы.

Труба была срезана крупным снарядным осколком, печь, смыкавшаяся с ней, – как и положено, – обрушена. От кухонного хозяйства остались лишь разбитые чугунки.

Плохо, что минные осколки идут низко, режут все, что растет выше спичечного коробка.

Тем не менее Север благополучно дополз до заветного домика с гостеприимно перекошенным входом, автомат определил у двери, поставив его стволом вверх, под углом, чтобы не свалился и вообще случайно не выстрелил, и с облегчением вздохнул.

Какая к шутам может быть лопата, когда в этом домике так комфортно, – можно не только нужное дело сделать «с чувством и с толком», а даже помечтать о чем-нибудь, вспомнить свое прошлое или задуматься о будущем – в общем, выбор был…

Когда сеанс тесного общения с природой подошел к концу, Север снова запаковался на все пуговицы и молнии, навесил на грудь лифчик и тем же испытанным способом, что и сюда, двинулся в обратный путь.

Добрался благополучно – ни один осколок не пропищал над ним, пока он полз назад, а вот когда спрыгнул в окоп, случилось непредвиденное – мина угодила точно в сортирное строение. В воздух полетели не только доски, из которых оно было сколочено, не только деревянная перемычка с вырезанным в виде сердечка очком, вися над которым, он только что трудился, но и содержимое ямы.

Чего только на войне не бывает. В воздух взметнулось душистое одеяло цвета назема с рыжиной, брызгая каплями, перелетело через ополченский окоп и начало планировать в сторону внезапно притихшего леска – видать, природа не ждала атаки, какая еще никогда не была отмечена в истории войны.

Бандеровцы, ожидавшие в леске момента, когда можно будет снова навалиться на ополченцев, поспешно повернули в свой тыл, надеясь выскользнуть из зоны поражения – из-под этого жидкого одеяла, но не успели, слишком уж мина была мощная, более чем 120-миллиметровая. От такой не уйти, а от взрывной волны ее – тем более.

В общем, можно представить себе, какой переполох бандеровцы подняли в своем тылу, – вонючий переполох. Правда, к какому виду войны можно причислить случившееся, никто не знает. Наверное, все-таки к разряду ядерных или серьезных биологических войн. Яско, подумав немного, пришел к второму выводу.

А вообще, повторюсь в пятнадцатый раз, на войне всякое бывает. В том числе и такое, что только что произошло. Ничего смешного в этом нет. Нету, граждане-товарищи!

После орошения, под которое угодили бандеровцы, – по воле своих же артиллеристов, они более двух часов молчали, ни о каких атаках не помышляли, – отмывались, оттирались, чистились, лили на себя целые пузырьки одеколона, наиболее опытные поливались самогонкой, понимая, что мутно-молочное зелье будет в смысле запаха позадиристее одеколонов «Шипр» и «Гвоздика», и были правы. А уж потом, отмякнув, приведя себя в порядок, попробовали сходить в атаку.

К ополченцам как раз пришло еще одно подкрепление, в длинном, уже почти обжитом окопе сделалось веселее, – атаку благополучно отбили, а утром, на рассвете, был получен знакомый приказ: «Отступить».

Не хватало людей, чтобы держать линию соприкосновения, и это было печально, у некоторых ополченцев даже губы дрожали от обиды, но делать было нечего: лучше отступить, чем потерять людей.

Можно было, конечно, не пятиться, а держать позиции до последнего, но тогда бы выбили всех ополченцев, и все равно пришлось бы уйти. Потеряв людей.

Небо было угрюмым. С вкрадчивым, почти беззвучным шорохом с высоты сыпался дождь. Был он такой едкий, что проникал внутрь одежды через нитяные строчки, холодил тело. Невеселая штука – покидать окоп, к которому привык, как к дому родному.

Наступила пора съездить домой, в Россию, хотя упаси Господь сказать какому-нибудь донбассцу, что тот живет не в России – с кулаками кинется, и будет прав. Земли здешние, донецкие, – исконно российские, незаконно переданные Украине при перекраивании карты. При царе Украина была Россией, называлась Малороссией, так что поводов для разделения у современных революционеров, которые максимум что освоили, так злобствование на пределе возможностей, да еще освоили мастерство не промахиваться при подтирке задницы бумажкой в туалете, у опытных ребят промахов не было. Если бы не появились западенцы, то и ситуация нынешняя не раскрутилась бы.

Перед отъездом Яско нашел Студента. Спросил, доброжелательно щурясь:

– Ну, как живешь, Женя?

– Да ничего, дядя Толя. Живу, хлеб жую, стреляю, когда вижу цель.

– Собирайся! Через пару суток выезжаем.

– Куда?

– На Кудыкину гору. Для начала в Москву, потом – по своим квартирам: ты в Новокузнецк, я в Острогожск.

– Не заругают?

– Не заругают. Я уже обо всем договорился. Проездные бумаги выписаны, деньги на дорогу приготовлены. Готовься, Студент!

Студент задумчиво пошмыгал носом. Интересно, в чем причина, почему Студент сопли так медленно передвигает с места на место? Может быть, в какую-нибудь девочку из санитарного отряда влюбился или в волонтершу… Их вон, много приезжает из России с гуманитарной помощью.

– Не шмыгай носом, не шмыгай. Приказ обратной силы не имеет, так решило командование.

Еще пару раз хлюпнув ноздрями, Студент подчинился тому, что требовал от него Север, и покорно наклонил голову.

– Вот и хорошо, – сказал Север.

Два дня на сборы – это очень много, студенту Старикову хватит пятнадцати минут, а может, и того меньше – все его имущество вмещается в обычный полиэтиленовый пакет, а наиболее ценные части его – в носовой платок.

Задержка была в другом – не каждый день ходили машины от ополченческого штаба к контрольно-пропускному пункту российской границы, это дело было расписано на бумаге и одобрено отцами-командирами: бумаженцию украшала размашистая кудрявая подпись с множеством завитушек и петель, очень похожая на лихой росчерк директора какой-нибудь шахты. Яско на сборы тоже времени не надо было – он не обогатился ни трофеями, ни фронтовыми сувенирами, ни деньгами, ни тряпками – ничем. Только боевыми царапинами, которых худо-бедно, а полдесятка уже наберется.

Через два дня Яско поднял Студента в шесть утра, задолго до рассвета – Женька спал в пристройке, подпиравшей штабной домик, согнувшись в большой бублик, выставив наружу бледное хрящеватое ухо – на тот случай, чтобы быть в курсе всего происходящего даже во сне. Молодец Женька, из него вырастет настоящий солдат. Но это потом… А пока ему надо учиться, надо институт одолеть, может быть, даже семьей обзавестись.

Когда смотришь на таких людей, как Женька Стариков, в душе происходит какое-то странное перевоплощение, в ней возникает и восторг, и боль. Восторг оттого, что на защиту Донбасса поднимаются люди совсем молодые, еще не созревшие для борьбы, – по этой же причине возникает и боль, – а вдруг их убьют?

Это Яско можно не беспокоиться, убьют его или нет, он свое уже прожил, повидал столько всего, сколько иные даже в сто лет не видят, жалеть ему не о чем, а вот Женьке есть чего терять… Ему еще жить и жить надо.

– Женька, вставай! – Яско приподнял голову Студента вместе с подушкой, подержал на весу. Встряхнул. – Просыпайся! Машина уже ждет.

Сладко спал Женька Стариков, очень сладко. Вот что значит – находится не в окопе, не встряхивается, не просыпается при писке каждого осколка, там он мигом бы протер глаза и выставил холодный ствол «калаша» на бруствер…

А тут лишь чмокает губами, фыркает, шевелит носом и просыпаться не хочет. Яско со вздохом покачал головой, но мягких, аккуратных попыток разбудить Студента не прекратил.

Наконец тот проснулся, и через десять минут они уже сидели в обычной машине-вахтовке, в самодельном коробе, поставленном в кузов, и нахохленные, по-птичьи втянув головы в плечи, угрюмые, рассекали на «ГАЗ-66» зябкое предутреннее пространство, направляясь к границе.

Тоскливо, тонко и назойливо подвывал мотор машины, объезжавшей канавы и с ходу берущей бугры, потом сбавлял тон, – это означало, что машина съезжала с дорожных взлобков едва ли не на заду… Водитель спешил – ему надо было поскорее, засветло вернуться назад, так велело начальство.

В полудреме своей Яско кое-что видел, – погружался в сон и тут же выскакивал из него, словно бы из стылой осенней воды, – но успевал тем не менее засечь неширокую тихую улочку, освещенную солнцем, добротные бревенчатые дома, темные от возраста, ласточек, низко летавших над землей – признак того, что будет дождь. Значит, во сне он видел лето.

Наверное, это была одна из острогожских улиц, отмеченная им когда-то лет десять – пятнадцать назад, в июне-июле, и осевшая в памяти.

Женька с позывным Студент тоже, наверное, видел что-то в своей полудреме, но что именно видел он, Северу не было дано угадать, – об этом надо было спрашивать у самого Женьки.

Москва удивила Севера своей беззаботностью, модной вольностью, отсутствием троллейбусов, которые уступили место электромобилям, большим количеством ресторанов, кабаков, кулинарных подворий, трактиров, даже шалманов, из которых вольно плыли вкусные запахи: похоже, в столице нашей Родины научились отменно готовить блюда русской национальной кухни. И не только русской национальной, – здесь, если понадобится, легко сварганят и знаменитый фондю, и суп из акульих плавников, и антрекот из мяса мамонта, добытого в насквозь промерзших тысячелетних ледниках Якутии, с луком и укропом, и нежную ливанскую пасту хумус, которую готовят из нута – крупного турецкого гороха…

Давно не был Яско в Москве, не думал, что она его так удивит, но город расстарался, использовал все возможности, чтобы удивить двух отпускников, прибывших с поля боя.

Женька рассматривал Москву с широко открытым от восторга ртом: что есть здесь, в его родном Новокузнецке нет, и вряд ли будет, – не дотянуть тамошним отцам города до отцов здешних.

И день выдался ласковый, редкостный для второй половины осени, с таинственным, улыбчивым, хотя и робким солнышком, – на светило словно бы была натянута полупрозрачная папиросная бумага. Тепла от солнца не было никакого, но душу оно грело – и это радовало Яско. А уж что касается Женьки Старикова, то он даже плясать был готов.

Деревья, украсившие в городском центре тротуары, были в конце грядущей непогоды, холодов и мокроты обтянуты сетками, чтобы ветры не растрепали ветки, машины бодро скользили по пространству, издавая слаженный негромкий гул и вызывая у Женьки завистливую улыбку: он любил автомашины – и первой крупной покупкой, которую сделает в своей жизни, будет авто.

Пусть старенькое, пусть одноногое, пусть хриплое и одышливое, – он все сделает, чтобы выглядело оно, будто только что с конвейера, почистит и отлакирует корпус, навесит три недостающие ноги и насадит на них хорошую качественную резину, подлечит, выправит легкие, уберет хрипы, движок станет работать почти беззвучно… Эх, мечты, мечты! Мечты Женькины…

– Ну, как тебе наша золотоглавая?

– Во, дядя Толя! – Женька вздернул большой палец правой руки восторженным торчком. – Я вообще, возьму и подумаю, не перевестись ли мне сюда учиться?

– В чем же дело? Конечно, стоит перевестись. Тут и образование на пару ступеней выше, чем в Новокузнецке.

Женька на это выгнул бровь крутой дугой, в уголках глаз возникли вопросительные лапки.

– Я имею в виду уровень образования, Женька, – пояснил Яско. – Так, кажется, говорят умные люди? А ты чего имеешь в виду? Силу звука на дискотеках? Качество басов и писклявость высоких нот?

Женька неожиданно смутился.

– Ладно, проехали, дядя Толя!

В Москве они провели два дня – полновесных, с вкусными обедами в недорогих пельменных, где пельмени делали размером с пуговицу для пиджака, а для любителей кулинарных изысков – вообще не более рубашечной застежки, в баре «Жигули», с холодным пивом, которое заедали рыбцом, доставленным с Азовского моря, со стейками из северного клыкача, и нежной, тающей во рту семгой…

В общем, в Москве имелась еда, на которую можно было положить глаз, как и места, где иногородние любили отводить душу… А через два дня Яско повел Женьку на Ярославский вокзал, откуда поезда ходили в Сибирь.

Погода за два дня изменилась. С облаков теперь падал крупный мокрый снег, шлепался тяжелыми лепешками на землю, иногда возникал ветер – неожиданный, пробивающий тело до костей – насквозь, как бандеровская заточка, вверху, над облаками, возникали железные звуки, будто некие деятели с большой дороги точили свои ятаганы и пробовали их на прочность.

Неуютно было. Пассажиры, которые вместе с Женькой ехали в одном поезде, норовили скорее нырнуть в вагон и там замереть – очень уж вредный выпал сегодня день, хуже не придумаешь, – лишь переждав несколько минут, они начинали шевелиться. Оживал народ.

– Значит так, Студент, – Яско с силой сжал Женьке плечо, тот чуть не вскрикнул от боли. – Езжай к себе в институт, приводи зачеты с экзаменами в порядок – чтобы все было тип-топ, понял? Найди себе красивую девчонку, женись на ней – это в условиях войны штука нужная: вдруг убьют? А после тебя должен остаться сын, понял? Институт закончи – чтобы корочки дипломные были на руках. После этого можешь приезжать на фронт. Но если приедешь раньше, имей в виду – я тебя застрелю лично. Рука не дрогнет, понял?

В ответ Женька ничего не сказал, лишь усмехнулся печально. Потом, когда вокзальное радио, забитое снегом, прохрипело что-то невнятное, потянулся к Яско.

– Спасибо тебе, дядя Толя. И прежде всего за науку.

– Да будет тебе! Какая тут наука! Видишь врага – бери его на мушку, вот и весь коленкор. А ты – наука, наука…

Яско сдул с носа мокрую снежинку.

– Ладно, дуй в вагон, не то еще простудишь чего-нибудь. А в наших войсках это не положено, понял?

Что-то он слишком часто стал произносить это липкое словечко «понял». Понял да понял… К чему бы это? Раньше этим словом он особо не баловался, а тут прилипло, как дурная детская «поговорилка».

Он стоял минут десять около вагона, не уехал, ловил губами снег с дождем, щурился, глядя в окно на Женьку, а тот стоял внутри вагона и с той стороны, через стекло смотрел на Яско и так же щурился. Интересно, чего он щурится, ведь находится в тепле и в вагонном уюте, дождя со снегом там нет.

Через семь минут поезд неторопливо, почти беззвучно тронулся с места, Яско проводил взглядом последний вагон, украшенный парой предупредительных рубиновых фонарей, поднял воротник куртки – сделал это запоздало, за шиворотом уже хлюпала вода. Настроение было такое, что неплохо бы заглянуть в какой-нибудь теплый подвальчик или шалман, опрокинуть пару стопок водки и закушать селедочкой. Таких шалманов вокруг площади Трех вокзалов полно, даже более чем полно, пальцев двух рук не хватит, чтобы посчитать, но Яско туда не пошел…

Геннадия Андреевича в заснеженном лесном поместье не оказалось, находился в городе, заседал в Госдуме либо где-то еще. Яско без особых проблем добрался до своего жилого домика, который вспоминал часто, когда находился в донбасских окопах, думал, чего же будет делать тут, если вернется, но этого на фронте никогда нельзя загадывать, говорить и думать можно, когда вернешься, и никак не ранее, это табу, – и вот он вернулся…

Отметил, что на душе у него установилось какое-то емкое спокойствие, – ну будто бы возник сосуд, наполненный теплом, из которого он будет черпать и калории, и бодрость, и желание жить, присел на тахту.

В небольшом домике этом, как и при нем, в его пору, когда он тут обитал, пахло сухими травами, икона, висевшая над дверью, была украшена цветами, которые хоть и высохли, но сохранили яркость, – вот странное дело, – яркость, словно бы недавно были сорваны. Яско уселся в кресло, закрыл глаза и откатился назад.

Странное дело – незамедлительно ощутил нытье в кистях рук, словно бы не переставал рыть окопы, запах сухой травы пропал, уступив место запаху сырой земли и слежавшейся хвои… Если к этому добавить дух гари, отработанного бензина и горелого асфальта – будет запах Донбасса. Самый настоящий фронтовой запах.

Это в Яско сидит память тех дней, которые он провел на передовой. Какое-то время он будет ежедневно смущать его, видеть фронтовые сны, слышать стрельбу, отбивать атаки людей с широко открытыми ртами, перезаряжать свой автомат, но потом все это потихоньку потускнеет, сгладится и в конце концов пройдет. «Все проходит, – говорил древний царь Соломон, – пройдет и это».

Вечером Яско почувствовал – у него повысилась температура, виски что-то сдавило, на коже проступил пот. Похоже, он заболевает, или уже заболел. Расшнуровал свой «сидорок», который нашел в брошенном бандеровцами доме, – чистый, справный, даже пятен нет, что для земляной окопной жизни, где грязи бывает выше крыши, штука совсем невероятная, посмотрел, нет ли там чего-нибудь лечебного?

Что-то возникло в нем – горячее, острое, – впрочем, острота, почти ножевая, очень скоро пропала, словно была не его, а чужой, и к Яско пристала по ошибке, мигом отклеилась и куда-то умчалась, скорее всего, искать человека, к которому была направлена. А на счет Яско промахнулась дамочка.

Ничего нужного в своем «сидорке» он не нашел, только аспирин – две бумажные пластины, скрепленные вместе банковской резинкой и засунутую под ту же резинку, надорванную пластину анальгина, и все.

– Совсем обнищал, – произнес он сипло, с упреком, порицая себя. В окопах он не думал о лекарствах, заначку не делал, а выходит – напрасно. На войне самое главное лекарство – перевязочный пакет. Вот пакеты эти с ватными комками для пропитки крови имелись у всех без исключения – и у командиров, и у рядовых бойцов, а вот с пилюльками да с каплями дело обстояло сложнее, тут надо было к полевым медикам обращаться. Те в помощи не отказывали. Еще можно было посмотреть, что из сухих трав сохранилось. Или из сушеных ягод. Лучше всего, если найдется сушеная малина – первое средство, чтобы отогнать простуду.

Малины не было – не запасся. Яско вздохнул с сожалением: придется обходиться тем, что есть – аспирином. Пот из тела он выгонит – это точно, а вот что дальше будет, непонятно. Без помощи аптеки никак не обойтись. Он вскипятил небольшой литровый чайник; чем хорош был этот лилипут– вскипал мгновенно, выскреб из старой банки немного варенья, проглотил две таблетки аспирина и, накрывшись курткой, уснул.

Очнулся от того, что в доме кто-то находился. Вскинулся резко, шаря одной рукой около себя – должен быть «калаш», снятый со взвода, а другой – должен нащупать «эргедешку», старую проверенную гранату – так он вскидывался много раз в окопе, – но ничего не обнаружил.

Около постели стоял Геннадий Андреевич, на придвинутом журнальном столике стояла банка с малиновым вареньем. Рядом другая банка, поменьше объемом – с липовым медом, в вазочке – печенье и длинные хрустящие пластины, которые Яско любил в детстве – плодово-ягодные вафли. Ребятня с улицы Прохоренко называла их «плодово-выгодными». Очень вкусными эти вафли были. А взрослые мужики роскошное вино местного производства, сваренное из чистейших острогожских фруктов, тоже называли «плодово-выгодным», и также, как малышня при виде вафель, слюнки пускали, если видели бутылку с душистым сельским вином.

Кстати, вино то было не только вкусным, но и полезным – мужики лечили им всякую простуду, начиная от насморка, кашля и воспаления хитрости, кончая коклюшем. Хотя коклюш – это не из той породы, не из болезней – это что-то другое. Яско в коклюше не разбирался, поэтому словечко это противное возникло произвольно. Яско хотел было подняться, но хозяин остановил его коротким движением руки:

– Лежи, лежи!

Геннадий Андреевич подтянул к себе табуретку – табуреток в небольшом помещении можно поставить в два раза больше, чем стульев, тем они и выгодны, и вообще табуретка – древняя принадлежность русской культуры, к чему и хозяин и сам Яско относились с вниманием, – сел на нее.

Некоторое время оба молчали, хотя поговорить было о чем, словно бы чего-то ждали; в конце концов сын Геннадия Андреевича, который, оказывается, тоже приехал в поместье, принес второй поднос, где стояли запотевший графин, заткнутый высокой стеклянной пробкой, две тарелки с горячими антрекотами, на которых аппетитно лопались масляные пузыри, еще – тарелки с хлебом, свежими мясистыми помидорами – рыночными, и также плоское блюдо, на котором лежала нарезанная аккуратными скибками колбаса двух сортов…

– Это называется легкий полевой перекус, – сказал Геннадий Андреевич. – Ужин будет позже.

– А это лекарством разным, анальгину с малиновым вареньем не помешает? – Яско повел взглядом в сторону симпатичного графинчика с высокой пробкой.

– Да ты чего? Только поможет. Увеличивает силу лекарств в несколько раз.

На том и сошлись.

Яско решил часть икон, которые он приобрел в последнее время, перевезти в Острогожск, в свой дом – пусть хранятся там. Часть отдать сыну Валере, живущему в Москве, – и здесь дому нужна православная охрана, часть взять с собой на Донбасс.

Съездил в монастырь к священнику, посоветовался с ним, тот такой расклад одобрил.

Стал Север снимать иконы со стен – почувствовал, как что-то сжало ему сердце, а вслед и в груди все сжалось, даже ребра стиснуло, он присел перевести дыхание. Всякая икона в доме – это не просто часть интерьера, это часть бытия человека жизни его, это символ веры, который обязан быть при каждом из нас. Уйдет Яско из этого жилья, и жилье без икон станет пустым. Надо будет хотя бы одну икону оставить – всякий дом без икон жить просто не может, это в таком разе будет не дом, а что-то еще.

Для икон, чтобы не пораскололись, не полопались стекла, нужны поролоновые прокладки, они сохранились у Яско, он самого себя благодарил за то, что не выбросил их, хотя весь сопутствующий «товар», попадавший к нему из магазинов, всякие пакеты, обертки, подстилки обычно выкидывал, ничего не оставлял, чтобы не забивать жилую площадь. Яско не выдержал, похвалил самого себя:

– Молодец, мичман!

Над дверью у него висела икона, которой он придавал особое значение, – лик Георгия Победоносца. Эта икона военная и предназначена для ратного народа, собирающегося в поход. Яско собирался взять ее с собою, в край донецкий. Очень скоро он туда вернется. И вот какая штука: когда он снял икону с верхней полки, на которой висел лик, оказалось, что под иконой осталось темное прямоугольное пятно.

Под другими иконами таких пятен не было, а под этой иконой осталось. Может быть, это что-то случайное? Но в таких ситуациях случайностей не бывает. Яско принес с улицы стремянку, поставил у двери, забрался наверх.

В темном пятне имелись еще более темные разводы. Их Яско очень внимательно разглядел, поводил пальцем по контуру, пытаясь стереть. Нет, разводы стиранию не поддавались… Это было что-то рукотворное и одновременно нерукотворное. Ведь есть же нерукотворные иконы в природе, которым поклоняются, как и рукотворным… Есть? Есть.

Через несколько минут Яско понял, что это такое. Да это же метка, оставленная святыми старцами, чтобы ни один человек, в том числе и сам Яско, не сомневались в том визите небесных посланцев – вот что это.

Он был прав. На следующий день, когда Яско почувствовал себя получше, он поднялся, снова забрался на стремянку. Образ популярного в России святого воина прорисовался четче, ярче, уже начали сильнее прорисовываться отдельные черты, сам рисунок иконы.

Как и вчера, Яско попробовал стереть уголок темного, с проявляющимися деталями четырехугольника, палец на всякий случай послюнявил – не стирается. Яско почувствовал, что даже липкая, очень противная простуда отступила от него, а в ушах вновь зазвучала речь святых старцев, которую он уже слышал. И если он собирался малость подлечиться, перевести дух для приобретения новых сил, то некоторое время надо потратить на хозяйственные дела по дому, а уж потом возвращаться к своим, на Донбасс, он решил, что медлить не стоит.

Погода за окном бесновалась, мокрый тяжелый снег не прекращал валиться из низкого, земляного цвета наволочи, шел сплошным потоком, будто стена, сваливающаяся с верхнего края плотины, деревья стонали от напряжения, ветер рвал макушки сосен, по воздуху летали ветки, обрубленные резкими всплесками воздуха, словно ударами топора.

В природе что-то происходило…

Вернулся Яско уже не в ополчение, а в регулярную луганскую армию в 6-й казачий полк имени атамана Платова (в/ч л-69647), которым командовал знаменитый полковник Дрёмов. Ни лычек у Яско на погонах не было, ни звездочек прапорщицких, – да он и не просил их, вернулся обычным рядовым.

Заметили его довольно быстро – у тех, кто на войне, глаз обычно бывает наметан сильно, легко мужики отличают бойца, основательно поевшего окопной грязи, от того, кто ее только из ноздрей вычищал.

Прошло еще немного времени, и Север был направлен на офицерские курсы, это же готовый командир, – Яско очень умелый, уже под самую завязку нанюхавшийся пороха. В новом месте у него появился приятель с позывным Сармат, вместе занимались спортом, понимали друг друга с полуслова и быстро подружились.

Больше друзей, пожалуй, и не было – народ занимался кое-как, многие не против были появиться на занятиях под градусом, колобродили, сильно мешали.

Военные предметы на курсах преподавали русские офицеры, и не только офицеры – иногда лекции читали даже генералы. Один такой генерал преподавал курс стрельбы из ПЗРК – переносного зенитно-ракетного комплекса.

Яско не выдержал – не хотелось терять время, это он уже освоил, опустил глаза и проговорил недовольно:

– Я это изучал, когда еще был сержантом, товарищ генерал!

Генерал в ответ лишь улыбнулся неожиданно грустно:

– Вы знаете, но другие-то не знают. Так что терпите.

А выдержки на всех не хватало – Яско был человеком вспыльчивым, если видел что-то ненормированное, мог вскипеть очень быстро. Хотя сам потом жалел, что вывалился на ходу из тележки.

По вечерам соседи устраивали в казарме громкие посиделки, под которые народ даже двумя подушками, нахлобученными на голову, не мог уснуть… Плюс ко всему работал телевизор – включен был, как заведено, на полную мощь: мыши, поселившиеся на зиму под полом, от такой обстановки в обморок падали, а иные и вовсе задирали лапки вверх.

Дневальные иногда их десятками отправляли в мусорный контейнер. С таким грохотом ни поспать в казарме, ни с конспектами позаниматься, ни просто отдохнуть. Однажды, когда телевизор, охрипший от собственного грохота, дребезжащий, поскольку стал рассыпаться по дощечкам, гайкам с болтиками, по шурупам и отдельным железкам, в сторону же самостоятельно откидывались даже какие-то стекляшки, но хриплый громовой звук от этого не пропадал, Яско встал с постели, размял руки, словно бы собирался совершить какой-нибудь серьезный спортивный подвиг, подошел к телевизору, снял его со стенки и, развернувшись лицом к столу, где галдел и веселился народ, разжал пальцы. Грохочущий, надрывающийся чумным голосом какого-то новорожденного певца телевизор врезался в пол и умолк.

Наступила тишина. Ох, какое же блаженное состояние возникло в казарме, можно было даже послушать свое сердце. И может быть, даже сердце соседа.

Но не тут-то было.

Со своего места вскочил курсант с позывным Чапыга и, развернув в стороны локти, – видимо, это была у него боевая поза, из которой можно наносить удар в любом направлении, – двинулся на Яско. Север ждал. Айсберг на него наплывает, конечно, крутой, придавить любой пароход может, даже трехпалубный, но Север тоже умеет давить пароходы.

– Ты чего, Север, наделал? – Чапыга вид имел грозный, масса у него была большая. Больше всех во взводе, – никто из курсантов не мог с ним сравниться.

– Как видишь, – спокойным, даже каким-то ленивым голосом произнес Яско. – Мочи уже нет слушать громкую телевизионную белиберду. Извини, Чапыга!

С места вскочило сразу несколько человек – еще не хватало, чтобы в казарме выясняли отношения! Сейчас примчится какой-нибудь майор и всем вломит по первое число, обстругает так, что мало не покажется. Но Чапыга – парень крутой, знает, чем квашеная капуста отличается от спелых мандаринов, мандарины он любит, а капусту нет и вообще про себя говорит, что он за любой кипеш, кроме голодовки.

Тут в дверях пахнущего куревом казарменного помещения показался Сармат, мигом сообразил, в чем дело, и встал рядом с Севером.

– Что-то я не чую, чтобы здесь пахло свежими яблоками или хотя бы шоколадными конфетами, – сказал он, постучал одним кулаком о другой. Получилось очень изобразительно, как на картине про трех богатырей, засекших вдалеке что-то нехорошее для России, и внушительно, словно в кино про Александра Невского, превратившего псов-рыцарей в индюков, очень пожалевших, что они залезли в чужой огород.

Тут на лбу у Чапыги появилась вертикальная морщина – озадачился чем-то курсант, что-то понял, может, наступил момент, когда он перестал жалеть старый хрипучий телевизор, по самую макушку набитый табачным пеплом? Курсанты любили стряхивать в него пепел.

И как он еще только мог орать в таком состоянии? Его надо было бы почистить, продуть, протереть, смазать, а все, что высыпалось, заменить и разрешить транслировать только три канала, – два из Москвы, первый и второй, и один из Луганска.

Надо же все-таки как-то раскачать расхожую мудрость, считающую, что телевизор – кратчайший путь для превращения человека в обезьяну.

Телевизор в разобранном виде, лежащий кучкой на полу, тихий, даже лишенный звука, гораздо лучше наглого, давящегося собственным насморком хрипуна, вещающего неведомо о чем и, вдобавок ко всему, неведомо чем больного. От его речей человеку охота даже из самого себя выключиться – слишком уж большая нагрузка смотреть и слушать передачи из такого ящика.

О том, была разборка или нет, Яско не рассказал, а если была, то, как она проходила, мало кто знает, история на этот счет ничего не говорит.

Во всяком случае, как бы ни протекала сосредоточенная военная операция подле разваленного на части телевизора, чьей бы победой она ни закончилась, в казарме стало тише, курить стали меньше, количество пустых бутылок уменьшилось, хотя Яско, честно говоря, хотел свести их количество вообще к нулю.

А в первые минуты, исполненные боевого напряжения, когда совсем не было понятно, будет стычка около телевизора или не будет, спустит ли Чапыга обиду или же нет, тишина стояла оглушающая. Не верилось Яско, что на обычных лейтенантских курсах может твориться такое…

Расплата не замедлила обозначиться: подоспели выпускные экзамены. Спрашивали строго. Среди экзаменаторов, как и среди преподавателей (преподов, если перевести молодежный сленг), как мы уже знаем, были генералы. Самые настоящие генералы, которые и в Афганистане воевали, и в Чечне – каждый из них много больше, чем все лейтенанты, вместе взятые.

Впрочем, лейтенантов много не получилось. Корочки об успешно сданных офицерских экзаменах получили только двое, одним из новоиспеченных лейтенантов был Яско. Впрочем, по лицу его не было понятно, доволен он такой победой или нет.

Что-то озабоченное, наполовину командирское, а наполовину простецкое солдатское, вдребезги свое, братское возникло в его лице. Может, лейтенант Яско что-то из дома получил, письмо какое-нибудь серьезное, требующее действий, или же весть какая отсюда, из мест донбасских, пришла к нему, и он никак не может выскользнуть, уйти из-под тяжести ее влияния, давит она и давит… Вот ничего радостного в лице и нет.

Хотя лейтенантскими звездочками надо было бы порадоваться, и даже опрокинутых в рот стопок под закусочку никто не осудил бы, но лейтенант этого не сделал, а ранним утром уехал к себе в полк – подвернулась попутная машина, и это было очень кстати – ноги не надо бить.

В штабе полка, в скрипучей фанерной каптерке, где сидели два капитана, занимавшиеся кадровыми вопросами, вручили Яско предписание: для продолжения дальнейшей службы явиться в танковый батальон. В кавалерийском полку имелась и такая боевая единица, состоящая из тяжелых коней с громыхающими стальными копытами.

Яско засунул бумажку в карман, лихо, по-мичмански козырнул и отправился к танкистам, у которых и площадка своя была, и капониры для машин, и даже пара теплых, пахнущих горелой пшеницей ангара. Когда-то здесь в счастливую, уже почти забытую пору хранился хлеб, но бандеровцы, будь они неладны, благополучно спалили его, остался только дух гари, заставляющий нехорошо сжиматься сердце.

Танковым батальоном командовал опытный офицер подполковник Ермак. Ему бы полком командовать либо вообще управлять танковой дивизией, такие масштабы были ему по плечу, но техники у ополченцев, у Донбасса, пошедшего против Киева, не было, ополченцы даже посматривали на танки времен Великой Отечественной – Т-34, застывшие на пьедесталах, прикидывали, как бы их стащить оттуда и снова призвать на войну, – и такое было, поэтому число машин в батальоне Ермака можно было пересчитать по пальцам.

Лично от Ермака Яско получил новое назначение, – уже внутри батальона, – был определен на должность заместителя начальника штаба по воспитательной работе и одновременно – проверяющим службу. Вот такое сложное совмещение, способное вызвать удивление у какого-нибудь штабиста из российской армии, оказалось у Севера.

Чувствовал он себя уверенно. Видать, обстановка в батальоне была налажена добрым человеком, обжита, люди притерлись друг к другу, держались так, чтобы чувствовать локоть соседа, хотя поначалу к Яско отнеслись настороженно, у некоторых глаза при встрече с новым лейтенантом вообще делались колючими… Все дело было в том, что Яско обязан «проверять службу» – кто в самоволку регулярно сбегает, кто сумел перепить весь батальон в честь дня Парижской коммуны, кто на посту решил поспать… Дело-то бытовое, всякое могло быть, всякий, одурев от духоты казармы, мог направить свои галоши за забор, не имея в кармане увольнительной.

Обязанностью Яско было пресекать все это, меры принимать, провинившихся по заднице, как нашкодивших кур, шлепать. Но потом дело пошло на поправку, батальон привык к лейтенанту, в функции которого входила проверка службы, люди стали держаться ближе к нему, приходили за советами… Рассказывали о семьях своих, особенно озабоченно о тех, что остались на киевской территории: если до «правого сектора» или СБУ, которую раньше называли «безпекой», дойдет, что тот или иной хлопец воюет на стороне ополченцев, с семьи этого хлопца все шкуры сдерут. Прямо с живых людей. Со всех!

С такими ребятами, чтобы объяснить им все, поддержать в них дух, Яско готов был и чай за одним столом пить, и вместе на задание сходить, и в бой ввязаться, если понадобится.

– Скорее бы этот хрен Потрошенко домой отправился, на печку свою, – вздыхали хлопцы, имея в виду президента Порошенко, – глядишь, воздух бы на Украине сделался чище.

С этим Яско был согласен. Но, кроме Порошенко, который даже в Россию со своим конфетным бизнесом умудрился залезть и, не жмурясь, не краснея от стыда, тягал денежки, в то же время поливал Россию последними словами – вот такой это был дипломат и руководитель. Так, кроме него, имелась еще и дамочка с белой косой, в виде колеса свитой в круг и короной пристроенной на темени, и Аваков, похожий на грузина, с недовольным видом спустившегося с гор в киевские огороды, и Яценюк с головой, похожей на голый огурец или резиновую бестолковку, украшенную слабо шевелящимся в воздухе птичьим пухом… Таких было много.

Несмотря на то что обстановка была тяжелая, все накалялось, укры объявили всему миру, что они изобрели колесо и вручную выкопали Черное море, которым ныне очень уж беззастенчиво пользуются москали-кацапы и требуют, чтобы за это им беспрекословно подчинялось все человечество, все, без исключения – надо было жить, двигаться дальше, строить планы на будущее. Комбат Ермак, слыша сказки про укров, только молча усмехался, речей не произносил, словно бы считал – не его это дело, вонючих клопов, живущих на потолке, пусть давят другие люди, ему же поручено заниматься другими животными, теми, что живут несколькими этапами ниже. Его беспокоил один факт, который можно считать бытовым, никчемушным, но эта никчемушность в боевых условиях способна сработать и здорово подвести батальон, чего Ермаку совсем не хотелось бы.

Ермаковские танкисты считали себя элитой платовского полка, их коням не надо было подковывать копыта, и хвосты подрезать не надо, чтобы в атаке не мешали скакунам, – и, как всякая элита, были ленивы. Настолько ленивы, что при виде Ермака даже с места не торопились вставать, а чтобы вытянуться и доложиться по форме – о таком элитные танкисты, похоже, и слыхом не слыхивали, а если бы услышали, то чур-чур, – помахали бы рукой неверяще и отправились в казарму спать.

А если боевая обстановка, если тревога, если из ближайшего оврага выползут Турчинов с Яценюком, крепко сцепив зубами ножи? Чтобы снять часового и угнать пару танков. Эти господа-мухоеды опытные, даже живых тараканов умеют глотать, – могут совершить что угодно, но танкистам ведь и на это было плевать. От нечистой силы отобьются, мол, другие.

Однажды заботами своими Ермак поделился с Яско.

– Да, господи, товарищ командир, вывести лодырей на чистую дорожку – проще вареной свеклы, не говоря уже о пареной репе. Мы это нарисуем в два счета, останется только маршрут начертить да команду «По коням!» дать!

– Как это? – не понял Ермак.

– Завтра я вам расчеты на горячей блинной сковородке принесу, там будет все по своим уголочкам расписано.

Ермак качнул тяжелой головой, в углах его рта возникла и тут же погасла усталая улыбка.

– Ладно, Север, пусть будет так, послушаем, чему тебя научили офицерские курсы.

– Во всяком случае, все пустышки и лентяи на поверхность вылезут очень проворно, вот увидите. Список нахлебников логично будет составить полностью. Всех выявим!

– Как выявим? С помощью лакмусовой бумажки?

– До стратегического оружия под названием лакмусовая бумажка дело не дойдет, товарищ командир.

– Завтра в девять ноль-ноль жду вас, Север, у себя в кабинете, – комбат лихо козырнул, Яско так же лихо ответил, надо полагать, сделал это не хуже старого танкиста, даже сам остался доволен и, обнаружив, что за окошками, в печально-сером небе уже обозначились тусклые, давно не чищенные, не отмытые дождем звездочки, помаргивали слепо, моргнул им в ответ и поспешил в казарму.

Там достал из «сидора» тетрадку, развернул ее на чистой странице и задумался. Надо было малость поскрипеть извилинами и обдумать хорошенько, чего же предложить командиру батальона, – именно хорошенько обдумать, чтобы не опростоволоситься.

Телеящик в казарме работал еле-еле, шепеляво, словно бы у участников содержательной телевизионной беседы на тему, что такое простатит и каким дустом обрабатывать его, чтобы выздороветь, вышелущились зубы, и вообще дышали они еле-еле, так устали, разговаривая друг с другом, – в общем, в этот раз телевизор Яско особо не мешал и он начал поспешно накидывать в тетрадку план грядущего танкового маневра.

С одной стороны, бандеровцам надо было показать, что у ополченцев есть кое-чего такое, что может не понравиться даже самому Бандере, лежащему в гробу, и не просто «кое-чего такое», а мощные боевые машины на железных гусеницах, – пусть поприжмут хвосты, а с другой стороны, надо самим понюхать пространство, поглядеть, что в нем есть… Не то ведь в разведку давно не ходили, а это совсем никуда не годится.

С третьей стороны, собственных подопечных неплохо бы проверить на вшивость, извините за выражение, собственными глазами увидеть, кто умеет держать кулак в бою в сжатом состоянии, кто способен надавать противнику по физиономии и выбить красные сопли из ноздрей, а кто вояка так себе – на танке способен лишь кататься да бегать из него в туалет и обратно, и то лишь в условиях, когда стрельбы нет. В общем, от этого рейда много чего зависело, и мысли эти Яско оформил на бумаге. Получилось довольно складно и по делу.

Комбату Ермаку тоже понравилась разработка Яско, он поскреб пальцем затылок с одной стороны, потом поскреб с другой и благодушно изрек:

– Утверждаю! – затем фыркнул задорно, по-молодому, хотя был уже человеком в годах, успевшем повидать многое и много чего пережить, – вспомнил Ермак прошлое, себя, юного и безалаберного, училище танковое, из которого бегал в самоволку к девчонкам.

В ответ Яско проговорил совсем по-штрюцки, будто никогда в жизни не носил погоны и общался только со штатским народом;

– Спасибо за доверие!

– Начинаем операцию, – сказал комбат. – Через сутки, на рассвете, выступаем.

Лейтенант Яско точно прощупал предстоящие действия, вычислил, определил, кто как будет вести себя в объявленной операции; едва по батальону пробежала весть о том, что послезавтра часть выходит на боевую операцию, как в штабе стали появляться охающие, стонущие, квохчущие вояки. Один очень громким голосом жаловался на то, что у него заболела мамка и сам он болен, – судя по всему, очень болен: в животе бурчит что-то горячее, хлюпает, шевелится, трясется, лопаются там колючие пузыри – похоже, что у него аппендицит, либо в желудке поселился Таракан Тараканыч с детьми, а это очень опасно для жизни; другой сетовал на скачущее артериальное давление, третий стонал и настойчиво требовал, чтобы его сняли с рейда, поскольку в хозяйстве, в родном сельском поселке, вот-вот должна отелиться корова.

Набралось таких «резервистов» немного – что-то около десяти человек.

– Вырубай этих орлов из списка, – приказал командир батальона Северу, – с собой мы их не берем.

Тревогу, уже известную всем, объявили не на рассвете, а немного раньше – ночью, и под сенью звезд отправились в рейд. Участвовало в том рейде двенадцать машин.

Ориентиров в темноте было мало, на дорогу часто выбегали одичавшие коты, у которых не было хозяев – потеряли их, либо с людьми случилась беда и коты теперь охраняли опустевшую землю. Две машины Ермак отправил в боевое охранение – на тот случай, если колонну засекут и попытаются взять в клещи, – и такое могло случиться, поскольку техники у здешних басмачей было в несколько раз больше, чем у ополченцев.

Ермак еще раз похвалил организатора этого похода:

– Молодец, лейтенант! Хороший котелок на плечах, однако, держишь!

Но ни машин ВСУ – Вооруженных сил Украины они не встретили – ни одной, ни пехотинцев с желто-голубыми нашлепками на рукавах, ни трезвых, ни пьяных, комбат этому факту даже удивился:

– Надо же! – но тему не развивал и больше ничего не говорил.

В одном месте, на тройной развилке колонна остановилась, – вообще, похоже, заплутала – местность, сама явь совпадали с обозначениями на карте. Вот что значит давно не совершали броски, все отсиживались в ангарах… Вот и доотсиживались.

Крупное бровастое лицо Ермака сделалось угрюмым, костистые углы скул стали еще более костистыми, резкими, что-то в этом человеке имелось такое, что водится только у настоящих людей, и вообще в тиши, в мирных перекурах он терялся, чувствовал себя не в своей тарелке, а вот когда все вокруг грохотало, плевалось расплавленным железом, по земле стелился огонь и вверх взметывался черный масляный дым, – для Ермака это была подходящая обстановка. Он в ней себя чувствовал, как рыба в воде.

Ермак осветил фонариком карту, потом откинул тяжелый люк и выглянул наружу: чего там? А там чего? Да ничего. Чернела сухая, скованная ночным холодом земля, воздух был настороженный, пахнущий железом, в лицо словно бы иголки втыкались, жалили кожу, полковник даже поморщился, словно бы от неожиданности; такой воздух в донбасских степях – это признак того, что осень будет недолгой, очень быстро перешагнет в зиму, не заметишь, как природа одолеет черту, отделяющую ее от настоящих холодов. Сориентировался полковник довольно быстро, по его прикидкам получилось, что залезли они на бандеровскую территорию, километров на двадцать, а то и на двадцать пять. Под шумок собственных моторов пересекли границу ЛНР с Украиной и оказались за пределами Луганской республики на украинской территории.

Другой бы и спасовал, и занервничал бы, но только не Ермак. Минут через двадцать он снова остановил танковую колонну – на довольно сложной развилке, где состыковывались не две, не три или четыре дороги, а целых шесть… Очередная головоломка. Подполковник вновь распахнул люк, спрыгнул на землю и в поисках каких-нибудь меток обошел стыковочную площадку кругом.

Вдруг где-нибудь подслеповатая фанерка найдется или втоптанный в землю указатель, по которым можно будет определиться?

Ничего не нашел в темноте Ермак – ну, будто бандеровцы на коврах-самолетах по воздуху летали. Приземлялись только в двух точках: взлета и посадки. Ни налобный фонарик подполковнику не помог, ни еще цепкие, хотя и немолодые глаза.

Оставалось надеяться на стрелку компаса, только на нее, больше не на что.

Через двадцать минут выскочили на большую трассу, совершенно пустынную – ни машин, ни чумацких повозок, ни ночных путников, большак этот был все же кое-где помечен – на обочинах стояли верстовые столбы-указатели, по которым можно было определиться: где, в каком конкретном месте они находятся, где может быть место прорыва, которого надо достичь и оказаться на своей территории. То, что они наконец-то обнаружили, нашли сами себя в этом черном бесовском мире – очень хорошо, но самое интересное было другое.

По пути, хотя надо было отклониться в сторону километров на пятнадцать, располагался райцентр с перерабатывающим чистую украинскую бульбу заводом в жареные драники – пальцы откусить можно, такие вкусные получались картофельные лепешки, судя по шоссейной рекламе и авторемонтным комбинатом, в котором квадратные, изувеченные местными дорогами колеса превращались в круглые.

Яско никогда ничего об этом городишке не слышал, но ведь это райцентр всё же, город с промышленными предприятиями, с точками, которые надо обязательно проверить, не имеют ли они какого-нибудь военного значения? – и он немедленно связался по рации с головным танком:

– Товарищ командир, давайте возьмем этот город, а? Шума наделаем! Вы представляете, вся Украина на цыпочках стоять будет. С тыла ударим, а?

Голос комбата отвердел.

– Хотел бы это сделать, но не могу! У нас нет приказа.

– Товарищ полковник, давайте возьмем! Вам Героя ЛНР присвоят. Разве плохо? Будете Героем.

– Нет, не могу. Я – человек приказа.

Вместо того чтобы брать столицу украинских драников, решили обойти ее стороной и двигаться к себе домой.

Цель, которую они наметили, выполнена, Яско теперь знает, кого из танкистов надо перевести в кухонные рабочие – пусть эти люди чистят картошку и следят за своим артериальным давлением. Остальные будут воевать, и неплохо станут это делать, в чем он был уверен стопроцентно.

На улице стало сереть. Ночной ветришко хоть и слабый был, но ватные облака, прилипшие к небу, сумел раскидать, будто легкое сено, в разные стороны. Приподнял потолок, пространство раздвинулось… Тут танковую колонну и засекли. Радиоперехваты тому поспособствовали, кстати.

Поскольку граница находилась уже рядом, то бандеровцы к дороге и пушки стянули – нашлись стволы чуть ли не в кустах… На ветках были развешены.

Но к границе танкам Ермака еще надо было пробиться. Пальба пошла ускоренная. Появились вертолеты – два «Ми-восьмых», с командирского танка их засекли. Но вертолеты в драку не полезли, видать, шли без боекомплектов, да и видимость была слабая – предрассветная, в которой предметы расплываются, будто уничтоженные каким-то сильным кислотным раствором… Поэтому пушки, встречавшиеся по пути, были слепыми, наводчикам не хватало немного четкости – ну хотя бы еще чуть нужно было, чтобы пространство очистилось от мути…

Стрельба была слепой. Несмотря на это, один из снарядов угодил в идущий танк, в приподнятую ресницу, прикрывавшую смотровую щель водителя. Танк на ходу завертелся юлой, потом неспешно, совсем не боясь взрывов, скатился на обочину шоссе.

Механик-водитель был убит на месте. Командир танка стащил мертвое тело с сиденья и уселся на мокрую от крови подстилку – свернутое в несколько раз байковое одеяло. Тут же дал газ. От колонны отставать нельзя, это гибельно – в одиночку меченный скользящим снарядом танк не сумеет прорваться сквозь пушечный заслон. Только в куче, только со своими, прикрывая друг друга.

Больше потерь не было, хотя стрельбы набралось столько, что в машине броня готова была порваться, лопнуть, – столько внутри собралось дыма; танки хоть и старые были, а пару пушчонок, – да не просто пушчонок, а гаубиц подняли в высь вместе с расчетами. Оторванные колеса держались в воздухе дольше всего, до смертельного перепуга доводя местных ворон, – те, жившие на трассе (здесь всегда можно было подцепить чего-нибудь съестное, перекусить оторванным ухом какого-нибудь бедового бандеровца), не ожидали, что попадут в такую передрягу, удирали со страшного места как могли…

Одна ворона даже вверх лапами умудрилась лететь, орала истошно, – почему-то перевернуться не могла. Орала так, что заглушила сильные звуки танковых выстрелов. Как бы там ни было – прорвались, у самой границы еще пару пушек подняли, слишком близко к трассе подобрались герои в бандеровских наколках, комбату Ермаку это не понравилось, он смял и героев в наколках и их новенькие орудия.

– Скоты! – процедил он сквозь зубы, хотел сдержаться, но не сдержался и, выматерившись, поморщился, настолько неприятны были ему расхристанные, разрисованные изображениями тату бандеровцы. – Из каких же сортиров вы вывалились? Сколько вас вообще тут?

Он был недоволен тем, что не сумел сдержать себя; заметив в двух сотнях метров еще одно орудие с длинными, под широким углом раскинутыми ногами, скомандовал механику по бортовому проводу, похожему на самолетный ларингофон:

– Возьми-ка левее… Пушку видишь?

– Так точно!

– Возьми-ка на нее! И быстрее, не то они встретят нас в лоб бронебойным снарядом.

– Не встретят, товарищ командир!

Механик-водитель знал, что говорил. Через несколько мгновений железные черепки орудия болезненно затрещали под гусеницами танка, завизжали – даже такое было, бандеровцы кинулись в разные стороны врассыпную.

– Это по-нашенски, – одобрил действия подведомственного экипажа Ермак. – Пусть знают наших!

Пространство тем временем вновь посветлело, раздвинулось, и хотя солнце еще не выглянуло, оно вообще не должно было выглянуть, – чувствовалось, что оно находится совсем рядом, чуть-чуть только надо приподняться, встать на цыпочки, чтобы ощупать его горячую голову.

Прошло еще десять минут, и колонна танков пронеслась по пограничной черте Луганской Народной Республики, одолела последние две сотни метров без приключений. Даже пыль не поднималась из-под бешено бегущих вперед стальных, до зеркального блеска очищенных траков машин.

– Так-то! – жестким угрюмым голосом проговорил Ермак.

Прав был сообразительный лейтенант Север: техника не должна стоять в огородах и изображать из себя пугала – должна время от времени ходить на чужую территорию, щекотать противнику нервы, заставлять его натуженно краснеть физиономией, устраивать выволочки, и вообще, чем больше и чаще это будет – тем лучше. И техника обкашливается, выбивает из себя застойные пробки, и людей обкатывает. Прав лейтенант, ей-ей, прав! Ермак первым загнал машину в ангар, тяжелым движением стянул с головы шлем и изнанкой тщательно обтер лицо.

– Приехали!

Тех, кто в ночном броске вел себя достойно, не хлюпал слюняво носом, не жалел, что не поспал ночь в теплой домашней постели, отблагодарили сытным ужином, покойника отправили в родное село, где находились семейные могилы его рода, гибель его отметили горькой тризной. Ну, а тех, у кого перед походом повысилось внутреннее давление до уровня двести семьдесят на двести двадцать, либо дома, в поместье, телушка вздумала в неурочное время произвести на свет бычка, и при этом надо было обязательно присутствовать, из танкового батальона отчислили: такие люди на кухне у чанов с нечищеной картошкой либо в команде подметальщиков плаца нужнее, чем в расчетах танков. Они неплохо будут трудиться и на бульдозерах, на скреперах, ремонтируя изуродованные бандеровцами дороги, заделывать снарядные дыры – проломы в боках раскуроченных ими зданий.

Как бы там ни складывались дела на фронте, той войны, что грохотала во время первой поездки Яско на донбасскую землю, сейчас не было. Бандеровцы обкладывали себя со всех сторон, старались поглубже забраться в землю, строили бетонные катакомбы и погреба, склады и жилые помещения, уводя их вниз, в глубинные пласты, где и воздуха-то не было, поэтому свежий воздух они планировали брать наверху и по трубам гнать его вниз, в душные, пахнущие бетоном помещения…

Строительные и прочие дела отвлекали бандеровцев от прямых нацистских забот, хотя на грабежи они выходили регулярно, чистили полки в магазинах, – в основном полки винные, любили прихватывать с собой свежую копченую колбасу, сало, если попадалось сало в шоколаде, то его тащили особенно охотно, из квадратных шотландских бутылок вприхлебку дули виски и закусывали все тем же салом. Если что-то с чем-то не сочеталось – например, ячменный дух виски с чесноком, густо нашпигованным в колбасу, а иногда и в куски сала, – на вопиющую несовместимость не обращали никакого внимания.

Пока что это была не та война – другая. Особой сообразительности и воинского мастерства она не требовала.

Казачьим полком командовал Павел Леонидович Дрёмов – молодой, горячий, сообразительный; полк, несмотря на зыбкое затишье, хлопот бандеровцам доставлял много.

Воинских познаний у Дрёмова было немного – не более, чем в разовой заварке чая, максимум, чего он сумел достичь в армии, когда служил, – сержантских лычек, в мирной жизни был человеком сугубо штатским – работал каменщиком, неплохо заколачивал – и в гривнах, и в рублях, а один раз даже получил гонорар в долларах, и этим был доволен.

Когда на Украину наполз мрачный до дымной черноты четырнадцатый год и Киев заполонили малограмотные западенцы, которых в желто-блакитной столице набралось больше, чем киевлян, иностранных туристов и ротозеев, вместе взятых, – ротозеи каждый день тысячами приезжали, чтобы полюбоваться золотокупольными храмами, – Дрёмов занимал на майдане прочное место и если бы захотел, мог бы получить очень хлебное кресло… Но не захотел – ему не нравилось все происходящее на майдане, душу совсем не грела первобытная лютость западенцев, их неотесанность, ненависть ко всему, даже к птицам, жившим на киевских деревьях, и он покинул жаркое, обвалованное вонючим дымом сборище…

Не его это, не его!

Он ушел на восток, на луганскую землю, где находилась одна из станиц казачьего Войска Донского – одна-единственная на всю Украину, и очень быстро достиг командных высот – встал во главе сильного, хорошо снаряжённого казачьего полка, носившего имя знаменитого атамана Матвея Ивановича Платова, генерала, который и Париж брал, и в Берлине бывал, и во многих других местах тоже.

Имя Дрёмова гремело, бандеровцы умолкали и зашнуровывали губы на молнию, когда что-то слышали о боевом командире лихих платовцев. Поговаривали, что за Дрёмовым водились победы и не самые светлые, в которых надо бы разобраться военным следователям, но это были лишь разговоры, кухонные пересуды и не более того, говорливые народные болтуны ни одного доказательства не представили, все болтали, болтали, поскольку язык – штука такая, которая никогда не устает. А не устает потому, что костей не имеет.

Бандеровцы Дрёмова боялись, сильно боялись. Пытались перехватить его, на дорогах строили засады, делали попытки переманить на свою сторону, подкупить, готовы были прикатить бочку золота, так он был им неудобен, – но все время пролетали над Парижем на куске дырявой фанеры, и все время мимо.

Был Дрёмов мужиком не старым, сильным, любому мог свернуть голову, ночевал в разных углах Луганской области и был, в общем-то, неуловим.

Оратором он считался блестящим, люди, послушав его, шли вслед толпой, – куда угодно могли за ним пойти. Хоть на Мадагаскар поплыть.

Поскольку Дрёмов в последнее время холостяковал, и это ему нравилось, но потом перестало, на лицо его начала наползать тень, и чем дальше, тем больше, и все чаще и чаще, – окружение дрёмовское не сразу смогло понять, что такое происходит с атаманом… Потом разобралось: семью ему надо заводить, вот что, и всегда ее иметь под боком. Диагноз оказался верным, Дрёмов решил жениться.

На свадьбу ему хорошие люди подарили машину. Сияющий, до сверка начищенный автомобиль модной марки запланировали поставить во главе свадебного кортежа.

Только люди, скинувшиеся на дорогой подарок, оказались не совсем хорошими, и вообще совсем не теми людьми. Модная, рождающая внутри восторг машина еще до покупки была набита чуть ли не под самый потолок взрывчаткой. Спастись Дрёмову, когда он сел за руль дареного авто, не было дано, ни одного шанса он не имел, командир полка сгорел буквально в воздухе, над свидетелями этой беды к облакам взвился лишь страшный расплавленный болид.

В домах, расположенных неподалеку от места взрыва, повылетали стекла, а в одном здании, как рассказывали, подняло тяжелую крышу.

Полк немедленно был обложен ополченцами, выезды блокированы – началась разборка. Разборку надо было провести по горячим следам, собрать все следы, самые мелкие, рассмотреть под микроскопом, заняться каждой, даже самой незначительной деталью, оставшейся от сгоревшего автомобиля.

Офицеров в полку находилось мало – все заняты свадебными, застольными и прочими делами, тех, кто не был занят, немедленно потащили на ковер – к следователям. Вытащили на допрос и Яско. Проку от этого допроса было мало – слишком далеко находился Яско от канцелярии командира полка.

Быстро слепленная комиссия, состоявшая из двух или трех полуграмотных юристов, больше разбирающихся в конских хвостах, чем в юридических программах, ни к чему не пришла, нужны были факты, и еще раз факты, а без фактов любое расследование – это разведение мыльных пузырей в тазике, где моют посуду, это воздух, пахнущий несвежей селедкой и не более того; топталась комиссия, топталась, а никакого вывода, кроме того, что Павел Леонидович Дрёмов был мертв, не сделала.

Нужен был еще какой-то факт, способный пролить свет на случившееся, фактов таких не было.

И тут кто-то в полку пустил слух: Дрёмова убили россияне. Они убили, больше это сделать некому.

Полк мигом забурлил, люди завертелись, закрутились, на поверхность даже плакаты вылезли, какие-то листовки стали летать в воздухе. Казачьим бунтом была создана особая комиссия, горластая, жесткая, которая начала шерстить бойцов, прежде всего офицеров, приехавших добровольцами из России.

Ворвалась комиссия и к Северу.

– Это ты батьку убил! – утвердительно прокричал главный в этой бунтовской комиссии – вылитый турок, горбоносый, огненноглазый, черноусый, добровольно вызвавшийся быть председателем. – Ты?

Яско тихо, едва приметно покачал головой.

– Нет, не я.

– Ты! – прокричал турок. – Больше некому. У тебя терки с батькой были!

– Всякий служебный разговор – это не терки.

– Ты нам глаза не замыливай! – Турок расправил плечи, победно вознесся над самим собой и трубно пророкотал: – Оглашаю решение полковой казачьей комиссии – лейтенанта с позывным Север за убийство нашего командира расстрелять. Приговор привести в исполнение немедленно!

Яско не испугался, хотя и присел к земле, только подумал горько, даже во рту стало горько, не только в мыслях: «Это же сатанизм какой-то!» Слово «сатанизм» он слышал от святых старцев, приходивших к нему, обдумывал, обмозговывал его, и неприятное слово это при каждом обдумывании обретало особый зловещий смысл.

И откуда оно выползло, словечко это, обрело место в порядках боевого казачьего полка? Этого не знал никто, и Яско не знал тоже. Яско вдруг почувствовал, как его подхватили под мышки, задирая локти вверх, причиняя боль. Он засипел, попробовал сопротивляться, но сопротивляться было бесполезно: казаки в большинстве своем – народ дюжий, может валить на землю не только коней, но и слонов, накрутит хобот себе на руку, сделает резкое движение в сторону, и слон уже валяется в траве, ногами-тумбами ошеломленно дергает.

Никогда Яско ничего не боялся, в бою не трусил, но эта толпа была сильнее всякой его смелости, сильнее его самого. Человек пять дудели в одну глотку, ревели:

– Это ты, тварь, батьку взорвал, ты!

И тут же следовал жесткий удар по затылку. Спереди, в лицо не били, норовили хлобыстнуть сзади – стеснялись, что ли? Или боялись смотреть в глаза?

– Пошли, пошли, тварь!

Поволокли Яско в угол казачьего плаца, туда, где были сколочены склады для хранения всякой всячины, которая обязательно должна быть под руками, начиная от запасных колес для фур и кож для починки сбруй, кончая точилками для сабель. Шел Яско в этой толпе, спотыкался, когда получал очередной подзатыльник, хрипел и думал лишь об одном – как бы не отключиться, не потерять сознание.

По стволам, взметывавшимся над толпой, посчитал, сколько расстрельная команда взяла с собой карабинов? Счет дошел до тридцати, а потом он и считать перестал, – счет был потерян, стволов было еще столько же. Серьезно подготовились к делу господа казаки.

А толпа, улюлюкающая, громкоголосая, поносившая его на все лады, жаждущая немедленной мести, была еще больше – человек четыреста. Может быть, даже пятьсот.

Тем временем проглянуло солнце, словно бы хотело поддержать невиновного человека, которого вели на расстрел, хотя до этого пряталось так умело и надежно, что его невозможно было даже найти со свечкой; Яско поднял голову. Солнце было слабенькое, почти лишенное тепла, единственное, что оно давало – тень. От суетящихся человеческих фигур на землю падали неровные, с недобрыми движениями тени.

Когда Яско поставили спиной к деревянной стенке одного из складов, он выпрямился и, моля Бога, чтобы остатки духа, ещё сохранявшиеся в нем, совсем не упали, не очутились на земле, прокричал сильно надсаженным, внезапно севшим голосом:

– Насколько я знаю, перед смертью приговоренным обычно дают сказать последнее слово.

– Валяй! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Чего валяй, чего валяй? Никаких валяй! Заряжай карабины!

Турок отвел взгляд в сторону и отрицательно покачал головой: «никаких валяй».

– Так нельзя. Не по-казачьи это.

– А отправить на тот свет нашего батю – по-казачьи? Да? – Турок покачал головой и упрямо, лбом боднул воздух. Потом повернулся к возбужденной толпе и неожиданно рявкнул так, что гам, висевший над казаками, угас мигом, словно бы в воздухе что-то лопнуло. – Ладно, излагай последнее слово!

Яско выпрямился, заговорил сипло, убитым тоном – для него сейчас не существовало ничего другого, только эти несколько десятков слов, которые он должен был произнести.

– Товарищи казаки! Станичники! Как вы могли подумать, что нашего общего командира могли убить россияне, свои же люди? Все время я находился с вами на передовой, так же, как и вы, жизнью рисковал, все делил пополам, последний кусок хлеба кромсал на части, чтобы каждому досталось хотя бы немного, последнюю щепотку соли, чтобы посолониться где-нибудь в окопе, когда по нескольку дней к нам не пробивались машины с провиантом, делил… Сейчас вы убьете меня, а дальше? Как детям своим будете смотреть в глаза, когда выяснится совсем другая правда? Что сыну моему, офицеру Российской армии, скажете, а? Вы совершаете ошибку… Ведь во всем надо разобраться. Мы – и русские, и украинцы – должны во всем быть едины, вместе. Произошла чудовищная провокация со стороны властей Украины. Россияне к гибели командира не причастны.

Люди, которые только что кипятились, кричали, требовали для русского офицера высшей меры, взметывали над собой кулаки, теперь молчали, виновато потупив головы. Ясно было, как божий день: к убийству Дрёмова россияне не имеют никакого отношения. Север прав, молодец, толково выступил, отодвинул кривду в сторону, не дал, чтобы она задавила правду.

– Ты прав, – раздался знакомый голос из толпы, Яско его уже слышал, – нам надо быть вместе и только вместе. Распадаться нам, разделяться никак нельзя, это для всех нас – гибель.

– Поддерживаю Проводника, – раздался другой голос, совершенно незнакомый, с простудными трещинами, – он прав. Действовать нам надо только вместе. Только сообща… И еще! Полк не должен оставаться без командира.

– Чего ты предлагаешь?

– Предлагаю лейтенанта, которого мы чуть не казнили только что, избрать командиром полка.

– Отличная идея! – выкрикнул звонкий пионерский голосок из задних рядов. – Лейтенанта Севера – в командиры полка! Давайте голосовать! Кто за?

Яско отрицательно покачал головой: ну какой из него командир полка? Сводить людей в атаку, не спасовать – это одно дело, контратаку толковую провести – это тоже пожалуйста, а вот быть командиром полка? Э-э, нет. Тут надо пятьдесят раз… нет, пятьсот раз отмерить и лишь один раз отрезать, только тогда что-нибудь получится.

Тут Яско энергично мотнул головой: ничего не получится. Да потом у него есть своя работа. В штабе. И заключена она не только в том, чтобы протирать штаны на старой скрипучей табуретке.

Понимая, что вряд ли Яско возьмется за груз, который до него тянул Дрёмов, казаки зашумели. Разом, едва ли не в одну глотку:

– Не отказывайся, Север! Мы тебя не подведем!

Яско помолчал. Покачал головой. Есть другие люди. Более достойные, имеющие опыт, командовавшие когда-то полками. Ну если не полками, то батальонами. Как их батальонный – седеющий воин по фамилии Ермак, всегда чисто выбритый, которому раз в неделю обязательно приходит письмо. Пишет дочка, пишет жена, пишут обе, вместе, строчат, похоже, в четыре руки, не прерываясь, требуют, чтобы он возвратился домой.

Бабы, конечно, виноваты, что он на фронте… От дома отрываться нельзя. А тут подполковник повздорил с Дрёмовым и решил снизойти до жены с дочкой, уехать в свой Саратов. Сказал об этом Северу. Север был против отъезда.

– Товарищ полковник, повремените немного, – попросил он.

– А цель?

– Вы узнаете… Очень скоро узнаете.

В армии укоренилась одна интересная тенденция, я, например, впервые столкнулся с ней в Афганистане: в устном общении из списочного состава званий совершенно исчезло звание подполковника. Всех подполковников совершенно поголовно называли полковниками, хотя на погонах у них было всего две звездочки, а не три… Одну звезду подчиненные начали давать своему начальству как бы авансом, за грядущие заслуги.

Если же начальство было злобным, придиралось по мелочам, сыпало налево-направо нарядами вне очереди, то могло и не получить мифическую звездочку, подполковника упрямо звали подполковником, и злись он, не злись, топай ногами, не топай, – в звании его все равно не повышали. Так и в танковом батальоне считалось, что им командует полковник, хотя был он всего подполковником. Командира в батальоне любили.

– Интересно девки пляшут… очень интересно, – проговорил задумчиво комбат и в своем подразделении задержался. В конце концов и Дрёмов оттаял, и он сам оттаял.

Прошло три дня, ровно три дня, и рано утром, еще перед побудкой, в танковый батальон примчался обрадованный Дрёмов с какой-то бумажкой в руках, придавил рукой дневального, чтобы не кричал, не поднимал людей раньше срока, спросил едва ли не шепотом:

– Командир батальона у себя? В каптерке своей?

– Так точно!

И Дрёмов, тогда еще живой, помчался в командирскую каптерку, с ходу распахнул дверь.

– Пляши, комбат!

– Чего случилось, чтобы плясать-то?

– Пляши, пляши, а то не скажу, что случилось.

– Извини, Павел Леонидович, я втемную играть не умею.

– Пляши, говорю, – тебе присвоили звание полковника.

– Во, блин! – неверяще воскликнул комбат, покрутил головой: не розыгрыш ли это? – А я собирался было распрощаться с полком и отбыть восвояси.

– Это после ссоры со мной?

– Ну да!

– Так бы я тебя и отпустил!

После этой истории комбат долго ходил около Яско, посматривал на него задумчивыми глазами: откуда же этот лейтенант узнал, что батальонному должны вот-вот присвоить звание полковника? Есть что-то необычное в лейтенанте Яско, определенно есть.

О Яско однополчане говорили в один голос, что он умеет обходиться без сна, но это было неверно. Когда он, окончательно устав от грохота, ругани и свиста вечерне-ночного, от ора телевизионных говорильщиков, едва ли не по пояс высовывавшихся из рамки экрана, ложился на кровать, засыпал почти мгновенно… А через пятнадцать минут просыпался. И ни сна, ни усталости… ничего!

Вообще-то, он не поплатился за чужое преступление, за убийство Дрёмова, но ребра, спина, шея потом некоторое время болели. Особенно во время коротких снов. А в тот раз, едва перед взором его поплыли слои дымчатого тумана и в сон вновь проникала боль, он увидел в жемчужной притени пространства лик святого старца. Лик был незнаком. Приветливый, с сочувственным выражением в глазах.

– Дела твои праведные, – услышал он негромкий голос святого, – ты поступаешь верно. На обидчиков не обижайся – они будут наказаны.

Святой отец протянул к Яско руку, словно бы хотел подбодрить его, глянул прощально, и через несколько мгновений изображение его стало таять и пропало.

На следующий день за Севером на своей старой, но хорошо обкатанной, ходкой, уже несколько раз латаной-перелатаной машине заехал Сармат.

– Не ожидал? – обрадованно поинтересовался Сармат, улыбнулся так широко, что улыбка у него залезла за щеки.

– Вот это подарок! – восхищенно произнес Яско. – Сармат! Неужели это ты?

– А что, разве не похож?

– Похож, похож, бродяга! – Яско не удержался, кинулся к Сармату, обнял его. Вспомнив, какой железной силой обладает Сармат, тискать по-приятельски не стал – Сармат в ответ может давануть так, что у Севера из носа полезут пузыри.

– Насколько я помню, ты говорил мне, что в пятницу у тебя – день свободного полета?

– Надо же, и это запомнил! – восхитился Яско. – Ну и память у тебя! Как у Владимира Ильича перед проведением Первого съезда Советов.

– Я за тобой, – сообщил Сармат.

– Чего-нибудь случилось?

– Упаси Господь. Просто хочу показать тебе наши места. Нигде нет таких роскошных мест, как у нас. Тут и горы, тут и долы, тут и синие озера, тут и ковыльная степь. Разнообразие на все вкусы.

– Все есть – и живой лес, и высококалорийные дрова, и котяхи от мишки для удобрений. – Яско не выдержал, рассмеялся: – Так?

– Так. Все увидишь сам.

Подчиненных у Яско в тот момент не было. Имущества, кроме калаша с исцарапанным ложем, брезентового лифчика, набитого автоматными магазинами, полевой сумки с двумя оперативными журналами, четырех шариковых ручек, двух синих, одной черной и одной красной, а также – циркуля, карандаша и резинки для стирания карандашных записей, тоже не было. Вот и вся его контора, все подчиненные.

Вышли во двор. Яско с теплом оглядел любимую «антилопу-гну» Сармата – он любил старые машины и оттопырил восхищенным торчком большой палец правой руки.

– Ну что? – спросил Сармат.

– Очень даже!

– Очень даже не очень или очень даже очень?

– ОДО!

Сармат вопросительно вскинул одну бровь, но в следующий миг понял, что означает ОДО. Как и что означает другая аббревиатура ОДНО, захохотал громко – Яско развеселил его.

– Я тебе покажу место, где я поймал сома весом в сто сорок килограмм.

На лице Севера появилось выразительное выражение. Благодарное.

– Покажу тебе карстовую пещеру, уходящую прямо в центр земли, о которой никто ничего не знает.

Уважительное выражение на лице Севера сделалось еще более уважительным.

– Знаю один ценный старинный курган, неразграбленный. Вполне возможно, что там есть золото, ставшее моим позывным.

Яско не сдержался, улыбнулся.

– Не пробовал найти?

– Нет, я человек законопослушный. А раскапывать старые курганы – штука наказуемая. Ясно, гражданин Север?

– Ясно, ясно, что оно совсем погасло. Что еще, кроме сарматских курганов, есть?

– Ну, о карстовой пещере я уже сказал…

– Сказал.

– У нас водятся диковинные гуси, у которых на концах крыльев растут красные перья, – Сармат засек отрицательный взгляд приятеля. – Что, не веришь?

– Не верю.

– Ну, когда увидишь такого гуся воочию – поверишь. Давай, садись в машину! Хватит капризничать.

– Да я и не капризничаю.

– Имей в виду, Толя, все здешние достопримечательности за одни сутки не объехать, понял?

Сармат сел за руль и рванул с места с такой скоростью, что Яско удивленно зажмурился; как же это у Сармата автомобиль не развалился? А развалиться мог бы едва ли не мгновенно, консервное железо такой быстроты не выдерживает, стартовая скорость у него была не менее семидесяти километров в час. Вот тебе и тихоход, собранный из множества гаек, болтов и прочих простых деталей.

В несколько секунд «антилопа-гну», ревя оглашенно, одолела короткую улочку городка, выводящую на площадь, украшенную нескольким воронками, не снижая скорости обошла опасные ямы и очутилась на небольшой полевой дороге. Таких дорог на земле донбасской осталось уже совсем мало – все стерты, до костей извозюканы гусеницами, гигантскими колесами ракетовозов, прочей военной техникой, ходят тут машины всякие, разные, – и наши, и украинские, одинаково плющат хлебные поля. Только цели у тех, кто сидит за рулем машин, различаются. Наши бьются за землю родную, чтобы во все дальнейшие века она оставалась такой же родной, жила под православным флагом. Бандеровцы – чтобы присоединить ее к Европе; так разумел причину их ратной борьбы Яско и был прав…

Как же все-таки хорошо здесь, на второстепенной степной дороге! Полынью пахнет.

– Сейчас я тебе, Толя, покажу могилу нашего донбасского святого, – предупредил Сармат. – Соберись! Сосредоточься!

Они въехали в небольшой городок, в котором и людей-то, похоже, не было, люди берегли себя, лишний раз не рисковали и на улицах не показывались, но то, что они были, существовали, в домах хозяйством занимались, было видно невооруженным глазом – в некоторых местах вились лохматые сизые дымки… Народ здешний, несмотря на то что над головами регулярно свистят осколки, любит чистоту и раз в неделю обязательно ходит в баню. Снаряды в дома здешних горожан-жильцов попадали часто, хотя и не чаще, чем в имущество других земляков, живущих где-нибудь неподалеку, в нескольких километров от этого городка, сносили крыши, ломали стены, срубали трубы, заодно и деревья, и к этому местный народ уже привык; иногда стальные чушки крупного калибра уносились далеко, оставляли там разорения.

Церковь, примыкавшая к грустному, словно бы застывшему в колдовском онемении кладбищу, тоже была грустная, прочно держала в себе следы войны, в большинстве своем свежие. Сармат мастерски подкатил к кладбищенским воротам и почти беззвучно, без скрипов и визга остановил свою лихую «антилопу».

– Выходим! – скомандовал он. – Поклонимся нашему любимому святому Филиппу Луганскому.

На могиле святого стоял большой камень, очень походивший на стесанный временем большой дубовый пень. И верно ведь, когда-то какое-то время назад это было дерево.

– Очень похоже на дерево, – навскидку определив, что это за камень, проговорил Яско. – Остатки спиленного дуба. Очень старые…

– Верно, – подтвердил Сармат.

К могиле Святого Филиппа тихо, как-то боком, увечно подошла женщина, левая рука у нее находилась на перевязи, нога также была перевязана – от колена до лодыжки, с трудом припала коленом к камню и поклонилась святому. Губы ее зашевелились в молитве.

– Когда-то Святой Филипп обратил этот дуб в камень. Причину, зачем он это сделал, не знаю, но с тех пор люди стали приходить к могиле. Вон, видишь, женщина пришла. Перевязанная…

Выглядела женщина очень слабо.

Помолилась, обеими руками ухватилась за камень, – нашла на нем какие-то заусенцы, зацепки, за которые можно было держаться, с трудом, содрогаясь от внутренней боли, поклонилась, дотронулась лбом до теплой поверхности камня, потом, содрогнувшись еще больше, потянулась к камню губами. Женщине хотелось быть полезной, растить детей, пахать землю, делать добро, дожить то, что ей не дают дожить. Всё это было видно по ее напряженной фигуре.

На бинте, плотно обмотавшем ногу, появилось пятно крови.

Поднялась она с трудом, серые губы открывались и закрывались, открывались и закрывались, хотели захватить побольше воздуха, кислорода, но никак не могли.

Она отошла от святого камня, от могилы метров на десять, повернулась и еще раз поклонилась низко, насколько могла, настолько и согнулась. Ей хотелось слиться с землей.

Сармат и Яско подошли к могиле Святого Филиппа. На твердом постаменте стоял короб, похожий на небольшой бухгалтерский ящик для сбора общественных денег, лицевая стенка у короба была стеклянной, плоской, в глубине был виден фотоснимок бородатого улыбчивого человека с прищуренным взглядом, с православным крестом на груди.

Яско посмотрел на это лицо, на глаза Святого и вздрогнул: это был человек, который недавно приходил к нему во сне, объяснил тихо и внятно, что обидчики его будут наказаны, об этом вообще даже думать не следует. И вообще не об этом должен заботиться ополченец с позывным Север, совсем не об этом.

Небогатое церковное кладбище, металлические оградки – их было немного, в большинстве своем оградок не было, похороненные здесь люди жили одной семьей, распрей у них тоже не было. Все было общее – и земля, и небо, и святой с доброжелательным улыбчивым лицом.

– Много добра для людей делает, – тихо проговорил Сармат, – потому и считается нашим святым, луганским… Донбасским. Потому и другим не отдаём.

– Мыслишь толково!

Небо тем временем посветлело, с него сгреблись подряд несколько тучек, и сделалось вообще светло, по земле запрыгали игривые прыткие зайчики.

Остановились в степи у круглого, как колесо, озера, «антилопу» загнали в кусты, сверху накидали веток, травы, уселись пообедать. Северу неожиданно вспомнился камчатский Метлаков со своим «ушастым». Как все-таки бывают хороши машины, сколоченные на коленке из старых, выброшенных на мусорку деталей, как радуют они своих хозяев. «Ушастый» вызывал приливы восторга у Метлакова такие же, что и ильфо-петровское изделие «антилопа-гну» у Сармата. Сармат достал из-под сиденья походную котомку с большим количеством молний – американский трофей, только американцы могут на каждое отделеньице, куда максимум, что может поместиться, – полторы пуговицы, поставить молнию, у других народов таких привычек нет. Широким жестом, сопровождаемым скрипучим звуком разверзающейся железной змейки, распахнул свой заморский баул.

– Пора червяка заморить, – добродушно молвил он.

Яско отметил про себя, что они с Сарматом схожи не только в тяге к спорту, не только в образцовой хозяйственности, но и в манере носить военную одежду, манере держаться, манере говорить, даже мыслить – очень похожи друг на друга.

– Новости какие-нибудь есть? – неожиданно спросил Яско. – Ты все-таки ближе к сильным мира сего, у тебя больше информации, да и вообще всё происходит на глазах, ничего не ускользает.

– Ну так уж, Толя, и не ускользает. Всякое бывает… В том числе и это.

– Вообще-то мы у себя там, на линии соприкосновения, напряжение чувствуем не только дрожью земли под копытами, но и ноздрями. Что-то в Киеве затевается!

– Затевается, – разом посмурнев, Сармат наклонил голову, на щеках у него задвигались желваки. – Еще как затевается. Укры весь бетон без остатка, который производится на Украине, загнали сюда, в здешнюю землю. Кое-где укрепления у них уходят на несколько этажей вниз, как подземные коммуникации на «Азовстали». Камешек на дно кинешь – звука приземления не услышишь.

– К большой войне готовятся, выходит?

– Более, чем просто большой, хотят, чтобы весь мир затрепетал. Огромная может случиться война. Деньги за ней стоят такие, что, – Сармат выразительно развел руки в стороны. Губы у него брезгливо дрогнули. Через мгновение Яско неожиданно засек, что у него губы тоже задрожали, – сработал один и тот же рефлекс. Похоже, и роду-племени они одного, одна кровь в них течет.

Сармат достал из американской кладовки пол-литровую бутылку, поставил в траву.

– Имей в виду, этот напиток самый вкусный в нашем полку.

– Как называется?

– А как хочешь, так и называй. Любое красивое слово подойдет. А вообще, – по-разному зовут. И «Подземной розой», и «Семиотвальной», и «Любимой шахтерской», и «Гопом без смыка», и «Мамой не горюй», и… В общем, на все вкусы, по-разному. – Сармат умолк на несколько мгновений, вздохнул – похоже, его потянуло в глубину своих мыслей, но ненадолго, в следующий момент он вынырнул на поверхность и вновь стал самим собой.

Напиток «Подземная роза» имел глубокий темный цвет, будто действительно был вытащен на поверхность с полукилометровой глубины, Яско поднял свой стакан – тот был наполнен наполовину, край темной, пахнущей поздним виноградом массы проходил ровно посередине стакана.

– Крепкий? – спросил Яско.

– Да какой заказываем у винного разливальщика, такой и получаем. Можем заказать даже крепостью сто десять градусов или даже больше, – столько и пришлют. Выполнить точно заказ – дело почти святое.

– Ты, Сармат, в Бога веришь?

– Верю, – твердым голосом ответил Сармат.

– И я верю. В этом стакане сколько градусов? – Яско вновь приподнял свою посудину.

– Не более пятидесяти.

Пятьдесят градусов – это крепко не только для вина, но и для водки.

Попробовав «Подземную розу», Яско вопросительно пошевелил одним плечом – вроде бы не пятьдесят, а меньше, может быть, даже меньше сорока. Яско показал Сармату согнутый крючком палец: загибаешь!

– Не веришь – не надо. Вернемся в твой доблестный танковый батальон – на спиртометре выясним крепость.

Выяснение произошло через три часа, в вечерних сумерках. Оказалось, крепость у милого донбасского напитка, темного, как осенняя ночь, – не сорок градусов и не пятьдесят, а пятьдесят четыре.

– Это виноград такой колдовской, умеет ловко обманывать людей. То в одну сторону сломается, то в другую, – Сармат засмеялся.

Интересным оказался тот денек, много нового принес, вечерняя дорога играла, втягивала под колеса «антилопы» мелкие золотистые искры, будто обрабатывала резину наждаком, иногда попадался совершенно мертвый участок – ни одной блестки, пространство делалось угрюмым, чужим, но потом это проходило.

– Красива все-таки штука степь, Сармат, – сказал Яско, потер руки, улыбнулся признательно своему приятелю, – я тоже живу в краях, где человека степью не удивишь, но степь у нас – другая…

– Как и везде, где есть степь.

Ну вот и хорошо, что они один день прожили без стрельбы. И имя луганского святого Яско узнал.

Домашние звонили Яско часто. И из Острогожска звонили, и из Москвы, и из Подмосковья. Доводилось говорить и с Геннадием Андреевичем – тот тоже переживал за Яско – мало ли в какую передрягу может попасть человек! Русские люди по этой части горазды, обязательно в какое-нибудь пекло заберутся.

Зарплату свою окопника, пенсию, – это была сумма не очень большая, примерно тридцать пять тысяч целковых, – он отдавал жене полностью, деньги, которые получал за разные боевые свершения, отдавал тем, кто находился в беде. Выручал людей растерявшихся, искалеченных войной, лишившихся крова над головой. Себе не оставлял ничего, ни копейки. Ни гроша. И вообще считал, что деньги ему по большому счету не нужны. Окопники, среди которых он вращался, иногда удивлялись этому: как так можно – не ценить деньги? А вот так и можно! Воевал практически только за еду. Задания ему приходилось выполнять самые разные, в том числе и такие, которые он называл «политическими».

Пленные к ним попадали часто, со многими из них он беседовал. И хоть киевская пропаганда много лет старалась скрутить парней, которые в конце концов оказались в украинской армии, люди эти были совсем другими, чем какие-нибудь «айдаровцы» или «азовцы». И Яско становилось понятно: если из армии убрать бандеровцев, обстановка может измениться в корне.

Из дома вести он получал часто. Надежда Владимировна присылала ему письма каждую неделю, рассказывала об Острогожске и людях, которые его ждут. И Яско, хорошо понимая ситуацию, душу жены, души родных людей, родичей, живущих на реке с романтичным названием Тихая Сосна, написал жене, что скоро приедет. В конце добавил обещанную фразу: «В ближайший месяц не обещаю – дел слишком много, а вот через два месяца… Это очень даже реально. Я и сам здорово соскучился по дому, по Острогожску, по семье нашей».

Письмо в дом принесло всплеск радости.

– Если Толя что-то обещает, он обещание свое выполняет обязательно. Это для него закон! – Фразу эту, словно бы специально заученную, Надежда Владимировна повторила в тот день несколько раз.

Когда Яско находился у себя в батальоне, то около него обязательно крутился какой-нибудь народ: у штабного лейтенанта всегда можно было чему-нибудь поучиться, получить информацию и даже что-нибудь поценнее информации – дельный совет. Да плюс ко всему, в подчинении у него теперь находился целый взвод, мужики подобрались толковые, с ними можно было идти на всякую операцию, начиная со сложного разминирования зданий и кончая разведкой боем.

Солдаты во взводе знали все, что касается Яско, и, конечно же, первыми услышали, что командир уезжает в отпуск. И хотя унывать ни у ополченцев, ни у казаков не было дозволено, взвод загрустил. Некоторые даже напрямую задавали себе и другим вопрос, вернется он или нет?

– А разве были случаи, чтобы я не возвращался? Или не оказывался здесь, на своем месте, если возникала какая-нибудь заваруха? А? – Яско был надежным человеком.

А вот в Острогожске, у себя дома на улице Прохоренко, он бывал не более двух, максимум трех недель в году. И обычно, приехав, брался за какие-нибудь неотложные дела.

В Острогожске по улицам он ходил либо в морской офицерской форме или же – правда, реже – в казачьей, поскольку служил он все же в полку Войска Донского (несмотря на принадлежность к танковому батальону), в Москву же ездил, как правило, в обычной штатской одежде, как рядовой мужичок-боровичок, отправившийся в столицу, чтобы купить там толковых рыболовецких снастей, – особенно лесок и крючков-тройников.

В последний раз он прибыл в Острогожск при погонах капитана: ему досрочно присвоили новое звание, сразу через две ступени. Надежда Владимировна только головой покачала:

– Слушай, ты делаешь стремительную офицерскую карьеру.

Яско, улыбаясь, гордо подбоченился, будто актер в кино.

– Да, мы из таких! – он согнал улыбку с лица, обнял жену. – Господи, как давно я тебя не видел!

– От тебя порохом пахнет.

– А ты чего, считаешь, что от меня должно пахнуть свежими фиалками либо майскими ландышами? Или губной помадой французского производства?

Прошло два дня, и Яско стал чувствовать себя дома неспокойно, все время оглядывался, даже во время ходьбы вдоль огородных грядок, будто где-то близко, совсем рядом располагалась опасность и ее надо было вовремя засечь. И не только засечь, но и блокировать.

Было понятно – Севера тянет назад, к своим танкистам, к казакам, к взводу пешему, приданному танкистам для выполнения боевых задач; не имея оттуда, с места событий, сведений, он невольно начинал закисать, и этот процесс происходил в нем быстро.

Так всегда случается с людьми реактивными, остро реагирующими на все происходящее вокруг. Ни одна мелочь не ускользает от них, они все видят и все слышат, из таких людей выходят очень толковые разведчики, – это закон. Точно так же они чувствуют за добрую сотню километров, что очень нужны в какой-нибудь тихой заварушке, способной закончиться большой дракой, пулеметной дуэлью, или в мероприятии, о котором потом будут писать газеты…

Поэтому Север и вел себя так беспокойно, и тревожился, поблескивая взглядом, – он не здесь находился сейчас, а там, на донбасской земле, среди своих… Но скоро это произойдет, расставится по местам, уже определенным.

Прошло еще три дня, и Яско вновь собрался в дорогу. На этот раз недалеко, к Геннадию Андреевичу, в его партийное поместье.

День выдался червонный, все вокруг светилось, будто каждое деревце, каждая ветка, каждый куст были обтянуты свежим сусальным золотом, даже не обтянуты, а отлиты из дорогого металла. Красота эта невиданная рождала невольный восторг.

Сторожка, в которой он жил раньше, в которой появились Святые Старцы, была свободна, и Яско, даже не ожидая команды Геннадия Андреевича, заселился в нее – знал, что в ста двадцати случаях из ста разрешат ему это сделать. Так что считай, разрешение он получил заочно.

Квадрат, проявившийся над дверью, где висела икона Георгия Победоносца, потемнел, изображение святого воина обрело четкость, и фигура его уже была хорошо видна, длинное прямое копье обрело свою ровную жесткость, а извивающийся змей, насаженный на острие, как гигантская ядовитая рыбина, наполнился злобой настолько, что она выплескивалась у него из ноздрей. Яско взял табуретку, поставил ее у двери, потрогал руками – не развалится ли под тяжестью его тела, – табуретка была крепкая. Забрался на нее, осмотрел квадрат. Да, все линии темной прорисованности предметов сделались яснее, четче, фигура Святого Георгия зримо проступила из отпечатка квадрата. Квадрат обратился в икону. Яско довольно улыбнулся.

Воздух в помещении был спрессован, почему-то пахнул ладаном, и Север хорошо понимал, почему именно пахнет крепким ливанским ладаном – лучшим в мире, а не, допустим, одуванчиками или озерными кувшинками. Яско распахнул дверь. Когда в помещении живет человек, воздух бывает совсем другим.

По ту сторону двери сидела большая темная собака – смесь сильного здорового пса московского происхождения и какой-то благородной европейской госпожи с задумчивой усатой мордой и стоячими ушами. Яско сделал было поспешный шаг назад, но тут же остановил себя – в облике пса не было ничего враждебного. Спросил:

– Как тебя звать?

Псина, словно бы пропуская голос человека через себя, стараясь понять, какая у него начинка, наклонил голову в сторону человека. Поза была забавной.

– Ты кто, он или она? – спросил Яско, хотя можно было не спрашивать – такая широкая грудь у дамы быть никак не может.

Он протянул к собаке руку, пес не отшатнулся, не зарычал предупреждающе, лишь вопросительно вздернул голову, изучающе посмотрел на человека.

– Мне кажется, мы с тобой подружимся, – сказал человек.

Ну что мог сказать на это пес? Наверное, что-то мог, но не сказал ничего.

– Ты чей?

И на этот вопрос пес не ответил. Ошейника на нем не было, собаки, жившие на подворье Геннадия Андреевича, его не задирали – значит, он был для них своим. Либо было что-то еще… Может, они его просто ещё не видели? Или вообще не встречали – не настала пора… Справиться с таким псом было не просто – судя по стати, он мог придавить не только любую собаку, но и волка. Кто знает, а вдруг этот пес пришел из какого-нибудь верхнего мира, – оттуда? Все могло быть.

– Ты не против, если я буду звать тебя Уралом? – поприкидывав кое-что про себя, перебрав несколько имен, предложил Яско. – А?

Судя по «морде лица», пес против не был. С другой стороны, если вдруг окажется, что имя у него уже есть, от новой клички можно будет отказаться.

Ничего страшного… Но что-то подсказывало Яско, голос какой-то внутренний, озабоченный: имени у этого пса нет.

Вторая половина дня наполнилась чем-то темным, почти дымным, но это был не дым, и не осенние палы, когда радетельные дачники готовят свою землю под весенние посадки, загодя делают это, чтобы потом не суетиться, не сгребать в круг сырые, похожие на черную прелую бумагу листья и, обильно поливая их жидкостью для розжига костров, пытаться сжечь… Было что-то другое. Вот только что?

Вечером приехал Геннадий Андреевич. Обрадованно воскликнул:

– О, ратоборец наш! – обнялся с Яско. – С прибытием, с прибытием… Сейчас мы столик какой-нибудь симпатичный, с осенними дарами природы сгородим.

– Геннадий Андреевич, может, не будем спешить, поздно уже… Может, завтра?

– Толя, у нас в армии, в части считали: не надо откладывать на завтра то, что можно съесть сегодня.

– И у нас такое бывало, – сказал Яско, – довольно часто, замечу.

Геннадий Андреевич ушел, Яско огляделся – в который уж раз! Господи, как давно он здесь не был, хотя, в общем-то, был совсем недавно, в нем, словно бы отзываясь на родившееся внутри тепло, возникло щемящее, какое-то щенячье чувство: тут ведь каждый куст ему знаком, тут каждая впадина на тропке, ведущей к водоему, каждая ямка проверена его ногами, каждая коряжинка исследована, подрублена, чтобы не споткнуться на прогулке… Все-все это ему хорошо, до стона в груди знакомо.

Пожалуй, только два места в большой России он может считать своими домами – это Острогожск с улицей Прохоренко и здешнее Подмосковье, больше нет.

Стол был сооружен быстро, еще быстрее накрыт. Были расставлены стулья и табуретки: все, кто находился в тот вечер в поместье, приняли участие в том неожиданном, скажем так, ужине. Давно Яско не чувствовал себя столь раскованно, согрето, как за тем вечерним столом. И хотя на улице стояла осень, на землю с тихим шорохом летели невидимые листья, иногда падали и на стол, прямо в тарелки, это никого не огорчало, все находились в общем кругу, ощущали локоть друг друга, разговор вели о вещах и событиях, одинаково интересующих всех. Ни осень, ни зима, ни ненастье разбойное не замечались. Всякая беда обычно ликвидировалась общими усилиями.

Неожиданно Яско засек чей-то взгляд. Кто-то находился за спиной совсем рядом, в тени невысокого, с зеленой, совсем еще не думающей облетать, почти летней листвой дерева и смотрел ему в затылок. Яско не выдержал, улыбнулся:

– Сиди!

Пес шевельнулся и покорно распластался в темноте под кустом.

– Во! Там лучше! – сказал ему Яско.

Геннадий Андреевич всмотрелся в темноту, даже привстал на стуле, чтобы увидеть, с кем разговаривает Яско? Урал ему понравился.

– Когда же ты успел такого бравого служаку заполучить в друзья? – спросил он, одобрительно качнув головой.

– Такие служаки находят меня везде, – сказал Яско. – В разных местах происходило. И на Камчатке, и в Мурманске, и в Сибири… Видать, чуют, что мы одной породы, они и я. Этот пёс – готовый сторож и охранник. Остается только зачислить в штат.

– За этим дело не заржавеет. А если будет хорошо работать, то и зарплату повысим.

Все, кто сидел за столом, засмеялись. Вообще в этом кругу шутки ценились, смеялись, ежели что, от души. Не боялись потревожить вечную тишь, пахнущую мокрой травой, падающими листьями, наполненную озабоченным бормотаньем крупных озерных птиц, готовящихся к отлету. Ночевать птицы выходили на берег, не опасаясь, что на них нападут лисы или малахольные деревенские собаки.

– Толя, утром не забудь написать заявление о приеме на работу, – предупредил Яско хозяин. – Пса-то как назвал? Или имени еще нет?

– Назвал Уралом.

– Решено! Ставим на котловое довольствие.

Неожиданно обнаружилась одна любопытная закономерность: квадратное пятно, оставленное иконой Георгия Победоносца над дверью, обладает способностью преподносить гостям сторожки иконы самые разные: Яско видит, например, Победоносца, а Геннадий Андреевич – Михаила Архангела, небесного воина, сын Яско Валера, который приехал как-то к отцу на целые сутки, – отпросился в своей воинской части, чтобы побыть с родителем (вдруг снова уедет на Донбасс – внезапно соберется и махнет?), – Святого Пантелеймона, помогающего людям быть здоровыми. Словом, одной иконой дело не ограничивалась. Значит, икона эта нерукотворная была живой.

Время втянулось в свои берега, потекло неспешно дальше, утки, собиравшиеся на воде в стаи, стали подниматься поочередно в воздух и, слабо освещенные утренним подмороженным солнцем, совершали над озером прощальный круг, затем, набирая в полете высоту, уходили на юг. Обычно здесь десятка три четыре кряков обязательно оставались зимовать, но сейчас не осталось ни одной пары – все ушли.

Без уток, плавающих в воде, кажется, и земля сделалась пустой – в природе что-то происходило, а что именно, понять, честно говоря, было трудно. Может быть, без него, Яско, на западе, в казачьем полку все разваливается? Может такое быть?

Конечно, может. Как и не может. Полк – это большая машина, которую один человек вести не в состоянии. В полку работает много людей, много командиров, у каждого свой участок, свои бойцы в подчинении, свои спецы, которые и невзорвавшийся снаряд разрядить могут, и у чужой переправы подпилить ноги сумеют, и разведку боем произвести.

Нет, казачий полк не развалится – не получится. Это у бандеровцев может, как бы они ни старались держаться вместе, а у казаков нет.

В Острогожске тоже все в порядке, даже если что-то случится, – ни огород, ни дом не пострадают, Надя в одиночку умело командует хозяйством и параллельно на подхвате ведет в техникуме важный предмет – что-то многомудрое, связанное с бухгалтерией. И если на закуску пробежаться по другим участкам, картина будет та же самая…

Тогда почему порою так тревожно бывает на душе? Яско улыбнулся неохотно, через силу, пытаясь разогнать мрак, собравшийся внутри, поморщился – попытка была неудачной. Оглядевшись, свистнул Урала.

Тот немедленно возник рядом, как из воздуха вытаял, совершенно бесшумно, будто дух бестелесный.

– Пойдем, погуляем по лесу, – предложил Яско, – посмотрим, что там творится?

По тонкой, словно нитка, дежурной тропке вышли за ограду, там Яско свернул в низкий душистый ельник, перемешанный с кустарником, украшенным красными твердыми ягодами. Алые яркие точки мерцали среди веток, будто новогодние огоньки. Того гляди, вот-вот какой-нибудь лесной старичок появится, свистнет в два пальца, пригласит на прогулку, в недалекой лощинке покажет, где растут поздние лесные грибы – перечные грузди. Грузди эти хоть и поздние, но по вкусу, если приготовить с толком, не уступают даже августовским рыжикам. И главное – полезные. В них и витаминов полно, в том числе и редких, и нужных всякому живому организму минералов, и еще кое-чего, без чего человек жить не может, и металлов, и соков земных…

Осенью в большом ходу бывает польский гриб, похожий на традиционные белые грибы с их каштаново-желтой или коричневой шляпкой и светлым подбоем… Замечательная штука в жареве. Жаль только, что слишком редко попадается.

Есть гриб, название которого заставляет всяких дамочек жеманно морщиться – навозник. Вид у навозника какой-то заморский, будто он прибыл в Россию с Коморских островов или атолла Пукапука.

Ножка у навозника тонкая, с откормленным пузцом, как у вышедшего в отставку тренера по конькам, кожа чешуйчатая, грязная. Гриб этот цветной, – съедобен, в семейке его только белый навозник вызывает вопросы, хотя в некоторых странах белый навозник вообще считается исключительным деликатесом и в ресторанах стоит дорого. А вот серым навозником можно отравиться, если за обедом выпить под него пару стопок водки. Почуяв горькое водочное присутствие, серый навозник выделяет ядовитый сок.

Кстати, есть еще одно свойство у этого гриба. Всякие там папуасы и аборигены с атолла Ноноути используют сок серого навозника вместо чернил, хотя никто в России не знает, какой собственно цвет имеют эти чернила.

Самые вкусные грибы поздней осени, конечно же, маслята, их можно жарить вообще без всякой жировой прослойки. Без приправ, такие они сочные.

Яско вместе с Уралом набрал целый пакет поздних, осветленных октябрьскими дождями, выглядевших очень аппетитно маслят. Урал быстро приспособился к этому делу – сообразительный был пес, бегал по влажному лесу, находил очередной гриб, делал стойку, словно на птицу, и подавал голос.

– Ну что, Урал, мы с тобой неплохо поработали! – похвалил Яско пса. – Надобычили кое-чего. С грибами у тебя хорошо получается! – Яско приподнял пакет, подержал в руке. – Хотя их ты, конечно, есть не будешь… Или будешь?

Урал на бегу отозвался коротким лаем.

– Вот-вот, не будешь, поэтому я угощу тебя чем-нибудь другим. Колбасой, например.

Пока шли, Яско вспоминал, как ходил за грибами на севере, искал среди мхов крупные темно-бордовые шляпы подосиновиков, их там называют краснюками. Есть и белые, и их много, но осенью они уже исчезают – ни одного не увидишь. Все зависит от климатической зоны, от времени года – от месяца, в общем… Да и от многих других вещей, вплоть до направления ветра.

Природа есть природа, у нее свои взаимоотношения и с человеком, и с грибами, и вообще со всем, что есть на белом свете. При воспоминании о севере глаза у Яско начинали растроганно влажнеть. А сколько там разных ягод! Летом сопки бывают сплошь в ягодах да в грибах, человек, даже ничего не соображающий в бизнесе, но умеющий отличить гнилой гриб от нормального, а мятую скисшую ягоду от целой, зрелой, может легко стать за пару-тройку недель миллионером. И совсем не рублевым, а в юанях или в какой-нибудь другой ценной валюте… Только не в американской, да и не в европейской, в общем-то эти денежки, по мнению Яско, свое уже отработали.

Хотя, чтобы собирать костянику или княженику с шикшой, нужно было иметь терпение. Терпение и терпение. Яско читал где-то, как у одного богача спросили, в чем же секрет его успеха? Богач ответил, что все дело в терпении и еще раз в терпении.

– Полным-полно вещей, где терпение нисколько не помогает, – сказал Яско сын.

– А именно? каких вещей?

– Ну, например, носить воду в решете.

– Можно носить. Надо только взять решето и подождать, когда наступит зима.

– Тоже верно.

Единственное что – во многих местах на Севере к берегу океана не очень-то и подпускали, говорят, под пластами мха находили консервные банки с заморскими этикетками – это высаживались на берег чужие гости. Вполне возможно, с подводных лодок.

Всякое могло быть.

Не всякий человек имеет возможность находиться на богатом океанском берегу, – в основном лишь народ при погонах, обслуживающий корабли, ковыряющийся в моторах шхун и корветов, занимающийся ремонтом маяков и причальных стенок, ходящий по воде и под водой.

Жарево из грибов получилось первоклассное, оно просто не могло получиться другим – Яско умел одинаково хорошо и жарить, и парить, и чинить сапоги, и драться на дуэлях. Когда доедали грибы, с потолка к Яско на тонкой прозрачной нити спустился шустрый маленький паучок. Уселся на плечо.

– О-о! – сказал Яско. – Письмо должно прийти.

– Скоро?

– Думаю, в течение недели.

Так оно и получилось, паучок верно предупредил насчет письма, а точнее, нашаманил, что письмо будет, обязательно, халтурить он не умел: через неделю к Яско пришло послание из донбасских окопов и капониров, из родного танкового батальона. Мужики писали, что на линии соприкосновения тихо, хотя и тревожно (вполне возможно, что тревога эта доходила и до поместья, в котором сейчас находился Яско, и он это ощутил), укры что-то замышляют…

Собственно, замышляют не сами укры, а их «бугры» заморские начальники, от которых откровенно попахивает сатанизмом, и если у иного такого «бригадира» прощупать мягкую шляпу, напяленную на темя, то под шляпой можно обнаружить рожки.

И бодаться умеет существо с такими рожками, и пакости строить, и хвостом облачишки гонять по-над землей, и ядовитые растения сажать и сеять, размножать пакостливых насекомых и злых зверей.

Разведка российской армии обеспокоена, она часто работает в контакте с разведкой ополчения и народной милиции, на землях украинских, расположенных неподалеку от русской границы, строят одну за другой биологические станции, способные производить опасную заразу в масштабах критических – и сибирскую язву с чумой бубонной, и тиф с неизлечимой оспой. Командуют этими новостройками американцы, работают и местные – так называемые украинские «ученые»: ну будто не знают любители «сала в шоколаде», что первыми же попадут под каток неизлечимых болезней, распластаются в бозе, и будет исходить от них такое испарение, что к трупам запретят вообще приближаться, тела будут сжигать огнеметами на расстоянии.

Вот те и любители писать слово «сало» с большой буквы, а «Москва» – с маленькой. Но такая «орфография» с «пунктуацией», к сожалению, доставляет им большое наслаждение. Другие укры роют многочисленные укрепления, дублируя их в глубине и укрепляя бетонными фундаментами, – делают это явно не для того, чтобы по воскресеньям собираться в подземных помещениях на танцы с обжиманцами…

От этого строительства также попахивает, а точнее, пованивает сатанизмом.

В письме на этот счет было написано следующее: «Кстати, Север, до нас дошли сведения, что в Соединенных Штатах Америки официально зарегистрировано общество сатанистов. Вот и делай, брат, соответствующие выводы».

Яско сидел на табуретке, вдавленной в ранний снег около входа в сторожевое помещение, Урал находился рядом, внимательно поглядывал на хозяина. По тому, как меняется лицо его, какие складки возникают в нем и как наливаются темным румянцем скулы, по прищуру глаз и стиснутому рту понимал, что творится внутри Яско.

День был ясный, редкий для этого времени года, воздух таял, превращаясь в розовый свет над макушками деревьев, а немного дальше, где начиналось озеро, обведенное хорошо приметной кромкой льда, уже понемногу сбивалась во взрыхленную сизую муть недобрая темнота, хотя до вечера было еще много времени.

С другой стороны – пора на дворе такая, что назвать ее осенью, даже поздней, язык не поворачивается, это – зима. И игры в ней затеются зимние, с жесткими морозами и твердыми как камень снегами.

Хоть и млеет в небе слабенькое, почти не прорисовавшееся солнце, а скоро его – через час с небольшим – уже не будет, принесется хриплый, с простудным кашлем ветер, пробежится по полянам, сдувая с них снег, подчищая замусоренные низины, а ночью выпадет снег настоящий, и ощущение его усилит возникшее беспокойство.

Прочитав письмо дважды, Яско свернул его аккуратно и положил в карман. Пора думать о том, как сподручнее прибиваться к своим, в полк имени боевого казачьего атамана Матвея Платова.

Неподалеку на снег опустились несколько красногрудых, с темными крыльями птиц, подали негромкие голоса – переговариваться начали о наболевшем. Яско знал, о чем они переговариваются, что им надо.

Кивнул понимающе, встал с табуретки, предупредил Урала:

– Птиц – это снегирьки подмосковные, не пугай, не надо. Они к нам прилетели. К нам!

На столике в помещении, в заварном чайнике у него стоял настоявшийся, почти черный чай. Яско сунул в него ложку соли, размешал, потом добавил еще немного соли.

Снегири, что сейчас прилетели к Северу, прилетали сюда и раньше, знали этого человека, ведали, что он может угостить лакомством. В сельских местностях, где бы они ни располагались, жителям издавна было ведомо, что звери любят соленое, в лесу обязательно ищут место, где можно подсолониться, и находят его. Какой-нибудь каменный пласт, вылезающий из дерна, промоину из стенок, которая выделяет солёную росу, сгнивший комель, неожиданно начавший сочиться нежной приятной влагой… Вот и стоят вокруг тех аппетитных куртин лоси, косули, олени, облизывают, пока камень не завалится совсем или вообще не обратится в жвачку, а каменный пласт не станет белым от росы.

Но мало кто из коренных сельчан обращал внимание, что птицы тоже не прочь полакомиться чем-нибудь соленым. Это наблюдательный Яско подметил еще на Севере, угостил птиц соленым чаем один раз, другой… Вот к нему и начали прилетать снегири. Переговариваются снегири, намекают тихо и ненавязчиво о своем присутствии.

Посолен чай должен быть в меру, чтобы никакого перебора. Но и недобора тоже не должно быть.

Яско вышел на улицу, расплескал содержимое чайника по снежным куртинам; их было хотя и немного, но все-таки они были. Желтовато-коричневые мелкие пятна видным издали крапом проступили на снегу. А ведь эта снежная сыпь для снегирей – не что иное, как мороженое для иного московского ребенка: так же приятна, так же холодна…

Письмо, пришедшее из сизых донбасских далей, было не чем иным, как намеком: скоро, очень скоро протрубит боевая полковая труба. И клич прозвучит: пора! Когда труба эта протрубит, собираться будет поздно, – собираться надо сейчас.

Так называемый «тревожный чемодан» у Севера был собран, когда он еще только появился здесь, еще до первой поездки на Донбасс, – давно, в общем, был точно так же заранее собран и в этот раз, когда Яско вернулся из танкового батальона… В тот же вечер, к слову, он обнаружил и ладного пса, появившегося внезапно в поместье – Урала. А теперь все считают, что Урал жил здесь всегда, но вообще-то, он здесь не жил, это народу просто-напросто блазнится, пса нашел Яско, или наоборот – Урал нашел тут своего хозяина. С тех пор они, как шерочка с машерочкой, везде только появляются вдвоем – только вдвоем. Урал почти беззвучно, невесомо, почти невидимо сопровождает Яско. Словно бы кто-то поручил ему это делать специально.

Вечером, когда за окном повалил снег, который Яско ощущал буквально кожей своей, лопатками – будет снег, обязательно будет, – он проверил свой «тревожный чемодан»: не надо ли его чем-нибудь дополнить? Собственно, это не чемодан был, а объемистый полевой рюкзак.

Тот самый… Не крохотный, размером с кошелек рюкзачишка на хлипких лямках, которые в московском метро носят молодящиеся старички и столичные дамочки, а большой походный рюкзак, который вмещает в себя почти половину армейского грузовика, при необходимости туда можно даже полковой миномет втиснуть и кое-чего еще, не менее объемное.

Все имелось в этом рюкзаке. Начиная с бритвенного прибора фирмы «жилет» и мягких теплых портянок на случай злой зимы, кончая кортиком, меховыми перчатками и черной морской шапкой с кожаным верхом… Весело было смотреть на этот добрый набор, а внутри возникло что-то очень озабоченное, вызывающее ускоренное сердцебиение, – возникнув, тут же пропадало, поскольку Яско убеждался в том, что ничего лишнего в тревожном чемодане нет. Только то, что обязательно ему понадобится. Хоть один раз или два, но он непременно возьмет в руки и вязаную шапочку с широким отворотом, в котором вырезаны отверстия, чтобы ветер не выстебал жестким, как наждак, песком глаза, и шоферские очки, гасящие резкий свет дневного солнца, и записная книжка для заметок…

Все ведь в голове не удержишь, надо фиксировать в этом разлинованном блокноте всякую деталь, все, что приметишь, – невесть где зацепленное может пригодиться – и пригождается ведь. Потому Яско и держал в «тревожном чемодане» блокнот с твердой обложкой и два пишущих предмета – карандаш и шариковую ручку…

– Ну, что? – Яско посмотрел на Урала, присутствовавшего при осмотре «тревожного чемодана», хлопнул по его боку. – Этот железнодорожный вагон мне очень скоро понадобится.

Пес даже не шевельнулся, он печально смотрел на человека и думал о чем-то своем, не рождая при этом ни одного звука – ни единого, вот ведь как; о чем же он размышлял – поди угадай. Мозги у Урала были толковые. Он понимал человека лучше, чем человек понимал его.

И, похоже, видели они с человеком одно и то же – дорогу. Узкую, припыленную, стреляющую фонтанчиками мятой-перемятой чужими ногами и лапами, мелкой, как мука, путевой пыли.

Дорога, как понимал Яско, ему предстояла очень скоро. Неплохо было бы, если б они отправились в эту дорогу вдвоем с Уралом, человек и прирученный зверь. Только вот уверенности, что пограничная, биологическая, таможенная и другие службы пропустят их на Донбасс вдвоем. На первом же контрольно-пропускном походе Урала развернут на сто восемьдесят градусов, еще и ускорение придадут, чтобы быстрее шлепал обратно.

Времена наступали военные, а временам военным и законы присущи свои – в основном суровые. Поэтому Яско на КПП пропустят сквозь строгие ряды пограничников, а Урал останется. Один. Без сопровождения, без друга.

А ведь на фронте Уралу было бы самое место. Только скажите, как протащить верблюда через ушко иголочки? Если раньше говорили, что на конце хвоста верблюжьего завязать узел, то сейчас узла будет недостаточно, нужно что-то еще. Амбарный замок, может быть. В общем, заботы, заботы… Заботы, как сохранить, как взять с собой Урала, когда хозяин отправится на Донбасс…

Утро это февральское, когда по телевидению выступал российский президент, было темным, словно бы забитым дымом – ну будто в лесу, во всех углах среди деревьев жгли костры, много костров, и на озере тоже что-то дымилось, воняло сгоревшей резиной, и на асфальтовом проселке, пролегавшем неподалеку от охраняемой усадьбы, там тоже полыхала какая-то промасленная хрень, словно бы жгли старую одежду, ни на что уже не годную – зековские бушлаты и вконец изношенные телогрейки строителей, а точнее, дыры от них.

Президент объявил о начале специальной военной операции против бандеровцев, – сделать это надо немедленно, сегодня, сейчас, может быть, даже нужно было начать даже вчера, потому что через неделю – всего лишь через неделю – можно безнадежно опоздать, бандеровцы сами полезут в Воронежскую область.

Яско поднял с пола «тревожный чемодан», подержал на весу, проверяя вес, потом вновь опустил на пол. Снова приподнял. Вот и все, – в тиши горней раздались зовущие звуки трубы.

Чтобы вернуться в полк имени Платова, ему нужна бумажка-вызов из штаба, иначе танковый батальон ему не видать, как собственных ушей. Конечно, можно попробовать поехать через военкомат, – ведь сейчас в игру Россия уже вступила напрямую, а раз так, то значит, можно будет попасть в Донбасс по официальным каналам. Яско нарядился в парадный морпеховский «кустюм» с погонами старшего прапорщика и помчался в столицу в горвоенкомат.

В военкомате после долгой толкотни попал в кабинет какого-то не очень смышленого, как ему показалось, майора. Майор был основательно затуркан, краснолиц от напряжения, руки у него подрагивали от усталости, но тем не менее доброжелателен и исполнен желания помочь старому донбасскому ополченцу, – о-очень старому, таким ему казался старший прапорщик в форме морского пехотинца.

– Я бы посоветовал вам связаться с Донбассом напрямую, пусть там оформят справку-вызов в Ростов, и после этого считайте: вы – на Донбассе.

– А военкомат мне никак не сможет помочь, товарищ майор? Это что, окончательное решение?

– Окончательное. Вот если бы вы скинули лет десять – разговор был бы другим. А так… – майор сожалеюще развел руками в стороны. – Извините, ради бога!

Надежда Владимировна мигом поняла, что муж снова собрался в «ридный Донбасс», с грозным видом подступилась к нему:

– Что, опять?

– Да нет же! Просто предстоит командировка! По личной просьбе Геннадия Андреевича.

При упоминании имени Геннадия Андреевича Надежда Владимировна малость утихла, но это отступление было временным, оно даже на передышку не походило, и жена вновь начала атаку на мужа.

Муж уже на все вопросы ничего не отвечал, отмалчивался. И действовал, поскольку, сами понимаете, свет клином на майоре из гор военкомата не сошелся. Довольно удачно связался с Луганском, получил там «добро», потом дозвонился до штаба полка, что оказалось, в общем-то, несложно – на звонок ответил новый командир танкового батальона майор Параска (старый командир полковник Ермак, похоже, пошел на повышение).

Яско повезло – попал на самого Параску. Связь была неважная, с какими-то примесями – с большим количеством «пороха» в эфире, все трещало, как в самолетном бою, когда ни голосов, ни криков, ни воя не слышно, все перекрывает звук горящего пороха, но тем не менее майор Параска расслышал все, что говорил ему Яско, и Яско все до последнего словечка выложил ему. И ответы майора прокомментировал.

– Пришлите мне справку-вызов, – немного успокоившись и вытряхнув из ушей «горячий порох», попросил Яско, – и я приеду… А так ничего не получается, товарищ майор.

– Выходит, военкомат ничем не может подсобить?

– Ничем не может, товарищ майор. Действуют только вызовы, донецкий либо луганский.

– Понятно, – коротко и как-то неверяще проговорил комбат. – Справку нарисую сегодня же, завтра в канцелярии шлепну печать и вышлю.

На следующий день, с каким-то ознобным ощущением ежась и поглядывая в окошко, которое неряшливыми движениями перечеркивали тяжелые хлопья падающего снега, Яско вновь позвонил Параске.

Комбат и на этот раз поднял трубку сам, лично, без всяких адъютантов и ординарцев.

– Справка готова, – сказал он, – прилетайте в Ростов, справку привезут туда. Фамилия водителя рейсового автобуса, который привезет документ, – Дудко. Повторить по буквам?

– Не надо. Я все услышал – Дудко.

– Он раньше служил в танковом батальоне. Возможно, вы его раньше видели, либо встречали…

– Не помню, товарищ майор.

– Все, конец связи!

Первым же поездом Яско выехал в Ростов. Поезд шел на Кавказ, в один из курортов Минеральных Вод, вагон был задрипанный, старый, скрипучий, все его сочленения издавали железные звуки, будто металл терся о металл, получалась песня, от которой болели зубы…

Освещение в вагоне было слабеньким, при таком свете даже пальцы на своей руке не разглядеть, а если глянуть дальше, то ничего, кроме тусклого фонаря над баком с кипятком, не видно. Похоже, вагон этот был произведён в эпоху государя Николая Александровича и до сих пор живет, работает, дышит. Он, наверное, еще в Первую мировую войну бегал по российским «чугункам» – железнодорожным веткам.

Яско задремал под металлические звуки, но в следующий миг проснулся, словно бы в лицо ему плеснули кружку холодной воды, потряс головой.

Через несколько минут снова задремал. В полусне-полуяви он вспомнил разговор со святыми старцами, появившимися в его темной, хорошо натопленной сторожке. В ушах зазвучал спокойный, неторопливый голос: «Мы к любому можем прийти. К младенцу, к глубокому старцу-мудрецу, к человеку-проводнику, каким ты и являешься. Наступает время войн, это важно знать. Начался новый передел мира, стран, континентов, время борьбы за землю, за богатства ее. Природные ресурсы будут брать с применением оружия массового поражения. Будут образованы новые, союзные центры. Войны в Европе – вопрос времени. Третьей мировой войны России бояться не надо! Наступает пора дальнейших предательств и измен. В быту, во власти, везде. Сын предает отца, друг предает друга, мужчина предает женщину и так далее.

Когда начнутся перемены к лучшему, начало становления и рассвета России, правителем России будет женщина.

Будущее России – в тяжелых испытаниях. В результате она станет миротворцем, центром объединения стран и религий. Хранителем семейных ценностей. Американец Обама – предвестник сатаны, посланник дьявола будет повержен Владимиром Победителем! Маятник разрушения Америки запущен.

Самые великие открытия человечеству даст космос.

И еще, очень важное: Крым должен вернуться в Россию!

То, что ты услышал, обязательно передай хозяину дома, которого охраняешь. Говори о том, что слышал, стучись в стену, врата откроются, истина святой водой оросит души неверующих, расцветут цветком веры истинной благодати Господней! Победы света над тьмой!

Когда окажетесь перед нами, после смертного часа своего, каждый из вас двоих будет ответ держать за то, как исполнили волю нашу. Каждый за свое!» Вот такой текст возник в этот раз у Яско в мозгу, – был он хоть и не тот, что человек услышал от старцев, но смысл был тот же. Старцы предупреждали, чтобы смерти он не боялся, как и Россия не должна бояться Третьей мировой войны… Не она должна опасаться огней-пожарищ, громыхания грома и визга пуль, а совсем другие земли и другие люди. Лики старцев были строгими и печальными одновременно, – и Яско понимал, отчего они такие, позади ведь осталось много времени, много боли, много дорог, старцы старались, много делали для того, чтобы отвести от народа беду, сохранить православный люд в целости, предупредить о несчастьях, которые могут возникнуть. Только святые люди видят эти несчастья, знают о них все, а простые, из разряда мирян, не видят и не знают. Помочь может только молитва.

По внутренним стенкам вагона, по скользким скамьям, не способным удержать матрац, по спящим людям двигались большие черные тени, иногда очень причудливые, особенно когда под фонарь попадало какое-нибудь старое, скрюченное от времени дерево, похожее на вредного, очень опасного дракона, и медленно уползало назад, сопровождаемое ритмичным стуком колес.

Порою стук звучал громче обычного, словно бы рельсовые стыки влияли на бег вагонов, под этот звук человек мигом просыпался, Яско тоже выплывал на поверхность сна. Несколько секунд он соображал, оглядывался в полутьму, стараясь понять, что происходит и вообще, где он, на каком свете пребывает, сводил концы с концами и успокоенно засыпал вновь. Поезд продолжал неспешно двигаться на юг.

Скрипели лавки, скрипели стенки и пол вагона, нервно подрагивали лампы внутреннего освещения, рождавшие неровный слабенький свет, бабка, лежавшая под поношенным мужским плащом на лавке напротив Яско, сощурила веки до крохотных злых щелочек, и произнесла скрипучим, рождавшимся у нее где-то внутри, в глубине живота, голосом:

– И чего это они с электричеством так поступают, экономят и экономят? У нас же электричества в стране – завались. В каждом коровнике буренка оснащена персональной лампочкой, преспокойно жует там свою жвачку… Тьфу! Чубайс, наверное, электричеством вновь начал ворочать? Провода от одной ГЭС в одну сторону, от другой в другую, ешь электроток ведрами – не хочу. Не жизнь, а малина. Всё Чубайсу, но нам – ничего.

– Чубайс уже ни при чем, – не открывая глаз, сквозь сон проворчал Яско, – этот черт с рогами до последнего сидел в Москве и преспокойно гадил. Его давно должны были схватить за руку и посадить, но не схватили – уцелел рогатый. Утек!

Речь он произнес длинную, но глаза так и не открыл, они были мертво запахнуты. Он, усталый, надломившийся от походов по военкоматским комнатам и телефонных переговоров с Донбассом, продолжал спать.

Впереди был Ростов.

В Ростове зимой совсем не пахло – царил сочный зрелый дух поздней, сытой осени, люди на улицах были спокойные, немного медлительные, с дружелюбными лицами и все замечающими глазами, с ровной походкой, – такие люди, если наступит час, будут драться до конца.

Донбасский автобус, который должен быть перехвачен Севером, еще не приходил – пока находился в пути, а сколько он еще будет находиться в дороге, сколько месить пыль разных, совершенно разных по обустройству, по протяженности и сложности дорог – никто не знал. Поскольку дороги эти состояли из петель, досадных отклонений от главной трассы, съездов и поворотов на проселки и провинциальные одноколейки, даже на настоящие волоки, по которым ещё четыреста лет назад перетаскивали боевые струги с одной реки на другую, – по любой из них укры могли открыть орудийную стрельбу, положить пару ракет или направить туда колючие дроны.

Ни меры, ни окорота, ни совести бандеровцы не знали и вряд ли когда будут знать. Автобусный вокзал, нарядно оформленный в честь Дня защитника Отечества, а по-старому, Дня Советской Армии, продолжил быть нарядно оформленным, и декорации эти праздничные местное начальство снимать не думало; было вокзальное помещение забито до отказа, по самый порог, и если бы не теплая погода, вряд ли бы нашлось здесь место для Яско, чтобы переночевать.

Хотя вынужденная ночевка на вокзальной лавке – это последний вариант, самый плохой; куда лучше – сесть на нагретое, продавленное чьей-то задницей дерматиновое сиденье автобуса, пришедшего из Донбасса, и отправиться на нем обратно.

При возможности такой перспективы у Яско даже настроение поднялось.

Он остановил тетку с повязкой на рукаве – символом власти, наделяющей ее на этом вокзале большими полномочиями, – спросил, как идет автобус из Луганска в Ростов?

– Из графика выбился, поскольку на дороге пробил колесо, но идет, – бодро ответила тетка и этим еще немного подняла настроение у Яско.

Значит, машина верно идет, логистика, как ныне называют грамотные люди все приключения, что способны возникнуть в дороге, начиная от насморка, чирья на шее, кончая диверсантами, сидящими в придорожных кустах, правильная… А диверсантом может оказаться кто угодно – и поляк, и грузин, и сморчок с английской речью. Еще кто? Да хоть конь в пальто – кто угодно!

К сожалению, в рядах диверсантов, террористов, как слышал Яско, встречаются люди не только с русскими фамилиями и русскими паспортами, но и русские по национальности. Через несколько минут он снова разыскал тетку с командирским нарукавником, косо сидящим на батистовом рукаве – старая ткань, качественная, скользкая, если ее расстелить на полу, можно на коньках бегать и ставить рекорды, либо под музыку крутить фигуры высшего пилотажа на «снегурках», подражая Ирине Родниной.

– Скажите, автобус, когда прибудет в Ростов, долго здесь будет задерживаться или сразу же уйдет назад?

– Этого я не знаю. Связь с водителями поддерживает только диспетчер, – подумав немного, тетка озадаченно пошевелила ртом и добавила: – Даже у начальника автовокзала нет такого права.

– А билеты на обратный рейс есть?

– И этого я не знаю… Такие сведения мне не дают.

«Тогда чего же вы знаете?» – хотел было спросить Яско, но сдержал себя, промолчал: вдруг эта командирша с усечёнными правами разорется на него?

Это только на столичных трассах бывает… Там, ежели автобус допустит промедление в пятнадцать минут, ор будет стоять такой, что робкие галки немедленно сбегут из Москвы, а воробьи попрячутся по чердакам и подвалам, чтобы уцелеть от грохота голосов. А у этой тетки, несмотря на начальственную повязку на рукаве, прав нет, в общем-то почти никаких.

Автобус из Луганска пришел через шесть часов – усталый, с надорванно-сипящим мотором и такими же предельно уставшими, с красными слезящимися глазами водителями.

Яско тем временем произвел разведку: а нельзя ли в Ростове пристроиться к какой-нибудь формирующейся из добровольцев части и без особых проблем, без лишних разговоров и расспросов оказаться на Донбассе? Оказалось, нет – нельзя.

Но вот если побывать в конторе ЧВК «Вагнер» – частной воинской компании, собиравшейся также повоевать на Донбассе, – прощупать «вагнеровское» начальство на этот счет, то, может, что-нибудь и получится. С другой стороны, в «Вагнере» вообще побывать интересно. Побывать, пообщаться, пощупать, чаю вместе попить, если там, конечно, признают этот напиток.

В «Вагнере» Яско встретили улыбчивые, аккуратно подстриженные, в чистом камуфляже, с белыми подворотничками, подпирающими загорелые подбородки мужики.

Увидев Яско, они дружно, как один, отрицательно покачали головами – ну словно бы сговорились:

– Нет, старина, этот номер у нас не пройдет. Тебе, дедуля, уже поздно идти на войну.

– Почему?

– Возраст!

– А вы не обращайте внимания на возраст. Я любой норматив сдам, даже тот, о который молодые спотыкаются.

Один из «вагнеровцев» загнул палец крючком, показал его Яско.

– Крючок, он и есть крючок. Простейшая фигура в комбинации из двух пальцев.

– Говоришь, что сто двадцать раз можешь отжаться?

– Могу даже сто сорок.

«Вагнеровец» снова показал Северу указательный палец правой руки, согнутый крючком.

– Загибаешь, дед!

– Никогда в жизни не врал. И не загибал.

– Ну тогда давай. Покажи нам фокус. Отожмись сто раз.

– Да легко!

Яско почти с лету, распластавшись в воздухе и выбросив перед собой руки, коснулся пола пальцами, потом коснулся подбородком и тут же спортивно прогнувшейся спиной ушел вверх.

– Р-раз!

– Два!

– Три!

Отжимался он быстро и очень ловко, легко, как молодой спортсмен, совершавший разминки перед соревнованиями. Мастер! Как минимум – мастер спорта России.

Счет очень скоро достиг сотни, а потом пошел за сотню. Не сбавляя темпа, так же легко, как и несколько минут назад, в начале показательного выступления… Отжавшись сто сорок раз, Яско выдохнул громко, – он словно бы освободил мышцы от нагрузки, – и поднялся на ноги.

– Ну как?

«Вагнеровец», превращавший собственный указательный палец в мясистый крючок, удивленно покачал головой, цыкнул языком: интересный попался дедуля!

– Гут!

– Возьмете к себе или нет? – напористым тоном поинтересовался Яско.

– Я бы взял, – раздался поддерживающий голос из угла комнаты.

– А как насчет стрелять в цель? – спросил третий «вагнеровец» – небольшой, верткий, похожий на школьного гимнаста белобрысый парень.

– Раньше вроде бы не жаловался, – подумав, произнес Яско.

– А сейчас?

– И сейчас, думаю, все будет нормально.

До стрельбы по мишеням дело, правда, не дошло, но ростовские «вагнеровцы» все-таки сочинили нужную бумагу, показали ее Яско.

– Вот наш приговор! – сказал один.

– Положительный приговор, – добавил другой.

– Но решение не за нами – за Москвой. За центральной конторой.

– Будем надеяться, что она нас поддержит… И тогда у нас будет служить самый старый в «Вагнере» спортсмен.

– Не служить, а воевать.

– Что в лоб, что по лбу. Это одно и то же, дед.

Через полчаса бумага по электронной почте ушла в Москву. Яско потер ладони друг о дружку, словно бы совершил какой-то обряд, поинтересовался негромким голосом, будто боялся что-то разрушить в этой прокуренной, плотно завешенной плакатами комнате.

– А когда ответ из Москвы придет, позвольте полюбопытствовать?

– Обычно не затягивают. Не могу припомнить случая, чтобы долго приходилось ждать… Ну, скажем, более двух дней. Такого на моей памяти просто не было.

– Если есть турничок, то могу кое-что и на турничке показать, – предложил Яско.

Собравшиеся в комнате дружно засмеялись – им этот человек нравился. С таким и в шалмане за кружкой пива легко, и в окопе, и в атаке под пулями. Яско с этими ребятами тоже было легко. То, что они бывалые, повидали много чего на белом свете, было хорошо видно: и на войне бывали, и не раз, земли при ракетных атаках поели немало, и мирной тишиной полакомились, когда Донбасс никакая пакость не сотрясала, и в огне поджаривались.

Он вытянулся, натянул на голову вязаную шапочку защитного цвета и приложил к виску ладонь:

– Честь имею!

Ответ из Москвы пришел быстро, очень быстро – никто не ожидал такого проворства от тамошних писарчуков, – ранним утром следующего дня.

Был ответ короткий: «Кандидат не подходит из-за возраста», и подпись. Очень простая русская фамилия, которая вылетела у Яско из головы буквально через минуту. Чтобы потом никогда не возникать.

Оно так и было: больше эту фамилию Яско никогда не вспомнил. И не слышал о ней никогда.

А внутри тем не менее что-то сжалось, душу обварило заботой, и был Яско уже не такой веселый, ободренный надеждой, что все у него сложится, доброе отношение мужиков, принимавших у него «спортивный экзамен», сыграет свою роль – и все будет «тип-топ», но, увы, не получилось. Вчерашним вечером он был полон надежды… А сегодня?

Он поприкидывал, что делать дальше, основательно поприкидывал и пришел к выводу: надо перебираться на ту сторону, на донбасскую территорию любым способом и там уже – там, а не здесь, – добиваться зачисления в воюющую часть, здесь ему, к сожалению, ничего не светит. Или почти ничего, но надежда эта столь маленькая, таких крохотных размеров, что ее совсем не видно, и как ее обнаружить в темноте, при «видимости – ноль», вряд ли кто подскажет Яско.

Он попробовал наведаться еще в пару мест – результат тот же: не хотели старика брать в рекруты и все тут.

– Возьму! – сказал ему один такой остроумец. – Но только по личному приказу Верховного Главнокомандующего.

Остроумец вообще вывел Яско из равновесия, он хотел пальнуть в него парой резких фраз или изобразить что-нибудь издевательское, но тогда Север не был бы Севером. Он молча развернулся и ушел.

На городской автобусной станции предъявил справку-вызов – документ был напечатан на бумаге, начавшей уже расползаться, – бумага, наверное, была изготовлена из вторсырья, либо в сороковых годах, после Великой Отечественной, кассирша удивилась, поглядела Яско в лицо и, ничего не сказав, выдала ему билет.

Через день российский прапорщик, он же капитан из донбасского полка имени Платова был уже в Луганске.

Луганск встретил его спокойно и настороженно, пахнул город дымом, под ногами скрипела земля. Хоть и выпал морозец совсем слабенький – еле-еле, совсем чуть, – а сумел прихватить землю, насытить ее льдом, вот берцы по скользкому стеклу и едут, разъезжаются по-коровьи, и Яско делается неудобно перед самим собою: чего это он ловкость свою растерял?

Не хватало ему сейчас Урала, очень не хватало, но выбора не было, Урал не сможет проникнуть в это место, он пес – умный, все понимающий, потому перед отъездом Яско, все поняв, скрючился от тоски и суровой собачьей боли, от слез своих и исчез.

Где ты, Урал?

Кроме дыма, над Луганском висел тяжелый запах пороха. В городе располагалась русская часть – довольно шумная, жизнерадостная, готовящаяся к боям, ежедневно тренирующаяся, уже почти сформированная, нуждающаяся в пополнении, Яско побывал в этой части.

– Возьмите бойца! Не смотрите на мой возраст – я не подведу!

– Не возьмём!

Все из-за того же возрастного предела – из-за пня, о который он спотыкается уже несколько дней: 62-х лет… Тьфу! Получая отказ за отказом, он удосужился даже потерять свою фирменную улыбку… А ведь она всегда украшала его лицо, молодила, скашивала возраст на полтора десятка лет.

Хоть поправку в собственную биографию вноси, вместо одной цифры рисуй другую.

Яско переместился в ополченческую часть… Результат отрицательный. Переместился в третью. Ничего нового. Северу заявили, что война – дело молодых людей, а не старых развалин.

И все-таки удача не отвернулась от него окончательно, Яско приткнулся к мотострелковой части – иначе говоря, к пехотинцам. И звание старое вернул себе, и должность – командира взвода. Стал командиром второго взвода, второй роты: двойное попадание в двойку! Что за примета – две двойки, хорошая или плохая?

Едва Яско пересчитал по пальцам свой взвод, внес данные в командирский журнал, как прозвучала громкая команда:

– По машинам!

Мотострелки – обычная пехота, гордо именуемая «царицей полей», засуетились, заголосила на разные тона, забрякала автоматами, недоуменно оглядываясь:

– А где же машины?

Команда прозвучала, а машин не было, ну, просто как в сказке, даже морозный воздух, кажется, выстудился, заскрипел на зубах. Лица бойцов удивленно вытянулись.

Но вот за углом ближайшего здания забормотали, закашляли моторы новеньких «Уралов», – видать, из старого армейского запаса, там много чего хорошего имелось, Яско довелось это повидать, когда служил на Камчатке. Склады тамошние, сгоревшие и не только сгоревшие, были запечатаны и зашнурованы по самую макушку с верхом.

Так что можно было представить себе, сколько всякого добра имелось в разных военных соединениях, в малых и не очень малых.

Взвод Яско вместился в одну машину, «Урал» занял свою позицию, отмеченную в колонне старшиной. Через несколько минут машины двинулись в соприкосновение с противником.

Пройдет еще месяц, – даже меньше месяца, – и машины, вся колесная тяга эта, без гусеничного сопровождения вряд ли осмелится выезжать на передовую. Сидеть будут в грязи по кабины, в конце концов оставят там часть колес, мостов, обломки деревянных бортов, словом, выберутся с потерями, поскольку такой грязи, которую способен намесить транспорт в украинском черноземе, нет нигде в мире.

Но это потом, а пока земля – промерзшая до деревянной твердости, поскольку снега за зиму нападало мало, да и тот, что выпал, был почти вчистую сметен донбасскими ветрами, хорошо держал грузовики, которым очень скоро предстояло с асфальтного полотна идти на целик…

Так и будут машины ходить по полям, пока не подожмет тепло. Тогда жизнь в окопах сделается сидячая. Но все равно с градусом боевой горячности.

Пока находились в движении, Яско оглядывал своих солдат, старался применить чего-нибудь особенное, отличавшее одного бойца от другого, исключительное и, в общем-то, хотя это и было сложно, находил. Но все эти находки, открытия, приметы были поверхностными – неведомо, как подопечные ребята будут вести себя в бою… В первом же бою все встанет на свои места, будет окончательно понятно, кто есть кто и что есть что?

Над колонной вилась мелкая снежная пороша, скручивалась в разбойно-кудрявые облака, прилипала к лицам людей, хотя по всем законам общения не должна была прилипать, бойцы ежились в кузове, но выпады эти колючие терпели, поскольку народ был в основном необстрелянный, настороженный, так что и сидели бойцы в кузове тихо, поглядывали по сторонам, стирали с глаз слезы, выбитые ветром.

Надо полагать, что операция, на которую они едут, пощадит здешних людей. Хватит издевательств, которые они натерпелись от бандеровцев!

Жизнь, конечно, была беспокойная, часто – непредсказуемая, но главное – непонятная. Это у политиков, когда они поедают пирожки со сладким повидлом, а в перерывах соображают, какой бы закончик новый придумать и пустить его в плавание, на обсуждение, чтобы о них заговорили, и не просто заговорили, а назвали фамилии, да еще чего-нибудь вкусное добавили – вот то самое, что надо. Это штука понятная, но не у бойцов. Все остальное у политиков – перерывы между пирожками, которые хорошо бы наполнять шампанским или чем-нибудь еще, таким же знатным и шипучим. И зарплата чтобы росла… В общем, это – разные жизни.

Первым делом Яско обследовал окоп, который занял его взвод, прошел с одного конца в другой, от стыка до стыка… Окоп признал недоделанным – и мелковат он был, и бруствер в нескольких местах срезан – почти на треть по всей длине, и земляных ниш и полок для гранат и патронов не было. Ещё надо, чтобы в сторонке закуточек для личных нужд был вырыт, также должно быть место, где боец может немного вздремнуть после дежурства, даже перекусить… Хоть и не предусмотрены в окопах ресторанные сюжеты, а Яско – за то, чтобы они всё же были предусмотрены…

Все это необходимо солдату на войне, как винтовка с патронами или автомат с «костром» – подствольным гранатометом.

Недалеко от линии окопов, на задах их, Яско приметил несколько пустых ящиков нежного сиреневого цвета – какой-то заводской шутник, изготавливающий тару для транспортировки хрупких водочных бутылок, изловчился, отлил ящики из такого вот нарядного пластика. Яско тара приглянулась… Водка и без нарядных ящичков приедет в магазин на какой-нибудь «газели», а сиреневый пластик украсит взводный окоп. Особенно в пору, когда подопрет тепло и окопы поплывут.

Он заставил бойцов углубить окоп, чтобы можно было ходить в полный рост, не боясь, что снайпер всадит в макушку тяжелую свинцовую пулю, а сам начал перебрасывать к себе пластиковые ящики.

Перекинув тару, распластал ее тяжелым зубчатым (удобно пилить) ножом на отдельные решетчатые доли и застелил земляное дно. Очень удобно сделалось в окопе – и перемещаться, и упираться ногами в землю, и садиться, и вообще действовать.

К вечеру во взвод прибыл батальонный командир, он проводил свою проверку, подивился нужничку, который Яско устроил на задах, похлопал рукой по брустверу, проверяя его крепость, и остался доволен:

– Молодец, взводный!

Лицо у него было жестким, с двумя крупными складками у рта, опускающимися к подбородку, – очень комбат был похож на римского легионера. Скульптурное изображение, а точнее, фото его, было продемонстрировано в качестве иллюстрации в школьном учебнике по истории.

Суровый, с насмешливым взглядом комбат, готовый в любую секунду разразиться сокрушительной тирадой в адрес любого, кто не обратит внимания на его замечания, помягчел, складки на его лице тоже помягчели… Окоп под руководством Севера был признан образцовым.

Ночью от далекого грохота небо шевелилось, иногда возникало и металось в нем что-то светлое, горячее, заставляло новичков сжиматься в кулак, но потом это проходило. Ночью же перед самым рассветом в окопе возник переполох. Один из новобранцев, решив подкопать немного стенку окопа, чтобы можно было вытянуть ноги, ткнул лопатой в землю, срезал пласт и чуть не вскрикнул от неожиданности.

В земляном срезе возникло круглое отверстие, из которого высыпались крошки, а потом в темном загадочном углублении показалась змеиная голова.

Новобранец не выдержал, закричал:

– Ма-ма!

Весь окоп переполошил голосистый новобранец, а где-то далеко за линией разграничения гулко громыхнула дальнобойная пушка, звук от нее пошел по небу и по земле, ночь задрожала, значит, калибр у нее был не менее ста пятидесяти миллиметров. Яско посветил карманным фонарем в нору – и из нее вновь высунулась крупная змеиная голова, распахнула большой розовый рот.

Гадюка! Проснулась раньше времени. Размеров она была выдающихся, не меньше Змея Горыныча из старых русских сказок. Заблестела чешуя, покрытая темным рисунком. Яско таких змей еще не видел – не попадались, – охнув встревоженно, вытащил из кобуры пистолет. Змея почувствовала опасность, знала, что такое пистолет, и стремительно исчезла в норе. Выстрелить Яско не успел.

– Днем надо забить нору чем-нибудь плотным, – сказал Яско, – паклей, смоченной в отработке, – нечего змеям здесь делать. – Увидел помкомвзвода с позывным Сапер – сообразительного парня, который срочную служил в мотострелках. – Поспи еще немного, – велел он, – а днем проследи, чтобы норой больше не пахло. Договорились?

– Й-йесть, командир, – согласно проговорил Сапер, – из норы гадину извлечем и пустим на жаркое. Или порежем колечками, как колбасу, и зальем куриными яйцами.

– Ты вначале, Виталий, закуску эту еще поймай, а с чем ее сварить, мы обсудим. Говорят, змеиное мясо очень вкусное и жирное.

– Во, командир, часть жира можно пустить на смазку берцев, чтобы дольше носились.

Больше приключений в ту ночь, первую на фронте и очень важную для новичков, не было, и стрельбы особой не было – ни с нашей стороны, ни со стороны бандеровцев. Правда, дух из их окопов летел поганый – ветер, сам того не чая, подхватывал где-то в разогретых, насквозь пропахших кислым алкогольным духом укреплениях укров и гнал на окоп мотострелков.

– Вонь такая, что хоть освежитель воздуха применяй! Неплохо бы – залпом по низко ползущим облакам, чтобы в воздух прояснело.

Перед рассветом, в начавшем рассеиваться сумраке, бандеровцы сделали несколько ракетных залпов по Луганску. Яско так предположил – стреляли по Луганску, но точно ли по нему или по какой-то другой географической точке, будет известно часа через полтора, когда штабной люд зашевелится.

Рассвело. Яско вновь проверил своих бойцов; все ли в порядке, все ли на месте?

Помкомвзвода был толковым командиром – по окопу пробежался раньше Яско, заглянул во все углы. Кому-то лохматые волосы на голове причесал, кому-то подзатыльник отвесил, на кого-то посмотрел гневно, как царь Иван Грозный на сына своего Ивана, кому-то просто показал кулак, тем и ограничился.

Яско в помкомвзводе видел самого себя – в молодости, конечно, когда ему было двадцать пять лет, – такой же шустрый был, глазастый, ничего от его внимания не ускользало, все замечал и наказания отваливал, довольно много отваливал, но вот что было хорошо – наказания его были необидные. Как и у помкомвзвода с позывным Сапер.

В змеиную нору загнали несколько железных прутьев и уголков, найденных на заснеженных развалинах разбитого ракетой дома, – Сапер, похоже, недаром такой позывной выбрал, имел тяготение к разным ремонтно-строительным штукам. Мог и трубу на крыше починить, совсем не забираясь на эту крышу, и прикипевшую к болту гайку отвернуть без размораживателей и обезжиривателей, как мог колесо вражескому автомобилю проткнуть без кривого гвоздя и шила. Сообразительный парень был Сапер. Сообразительный и ловкий. Змеиную нору Яско осмотрел особенно внимательно – впервые в жизни увидел, что змеи могут просыпаться зимой, – покачал головой удивленно.

Змеи же в эту пору спят, как и разные там кроты и суслики, как и медведи, – по принципу: больше спишь – целее будешь. Еду не надо искать под корягами, в разных ямах и щелях, кров, куда можно сунуть свою башку, также не надо высматривать да прикидывать, не сожрет ли тебя зверь какой-нибудь, более крупный, чем ты сам, и так далее… В общем, жизнь – это сплошная борьба. За саму жизнь, будь она неладна.

Яско думал, что ночевка, особенно для молодых, без потерь не обойдется, но ни кашля, ни насморка, ни «прилетных соплей» не было, все обошлось, и это обрадовало его: во взводе его не самые худшие мотострелки собрались. Толк из молодых ребят выйдет.

Рассвет был затяжным, промозглым, никак не мог выкарабкаться из собственной немощи – ни к холодному краю дня прилипнуть, ни к теплу придвинуться, мороз был небольшой, но противный, сырой какой-то: пробирал до костей, более того – в сами кости проникал, внутрь их.

Когда рассвело и пространство малость отодвинулось, Яско увидел в сотне метров от окопа, который занимал его взвод, два танка. Танки замерли, словно бы одурели от влажного утреннего холода. Только пушечные стволы шевелились, выискивая цель.

Вот оно, первое испытание прикатило на гусеницах в утренней сумеречи к окопам, ноздри раздувает, пушки свои сдержать не может.

– Давай, давай, дергай рылом – глядишь, чего-нибудь и надергаешь, – Яско усмехнулся, – себе на задницу… Сапер, где ты?

Сапер не застрял, не задержался, – прибежал, виляя по окопу, к Яско. В руках он держал противотанковый гранатомёт, Яско подхватил машинку с ходу, положил на плечо, притиснул, чтобы ловчее было, и самому чувствовать себя ловчее. А главное – стрелять ловчее.

Попал с первого выстрела, танк дернулся, будто от укола, отполз немного назад и остановился. Из пушечного ствола у него, как из сигаретного мундштука, проворно заструился дым. Из нижнего люка стали выползать бандеровцы. Движения их были суматошные, быстрые – боялись жовто-блакитные поджариться в этой старой кастрюле, спешили выскользнуть из железной коробки, поставленной на ржавый ход.

– Молодец, командир! – похвалил помкомвзвода своего начальника, – с первого захода уконтрапупил. Вот что значит легкая рука!

– Легкая рука, Сапер, может быть только для своих. Для чужих – совсем наоборот.

Второй танк, видимо, пожалел, что ввязался в эту канитель, не досмотрел картины до конца, с ревом, от которого на промороженной земле начали лопаться снежные блины, дал газ, и танк, нарисовав короткую кривую дугу, скрылся в изуродованной лесопосадке, примыкавшей к длинному бандеровскому окопу. Послать второй заряд Яско не успел, от досады подергал ртом. Жалко, всего на несколько секунд он запоздал.

На этом утренние боевые действия закончились, бандеровцы, надо полагать, приступили к завтраку. С галетами, горячим кофеем, сырокопченой колбасой. Те, кто находится за окопами, за лесопосадкой – по сути в тылу, довольствуются уже не сухими продуктами, а тем, что им приготовит повар, яишней с салом, куриным бульоном (для тех, кто вчера перебрал), копчеными сардельками, к которым еще положена тушеная капуста… И – выпивка.

Запах сарделек дотянулся до Яско.

Этого добра у бандеровцев было много; кроме самогонки, которую, как было ведомо, производили они сами в количестве гораздо большем, чем могли выпить, пополняли свои «винные подвалы» заморскими бутылками. Тут и ликеры с золотыми наклейками были, и виски, и водки самых разных наименований, и напитки послабее, в том числе и шипучие. Бандеровцы развлекались, как могли. Пили много.

Еще перекусить не успели, как в роту прибыл комбат.

– Кто подбил танк?

– Север, взводный наш. С первого раза, – не замедлил сообщить один из бойцов, чернявый хлопец с быстрыми, словно у баскетболиста точными движениями, вооруженный старым автоматом, который, наверное, принимал участие еще в Великой Отечественной войне.

– Опыт хороший имеет товарищ, – похвалил взводного комбат, повторил, думая о чем-то своем, – очень хороший, раз с первого раза… А эту гадину, железяку, заставить пускать дым из ноздрей – штука непростая… Учитесь, бойцы!

Комбат вгляделся в противоположную сторону, в полоску бруствера, обозначившую край бандеровского окопа, поймал глазами черное пятно, плотно впечатавшееся в серый оплавленный снег – место, где граната подцепила вражеский танк.

– Второй ушел, – проговорил Яско виновато, – не успели мы его…

– Я знаю. Своего он все равно добьется… Слишком рано бандера на охоту вышел.

Танков на Украине от советской поры осталась уйма, вот они их и не жалеют, скоро за водой к колодцам будут посылать.

– Два танка на наш окоп – это не страшно, – поправив короткие усы, которыми он решил обзавестись, сказал Яско. Чтобы обзавестись усами длинными, эффектными, нужно было время. Ничего, ничего… В окопах можно не только усы отрастить, но и бороду, времени на это хватит.

– Сегодня по данным разведки, бандеровцы вряд ли будут атаковать. У них – праздник.

– Что за праздник, товарищ комбат?

– Толком не знаю. Но что-то вроде дня копченых сарделек или супа с галушками. Киев придумал очень много важных для себя праздников, успевай только стакан ко рту подносить.

– Ну, что ж… раз сегодня укры наступать не намерены, будем пуговицы да молнии на куртках чистить.

День той порой уже почти вошел в силу, небо приподнялось, выгнулось круто, будто кот у печи. Яско невольно вспомнил северные будни, когда повара на кораблях пекли караваи для своих экипажей. Вкусные были караваи, на земле такого хлеба не пекли, – то ли не умели, то ли воздух, насыщенный частицами морской воды, действовал на вкус, то ли еще что-то влияло… Внутри у него что-то сжалось. Север – это особая статья. Что на море, что на земле, в тундре среди оленей, клюквы, мха и огромных, как детские игрушки, оводов.

Хоть и не оседает в памяти Север, рождает музыку в голове, а колдовскими свойствами обладает, приваживает к себе человека, сильно приваживает, многие люди до конца дней своих его благодарят… За то, что в сердитую вьюгу, переворачивающую трактора, заваливающую набок, тяжелые бульдозеры помогли выбраться из сатанинского хоровода и доползти до теплой яранги, за то, что там добрые люди нашли стакан дорогого спирта, чтобы срочно протереть обмороженные ноги и руки, помассировать их, оживить. Без спирта тут никак не обойтись… Компании, которые собирались в каком-нибудь укромном месте в чуме или яранге за самоварчиком, наполненном ликером «Северное сияние» (смесь водки с шампанским), чтобы обсудить какой-нибудь важный вопрос типа «Что получится, если скрестить ужа с ежом?», вели такие искренние споры, что горячности их, теплоте общения спорщиков друг с другом, дотошности в поиске истины, восхитительному умению анализировать доказательства, применяемые в словесной борьбе, могли позавидовать ученые любого ранга…

Север научил Яско жизни, заставил полюбить этот сложный предмет, который в самых великих и умных академиях, к сожалению, не преподают – не готовы.

Но вершина всего находилась сегодня, конечно же, здесь, на Донбассе. Достаточно было просто повидать, что тут происходит, увидеть то страшное, что может сделать человек… Увидеть женщин с отрубленными головами, мертвых, изуродованных младенцев, мужчин, которых живьем разрезали пилами, их тела, залитые кровью, оставляли на виду, в приметных местах, чтобы другим было неповадно бороться с бандеровцами, города, превращенные в огромную кучу обломков, положенные на могилы тех, кто эти города защищал. А бойцы защищали свой народ, право говорить на родном языке и петь свои, а не тирольские или какие-нибудь голуэйские песни, сопровождаемые грохотом шотландского оркестрового барабана.

Здесь учебу, в которой многие люди тратят десятилетия, простые ополченцы проходят за очень короткое время – какой-то месяц. Хотя время на войне может тянуться очень долго, а может и наоборот – пролететь в считаные дни… Во всех случаях человек из войны выходит изменившимся, повзрослевшим, постаревшим, с седой головой, чей вид и густая седина не соответствуют количеству лет, проставленному в гражданском паспорте бойца.

Вскоре Яско пошел на повышение, стал командиром штурмовой группы. В штурмовые группы может входить самое разное количество бойцов – все зависит от тяжести задачи, только одно условие было общим для всех: бойцы должны быть профессионалами.

А профессионалами здесь становятся в основном быстро: трансформация, превращение щетины в золото происходит на глазах. Дальше жизнь покатилась, словно кино на убыстренной скорости, «пустых» дней, когда не приходилось браться за автомат и вести тяжелый бой, не было, – обязательно что-нибудь случалось.

То диверсанты под видом «экскурсантов из Мелитополя» захватывали несколько домов в шахтерском поселке и им надо поскорее перетянуть пупки, чтобы они не начали бесчинствовать, то с неба вместо снега сваливались два десятка дронов турецкого производства, под самую пробку набитых взрывчаткой, то еще чего-нибудь происходило… Но главное было другое – бандеровцы стали откатываться, их загоняли в погреба, в нижние, подземные этажи металлургических заводов, на мусорные свалки, мяли, давили, не давали продохнуть – накидывали на шею удавку и перетягивали горло, таким людям вообще нельзя было разрешать такую штуку, как свободное дыхание, и штурмовые отряды делали это умело. Работали вместе с частями Российской армии. Единственное что – Яско завидовал армейцам: очень толковое оружие находилось у них в руках.

Впрочем, немалая часть промышленной Украины ушла под крыло России, стала частью России, – юридически, по нормам международного права, после общего голосования, когда никто никого не держал за руку, не принуждал, не покрикивал командно, так что, глядишь, скоро и у казаков, и у народной милиции, и у ополченцев появится такое же оружие…

В боях все перемешалось, рассредоточилось одно в другом – люди, машины, ракетоносцы, прочая техника, произошло это почти невидимо, незаметно в боли потерь и ранений.

В боях люди Яско научились отличать бандеровцев, обезьян с гранатами от тех, у кого еще немного осталось от человека, внутренняя суть не исчезла, не оголилась до костей, до состояния, когда «хомо сапиенс» превращает в вертлявое сопливое существо с рожками, копытами и хвостом. Бойцы не опускались до уровня тех, кто выгравировал (почти выгравировал, не верилось, что это когда-нибудь сойдет на руках и ногах) у себя на коже черные свастики, черепа, козлиные рожи и прочие националистические прелести, змей, свившихся в круг, как толстые узорчатые веревки, лики фюрера в количестве непотребном… В бою не ругались, не матерились и, кстати, «мама» тоже не кричали. В того укра, который швырял в сторону автомат и поднимал руки, не стреляли, оставляли в живых, перевязывали, если тот был ранен, и давали свежую воду.

Земля в местах, где воевала штурмовая группа Яско, постоянно дымилась. Даже ночью, когда стреляли какие-нибудь дежурные пулеметчики из батальонов «Айдар» или «Азов», собравшие в своих рядах одни помои, слив. Пьяных пулеметчиков из этих «воинских частей» многие ополченцы просто старались не брать в плен – могли достать пулей «при побеге», да и вообще грохнуть ударом кулака – и ничего зазорного в этом не видели.

А вот армейских «вэсэушников», насильно взятых на фронт в какой-нибудь деревне, в малосемейном доме, жалели.

То утро было дымным, снег уже таял, под ногами хлюпала жижа, которая, стоило морозу хотя бы немного прижать, превращалась в противный вазелин, потом облака набрасывали в эту кашу еще снега – и земля делалась совсем неузнаваемой. По дороге сквозь недавно закончившийся бой пробиралась машина – простреленная в нескольких местах пулями, битком набитая «Нива», в которой сидел народ разного возраста, – гражданский. И малые, и старые.

Около дымившегося танка, притулившись спиной к гусенице, лежал раненый «вэсэушник» с окровавленной головой. Рот у него был открыт, зубы испачканы кровью – человек стонал. Именно так поняла ситуацию женщина, занимавшая «штурманскую позицию» рядом с водителем, управлявшим машиной. Глава семейства, сидевший за рулем «Нивы», был хмурый, задерганный родственниками-пассажирами. Судя по теням, прочно улегшимся в подглазьях, сидел за рулем он уже давно, но отдых ему пока не светил. Для этого «Нива» должна была пройти линию соприкосновения, оставить позади «огонь, воду и медные трубы» и много чего еще, что могло встретиться на дороге во время боестолкновения. На колеса придется намотать еще не менее двадцати пяти – тридцати километров…

– Отец, этому парню надо помочь, – поморщившись, будто от боли, сказала женщина водителю, голос у нее был сиплым от сочувствия – ни ей, ни тем, кто находился в «Ниве», не хотелось бы очутиться сейчас на месте раненого «вэсэушника».

Водитель «Нивы» дернулся. Он понимал, что останавливаться опасно – поджарят ведь, ни хвоста, ни дисков с резиной не оставят на память, но жена была права: человеку надо оказывать помощь, пока он живой, станет мертвым – никакая помощь ему уже не потребуется.

Но был он мужиком опытным, понимал, что в большинстве спорных случаев жена бывает права, хотя на деле в большинстве случаев прав был он, но не дай бог было сказать об этом жене…

Он надавил ногой на педаль тормоза, «Нива» протестующе заскрипела, но это было максимум того, что она могла сделать…

Бандеровец из украинского танка, занявшего позицию в полукилометре от остановившейся «Нивы» на очень удобном взгорбке, мигом сообразил, как в этой ситуации поступил бы его отец родной Степан Бандера, навел ствол пушки на несчастную «Ниву» и выстрелил.

Женщина, сидевшая в «Ниве» рядом с водителем, даже вылезти из кабины не успела, только дверь открыла: машина взорвалась. Пятеро из семи пассажиров были убиты на месте, мать, занимавшую штурманское кресло, зажало в корпусе «Нивы» так, что вытащить ее можно было только распилив кабину – несчастную женщину буквально впечатало в железо.

Дочку ее маленькую, лет восьми, белую от боли как бумага, ранило в ногу. Мать, понимая, что протянет она недолго, уже умирает, кое-как из дырявого железа выпростала руки, рассадив их до костей, привязала к правому запястью дочки деньги и метрику – свидетельство о рождении, попросила раненого «вэсэушника» гаснущим, уже сходящим на нет голосом:

– Помоги, парень, пусть доставят дочку в больницу. Она должна жить. Одна из всей нашей семьи… Больше никого не осталось.

– Надо проверить, где эта девочка находится сейчас, – угрюмо проговорил комбат. – Довез ее «вэсэушник» до врачей или нет?

Бандеровцы оказались изобретательны невероятно, просто джеймсы уайты западенской части незалежного края – к бортам грузовых машин прикручивали под уклоном в сорок пять градусов многоугольные металлические рейки, настилали на них доски и прихватывали у безоружных жителей поселков и городов разное добро, нажитое за годы. Иногда вместо деревянного настила прикручивали кровати с пружинистым сетчатым ложем – получалось настоящее багажное отделение.

Чего только в этих «багажных отделениях» не возили! Мебель, – если, конечно, позволяли габариты, – одежду, связанную в тюки, люстры и зеркала, холодильники и музыкальные центры, тюки ткани и коробки с обувью, столовые приборы и телевизоры… Единственно, чего не видел Яско в «багажных отсеках», – книг, вот чего. Книги словно бы не существовали для азовцев и прочих боевиков, они вообще не знали, что это за блюдо и с чем его едят.

Брали все ценное, что попадалось на глаза. При этом неважно было, жив хозяин ценного имущества или нет. Если был жив, то превратить его в мертвого – дело минутное: пук! – и двуногого владельца приглянувшегося добра нету. И никто мешать не будет, не станет орать, чтобы не трогали понравившиеся вещи.

А с другой стороны, Яско не раз становился свидетелем того, как люди оставались людьми в самых ободранных, бедных районах, где ничего, кроме воздуха и земли, засыпанной черепками, уже не оставалось. И еще были «калаши» – автоматы, с помощью которых они надеялись навести порядок и остановить бандеровцев.

Иногда эти люди, рвущиеся к мирной, очень желанной, освещенной солнцем жизни, обращались друг к другу с просьбой:

– Слушай, я сигареткой у тебя не разживусь? Очень курить хочется.

Или:

– Таблетки валидола не найдется? Что-то сердце щемит, даже дышать трудно…

И, получив сигарету либо сладковатую крупную плюшку валидола, рассечённую поперек бороздкой, чтобы таблетку можно было разломить пополам, бормотали обрадованно и благодарно:

– Вот и у нас жизнь налаживается!

Это были незначительные, но очень важные приметы того, что жизнь здесь действительно не сдаст назад, по крутой рванет вверх, и сатанисты окажутся там, где им положено быть – в помойном ведре.

Иногда Яско звонил с фронта домой. Звонил в те дни, когда была связь, когда оказывался в воздушной, эфирной промоине пространства, где не было помех и можно было разобрать речь… При помехах же слова слипались, как конфетки-подушечки, – любимая сладость далекого детства, – в один плотно склеившийся ком, и на этом связь заканчивалась.

Гораздо чаще – во много крат чаще – все попытки связаться с домом, с Надей, с Валеркой заканчивались ничем – длительным, со скрежетом и взрывами шумом, из которого не выпархивало ни единого целого слова – все было скатано в одну сырую лепешку и запечено в огне.

Почти во всех поселках донбасских оставались люди, переселялись из жилых комнат в подвалы, уходили в глубину земли, под удары ракет. Поначалу под удары тех ракет, которые были известны по советским временам, по поре, когда Россия и Украина была единым целым, но потом, когда советские запасы в ВСУ кончились, а войну американцам захотелось обязательно продолжить (они это делали блестяще – руками других людей, других народов, других стран), появилось много ракет английских, французских, немецких, американских, польских и прочих – всех не перечислить. Украина этими ракетами уже была сожжена почти полностью.

Чтобы звонки не были засечены и пофамильно не попали под расшифровку украинской разведки, их Яско обозначил цифрами. Обыкновенными цифрами, в которых если не знать кода, можно запутаться.

Так и тянулись дни – в тревоге, в переживаниях, в размышлениях о том, что будет завтра. В одном Яско был уверен твердо – как бы ни было трудно, как бы ни выдыхались они в боях, а победа будет за ними. Не за залежной, которая попала под пяту фашизма и которой неожиданно начали управлять недобитые тени прошлого, – для этого из могил даже были вытащены книги едва ли не самого Гитлера, – а за Россией… У России имелся всего один грех, который и грехом не считается, а совсем наоборот: русские люди хотели жить на своей земле, в своей стране, говорить на родном языке и быть русскими.

Именно этот факт кому-то не нравился очень и был брошен клич: «Москаляку на гиляку», – а освободившиеся земли заселить своими людьми и открыть для свободного доступа все нефтяные и газовые краны…

Яско – не теоретик, научными вопросами «Быть или не быть?» никогда не занимался, – не его это, но знал, что за Россию, за то, чтобы она была жива, жила дальше и растила хлеб, отдаст жизнь свою и он сам, и его ребята.

Хотя, например, Яско совсем не думал о том, что будет завтра, что группа его – крепкая, хорошо подготовленная, может стремительно редеть, но происходило то, что происходило… Группа редела. Сам Яско себя не жалел, в любой атаке стремился находиться впереди, не прятался за крутые изгибы окопов, получалось так, что пули его не трогали, а ребят трогали… И даже очень трогали, и это рождало в нем, как в командире, ощущение вины, боль, – и было это не наваждение, рожденное крутым характером человека, готового в любой миг взяться за оружие, чтобы защитить какую-нибудь деревушку, в которой живут одни беспомощные старухи или десяток недорослей, образовавших коммуну и теперь оказавшихся в положении, когда за них надо заступаться и сделать это обязательно, иначе они погибнут.

Заступаться за своих – дело святое, и вообще это обязанность всякого нормального гражданина, прописанная в конституции. В полевой жизни, в стычках с бандеровцами всякое бывало.

Как-то группа Севера получила приказ захватить одну малоприметную точку на карте и утром, едва рассвело, подступила к намеченной цели.

Но то ли разведка подвела, то ли ночью, в морозной мартовской темноте произошли некие изменения, утром оказалось, что взять поселок на обычное «Ура!» не удастся. Ночью к поселку подтянулись танки, откуда-то возникла рота националистов с красно-черными лентами, украсившими их форму, на рассвете малоприметная сельская точка превратилась в крепость, которую без помощи авиации, ракетных установок, действий саперных групп не возьмёшь – не удастся, и бойцы Севера должны были под огнем танков противника, пушек, бьющих из-за горизонта, под густым ливнем перекрестного пулеметного огня залечь прямо в поле. Кому-то повезло – нырнул в теплую, еще дымящуюся воронку, оставленную снарядом, прилетевшим минуту назад, кто-то заполз под днище подбитого танка, но большая часть бойцов оказалась на открытом месте, на чудовищном степном продуве, способном содрать с солдата бронежилет.

В том числе оказался и сам командир – Север, который в атаки ходил без бронежилета, вынимал из этой одежки металлические пластины, опустевшие места забивал автоматными рожками, поскольку считал, что патроны – штука более нужная и более ценная, чем его собственная безопасность.

Он нашел окольцованную красным льдом ложбинку в снегу, – кого-то здесь убило, а может, только ранило, но ни то, ни другое для человека не есть хорошо, – огляделся. Лежали все, никого не миновала позиция черепахи, ползшей на водопой и встретившейся со стадом слонов. Чтобы не быть раздавленной, надо плотно вжаться в землю, так черепаха и сделала.

Разбойно, с воробьиным чирканьем шли над ними пули, повизгивали от азарта. Если к Северу не подоспеет подмога, придется до ночи лежать на этом поле, превращать насморк в воспаление глотки, взращивать его до пневмонии и, как в движении рейсового автобуса, следовать «далее – везде». Место открытое, мороз потрескивал злобно, спешил поскорее людей смешать со снегом, превратить их в такую же мерзлую мешанину, какую являло из себя бывшее хлебное поле. Поле могло быть и картофельным, только у картофельного поля борозды, иначе говоря, порядки поглубже, пошире, покруче и потолще будут, поэтому раньше здесь явно рос хлеб. Или овес. Могло расти просо. Тьфу, к чему всякие, совершенно незначительные мелочи, зачем они лезут в голову, забивают и без того воспаленные мозги?

Аккуратно, стараясь особо не взниматься над землей, не привлекать к себе внимания, Яско в несколько приемов оглядел поле, поочередно цепляясь за лежащие фигуры, грел дыханием руки, на что-то надеясь, но надеяться пока было не на что. Нет помощи – ни по части людской, ни по части техники. Хотя бы немного подсобило родное командование, хотя бы чуть – и люди бы быстро зашевелились, поднялись, рванули бы вперед. Да еще огонька бы из родного тыла – гаубичного, бандеровцам чтоб точно по сусалам… Гаубицы умеют хорошо бить и по сусалам, и по безтолковкам, чтобы тупого звона побольше было, и по лапам жадным.

Невольно вспоминался «айдаровский» грузовик, к бортам которого под откосом – углом были прибиты вторые борта – для трофеев: вот обезьяны! Именно так обезьяны ныне обирают землю, кормившую их хлебом, людей рабочих, трудяг, обеспечивавших им сытую жизнь, пятнают грязью, блевотиной память предков, совсем не ведая, что предков хоть уже и нет в живых, но они все видят и все слышат. Как живые. Яско, например, верил, что они живые и есть.

И ездят ныне грузовики по измученной, взрывами взбитой земле Донбасса, прихватывают, что подороже да поприметнее, и притом плохо лежит, либо вообще осталось без хозяев, швыряют в прибортовые загашники, гремят имуществом, делают это уже аккуратно, чтобы не помять бок у какого-нибудь излишне громоздкого холодильника или печки СВЧ для разогрева блюд…

Перебить бы их всех, «азовцев» и «айдаровцев», грузовики, оседланные ими, взорвать, выдрать у людишек веру в зло, – сознание уже замутнено настолько, что их, перевязанных черно-красными лентами, не вылечить, но для того, чтобы это сделать, нужно выиграть бой. И этот, сегодняшний бой, и те, – если удастся выжить, – что последуют завтра, послезавтра, послепослезавтра – все бои, словом. А если не повезет? Что ж, и такое может быть.

Над головой Яско, с шипением раздирая воздух, прошла струя крупнокалиберных пуль. Яско запоздало ткнулся головой в снег. Еще бы чуть – и пули содрали б с него каску.

В воздухе возник крутящийся лохматый столб, сыпанул во все стороны осколками льда, швырнул охапку и в Яско. Тот разжевал кусок льда, сунувшийся ему в зубы.

– Тьфу!

Радиосвязь у него была, да только ничего, кроме трескучего шипения, она не выдавала, не могла родить – что-то с ней случилось или, скорее всего, они находились в мертвой зоне, лежали в непробиваемой волнами яме. Поле, в котором их положили на землю, было особым, все края его, – вкруговую, как в суповой тарелке, были приподняты, гасили любые волны. А ветер, наоборот, усиливал, он съезжал с бортов к середине, убыстрял скорость, часто схлестывался со встречными потоками и рождал очень недобрые, лохматые, лихо закрученные столбы-веревки.

В группе был нормальный, ротного уровня аппарат, им занимался радист, и когда Север выкрикнул, проглотив целую пригоршню морозного воздуха: «Стажер, что со связью?» – Стажер только головой покачал раздосадованно: «Нет связи!»

Значит, оставалось «только рассчитывать на сообразительность командиров и собственное везение». Снизят бандеровцы плотность огня – штурмовая группа Севера тогда голыми руками придушит их, не успеют радетели «незалежной» даже от своих пулеметов отбежать.

Но пока этого не было. Мороз потихоньку крепчал. Один ветер приходил на смену другому, потом со свистом приносился третий, отгонял первых двух разбойников, выдавал на-гора свист такой, что снег от земли отслаивался вместе со льдом и впаявшимися в мерзлую плоть осколками, затем появлялся ветер номер четыре. Ветер-гигант.

Пока лежишь на снегу, обложенный льдом, кусками вывернутой из планетных глубин окостеневшей земли, обледенеешь сотню раз. А день мартовский хоть и не такой длинный, как, допустим, в июле, но все равно тянется настолько медленно, что можно и поседеть, и постареть основательно, и жизнь свою прежнюю прогнать перед глазами с первого сознательного дня до последнего. Или до предпоследнего, это у кого как запланировано.

К вечеру подтянулись ополченские силы, их по старинке называли «народной милицией», две армейские роты и несколько танков.

Когда стало уже совсем темно и среди облаков захлопотали, зашевелились бледные, едва приметные звезды, с двух концов поля в высь дружно взвились красные ракеты, а следом, почти без отрыва, зеленые, по полю понеслись бойцы. Танки, чтобы не подавить на поле своих людей, на малом газу почти беззвучно пошли в обход поля.

Полевых прожекторов у бандеровцев не было, осветить пространство было нечем, если только ракетами, но ракеты – это совсем не то, так что палить они начали вслепую, не видя целей.

Через двадцать минут бандеровцы, поспешно натягивая на кальсоны (старинная одежда, не всем ведомая), выруливали на большак и включали своим конечностям четвертую скорость… Обгоняли даже легковые автомобили. Иначе шансов спастись у них не было.

Взрыхлённое, основательно перевернутое поле сделалось тихим, скорбным, по нему с приглушенным говором передвигались санитарки, вместе с ними – даже деды из числа шахтеров, – с носилками, относили раненых к крытым машинам. Пострадавших бойцов надо было поскорее доставить в госпиталь, иначе мороз добьет их.

Деды носились по полю, как снегоходы, посвечивали себе электрическими фонариками, расчерчивали пространство на квадраты – делали, в общем, свое дело. Яско чувствовал, что ноги у него одеревенели, совсем сделались чужими, и факт этот, онемение, наводил на мысль, что с ним не все в порядке – а вдруг он отморозил ноги?

Вместо доклада командованию о том, что происходило на поле, почему штурмовая группа вместо того, чтобы на поселковых крышах развешивать российские флаги, остановилась и вмерзла в снег, потери понесла буквально на ровном месте, Яско оказался не на командирском пункте, а на койке хирургического отделения полевого госпиталя.

У него оказались обморожены пальцы ног, этот факт готов был бросить Яско в бездонь уныния: это что же, теперь у него будут укороченные ступни, с которыми он просто-напросто не сможет бегать? Вообще-то было от чего впасть в уныние.

В работу включились хирурги. А полевые врачи, особенно хирурги – это профессия в профессии, это люди, о которых поют песни: они и оторванные руки пришивают, и отрезанные осколками носы приклеивают так ловко, что никакого следа не остается, и подшить что-нибудь могут, после чего человек делается выше ростом, и ушить. В общем, мастера с колдовскими задатками.

Жалко им было Яско, – очень уж живой мужик оказался, симпатичный, с виноватой улыбкой, старался не унывать, врачей поддерживал, а у самого глаза были тоскливые – знал, что может с ним в конце концов случиться.

Пальцы на ногах Яско врачи спасли, отрезали только один, который совсем увял, если его не отрезать, увядание это очень быстро перерастет в гангрену. А гангрена – штука серьезная, это ампутированная нога.

Из полевого госпиталя Яско проследовал в тыл, в госпиталь стационарный, после чего ему было велено собраться домой.

– Домой? – испугался Яско. – Совсем?

– Нет, не совсем. На реабилитацию. Отдохните, подкормитесь, в себя придете, подождите, когда швы зарубцуются окончательно, это вам не помешает, – врач улыбнулся подбадривающе, – нужно это. Ясно, товарищ капитан?

– Куда уж яснее, товарищ военврач! – Собеседник Яско был плотно затянут в халат, перепоясан по талии матерчатой шлевкой, поэтому Яско не мог определить, какое у него звание. – Но у меня есть другое предложение… Более конструктивное.

– Да ну!

– У меня группа осталась без командира… А бои-то идут – только успевай повертываться. Один зевок может стоить жизни всей группе. Отпустите меня на фронт, доктор… Считайте, что отпустили домой. Я среди своих ребят выздоровею много быстрее, чем дома. И бегать без одного пальца научусь. А, товарищ военврач?

Капитан Яско не был бы капитаном Яско, если б не уломал доктора. В том, что он его обязательно уломает, никто не сомневался. Добирался Яско до своих ребят на попутке, сидел в кузове и посматривал в воздух – не появится ли там какая-нибудь гадость в виде дрона или Змея Горыныча с хвостом, скрученным на манер винного штопора, ежился в своей поцарапанной меховой куртке и думал, думал…

Думал о том, как же могли опуститься люди, раз начали молиться свастике, – какие же из них теперь христиане, и во что могут переделаться ныне светлые православные лики? Печально делалось Яско.

Мотор машины постанывал озабоченно, на подъемах подвывал, на спусках кашлял: наступала весенняя пора, где каждый автомобиль был исполнен трепета, дребезжал всеми имеющимися в нем болтами и гайками – а вдруг где-нибудь увязнет так, что его не вытянут? Погибать в этой распутице, нырять на дно грязного моря, пропадать в пашне, похожей на темное сливовое повидло, не хотелось. Поэтому машины и выли, словно живые, опасались самих себя и своих теней.

Группа встретила его захлебывающимися обрадованными криками:

– Командир, ети тебя за ногу! Мы тут все жданки прождали, выглядывая из окопа – где ты? Ослепли совсем, а тебя все нет и нет.

Яско обнимал бойцов одного за другим, прижимал к себе, хлопал ладонью по плечам, спинам, потом неожиданно остановился, пробежался глазами по лицам:

– А Кузнец где?

Шум, с которым его встретила штурмовая группа, угас. Сделалось тихо. Так тихо, что по коже у капитана поползли мелкие мурашки, а в глотке возник ком.

– Нет Кузнеца, командир.

– Мельника что-то не вижу…

– Нет Мельника.

– И Нимерука нет?

Сержант Куремин, снайпер, который на расстоянии в двести метров попадал из винтовки в заржавелую пятирублевку, а в монетку достоинством в десять копеек – со ста метров, перевернул фамилию, скрестил с позывным, получилось «Нимерук».

– И Нимерука нет.

Яско, ощутив, как что-то тугое, тягучее перехватывает ему горло, сел на измазанную глиной табуретку. Несколько минут сидел молча. И люди молчали. Был слышен только шепот слабого ветра, облетавшего свои владения.

Лейтенант с позывным Кузнец был заместителем командира штурмовой группы – двухметровый плечистый молодец, который мог в одиночку, без особой помощи со стороны, выволочь застрявшую в грязи машину… Естественно, при условии, что автомобиль не будет лениться тоже, станет активно себе помогать.

– Эх, Кузнец, Кузнец, – Яско шевельнул губами едва слышно и поднялся с места.

Бойцы, столпившиеся около него, поправили на себе куртки, ремни, вытянулись.

– Что ещё слышно?

– Обещали пополнение… Может быть, даже сегодня.

– «Даже» – это очень неточная формулировка.

– Что есть, то есть. В штабные углы с нашей кочки заглянуть непросто, товарищ командир.

Толковый заместитель в группе – это треть успеха в каждой штурмовой вылазке. Сапер был толковым замом, Кузнец… Но нет их.

Он подумал о Сармате. Вот кого бы он с удовольствием взял к себе в группу и повоевал бы вместе с ним в одной компании. С удовольствием бы повоевал. Сармат – воин настоящий. И товарищ настоящий.

– Ладно, – проговорил Яско, ни к кому не обращаясь, вновь оглядел бойцов. – Будем воевать дальше.

Второго мая Сармат приехал в батальон к Яско. Оживленный, чисто выбритый, благоухающий одеколоном.

Обнялись, похлопали кулаками по спинам друг друга.

– Тебя чего, на побывку к невесте отпустили что ли? – удивился Яско. – Такой наодеколоненный, нафабренный, наутюженный, весь отшлифованный?

Сам Яско уже забыл, когда брился, взбив мыльную пену в горячей воде, – в основном утром умывался ледяной водой из бака, иногда и этого не было, – приходилось вытираться снегом, хорошо, если попадался свежий, выпавший в ночи, а если – старый, грязный, обледенелый? Ледышками иногда небритые щеки обдирал до крови. Сармат критически глянул на приятеля, тот, чуткий ко всякому взору, перехватил взгляд.

– Что, наружность моя не соответствует уставным нормам? – Яско сощурился, будто хотел поймать Сармата на мушку.

Сармат хлопнул его ладонью по плечу.

– Ты же знаешь, тебя народ с удовольствием принимает в любом наряде. И даже без наряда.

– Ну, это ты перебрал: без наряда, – Яско ответно хлопнул по плечу Сармата. – Мне очень повезло, что на тех лейтенантских курсах я встретил тебя.

– Мне тоже повезло, – проговорил Сармат. – Прежде всего в том, что оба мы, ты и я, живы…

– Да. За это можно не только чаю выпить.

– Молотилка в Первомайском ожидается жестокая, – сказал Сармат. – Ты и так много перенес, много повидал, Толя… Может, переждешь?

– Без черных молотилок мы сейчас вряд ли где обойдемся, поэтому и искать такое место не следует… Чего позориться на старости лет? Не годится это. Что-то, я гляжу, смотришь ты на меня, Сармат, будто хоронишь.

– Просто хотел предупредить тебя, что ребятам твоим будет очень трудно.

– Ладно, – Яско махнул рукой, жест был спокойный, ничего тревожного в нем не было. – Да, я хотел тебе похвастаться…

Видно было, что Яско хотел переключить разговор на другую тему, хотя, может, и не нужно было этого делать, но раз Яско так посчитал, то значит, так оно и должно быть.

– Чем похвастаться?

– Часы купил.

– Поздравляю. А мне купил?

У них была давняя договоренность, которой они старались не пренебрегать: если кто-то приобретал для себя какую-нибудь хорошую, по-настоящему понравившуюся вещь, то приобретал ее в двух экземплярах. Для себя и для друга. Делали это и Сармат и Яско – все в двух экземплярах.

– К сожалению, не купил. Был только один экземпляр. Только этот хронометр, – Яско извлек из кармана тяжелые, как кирпич, внушительно выглядевшие часы с темным циферблатом и толстым, словно бы изнутри чем-то наполненным, дутым браслетом, нацепил на указательный палец, качнул. – Второй экземпляр я уже заказал, Сармат. Ко Дню Победы обещают… Так что потерпи малость, брат.

– А куда мне деваться, – Сармат постарался придать своему лицу безмятежное выражение, и это ему почти удалось… Но слишком хорошо знал его Яско, во многих непростых ситуациях уже любовался его физиономией, даже прощался, поэтому небрежная безмятежность, искусственно надвинутая на лицо приятеля, не обманула Яско.

– Если хочешь выпить – это мне как два пальца об асфальт… Сейчас найду.

– Да особо не хочется. Охота просто воздухом подышать. Поговорить. Чего еще дедушке русской авиации нужно?

– У нас в Острогожске вместо «дедушка» раньше обычно произносили «дедюшка», с ударением на «ю». Специально.

– Смешно!

– Давно это было. В мою пацанью пору. Сейчас так уже не говорят, пришла другая мода…

– Многое прошло, Толя, не только та пора…

– А насчет часов ты не расстраивайся, я их скоро получу и перешлю тебе.

– Да брось ты! – Сармат, сдерживая себя, почти раздосадованно махнул рукой – не об этом сейчас надо заботиться.

О чем надо заботиться, Яско знал не хуже Сармата, поэтому разговор не поддержал, обеими руками примял волосы на голове. Наступила пора подстричься, но времени свободного не было ни минуты, а волосы росли не по дням, а по часам, и очень быстро голова превращалась в некий декоративный куст, буйный и очень, как казалось Яско, лохматый.

Можно было, конечно, попросить, чтобы его постриг Сармат, он своих ребят наверняка стрижет сам, но крылось в этом что-то неудобное, некий запрет, – поэтому Яско еще пару раз сбил волосы поплотнее, чтобы не рассыпались, а сверху нахлобучил черный берет, камчатский. Хорошие были времена! И рыба в камчатских реках водилась хорошая, красной икры пятиминутного посола Яско наелся на всю оставшуюся жизнь, более вкусной икры, чем на Камчатке, он не пробовал.

Вообще-то он ошибочно думал, что самая вкусная икра бывает у породистых лососевых рыб – у нерки, чавычи, кижуча, а лучшая икра была все-таки у рыбехи самого низкого происхождения, почти не лососевой – у горбуши. Икра у горбуши крупная, аппетитного карминового цвета – во рту тает, оставляя после себя нежный слабовато-соленый вкус, никакая другая икра в подметки не годилась той, что вырезали из обтянутых белесой пленкой икряных пирогов горбуши.

На берете у Яско краснел нанесенный краской удлиненный вымпел – символ морской пехоты, глядел он на этот вымпел и вспоминал Камчатку, икру, высокие, похожие на зубья скалы, выросшие прямо в воде, охранявшие вход в Авачинскую бухту.

Господи, о чем он думает? На несколько минут отключился настолько, что не слышал голоса Сармата.

Называется, встретил друга, – ни чаем его не угостил, ни водкой, ни бутербродами с колбасой – ничем, а сам купается в давних, хотя и приятных воспоминаниях, вот ведь как. Совсем не обращает внимания на явь.

Где-то далеко, километрах в семи от них, громыхнули орудия, ударили залпом, твердая утоптанная земля под ногами дрогнула… Сколько ей еще терпеть орудийные звуки, кто скажет? В высоте послышался шелестящий звук, рождающий на коже встревоженную сыпь – пошли «пассажиры» долбить цель… Значит, где-то зашевелились бандеровцы, захлебываются лозунгами. «Слава Украине!»

Другим, значит, ни славы, ни здоровья, ни булок, ни галушек нет – все только Украине. Загребущий характер у ребят, любому голову отрежут, но свое возьмут.

А Сармат тем временем уже и уезжать собрался, лицо его жесткое, усталое, словно бы было накрыто тенью, падающей откуда-то с высоты, с облаков, одновременно было освещено виноватой улыбкой, будто бы неким светом.

– У меня такое впечатление, что ты хотел чего-то сказать, Сармат, – Яско посмотрел на него пристально, будто гость произнес что-то важное, а он не слышал, и на лице его также появилась виноватая улыбка. Такая же, как и у Сармата. Они были похожи друг на друга, Сармат и Яско.

– Ты о чем сейчас думаешь? – неожиданно спросил Яско.

– О своих ботинках, – ушел от ответа Сармат, – о берцах. – Проверяю, начищены они или нет? – В следующую секунду он словно бы освободился от какого-то груза. Засмеялся открыто, разом превращаясь в прежнего Сармата, которого Яско хорошо знал.

За горизонтом вновь качнуло землю, опять сработали орудия, и в воздухе проехало что-то невидимое, проскрипело ржаво. Звук был земным, рождал в душе тревогу, и ощущение это было привычным, таким привычным, что оба даже не обратили на него внимания.

– Говорят, укры в Москве на Первое мая хотели совершить какую-то гадость, – Сармат не удержался, сплюнул себе под ноги.

– Руки у них коротки! – Яско сложил из трех пальцев выразительную фигуру, повертел ею перед собой.

– Интересно, кто же превратил прежних добродушных украинцев в таких гадов?

– Как кто? Америкосы! У других на это ни пороха, ни яда не хватит. Если только англичане… У них тоже есть все.

Сармат был ранен через три дня – пятого мая, ранен тяжело, буквально нашпигован осколками. Оперировала его целая группа хирургов: опасным было ранение, слишком много железа всадилось в человека. И тем не менее один осколок врачи все-таки пропустили – остался в теле и не замедлил дать о себе знать.

Через два дня у Сармата началось осложнение, температура полезла к сорока, вокруг зазубренного куска железа, сидевшего в нем, началось загноение.

Спас Сармата дежурный хирург – молодой глазастый лейтенант, чутко реагирующий на каждый стон и всякий хрип, он-то и засек, что с раненым не все в порядке, хотя тот не должен был бредить, а это нелады, приказал перевести Сармата с ночной спальной койки на операционный стол и взялся за скальпель.

Этот двадцатичетырехлетний лейтенант, оказавшийся, слава богу, очень бдительным на своем дежурстве, и спас Сармата, – в ту ночь он совсем не спал, ну ни секунды, и в результате спас человека.

Что произошло с Сарматом пятого мая 2022 года, Яско не знал, но визит, нанесенный к нему второго мая, продолжал прочно сидеть в голове – Север понимал, что друг приходил к нему неспроста, он приходил прощаться, поскольку майские дни на Донбассе ожидались жесткие, из убитых можно будет складывать целые курганы, как в скифскую пору, в седую старину, вот Сармат и поспешил попрощаться, – может, в последний раз они видятся? И был он, естественно, прав в своих намерениях.

Что же касается самого Яско, предсказания, услышанные от святых отцов, что он погибнет девятого мая, то слова эти негромкие, прозвучавшие без всякой печали и без назидания, он помнил хорошо, дата врезалась в мозг, – правда, только число и месяц, год старцы не сообщили, но это ничего не значило, и вообще никто из людей не остаётся в этом мире навечно. Поэтому Яско о предстоящем Девятом мая не думал совсем.

В конце предыдущего дня погиб командир штурмовой роты Лихой – прямой начальник Севера, – веселый отчаянный человек, любивший поговорить с американцами, если те попадались в невод и оказывались среди пленных, задавал им один и тот же мучивший его вопрос:

– А скажите-ка, господин хороший, с какой такой стати вы решили воевать с русскими до последнего украинца, кто повелел? Или вы там у Байдена, во время кормления в Белом доме так решили? Под лай комнатных левреток? А? – Очень его беспокоила судьба украинского воинства, которое выкашивали из действующих рядов сотнями… – Кто дал такую команду? Сам Байден, что ли? – Человек, который любит здороваться с воздухом, пожимать руки теням, смеяться так широко, что видны не только зубы, но и желудок, – совсем не боится бравый старикашка, что во время поездки на велосипеде по тропинкам Белого дома неаккуратно распахнет рот и потеряет сразу обе челюсти. – Он?

Те американцы, которым комбат назначал аудиенцию, этого не знали, других пленных не было, поэтому ответ на злободневный вопрос ему получить пока не удавалось.

И вот Лихого не стало – погиб в атаке на бандеровские окопы, отлитые из сверхпрочного бетона, которые ни ракеты не сумели разрушить, ни бомбы – одолели только люди.

Пустых мест в строю не бывает, место ушедшего ротного с позывным Лихой занял Север. В подчинении у него оказались сто пятьдесят человек, с этим составом он штурмовал небольшой городок Попасное.

Видимость была – ноль. Пыль, гарь, дым висели до облаков, на добрые две сотни метров, даже пальцы вытянутой руки невозможно было разглядеть, глаза заливали едкие слезы, легко растворявшие стекла в защитных очках, под подошвами ботинок глухо бряцали, стукаясь друг о дружку, пустые автоматные гильзы…

Гильз было много, рассыпаны в несколько слоев, любые строения, сохранившее хотя бы пару стен из дырявых четырех, были забиты трупами, – такого, как здесь, в Попасной, Яско не видел в других местах, – даже ничего похожего не было.

Было много убитых украинцев, и не только их, в национальных батальонах воевали кто угодно – из числа любящих деньги, имевших фиолетовую, желтую, рыжую и ярко-лимонную, черно-коричневую и синюю кожу, хотя Яско не слышал, чтобы где-нибудь в Черновцах или во Львове урождались фиолетовые или ярко-лимонные западенцы. Это были не украинцы.

Подстегиваемые американскими и английскими плетками, поощряемые долларами, против русских воевали всякие люди, кто угодно, даже весь мир, может быть, за это платили хорошие деньги, и на зелень заморскую клевали куры самых разных сортов и раскрасок. Яско, обычно спокойный, с трудом давил в себе приступы ярости – он ненавидел наемников, примчавшихся сюда убивать русских, брезгливо отворачивал голову в сторону, когда натыкался на бледно-лимонный вздувшийся труп, посеченный осколками…

– Зачем вы сюда пришли, кто вас пригласил, кто звал?

Если и рождался ответ на этот вопрос, то был он нечестный: «дикие гуси», как принято во всем мире называть иноземных наемников, эти «фиолетовые» врали – ни у одного из них не было на руках бумажки с приглашением в ДНР или ЛНР.

Город с малозвучным женским названием Попасная был похож на сотни других городов, которые украинцы решили разломать до основания, чтобы и фундаментов не было, а не только крыш, залить его горючим огнем, засыпать вонючим ядовитым пеплом. Эти города они не считали своими. Так, судя по всему, велели улыбчивые, с белыми крепкими зубами, – искусственными, вживленными при рождении, – наставники, прилетевшие из-за кордона.

А исполнителям было все равно, что разрушать – старинный город, помнивший набеги хазаров, атомную станцию с работающими котлами или центральную магистраль железной дороги, без которой ныне не может обойтись ни одно грамотное государство.

В день Девятого мая Яско вспомнил о предупреждении небесных отцов, в первую же свободную минуту, когда можно было хотя бы выбить пепел и черную гарь из ноздрей, достал из кармана телефон, набрал номер жены.

Связь была, в трубке почти тотчас же раздался хрипловатый, похожий на птичьи стоны сигнал соединения, Яско подождал с полминуты – не отзывается Надя, нет… Скорее всего, сидит на огороде, прививает помидоры от какого-нибудь вредного жучка или пробует первую острогожскую клубнику и звонка из горящего Донбасса не слышит.

– Ох, Надя, Надя! – с досадой воскликнул Север и умолк – неподалеку, в клубах гари, пыли, посреди пламени послышалась английская речь.

Ну, не может хохол на английской мове перекликаться с каким-нибудь кривоногим «айдаровцем», не приучен он к этому. Яско вскинул автомат и дал короткую, быстро задохнувшуюся очередь. Английская «мова» исчезла. Он еще раз нажал на спусковую скобу «калаша», но выстрелов не последовало. Сменил магазин.

Вообще-то неплохо бы иметь при себе с десяток магазинов, по самое сопло забитых патронами, но громоздкий боезапас лишает бойца подвижности, превращает его в неуклюжего бегемота с раздутыми на манер топливной воронки ноздрями, поэтому Яско с собой не только лишний боезапас не брал, он даже «разгрузку» – лифчик для автоматных магазинов сдергивал с шеи и швырял в сумку.

«Разгрузка» – штука для солдата крайне необходимая, если сегодня не нужна, то завтра будет нужна обязательно. Он набрал по мобильному московский телефон сына – захотелось услышать его голос. Соединение произошло, где-то очень близко раздался щелкающий звук, послышался чей-то голос, но он был незнаком Яско и, словно бы реагируя на досаду капитана, через несколько мгновений исчез.

На груди, прикрепленная к ремню, затряслась нервно, задергалась рация. Все, это команда «В атаку!». Кроме этой крупной дрожи вряд ли какой другой сигнал достанет до него.

На подмогу штурмовикам Севера пришли два танка с накинутыми на них коробчатыми сетками, защищающими машины от чужих гранат и выстрелов из СПГ в упор, взревели моторами, взбили угольную гарь чуть ли не до нижней, очень плотной кромки неба… Для того, чтобы взять разбитый дом целиком, Северу понадобился почти час, и это было нормально. Так считал и сам Север, так считал и командир полка, частицей которого была быстро таявшая штурмовая группа.

Выждав момент, Яско присел за плотной каменной грудой разваленной стены, снова набрал телефон Надежды Владимировны… Пусто. В телефонной трубке был слышен только далекий грохот и треск, похожий на звук горящего пороха. Это все.

Через десять минут Яско набрал номер мобильника, который часто держал в нагрудном кармане сын.

Валера тоже не ответил. У него – служба: четко расписанный график в отличие от почти вольной работы Надежды Владимировны, преподававшей в техникуме одну из бухгалтерских дисциплин, Яско даже не знал, какую именно, поскольку в этом не разбирался, то ли дебет с кредитом, разделенный с чем-то еще, то ли то же самое, только не разделенное, а помноженное… Валера вольно распоряжаться своим временем не может. Не имеет права.

Любое нарушение, даже не очень серьезное, может грозить штрафной ротой: это же армия, а не курсы по пришиванию пуговиц к детским пальто.

Эх, Надя, Надя… Надежда Владимировна!

Эх, Валера, Валера!

Через несколько мгновений на наплечном ремне вновь зашевелилась, загудела рация. Танки грохотали рядом, возились в пыли, в темноте, в которой ничего не разглядеть, темнота была хуже ночи, один танк, разметав пространство на клочья, сделал несколько выстрелов, впереди кто-то отчаянно, во всю глотку завыл, из темноты, цепляясь руками за что-то невидимое, вывалился горящий человек.

Он полыхал, как факел, с ревом заваливаясь то в одну сторону, то в другую, пламя было в два раза выше его роста, хлопало крыльями, раздувалось. Лицо этого человека разобрать было невозможно, оно сгорело, было уже мертвым. Но сам человек был еще жив. Разгребал ногами горящие, как в печи, уголья и был готов еще долго метаться, если только кто-нибудь не приголубит его и не облегчит участь пулей.

Пристрелил его молодой парень с позывным Калита, которого Яско поставил на свое место во взводе.

Из одного дома перешли в другой – вместе с танками, взявшими дом под прицел с двух сторон, башенные орудия задвигались настороженно, выискивая гаубичную пушку, которая еще совсем недавно палила здесь, и делала это бесстрашно, по причине того, что расчет еще не протрезвел после вчерашнего, палил в разные стороны, почти не видя, во что бьёт.

Расчету повезло – он отвалил куда-то вместе с пушкой, едва танки с двух сторон надвинулись на него, и затаился, будто его вообще не было на свете. Вот гад!

Расчет этот в густой мути надо было обязательно найти, не то еще наделает всяких бед…

И главное – пушчонка была хоть и маленькая, но вредная, стреляла усиленными зарядами, грохот рождала такой, что защитные очки сваливались с физиономии, шлепались на землю вместе с искрами, вылетавшими из глаз.

Яско взял с собой двоих бойцов, оказавшихся рядом, показал на пальцах: пойдем в обход, по кругу – поглядим, что во тьме этой черной прячется. Глядишь, – повезет…

Они обошли черное, недобро клубившееся пространство вокруг, жовто-блакитных артиллеристов не нашли – те уползли в свою преисподнюю, а может, и здесь, в дыму, осели, замаскировались в клубах… Но если нечистая сила может исчезнуть, нырнуть в свою преисподнюю и спрятаться там так, что даже макушки не будет видно, то пушка исчезнуть бесследно никак не может, в пар обратиться не способна – колдовству не поддается. Значит, и сатанисты, если еще дышат, и орудие их, – все это барахло находится здесь… Не может быть, чтобы оно исчезло.

Яско решил обойти дымный котел по малому кругу – если пушчонка пропала, растворилась в большом круге, то в малом круге, особенно если сделать третий заход, это вряд ли произойдет, заморская пушчонка бандеровцев – это не пуговица, от неловкого движения оторвавшаяся от пальто и нырнувшая в грязь.

Голосистую пушчонку нашли в третьем обходе дымного зарева по замкнутой дуге, она лежала на боку, одного колеса у заморского орудия уже не было, отлетело в сторону после взрыва гранаты, вкатившейся под самый щит, наводчиков тоже не было – исчезла нечистая сила!

К передку манильским тросом были привязаны три невскрытых ящика со снарядами, бандеровцы даже отвязать их не успели. Или не смогли.

– Поволокли пушку отсюда, – приказал Яско одному из своих напарников, чумазому, как кочегар, пропитавшийся грязью у паровозного котла, – она нам может пригодиться… Берись за правую сошку. А ты, – он ткнул рукой в плечо второго напарника, – ты прихвати колесо, мы его поставим на место и еще немного постреляем. Надо же в конце концов хлопнуть лопатой бандеровцам по заднице, раскрашенной в жёлто-голубой цвет.

– Я думаю, товарищ командир, когда-нибудь хохлы сдерут кожу с этой жопы и прицепят к древку. Будет у укров новый прапор. Знамя с золотыми кистями. Кругом – золото, посередине татуированная жопа, – сказал напарник.

Несмотря на стрельбу и взрывы, они все-таки выволокли пушчонку из котла и загнали под полурассыпавшую кирпичную стенку четырехэтажного дома.

– Нам собственная артиллерия ещё никогда не мешала, – сказал Яско.

– А бандеры чего? Воюют с обеденным перерывом?

– Так точно. Обед для них, как и для гитлеровцев в Великой Отечественной войне, важнее, чем письмо, пришедшее из дома от матери, – проговорил один из напарников.

С этим Яско был согласен стопроцентно, пошевелил языком во рту, сплюнул себе в ладонь черную, пропитанную гарью, хрустящую от угольной крошки слюну.

Когда снова наступила передышка, Яско нашел моток проволоки, отрубил от него метра три и, поприкидывав, как лучше натянуть колесо на искривленную ось, успешно насадил. Торец обмотал проволокой.

Некоторое время колесо будет сидеть на месте, не соскочит, потом, конечно, слетит, но вполне возможно, этого времени им хватит, чтобы расстрелять снаряды, привязанные к передку. Этого Яско очень хотел.

Он снова сделал несколько попыток дозвониться до Нади, до сына – ни одной удачной, словно бы эфир был плотно запечатан чем-то очень прочным, мутным – плотным полиэтиленом, совсем не пропускающий волн. Никакие волны, из чего бы они ни состояли, не проходили. Пространство для связи было заблокировано мертво, ни одного отверстия, сквозь которое можно протиснуться и поплыть дальше.

Когда Яско доложили, что со стороны искромсанной, с выщербленными пластинами асфальта дороги заходят несколько танков, он послал бойцов с пушчонкой туда – померяться огневою силой с незваными гостями, а сам устремился к новой цели, которую надо было подмять– к целой системе новых, еще до конца не просохших, словно бы специально сохранивших в себе влажные места бетонных укреплений. А может, это был особый сорт бетона, который выдавливал из себя остатки мокроты и тем самым по прочности, по способности держать удар делался прочнее известного титана.

За этим боем последовал еще один бой, потом еще – и так в тот день до бесконечности. Возникали лишь короткие, как промельки, промежутки незабитого стрельбой времени, которые Яско использовал, чтобы набрать телефонные номера родных.

Что сейчас делает Валера, что делает Надя? В Москве хорошая погода, там тепло, деревья, высаженные в центре города, – кажется, это липы, но Яско этого точно не знал, – уже распустили свои нежные листочки, пока еще неокрепшие, через пару недель они окрепнут, будут стойкими и ни острого, способного резать по живому отработанного бензинового духа не побоятся, ни гари, ни вони города… А во дворах московских вообще много зелени, и растут там не только привозные, рожденные в питомниках деревья, но много чего еще, радующего глаз, заставляющего человека улыбаться, ловить взглядом солнце и подмигивать ему. Хорошо ныне в Москве.

Хоть и не был Яско москвичом, а полюбил Белокаменную, – других таких городов на земле, в местах, где он исходил ногами сотни километров, не было… Вообще ничего похожего не было.

Эта любовь останется с ним.

Со слабостью, неожиданно возникшей в нем, он справился быстро. Расслабляться вообще-то нельзя, но и от слабых душевных ноток, рождающихся внутри, тоже нельзя отказываться, без них можно превратиться в мертвое дерево, в железо, которое будет вести себя беспощадно по отношению ко всему и всем без исключения. Бездушное железо бывает нацелено только на одно – убивать. Убивать беспощадно, а это на войне опасно: можно промахнуться и попасть в своего. Да потом, беспощадные люди долго не живут.

Вот такие мысли возникали в голове Яско. Возникали и пропадали – ничего от них не оставалось.

Неожиданно к нему сквозь дым и тьму пробился один из недавних новобранцев, козырнул лихо: значит, парень ни грохота, ни огня, ни вони прогорклой не боится, лицо живописно разрисовано пятнами прилипшего к коже пепла, глаза блестят.

– Товарищ командир, а здесь можно где-нибудь артериальное давление померить?

– Чего, чего? – Яско от этого вопроса даже поперхнулся. Что угодно можно услышать в бою, но только не такой вопрос.

– Ну, давление, – боец пальцами правой руки ухватил себя за запястье левой, крепко сжал. – Сколько у меня тут накачало?

– Зачем тебе это? – голос Яско сделался угрюмым: показалось, что у бойца шарики за ролики зашли, он не в своем уме.

– Да надо понять, нормально у меня организм ведет себя в бою или не очень?

– Не понял!

– Я после войны собираюсь в офицерское училище поступать, мне надо с этим определиться, – как ведет себя организм?

Яско хмыкнул: забавный, однако, парень у него в подразделении завелся…

– У меня приятель на Дальнем Востоке был, когда я в морской пехоте служил, Метлаков его фамилия, командир взвода. Так он ни разу в жизни не измерил у себя кровяное давление. На вопрос, какое у тебя давление после кросса на пятнадцать километров, когда надо было идти ко врачу и узнавать все о своем давлении, он никуда не ходил и на вопрос ротного о давлении отвечал привычно: «А хрен его знает!» Поэтому я и тебе насчет того, где можно измерить давление, отвечу бессмертными словами Метлакова: «А хрен его знает!»

Боец рассмеялся, козырнул и исчез.

Откуда-то со стороны, скорее всего, от соседних горящих домов, приволокло вонючий, насквозь пропитанный смолой, варом и какой-то непотребной химией хвост дыма, забило ноздри… Ну, хоть противогаз натягивай на голову, но противогаза у Яско не было, и у бойцов его тоже не было, и у ребят из штурмовой группы, в которую входили три взвода народной милиции, также не было… Совсем недалеко, в дыму злобно забубнил пулемет. Судя по звуку – пулемет заморский, из поставок Байдена, Макрона или английской дамочки с незапоминающейся фамилией, – Яско поспешно метнулся на звук, к пулемету.

Попал в какую-то квартиру с раскиданными по комнатам вещами – в основном рваными, потом в другую квартиру, так же распотрошенную…

Минуты через три наткнулся на двух пулеметчиков – один держал в обеих руках машинку с толстым коротким стволом, как у знаменитого «максима», другой – открытую коробку с патронами.

Стреляли на весу, и так вдвоем, держа на весу пулемет и чемодан с боеприпасом, передвигались в дыму.

Яско аккуратно обогнул их, нырнул под заваленную стенку и замер. Хотя насчет «замер» – это слишком лихо было заявлено, земля тряслась припадочно, везде был виден огонь, обметанный черными гибкими хвостами, – то ли дым это был, то ли чертенячья сажа, вьющаяся клубом, не разобрать, в такой обстановке хрен замрешь…

Когда пулеметчики находились совсем рядом, в трёх метрах от Севера, он отстегнутым прикладом автомата двинул того, кто исполнял обязанности первого номера, по выступающей костяшке горла и сломал его, второго оглушил ударом кулака. Оглушил так лихо, что тот ткнулся лбом себе в открытую коробку – теперь вряд ли поднимется.

Пулемет Яско сумел перехватить у стрелка, а вот патроны не успел – железная коробка грохнулась на землю. Правда, звука этого грохота Яско не услышал, только видел, как из коробки проворно выскользнула лента с патронами, мигом сделалась грязной, непригодной для стрельбы… Для того, чтобы этой лентой воспользоваться, теперь ее надо отскоблить от дерьма, промыть, высушить, каждый патрон изъять из гнезда, очистить, вымыть, затем богатство это разложить на длинной доске в рядок…

В общем, дело это нудное займет часа полтора.

Жаль, не удастся из иностранной машинки пострелять. Очень уж забавно бубнит пулемет, когда плюется свинцовыми плошками, со скрипом рассекая плотное, до конца, до изнанки прогоревшее пространство. Странные звуки умеет рождать заморское оружие, очень похожие на домашний скрип. Яско раньше никогда не слышал такого загадочного, совсем не фронтового звука.

Действовал Яско расчетливо, хотя и устал, – ведь как с утра влез в бой на окраине Попасной, так больше и не вылезал, лишь короткие передышки были, но они не в счет, их хватало лишь на то, чтобы перевести дух да высморкать из ноздрей черную противную мокреть. Еще, может, вытащить из кармана мобильник.

Он думал, что пространство боя немного посветлеет, гарь размажется, рассосется, и тогда можно будет поточнее определить, где свои, а где чужие, но куда там – одна взорвавшаяся граната забивала воздух черной сажей, неведомо откуда берущейся, и делалось совсем темно – ну, будто ночь опускалась на землю, сглатывала, прятала в своем чреве все – и стенки домов, и проломы окон, и воронки, остающиеся от взрывов, и опасные подвалы, среди которых попадались глубокие, с полными полками, на которых призывно поблескивали желтые (в основном желтые), будто отлитые из чистого золота крышки закруток.

Здешние женщины были настоящими хозяйками – и чего только не было в банках, увенчанных теми царскими закрутками. Перечислить все – времени не хватит, да и не стояла перед Яско такая задача.

Задачи были другие – выиграть этот бой, перекусить глотку противнику, не обращая внимания на ее цвет, на то, какой она масти, цвета кожи черно-серой, синей или же колера сапожного хрома, постеленного на сиденье городского автобуса, либо мороженых расцветок древнего мамонта, извлеченного в далекой Якутии из мерзлой глубины, – это первая задача… И вторая – дозвониться до своих, до Надежды Владимировны и Валеры, услышать их голоса…

Очередная попытка достучаться по телефону до своих, замереть, сделаться неподвижным – вдруг в далеком далеке раздастся родной голос, домчится до Попасной? Не удалось. Связь не работала.

Потом, когда райцентр Попасная был уже взят, специалисты-айтишники, ведавшие мобильной связью, подсчитали: до Надежды Владимировны Север пытался дозвониться сорок с лишним раз, до сына Валеры – тридцать. Так же с довеском.

Не дозвонился, увы. Вины в том, что связь подвела, из благих попыток ничего не вышло, вины Яско нет. Война есть война, у нее свои законы, которые норм никаких не признают и вообще их не имеют, вот ведь как. О многом, что Север перенес, пережил до Попасной, своим родным не рассказывал.

И о том, какие обморожения бывают весной в этих южных краях (бойцам ноги отнимали по колено, не только по щиколотку), не рассказывал, как и о свирепых вшах, допекавших бойцов хуже бандеровцев, у одного бойца вши, как собаки, отгрызли серебряное колечко крепления на медали «За отвагу», и медаль была безвозвратно потеряна, осталась только картонка удостоверения и о том, что в марте ни разу не удалось побывать в бане, – так и ходил грязный, пропахший потом и соляркой, словно нефтяная скважина, – до первого апрельского тепла не снимал с себя стеганую куртку… И так далее – много чего перетерпел.

Деньги, которые он получал за службу, отдавал ребятам, Наде же оставалась его пенсия – ей этого хватало… У бойцов дело обстояло хуже, чем в острогожском доме, – у них не было стажа, «окопной выработки», не было степных, полевых, болотных, партизанских, земляночных, подвальных, чердачных и прочих надбавок – находились на довольствии командира, и командир кряхтел, тужился, потел, но деньги бойцам отдавал, они им были нужнее, ребята были моложе Севера, значит, потребности у них были выше.

Но об этом лучше не говорить – лучше молчать.

Капитан с позывным Север был убит 9 мая 2022 года во второй половине дня, точное время никто назвать не может. Хотя наверняка где-то, в каком-нибудь «вахтенном» журнале или в донесении, отправленном наверх, время это зафиксировано точно. Живых свидетелей найти не удалось: штурмовая группа, которой командовал Яско, погибла. Городок тот вредный, залитый бетоном, весь в защитных укреплениях, – Попасная, – не устоял, рухнул. От многих домов, украшавших районный центр, ничего, кроме гари, пыли да обломков, не осталось.

Но в том, что город этот со странным, видимо, старым казачьим именем, восстанет и будет жить – красивый, современный, совсем не похожий на тот, что уже превращен в обломки, поднимется на месте исчезнувших мазанок и сельских домишек, люди верят…

Штурмовая группа капитана Яско тоже в это верила, не сомневалась ни на секунду, что и человеческая речь будет звучать в этом городе та, что звучала на Донбассе всегда – русская, украинская, белорусская, литовская, татарская, даже молдавская, если хотите, поскольку Молдавия расположена недалеко и ходоки из тех мест, молдаване, в Попасную заглядывали со своими товарами каждый год.

То абрикосы невероятно сладкие, величиной с яблоко, привозили, то масло диковинное из персиковых косточек, то вяленую баранину, вообще не поддающуюся гниению – хороший запас на будущее, то копченую рыбу, совершенно лишенную костей, то еще что-нибудь, очень редкое… Много кто бывал в Попасной и отзывался о райцентре с благодарностью и теплом, пока не пришли сюда бандеровцы.

Не будет больше бандеровцев здесь, не будет никогда… Не должно быть!

Хоть и угас перед ним свет дневной, тепло, Яско еще долго видел его, ощущал удаляющееся золотистое пятно, обрезанное со всех сторон, оно было обкусано как-то необычно, неровно двигалось и при этом обрубалось – делалось само по себе все меньше и меньше… Хоть и становилось оно таким, но при этом обретало особую яркость, которой раньше не видно было… И воздух свежий – он чувствовал, хоть и был уже мертв, – раньше воздуха такого не было, не мог он родиться в мусоре, огне и взрывах, это был неземной воздух…

Ему казалось, что он еще один раз, напоследок, сможет набрать телефон Надин и дозвониться, услышать голос жены, потом наберет Валерин телефон и услышит сына, но все сложилось так, что ничего этого не получилось, связь мобильная так и не восстановилась…

Далекое золотистое пятно перед ним потускнело, сжалось в крохотную прощальную точку, погорело еще немного, вызвало в глотке слезы и исчезло, хотя Север прекрасно понимал: исчезнуть оно не сможет, не сумеет просто, – в горних высях свет никогда не исчезает.

Из горячих донбасских далей дозвонился Сармат – исчезающая связь, наполнявшая эфир едким холодом, который даже ломом пробить невозможно, неожиданно возобновилась, и Сармат, лежавший в госпитале с тяжелым ранением, дозвонился до Москвы…

Связь была недолгой, вновь в эфире что-то заквохтало, зашевелилась и тяжело, недобро задышало, но Сармату, хоть и ранен он был, сам еле держался, в любую минуту мог лишиться сознания, удалось передать в Москву сообщение свое горькое. Он это сделал.

Передал и откинулся назад на жесткую, пропахшую болью и лекарствами подушку. В том числе передал и моему доброму товарищу, известному московскому издателю (и писателю) Палько Леониду Леонидовичу. Операция на Украине еще только разворачивалась, было в ней всякое – и победы, и то, что победами никак нельзя было назвать, и прежде всего лютая бандеровская жестокость, вызывающая ярость, оцепенение; от одного только осознания, что такая нелюдская лютость может уничтожить целый народ, сердце в человеке вообще может остановиться.

На войне это бывает… Живые должны двигаться вперед, накостылять противнику по шее, опрокинуть его в преисподнюю, а те солдаты, которые погибли, – встать в строй небесных защитников, пополнить ряды и силы и продолжить борьбу в новых рядах, на другом уровне. Все должно быть так и только так.

Поскольку про Специальную военную операцию еще ничего не было написано, написать только предстояло, и сделать это надо было обязательно, я повидался с сыном Яско Валерием Анатольевичем, человеком при погонах, армейским майором.

В первую нашу встречу мы уселись за столик в громадном заведении, состоявшем из нескольких десятков ресторанов, кафе, кондитерских, пирожковых, забегаловок с какао и чаем, винных углов, шалманов с марочным заморским пивом, буфетов с шаурмой, прилавков, где готовят роскошные куски мяса с лопающимися масляными пузырями и так далее (все не перечислить), и проговорили несколько часов.

За первой встречей последовала вторая, через пару недель – третья…

Валера многое рассказал об отце. Не все, конечно, вошло в книгу, иначе вообще можно было бы целую библиотеку сочинить. Практически было обойдено повествование о заморских приключениях будущего командира штурмовой группы, о походах в тропики и штормах Атлантики, о драке в нормандской пивнушке и поисках скифов в своей родословной, о близком родственнике – матросе, служившем в охране Ленина, и втором родственнике, родном дядьке, дравшемся с белыми в армии Буденного и лично награжденном Семеном Михайловичем вострой боевой саблей. И так далее.

Много чего интересного было в непростой жизни командира штурмовой роты с позывным Север.

Все это время мы с младшим Яско пытались узнать детали гибели его отца, но все попытки были тщетными, да и адреса последнего боя были разными: называли и первомайские позиции, и укрепрайон «Пятое Золотое Орехово», и штурм районного городка Попасное, но нащупать истину все же не удавалось. Не получилось. Либо все засекретили, чтобы болтовни никакой не распространялось, либо служба не была налажена…

Хотя одно узнали точно – тело отца Валерий должен будет забрать в Ростове-на-Дону. Там, во-первых, и большой госпиталь расположен, где лечат раненых, доставляемых из Донбасса, а во-вторых, там находится другой госпиталь, куда привозят ребят, которые погибли: по документам они проходят как «двухсотые», но тела их надо обязательно отдать родственникам, чтобы воины, как и положено по обычаям российским, были с почестями отправлены в последний путь.

Из Острогожска младший Яско поехал в Ростов, как часто это бывает, с дорожными приключениями.

Отпевание Севера должно было проходить в острогожском Тихона Задонского храме, и на службу собралось прийти много народа. Машина, которую Валере выделили под гроб, была не новой, много пережила на своем веку, чинили ее по капитальным надобностям не менее десятка раз, по Острогожску она еще могла ездить, а вот по части более длинных дорог возникали вопросы.

Но другой машины не было, выделили только эту, Валерий с приятелем уселся в кабину, постелил под себя старую шинель, чтобы пружины сиденья не вцепились по-собачьи в пятую точку и не выгрызли чего-нибудь, в ремонтный отсек поставили двадцатилитровую запасную канистру с бензином и с тем отправились в путь.

Проехали километров двести, машина отчего-то повысила голос, потом недовольно закашлялась и остановилась. Мотор заглох. О железо кабины, о крышу, о ветровое стекло с силой били тяжелые, словно бы отлитые из металла капли дождя. Было темно. Ночь.

Шофер выпрыгнул из кабины, потопал ногами, выбивая из ботинок воду, – попал в мутную, полную радужных разводов лужу, – поднял капот. Проверил карбюратор и невольно открыл рот. Он думал, что у него засорился карбюратор, как это часто бывает у машин со старыми моторами, а оказалось – в баке закончился бензин.

– Тьфу! – отплюнулся он в сторону, – перед Анатолием Геннадьевичем неудобно. Ругает меня, наверное, стоя на небесах.

– Да перестань! – остановил его Валерий Яско. – С кем этого не бывает! Со всеми нами!

Внутри у него и боль была, и нежность к человеку, к которому он ехал на последнее свидание, давшему ему жизнь, и слезы, и некое почти незнакомое смятение, которое должно возникать в каждом из нас в случае беды. Это закон. Он зачерпнул ладонью воды прямо из дождя, плеснул себе в лицо, потом зачерпнул еще.

Дождем смыл горькую слабость, возникшую в нем, смыл со щек, со лба, с губ, вгляделся в ночь – не видно ли где-нибудь попутной или встречной машины, но ночь была темна, угрюма – ни одного в ней огонька, и уж тем более ни одного огонька движущегося.

Шофер попытался залить горючее в бак, но было темно, канистра еще была видна, а вот руки уже растворялись в холодной плотной воде, – он заливал бензин на ощупь, горловина канистры часто соскакивала с горловины топливного бака – и горючее лилось на асфальт…

– Тьфу! – не сдержался шофер. Пока он заправлял бак, то больше половины канистры пролил мимо, ветер, управляющий дождем, нагибавший его то вправо, то влево, крутил водителя как хотел. В конце концов шофер не выдержал, упрямо выдвинул нижнюю челюсть. – Бензина не хватит ни до Ростова, ни до Острогожска! – выкрикнул он.

Кивнув понимающе, Яско снова отер лицо и шагнул с асфальта в кабину. Там из кармана непромокаемой форменной куртки вытащил телефон, ткнул пальцем в засветившийся экран: как военный человек он старался, чтобы все предметы, находившиеся у него, были подчинены той профессии, которой он владел. Хоть и был он не в форме, что-то в горле хлюпало, – то ли слезы, то ли боль с обидою, то ли еще что-то, – не до посторонних дел было вроде бы, а через несколько секунд произнес ровным, хотя и немного охрипшим голосом, словно бы холодный дождь что-то выстудил из него:

– Через четыре километра – бензозаправка!

– Поехали! – сказал водитель, тронул машину с места. Завелась, надо заметить, без всяких трудностей. Ткнул Яско в плечо. – Держитесь, товарищ майор!

Но Яско не слышал его. Всматриваясь вперед, в серое, взбитое колючими брызгами полотно дороги, он думал об отце, о матери, потом снова думал об отце… На одном участке дорога резко пошла вниз, а внизу хоть и был мост, воды оказалось больше, чем мог пропустить этот прямой, судя по свежим перекладинам, недавно отремонтированный мост, серый пузырчатый поток поверху перемахивал через него.

«Кто-то сказал, что дождь – это слезы по людям, которые ушли… Природа плачет». Водитель сбавил скорость едва ли не до упора, чуть ли не на карачках сполз к мосту, затормозил, стараясь понять, какова глубина самого течения, водного наката. Не вляпаются ли они так, что потом не удастся выкарабкаться?

Яско глянул на него, стараясь понять, что из себя представляет этот парень? Молодой, брови домиком – нежные, шелковые, будто у сельской девчонки, нижняя челюсть имеет упрямый характер… «Подрастет – мужиком станет», – возникла в голове мысль, Яско машинально кивнул и вновь опустил голову.

Водитель в последний раз глянул в пенистый поток и, махнув рукой, с плотным сапожным звуком, будто отрывал у своего башмака кожаную подошву, включил первую скорость.

Пространство под мостом было забито – вода доставала до подножки и, накрывая ее, свивалась в игривый мутный жгут. Машина двинулась дальше.

«Вот-вот нас затопит, – подумал Яско, – хоть перед отцом на колени падай! Я буду везти его домой, а грузовик возьмет да по дороге заглохнет, – майор отрицательно покачал головой. – Не должно этого быть, никак не должно».

До бензоколонки докатили благополучно – и также благополучно заправились. Водитель завернул до последней, самой нижней нитки, массивную алюминиевую пробку, щелкнул по ней ногтем.

– Ну чего, поедем дальше? – посмотрел через стекло кабины на младшего Яско. Тот выпрямился, втянул в себя, в грудь воздух – показалось, что в мокром, безлико хлипающем пространстве пахнет дымом. Неужели война вздумала повернуть сюда? Исключено. Прокричал водителю:

– А если по дороге снова остановимся?

– Ну! – водитель вздёргнул плечи углом, в жесте этом проглянуло некое незрелое мальчишеское упрямство – случается такое, когда парень, бывает, уже и в армии отслужил, и женился, но все еще считал себя пацаном. – Не хотелось бы останавливаться, но и над нами, над вами и надо мною, есть начальство… Как оно решит, так и будет.

И тут недозрелое мальчишеское упрямство, похожее на каприз! Яско понял, что так оно и получится – они встанут снова, заглохнут, и вообще земля захочет задержать душу отца у себя. Такие люди здесь сейчас очень нужны.

Но и другую машину на второстепенном пустынном шоссе ночью вряд ли они найдут, можно вымокнуть до нитки, до последнего стежка, а машины так и не дождаться, замерзнуть под грибком ближайшей автобусной остановки. Чего-чего, а и этого допускать не хотелось.

Крохотная заправочная станция освещена была слабо, словно бы совсем не была подключена к электрической сети, вырабатывала ток вообще примитивными подручными средствами, чуть ли не с помощью ночного горшка, поставленного на костер, через несколько минут она вообще исчезла в водной сумеречи – так сильно припустил дождь. И грохот возник, словно бы силы могучие небесные хотели защитить сына Яско от разных неприятностей, поджидавших его.

Хоть и было больно, что-то билось внутри у него, а что именно, Яско не понимал: то ли сердце, то ли тревога, то ли кровь, застрявшая в жилах, то ли еще что-то – определить не дано; Яско стер с лица воду, вытащил из кабины шинель, рюкзачишко с продуктами и велел водителю:

– Поезжай в Острогожск!

– Назад?

– Да, назад!

– Почему, товарищ майор?

– Чем дальше мы отъезжаем от Острогожска – тем машине хуже и хуже. Если сейчас у машины еще есть ресурс и она на своих четырех дотелепает до дома, то из Ростова вообще может недотелепать. А кто за это отвечать будет?

– Я!

Господи, о каких никчемных вещах он сейчас говорит, о чем думает? О чем, когда у него погиб отец? Он прислушался к своему голосу. Голос у него был спокойный, только тусклый, словно бы вообще не имел никакой окраски, подавленный. Подавленный, но не убитый.

– Вы простите меня, товарищ майор, – во внезапно охрипшем баске водителя возникли виноватые нотки.

– Ничего… Бывает и хуже, – только и нашелся, что сказать, Яско. Поморщился – показалось, что к лицу его что-то прилипло, вновь невольно отер ладонью лоб, щеки: вот дождище выпал, надо же!

– Я немного с вами побуду, товарищ майор… Можно?

– Побудь, коли не спешишь.

– А куда мне спешить? Вот через три недели, когда жене подоспеет черед рожать, вот тогда буду носиться, как циркач на проволоке, а сейчас…

Яско вздохнул, улыбнулся – конечно, водитель был забавным парнем, и сам факт, что у него должен родиться ребенок, снимал с него вину и многие грехи… Ведь он, наверное, ночей не спит, ожидая появления своего первенца. Валера точно так же чувствовал себя – и маялся, и вздыхал, и не спал так же ночей, ловя в себе беспокойство, молчание и встревоженный стук сердца, готового в любую секунду испугаться, взорваться болезненными толчками, резкими, как вскрики… Тут очень важно бывает сдержать самого себя и успокоиться…

Но у майора этот этап – прошедший, первенец у него уже большой, вырос парень, – переживания остались позади, не заметил, как детство у Саньки практически закончилось – парню уже тринадцать лет. А тринадцать лет – это возраст, к которому надо относиться с уважением.

В дожде, далеко-далеко, вспыхнули и погасли огни – по трассе шла тяжелая, большая машина. К ней, наверное, вряд ли удастся прилепиться – не найдется места, тем более для двоих, но все равно, раз появилась первая машина в этом мраке, появятся и другие. А потом и дождь закончится, и в садах здешних зацветет пышная густая сирень, и защелкают с гулким посвистом и трелями дивной красоты соловьи…

Жизнь продолжается и в ней будет жить отец, – если не сам – физически, то будет жить память о нем. Тяжелый грузовик, натуженно сипя мотором, уверенно впечатывая в старый, уже износившийся, залитый водой асфальт, приближался. За ним шел еще один грузовик, такой же могучий, хотя звук у его мотора был другой, более грубый, без простудных ноток, более напористый, – движок на машине стоял поновее, и это рождало мысль, что в кабине всё-таки найдется немного свободного пространства и майор вместе со своим товарищем, с которым он немало съел каши и выпил чаю во время воинских бдений (особенно в полевых условиях), наконец-то доберется до Ростова.

Первый грузовик, с ревом распихивая по сторонам грузные водяные усы, благополучно прошел мимо, а когда приблизился второй, Яско шагнул вперед и поднял руку: не может быть, чтобы водитель оставил его с напарником мокнуть здесь, в страшном ливне, отец не допустит этого, не бросит в беде… Не бросил – водитель тяжеловоза, увидев на дороге двух человек, начал потихоньку притормаживать…

Опытный был шофер, знал, как надо себя вести в случаях, если человеку нужна помощь.

– Далеко вам? – спросил он, передвинувшись через длинное продавленное сиденье к двери и ловко распахнул ее.

– В Ростов. На Дону который!

Шофер распахнул дверь пошире:

– Если на Дону, то по пути. Садитесь.

– Другого Ростова тут нет, – мрачно произнес спутник Валеры и с маху, будто всадник на коня, запрыгнул в кабину.

– Верно, – охотно подхватил шофер. Пребывать за рулем в одиночестве ему было скучно. – В радиусе семисот километров мы другого Ростова не найдем.

Яско согласно наклонил голову: что верно, то верно. На него навалилась сильная усталость, даже шевелиться не хотелось. В кабине было тепло, сухо, звук мотора не был слышен, его перебивал железный стук дождя. Дождь вновь усилился. Видно, природа горевала о ком-то. Может, об отце.

И Яско-младший тоже горевал. Других таких людей, как отец, он в жизни не встречал. Штучный товар, редкий. Таких промышленность, выпускающая людей, ныне уже не выпускает. И этот факт – печальный. Говорил Яско и думал об одном: как его встретит мертвый отец? Несмотря на подавленное состояние и боль, сидящую в душе, Яско не верил, что отец его – мертвый. И мать не верила: слишком уж живым, шебутным, подвижным был он, слишком правдивым, влюбленным в людей…

И куда все это подевалось? Исчезнуть не могло – столь концентрированная энергия не исчезнет, не перерождается, лишь переходит из одной плоскости в другую, не меняя своей завидной чистоты и привлекательности… И направленность свою не меняет.

Майор Яско сидел, согнувшись, стиснув руки коленями, как когда-то в детстве, получив нагоняй от взрослых. Поводов, чтобы словить нагоняй, бывало много, но нужно отдать должное – не все поводы отмечались этой высокой наградой, многие пролетали мимо – родители делали вид, что не заметили шалости отпрыска.

И вот мир этот, выстроенный давным-давно, поломался. Отца нет… Что теперь делать?

Тяжелый грузовик наматывал километры на колеса, бодался с дождем, напрягаясь, сдвигал с асфальта воду на обочину, в сточные рвы, в ямы. Яско пробовал прийти в себя, но не приходил, а потом понял: пока не увидит отца, не возьмёт его руки в свои, не переговорит с ним хотя бы мысленно, про себя, это состояние не пройдет…

Отец должен ему что-то сказать, вот только что именно, Валерий не знал.

А пока беспокойство будет сидеть в нем, потом оно уйдет. Кто знает, может, у сына будет совершенно другая, ни на что не похожая жизнь?

Под колеса грузовика попала яма, скрытая водой, под днищем машины что-то громыхнуло мокро, вода взвихрившись, ушла куда-то вниз, во все стороны полетели тяжелые снопы брызг. Яско вскинулся, вздохнул. Ему было тяжело. И шофер это видел, и попутчик Валерин тоже видел. Наверное, видел кто-то еще, находящийся выше их, над ними – Яско в этом тоже был уверен…

– Рассказал бы чего-нибудь, друг? – попросил его водитель.

Яско невидяще посмотрел на шофера, покачал головой. Слова вообще словно бы прилипли к языку – не соскрести, – и в следующий миг растворились. Ему показалось, что в глотке у него застыли слезы, сейчас они выплеснутся, навернутся на глаза. Протер пальцами веки. Глаза были сухие. Ни слез не было у него, ни слов, – ничего не было.

Тяжело было. Полегчает только после разговора с отцом – разговора, который никто не услышит, да и никто не увидит, – не получится просто.

…Тело отца привезли в Ростов ночью. В кузове КамАЗа. Одет отец был в новенькую форму, тщательно подстрижен и побрит.

На теле было три крохотных ранки, похожие на уколы иглой: две спереди и одна сзади, на спине. Входящих меток было две, выходящих – одна, значит, один осколок остался в теле.

Там же, в зеленеющем скверике около госпитального морга, Яско и помянул отца с тремя дознавателями, осматривавшими тело, – расстелил на скамейке газету и откупорил бутылку водки, привезенную из Острогожска.

Ночью же, уже в первом часу Яско-младший, стискивая зубами боль, увез отца домой – утром предстояли похороны. Речи, медь оркестра, плач, несколько бедных, основательно состарившихся, седых фронтовиков, лучше, чем кто бы то ни было знающих, что такое война… От фронтовиков сорок пятого года уже перестали отставать фронтовики-афганцы, – практически сравнялись и первые, и вторые – уже седые, основательно битые жизнью.

Когда Валера бросил в могилу несколько кусков земли, он вспомнил момент, как присел около тела отца на табуретку, наговорил ему что-то, чего и сам не понял, что именно, но ему показалось, что отец хорошо слышит его, все понимает, только в ответ сказать ничего не может – не наступила еще пора…

Но она обязательно наступит.

Взял в свои руки руку отца, подержал несколько мгновений: ему показалась, что она теплая, капитан с позывным Север не убит, а уснул от усталости, перегрузок, которые подбрасывала ему война, от забот – слишком много друзей-товарищей ушло в последнее время, каждый оставил в душе горький след. Проговорил тихо, почти неслышно:

– Прости меня, батя!

В тот же миг что-то отпустило в нем, сделалось легче. Даже дышать стало легче, вот ведь как. Словно бы душа отца уплыла вверх, оставив здесь, на земле, вместо себя душу сына.

И еще одно, очень важное. С момента гибели Севера прошло немало времени, но узнать что-либо о последнем бое его в Попасной, о деталях не удалось ничего – штурмовая группа погибла. И я пытался по своим каналам получить хоть что-то, и младший Яско, и другие люди – к сожалению, ничего из попыток не вышло. Детали эти неведомы до сих пор. Но думаю, явными они станут обязательно – слишком уж яркий человек ушел от нас, слишком большую работу проводил он по спасению русского мира, и такие люди бесследно не исчезают…

Прошло примерно полтора года с той поры, а новые сведения так и не обозначились. Уже и книга написана, осталось только вычитать ее, исправить ошибки да углы запечатать, и все – можно запускать на издательский конвейер, но все-таки решили специально придерживать выпуск… Вдруг возникнет что-либо неведомое, новость какая-нибудь интересная обозначится?

Выяснились детали московской жизни Севера. Когда он приезжал в столицу, то переводя дух, не только бродил по ягодным природным местам и общался с Геннадием Андреевичем, принимал участие в телевизионных ток-шоу и был очень активен.

От отца Валерию остался большой чемодан, набитый тетрадями, блокнотами, записями. Север каждый раз, выходя в эфир, фиксировал свою точку зрения, вопросы, которые он задавал ведущим во время передачи, записывал обязательно. Записывал прежде всего то, что ему говорили Святые отцы, их мысли. И – мысли свои.

Причем, если это суждение было его собственное, отмечал звездочкой, если же это было высказано кем-то из Святых отцов, выходивших с ним на контакт, отмечал тремя или несколькими звездочками.

Тетрадей таких, плотно исписанных, в чемодане оказалось более сотни.

Иногда он отправлял ведущим ток-шоу эсэмэски. Здесь же в тетрадях находились и рабочие записи, рассказывающие, как управлять сложным заморским «фордом», предназначенным для военных целей, как работать с компьютером, не адаптированным к нашим условиям; короткие фразы, оценивающие уровень популярности политиков, телефоны телевизионных каналов и так далее.

Ещё в 2013 году Север записал предупреждения Святых отцов, что грядет тяжелая вирусная эпидемия и что «чистую защиту от рукотворной заразы создаст Владимир-победитель». Над записью стоял знак из трех звездочек.

А вот запись от 13 августа 2020 года (19 час. 52 мин.): «Чистую защиту от заразы рукотворной создадут в державе Владимира Победителя». Запись также венчал знак из трех звезд.

Вот еще записи, отмеченные звездами. «Время войн». «Волны невидимые волю, разум разрушают – покоряют…» «2020-й – год измены». «Вестник нового времени – измены. Трагедии распада, грабежа Великой державы, реального ужаса войны. Трагедии миллионов в бандитских 90-х. Рождение бездуховности. Отвержение идеологии. Новые страны, несущие новый хаос… Будущее земных грядущих событий несут Святые Мудрецы – Слуги Всевышнего… Устами избранных ими мужей ума большого и малого…» Большая запись, помеченная тремя звездами, не закончена – Север не успел перенести её на бумагу, но в ней точно, хотя и коротко, конспективно зафиксированы формулы бытия 90-х годов и пути движения общества в будущее.

А вот запись сугубо личная, сделанная 18 декабря 2019 года: «Депутат Госдумы от “Единой России” (женщина) предложила приравнять малоимущих к уголовникам. Более кощунственного отношения депутатов к своим избирателям не представляю».

Еще записи, отмеченные тремя крестами. «Когда меньшинство трактует законы большинству, против воли их в бездну ведя, смуту, потрясения, саморазрушение неся, – это грань безумия!»

«Европейский Союз. Проказа жрет его изнутри». «Дорога на Запад – уход от Веры, Духовных истоков, Божественного начала “мужчина – женщина”, извращение прошлого, подмена семьи узами откроют врата войнам, смерти, ведя в бездну. Прошлое, настоящее, будущее – все взаимосвязано!»

«Грядущее будущее для мира: 2020-й год – переломный, 2021–2022-й годы – судьбоносные».

Все материалы, которые я процитировал, были найдены после гибели Севера в его вещах, а пока мы с Валерием Яско искали свидетелей, – может быть, единственного солдата, который находился рядом с его отцом в Попасной.

Увы, бесполезно. Поиски ни к чему не привели.

Стали просеивать май двадцать второго года, день за днем до девятого числа. Надежда Владимировна вспомнила разговор с мужем по мобильному телефону за два дня до его гибели, – и было в этом факте что-то непростое, вещее, поскольку ночью ей приснился сон. Будто идет она по своему Острогожску, по-майски уже начавшему расцветать, любуется палисадниками, птиц слушает и вдруг оказывается на городской улице, где расположен ювелирный салон.

Решила зайти в него, хотя и не без укора себе самой – в такие магазины надо заходить, имея битком набитый хрустящими купюрами кошелек. Продавец – услужливый, улыбающийся, с крутыми залысинами – пытается ей что-то предложить, Надежда Владимировна отказывается, и тогда человек этот останавливает свой взгляд на ее обручальном кольце.

Кольцо – это старое, отлитое из знаменитого червонного золота, муж подарил ей когда-то на свадьбу. Красивое было колечко, взгляд у продавца даже загорелся какими-то жадными лисьими огоньками.

– Можно посмотреть ваше колечко? – попросил продавец. – Очень оно интересное…

Надежда Владимировна сняла кольцо с пальца, протянула. Продавец несколько минут с восторгом рассматривал его, потом вернул Надежде Владимировне.

И тут она увидела, что кольцо-то – не ее, не Толино. Кольцо, подаренное Толей, было сработано из красноватого золота, старинного, так называемого червонного. А кольцо, которое вернул продавец, было светло-желтое, современное. Сейчас добытчики поставляют на золото-литейные предприятия только такой металл.

Не понравился этот сон Надежде Владимировне. Проснулась, включила свет, посмотрела обручальное кольцо, сидящее на пальце. Кольцо было старым, подлинным, тем самым, которое ей подарил Толя.

Что бы значил этот непростой сон, о чем предупреждал, что вещал?

А весна там, где находился муж, тоже ярилась, солнце обжигало лица людей, пели птицы, самыми звонкими, выдающимися среди них исполнителями были соловьи.

Вдруг в телефонной трубке нежные соловьиные трели перекрыл грубый кукушечный голос. «Ку-ку!»

– Ты береги себя, Толя! – попросила Надежда Владимировна.

– Я буду жить долго, – сказал Яско. – Мне это накуковала кукушка, слышишь? Очень долго…

– Все равно береги себя. Береженого Бог бережет!

Сын Севера Валерий Яско, также неудачно пытавшийся узнать обстоятельства гибели отца, встретил его во сне. Спросил прямо, не делая интеллигентских заходов ни слева, ни справа. – в лоб, что называется:

– Папа, ты такой умелый, знающий, как вести себя в бою, умеющий воевать, стрелять, маневрировать, кидать гранату, как же ты промахнулся? Что произошло?

– Да я так и не понял, что произошло. Случилось все мгновенно, я даже не почувствовал, как меня не стало, и они меня забрали. – Тут отец посмотрел наверх, показывая, куда его забрали, улыбнулся и исчез.

Сон есть сон. Но сны вещие отличаются от снов обычных. Этот сон был вещим.

Человек из вещего сна обязательно возвращается, чтобы протянуть руку и помочь тому, кто остается здесь, кто еще жив, в том числе и ближнему своему.

Младший Яско уверен в том, что он еще увидит своего отца, поговорит с ним, подержит его руку в своей руке. Только вот когда это произойдет, Яско не знал. Возможно, очень скоро.

…И ещё одна штука, деталь. Когда Сармат вышел из госпиталя, к нему явился человек в форме ополченца и передал часы. Точно такие же, как Север купил себе и показывал их Сармату второго мая двадцать второго года. Второго мая они виделись в последний раз, больше не пришлось. Переданные часы были новенькие, в упаковке, с паспортом…

– Кто вам дал эти часы? – воскликнул Сармат неверящим голосом. Он не верил в то, что увидел.

– Ты этого человека знаешь! – таков был ответ Сармату. Больше он ополченца в потёртой, тщательно отутюженной форме не встречал. – Догадайся!

Север свои обещания выполнял всегда. Выполнил и на этот раз.

В августе двадцать третьего года майор Яско получил положенный по закону отпуск и вместе с семьёй отбыл на машине в Острогожск, к матери. А куда ему ехать ещё, как не к матери – только к ней, переставшей после гибели мужа, после скорбных перипетий, связанных с этим, улыбаться. На лицо ее словно бы навсегда легла печать глубокой печали. Раньше младший Яско никогда не видел мать в таком подавленном, хотя и вполне понятном состоянии – слишком тяжелый порог она переступила, не рассчитывала, что Анатолия Геннадьевича не станет.

Улицы Острогожска были тихи. Такое впечатление, что в городе стало меньше машин, а значит, и тише сделалось, и пахло уже не бензином, а – Яско не поверил тому, что было – улицы Острогожска пахли спелым, только откаченным из ульев мёдом. Недавно минул Медовый спас, на носу, кстати, был знаменитый Яблочный спас – это православные праздники, которые, говорят, отмечали ещё язычники.

И неплохо отмечали. Когда к ульям приходили медведи, обязательно пару косолапых добывали с помощью петли, быстро разделывали и коптили. Дальше мёд закусывали печёной медвежатиной. Яблоки – тоже неплохая закуска. Праздники получались роскошные. Потом целый год вспоминали их, мечтали о том, чтобы следующие спасы наступили как можно скорее.

Так вот, улицы острогожские пахли мёдом.

– Это неспроста, – сказал Яско сыну.

– А что будет?

– Пока не знаю, но мне кажется, мёд – это к гостям.

Яско как в воду глядел. Через четыре дня позвонил Сармат, – позвонил без всяких дел, поинтересоваться, всё ли в порядке в доме его друга, не нужна ли какая помощь? Помощь не была нужна, с хозяйственными заботами, накопившимися в доме, майор Яско справился быстро, а вот пообщаться с другом отца захотелось – вдруг стало известно что-нибудь новое, и он сказал Сармату:

– Дядя Слава, приезжай-ка ты к нам! На рыбалку сходим… А?

– На рыбалку? – Голос Сармата неожиданно сделался задумчивым. – На рыбалку… Пескаря поймать, десяток окушков – дело хорошее. Ты знаешь, что пескарь принадлежит к породе благородных рыб.

– Впервые слышу.

– Между прочим, считается ближайшим родственником осётра. Чёрную икру, конечно, не производит, но котелок ухи десяток пескарей может сделать жирным.

– Насчет того, что пескари водятся в Дону, я не осведомлён, но если понадобится, то мы и пескарей найдем, – сказал Яско.

– Вот эта готовность во что бы то ни стало выполнить боевую задачу мне нравится, – голос Сармата наполнился бодростью, – поэтому, Валера, жди – приеду. С кем-нибудь из своих.

Сармат обещание выполнил, затягивать не стал, появился в Острогожске с напарником – шурином, таким же мускулистым, скорым на ногу (и на руку тоже), одетым в новенькую пятнистую форму.

– Вот, прошу любить и жаловать, – сказал Сармат Валере, – знакомься с моим родичем.

Спутник Сармата поклонился довольно изящно, протянул тёмную загорелую руку.

– Позывной – Цыган! – проговорил он гулким, чуть надсечённым простудой басом.

Яско было интересно, знал ли Цыган его отца или нет, он хотел спросить, но постеснялся и сдержал самого себя.

– Давайте в дом, – пригласил он, – мать уже обед приготовила.

– А может, сразу на реку? – предложил Сармат. – Чего мы будем здесь под ногами путаться, мешать хозяйке? Надежда Владимировна поймёт, попрекать не станет.

– Как сказать? – уклончиво проговорил Яско. – Это зависит от настроения.

Сармат имел характер такой же жёсткий, не склонный уступать, как и отец майора Яско, поэтому майор понял: надо ехать на реку. Причём прямо сейчас, на берег Дона, не заглядывая на причалы и в кудрявые заводи Тихой Сосны. Заводи на Сосне в эту пору бывают украшены рыбаками – любителями ловить окуней и плотву поплавочной удочкой, и этого народа собирается много.

Майор Яско так и поступил – усадил гостей на заднее сиденье своей просторной машины, с кухни притащил чугунок с взопревшей картошкой, обильно посыпанной укропом, сунул в багажник, туда же определил две армейские палатки и картонный ящик с хлебом, колбасными нарезками, свежими огурцами, аккуратно разделанной селёдкой, специально приготовленной к картошке, и прочей домашней едой.

От груза такого машина даже немного присела на задние колёса.

– Дядя Слава, сколько времени ты отводишь на рыбалку? – спросил Яско у Сармата.

– Всё, что есть, то и потратим.

– А это, извини, сколько?

– Через три дня я должен быть в Луганске.

Яско ответом был удовлетворён.

– Как раз столько и нужно, чтобы поймать большую жваку с длинным носом и квадратными глазами.

Сармат все понял, большая жвака с длинным носом его не смутила, дополнительные объяснения не потребовались, – лишь засмеялся. Через пятнадцать минут отчалили, к Дону поехали по узкому просёлку, хорошо наезженному местными мужиками – вывозили сено для своих бурёнок, майор Яско этот накатанный тракт знал – другие автомобилисты не знали, ездили здесь очень немногие, поэтому просёлок сохранил чистоту, пыли было мало – в отличие от других дорог и даже троп.

Сармат быстро усёк это и поинтересовался скороговоркой, словно бы очень спешил:

– Валера, можно я включу кондиционер, первый аппарат?

Младший Яско знал, что в салоне есть кондиционер, но он сильно отличается от кондиционеров, установленных в «фурах», и стоит здесь только одна машинка, второй нет, поэтому разрешающе произнёс:

– Давай! Включай!

Сармат быстро повернул рукоять механизма, поднимающего и опускающего стекло в пассажирской двери со своей стороны, в салон хлынул поток свежего воздуха, Сармату этого показалось мало, и он попросил у Яско:

– А второй кондиционер можно включить?

– Валяй, дядя Слава! – разрешил Яско. В салон ворвалась ещё одна плотная, широкая струя свежего воздуха.

Сармат перегнулся через своего шурина, приехавшего с ним, и наполовину опустил стекло в другом автомобильном окошке. Произнёс благодарным тоном:

– Це дило!

Так, с хорошей вентиляцией, без пыли, комфортно докатили до самого Дона, до места, которое младший Яско определил как базовое для рыбалки… Раньше он бывал здесь с отцом, знал, что тут водятся голавли – рыба мясистая, сладкая, про которую рыбаки говорят: «Мясо у голавля слаще, чем у курицы», хотя обитали здесь не только голавли, но и судаки, можно было поймать и хорошего леща, не говоря уже о подлещиках, о плотве и щуках-травянках.

Травянки – небольшие молодые щучки, которых острогожские хозяйки пускают в мясорубку, а потом из фарша лепят нежные котлеты и называют их «деликатесными». Как в магазине.

Ни в московских, ни в луганских ресторанах таких котлет не попробуешь, – их там не бывает, как модно ныне говорить, «по определению». Неплохо было бы такими котлетами попотчевать гостей – довольны будут, – такая мысль возникла в голове у майора Яско, пока они катили в избранное место, где не только порыбачить можно, но и искупаться, и позагорать, и даже где-нибудь в укромном месте петли на фазанов поставить, чтобы потом на костре сварить донской шулюм – суп, считающийся в народе царским.

Это были дни, которые Сармат назвал «калиброванными». Калиброванные – значит имеющие высшую пробу, иначе говоря, золотой сертификат, как разумел майор Яско, – а выше золотого в рыбацком мире ничего не бывает. Если только платиновый, но платиновых отметок среди любителей поймать на Дону десяток стерлядок, чтобы сварить уху, которая помнилась бы до конца жизни, нет. Не водятся. Другие знаки отличия есть, а таких нет.

Впрочем, на стерлядок Яско не рассчитывал, поскольку не знал, можно их ловить или нет – никогда не пробовал. Надо полагать, что нельзя. А раз так, то накостылять могут с такой силой, что болеть потом будут не только ноги с руками, но и голова с копчиком. Еще будет противно бурчать желудок. Человек – существо уязвимое.

Палатки установили быстро, майор Яско и оглянуться не успел, как под прикрытием нескольких кудрявых берёзок поднялись холстяные хоромы, рядом на оголённом пятаке земли, – из опасения, что огонь может зацепить сухую траву, – вогнали в плотный меловой слой два кола с рогульками, на рогульки положили перекладину для котелка, а в воду, тихо шевелившую своими усами, в которых серебрилась рыбья молодь, мальки, опустили несколько плетёных вентерей…

Вечером надо обязательно сварить уху. Из набора рыб, в котором неплохо было бы увидеть и красавца голавля с алыми перьями, и сонного жирного леща, и может быть, бору – увесистую донскую тарань, в которой жира скапливается столько, что когда боре отрезают голову и жир сливают в стакан, то стакан бывает полон им до краёв.

А свежий рыбий жир – это совсем не то, что противный аптечный, протухший, либо законсервированный, свежим рыбьим жиром можно любую болезнь вылечить, вплоть до туберкулёза.

Первым делом поставили удочки-донки, на крючки насадили и жареную печёнку, и сизых кожистых червей, очень живучих и аппетитных, никакой привередливый сом не побрезгует – сожрёт сизого червя вместо жареной лягушки. На кончики удилищ Яско повесил блестящие металлические колокольчики. Если рыба клюнет, то поклёвка мимо ловцов не пройдёт. Использовали удочки и обычные, с удилищами. Первая поклёвка была на донку – Яско выдернул леща граммов на восемьсот, толстого, с заплывшими глазами. И пошло, и пошло. Вытащили даже сома. Не очень большого, но для того, чтобы запечь его в фольге на костёрных углях, сунув внутрь несколько здешних душистых стеблей, да присыпать лёгким перцем, сом будет в самый раз.

Хотя вылезать из воды сом не хотел – согнул хвост кочергой и начал сопротивляться. Вплоть до того сопротивлялся, что у Сармата на лбу выступил обильный пот.

– Вот гад! – не сдержался гость, ругнулся.

Сом словно бы услышал его ругань и перестал сопротивляться.

Вскоре и уха в котелке закипела – на поверхности варева, бурля, защёлкали пузыри, и сом успокоился в серебряной фольговой обёртке, и мелкие бескостные карасики заняли своё место на широком поле сковороды, смазанном сливочным маслом. В общем, закуска подоспевала первый сорт.

Хотя ни она, ни выпивка, ни роскошные фрукты из собственного сада, чтобы удивить ими гостей, Валерия Яско не интересовали. Интересовало другое – отец. Что расскажет ему на этот раз Сармат – ведь наверняка у него есть что-нибудь новое. Все-таки он последние месяцы находился на луганской земле, варился в домашней, если можно так выразиться, атмосфере, и едва Яско завёл разговор об отце, как лицо Сармата оживилось, сделалось подвижным, заинтересованным, таким лицо становится у человека в случаях, когда заходит речь о людях родных.

Видно было невооружённым глазом, что Север был для Сармата родным не по разговорам, не по совместным обедам всухомятку, что часто случаются в окопах, а по делам, по участию в боях… К сожалению, в боях разных, разделённых расстоянием, хотя цель была одна – они били общего врага, которого били их деды, – и неплохо били, жаль только, что не добили до конца, а Хрущёв вообще подарил им возможность выжить… А ведь право на жизнь враги эти потеряли уже давно.

Яско подумал о том, что отец всегда являл собою тип правдолюбца, который никогда не будет юлить, крутить хвостом, врать – не в его это характере, а раз он не умел быть подвижным, то значит, мог кому-нибудь из офицеров высказать что-либо такое, чего тот не смог проглотить…

Впрочем, в следующий миг он выковырнул эту мысль из себя: такого не могло быть.

Спросил, понимая, что ответ может быть однозначно отрицательным, но Сармат на вопрос не ответил. Минут через двадцать колючая мысль эта возникла в нём снова, тогда он опять напрямую спросил о возможных конфликтах отца с командирами. Сармат лишь покачал головой и заявил, что война есть война, на войне всякое бывает.

У Севера в группе числилась боевая машина пехоты, уже старая, совсем старая, кое-где вообще проржавевшая насквозь, до дырок, и тогда Север, как командир, которому не очень были нужны худые консервные банки, решил её малость укрепить. Нашёл несколько пластин хорошего металла и вместе с Сарматом начали приваривать их к корпусу беэмпешки.

Немедленно нарисовался командир роты, в состав которой входила группа Севера, и начал орать так, что у Яско с Сарматом под ногами стала нехорошо подрагивать земля.

– Вы чего делаете, обормоты? – кричал ротный, в прошлом бригадир, командовавший шахтёрским забоем. – Вы чего творите? Зачем портите боевую технику?

– Да она уже сдохла, техника эта!

– Отставить! Что за выражение «сдохла»? – заревел ротный, покраснел бурачно, – Север подумал опасливо: а вдруг он задохнётся? Слава богу, нет, не задохнулся. Но на рёв с командного пункта прибыло подкрепление – двое офицеров: старший лейтенант и лейтенант, оба молодые и очень проворные.

Север понял: если их не опередить, то они могут и стрельбу затеять, а это – штука совсем не нужная. При мысли о стрельбе у него даже грудь заложило, возникло там что-то несносно холодное, дышать сделалось тяжело.

Он отпрыгнул в сторону, к своему автомату, лежавшему на длинном скрипучем крыле беэмпешки, ловким коротким движением подхватил его под ремень и рывком взвёл затвор. Наставил ствол на молодых офицеров:

– А ну, стоять! Кто вздумает подойти – уложу!

И ротный, и офицеры застыли в позах, в которых находились.

– Мы на этой колымаге в атаки ходим, жизнью рискуем, так что нам решать, что с этой техникой делать, а не вам! Дополнительная броня лишней не будет! Сармат, продолжай работу.

Пока не закончили, Север не подпустил к машине никого, и тем более – ротного с его офицерами, он понимал, что работу с БМП закончит обязательно, пусть его даже отдадут под трибунал, зато у них будет своя БМП, способная сохранить в бою два десятка жизней и вообще защитить его солдат.

Работу завершили. Машину покрасили – нашли для этого краску, БМП выглядела хоть и угловатой, и чересчур громоздкой, но была теперь прочной, грозной, могла навалиться на любой окоп, даже бетонный.

Вот такой был случай про самого Сармата, он вспомнил его, не стал хранить в памяти, утаивать, рассказал… Надо отдать должное, ротный оказался мужиком порядочным – шахтёр ведь, не стал куда-либо жаловаться, даже не подумал, смирился с ситуацией, тем более что «беэмпешка» работала не только на группу Севера, но и на всю роту… Вряд ли бы кто стал мстить Северу за его настырность, ведь он не для себя работал, а для коллектива, как любили говорить в советскую пору.

Так что вопрос остался открытым. Воевали в ополчении простые работяги, командирами становились обыкновенные инженеры, бухгалтеры, учителя, – люди, которые хоть немного знали, что такое воинская дисциплина, где у автомата находится приклад, где можно отыскать ствол с приклёпанной к нему прицельной мушкой и чем отличается гранатомёт от рогатки с резиновым боем. Иногда в число командиров попадали и люди с подпорченными нервами, как, например тот шахтёр-ротный с громовым голосом…

У Сармата тоже бывали стычки с вышестоящими командирами, хотя до мата, крика и боевых действий не доходило. Как-то он собрался в отпуск – подоспела пора, раз в полгода он должен был отправиться домой, чтобы привести в порядок подсевшие нервишки и посмотреть, чем отличается мирная городская жизнь от шумной и очень дымной окопной, где от грохота и дыма даже слюна чернеет во рту, вот ведь как.

Отбыть в мирную гавань не удалось, неожиданно появился командир со строгим, каким-то окаменевшим лицом, – такое впечатление, будто Сармат не поделился с ним полевым пайком или спрятал под койкой недопитую бутылку водки, которую должен был выставить на стол. Должность у него также была не самая высокая в ополчении – ротный. Ротный командир.

В следующий миг лицо лишилось окаменелости, в глазах возникло виноватое выражение. Сармат понял, какие слова он сейчас произнесёт и вообще что-то попросит. А явно он попросит задержаться в окопах до прихода пополнения.

– Долго неволить не буду, – сказал командир, показал Сармату пятерню с растопыренными пальцами, – через пять дней отпущу. И соответственно отпуск будет продлён на пять дней… А, Сармат?

Очень не хотелось застревать в окопах, а ещё больше не хотелось, чтобы его окоп заняли пахнущие чесноком, отъевшиеся на кукурузе укры, оттеснив отсюда ополченцев в глубину степей, и он сказал:

– Ладно. Только, товарищ ротный, пять дней к моему отпуску – обязательно!

– Я же обещал! Кровь из носу – обещание выполню! Обязательно выполню! – голос у ротного был такой, что Сармат ни минуты не сомневался в правдивости его обещаний: этот человек выполнит! Обманывать для него– штука неприличная, как говорится – себе дороже.

Жалко, что отпуск отодвигался, – от усталости болели уже не только мышцы, но и кости, хотелось бы расслабиться хотя б немного, самое чуть, перевести дыхание и оглядеться, но это у Сармата не получалось, он даже согнулся, спина обрела выгнутую форму хорошо обжаренного печным жаром калача… Надо было держаться, другого выхода для Сармата никто не приготовил.

Он сплюнул себе под ноги, расстроенно посмотрел вслед уходящему ротному и двинулся назад, в надоевший, почти опостылевший окоп.

Пробыл в нём ровно пять дней, дождался смены и предстал перед ротным.

У того брезгливо удлинилось оттянутое вниз тяжёлым подбородком лицо, спросил недовольным тоном:

– Чего тебе?

– Как чего? Отпуск, из которого я был отозван… Вами отозван, товарищ ротный.

– Я никого не отзывал.

– Как не отзывал? И кто мне обещал к отпуску пять дней? Компенсацию за дни, проведённые на передке?

– Не было такого. Я тебе ничего не обещал, – голос ротного наполнился ржавыми металлическими нотками, он покрутил в воздухе растопыренными пальцами, будто хотел ухватить что-то невидимое, размять в ладони. – А теперь марш в другой окоп выполнять особо важное задание командования!

Будь ты неладен, командир хренов! И кто только дал тебе такую власть? Ротный колебания Сармата засёк и понизил голос, ржавых ноток в нём стало ещё больше.

– Не выполнишь задание – к штрафникам отправлю, – предупредил он. Вот сука! Похоже, вчера вечером ротный здорово принял на грудь, физиономия его была красной, как большая кормовая свекла, осталось только к макушке прилепить пук широких мясистых листов – будет настоящий бурак, до которого бывают так охочи местные коровы. – Понял?

Сармат не ответил, бороться с командиром – самое поганое дело в армии. Место, куда его загнал ротный, – последнее на линии соприкосновения, здесь даже намёка на окопы не было. Про себя Сармат подумал: «Ничего, обойдусь и с таким обеспечением, бывало ведь и хуже… Но как быть с ребятами?»

С ним находилось несколько бойцов, все – совсем необстрелянные… Как быть с ними? Бандеровцы засекли момент, когда на линию соприкосновения прибыли ополченцы, и тут же дали залп из минометов. В воздухе завыли мины.

Через полминуты среди подопечных Сармата оказалось уже трое раненых. Самого Сармата, слава богу, не зацепила ни мина, ни пуля. Сделалось понятно: если он со своими людьми задержится на голом пятаке, куда его определил дурак ротный, ещё несколько минут, то из людей будет напрочь выбит живой дух… Что же касается раненых, то их надо было срочно спасать. Машины для эвакуации, да и элементарно радиосвязи с полком, чтоб вызвать помощь, не было.

Ох, и удружил ему пройдоха ротный, – надо было бы выругаться, но времени на мат совсем не оставалось.

В трёх километрах от этой точки находились наши, это Сармат знал точно, там же располагался и полевой госпиталь, это Сармат также знал точно.

Он сбросил с себя бронежилет. Скорость бега без броника у него будет в два раза больше, это тоже было ведомо опытному Сармату; жилет с пластинами – это обуза, способная погубить солдата, так что лучше обойтись без обузы. Сармат резво рванул с места. И тут же в воздухе, словно бы гад этот специально сидел в кустах, поджидал добычу, возник дрон с противным шелестящим звуком. Ну будто бы среди облаков катил старый велосипед, оснащенный маломощным моторчиком. Но это только на поверхностный, очень неверный взгляд можно было предположить, что дрон безопасен. На деле же этот тщедушный железный кровосос был очень опасен. Сармат не раз видел, как крохотная машинка с прозрачными, как у авиамодели, крылышками на глазах превращает в яркий факел большой металлический вездеход. Потушить машину было невозможно. «Дрон, сукин сын ты этакий, – возникло в мозгу произвольное, – откуда ты взялся?» Испуга не было, хотя желание залезть в какие-нибудь мало просматриваемые кусты имелось, рябило на дне сознания. Стрекот над головой усилился, раскромсал воздух на клочки, Сармат совершил бросок в сторону, потом рванул назад – услышал острый стеклистый вой дрона.

Дрон потерял его. Это было хорошо. Понятно стало, что оператор, управляющий дроном, сейчас до посинения ругается матом. Его даже кондрашка может хватить. Что ж, это вполне достойный конец для петлюровца… Или кто он там нынче, в кого превратился? В бандеровца? Или в драного попугая времён Великой Отечественной войны?

Несколько раз дрон пролетал над самой головой Сармата, но человека не засёк, сделал широкий круг над берёзовым колком, в который нырнул ополченец, взвыл, будто разваливающаяся в воздухе авиационная модель, и понёсся дальше. Сармат подождал ещё несколько минут и тоже устремился дальше – надо было побыстрее добраться до полевого госпиталя.

У входа в госпиталь стояла неуклюжая ободранная «буханка», изрядно помятая, в дырах, в коробе ее лежали два трупа. Украинцы. Уже посиневшие, отвердевшие, в грязной одежде. Сармат принюхался к духу, исходившему от трупов, поморщился.

Начальник госпиталя, уставший, в халате, испачканном пятнами крови, только что закончил операцию и теперь курил, с наслаждением втягивая в себя ароматный дым. Чтобы случайно не испачкать сигарету кровью, он зажал её пинцетом, аккуратно подносил к губам и внимательно прислушивался к чему-то. То ли к визгу мин, выпускаемых в стороне, – возможно тем же дроном, что пытался нащупать в лесу человека, но промахнулся, не нашёл, то ли к беспокойному стуку сердца, загнанно рвущемуся внутри. Увидев Сармата, вопросительно наморщил лоб.

– Что случилось?

– У меня – трое раненых.

Врач обескураженно покачал головой.

– Послать за ними некого, у меня шофера ранило. Садись за руль машины сам, поезжай за ранеными.

– Вы имеете в виду руль «буханки»?

– Так точно! «Буханка» хоть и страшная, но исправная. Раненых отвези в райцентр, там очень хорошая больница.

– Да в машине два протухших укра… Куда их девать?

– Свали куда-нибудь в кусты. Санитары позже закопают, – врач вновь ухватил сигарету пинцетом, втянул в себя дым.

Через пару минут Сармат оттащил бандеровцев в кусты, накрыл куском дырявого брезента и покатил на свою необорудованную позицию.

По дороге всё время старался заглянуть под козырёк кабины – не зажужжит этот неугомонный дурацкий дрон? Неплохо бы всадить в него «ланцет» – живо бы воткнулся в землю. Сармату повезло – дрон больше не появился, не висел над головой, не жужжал противно и не раздражал нервы. Нёсся Сармат по дороге с такой скоростью, что ему казалось – у «буханки» вот-вот оторвутся колёса, а встречный ветер сдерёт с корпуса машины часть железа. Но нет, выдержала «буханка», пахнущая чужими трупами. Не отвалились у нее колёса, уцелела машина, доехала до позиций.

– Только бы ребята были живы, – заведённо повторял он раз за разом, бешено крутя руль, – только бы ребята были живы.

Для перевязки он прихватил с собою несколько бинтов, упакованных в пропарафиненную бумагу, пузырёк йода и целебную мазь в тюбике, которую ему дал доктор.

Ребята были живы, хотя держались на честном слове, еле-еле, лежали в кустах, молча кусая губы. Сармат был готов обнять их, даже расцеловать, но всё это – слюни, слюни, слюни, которые на войне распускать нельзя… Это, извините, не дозволено.

Он погрузил двоих в короб «буханки», одного – на сиденье рядом с собой в кабину, и старательно объехав две мины, торчком воткнувшихся в обгорелую голую землю, вырулил на изрытый снарядами просёлок, ведущий в райцентр.

Райцентр, конечно, был здорово размолочен, но ещё жил и в нём существовала вполне исправная функционирующая больница, которой повезло. Повезло в том, что уцелела, а могла и сровняться с землёй, обратиться в обычный мусор. Раненые, все трое – выжили и поднялись на ноги, все вернулись в строй, в группу Сармата. Так сложилась судьба, и Сармат судьбой такой был доволен.

На Дону провели три дня, после чего Сармат, растроганно прощаясь с Яско, сказал:

– Слушай, ты даже не представляешь, какое удовольствие нам доставил, – он удовлетворённо обтёр ладонью лицо, – ну будто на курорте погулял, ухи поел, в Дону искупался… Хор-рошо!

Майор Яско понимал его, он и сам иногда оказывался в таком положении, краснел удовлетворительно и благодарил судьбу за роскошный подарок, сделанный ему, понимал, что подарок этот совсем не так прост, как кажется, а имеет основу и за ним стоят Небесные Силы. Те самые силы, которые способны помочь всякому, кто живёт на здешней планете, дышит этим воздухом, о войне думает меньше, чем о свободе человеческой, о воле и матери, поющей песни ребёнку, о стариках, проживших долгую и трудную жизнь и мечтающих о тёплых валенках, – такого старика ведь может скрутить и вогнать в немощь даже слабенький мороз, а этого допускать нельзя…

– Скоро осень, сейчас уже последняя неделя августа, дальше будет время, когда – ни рыбы, ни ухи, – сказал Яско Сармату и его шурину. – Но ты, дядя Слава, запланируй поездку к нам весной… Самая хорошая рыбалка будет именно тогда – весной, в мае. Глядишь, и отец объявится не только во сне…

– А как может быть иначе? – спросил Сармат. Хотя по глазам майора он понимал, как и в каком виде может объявиться его отец. Яско улыбнулся, отвечать же не стал. И ему и Сармату всё было понятно без всяких слов и объяснений.

Проверил палатки – не прохудились ли где, подсушил их малость на солнце, чтобы от ткани исходило приятное тепло, сложил и засунул в багажник. По дороге на станцию пассажиры невольно притихли.

На вокзале ещё предстояло дождаться московского поезда, направляющегося в Ростов-на-Дону, – до Ростова гости, конечно, не доедут, им надо будет сойти раньше, не доезжая донской столицы, в городе Каменске-Шахтинском, и там сделать пересадку на автобус, идущий на запад. В общем, всё будет тип-топ.

Майор Яско неспешно крутил руль своей машины, думал о Силах Небесных, к которым теперь причастен его отец… В годы советской власти о них молчали, ничего не говорили, хотя силы небесные упоминались ещё в летописях времен Сальницкой битвы. А это ни много ни мало – двенадцатый век, весна 1111 года, когда три князя – Владимир Мономах, Святополк Изяславович и Давыд Святославович – подступили к стенам половецкого города Шарукани.

Город не стал воевать против князей, всадил мечи и копья в землю перед русскими князьями и сдался. А вот в марте того же года, семнадцатого числа, на реке Сальнице произошло серьёзное сражение. Половцев было в несколько раз больше, чем русских, и надежд на победу не было почти никаких. Русские дружины приготовились умирать. Но не было на то воли Господней.

Летописцы, в частности, авторы Ипатьевской летописи, свидетельствуют, что победа была одержана с помощью Небесных Сил.

Это подтвердили и пленные половцы, а их угодило в русские руки немало, примерно десять тысяч человек. Победить русским помог, как говорили в народе, Божий полк, дерущийся бесстрашно и умело.

Помогли Небесные воины в свое время и Александру Невскому, майор Яско об этом читал очень подробно. Жаль только, что сборники русских летописей – вещь очень редкая, а их вообще неплохо бы иметь в каждом доме, в каждой семье. В воспитательных целях. Чтобы подрастающие мальчишки и девчонки знали, кто в их роду водился в прошлые времена.

Свидетели также говорят, что и Дмитрию Донскому в суровый сентябрьский день 1380 года победить в битве помогло небесное войско, возглавляемое архистратигом Михаилом и апостолом Петром, который прежде, чем уничтожить врагов, спросил у них, «зачем они пришли губить его стадо?».

Во время битвы на Прохоровском поле в 1943 году очевидцы видели в небе Богородицу и Сергия Радонежского. Кроме того, несколько десятков человек зафиксировали незнакомый летающий объект, напавший на колонну немецких танков и уничтоживший её… Только одни головешки остались от колонны, больше ничего.

Летающий объект имел форму диска, сотрудники Смерша, считая, что имеют дело с видом нового оружия, сделали рисунок, в архивах этот рисунок сохранился, – такие штуки не пропадают. В бумагах было специально отмечено, что у гитлеровских танков вначале заглохли моторы, а потом машины загорелись. Так что, как видите, во все времена, – и в стародавние, и в те, что близки к нам, почти нынешние, Небесные Силы не оставляли русских людей, находились рядом. Это обнадёживало, прибавляло майору Яско сил.

Жизнь от потерь не угасла, как шла, так идёт и ныне, герои в ней почти не изменились, только надежда стала более зримой; Специальная военная операция затянулась, что, собственно, и надо было ожидать.

Майор Яско пробовал вырваться на землю донбасскую, поискать там следы отца, – хотя бы в пору своего честно заработанного отпуска, – но ему, как человеку военному, эту поездку не разрешили. Поделать он ничего не мог, это всё равно, что пытаться перебить плетью обух топора. Другим можно, а Яско нельзя. Видать, были на этот счёт у воинского начальства свои соображения, хотя от цели своей майор не отступился.

Это произойдёт непременно – он обязательно будет в Попасной, в Первомайске, как и найдёт следы, оставленные отцом, а также послание, адресованное лично ему. Всё это будет, только вот когда, как скоро, Валера не знал, предположений не делал и даже не собирался их делать.

…А пока под радиатор машины катила и катила длинная нескончаемая дорога.

Явление старцев А.Г. Яско происходило в мае 2013 года. Есть две записи того, что говорили старцы. Одна записана со слов Яско, на магнитофон его сыном, другую Яско записал сам, в своем дневнике. В данном случае использован небольшой отрывок предсказаний из первой версии записи. – Авт.