Голос моего крестного выплыл из темноты будто призрак из склепа, напоминая шелест опавших листьев, дымный привкус осени.

– Давным-давно жил в Гравьенском лесу один глупый охотник.

Он словно и не замечал, что деревянная палочка прогорела почти целиком и огонек спички уже подобрался к кончикам его пальцев, угрожая опалить кожу.

– Вовсе не обязательно жечь себе пальцы, – сказала я, протягивая ему восковую свечу. Она была длинной и тонкой, янтарного цвета – насыщенного и уютного.

Свеча разгорелась, тени причудливо заплясали по стенам моей маленькой кухни. Я встретилась взглядом с Мерриком (у него были странные глаза: красные радужки, отливавшие серебром, в окружении черной густой пустоты) и улыбнулась. Я знала эту историю наизусть, слово в слово, но позволила крестному рассказать ее снова. Это была его любимая часть моего дня рождения.

– Всю жизнь этот глупый охотник принимал отчаянно глупые решения, но однажды все-таки сделал умный выбор. – Он резко дернул узловатыми длинными пальцами, и спичка погасла. Завиток серебристого дыма поднялся вверх к стропилам. – Видишь ли, этот охотник был очень бедным и глупым, но умудрился найти себе красивую молодую жену.

– А мы знаем, что происходит, когда бедняку достается красавица жена, – вставила я, не удержавшись.

– Боги благословляют их кучей прелестных детишек, – сердито пробормотал Меррик. – Кто будет рассказывать – ты или я?

Я заглянула в духовку проверить, не пора ли вынимать хлеб. Традиции на день рождения – это прекрасно, но нам надо есть – во всяком случае, мне надо есть, – а ужин сам себя не приготовит.

– Прости, прости. – Я взяла полотенце, чтобы не обжечься о горячий противень. – Продолжай.

– Так… на чем я остановился? – спросил он с интонацией опытного рассказчика. – Ах да. Детишки. Целая куча прелестных детишек. Где один, там и второй, а потом, не успеешь и глазом моргнуть, и четвертый, и пятый, шестой и так далее, ровно до дюжины. Двенадцать прекрасных, пригожих детишек, один милее другого. Большинству благоразумных мужей хватило бы ума остановиться гораздо раньше, но я, кажется, говорил, что этот охотник отличался особенной глупостью.

– Да, говорил, – поддакнула я. Как всегда.

Крестный кивнул, явно довольный собой.

– Время неумолимо летело вперед, как это свойственно времени. Глупый охотник старел, как это свойственно смертным. Вблизи Гравьенского леса выросло еще больше деревень и городов, и в лесу больше не водилось столько дичи, как во времена его юности. Без добычи, которую можно продать, глупый охотник потихоньку впадал в отчаяние, не зная, как прокормить столько ртов.

– И вот в один прекрасный день…

– В одну прекрасную ночь, – раздраженно поправил меня Меррик. – В самом деле, Хейзел, если ты собираешься перебивать меня на каждом слове, то хотя бы старайся не искажать важные подробности. – Он с досадой цокнул языком и легонько щелкнул меня по носу. – И как-то раз, в одну тихую ночь, глупый охотник с красивой женой легли спать и она сообщила ему, что носит под сердцем еще одного малыша. «Тринадцать детей! – воскликнул охотник. – Как мне прокормить тринадцать детей?!»

Эту часть сказки я ненавидела, но Меррик никогда не замечал моего внутреннего напряжения. Он всегда с вдохновением вживался в роль красавицы жены, его обычно глухой хриплый голос поднимался до звонкого фальцета, мимика становилась по-девичьи жеманной.

– «Можно будет избавиться от младенца, когда он родится, – предложила красавица жена. – Бросим его в реку, а дальше пусть распорядится судьба. Кто-нибудь обязательно его найдет. Кто-нибудь непременно услышит плач. А если нет…» – Она пожала плечами, и охотник в ужасе уставился на нее. Как он мог не заметить, что у его прелестной супруги было столь черствое сердце?! «Можно отвезти его в город и оставить в каком-нибудь храме», – предложил он.

Я представила себя младенцем, брошенным среди камышей на речном берегу. В плетеной корзине, куда просачивается ледяная вода, поднимаясь все выше. Или в сиротском приюте при храме, среди множества детей, дерущихся за каждый кусок еды, за каждую крошку внимания, – детей, чей горький плач никто по-настоящему не услышит.

Меррик поднял указательный палец, длинный и узловатый, как искривленная ветка старого бука.

– «Или можно отдать ее мне», – раздался мягкий серебристый голос из глубины дома. «Кто… кто здесь?» – спросил глупый охотник дрогнувшим голосом. Жена попыталась столкнуть его с кровати, чтобы он пошел и прогнал незваного гостя.

– И кто же выступил из темноты в углу спальни, как не богиня Священного Первоначала, – сказала я. Мы уже перебрались в столовую, где я накрыла стол лучшей скатертью с цветочным узором.

Меррик закатил глаза:

– Конечно, это была богиня Священного Первоначала, и, конечно, она обещала забрать горемычную малышку себе и вырастить из нее добрую и прекрасную девушку, преданную послушницу, осененную божественной благодатью.

– «Кто ты такая, чтобы отбирать у нас наше дитя?» – спросила красавица жена, чувствуя себя не такой уж красивой перед лицом богини. «Неужели ты не узнаешь меня, смертная?» – с любопытством проговорила богиня. Ее глаза под тонкой вуалью сверкали, словно опалы на солнце.

Меррик откашлялся, прочищая горло, и продолжил рассказ:

– Глупый охотник толкнул жену. «Конечно, мы тебя узнали, – воскликнул он. – Но мы не хотим тебя в крестные матери этому ребенку. Ты богиня Священного Первоначала, любви, света и красоты. Но твоя любовь принесла нам с женой лишь нищету. Двенадцать детишек за двенадцать лет, и еще один на подходе! Наш тринадцатый как-нибудь обойдется и без тебя».

Я зажгла еще три свечи и поставила их на стол. Пусть теплый радостный свет согревает густую тьму ночи.

Как сложилась бы моя жизнь, если бы папа принял предложение богини Священного Первоначала? Я представляла себя в Белом храме. В тонких развевающихся одеждах, искрящихся на свету. В облачении послушницы всеблагой покровительницы рождения и любви. Мои длинные волосы ниспадают на спину роскошными светло-каштановыми кудрями. У меня гладкая чистая кожа, как у фарфоровой куклы. Без единой веснушки. Я была бы благочестивой и набожной. Моя жизнь текла бы спокойно и безмятежно. Жизнь без стыда и сожалений.

Одного взгляда на грязь под ногтями – она въелась в них намертво, как бы я ни старалась ее оттереть, – хватило, чтобы эта мечта развеялась в прах.

– Богиня Священного Первоначала ушла, и охотнику с женой удалось наконец уснуть, – продолжал Меррик. – Но тут… за окном прогремел гром!

Он хлопнул в ладоши, изображая громовой раскат.

– «Ну кто там еще?! – сердито воскликнула красавица жена. – Мы, между прочим, пытаемся спать». – «А мы пытаемся вам помочь», – ответил лукавый вкрадчивый голос. Из темноты выскользнула высокая тонкая фигура и замерла в круге света свечи. «Отдайте нам эту малышку, и мы сделаем так, что она вырастет женщиной, наделенной великим богатством и властью. Ее будет ждать удача во всем и…» – Бог замолчал. Жена нетерпеливо подалась вперед: «Удача во всем и что еще?»

Меррик мрачно усмехнулся, изображая поочередно героев истории. Он драматично вскинул руку ко лбу, изображая отчаяние.

– «Нет!» – воскликнул охотник. Потому что при всей своей глупости он узнал этого бога.

– Этих богов, – поправила я.

– Разделенные боги удивленно уставились на него, каждый своим глазом на общем лице. Когда же боги спросили, почему глупый охотник отказался от их предложения, два голоса вырвались одновременно из их горла. «Вы Разделенные боги, – ответил охотник. – Вы обещаете этому ребенку богатство, власть и удачу, но удача – ненадежная штука. Она может перемениться за долю секунды. – Он щелкнул пальцами. – Не на это ли намекает и ваше лицо, разделенное на столько долей? И что будет с нашим ребенком, если удача ему изменит?» Разделенные боги склонили голову – одну на двоих, – глядя на глупого охотника с настороженным любопытством. «Это твой окончательный ответ?» – спросили они, и в их голосе слились голоса многих богов. Охотник кивнул, не обращая внимания на то, что жена ударила его локтем в бок. Разделенные боги исчезли во вспышке молнии, оставив после себя лишь мрак и дух озорства. В ту ночь супруги больше не заснули. Они лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу, и гадали, какие еще напасти их постигнут. А в глухой предрассветный час, когда ночь темнее всего, к ним пришел третий бог. – Меррик застенчиво улыбнулся, его острые зубы сверкнули в свете свечей. – Это был я.

Он умолк, оглядел кухню и испуганно всплеснул руками:

– Торт!

Он открыл банки с мукой и сахаром. Зачерпнул по горсти и того и другого и просеял сквозь пальцы на блюдо. Белые гранулы преображались во время падения, превращаясь в коржи, плотные, мягкие и золотисто-коричневые.

Меррик сдул с ладони последние крупинки сахара, и торт покрылся розовой глазурью, такой нежной и тонкой, что сквозь нее были видны все слои. Верхний слой заблестел сахарной позолотой. Прямо из воздуха Меррик достал ароматный бутон пиона, готовый вот-вот раскрыться, и положил на торт. Вокруг бутона вмиг возникли свечи, такие же розовые, как лепестки цветка.

Получилось изысканно, удивительно прекрасно и очень в духе Меррика.

– Ну как? – спросил он, любуясь своей работой, а затем наклонился и с отеческой нежностью поцеловал меня в макушку.

От него пахло кардамоном и гвоздикой, ванилью и патокой, но за этими ароматами таились другие – темные и не такие приятные. Никакая смесь пряностей не могла заглушить этот запах: медь, железо и сладковатый душок чуть подгнившего мяса.

– Знаешь, я никогда не забуду, как увидел тебя в первый раз, годы назад. Ты была такой хрупкой и крошечной. Маленький сморщенный комочек. Я не знал, что делать, когда взял тебя на руки.

Моя улыбка дрогнула и погасла. Я знала, что сделал Меррик: вернул меня матери, бросился наутек и пропал на долгие годы. Но я ничего не сказала. Пусть крестный рассказывает эту сказку, как он ее помнит. Для него мой день рождения всегда был гораздо важнее, чем для меня самой.

– Я думал назвать тебя Радой, потому что твое появление отозвалось пронзительной радостью у меня в сердце. – Он наморщил лоб, пытаясь сдержать наплыв чувств. – Но потом ты открыла глаза, и я был сражен наповал. Глаза цвета лесного ореха[1]. Сколько в них было ума! Сколько глубины! – Меррик шумно вдохнул, словно все это время сдерживал дыхание. – Я горд и счастлив, что ты моя крестница, и благодарен судьбе, что праздную твой день рождения вместе с тобой.

Я смотрела на крестного, и мое сердце сжималось от нежности. В его внешности нет ничего привлекательного, даже наоборот. И он точно не из тех богов, кому любящие родители охотно отдали бы свое дитя.

У Меррика нет носа, только впадина в форме перевернутого сердечка. Его острые скулы туго обтянуты черной блестящей кожей, что придает ему хмурый и грозный вид, даже когда ему радостно и хорошо. Он необычайно худой и рослый. В моем доме довольно высокая крыша, но Меррику все же приходится пригибаться, чтобы не задевать головой пучки трав и цветов, развешанных для сушки на балках под потолком. Плотная черная мантия не скрывает его жуткую худобу. Она странно топорщится на костлявых плечах и лопатках, и кажется, будто под ней скрываются крылья – жесткие, как у летучей мыши.

Да, любящие родители никогда не отдали бы Меррику свое дитя. Иное дело – мои родители. Мой крестный был страшен с виду, но меня никогда не пугало его лицо. Лицо великого и ужасного бога Устрашающего Конца. Бога, который меня любил. Который меня спас. Принял, вырастил и воспитал, в то время как мои родители только и думали, как бы поскорее избавиться от меня. Это было лицо моего спасения, пусть и незаслуженного, пусть и непрошеного.

Меррик поднял бокал:

– Я хочу выпить за этот день рождения и за все многочисленные дни рождения, которые грядут.

Наши бокалы звякнули, и я неловко улыбнулась, стараясь не думать о его словах. Все многочисленные дни рождения, которые грядут.

– Ну что ж, – сказал он, пожирая глазами розовый торт и не замечая моего смятения. Как всегда, не замечая. – Может, приступим к сладкому?

Комната взорвалась смехом и криками. Берти, сегодняшний именинник, вскочил на стул, издал радостный победный клич и одним махом задул девять свечек на маленьком ореховом торте.

– Мне первому, мама! Мне первому, да? – спросил он.

Его умоляющий тоненький голос прозвучал громче, чем полагалось.

– Да, да. – Мама протиснулась к краю стола сквозь гомонящую толпу моих братьев и сестер, привычно расталкивая их локтями и бедрами. – После папы, конечно.

Она пододвинула к себе блюдо, взяла большой нож и отрезала кусок торта. Положила его на тарелку и передала ее папе, который сидел во главе стола и наблюдал остекленевшими глазами за ходом семейного торжества.

По случаю дня рождения младшего сына он открыл новый бочонок эля и уже допивал третью кружку. Он одобрительно хмыкнул, глядя на свой кусок торта – первый и самый большой, если я верно рассчитала на глаз. Не дожидаясь, когда угощение подадут остальным, папа взял вилку и принялся жадно есть.

Мои братья и сестры заерзали от нетерпения. Все взгляды были прикованы к маме, разрезающей торт. Второй кусок достался Берти как виновнику торжества. Берти взвизгнул от восторга и объявил, что его порция почти такая же большая, как папина. Реми был следующим, за ним Женевьева, за ней Эмелина, и я начала потихоньку терять интерес. Мы, дети, всегда получали угощение по очереди – в порядке рождения, от самого старшего к младшему, – так что мне предстояло еще долго ждать.

Иногда я начинала бояться, что мне суждено провести в ожидании всю жизнь.

Каждый набрасывался на лакомство, как только ему передавали тарелку. Все ели шумно, причмокивали губами и громко нахваливали мамин торт. Какой вкусный! Какая мягкая и сочная начинка! Какая сладкая глазурь!

Когда свой кусок получила Матильда – по старшинству третья с конца, – я взглянула на оставшийся на блюде ломтик, и во мне зажглась искорка глупой надежды. У меня потекли слюнки, стоило только представить насыщенный ореховый вкус. И пусть моя порция недотянет и до половины той, которая досталась Берти, пусть на оставшемся клинышке торта почти нет глазури, я все равно получу праздничное угощение. Но тут мама схватила последний кусочек и быстро сунула в рот, даже не потрудившись взять вилку.

Берти, пристально наблюдавшему за разрезанием торта и до последнего не терявшему надежды дождаться добавки, хватило совести возмутиться:

– Мама, а как же Хейзел?! Ты забыла про Хейзел!

Мама удивленно окинула взглядом стол, будто и впрямь забыла обо мне, зажатой в дальнем углу между Матильдой и стеной с облупившейся штукатуркой.

– Ох, Хейзел! – воскликнула она и пожала плечами, но не виновато, а как бы желая сказать: «Ну теперь-то ничего не поделаешь».

Я растянула губы в подобии улыбки. Это была не настоящая улыбка. Не улыбка прощения. Просто я дала знать, что все понимаю. Она про меня не забыла, и нам обеим это было известно. Я давно уяснила, что от мамы не стоит ждать ни сочувствия, ни раскаяния, даже если меня обидели несправедливо.

– Можно мне выйти из-за стола? – спросила я, приготовившись спрыгнуть с деревянной скамьи, слишком высокой для моего небольшого роста.

– Ты закончила дела по хозяйству? – спросил папа с таким удивлением в голосе, словно только сейчас заметил мое присутствие.

Я не сомневалась, что он и вправду обо мне забыл. Я занимала совсем мало места и в его доме, и в его мыслях. В толстенной книге папиной жизни я была лишь крошечной сноской, набранной самыми мелкими буквами. Тринадцатое дитя. Дочь, предназначавшаяся не ему.

– Нет, папа, – соврала я, глядя на его руки. Не на лицо. Даже смотреть мне в глаза для него было тяжко. Он не собирался прилагать столько усилий. Ему этого не хотелось.

– Так чего ты сидишь и бездельничаешь, как ленивая коза? – рявкнул он.

– У меня день рождения, папа, – вмешался Берти, нахмурив белесые брови.

– Твоя правда, сынок.

– Хейзел не могла пропустить мой день рождения! – возмущенно воскликнул Берти.

Я зарделась от гордости. Брат за меня заступился. Да еще перед папой!

Папа подвигал челюстью, словно жевал кусок табака, хотя уже несколько месяцев не покупал новой пачки.

– Ужин закончен. Торт съеден, – наконец заявил он. – Твой день рождения отпразднован на славу. Хейзел надо заняться делами.

Я кивнула, и две косички хлестнули меня по плечам. Я быстро выбралась из-за стола, сделала реверанс в папину сторону и поспешила покинуть комнату. В дверях я осмелилась обернуться и посмотрела на Берти с едва заметной улыбкой.

– С днем рождения, Берти.

Взмахнув подолом, я выбежала из дома в сумеречную весеннюю прохладу. Близилась ночь. Время тьмы, странных созданий, сотканных из теней, и лесных тварей с длинными лапами и зубастыми пастями. Я представила, что наткнусь на кого-то из них по дороге в сарай, и мое детское сердце забилось в тревожном предчувствии.

Кряхтя от усилий, я закрыла большую тяжелую дверь и пробралась к папиному верстаку в глубине хлева. Было темно, но я знала дорогу наизусть. Я нашла старую жестянку со спичками и зажгла масляную лампу. Тусклый золотистый свет озарил темные стойла.

Все ежедневные дела по хозяйству я завершила задолго до ужина и даже взяла на себя часть обязанностей Берти – вместо подарка ему на день рождения. Я знала, что врать папе нехорошо – мама вечно твердила, что нам надо оберегать себя от грехов, оскверняющих душу, хотя почему-то во время наставлений отвешивала подзатыльники только мне, – но, если бы я не сбежала, если бы пробыла в том радостном праздничном хаосе хоть на секунду дольше, я бы не выдержала и дала волю слезам. Ничто так не портило настроение родителям, как мои слезы.

С трудом удерживая лампу в одной руке, я осторожно вскарабкалась по шаткой лестнице в свою спальню на чердаке. Я ночевала в сарае с тех пор, как выросла из старой рассохшейся колыбели, в которой спали в младенчестве все мои братья и сестры. Для меня не нашлось места в доме. В комнате на втором этаже помещалось только четыре кровати. Дети спали по трое на одной койке, так что им и без меня было тесно.

Я набросила на плечи одеяло и уютно свернулась клубочком под мягким бархатом. Для меня оно было не просто красивой вещью, а единственным доказательством, что у меня и вправду есть крестный отец, что он однажды ко мне приходил и, возможно, когда-нибудь вернется.

А еще оно стало камнем преткновения между мамой и папой. Мама хотела продать его на рынке в деревне. Она утверждала, что за один только бархат можно выручить кучу монет, которых хватит как минимум на три года безбедной жизни. Однако папа решительно запретил к нему прикасаться и заявил, что мы точно не станем продавать подарок бога Устрашающего Конца, рискуя навлечь проклятие на семью.

Я провела пальцем по завиткам букв, вышитых золотой нитью – из чистейшего золота, как шептал в восхищении Берти. Буквы складывались в мое имя: ХЕЙЗЕЛ.

Это бархатное одеяло, разостланное на подстилке из колкой соломы, казалось чем-то странным в хлеву. Совсем не к месту в семье, где много голодных ртов и мало еды, много шума и ругани и мало объятий. Здесь оно было чужим и ненужным. Как и девочка, завернувшаяся в него перед сном.

– Ах, крестный, – прошептала я в темноту. – Может быть, уже в этом году? Может быть, уже завтра?

Я прислушивалась к ночным шорохам. Я ждала и всем сердцем желала, чтобы он мне ответил. Ждала, как всегда. Каждый год в эту ночь, в канун моего дня рождения. Все ждала и ждала. То забываясь тревожным сном, то просыпаясь от жутких кошмаров.

В полночь меня разбудили колокола храма богини Священного Первоначала в городке Рубуле на окраине леса. Один удар, второй, третий… восьмой и так далее, пока в ночи не затих звон двенадцатой ноты. Двенадцать. Полдень и полночь. Двенадцать месяцев года. Дюжина.

Я представила, как мои братья и сестры выстроились в ряд, от самого старшего к младшему. Все красивые, с лучезарными улыбками и сияющими глазами. Полный набор. Идеальное число. А потом появилась я. Щуплая, темноволосая, веснушчатая, лишняя, тринадцатая.

Колокола в храме отбили полночь, и следующий вдох я сделала уже восьмилетней. Я думала, что почувствую себя по-другому, но ничего во мне не изменилось. Совсем ничего. Я поднесла руки к лицу, растопырила пальцы и попыталась понять, не выглядят ли они старше. Я скосила глаза к кончику носа, надеясь, что веснушки исчезли словно по волшебству. Но нет, я ни капельки не повзрослела. Есть ли до этого дело богу Устрашающего Конца? Или ему все равно?

– Вот и прожит еще один год, вот и прожит еще один год, – пропела я себе под нос, уютно устроившись на соломе и бархате. В гулком сарае мой голос звучал еще тоньше обычного. – Ты стала на год старше, кричи «Ура!». Ты старалась и сделала что могла.

Я снова прислушалась. А вдруг крестный все же придет?! Но по-прежнему ничего не услышала.

– Ура, – пробормотала я и закрыла глаза.

Сказать по правде, в будничной жизни нам не было дела до королевской семьи: короля Марниже, королевы Орели, принцессы Беллатрисы и наследного принца Леопольда. Время от времени кто-то из возмущенных крестьян потрясал кулаками, выражая недовольство новым высочайшим указом или несправедливым налогом, учрежденным «этим горе-монархом», но в основном мы занимались своими делами и думать не думали о венценосных особах в далеком столичном Шатолеру.

Но раз в несколько лет, в начале весны, королевская семья отправлялась в паломничество по храмам и святилищам Мартисьена, где молилась богам о хорошей погоде, тучных стадах и обильном урожае.

Мама все утро досадливо цокала языком и сокрушалась по поводу нашей одежды, чумазых лиц и ужасных манер. Ее беспокоило, что мы не сумеем произвести благоприятного впечатления.

– Глупая женщина, неужели ты думаешь, что королева Орели тебя вспомнит? – усмехнулся папа, украдкой прикладываясь к фляжке, и прикрикнул на мулов, тянувших нашу повозку по извилистой дороге, которая вела вниз, в долину. – Да она на тебя даже не взглянет.

– Я хочу, чтобы вы знали, что однажды мы с ней вступили в приватную беседу, – заявила мама и принялась пересказывать историю, которую мы уже выучили наизусть.

Когда мама была совсем юной – не такой, как сейчас, а красивой, веселой и беззаботной девочкой, не обремененной ни мужем, ни многочисленными детьми, – она обратила на себя внимание королевы, тогда еще принцессы, и этот день стал самым счастливым и значимым в ее жизни.

В те времена королевский кортеж включал других лиц. Еще жили и здравствовали прежний король и его королева – ныне покойные, – их сопровождали в паломничестве по святыням наследный принц Рене, его молодая невеста – принцесса Орели – и его старший брат Бодуэн, внебрачный сын старого короля. Младших королевских особ повсюду видели вместе, они делили кареты и трапезы и всегда улыбались друг другу, всем своим видом давая понять, что слухи о непрестанных раздорах в семье Марниже – это лишь сплетни и выдумки злопыхателей.

Их карета остановилась на улице, где мама стояла в толпе, надеясь хоть мельком увидеть знаменитую троицу. Пока король с королевой посещали храмы, младшие августейшие особы разъезжали по городу и раздавали страждущим мелкие монетки – творили малые благодеяния, как того требовали жрецы богини Священного Первоначала. Принцесса, случайно оказавшаяся рядом с мамой, вложила ей в руку несколько медных монеток и пробормотала заученный текст с благословением и пожеланием благополучного года. А потом добавила от себя, что ей нравится мамина шляпка. Мама помнила об этой встрече всю жизнь. Папа же уверял, что принцесса забыла о ней в тот же день.

– Как думаешь, мама, ты увидишь ее сегодня? – спросила Матильда, повысив голос, чтобы ее было слышно за стуком колес.

Мама даже не потрудилась взглянуть в кузов повозки, где мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, как сельди в бочке.

– Я надеюсь. – Она величественно качнула головой. Бархат на ее шляпке давно истерся, от некогда пышных перьев осталось одно название, но мама хранила ее как зеницу ока и надевала на каждое королевское паломничество, надеясь на крепкую монаршую память. – Если мы доберемся до Рубуле, – сердито добавила она. – А то пока Джозеф нас довезет, королевский кортеж успеет вернуться в столицу.

Папа фыркнул и хотел возмутиться, но наткнулся на мамин колючий взгляд и счел за лучшее промолчать. Он лишь раздраженно тряхнул поводьями и прикрикнул на измученных мулов.

Когда мы приехали в Рубуле, улицы были запружены толпами собравшихся посмотреть на королевских особ, и мама велела, чтобы папа высадил нас до того, как отгонит повозку в кузницу. Нам надо было занять наиболее выгодные позиции для исполнения ее хитроумного плана.

– Значит, так, – наставляла она, торопливо раздавая нам разноцветные шляпы и чепчики, позаимствованные у соседей. – Они будут медленно ехать по улицам и раздавать милостыню. Как получите монету, бегите к следующей остановке. И не забывайте меняться друг с другом головными уборами.

Мои братья и сестры кивали, уже знакомые с порядком действий. В прошлом году Дидье ухитрился получить по монетке от Беллатрисы, ее тети и няни, меняя шляпы, жилеты и даже походку. Он еще долго хвастался своей идеей изобразить хромоту, когда ему выпал случай подойти к юной принцессе.

Я сама никогда не добывала монет. Мне было пять лет, когда королевская семья совершала свое прошлое паломничество, и я так боялась, что меня затопчут в толпе, что даже не пыталась подобраться поближе к каретам.

– Давайте-ка поторопитесь, – прикрикнула мама, разгоняя нас, как стайку воробьев. – Они уже на соседней улице!

Мы бросились врассыпную, чтобы выбрать удобные места в ожидании прибытия младших Марниже.

Берти схватил меня за руку и потащил в сторону аптекарской лавки чуть дальше по улице. Он не сомневался, что кто-то из королевской семьи обязательно там остановится.

– Почему ты так уверен? – хмуро спросила я.

Мне было жарко и неуютно в толпе. Раннее весеннее солнце палило с нещадной силой. Я почти ощущала, как под его жаркими лучами у меня на носу и щеках проступает еще больше веснушек. В два раза больше. В три раза больше.

Брат указал пальцем на знак, изображенный над дверью аптеки.

– Глаза Разделенных богов, – произнес он со всей серьезностью, на какую только способен девятилетний мальчишка. – Они наверняка захотят убедиться, что боги видят их добрые дела.

Я запрокинула голову. Нарисованные глаза были в трещинках, словно разбитые и склеенные по кусочкам, и смотрели в разные стороны, как будто держали площадь под неусыпным надзором. Под их немигающим пристальным взглядом меня пробрал озноб.

– Надеюсь, в этом году мне удастся добыть монетку, – прошептала я. – Если я снова вернусь ни с чем, мама меня отлупит.

– Не отлупит, – уверенно заявил Берти, будто знал, о чем говорит. В прошлый раз он добыл две медные монетки. – У тебя день рождения.

Я громко фыркнула. В утренней спешке никто из родных даже не вспомнил, что мне сегодня исполнилось восемь лет.

– При чем тут мой день рождения?

– Никто не станет лупить человека в его день рождения, – жизнерадостно объявил Берти. – Вчера я случайно пролил молоко. Это было последнее молоко. – Он пожал плечами. – И ничего не случилось. Потому что я был именинником.

– Как это ничего не случилось? Случилось! – пробормотала я, поднявшись на цыпочки и вытянув шею.

В дальнем конце улицы нарастала волна радостных криков. Из-за угла показалась золоченая карета, сверкавшая в лучах полуденного солнца.

– Я осталась без молока!

– Правда? – искренне удивился Берти.

Он действительно ничего не заметил?! Мне стало обидно. В который раз.

Мама с папой неоднократно рассказывали моим братьям и сестрам историю о моем крестном отце и как он поставил нашу семью в ужасное положение. Никого из сестер и братьев не волновало, если я оставалась без ужина, когда еды не хватало на всех. Никто не хотел потесниться, чтобы выделить мне место в кровати. У нас дома считалось нормальным, что мои платья – обноски, доставшиеся от старших, – были мне велики и заношены до крайности, разваливаясь на куски. Я и так прожила в семье дольше, чем предполагалось, и должна благодарить, что меня кормят и не гонят прочь.

Карета выехала на улицу, являя собой великолепное зрелище. Позолоченные колеса. Подушки из черного атласа. На праздничной лошадиной сбруе красовался рельефный герб королевского дома – разъяренный золотой бык, а черные как ночь жеребцы казались странными сказочными существами о двух головах. Красные глаза золоченых быков были сделаны из сверкающих осколков рубинов, и меня поразило, что на убранство одной королевской лошади ушло столько денег, сколько нашей семье не увидеть за целую жизнь.

– Может, подойдем ближе? – спросила я, разволновавшись, и принялась ковырять заусенец на пальце. Родители с утра пребывали в дурном настроении. Мне надо было добыть монетку любой ценой. Берти покачал головой.

– Они остановятся здесь, – произнес он без малейших сомнений в голосе. – Вот увидишь. Они ни за что не пропустят глаза Разделенных богов.

И действительно, карета проехала мимо толпы на углу, ее пассажиры одарили восторженных зрителей вялыми взмахами рук и вымученными улыбками. Городок Рубуле был одной из последних остановок в королевском паломничестве. Можно только представить, как вымотались и устали его участники.

– Это принц и принцесса! – воскликнула я, заметив две детские фигурки, прильнувшие к окнам. – И… королева?

Берти покачал головой:

– Наверное, гувернантка. Или какая-то старшая родственница. Королева посещает храмы вместе с королем. Им надо снискать милость богов и оказать уважение жрецам, прорицателям и не знаю кому там еще. – Он небрежно взмахнул рукой и закатил глаза, словно ему неинтересно разбираться в этой скукотище.

В нашей семье не было истовых почитателей Высочайших богов. Мама всегда говорила, что время – деньги и у нас нет ни того ни другого, чтобы тратить ту малость, которая есть, на посещение храмов четыре раза в неделю. Однако на праздники и большие торжества она непременно возила нас в город, никогда не упуская возможности получить бесплатную еду или денежное благословение.

– Смотри! – воскликнул Берти, указав на карету, которая остановилась прямо перед нами. – Я же говорил!

Как только лошади встали, лакей поспешно спустился с запяток и открыл дверцу кареты. Величавая дама преклонных лет первой спустилась с подножки и широко развела руки в стороны, пытаясь оттеснить крикливую толпу и освободить место для королевских детей. На ее запястьях звенели тяжелые золотые браслеты, усыпанные драгоценными ониксами. Ее желтое платье сияло, как полуденное солнце. Это была явно не гувернантка.

– Прошу на выход, – объявила она, обернувшись к карете.

Изнутри послышались звуки приглушенной перебранки, и наружу нехотя вышла принцесса Беллатриса.

Я впервые увидела принцессу так близко, и меня поразило, что она совсем девочка. Лет одиннадцати или двенадцати, как мои сестры Жанна и Аннетта. Ее пышная юбка на кринолине и нарядный жакет были бледно-зелеными, как молодые побеги сельдерея. Юбку украшали мелкие розочки из нежно-лилового шелка и десятки ярдов шифоновых лент. Ее длинные волосы струились по спине каскадом иссиня-черных кудрей и сверкали на ярком солнце.

Она испуганно оглядела толпу и открыла бархатный мешочек с монетами. Ее вмиг обступили дети – не меньше десяти – и даже несколько взрослых. Все тянули к ней руки якобы в ожидании благословения, хотя всем было ясно, что нам, беднякам, нужны только деньги.

– Леопольд, – прошипела сквозь зубы знатная дама, сопровождавшая королевских детей, и постучала костяшками пальцев по стенке кареты.

Принц вышел наружу в расстегнутом мундире, криво сидящем на нем. Он огляделся по сторонам и издал долгий тоскливый вздох. Я в жизни не слышала, чтобы люди вздыхали с таким отчаянием. Его наряд представлял собой копию парадной формы офицера королевского войска: с кушаком, эполетами, золотыми нашивками и таким невероятным количеством орденов и медалей, сколько он никогда не заслужит. Ни в этой жизни, ни в следующей. Его светлые волосы отливали густой позолотой, льдистые голубые глаза смотрели на собравшихся горожан безо всякого интереса.

– Я не хочу, – заявил он, оттолкнув руку дамы, пытавшейся вручить ему черный бархатный мешочек с монетами.

Она строго нахмурилась:

– Леопольд!

– Я не хочу, – упрямо повторил он. – Ты меня не заставишь, тетя Манон. Ты только пятая на очереди к престолу.

Будь он хоть сто раз наследником трона, его дернули в сторону с такой силой, что я невольно поморщилась от сочувствия. Уж я-то знала, как это больно и неприятно. Я не слышала, что говорила ему тетя, но, как только она отпустила его плечо, он застегнул мундир и принялся нехотя раздавать милостыню.

– Главное, не смотри им в глаза, – наставлял меня Берти, пробивая нам дорогу сквозь толпу. – Чтобы тебя не узнали на следующей остановке.

Я решительно кивнула. Сегодня я не оплошаю. Я добуду монетку. Я уже представляла, как отдам деньги маме… и не одну жалкую монетку, а целую горсть. Монет будет так много, что мама не сможет их держать и они просыплются на землю с веселым звоном.

Берти подошел к Беллатрисе первым и сложил ладони лодочкой, склонив голову с подобающим смирением.

– Желаю вам радости и благоденствия, – нараспев проговорила принцесса и дала ему медную монетку. Ее руки были в тонких кружевных перчатках – такого же нежно-лилового оттенка, как и шелковые розы, украшавшие ее наряд, – и мне вдруг подумалось, что, может быть, эти перчатки нужны ей не только для красоты. Возможно, это средство защиты. Мера предосторожности, чтобы случайно не прикоснуться к кому-то из нас, простых смертных.

– Пусть боги будут к вам благосклонны, миледи, – пробормотал Берти и подтолкнул меня вперед.

– Желаю вам радости и благоденствия, – повторила принцесса страдальческим голосом, уже уставшая от своих священных обязательств. Хотя она стояла ко мне лицом, ее яркие зеленые глаза смотрели в одну точку где-то над моим левым плечом. У нее явно не было желания встречаться со мной взглядом. Она открыла ридикюль – из того же зеленого атласа, что и ее пышная юбка, – и достала оттуда монету, которую опустила в мои подставленные ладони. Я чуть не подпрыгнула от счастья. Это был вовсе не медный грош, который достался Берти. Моя монета была серебряной и тяжелой – тяжелее всех денег, которые мне доводилось держать в руках.

– Берти! – радостно взвизгнула я, но потом вспомнила о манерах. – Спасибо, принцесса. Пусть боги будут к вам благосклонны.

Но она уже перешла к следующему просителю, повторяя слова благословения и старательно избегая встречаться взглядом с кем бы то ни было.

Берти пихнул меня локтем в бок.

– Теперь давай к принцу, – прошептал он мне на ухо. – А потом побежим к следующей остановке.

– Но мы же не переоделись, – встревожилась я.

– Они на нас даже не смотрят. Никто тебя не запомнит.

– Но…

Не слушая возражений, Берти схватил меня за руку и потащил в конец очереди, образовавшейся перед принцем Леопольдом. Я с удивлением поняла, что он немногим старше меня. Хотя мундир, пошитый по его меркам, сидел на нем идеально, принц держался скованно, будто что-то стесняло его движения. Я никогда не видела, чтобы мальчик его лет был таким сдержанным и напряженным. Мне вдруг представилось, как он свободно бежит по полю, играет в петанк или в мяч. В моей фантазии Леопольд был одет не как принц, а как простой деревенский мальчишка и широко улыбался. А когда он засмеялся…

– Ты уже получила монету от моей сестры.

Его сердитый голос вырвал меня из грез. Я вздрогнула, словно меня окатили ушатом холодной воды.

– Я… что? – пролепетала я, перепугавшись до смерти.

– Ты только что подходила к моей сестре. Если не ошибаюсь, она дала тебе серебряную монету. Но тебе этого мало. Ты пытаешься получить что-то и от меня.

Я не смотрела по сторонам, но знала, что все вокруг смотрят на меня. Я облизнула губы, пытаясь придумать ответ, который может меня спасти.

– Я… э-э… Нет. Я… – наконец произнесла я, заикаясь.

У меня горели щеки.

– Думаешь, я дурачок?

Он шагнул ближе ко мне. Толпа попятилась. Разумные люди старались держаться подальше от разгневанного Марниже, каким бы юным он ни был. Даже Берти оставил меня одну. Я больше не ощущала его присутствия у себя за спиной. Никогда в жизни мне не было так страшно и одиноко.

– Нет! Конечно, нет, Леопольд.

Толпа дружно ахнула, и только тогда я осознала свою ошибку.

– Ваше величество. Ваше высочество? Милостивый государь.

О боги, как к нему правильно обращаться?

Принц прищурился:

– И зачем тебе деньги, такой оборванке? Чтобы ходить в грязных лохмотьях, много денег не нужно.

В его голосе было столько презрения и высокомерия, что я разозлилась.

– А зачем деньги тебе? – рявкнула я, не успев хорошенько подумать. – Ты живешь во дворце, тебя кормят и одевают во все самое лучшее. У нас нет и крошечной доли того, что тебе падает с неба. Но твой отец требует от нас все больше и больше, облагает налогами, забирает последнее и ничего не дает взамен, а когда ему надо задобрить богов, он раздает гроши в виде милостыни, и мы еще должны радоваться?

У Леопольда отвисла челюсть. Он растерялся и не знал, что сказать. Ощущение было явно ему незнакомо. Молчание затягивалось, и с каждой секундой росло напряжение в толпе. Все ждали, что ответит принц. У него на щеках горели красные пятна. Наконец он запустил руку в мешочек и достал горсть монет.

– Значит, ты хочешь денег, – почти прорычал он. – Вот тебе деньги! По монетке на каждую твою веснушку!

Леопольд швырнул монеты мне в лицо. Будто бросил горящую спичку на кучу сухого хвороста. Толпа рванулась вперед. Каждый стремился поднять монеты, которые рассыпались по булыжной мостовой.

Какой-то мальчик – в два раза старше и выше на две головы – отпихнул меня, и я упала на землю. Я попыталась смягчить удар, но только разбила ладони в кровь. Кто-то наступил мне на ногу, и мне пришлось откатиться в сторону, чтобы меня не затоптали.

Гвардейцы дворцовой стражи, которые дежурили на пути следования королевского кортежа, выбежали вперед и усадили троих Марниже в карету. Кучер взмахнул кнутом, но сквозь толпу было не проехать. Одна лошадь взвилась на дыбы и пронзительно заржала, запрокинув голову.

– Уберите их с дороги! – крикнул кучер гвардейцам.

Те принялись бесцеремонно расталкивать горожан, словно это были не люди, а лишь препятствие на дороге, которое надо убрать. Я видела, как на булыжную мостовую упала старушка, вскрикнув и схватившись за бедро. Королевская карета промчалась мимо, чуть не наехав на нее. В самом деле, радость и благоденствие.

Я сидела поникшая, жалея, что не успела высказать принцу всего, что хотела. Слова жгли мне горло, желая выплеснуться наружу потоком ярости. Мне пришлось их проглотить, но они продолжали пылать у меня в животе. Я боялась, что эти невысказанные слова останутся во мне навсегда. Как гнойный нарыв, который никогда не прорвется, а значит и не заживет.

Берти чудом нашел меня в этом безумии, помог подняться на ноги и затащил в переулок.

– Ты не ушиблась?

Я чувствовала, как по ноге течет кровь, и боялась смотреть. Я знала, что порвала чулки. Мою лучшую пару. Да, они совсем старые, штопаные-перештопаные, но зато мягкие и почти не обвисают в коленях, и цвет у них очень красивый. Светло-серый, как горло голубки. Хотя, когда их носила Аннетта, они были розовыми. И все же я их любила. А теперь они разорваны в клочья.

В довершение всех бед я потеряла серебряную монету. Даже страшно представить, как разозлится мама.

– Зачем ты заставил меня идти к принцу? – крикнула я, сдерживая желание наброситься на Берти с кулаками. – Мы должны были поменяться шапками! Он не должен был меня узнать! Мама меня убьет!

– Я скажу маме, что это я виноват, – предложил он.

– Так и есть. Ты виноват, – заявила я, не оценив его великодушного жеста.

Мы вышли на соседнюю улицу, продолжая прислушиваться, не свернет ли сюда королевская карета, хотя после случившегося мы, конечно, больше не могли просить благословения. Я смотрела себе под ноги, надеясь найти монетку, застрявшую между булыжниками и никем не замеченную.

Тени удлинялись, наливаясь багрянцем, как свежий синяк.

– Берти! Хейзел! Вот вы где!

Мы обернулись и увидели бегущего к нам Этьена.

– Мама велела всем возвращаться к повозке!

Я прикусила губу. Мама наверняка уже знает о том, что сейчас произошло.

– Она… она злится?

Этьен пожал плечами.

– Где они? – спросил Берти и похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли его монетка. Уж он-то, конечно, не потерял медный грош.

– Папа пригнал повозку на соседнюю улицу. Мама сказала, что мы едем в храм.

– В храм? – простонал Берти. – А почему не в таверну? У меня есть медяк. Можно купить пирог с мясом!

– Мама сказала, нам надо спешить. Нас ждут в храме.

У меня перехватило дыхание. Все мои беды и горести вмиг позабылись.

– В чьем храме? – уточнила я сдавленным шепотом.

– Не знаю. Точно не богини Священного Первоначала. Мы как раз были там. Королева прошла мимо мамы. Даже не глянула в ее сторону! – Этьен рассмеялся, не зная, что творилось в моей душе.

Берти обернулся ко мне, изумленно распахнув глаза, и меня словно пригвоздило к месту. Я поняла, что он думает о том же, о чем думала я. От этих мыслей мое сердце забилось так сильно, что я ощущала биение крови в уголках глаз. Меня охватил лихорадочный озноб, во рту пересохло, в горле встал ком.

– Думаешь, он наконец…

– Может быть, – перебила я Берти. Я не хотела, чтобы он произнес это вслух. Мне и так было понятно, о чем он говорит. О ком он говорит. О моем крестном.

– Сегодня твой день рождения, – сказал Берти, и я была тронута, уловив в его голосе нотки грусти.

Меня будто парализовало. Я так долго мечтала, что крестный вернется за мной, но никогда не задумывалась, что будет потом. Когда все случится. Куда он меня уведет? Где я буду жить?

Его храм в Рубуле нельзя было назвать настоящим святилищем. Крошечный двор с черной колонной из цельного камня, неизвестно кем возведенной. На постаменте – горящая вечным огнем свеча, которую никто никогда не менял. Ни крыши, ни навеса. Там негде растить ребенка, растить меня. Насколько я знала, у крестного не было ни жрецов, ни послушников. Никто не хотел посвящать жизнь богу смерти.

– Мама будет плеваться огнем, если мы опоздаем. Идемте! – Этьен развернулся и побежал прочь.

– Пойдем. – Берти протянул мне руку.

Я не хотела за нее браться. Как только мы возьмемся за руки, нам придется бежать к маме, а потом мы приедем в храм с черной колонной, и там он будет ждать меня. Мой крестный.

В храме богини Священного Первоначала три витражных окна. На центральном, сразу за алтарем, которое выходит на восток, чтобы его раньше всех озаряли лучи восходящего солнца, изображена светлая богиня во всей своей лучезарной красе. Кусочки цветного переливчатого стекла составляют ее лицо, скрытое плотной вуалью, но, несомненно, прекрасное, ее длинные волнистые локоны и струящиеся одежды.

Правое окно занимают Разделенные боги. Толстые проволочные прожилки придают их лицу сходство с разбитой и склеенной вазой, так что становится ясно: хотя они заключены в одном теле, на самом деле их много.

В левом окне изображен бог Устрашающего Конца. Это не столько портрет, сколько орнаментальная мозаика, сложенная из треугольных кусочков с острыми гранями. Намек на что-то невыразимое. Темно-серые и насыщенно-сливовые стекла так густо замазаны краской, что почти не пропускают солнечный свет. Даже в самые ясные дни окно грозного бога Устрашающего Конца остается печальным и темным.

И когда я пыталась представить его себе… бога Устрашающего Конца, моего крестного… когда пыталась представить его настоящего, у меня ничего не получалось. Я не видела ни фигуры, ни образа, ни лица. Только окно, кусочки мозаики темных оттенков, клубящийся туман, плотную дымку и мрачную завершенность. Я видела смерть, но не жизнь.

– Пойдем, – повторил Берти и пошевелил пальцами. Будто я не взяла его за руку лишь потому, что не заметила. – Если мы и правда встретимся с ним, если он вернулся, мама не станет ругаться из-за порванных чулок. – Он просиял, радуясь такой невероятной удаче. – Вот видишь, как все хорошо получается!

Я обхватила его за шею и обняла с такой силой, что сама удивилась.

– Больше всего на свете я буду скучать по тебе, – прошептала я ему на ухо.

Берти тоже обнял меня, и только тогда я поняла, что дрожу как осиновый лист.

– Наверняка он тебе разрешит нас навещать, – тихо произнес он. – И я стану писать тебе каждую неделю, клянусь.

– Ты ненавидишь писать.

Горячие слезы потекли у меня по щекам.

– Ради тебя я согласен на все, – с жаром проговорил Берти.

Я взяла его за руку и не отпускала всю дорогу до папиной повозки. Но мы поехали в другой храм. Вовсе не к моему крестному.

Мы приехали в храм Разделенных богов. Мои братья и сестры бродили по внутреннему двору, разглядывали каменные стены, мозаику и огромные вазы, расставленные по периметру. Каждая ваза была разбита на мелкие кусочки и склеена так, чтобы трещины оставались на виду. Все казалось расколотым и разъятым на части, но в то же время цельным, как и боги, которым здесь поклонялись. От этих яростных ломаных линий у меня разболелась голова.

– Сестра Инес не будет повторять дважды, – нахмурилась сопровождавшая жрицу девочка в желто-зеленых одеждах послушницы. Она была совсем юной, вряд ли старше Берти, но у нее на лице отпечаталась ожесточенность ребенка, которому пришлось повзрослеть раньше времени. Ее карие глаза смотрели на нас с неприкрытым презрением. – Делайте, что она говорит!

Мы послушно выстроились в ряд. Я, как всегда, встала самой последней, в спешке задев Берти плечом. Мы с ним растерянно переглянулись.

– Может, она отведет тебя к нему? – шепнул мне Берти одним уголком рта.

Я покачала головой. Служители одного бога не станут работать посыльными у других богов. В этом году крестный снова за мной не придет, я это знала, чувствовала сердцем.

Мама и папа ничего не объяснили. Они стояли рядом с повозкой и наблюдали за происходящим, как зрители в театре. Спектакль, который разыгрывался на сцене во дворе храма, не имел к ним никакого отношения. Словно нас разделила невидимая стена.

Сестра Инес неспешно прошлась вдоль ряда, изучая каждого. Девочка-послушница не отставала от нее ни на шаг, неодобрительно цокала языком и всегда находила к чему придраться. Жанне досталось за грязные башмаки, а Ив получил выговор за кривую осанку.

И лишь когда жрица приблизилась ко мне, мама сделала шаг вперед:

– На самом деле…

Жрица вскинула руку, призывая к молчанию. Мама застыла на месте и сердито нахмурилась, но все-таки удержала язык за зубами.

– Посмотри на меня, девочка, – велела сестра Инес.

Я чувствовала себя зайцем, угодившим в силки. Я застыла от страха, а сердце так бешено колотилось в груди, что его стук, наверное, разносился по всему двору.

– В ней что-то есть, – задумчиво пробормотала сестра Инес, и мне захотелось зажмуриться и провалиться сквозь землю. Что во мне было такого особенного, что отличало меня от сестер и братьев?

– А по-моему, она совершенно обычная, – пожала плечами послушница.

Сестра Инес одарила ее колким взглядом, и та сердито поджала губы. Жрица снова посмотрела на нашу шеренгу, пересчитала всех и кивнула:

– Тринадцатое дитя. Таких встретишь нечасто.

Мама осмелилась шагнуть вперед и рассмеялась, хотя никто не сказал ничего смешного.

– Просто еще один лишний рот, который нужно кормить. Слишком много голодных ртов. Нам с ее отцом следовало остановиться после десятого ребенка. Или третьего… даже первого, если говорить по правде.

Мои братья и сестры дружно нахмурились.

– Мы наверняка не такая уж редкость, – сказала послушница, метнув в мою сторону злобный взгляд. От меня не укрылось, что она сказала «мы». Не в этом ли заключалась причина ее неприязни ко мне? Она тоже тринадцатое дитя?

– Как тебя зовут, девочка?

Я не сумела ответить: страх сдавил горло. Мне было стыдно, что у меня дрожат губы.

– Ее зовут Хейзел, – сказал Берти, осмелившись шагнуть вперед.

– Спасибо. – Сестра Инес мельком взглянула на Берти и вновь повернулась к моей маме. Ее одежды из тончайшей ткани были жесткими от крахмала, широкие складки на спине напоминали сложенные крылья мотылька. – Хейзел нам подойдет, – объявила она.

– Это невозможно, – ответила моя мать.

– Нет ничего невозможного для тех, кто уже изъявил свою волю, – строго произнесла жрица, опасно прищурившись. В ее голосе появились странные гулкие нотки, он звучал как бы в двух регистрах одновременно.

По Рубуле ходили самые невероятные слухи о тех, кто посвятил жизнь служению Разделенным богам. Говорили, что их адепты тренировались целыми днями и даже неделями, вновь и вновь распевая священные гимны и пытаясь попасть одновременно в две ноты. Говорили, что это пугающее умение достигается за счет тайных обрядов и хирургических операций самого жуткого свойства. Повсюду ходили слухи, что служители Разделенных богов добровольно сходили с ума, разбивая свой разум на части по числу богов, которым они поклонялись.

– Так что? – спросила сестра Инес, теряя терпение.

Мой папа неловко замялся и прочистил горло. Он подошел к жрице и что-то шепнул ей на ухо. Я не слышала, что он говорил, но уловила момент, когда до нее дошел смысл его слов. Ее взгляд встревоженно заметался между папой и мной. Тень отвращения накрыла ее лицо, как тонкая вуаль.

– Ясно, – произнесла она, отодвигаясь от моего отца.

– Отойди в сторону, Хейзел, – рявкнула мама. – Тебя здесь и вовсе быть не должно.

Хотя я понимала, что мама имела в виду здесь и сейчас, ее слова вонзились мне в сердце. Меня не должно было быть в этой семье. Ни сейчас, ни раньше. Никогда.

Я все же осмелилась прошептать:

– Что происходит?

Меня пугало, что я окажусь одна, а братья и сестры будут смотреть на меня с другой стороны двора. Я старалась не подходить близко к маме. Она имела привычку размахивать руками, когда волновалась, и, поскольку меня часто не замечали, мне пришлось научиться держаться в стороне, чтобы не получить случайного удара.

– Твой безмозглый папаша наделал долгов, – пробормотала она и сжала зубы с такой силой, что я испугалась, как бы они не раскрошились. – Их не покроешь монетами, собранными сегодня. Нам нужны деньги, чтобы расплатиться. Вот и приходится добывать средства где только можно.

– Чтобы расплатиться, – повторила я эхом, нахмурив брови. Я обвела взглядом двор, пытаясь понять, что именно мы продадим в храме. Дубленые шкуры и вязанки дров остались дома.

Я поймала взгляд Берти, в котором читался безмолвный вопрос: что ты узнала?

Внезапно я все поняла, и у меня перехватило дыхание.

– Нет! Так нельзя!

Мама сердито раздула ноздри.

– А что еще делать? – с горечью проговорила она. – Все должно быть по-другому, но ты все еще здесь, и тебя надо кормить, так что мы тратим на тебя деньги, которых у нас нет, но не можем себе позволить не тратить их. И теперь кто-то из моих детей… моих настоящих детей… – подчеркнула она, и ее злые слова снова вонзились мне в сердце, как острый нож, – уйдет от нас навсегда, вынужденный поступить в услужение к богу, которого я ненавижу. К богу, которому надо было отдать тебя сразу, давным-давно.

– Так нельзя, – повторила я, чувствуя себя маленькой, глупой и неспособной придумать убедительных доводов. – Просто нельзя.

Мама схватила меня за шкирку и притянула к себе. Ее плевок попал мне на губы, и я съежилась, испугавшись этого приступа безудержной ярости.

– Ты удивишься, на что я готова пойти ради горстки монет. Всегда помни об этом, малышка Хейзел. Всегда!

– Думаю, здесь мы закончили, – произнесла сестра Инес тем же странным раздвоенным голосом. – Получите свое серебро. – Она протянула папе маленький кошелек из зеленой и желтой саржи.

Папа взвесил его на ладони, слегка подбросил, поймал и кивнул.

– Кто из них? – осмелился спросить он, и у меня все внутри напряглось.

Жрица вздохнула, будто заранее разочарованная в своем выборе.

– Младший мальчик, – ответила она и кивнула двум мужчинам, стоящим у входа в храм.

Они подошли к Берти, подхватили под локти и повели прочь. Он кричал и брыкался, пытаясь вырваться, но его держали крепко.

– Нет! – заорала я и бросилась к ним, но мужчины были большими и сильными, и, когда я подбежала к ступеням храма, Берти уже затащили внутрь. Дверь захлопнулась у меня перед носом, но я успела увидеть, как сердитая девочка-послушница защелкивает кандалы на его тонких запястьях. Я успела услышать, как он закричал.

От меня не укрылась жестокая ирония, заключенная в ее издевательском подражании радостной песенке ко дню рождения. У меня заныло в груди, потому что я вспомнила, когда меня искренне поздравляли и желали счастья в последний раз. И кто меня поздравлял. Берти. Четыре года назад – ровно четыре, день в день, напомнила я себе.

Мы не видели Берти четыре года. Новых послушников – особенно тех, кто пришел к Разделенным богам не добровольно, – отправляли на первые несколько лет в монастырь. Мы слышали, что Берти заставили принять обет молчания на двенадцать месяцев, чтобы он подготовил свой дух и разум к новой жизни в служении, но, поскольку любые контакты с семьей были запрещены, мы не знали, правда это или только слухи.

– Ты где? – пробормотала мама, шагая вдоль стойл.

Я почувствовала ее запах еще до того, как она завернула за угол: тяжелый дух перебродившего ржаного сусла исходил у нее изо рта и пропитал одежду. В последнее время мне иногда казалось, что у нее даже поры сочатся хмелем.

Я выглянула из стойла, где занималась уборкой. Я проснулась еще до рассвета, подоила коров и коз, вычистила грязь и застелила пол свежей соломой, которую притащила с чердака.

С тех пор как у нас отобрали Берти – увели с криком и плачем, и перестань думать об этом, Хейзел, – пятеро из двенадцати моих братьев и сестер тоже покинули дом. Женевьева, Арман, Эмелина, Жозефина и Дидье.

У Женевьевы, самой старшей и красивой из девчонок, не было отбоя от женихов. Она приняла предложение сына мясника и время от времени присылала нам шмат свиного сала с запиской, что скоро приедет в гости. Но не приехала ни разу. Арман сбежал из дома в тот же день, когда ему исполнилось семнадцать, и поступил на военную службу, накинув себе один год. Эмелина и Жозефина вышли замуж за братьев-близнецов из соседнего города. Они были сапожниками и смастерили для моих сестер красивые туфли на каблуках, которые те и надели на их двойную свадьбу. А Дидье… Однажды он просто исчез, никому ничего не сказав и не оставив записки. Его искали по окрестным лесам, но не нашли и следов.

Зато Реми, которому шел двадцать четвертый год, оставался в родительском доме и часто ходил на охоту один, когда папа был слишком пьян и не мог удержать в руках лук, не говоря о том, чтобы пустить стрелу в цель. Реми был страстным охотником, преданным своему делу: уходил в лес на рассвете и не возвращался до поздней ночи, но никакие старания не могли компенсировать его косоглазие и криворукость.

Несмотря на папины возражения, мама решительно настояла, чтобы все дети, оставшиеся дома, посещали школу в Рубуле. Вовсе не потому, что она верила в необходимость образования, которое якобы помогает чего-то добиться в жизни. Просто школа была бесплатной, а многое ли в этом мире дается даром?

Но для меня даже бесплатная школа оставалась под запретом. Мама твердила, что мне незачем ходить туда, потому что нам неизвестно, когда именно мой крестный отец соизволит меня забрать, но я понимала, что ей лишь нужна помощница по хозяйству, которая сделает все, что она ленится делать сама, а ее пьяный муж и вовсе не сможет. Впрочем, я не возражала. В сарае было спокойно и тихо, а от животных я не видела никакого зла.

После того злополучного дня, когда у нас отобрали Берти, мои отношения с братьями и сестрами испортились, сделались напряженными, а временами и вовсе враждебными. Это я – а не папа с его долгами – была виновата, что Берти продали в храм. Ко мне относились с настороженной подозрительностью, словно боялись, что одно мое присутствие привлечет беду.

Меня обижала их явная неприязнь, но, с другой стороны, теперь становилось легче исполнить задуманное. Потому что совсем скоро все переменится. На следующий год я уеду из Рубуле. Когда мне исполнится тринадцать. Кто-то скажет, что в столь юном возрасте еще рано начинать самостоятельную жизнь, но я с раннего детства привыкла и к тяжелой работе, и к ответственности за себя. Большую часть времени я проводила в одиночестве. Закончив дела по хозяйству, бродила по лесу, собирала грибы, ягоды и цветы.

В прошлом году я познакомилась со старой знахаркой, которая жила в чаще Гравьенского леса. Про нее говорили, что она творит чудеса и может вылечить любую болезнь – от сильной простуды до бесплодия. Она исцеляла не только тела, но и души: усмиряла старинную вражду и лечила разбитые сердца.

Папа считал ее ведьмой и запрещал нам ходить на другой берег ручья, разделявшего наши участки леса. Но в конце прошлого лета я встретила старую знахарку, когда собирала позднюю ежевику. Она переходила через ручей, поскользнулась на замшелом камне и так сильно подвернула лодыжку, что не смогла бы добраться до дома сама. Я помогла ей подняться и почти дотащила до избушки. Ее длинная седая коса била мне по лицу все дорогу, пока я вела ее в глубину лесной чащи.

Она говорила без умолку, указывала на разные растения, объясняла, какими тайными целебными свойствами они обладают и как их лучше собирать. Ее звали Селеста Алари. Она всю жизнь прожила в Гравьенском лесу. Ее бабушка родилась в этой избушке, и ее мать, и она сама, и она уверяла, что намерена здесь же и умереть.

Когда Селеста уселась в кресло-качалку, сетуя на боль в лодыжке, она призналась, что собирала травы для любовного приворотного зелья, заказанного женой мэра для их старшей дочери. Когда она стала сокрушаться, что теперь ей не успеть нарвать необходимых цветов, я предложила помочь, и она просияла и пообещала заплатить мне три медные монетки, если я справлюсь с заданием.

С тех пор я навещала ее как минимум раз в две недели и выполняла разные поручения. Она хвалила меня за умение карабкаться по крутым скалам и залезать на деревья, давно для нее недоступные, и говорила, что когда-нибудь я стану прекрасной женщиной и, возможно, искусной целительницей. У меня была удивительная способность замечать самые крошечные растения, спрятанные в лесной подстилке.

Я сохраняла все монетки, которые давала мне Селеста, и думала за год накопить еще, так что к следующей весне у меня будет достаточно средств, чтобы уехать из Рубуле, из Гравьенского леса, а возможно, и из самого Мартисьена.

Я не могла оставаться в родительском доме и вечно ждать крестного, который, наверное, уже не придет. Мне надоело ожидание. Мне нужно действовать. Нужна цель. Нужно чуть больше денег…

– Вот ты где, – сказала мама, заметив меня в последнем стойле. У нее заплетался язык, и ее заметно шатало. – Что… что ты здесь делаешь?

– Я доила Рози, – ответила я, указав на ведро у себя под ногами.

Мама прищурилась. Я наполнила ведро почти доверху. Ее губы скривились, словно она была разочарована, что ей не в чем меня упрекнуть.

– Сегодня у тебя день рождения, – заметила она, чем изрядно меня удивила.

Я думала, мама уже никогда не вспомнит о моем дне рождения, ведь с нами нет Берти, а без его дня рождения о моем можно совсем забыть.

Я молча кивнула, не зная, какой ответ будет правильным.

– Я хорошо помню тот день, будто он был вчера, – пробормотала она, и ее взгляд поплыл, стал рассеянным и немного мечтательным. – Ты была крошечной. Ты и сейчас невеличка. – На мамином лице дернулась жилка, и она провела большим пальцем по горлышку бутылки виски, которую держала в руке. – А он… он был огромным. Но когда он взял тебя на руки… – Мама на мгновение умолкла, погрузившись в воспоминания. Она не назвала имя моего крестного, но все и так было понятно. Папа никогда не брал меня на руки, ни разу в жизни. – Вы прекрасно смотрелись вместе. Словно ты его дочь.

Она поднесла бутылку к губам и сделала долгий глоток. Запах крепкого виски обжег мне ноздри. Я и в самом деле не понимала, как можно пить эту гадость.

– Понятия не имею, почему он тебя бросил.

– Я… прости меня, мама.

Впервые в жизни я попыталась представить, как все это выглядело с маминой точки зрения. Наверное, и вправду несправедливо. Ей обещали, что обо мне позаботятся. Что ей никогда не придется тратить на меня время и силы. Но я все еще здесь, уже двенадцать лет.

– Ох, моя голова, – простонала она и внезапно поморщилась.

Я поджала губы, вдруг почувствовав странную нежность к маме, к этой женщине, на долю которой выпало столько горестей и невзгод.

– Я видела пижму на окраине огорода. Ее листья снимают любую боль, даже самую сильную. Я могу заварить тебе чай, – предложила я и внутренне сжалась, испугавшись, что она спросит, откуда я это знаю.

Но она лишь моргнула и пошатнулась:

– Буду очень тебе благодарна, Хейзел.

Я не сомневалась, что ее ласкового отношения хватит ненадолго. Это говорил выпитый виски, а не она. Но, может, если я постараюсь, если буду очень стараться, мама пробудет доброй чуточку дольше.

– Мне надо… – Она осеклась и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – В этом году надо испечь тебе торт. Кажется, я никогда… – Она покачнулась, и на мгновение ее глаза будто разъехались в разные стороны. Она усиленно заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд на мне, но ей никак не удавалось. Она смотрела куда-то вбок, левее от меня, словно у нее двоилось в глазах. – Кажется, я никогда не пекла тебе торт. То есть специально для тебя, – поправилась она.

– Все хорошо, мама, – заверила я и простила ее за все в тот момент, когда она приложила ладонь к моей щеке, одарив лаской, которой я не знала за двенадцать лет жизни.

– Вот и прожит еще один год, вот и прожит еще один год, – тихо пропела она, и во мне разлилось счастье. Я не знала, что послужило причиной перемены в ее отношении ко мне, не понимала и не пыталась понять.

Мои мысли неслись в вихре мечтаний. Я представляла, как мы возвращаемся в дом, держась за руки. Я заварю маме чай с листьями пижмы, она испечет для меня праздничный торт, а после ужина скажет, что мне не надо идти в сарай. Скажет, что я буду спать в доме, на своей кровати. Она уложит меня в постель, накроет бархатным одеялом, поцелует и пожелает спокойной ночи, и я усну, согретая теплом ее любви.

Людям свойственно ошибаться. Мама тоже ошиблась. Но теперь она все поняла и наконец увидела во мне дочь, свою плоть и кровь. Ребенка, которого можно и нужно любить.

– Ты стала на год старше, – продолжала она, все так же фальшивя.

– Кричи «Ура!», – раздался голос с порога, подхватив песню. Мы обе вздрогнули и обернулись. В дверном проеме застыла высокая темная фигура. Мой крестный. – Ты старалась и сделала что могла.

Он выглядел совсем не так, как на храмовом витраже в Рубуле. Не был сумрачной тенью, сложенной из осколков серого, темно-сливового, синего и черного стекла. Он казался самой чернотой. Как безлунное небо. Как пустота, в которой отсутствует свет.

Я заметила, что он не отбрасывал тени. На земле у него за спиной, где от слабого света моей керосиновой лампы должно было появиться хотя бы серое пятно, ничего не виднелось. Это он был тенью. Всеми тенями, всеми горькими мыслями, всеми мрачными мгновениями. Он был богом ушедших навечно, владыкой невосполнимых потерь и холодных могил. Богом Устрашающего Конца. Моим покровителем. Моим спасителем. Наверное.

– Крестный, – произнесла я, справившись с немотой, и сделала реверанс, что казалось нелепым, но и правильным тоже. Если нам полагалось выказывать почтение королю Марниже – простому смертному в смешной шляпе, – то оказать уважение богу было и вовсе необходимо.

Я секунду помедлила, прежде чем выпрямиться. Может, надо было ему поклониться? Да, надо ему поклониться. Встать на колени, пасть ниц, вжаться лбом в землю, зарыться в землю, скорчиться червяком у его ног.

В голове промелькнула странная мысль: какую обувь носит бог смерти? Возможно, сандалии? Или крепкие сапоги, чтобы сокрушать в пыль души смертных, которые осмелились думать о таких глупых вещах перед лицом его запредельного божественного величия?

Мне захотелось смеяться, и я зажала рот руками, чтобы смешок не прорвался наружу и не обрек всех нас на вечное проклятие.

– Хейзел, – сказал он, и уголки его рта приподнялись, а губы раскрылись, обнажив острые зубы.

Это… это была улыбка?

– С днем рождения, – продолжил он. – Я… я принес тебе подарок.

Он откинул полу плаща, но темная ткань будто поглотила свет. Я не смогла разглядеть ничего в черных глубинах.

– Может, выйдем на улицу? – предложил он, и его голос чуть дрогнул.

Я удивленно застыла. Он что, смущался? Этот грозный, огромный, всемогущий бог? Смущался? Из-за меня? Мне снова стало смешно. Кто я такая? Никто. И зовут меня никак. И все же я знала, что он волновался. Он был не уверен. Он задал вопрос, а не отдал приказ.

Бог Устрашающего Конца стоял передо мной и нервно переминался с ноги на ногу. О чем ему беспокоиться? Неужели он думал, что я откажусь? Неужели и вправду считал, что я стану спорить с богом?

– Да, крестный, – сказала я, но не сдвинулась с места. Я ждала, что он выйдет во двор первым. При всей браваде, бурлящей у меня в крови, я не смогла бы сделать первый шаг, не смогла бы протиснуться мимо него, в пугающей близости от его плаща цвета безлунной ночи, от его тонкой, странно вытянутой фигуры.

Кажется, он уловил мою нерешительность и вышел из сарая, на мгновение заполнив собой узкий дверной проем, загородив солнечный свет. Будто вызвав маленькое затмение.

Только тогда я вспомнила о маме. Она была жутко бледной, ее лицо отливало болезненной желтизной, на лбу блестели бисеринки пота.

– Мама, с тобой все в порядке? – спросила я, чувствуя, как меня разрывает на части. Мне хотелось подойти к ней, положить руку на лоб, убедиться, что с ней все в порядке – хотя и было очевидно, что ей очень плохо, – но ноги сами понесли меня к выходу.

– Я… – Ее щеки надулись, будто ее сейчас стошнит, и я задумалась, сколько виски она выпила за это утро.

– Хейзел?

Неуверенность в голосе крестного подстегнула меня.

– Пойдем, мама, – позвала я и выскользнула наружу вслед за богом Устрашающего Конца.

Он стоял во дворе. Черное пятно на фоне белого белья, развешанного на веревке. Большой плащ полностью скрывал его фигуру, но мне показалось, что его плечи сгорблены, словно он ждал от меня резких слов или даже удара. Между нами повисло неловкое, тягостное молчание, а потом его глаза – странные, красные с серебром – засияли. Он вспомнил, что у него для меня кое-что есть.

– Твой подарок, – сказал он, будто напоминая не только мне, но и себе.

Он запустил руку за пазуху и достал крошечную шкатулку, обтянутую бархатом нежно-сиреневого цвета, самого красивого оттенка на свете. Как легкий туман над лавандовым полем в пасмурное весеннее утро, когда земля наконец прогрелась и в воздухе пахнет сладостью и свежестью.

– Я… я не знал, что́ тебе нравится, – почти виновато проговорил он. – Но подумал, что такого у тебя точно нет.

Я открыла шкатулку. Сокровище, спрятанное внутри, заискрилось в лучах солнца, и я не смогла сдержать радостного крика.

– Это ожерелье, – пояснил он, хотя в этом и не было необходимости. – Золотое. Возможно, слишком нарядное для девочки десяти лет, но…

– Мне двенадцать, – поправила я и провела кончиком пальца по тонкой цепочке. Ни у мамы, ни у старших сестер никогда не было украшений столь искусной работы. Посередине цепочки висел маленький камень, оплетенный тончайшей золотой сеткой. Очень яркий, блестящий, он будто светился, переливаясь то зеленым, то желтым.

– Мне он напоминает твои глаза, – признался крестный, и его голос наполнился нежностью. – Говорят, что у новорожденных младенцев синие глаза, но когда я впервые увидел тебя…

Он замолчал и тихо откашлялся, и тут я услышала, как из сарая выходит мама.

– Что там у тебя, Хейзел? – спросила она, приближаясь ко мне на нетвердых ногах.

– Ожерелье. – Я обернулась, чтобы показать ей подарок.

Мама схватила шкатулку, оцарапав мне руку. Она не заметила, как я поморщилась от боли.

– Ты принес это ребенку? – Она уставилась на моего крестного, и ее взгляд сделался острым и злым.

– Не просто ребенку. – Он отобрал у нее шкатулку, достал ожерелье и надел его мне на шею. – А моей девочке.

– Значит, твоей, – отозвалась она, и в ее голосе было что-то такое, от чего в воздухе между ними разлилось напряжение, как перед грозой. Надо мной словно сгустились незримые черные тучи, и меня придавило к земле тягостное предчувствие.

Крестный ничего не ответил, лишь склонил голову набок, глядя на маму с интересом. Сейчас он напоминал мне Берти, когда тот видел в кустах у реки зеленую ящерку или змею. Берти сразу забывал обо всем и разглядывал находку с завороженным любопытством, пытаясь понять, как устроено это крошечное существо. Именно так бог Устрашающего Конца смотрел на мою маму. Словно она была из тех зверьков, которых обычно не замечаешь, но если случайно заметишь, то поразишься их восхитительной странности.

От его пристальной сосредоточенности у меня внутри все дрожало, как струны скрипки под неумелым смычком. Есть что-то неправильное и тревожное, когда бог смотрит на смертных с таким безраздельным вниманием.

– Да, моей, – наконец произнес он через силу.

– Если так, где же ты был все это время? Все эти годы? Ты собирался забрать ее сразу, еще младенцем. Ты приходил к нам в тот день, когда она родилась, а потом просто… фьють… – Мама взмахнула рукой, изображая, как что-то уносится прочь, и едва не уронила бутылку.

Мое сердце бешено заколотилось где-то в горле. Ее дерзость меня потрясла, но я надеялась, что он ей ответит. Это были те вопросы, над которыми я билась много лет. Когда он вернется за мной? Почему не забрал меня сразу?

– Я вернулся, – сказал он, но не стал ничего объяснять.

Мама презрительно хмыкнула:

– И что нам с того? Она почти взрослая. Мы растили ее. Вместо тебя. Мы заботились о ней, одевали, кормили. Делали все, что обещал сделать ты. Все, за что обещал заплатить.

Я невольно поморщилась. Ее голос был жестким, исполненным злости и осуждения. Словно она обращалась не к богу, а к деревенскому мяснику, который пытался подсунуть ей тухлое мясо.

Я ждала, что сейчас он обрушит на нас свой гнев. Молнии вспыхнут, земля задрожит и разверзнется, поглотив нас. Но ничего не случилось. Мой крестный только кивнул, медленно и задумчиво:

– Да, наверное. И во сколько бы ты оценила ваши усилия и заботу?

Мама недоверчиво усмехнулась:

– Чего?

– Сколько денег, по твоим расчетам, стоила вам Хейзел все эти годы? Ты же этого хочешь, как я понимаю? Чтобы я расплатился. Возместил убытки. Ну давай. Называй цену. Во сколько вам обошлись первые десять… двенадцать лет… – поправился он, быстро взглянув на меня своими странными красными глазами, отливающими серебром, – жизни Хейзел?

Мама рассеянно обвела взглядом двор:

– Я… я не могу сказать…

Крестный обратился ко мне:

– Как ты сама думаешь, Хейзел, какова справедливая цена?

У меня пересохло во рту, ужас встал в горле колючим комом. Мне казалось, что сердце вот-вот разорвется на две половинки. На чьей я стороне? На стороне мамы, которая пусть и не любя, но все-таки вырастила меня, или на стороне крестного, обещавшего, что он позаботится обо мне, и исчезнувшего на двенадцать лет?

– Я… не знаю. – Я беспомощно посмотрел на маму, но она этого не заметила.

– Пяти золотых монет будет достаточно? – спросил он, повернувшись к ней. – В год? По пять золотых за каждый? Итого шестьдесят. Этого хватит?

– Шестьдесят золотых? – повторила моя мать. Ее взгляд сделался острым и цепким. Она резко вдохнула, и воздух со свистом прорвался сквозь щель между ее кривоватыми передними зубами. – Ты не шутишь?

Бог Устрашающего Конца щелкнул пальцами – и с неба посыпались золотые монеты, возникнув из воздуха.

– Как ты верно заметила, я тебе должен. А долги следует отдавать. Так что, пожалуй, удвоим плату. – С неба посыпалось еще больше монет. – Или даже утроим. – Еще один щелчок пальцами – и золото пролилось дождем маме под ноги. – Тебе этого хватит? По-твоему, это хорошая плата за содержание и заботу о собственной дочери, твоей плоти и крови?

В глубине души мне хотелось, чтобы мама сказала «нет». Хотелось, чтобы она сказала, что передумала меня отдавать, что никакие деньги на свете не облегчат боль матери от разлуки с ребенком. Я затаила дыхание. Я ждала и надеялась.

После мучительной паузы мама кивнула.

– Хорошо, – произнес он и протянул мне руку.

У него были странные пальцы, длинные, с множеством суставов. Они изгибались под невозможными углами, как ветви скрюченных старых деревьев в глубине леса.

– Пойдем, Хейзел, – сказал он так, словно мы собирались на послеобеденную прогулку. Словно я не уходила из дома, где останется моя прежняя жизнь: все, что я знала, все, в чем не сомневалась, какими бы горькими и болезненными ни были порой эти знания.

Я оглянулась на маму. Конечно, она не даст мне уйти. Конечно, она станет протестовать. Она никогда не отпустит меня с незнакомцем, пусть и богом, почитаемым в наших краях.

– Ступай, Хейзел, – сказала она. – Ты всегда знала, что этот день настанет.

Разве я знала? Мне постоянно об этом твердили. Каждый год родители сокрушались и проклинали судьбу, потому что мой крестный опять не пришел, чтобы выполнить обещание. И с каждым годом эта история становилась все менее правдоподобной, превращаясь в семейную легенду, в рассказ о событии, которого ждут, но вряд ли дождутся.

Я спросила у крестного:

– Куда мы идем?

– Домой.

Мои ноги сделали предательский шаг назад, в сторону дома, который никогда не был моим. Сердце забилось так часто, что в груди стало тесно, и я испугалась, что не смогу сделать вдох.

– К нам домой, – пояснил крестный.

Я попыталась заглянуть ему за спину, словно могла увидеть то место, которое он назвал нашим домом.

– Далеко нам идти?

– Далеко, – произнес он, и его голос стал мягче. – И все же путь не займет и секунды.

Он поднял руку, и я шагнула к нему, испугавшись, что он щелкнет своими ужасными пальцами и я не успею ему помешать.

– Погоди, – почти крикнула я. – Мне… мне нужно собрать вещи.

Его взгляд метнулся не к дому у меня за спиной, а к сараю. Он знал, что все мои вещи хранятся там. Он знал, что я сплю в хлеву. Меня обдало жаркой волной стыда.

– Все, что тебе будет нужно, мы найдем на месте. А теперь нам пора. – Крестный снова протянул мне руку.

Нам пора. Мне стало по-настоящему страшно. Я никогда не бывала вдали от дома. Не дальше деревенского рынка. Не дальше избушки Селесты Алари в чаще Гравьенского леса.

Годами я представляла, как начну новую жизнь где-нибудь далеко-далеко. Но теперь, когда новая жизнь начиналась, я вдруг осознала с пронзительной ясностью, как сильно привязана к нашему крохотному участку земли. Я еще не ушла, но уже тосковала по прежней жизни. По нашему домику посреди леса, по семье, где меня презирали и не замечали.

– Мое одеяло, – сказала я, ухватившись за это оправдание. Мне требовалось больше времени, чтобы подумать. Чтобы разобраться в своих сомнениях и тревогах. Перед глазами заплясали черные точки, и мне показалось, что меня сейчас вырвет. – Которое ты мне подарил. Я не… Я не хочу оставлять его здесь.

Он щелкнул пальцами, и я не успела и глазом моргнуть, как у него в руках оказалось мое потрепанное бархатное одеяло. Он оглядел изношенную ткань, обратив внимание на дыры, которые я пыталась заштопать, и пятна, которые не смогла отстирать. Было понятно, что одеяло совсем старое и что им пользовались постоянно. Оно истерлось и потускнело, а от былого священного блеска не осталось и следа.

Крестный провел пальцем по линии моих неуклюжих стежков. Его двухцветные глаза оставались непроницаемы.

– Что-то еще? – наконец спросил он.

Я чувствовала, что теряю контроль над происходящим. Моя прошлая жизнь ускользает, как песчинки, которые неумолимые волны уносят обратно в море.

– Можно мне… можно попрощаться? – Мое горло сжалось, его будто набили опилками, которые перекрыли доступ воздуха. Я не могла сделать вдох. Мои губы дрожали от напряжения.

– Прощайся, Хейзел, – разрешил он и кивнул в сторону моей матери.

– И с остальными! Папа и Реми ушли на охоту. Можно мне попрощаться и с ними тоже?

Крестный нахмурился, размышляя.

– Ты еще с ними увидишься, – наконец сказал он, придумав, как меня утешить.

– Увижусь?

Мне и в голову не приходило, что я с ними увижусь. Что захочу с ними увидеться. Но теперь… Когда крестный сказал, что мне можно будет вернуться, в моем сердце затеплился лучик надежды и мой уход из дома больше не казался чем-то пугающим и необратимым, как раньше.

Он опять улыбнулся, и солнечный свет блеснул на его зубах, отчего они стали казаться еще острее.

– Я не забираю тебя навсегда. – Он издал звук, похожий на смех. – В мои планы это не входит.

– Планы, – повторила я. – Мне никогда не рассказывали о твоих планах.

– С сегодняшнего дня все изменится, – пообещал крестный и галантно предложил мне локоть, будто он был придворным кавалером, а я знатной дамой в изысканном платье. – Ну что, пойдем?

Я кивнула, почувствовав себя чуть счастливее. Я ухожу, но вернусь.

– Скоро увидимся, мама, – сказала я и взяла крестного под локоть. Его черный плащ, словно сотканный из теней – а на самом деле из тончайшей шерсти, – был очень мягким. – Я… я тебя люблю.

Мама посмотрела на меня пустыми глазами и коротко кивнула, принимая мою любовь, но не проявляя ответной.

– Не стойте, мадам. Собирайте монеты, – обратился к ней мой крестный с насмешливой учтивостью. – В конце концов, вы заслужили их.

Без стыда и смущения мама упала на колени и принялась собирать золотые монеты в грязный фартук. Их звон казался слишком веселым, неподходящим для этой минуты.

– Ты готова? – спросил у меня крестный.

Я уставилась на маму, мысленно умоляя ее посмотреть на меня. Сказать что-нибудь на прощание. Хоть что-нибудь. Но она была занята монетами, стремясь, чтобы ни один золотой кругляшок не ускользнул от ее внимания.

Любовь, которую я ощущала несколько мгновений назад, застыла в моем сердце льдинкой. Она была крошечной, как пшеничное зернышко, но острой, как иголка.

Я кивнула:

– Готова.

Крепче прижав мою руку локтем, мой крестный, бог смерти, щелкнул пальцами, и мы рухнули в пустоту.

Все закончилось так же резко, как началось. Бешеный вихрь неожиданно унялся, и я чуть не упала. Бог Устрашающего Конца подхватил меня, помогая устоять на ногах.

– Я же сказал, что мы доберемся в мгновение ока. – В его голосе слышался смех.

Наконец я осмелилась открыть глаза и… задохнулась от изумления.

– Где мы… что это за место?

Мы очутились в долине, с трех сторон окруженной грозными скалами, такими высокими, что казалось, они упираются в черное небо, сливаясь с ним. Гладкий камень отливал мягким блеском и напоминал затемненное стекло.

Здесь даже свет был другим. Над нами раскинулось ночное небо, вокруг высились черные скалы, но я видела все очень четко, до мельчайших деталей, как в ясный летний день. Я и не знала, что у теней может быть столько оттенков и форм.

И только крестный был почти неразличим в окружении теней. Пятно черноты на черном фоне. Лишь когда в небе сверкали молнии, я видела их отражения в его глазах, зажигавшихся неземным блеском. Глаза крестного напоминали светящиеся в темноте глаза кошек, которые по ночам приходили в амбар и охотились на мышей. Я их жутко боялась, когда была совсем маленькой. Мне казалось, что это не кошки, а ночные кошмары, которые только и ждут, когда я усну, и тогда они усядутся мне на грудь и высосут из меня жизнь.

– Это Междуместье.

– Междуместье, – повторила я эхом и обвела темную долину взглядом. – И что это значит?

– Место, лежащее между.

– Между чем?

Уголки его губ поднялись в странном подобии улыбки.

– Между всем. Между здесь и там. – Он указал на скалу слева и на скалу справа. – Между жизнью и смертью. – Он указал на другие скалы, будто эти понятия были реальными местами, существующими в пространстве. – Между твоим миром… – Он указал на утес у меня за спиной, а затем оглянулся через плечо. – И моим.

– Там… там живут боги?

Я прищурилась, пытаясь разглядеть вершину утеса, который он назвал своим миром, но ее закрывали грозовые тучи.

– Некоторые из них. – Крестный подмигнул мне.

Я огляделась по сторонам, медленно поворачиваясь на месте. Здесь не было ничего: ни деревьев, ни кустов, ни травы. Никакой даже самой скудной растительности, никакой живности. Только бесплодные, голые скалы. Черный камень. У меня защемило в груди.

Гравьенский лес был суровым и неприветливым местом. Там водились медведи крупнее, чем лошадь, и стаи свирепых волков, там росли ягоды и грибы, аппетитные с виду, но ядовитые настолько, что человек мог умереть даже от крошечного кусочка.

Но здесь… Здесь не было вообще ничего. Ни проблеска зелени, ни искорки жизни. Здесь был только он, мой крестный. Нестареющий, вечный. Я даже не знала, есть ли у него сердце. Наверное, нет. Зачем богу сердце?

Ощущение пронзительного одиночества охватило меня, как невидимая рука, сжавшаяся в кулак.

– Ты здесь живешь? – спросила я, пытаясь поймать его взгляд. Мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его глаза.

– Насколько кто-то из нас живет где бы то ни было, да.

– Совсем один?

– Не один, – поправил он, и я вновь оглядела каменную долину в надежде, что что-то упустила. – Уже не один. – Не привыкший к проявлениям нежности, он неловко погладил меня по плечу. – Теперь у меня есть ты.

– Э-э…

Крестный нахмурился и окинул взглядом долину.

– Хотя теперь я понимаю, что это, возможно, не лучшее место для девочки. Здесь как-то…

– Пусто? – подсказала я и удивилась, услышав, как он рассмеялся.

Его смех был густым баритоном, пряным и теплым, как яблочный сидр со специями. Такого смеха не ожидаешь услышать от бога Устрашающего Конца.

– Да, наверное, для тебя так и есть. Но это поправимо. Просто скажи, что тебе нужно, и я сделаю все, как ты хочешь.

Я поджала губы, ошеломленная властью, внезапно данной мне крестным. Никто никогда не спрашивал, чего я хочу. Иногда отец кричал: «Хочешь, чтобы я надрал тебе уши?» Но это совсем другое.

Я все же решилась и тихо проговорила:

– Может быть… дерево?

На лице бога смерти промелькнуло искреннее удивление.

– Дерево?

Я кивнула.

– Какое именно?

Я пожала плечами.

– Не знаю… Я видела только деревья, которые растут в нашем лесу. Ели, сосны, ольху. Они очень красивые, но… – Я с трудом подбирала слова. Внезапно во мне поселился голод. Но не потому, что за событиями этого дня я пропустила завтрак и обед. Это был голод иного свойства. Мне хотелось чего-то большего. Чего-то, что не увидишь в Гравьенском лесу. Чего-то нового. Необычного.

– Значит, ты любишь зелень.

Он говорил тем голосом, каким говорят взрослые, не привыкшие общаться с детьми, поскольку дети им неинтересны. Обычно меня раздражал такой тон, но у крестного он звучал мило и трогательно. Разумеется, богу Устрашающего Конца нет необходимости упражняться в искусстве приятной беседы.

– Да, – сказала я так, будто открыла ему секрет.

Он опять рассмеялся:

– В таком случае, милая Хейзел, смотри. Я надеюсь, тебе понравится.

Он указал на выступ в ближайшей скале. Сначала не произошло ничего, и я ощутила укол горького разочарования. Может, даже бог Устрашающего Конца не всесилен.

Но вскоре на гладком, как стекло, камне что-то шевельнулось. Зеленый побег пробился сквозь базальтовую поверхность, ломая камень, поднимаясь все выше, превращаясь из тоненького стебля в дерево, обрастая корой, выпуская ветки и листья. Дерево поднялось выше меня, выше крестного, заполняя пространство над нами пышным лиственным пологом. Его широкие листья отливали глянцевым блеском, и я задохнулась от восхищения, когда среди зелени начали появляться цветы. Не мелкие цветочки бледно-пастельных тонов, как на наших лугах, а яркие, дерзкие и большие – шире моей ладони. Они распускались, как пышные юбки танцующих женщин, ослепительно-розовые и такие красивые, что у меня перехватило дыхание. Я никогда в жизни не видела столь насыщенного оттенка. Он был теплым, волшебным, неистовым… И я подумала, сколько же чудес лежит за пределами Гравьенского леса, сколько дивных открытий готовит мне мир. Я вновь ощутила пронзительный голод.

Когда дерево завершило рост, оно легко встряхнулось, словно сбрасывая усталость, и замерло в безмятежном покое.

– Тебе нравится? – спросил крестный с волнением в голосе.

– Я в жизни не видела такой красоты. – Я вскарабкалась на каменный выступ, чтобы рассмотреть дерево вблизи. – Как оно называется?

Он пожал плечами:

– Оно единственное в своем роде. Как ты его назовешь?

Я привстала на цыпочки и потянулась к цветку, но, услышав эти слова, резко отдернула руку.

– В каком смысле?

– Я пытался придумать что-то такое, что тебе точно понравится, и… – Он пошевелил пальцами.

Я посмотрела на темный ствол, на переплетение ветвей.

– Это дерево… Оно такое одно в целом свете?

– Да, – подтвердил он, довольный своим творением.

Я задохнулась, будто мне в грудь ударило тараном.

– Ему одиноко.

Мои слова повисли в воздухе жалобным эхом. Я знала, что значит быть одинокой. Не похожей на братьев и сестер. Избранной богом, но им же и брошенной. Отличающейся от других. Не такой. Не способной вписаться в любое пространство, которое занимаешь.

Его взгляд смягчился, словно он понял мою боль.

– Мы сейчас это исправим, – пообещал он и щелкнул пальцами. Один, два, три. Столько раз, что хватило на рощу, чтобы первому дереву никогда не было одиноко.

Когда он закончил, ближайший к нам склон превратился в цветущий сад с дивными оттенками розового и зеленого. Цветы трепетали на легком ветру, поднятом крестным. Он был как художник, сотворивший прекрасную картину на чистом холсте.

– Настоящее волшебство, – прошептала я и закружилась на месте, раскинув руки. Мне хотелось плясать от радости. Хотелось запечатлеть в памяти каждую деталь этой невероятно прекрасной рощи, которую крестный создал для меня.

– Это не волшебство, – сказал он.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким резким и жестким голосом. Я удивленно застыла и обернулась к нему.

– Сила, – пояснил он. – Это разные вещи, разве не ясно?

Нет, не ясно. Я не сталкивалась прежде с волшебством и не представляла, что значит обладать силой. Для меня не было разницы между силой и волшебством. И то и другое не про меня. Что-то далекое, недостижимое, запредельное.

Крестный огляделся по сторонам и уселся на валун.

Его черный плащ распластался по черному камню, растекся темным ночным туманом. Он сделал мне знак присоединиться к нему, и я подчинились, пусть и неохотно.

– Волшебство – это ничто. Игры разума, ловкость рук. Нечто поверхностное, механическое. Да, оно требует определенного уровня мастерства, но это навык, который при должном старании может развить в себе любой. – Крестный протянул руку, и я чуть не свалилась с камня, когда он вытащил у меня из-за уха золотую монету. – Видишь? Монета всегда была где-то здесь. – Он зажал золотой кругляшок между пальцами и ловко спрятал его в ладони.

– И ты дал моей маме такие же спрятанные монеты? – Я отобрала у него золотой и попыталась повторить фокус.

Он ненадолго задумался и сказал:

– Да и нет.

– Тогда я, наверное, не понимаю, – честно призналась я, пробуя спрятать монету в ладони. У меня ничего не получалось. Каждый раз, когда я пыталась вынуть монету из воздуха, она вылетала из моей поднятой руки и с громким звоном падала на землю.

– Я не создавал эти монеты, они уже существовали. Но я и не прятал их в рукаве или в карманах. – Он развел руки в стороны, его плащ всколыхнулся и опал мягкими складками.

– Хотя под таким большим плащом можно было бы спрятать все, что захочешь, – заметила я, и он рассмеялся.

– Да, Хейзел. Так и есть.

Я помахала монетой у него перед носом.

– Если это волшебство… – я постаралась произнести это слово так же пренебрежительно, как крестный, – то что тогда это? – Я кивнула в сторону рощи.

– Сила. Настоящая сила. Созидание. – Он протянул руку, и из его ладони пробился зеленый побег. Не дерево, нет. Цветок. На тонком стебле развернулись широкие листья, будто натертые воском. Лепестки были темно-лиловыми и напоминали по форме перевернутый колокольчик. – И разрушение.

Цветок завял, его листья и лепестки почернели, свернулись засохшими трубочками и рассыпались в пыль.

– Этого цветка не было нигде в мире, пока я его не создал. И его снова не стало, когда я своей волей отменил его существование.

– По-моему, это и есть волшебство. – Я провела кончиком пальца по его ладони. Пыль от исчезнувшего цветка, неразличимая на его коже, окрасила мой палец черным, словно я испачкала его в саже.

– Наверное, так и должно быть для смертных, – согласился крестный. – Впрочем, мы еще обсудим этот вопрос.

– Правда?

Я посмотрела на рощу мерцающих розовых деревьев и попыталась представить новую жизнь в этом невероятном волшебном месте, вместе с крестным – с темным богом. Что ждет меня? Как все обернется?

Он ласково улыбнулся:

– Да. Видишь ли, Хейзел, у меня есть для тебя еще один подарок.

– Как ожерелье? – уточнила я, глядя на его руки. В них не было ни шкатулки, ни свертка, но я уже знала, что бог Устрашающего Конца не подчиняется в дарении подарков общепринятым правилам.

– Совсем не как ожерелье.

И вот тогда крестный впервые рассказал мне о той ночи, когда он пришел с предложением к моим родителям. О той ночи, когда они согласились отдать меня. О той ночи, когда они от меня отказались.

Его рассказ отличался от версии, которую я слышала раньше. В его версии он был героем, пришедшим спасти еще не родившуюся малышку – меня, с изумлением поняла я, – от жизни в семье, где она никому не нужна. От родителей, которым все равно, выживет она или умрет.

Я не знала, что до него в наш дом приходили другие боги. Не знала, что мои родители были настолько смелы – или настолько глупы, что наверняка ближе к истине, – чтобы им отказать.

Когда он закончил рассказ, у меня в голове все смешалось, и мы еще долго сидели в молчании. Он, наверное, ждал, что я что-то скажу, а я пыталась распутать клубок мыслей. Я болтала ногами, стуча каблуками по камню, и этот стук помогал мне сосредоточиться. Я размышляла над тем, что услышала. Обдумывала слова, которые он сказал.

– Что именно ты говорил, чтобы убедить моего отца? – наконец спросила я. У меня пересохло во рту, и я хотела попросить стакан воды, но почему-то боялась. Рядом с ним – с темным богом, моим крестным – я вдруг с пронзительной ясностью осознала свою смертность. Я такая же хрупкая, слабая и беззащитная, как цветок, выросший у него на ладони, и меня так же легко раздавить.

Он склонил голову набок, не понимая, к чему я клоню.

– Ты рассказал, что предлагала родителям богиня Священного Первоначала и что предлагали Разделенные боги… чем они обещали меня одарить, что готовили для меня в будущем. А что обещал ты?

Он сидел неподвижно, будто каменная горгулья на крыше храма, но я заметила, как дернулось его горло, когда он сглотнул.

– Ну… – начал он. – Это и есть тот подарок, который я для тебя приготовил.

– Подарок, который не ожерелье, – уточнила я, пытаясь доискаться до смысла его слов.

Крестный загадочно улыбнулся:

– Который лучше любого ожерелья. – Он протянул руку, будто хотел погладить меня по щеке, и этот жест был наполнен удивительной нежностью, в которой никто бы не заподозрил устрашающего бога смерти. Но я не хотела, чтобы он ко мне прикасался, и он это почувствовал и убрал руку. Его взгляд наполнился пониманием. – Я сказал этому глупому охотнику: «Отдай ее мне, и она никогда не узнает ни голода, ни нужды. Позволь мне стать ее крестным отцом, и сроки жизни будут отмерены ей полной мерой. Она познает секреты и тайны Вселенной. Она станет великой целительницей, величайшей из всех, кого знала земля. Я одарю ее силой сдерживать многие болезни и хвори и даже меня самого».

Я наморщила лоб, пытаясь понять, что означают эти ослепительные обещания.

– И… и что это значит?

Он рассмеялся:

– Ты, моя милая Хейзел, моя крестница, станешь врачеей.

Я моргнула, не уверенная, что расслышала правильно.

– Врачеей?

Он кивнул.

– Но это… это так… Ты уверен?

Крестный издал тихий смешок:

– Каждый должен так или иначе найти свой путь в этом мире, Хейзел. Тебе не нравится лекарское ремесло?

Я покачала головой, не зная, как выразить словами смятение.

– Нет. Вовсе нет… На самом деле я хорошо разбираюсь в лекарственных растениях и знаю, как делать целебные мази, чаи и настойки.

– Конечно, ты знаешь. – Он улыбнулся, оставив меня гадать, откуда во мне таланты к целительству.

– Просто ты… ты же бог Устрашающего Конца. Зачем тебе… – Я осеклась и прикусила губу. Мне хотелось, чтобы он понял сам. Чтобы не пришлось произносить это вслух. – Зачем тебе нужно, чтобы кто-то лечил больных и они исцелялись? Разве ты… разве ты не хочешь, чтобы мы умирали?

Его смех прокатился волной среди черных скал.

– Неужели смертные так плохо думают обо мне? – Он вытер с уголка глаза слезинку смеха. – Я не хочу, чтобы все умирали. Просто… смерть – это часть жизненного пути, разве нет? Равновесие. Если было начало – рождение, значит, должен быть и конец, то есть я. Понимаешь?

Я пожала плечами:

– Людям это видится иначе.

– Да, наверное, ты права, – задумчиво произнес он. – Тем не менее это правда. Если ты спросишь богиню Священного Первоначала, она скажет тебе то же самое.

– Я увижу богиню Священного Первоначала? – спросила я с разгоревшимся интересом. – Мне будет можно с ней поговорить?

– Когда-нибудь да, – ответил он. – Когда ты освоишься. Когда начнешь обучение.

– Обучение?

– Всем целителям следует изучить анатомию, физиологию, химию и ботанику. Они должны понимать, как работает человеческий организм, какие в нем могут возникнуть неполадки и как их исправить. – Он пристально посмотрел на меня. Его красные с серебряным глаза стали огромными, как у совы. – Ты бы пошла к лекарю, который ничего этого не знает?

Я поморщилась:

– Конечно, нет. Но мне кажется… это так сложно.

– Да, будет сложно. Но ведь ты не из тех, кто пугается трудностей, да? К тому же… – хитро прищурился он, – на этом пути тебе поможет мой второй подарок. Ты станешь великой целительницей, Хейзел. Очень сильной. Лучшей из всех в королевстве. Может, и во всем мире. Ты будешь лечить принцев и их невест. Короли будут знать твое имя и призывать тебя, если вдруг столкнутся с болезнью.

– Правда?

Его слова всколыхнули во мне странное, незнакомое чувство. Оно жгло меня изнутри, заставляя выпрямить спину и расправить плечи. Чувство, похожее на… честолюбие.

Я представила, как делаю все, о чем говорил крестный. Я желала такой судьбы, и это желание походило на жгучий, острый голод. Мне не терпелось скорее приступить к обучению, доказать, что я тоже на что-то способна, доказать близким – родителям, – что я не никчемная, как они думали. Я могу приносить пользу людям, я действительно чего-то стою.

– Ты правда думаешь, что я смогу? – спросила я, и мое сердце наполнилось неудержимым восторгом, будоражащим кровь. Это был очень важный момент. Решалась моя судьба.

– Сможешь, – твердо проговорил крестный. – С моей помощью.

Он поднял руку и, помедлив долю секунды, положил ладонь мне на лоб. Мне вспомнились празднества в Рубуле, когда жрицы богини Священного Первоначала шествовали по улицам и одаряли детей благословением. Мои братья и сестры получали эти благословения из года в год, но я – никогда. Однажды жрица богини рождения потянулась и ко мне, но мама непочтительно оттолкнула ее руку в храмовых татуировках и рявкнула: «Дура! Этот ребенок обещан другому богу. Ей не нужно благословение твоей богини».

Рука крестного лежала у меня на лбу приятной тяжестью, и теперь я поняла, что, несмотря на стыд и смущение, которыми тогда отозвались во мне резкие мамины слова, она была права: я действительно обещана другому богу. Богу Устрашающего Конца. Я принадлежала ему всем своим существом. Все во мне тянулось к нему, ведь мы были связаны судьбой.

Когда он заговорил, его слова гулко отдались в моей груди, отпечатались на костях, проникли в каждую клеточку тела и остались там навсегда.

– Я даю тебе дар проницательности, Хейзел Трепа́, силу зреть в самую суть. Отныне ты будешь знать, что беспокоит больного и как лучше его излечить. Твои руки целительницы принесут облегчение недужным, продлевая и улучшая их жизнь. Твое имя будут произносить с благоговением и трепетом. Ты обретешь признание, славу, все, чего пожелаешь, благодаря этому дару. Моему дару тебе. Ты будешь пользоваться этим даром всю долгую и счастливую жизнь.

Он убрал руку, и я ощутила болезненную пустоту на том месте, где раньше лежала его ладонь. Мне так не хватало ласковых прикосновений. В нашей семье не приветствовались проявления нежности. Я и не помнила, когда меня обнимали в последний раз. Наверное, когда с нами был Берти. Самый добрый, открытый и ласковый из нас, он никогда не стеснялся объятий.

– Трепа́? – переспросила я, сдерживая мысли о брате.

Моя фамилия была Лафитэ.

– Ты больше не принадлежишь той семье, – объяснил он. – У тебя началась новая жизнь.

– Я не чувствую себя как-то по-новому, – призналась я после долгой паузы.

Я прислушалась к себе. Ждала, что сейчас у меня в голове блеснет искра осознанности. Между нами с крестным произошло что-то важное. Возможно, самое важное в моей жизни, но теперь, когда те мгновения миновали, я не ощущала в себе никаких изменений. Я была просто… собой.

Он улыбнулся мне с отеческой гордостью, к которой примешивалась доля озорного веселья. Странное сочетание.

– Так и должно быть. Помнишь монету?

Я кивнула.

– Она уже где-то существовала. Просто нужен был кто-то, кто знает, как ее найти. – Его глаза сверкали, словно кровавые рубины. – У тебя всегда был этот дар, Хейзел. Он был с тобою еще до того, как ты родилась. Он течет в твоих жилах, вплетен в твои кости. Тебе лишь нужен был знающий человек…

– Знающий бог, – уточнила я с робкой улыбкой.

Он улыбнулся:

– Знающий бог… который откроет его в тебе.

– Получается, я – монета, – медленно проговорила я. – А ты – волшебник.

Он кивнул. Я выгнула бровь:

– Значит, это волшебство.

Он рассмеялся, запрокинув голову к небу. Я смотрела на него и удивлялась. Как странно. Я, обычная девочка Хейзел Трепа́ – мне нужно еще привыкнуть к новой фамилии, – самая младшая и нелюбимая в семье, вдруг оказалась в волшебной стране под названием Междуместье и рассмешила бога смерти.

– Да, – подтвердил он, отсмеявшись. – И нет. Но на сегодня… да.

Он махнул рукой в сторону рощи. Со склона посыпались камни и начали собираться вместе. Прямо у меня на глазах в роще вырос дом.

Он был крошечным, как раз для девочки моего роста. Я с изумлением наблюдала, как оконные проемы затягиваются витражными стеклами. Сверху выросла крыша, благоухая свежей соломой. Из крыши пробилась труба. И из нее пошел дым. Резная деревянная дверь с окошком в виде полумесяца распахнулась, приглашая меня войти.

– А теперь, Хейзел, я вынужден тебя покинуть, – сказал крестный. – У меня есть обязательства и дела, не терпящие отлагательства, и я уверен, что тебе не терпится…

– Ты меня бросишь? – Я спрыгнула с валуна, на котором сидела. – Совсем одну?

Я обвела взглядом окружавшие нас черные скалы:

– Ты… ты не можешь уйти и оставить меня одну.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением:

– Здесь все твое. Я создал этот дом для тебя. В нем есть все, что тебе может понадобиться.

– Но здесь никого нет.

– Тебе нужно общество? – Он склонил голову набок. – Как я понял, ты и раньше спала одна. В сарае.

– Ну… да.

– Думаю, в доме тебе будет гораздо удобнее… да и пахнет там лучше. – Его глаза загорелись, будто он вспомнил о чем-то важном. – Твое одеяло. – Он протянул его мне. – Что ж, теперь у тебя точно есть все, что нужно.

– Но… а вдруг со мной что-то случится, пока тебя не будет? Вдруг я… – Я замолчала на полуслове и вновь обвела взглядом скалистую долину, представляя опасности, которые могут подстерегать ребенка в этом странном, уединенном месте.

Крестный нахмурился:

– Хейзел, я же пообещал, что ты будешь жить долго и счастливо. Неужели ты думаешь, что я не сумею защитить тебя от беды?

Я поежилась под его пристальным взглядом.

– Нет, не думаю. Просто… Тебя долго не будет?

Мне так не хотелось, чтобы он уходил!

– Трудно сказать… Но не волнуйся. В доме много еды. И я хочу, чтобы ты начала читать книги… Ты же умеешь читать?

Я робко кивнула.

– Вот и славно. Прочитай сколько сможешь, и мы все обсудим, когда я вернусь. Хорошо?

Я прикусила губу, понимая, что спорить бессмысленно.

Крестный поднялся на ноги:

– До встречи, Хейзел.

Он пошел прочь.

– Подожди! – крикнула я.

Он замер на месте и обернулся.

– Ты… ты не сказал, как мне тебя называть. Бог Устрашающего Конца? Крестный?

Он задумался.

– Да уж, как обращение это не звучит. Называй меня… Меррик. Да. Меррик.

Я проглотила комок, вставший в горле. Я знала, что мне не удержать крестного. Сам воздух в Междуместье будто сгустился и потемнел. Оставалось лишь надеяться, что в моем новом доме есть лампы и свечи.

– До свидания, Меррик. Но ты же вернешься?

Он улыбнулся. Его темная фигура растворялась во мраке, одна чернота перетекала в другую.

– Я вернусь, – пообещал он и исчез.

Комната была маленькой, но казалась просторной. Она представляла одно жилое пространство, части которого как бы перетекали друг в друга. Кровать сбоку от очага. С другой стороны – мягкое кресло, занимавшее почти половину крошечной кухни с высоким деревянным столом, предназначенным и для работы, и для еды.

В центре стола стоял торт к моему дню рождения. Совсем небольшой – по размеру как раз для моего одинокого праздничного застолья, – но украшенный по-королевски. Я в жизни не видела такого красивого торта. Золотистая карамельная паутинка накрывала бледно-розовую глазурь, а вокруг основания располагались засахаренные цветы. Такой торт жалко есть – это же произведение искусства! – но я заметила вилку с серебряной ручкой, лежащую рядом с фарфоровым блюдцем, и поняла, что его здесь оставили для того, чтобы я его съела.

Первый кусочек был сплошной сладостью. Впервые в жизни я ела подобный десерт: легкий, воздушный, с густым сахарным послевкусием, напоминавшим мне мамин розовый сад. Я взяла еще кусочек, заинтригованная, но не уверенная, что мне понравился вкус. Я ела торт и рассматривала новый дом.

На кухонных полках стояли глиняные горшки, кастрюли, чайник и одна тарелка, чашка и набор столовых приборов. Это был повод задуматься, собирался ли Меррик обедать со мной. Что едят боги и едят ли вообще?

Я повернулась спиной к кухне, скользнула взглядом по водяному насосу и раковине. В дальнем углу стояла медная ванна – невероятная роскошь по сравнению с жестяной лоханью, которой наше семейство пользовалось по очереди утром в день посещения храма, – и небольшой шкаф. Я подошла к нему, открыла дверцу и ахнула.

Платья и юбки, сарафаны и блузки, ночные рубашки, плащи и накидки – все из лучшей, тончайшей материи. Мягкая шерсть таких ярких цветов, о которых я и не мечтала. Саржа и маркизет, собранные в безупречные складки. Хлопок с красивым цветочным узором. Аккуратная вышивка. Крошечные гребешки настоящего кружева. Пышные оборки и шелковые петельки. На нижней полке стояли в ряд башмаки: черные, коричневые, светло-серые и одна пара из тонкой кожи ярко-красного цвета. Все блестело, как новое. Без единого пятнышка или потертости. И я была абсолютно уверена, что эти вещи будут мне впору.

Я сняла с вешалки ночную рубашку кремового цвета, положила ее на кровать и принялась любоваться. У меня никогда не было ночной рубашки. Дома я спала в том же платье, в котором ходила весь день, а когда оно становилось совсем грязным, меняла его на другое, чередуя три своих платья.

Но эта рубашка… Невероятная красота! Тонкая, мягкая, почти прозрачная ткань. Окантовка из вышитых роз и плюща. Ночное платье, достойное принцессы. И оно было моим.

Мне захотелось немедленно сбросить с себя старую рваную юбку и обвисшие чулки. Надеть эту рубашку. Закружиться по комнате, чтобы широкий подол развевался, как купол из пышного безе. Рассмеяться над тем, какой удивительный оборот приняла моя жизнь.

Но тут я увидела книги на тумбочке. И на полу у кровати. Я медленно повернулась и еще раз оглядела комнату. Книги были повсюду: большие книги и маленькие, книги, переплетенные в кожу, просто стопки бумажных листов, скрепленных друг с другом клеем и нитками. Буквы из золоченой фольги искрились на переплетах и корешках в свете каминного огня. Некоторые тома и вовсе не имели названий. Здесь были учебники и трактаты, руководства и своды инструкций. Я взяла толстую книгу – первую, которая попалась мне под руку, – пролистала несколько страниц, и у меня свело живот.

Это оказался учебник по анатомии с разноцветными иллюстрациями и диаграммами. Поперечнополосатые мышцы, раскрашенные в зловещие оттенки алого и багрового. Человеческий глаз в разрезе. Какие-то непонятные волнистые линии, сплетенные в клубок. При мысли, что все это находится у меня внутри, мне стало дурно. Я с трудом справилась с тошнотой и сто раз пожалела, что съела торт.

Я захлопнула жуткий учебник и огляделась по сторонам, пытаясь понять, сколько здесь книг. Начала считать, но вскоре сбилась. Неужели крестный – Меррик, мысленно поправила я себя, – всерьез полагает, что я прочту эти книги, и не просто прочту, но смогу их понять, а потом еще и обсудить с ним?!

В комнате вдруг стало тесно. Будто каждое слово на каждой странице в каждой из этих бесчисленных книг обрело физическое воплощение и встало передо мной, настойчиво требуя к себе внимания. Мне показалось, они рушатся на меня грузом чернил и смыслов. Громоздятся, как камни, все выше и выше. Стена, башня, гора идей.

Она была слишком высокой, эта гора знаний. Такая громада не выдержала собственной тяжести. Камни срывались с вершины, катились вниз, увлекали за собой другие, превращаясь в неудержимую лавину, которая неслась на меня, а я ничего не могла сделать – только ошеломленно смотреть на приближавшуюся гибель. Мне не спастись. Эта лавина накроет меня, погребет под собой и расплющит в лепешку. Мне в жизни не прочитать столько книг. В меня не вместится столько знаний. Это несправедливо. Это так…

У меня слипались глаза. Здесь, в Междуместье, время двигалось странно. Пару часов назад я занималась обычными утренними делами, а теперь мне казалось, что настала глубокая ночь. У меня не осталось сил бороться с сонливостью. Не было сил тревожиться и удивляться. Только дойти до кровати и рухнуть на мягкую перину, которую сотворил для меня Меррик. Что я и сделала.

Я погрузилась в нее словно в облако и подумала: вот бы хорошо, если бы эти роскошные пуховые перья поглотили меня целиком. Я не нашла в себе сил переодеться в ночную рубашку. Не смогла даже забраться под одеяло. Я только укрылась своим бархатным одеялом, смутно осознавая, что оно стало чище и новее после того, как побывало в руках у Меррика. Пятен не было и в помине, как и заплат, и коряво заштопанных прорех.

Я закрыла глаза и пожелала всем сердцем, чтобы то же произошло и со мной.

Я резко села и ахнула, вспомнив все, что случилось вчера. По крайней мере, я думала, что вчера.

Междуместье по-прежнему было окрашено в серые и черные тона. Молнии плясали среди грозных туч, освещая пространство вспышками, но ни одна не ударила в землю.

После долгих лет ожидания крестный все-таки пришел за мной. Забрал к себе. Привел сюда. Щедро осыпал подарками: ожерелье, деревья, дом, обещания прекрасного будущего. Может, не совсем того будущего, которое я выбрала бы для себя, если бы могла. Но мне было лишь двенадцать лет – мне, бедной девчонке из бедной семьи, – и та будущность, которую уготовил мне Меррик, была лучше всего, на что я смела надеяться, если бы осталась в Гравьенском лесу вместе с родителями.

Я моргнула. Мои родители. Вчера я ни разу не вспомнила о них, поглощенная впечатлениями от Междуместья. Но теперь, в тишине нового может-быть-утра, я задумалась, что сейчас делают мама и папа, что происходит дома. Я все ждала, когда же во мне шевельнется грусть – первым предвестием тоски по дому, – но никакой грусти не ощутила. Мне вспомнилась, как мама ползала по земле, жадно сгребая золотые монеты. Она даже не взглянула на меня. Даже не попрощалась. Это было обидно и задело сильнее, чем мне бы хотелось.

Я встала в кровати и обвела взглядом свой маленький дом. Меррик не уточнил, когда вернется, и я не знала, чем мне заняться. Как провести первый день на новом месте.

Мое внимание привлекла медная ванна, и я вдруг осознала, что от меня плохо пахнет: грязными сальными волосами, кислым потом. Казалось, этот противный запах заполняет всю комнату. Я и не помнила, когда в последний раз принимала ванну, и мне вдруг отчаянно захотелось смыть с себя следы прошлой жизни. Растереться мочалкой, пока верхний слой кожи не счистится вместе с моим прежним «я», а потом все стечет в слив и исчезнет навсегда.

На кухне был кран с ручным насосом, и я принялась за работу: наполняла ведро за ведром, нагревала их на огне, а кипяток выливала в ванну. Я сняла грязное вонючее платье и старые чулки и бросила их в горящий камин. Теперь я буду носить ту одежду, которую для меня создал Меррик. Мне больше никогда не придется ходить в затасканных обносках, доставшихся мне от старших сестер.

В ванне было достаточно места, чтобы вытянуться в полный рост и скользнуть под воду, что я и делала, когда мыла голову и терла себя жесткой мочалкой. Наконец моя кожа сделалась чистой и гладкой, как морской камушек. Я сидела в воде, пока она окончательно не остыла. Пока я не покрылась мурашками, пока пальцы на руках и ногах не сморщились, как чернослив.

Завернувшись в мягкое банное полотенце, я подошла к шкафу, изучила его содержимое и выбрала платье из желтой саржи. Воротник украшала искусная вышивка: крошечные белые маргаритки. Меня поразило, как тщательно Меррик продумал каждую мелочь, каждую деталь моей новой жизни в Междуместье. Меня поразила его невероятная щедрость. Ему было необязательно создавать для меня столько красивых нарядов. И пуховую перину, и такое количество подушек и покрывал. Меня осчастливила бы даже малая доля того, что он мне подарил. Но он осыпал меня дарами.

На завтрак я поджарила хлеб и сделала бутерброд с толстым ломтиком темно-оранжевого сыра, который нашла в холодильном ларе. Спешить было некуда. Устроившись в кресле, я медленно ела и размышляла, чем сегодня заняться.

Краем глаза я заметила движение в дальнем углу, но, когда посмотрела в ту сторону, там было тихо. Ничто не шевелилось. Но вдруг что-то прошелестело в другом углу.

Я знала, что, кроме меня, здесь никого нет. Ни в доме, ни во всем Междуместье.

А потом… Что-то мелькнуло на самой границе моего поля зрения, так что я уловила движение, но не смогла разглядеть, что его создает. Я напряглась, вслушиваясь в тишину. Что это? Может быть, мыши?

Мыши меня не пугали. В этом странном, таинственном мире, где я оказалась совсем одна, мне бы не помешала компания, пусть даже усатая и покрытая мехом.

За спиной послышался едва различимый шорох. Я стремительно обернулась и успела заметить, как шевельнулась одна из книг. Я удивленно моргнула. У меня на глазах книга открылась. Зашелестели страницы, словно их перелистывала чья-то невидимая рука, и остановились на первой главе. Оглядевшись по сторонам, я заметила, что многие книги тоже лежали открытыми, словно приглашая меня приступить к чтению, как велел крестный.

Я отвернулась от них. Мне не хотелось разглядывать пугающие картинки. Не хотелось забивать себе голову мудреными словами вроде «термопунктура», «трепанация» и «абсцесс». Мне нравилось помогать старой знахарке в лесу, нравилось слушать ее наставления, когда лучше всего собирать эхинацею – под светом новой осенней луны, когда корни напитаны силой, – но у меня не было желания учиться по книгам. Где столько длинных незнакомых слов. Без наставника. Без объяснений.

Я решила выйти из дома. Возможно, деревья, наколдованные Мерриком, обладают целительной магией, которую я смогу продемонстрировать ему позже. Но как только я взялась за дверную ручку – восьмиугольник из граненого зеленого стекла, чистого, как горный хрусталь, – снаружи поднялся ветер, пронесся по черной долине, просвистел мимо моего домика, так что в окнах задрожали стекла. От его воя у меня заложило уши, а по спине пробежала дрожь.

Я отдернула руку от двери, и буря вмиг улеглась. Я прищурилась, снова взялась за ручку и рывком распахнула дверь. Дождь хлынул внезапно. Колючие холодные капли летели мне в лицо, жалили, словно сердитые осы. Волей-неволей пришлось закрыть дверь, да еще и налечь на нее всем весом, чтобы преодолеть сопротивление ветра. Буря тут же затихла.

Я в третий раз потянулась к дверной ручке, но застыла, ощутив силу неудержимой стихии, которая затаилась снаружи и готовилась снова обрушиться на меня, если я попытаюсь выйти из дома. Я убрала руку.

– Ладно, – сказала я вслух, уверенная, что крестный меня услышит, где бы он сейчас ни был. – Понятно.

С сердитым вздохом я плюхнулась в кресло и схватила первую попавшуюся книгу. «Трактат об особенностях человеческой анатомии». Я устроилась поудобнее, перекинула ноги через подлокотник, открыла книгу и начала читать.

Я читала несколько часов. Пока у меня не онемело тело. Пока онемение не сменилось покалыванием. Пока строчки не начали сливаться, а слова не утратили смысл. Лишь тогда я поднялась, потянулась и пошла искать медицинский словарь, который видела вечером накануне.

Словарь быстро нашелся. Я изучила незнакомые слова, которые мне было трудно даже произнести, не то чтобы понять их значение, и снова открыла анатомический трактат. Я решила перечитать его еще раз и попробовать разобраться, что к чему.

Я читала внимательно, вдумчиво, постоянно сверяясь со словарем, и постепенно – очень постепенно – сложный текст начал обретать смысл, превращаясь во что-то такое, что я могла бы запомнить, уложить в голове, объяснить и, самое главное, применить в деле. Я отложила книгу только тогда, когда у меня в животе заурчало так громко, что мое внимание отвлеклось от трактата.

Часов в доме не было, и в отсутствие солнца – за окнами царила бесконечная ночь – я не могла даже примерно сказать, сколько сейчас времени.

Но я проголодалась и села обедать. В холодильном ларе нашлась тарелка с нарезанной ветчиной, которую я не заметила раньше. Я сделала себе бутерброд. Здесь никто не следил за моими манерами, никто не кричал и не бил по рукам, и я макала бутерброд прямо в горшок с горчицей, упиваясь свободой делать то, что захочется, и брать все, что вздумается, не считаясь ни с чем, кроме собственного удовольствия.

Горчица была ярко-желтой, густой, с мягкими зернышками, которые застревали между зубами. Не горчица, а наслаждение.

Не в силах остановиться, я съела два бутерброда. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой сытой. Набитый живот округлился и выпирал даже больше подвздошных костей. Я с восхищением провела по нему липкими пальцами, испачкав красивое платье.

– Ilium, – пробормотала я, вспомнив ученое название подвздошных костей. Я узнала его из анатомической книги и была очень довольна, что сумела запомнить.

Я провела рукой вниз по ноге, мысленно перечисляя кости, о которых узнала сегодня. Дойдя до последней фаланги большого пальца, я проделала то же самое с рукой, проговаривая путь от ключицы и акромиона к плечевой кости, локтевой кости, пястным костям и фалангам.

У меня получилось. Я все запомнила. Мне не терпелось рассказать Меррику о своих успехах. Я сидела на кухне, барабанила пальцами по столу и гадала, когда он вернется.

– Наверное, скоро, – сказала я, просто чтобы разбить тишину.

На кухонном столе высилась стопка книг, и я прочитала названия на корешках. Наиболее интересной мне показалась третья сверху: «Дурные болезни и медицинское вмешательство». Значит, ее и возьмем. Я не сомневалась, что, если попробую выйти на послеобеденную прогулку, снаружи снова поднимется буря и разрушит все планы, кроме тех, которые наметил для меня Меррик.

Я наполнила чайник водой и поставила его кипятиться над огнем, горящим без дров. Потом села в кресло, открыла книгу и начала читать.

Я вздрогнула и проснулась. И снова не сразу сообразила, где я и что со мной произошло. Во рту было сухо и неприятно. Язык будто покрылся налетом.

Который час? По ощущениям, было поздно. Глухая ночь, когда положено спать в постели, а не дремать в кресле. Сколько же я проспала? Сколько времени вообще я здесь пробыла?

Меррик оставил меня вчера вечером, и я легла спать. Трудно следить за временем без часов, но я не сомневалась, что спала крепко и долго. Часов десять, не меньше. Или даже двенадцать. Возможно, еще больше. Потом ванна, завтрак, усердное чтение, обед. Снова чтение. Час за часом. В одиночестве и тишине. Прошел как минимум день.

Почему Меррик еще не вернулся? Чем он сейчас занят? Чем вообще занимаются боги?

– Меррик, – тихо позвала я, надеясь, что он услышит.

Ничего не произошло. Никто не ответил.

– Меррик, – позвала я чуть громче и, поборов нерешительность, добавила: – Крестный.

Я подошла к окну и прищурилась, вглядываясь в темноту. Я никого не увидела, но это ничего не значит, ведь так?

Нас учили, что боги всегда где-то рядом, наблюдают и судят своим высшим судом. Нас учили молиться богам – всем богам, – говорили, что они всегда слушают, что они слышат. Так где же Меррик? Почему он не слышит?

Пытаясь справиться с нарастающим беспокойством, я убеждала себя, что он мне не так уж и нужен. Я меня есть еда, крыша над головой, теплый дом. Я ни в чем не нуждаюсь. Он хорошо обо мне позаботился.

Но тогда почему при одной мысли, что Меррик ушел и забыл обо мне, мне делалось дурно и горькая желчь подступала к горлу?

Я понимала, что мои страхи нелепы. Он не забрал бы меня из семьи, не привел бы в Междуместье, не создал бы замечательный дом и остальные чудесные вещи – платья, книги, деревья – лишь для того, чтобы потом меня бросить. Я его крестница. Он столько для меня сделал, подтвердив, что я для него что-то значу, что он мной дорожит.

– Он меня не забыл, – проговорила я.

Это казалось логичным и правильным.

– Ты уверена, что не забыл? – прошелестел у меня в голове противный тоненький голос.

Он был таким реальным, что я испуганно огляделась по сторонам, проверяя, нет ли кого-то рядом.

– Уверена, – твердо произнесла я, пытаясь прогнать гадкую мысль. Конечно, это всего лишь мысль. Я здесь одна, а значит, и голос у меня в голове не что иное, как отзвук моих размышлений.

Мои мысли – я надеялась, что это только мысли, – надо мной насмехались.

– Он забыл.

– Не забыл. – Я испугалась, что схожу с ума.

– Один раз он тебя уже бросил.

Я промолчала, не зная, что возразить. Он действительно меня бросил. Когда я была совсем маленькой и нуждалась в нем больше всего. Он появился и сразу ушел. И лишь через долгих двенадцать лет вспомнил, что надо вернуться.

Я поднялась на ноги и чуть не упала. Мышцы одеревенели от недостатка привычной нагрузки. Впервые в жизни я провела день в праздности и безделье, практически неподвижно – разве что перелистывала страницы да подносила ко рту чашку с чаем. Мышцы болели, но вовсе не так, как болят после тяжелой работы, и у меня вдруг мелькнула страшная мысль, что я проспала в кресле гораздо дольше, чем мне представлялось. У меня возникло чувство, что я оказалась в пограничном пространстве, где время бежит стремительно и его прошло слишком много. Меррик отсутствовал не один день, а годы, века, тысячелетия. Я уже не девчонка двенадцати лет, юная, легкая и проворная. Я стала старухой, древней, вечной. В этот миг что-то сломалось в моем сознании.

Я поняла, что мне трудно дышать. Грудь будто сдавило невидимым обручем. Это давление все нарастало. Казалось, еще немного – и мои глаза выскочат из орбит.

– Костных орбит, также именуемых глазными впадинами, или глазницами, – пробормотала я себе под нос, и эта фраза из трактата по анатомии, выученная несколько часов назад, подействовала как волшебное заклинание. Паника отступила, и я снова могла дышать, думать и слышать что-то еще, кроме грохота крови в ушах.

Я не позволю ему так со мной обращаться. Он не будет держать меня здесь, в этом доме, как в плену, да еще и указывать, что делать. Я не безвольный автомат, который безропотно выполняет любые приказы. Я его крестница, и мне надоело, что со мной не считаются.

Без дальнейших раздумий я распахнула дверь и шагнула навстречу буре, которая поднялась, как я и ожидала. Ветер выл. Дождь хлестал.

Если Меррик наколдовал бури, чтобы заставить меня слушаться, то пусть узнает, что они меня не остановят. Я вышла под дождь. И мгновенно промокла до нитки. Я не ожидала, что ливень окажется таким холодным. Холоднее теплых весенних дождей, которые уже начали поливать Гравьенский лес.

Я дрожала от озноба, но не повернула назад. Я вошла в рощу цветущих деревьев, наблюдая, как в небе сверкают молнии, бьют между тучами, опаляют их яркими вспышками, но не могут ударить в землю.

Ветер метался в ветвях у меня над головой, выл и рычал, и мне сразу вспомнились страшные истории, которые Реми рассказывал у очага долгими зимними вечерами: истории о лугару, людях-оборотнях, которые в полнолуние превращаются в свирепых волков, вечно голодных и жадных до человеческой крови.

– Я все равно вышла из дома! – Я повысила голос, стараясь перекричать рев ветра и грохот ливня. Мне хотелось заявить о своем бунте как можно громче, чтобы Меррик услышал. – Я не позволю тебе запереть меня и забыть о моем существовании еще на двенадцать лет!

Ветер растрепал мои косы. Он хлестал меня по лицу, резал глаза. Я дрожала от холода. Тело покрылось гусиной кожей. Зубы стучали. Я наверняка подхвачу воспаление легких. Но мне было все равно.

– Я не боюсь! – крикнула я. – Слышишь, Меррик? Я не боюсь!

– Какая забавная смертная мелюзга, – прошипел незнакомый зловещий голос.

В прошлый раз, в доме, у меня получилось убедить себя, что голос, который я слышала в голове, – это мои мысли. Но сейчас все было иначе. Со мной говорил кто-то. Внезапно я разглядела среди теней чью-то фигуру. Здесь. Рядом со мной. В роще.

Сверкнула молния, и я различила лицо. Расколотое лицо многих богов, делящих одно тело.

– Не боишься? А надо бы.

Облаченные в сияющие многослойные одежды из золоченого полотна, они были не такими высокими, как Меррик, но все же выше любого из смертных. Грозная фигура на фоне серых теней Междуместья. Хотя сейчас мне явились лишь двое главных богов – Благодать и Раздор, всем было известно, что это тело населяет бессчетное множество богов случая и удачи. И у Благодати, и у Раздора была своя пара рук, чтобы делать что вздумается независимо друг от друга, а часто и противодействуя. Эти четыре руки на одном теле напоминали гигантских волчьих пауков, обитавших среди бурелома в Гравьенском лесу. Но лицо у них было одно на двоих, разделенное точно посередине, чтобы каждому богу досталась половина.

Благодать, воплощение доброты, потянулась ко мне, а Раздор склонил голову набок, пристально изучая меня голубым глазом, холодным как лед. Глаза обоих богов – пугающе странные, без зрачков – мерцали потусторонним сиянием. Их интерес вспыхнул и сразу пропал.

– Он в самом деле привел ее сюда, – произнесли они хором. Их голоса прозвучали красиво и слаженно, и мне представились листья, подхваченные бурлящим потоком.

– Нет, ты посмотри, что он для нее сотворил, – добавил кто-то из них, и я знала, что это Раздор. Хотя и сама не смогла бы объяснить, откуда мне это известно.

Они покачали головой. Благодать потянулась к ветке и сорвала цветок.

– Да, у каждого свои причуды, – задумчиво проговорила она, и я так и не поняла, что она имела в виду: деревья или меня.

– Вы… вы знаете, где сейчас Меррик? – спросила я, поднимая смиренно склоненную голову, чтобы лучше их рассмотреть. Я подтянула одно колено к груди, уткнулась в него подбородком и замерла в ожидании ответа.

– Меррик? – отозвались они эхом и повернулись в сторону дома. Их движения были текучими, плавными, медленными, как во сне. Их грация завораживала, и я чувствовала, как меня тянет к ним будто в трансе. Я забыла о влажной одежде, липнущей к телу, о промокших насквозь волосах, о холодной базальтовой тверди, болезненно вдавившейся в ноги. Я смотрела только на них, Разделенных богов.

– Он велел, чтобы ты называла его Мерриком? – уточнила Благодать.

– И его здесь нет? – спросил Раздор едва его сестра закончила говорить. – Он ушел и оставил тебя одну? Снова?

Я кивнула, и боги рассмеялись.

– Ты даже не представляешь, малышка смертная, какой могла быть твоя жизнь, если бы твои родители не оказались глупцами. – Благодать сокрушенно качнула головой. – Ты знала, что мы пришли за тобой первыми?

– Не первыми, – поправил ее Раздор, вновь едва дождавшись, когда она договорит. – Не совсем.

Мне было трудно сосредоточиться на разговоре, их реплики перекрывали друг друга, слова двоились, и смысл ускользал. У меня заложило уши, как бывает глубоко под водой. Звуки стали приглушенными и нечеткими.

Благодать дернула уголком губ:

– Да. Не первыми. Не совсем. И тем не менее. – Она задумчиво покрутила в руке цветок, сорванный с дерева. – Сколькими благами я могла бы тебя одарить!

Раздор выразительно выгнул бровь:

– Да, сестрица. Ты сняла слова прямо у меня с языка.

Я осмелилась спросить:

– Почему вы хотели меня забрать? И Меррик? И богиня Священного Первоначала? Я не понимаю… зачем богу смертный ребенок?

– Не всякий ребенок, – произнес Раздор нараспев. – Тринадцатое дитя.

– Ты разве не знаешь, какие вы редкие? – удивилась Благодать. – Какие ценные?

– Какие сильные, – добавил Раздор, сверкнув льдистым глазом. – Человеку, рожденному тринадцатым ребенком, подвластно то, что неподвластно даже богам. Он воздействует на смертный мир своей силой, которая больше подходит… – Он замолчал и задумался, мечтательно глядя вдаль. Когда я решила, что продолжения не последует, он махнул рукой, будто отгоняя приставучую муху, и завершил фразу: – Больше подходит для смертных дел. Я знаю, как распорядился бы тобою, но… как ты его называешь? Меррик? Меррик. – Он хмыкнул. – Я совершенно не представляю…

– Мы совершенно не представляем, – поправила его Благодать, и ее голос слился с голосом брата. Два тона соединились в один в едва уловимом диссонансе. Мне вспомнился «двойной» голос жрицы, которая забрала у нас Берти.

– …что уготовил тебе старый добрый Меррик.

– Он сказал, что я стану целительницей. – Мне самой не понравилось, как прозвучали эти слова. Жалко и неубедительно, как детский лепет. Разделенные боги уставились на меня, по-совиному вывернув шею, и я пожалела, что заговорила об этом.

– Целительницей? – переспросила Благодать. – Как восхитительно. Как…

– Странно, – закончил за нее Раздор. – Очень странно.

Хотя я была с ними согласна, мне не хотелось произносить это вслух. Казалось, что тем самым я предала бы Меррика.

– Было бы любопытно понаблюдать за развитием событий. Да, братец?

Раздор запрокинул голову, вглядываясь в кроны высоких деревьев.

– Деревья в Междуместье, – пробормотал он. – Поистине странно.

– Вы знаете, где он сейчас? – спросила я, пытаясь вернуть разговор к чему-то конкретному и полезному мне. – И когда он вернется?

Благодать нахмурила бровь, изображая сожаление:

– Сложно сказать.

– В конце концов, – добавил Раздор низким бархатным голосом, – что для богов время? Ничто!

– Просто… он оставил меня одну, и мне кажется, он не хотел, чтобы я выходила из дома, но я больше не могла оставаться внутри, взаперти, и я…

– Так вот в чем дело. – Раздор подставил ладонь под дождь. – Представь, как мы удивились и даже, признаюсь, пришли в замешательство, когда наше вечернее уединение оказалось прервано столь досадной помехой. Буря, дождь, прочая суета. И почему? Потому что старина Меррик не сумел настоять на своем. – Он закатил глаз, но Благодать продолжала смотреть на меня в упор. – Сестрица, можно тебя попросить?

Она взмахнула рукой, и буря утихла. Трещина света рассекла пустоту, темнота расступилась, и над нами открылось ночное небо, но не черное, а залитое розовым сиянием. Лучи звездного света озарили пространство, окрасив его оттенками розового и лилового, все вокруг заискрилось радужными переливами. Созданные Мерриком деревья замерцали, словно усыпанные мелкими блестками. Золотое сияние Разделенных богов сделалось ярче.

Я с изумлением уставилась на свои руки, которые тоже сверкали в волшебном свете.

Благодать улыбнулась довольной улыбкой:

– Поистине радость и благодать.

– Он оставил тебе указания? – поинтересовался Раздор. – Перед тем как уйти? Ты явно сделала что-то не так, если вызвала бурю.

– Он… он хотел, чтобы я читала.

– Читала? – с недоумением переспросила Благодать.

– Он оставил мне книги. Чтобы я училась.

– Так, значит, учись, – усмехнулся Раздор.

– Я… я училась, – пробормотала я, запинаясь на каждом слове. – Просто я… немного устала. Но прочитала почти две книги, – поспешно добавил я. Почему все, что я говорила этим богам, звучало глупо и по-детски?

– Две книги.

Мои достижения не произвели впечатления на Разделенных богов. Я вдруг поняла, что чувствует лягушка, когда цапля хватает ее и готовится съесть.

Я сглотнула комок, вставший в горле:

– Это были большие и толстые книги.

– На месте Меррика я бы не возвращалась, пока моя подопечная не выполнит все, что я ей наказала, – заявила Благодать.

– Пока моя подопечная не выполнит в точности все, что я ей наказал, – поправил ее Раздор, снова с трудом дождавшись, когда она договорит.

– Но там много книг!

Боги пожали плечами, четыре руки приподнялись и опустились в слаженном ритме.

– Вы можете с ним связаться? – спросила я, решив испробовать новый подход. Я понимала, что говорю как ребенок, который пытается подольститься к взрослым, но не могла остановиться. – Можете передать от меня сообщение?

– Можем, – ответил Раздор.

– Мы можем все, – добавила Благодать, перекрывая голос брата.

– Но не станем, – произнесли они хором.

– У Меррика на тебя свои планы, и нас они не касаются, – сказала Благодать и подняла голову к небу, залитому розовым светом. – Но теперь у тебя будет хотя бы приятная погода.

Раздор просиял своей половиной лица.

– Я бы советовал читать на открытом воздухе, – заметил он. – Впитывай этот божественный звездный свет, пока есть возможность.

Меня накрыло волной отчаяния.

– Читать на открытом воздухе? Это все, что вы мне предлагаете?

Они пожали плечами и пошли прочь.

– Подождите! – крикнула я. – Мой брат… Берти Лафитэ… он послушник в вашем храме в Рубуле. Он служит вам уже четыре года. Вы его знаете?

Раздор обернулся через плечо, так что я видела только его половину лица.

– Ты представляешь, сколько у нас жрецов и послушников? Всех не упомнишь.

– Его забрали в служение насильно, – призналась я. – Продали в храм, чтобы отец смог расплатиться с долгами. Он пришел к вам не добровольно.

– Скольких детей планируют сбыть богам твои любящие родители? – высказалась Благодать, оставаясь для меня невидимой.

– Я лишь хотела узнать… что с ним? Счастлив ли он?

Разделенные боги повернулись ко мне. Сначала телом и только потом головой и лицом. С разницей в долю секунды, но это была очень долгая доля секунды.

– Он служит нам, – произнесли они нараспев, и теперь к их голосам присоединились другие. Легион голосов, сотни и сотни. Все боги, населяющие это тело, заговорили одновременно. – Конечно, он счастлив. А как же иначе?

Я съежилась под тяжестью их пристального внимания. Их тело стало крупнее, чем прежде, – раздалось ввысь и вширь, словно чтобы вместить в себя все голоса. Я с ужасом наблюдала, как на их лицах и руках открываются десятки глаз и глядят на меня с подозрительностью, неприязнью, искренним любопытством или презрением. Сколько же богов заключено в этом теле?

– Возвращайся к занятиям, смертная. – Голосов было так много, что у меня разрывались барабанные перепонки. – Учись, как тебе велели. И благодари судьбу, что Меррик требует от тебя только чтения книг.

Разделенные боги исчезли в ослепительной розовой вспышке, и я снова осталась одна. Я сделала глубокий вдох. У меня тряслись руки, да я вся тряслась и ждала, что Разделенные боги вернутся и обрушат на меня свой гнев. Земля разверзнется и поглотит меня, небо затянется черными тучами и утопит меня в потоках дождя.

Но все оставалось тихо, ничего ужасного не произошло. В конце концов я поднялась и сделала единственное, что могла, – вернулась в дом, взяла книгу и уселась читать.

Розовый звездный свет, зажженный Благодатью, не тускнел и не гас, и, когда мне надоедало читать в кресле или сгорбившись за кухонным столом, я брала книги и выходила из дома. Расстилала бархатное одеяло под сенью цветущих деревьев и проводила день, изучая схемы костей и связок, сухожилий и мускулатуры. Прошло три месяца, четыре, пять. Полгода промчалось под шелест страниц.

Я думала, что Разделенные боги вернутся. Я надеялась, что им интересно, как продвигается моя учеба. Мне не терпелось похвастаться – перед ними, перед кем-то еще – своими успехами. Мне так хотелось, чтобы меня похвалили! Чтобы кто-то узнал, как старательно я занимаюсь.

Но моего списка учебной литературы было недостаточно, чтобы разжечь любопытство богов судьбы, и я по-прежнему оставалась одна. Прошло еще несколько месяцев.

Хотя я не страдала отсутствием аппетита и часто ела до болезненного растяжения желудка – просто потому, что могла, – запасы в кладовой никогда не кончались. Холодильный ларь всегда был полон до краев. Платья и юбки в шкафу сменялись по мере того, как я поправлялась, впервые в жизни набирая нормальный вес. Меррик даже откуда-то узнал о скачке роста, случившемся у меня на шестой месяц пребывания в Междуместье. Одежда всегда оставалась мне впору.

Я не только считала дни, но и следила за количеством прочитанных книг, расставляя их стопками по комнате наподобие маленьких башен. Иногда эти башни получались слишком высокими, опрокидывались посреди ночи и будили меня. Я просыпалась с радостной надеждой, что крестный наконец-то вернулся. Но нет.

Я продолжала читать, и в доме появлялись другие вещи, соотносимые с тем, что я изучала. Закончив книгу о домашних лечебных снадобьях из растений, которые можно найти на любом огороде, я вдруг обнаружила перед домом участок рыхлого чернозема, будто гладкий стекловидный базальт раскололся, обнажив скрытый под ним слой почвы.

Через несколько дней из земли проросли желтые и зеленые побеги. Некоторые растения я знала давно – у нас росли такие же, – а некоторые смогла опознать по изученным книгам, чем ужасно гордилась. Но было и много незнакомых.

Я собрала стопку справочников по ботанике и провела много дней, листая страницы, наблюдая за ростом растений и пытаясь их определить.

Мой аптекарский огород разрастался, а вместе с ним и моя коллекция инструментов. Ступки и пестики разных размеров выстроились на кухонных полках. Стеклянные флаконы с пробковыми затычками заполнили свободные ящики. Проснувшись однажды утром, я обнаружила на рабочем столе набор мензурок и колб. Пришла пора приступать к изготовлению целебных снадобий.

Я изучала рецепты чаев и мазей, постепенно обретая уверенность в собственных знаниях и навыках. Вскоре я начала менять старые рецепты и придумывать новые. Свои наблюдения я записывала в огромную конторскую книгу, которую однажды нашла на тумбочке у кровати.

Я читала и ухаживала за аптекарским огородом. Готовила отвары и мази, эликсиры и зелья. Я разговаривала с растениями, придумывала для них имена и характеры. Говорила за них смешными тоненькими голосами.

Я гадала, может ли одиночество свести человека с ума. Когда одиночество становилось особенно невыносимым, я скучала по своей семье и пыталась представить, что у них происходит и как им живется.

Когда я начала читать о хирургических операциях, в доме появились скальпели и ножи, а в холодильном ларе – окорока. Я практиковалась делать разрезы на окороках, пока мои руки не стали такими же твердыми и уверенными, как у настоящих хирургов. Когда голова уставала от чтения, я садилась за вышивание по канве с образцами, которые обнаружились в сундучке у меня под кроватью. Поначалу стежки получались кривыми, но со временем сделались ровными и аккуратными, такими крошечными, что их было почти не видно.

За три дня до моего тринадцатого дня рождения я взяла последнюю непрочитанную книгу. Она была толщиной почти в две моих ладони, пахла пылью и плесенью и оказалась учебником по малоизвестным хирургическим практикам с многочисленными подробными иллюстрациями: как поставить катетер или вскрыть закупоренный мочевой пузырь, как прижечь рану или удалить кусочек черепной коробки, чтобы добраться до мозга. Я несколько месяцев не притрагивалась к этой книге, с тех пор как открыла ее и увидела изображение длинного извивающегося червя, которого осторожно вытаскивают из язвы на коже. Мне тогда сделалось дурно и чуть не стошнило.

Но я знала, что Меррик не вернется, пока я не прочитаю все книги, которые он оставил мне. Все до единой. Поэтому я собрала волю в кулак, открыла жуткую книгу и начала читать.

К моему изумлению, это оказалось не так уж страшно. Я целый год изучала различные медицинские практики и теперь понимала, что хирургические операции никакое не варварство. Они помогают, а не вредят, исцеляют, а не калечат. Если мне когда-нибудь доведется делать операцию из этой книги, я могу спасти чью-то жизнь. Жизнь, висящую на волоске.

Эта мысль не придала мне уверенности. Наоборот. Я ловила себя на том, что украдкой поглядываю на свои руки и гадаю, справятся ли они с такой сложной задачей.

Но Меррик верил в меня, даже когда я в себя не верила. Меррик сказал, что у меня все получится, и, прожив год в доме, который он создал одной силой воли, я поняла, что его слово было важнее всего остального.

Я читала до поздней ночи и легла спать только тогда, когда у меня начали слипаться глаза и я испугалась, что из-за сонливости пропущу что-то важное.

Следующим утром за тостами с джемом я читала о способах трепанации черепа. Попивая послеобеденный чай, я изучала методы вскрытия и дренажа гнойных абсцессов. За ужином практиковалась на вареных яйцах вырезать катаракту из помутневшей роговицы.

В ту ночь мне снились кровь и костная ткань, но я спала крепко, проснулась бодрой и отдохнувшей, быстро позавтракала и снова села за учебу.

Весь следующий день я изучала обширный раздел, посвященный разрезам и хирургическим инструментам. Мне хотелось попробовать себя в деле, воссоздать те операции, о которых я читала, испытать все на собственном опыте: вот я растягиваю разрез, ощущаю под пальцами скользкие теплые внутренности пациента, откладываю инструменты и знаю, что хорошо справилась с работой. Впервые с тех пор, как Меррик привел меня в Междуместье, я мечтала стать целительницей. Не потому, что так хотел крестный, а потому, что так хотелось мне самой.

Проснувшись утром в свой день рождения – до конца книги оставалось всего три главы, – я решила устроить пикник. Завтрак на свежем воздухе. Деревья в роще уже отцветали, и лепестки сыпались с них дождем. Когда я дочитала последнюю страницу и почти с сожалением закрыла книгу, мне пришлось вытрясать из волос розовые лепестки, как конфетти на празднике в Рубуле.

Я перевернулась на спину и уставилась в сияющее небо. Мне было так хорошо! Хорошо, как никогда! Я смогла. Я сумела. Да, я потратила год, но прочитала все книги, которые мне оставил Меррик. Прочитала внимательно, вдумчиво, обращаясь к концепциям и идеям из предыдущих глав и томов. Как настоящий ученый. И хотя я никогда никого не лечила, у меня было чувство, что я справлюсь.

В животе заурчало. Я поднялась на ноги и потянулась, с удивлением думая, что теперь у меня будет куча свободного времени. День заискрился головокружительными возможностями.

Приготовлю обед, решила я, взяла в руки книгу и пошла вниз по склону в сторону дома. Потом прополю огород и, наверное, схожу на прогулку. И не прикоснусь ни к одной книге.

Я вошла в дом, что-то тихо напевая себе под нос. Я и не осознавала, что это за песня – та самая, которую каждый год пел мне Берти на мой день рождения, – пока не заметила на рабочем столе торт.

Это был невероятно изысканный торт. Многослойная башня, покрытая лавандовой глазурью и украшенная разноцветными сахарными кристаллами и съедобными фиалками. Крошечные золоченые свечи – ровно тринадцать – появились на нем и зажглись сами собой, когда я подошла к столу.

Я заметила Меррика, сидевшего в кресле у очага, только когда он откашлялся и сказал:

– С днем рождения, Хейзел.

Он улыбнулся, будто мы с ним расстались только вчера. Будто он не пропал на целый год.

– Да. Как раз вовремя, чтобы отпраздновать твой день рождения.

Я поспешила похвастаться:

– Я прочитала все книги. Все до единой. Как ты велел.

– Замечательно. – Меррик поднялся с кресла. Оно было для него слишком маленьким, и, когда он распрямился, у него хрустнули позвонки. – Ну что, попробуем торт?

– Торт? – удивленно повторила я. Я думала, он вернулся, чтобы проверить, усердно ли я занимаюсь, и обсудить то, чему я научилась.

Он кивнул, словно не замечая моего недоумения:

– Да. А потом мы пойдем.

– Пойдем?

Он улыбнулся, словно его забавляло мое замешательство. В уголках его глаз появились лукавые морщинки.

– Ты так и будешь повторять за мной, Хейзел?

Он взял с полки мою тарелку, на секунду нахмурился, сообразив, что она одна, а потом щелкнул пальцами, и на столе появились вторые тарелка и вилка.

– Видимо, я разучилась говорить. Я уже год разговариваю только с растениями. – Мне показалось, что я произнесла эти слова слишком резко, но Меррик ничего не заметил. Или не подал виду.

– Да, твой аптекарский огород! Меня поразило, как он разросся. – Меррик взял нож и собрался разрезать торт, но помедлил. – Ты будешь задувать свечи? Мне говорили, что у вас, людей, есть такая традиция.

Чувствуя нарастающее раздражение, я склонилась над тортом и задула все свечи с первого раза.

– Куда мы пойдем? – поинтересовалась я, нехотя принимая тарелку, которую протянул мне Меррик. На тарелке лежал большой кусок пышного бисквита, пропитанного вишневым компотом.

– Ешь, – приказал крестный и отправил в рот первый кусок. – Очень даже неплохо. Но вишни все-таки не сочетаются с лавандовой глазурью. С розовой наверняка будет лучше. Да, с розовой. – Он щелкнул пальцами, и глазурь на торте сменила цвет.

– Ты сказал, что мы куда-то пойдем, – пробормотала я с набитым ртом. Этот торт был слишком сладким. Как и тот, прошлогодний. – Куда?

Он моргнул, словно только сейчас услышал мой вопрос.

– К тебе домой, разумеется.

– Ко мне домой? – Я и правда начала чувствовать себя попугаем. – Ты отведешь меня домой?

Он кивнул.

– Ты отсылаешь меня обратно?

Тревога полоснула по сердцу, как остро заточенный хирургический скальпель. Я же сделала все, что он велел! Я честно старалась! Я даже сморщилась от напряжения, пытаясь понять, что сделала не так.

Меррик нахмурился:

– Отсылаю обратно? Нет, нет, нет. Не туда, не к родителям. Мы пойдем домой. К тебе домой. В твой новый дом, – уточнил он, но только запутал меня еще больше.

– Я думала, это мой дом. – Я обвела комнату рукой.

– Это был временный дом, – объяснил Меррик. – Мне требовалось убедиться, что у тебя будет возможность сосредоточиться. Чтобы ты научилась всему, чему нужно, и ничто тебя не отвлекало.

– А теперь?

– А теперь обучение закончилось, – заявил он, словно это было простейшее дело на свете. – Ты получила необходимые знания. Выросла и повзрослела. Пора приступать к настоящей работе. После торта, конечно.

– После торта. – Я отправила в рот еще кусок бисквита, почти не чувствуя его вкуса. – А где… где этот новый дом?

Крестный так и просиял:

– На прекрасном участке земли неподалеку от Алетуа. Тихая деревенская глушь. Поля, пастбища, овцы. Идеальное место, чтобы отточить мастерство.

– Я никогда не слышала об Алетуа. – Я собиралась сказать что-то другое, но с языка сорвались эти слова.

Я не задумывалась о том, что когда-нибудь мне придется покинуть Междуместье, хотя следовало догадаться об этом раньше. Меррик сказал, что я стану великой целительницей, а в этом пустынном пространстве на границе миров не было ни одного пациента, нуждавшегося в лечении.

– Там чудесно, – заверил меня крестный. – До столицы полдня езды. Само место тихое… милая деревенская глушь, но…

Я раздраженно воткнула вилку в кусок торта:

– Ты уже говорил.

– Да… наверное. – Он принялся давить вилкой на крошки бисквита, чтобы собрать их с тарелки.

Я изучала его лицо, высматривая изменения, которые могли произойти за год, пока мы не виделись. Но ничего не находила. Боги не старятся, запоздало поняла я.

– Чем ты занимался весь год?

– Работал. – Меррик отрезал себе еще кусок торта.

Как я узнала позже, он был немыслимым сладкоежкой.

– Какая работа может быть у богов? – спросила я, продолжая ломать вилкой кусок торта, пока густой вишневый сок не растекся по тарелке, так что она стала напоминать поле битвы.

Он усмехнулся:

– Я полагаю, божественная.

– И наверное, сложная, раз она отняла столько времени, – заметила я. – Тебя не было год.

– Да, но посмотри, как ты выросла! – воскликнул он, не обращая внимания на мой осуждающий тон. Его красно-серебряные глаза засияли гордостью. – Как минимум на пять дюймов! И волосы стали темнее, чем раньше.

– Здесь нет солнца, и они не выгорают. – Я отложила вилку, перестав притворяться, что собираюсь доедать торт.

– В Алетуа все будет иначе. Твой дом стоит в центре большой поляны. Там много окон, и солнечный свет льется отовсюду. Летом там прекрасно.

– Мой дом, – медленно проговорила я. – Не наш.

Меррик наморщил лоб, пытаясь понять, что меня беспокоит.

– Конечно, он только твой. Я приготовил его для тебя. Там все так, как ты любишь. Я жду не дождусь, когда ты его увидишь. Давай еще по кусочку и пойдем.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, пропустив мимо ушей его предложение съесть еще по кусочку. Я пододвинула к нему свою тарелку. Он пожал плечами и принялся доедать мой раскрошенный торт.

– Что именно, Хейзел? – Его вопрос прозвучал резко и чуть раздраженно: не то чтобы сердито, но с предостережением.

– Откуда ты знаешь, что все будет так, как я люблю? Ты меня совершенно не знаешь. У тебя не было времени меня узнать.

– Ты забываешь, с кем говоришь, смертная. – Его голос прогремел как гром, голос грозного всемогущего бога.

Я не дрогнула. Я не стану его бояться.

– Я говорю со своим крестным, который обещал моим родителям, что заберет к себе и позаботится обо мне, которого я не видела целый год, потому что он бросил меня одну в этом царстве бессмертных.

В доме потемнело. Грозные черные тучи затянули небо и закрыли сияющий звездный свет, который зажгла для меня Благодать.

Я расправила плечи, выпрямив спину. Я знала, что права, и не собиралась отступать. Меррик раздул ноздри.

– Вот уж не думал, что тебе было здесь настолько тяжело, – жестко проговорил он. – В собственном доме, а не в хлеву. В доме, где я тебя одевал и кормил лучше, чем ты могла мечтать. Где у тебя появилось время приобрести новые знания, изучить секреты и чудеса смертного тела. Да. Теперь я понимаю, как ты здесь страдала.

– Ты оставил меня одну! – крикнула я, хотя и не хотела этого говорить. Мой голос сорвался, от наплыва чувств у меня перехватило дыхание. Я сердито вытерла слезы, навернувшиеся на глаза. – Столько лет мне твердили, что однажды ты придешь за мной и заберешь к себе. Я думала, это значит, что мы будем вместе. Что ты всегда будешь рядом и у меня наконец появится настоящая семья. Ты говорил моим родителям, что я тебе нужна. А сам исчез и пришел за мной только через двенадцать лет. И сразу же бросил меня. На целый год. – Меня душили рыдания, я больше не могла говорить. Не в силах смотреть на него, я закрыла лицо руками, уткнулась в стол и заплакала.

О боги, как же я плакала! Крупные горячие слезы текли по щекам, лицо покраснело и сморщилось. Мои плечи тряслись от рыданий, а грудь будто раскалывалась пополам. Нос заложило, мне стало трудно дышать, мои горькие всхлипы превратились в жалкие потуги схватить ртом воздух.

Внезапно рядом со мной оказался Меррик. Его костлявая, как у скелета, рука гладила меня по спине, он пытался меня успокоить, унять мою боль и ярость.

– Я… я не знаю, что сказать, – произнес он с искренним недоумением. – Я не думал, что ты захочешь, чтобы я оставался рядом. Ты уже не ребенок, ты совсем взрослая девушка.

– Я ребенок! – всхлипнула я. – Была ребенком. Я была… – Я покачала головой, не уверенная ни в чем. Я уже много лет полагалась только на себя. Это сделало меня взрослой? Но я не чувствовала себя таковой. Всегда, сколько себя помнила, я считала себя никем и ничем, а сейчас и подавно. Мне было больно говорить, больно сдерживать чувства, рвущиеся изнутри. Я порывисто обняла Меррика и уткнулась залитым слезами лицом в его плащ. Я ощущала его твердое тело под мягкой тканью. Он был слишком худым и каким-то неправильным, словно состоял из углов, геометрия которых была недоступна моему человеческому разумению, и костей, не имевшихся в моем смертном скелете. Для могучего бога, наделенного силой за пределами воображения, его физическое воплощение в этом мире занимало не так уж много места.

После короткого замешательства Меррик обнял меня и прижал к себе. Я изливала свое горе, а он гладил меня по плечам, по голове и не говорил ничего, лишь издавал тихие звуки сочувствия и утешения.

Не знаю, сколько мы так просидели в обнимку, но в конце концов мои слезы иссякли. Я разомкнула объятия, выпрямилась и пошевелила плечами, разминая лопатки. Вытерла мокрую щеку тыльной стороной ладони. Мое лицо горело от стыда. Мне было страшно представить, что Меррик подумает об этой истерике, что он подумает обо мне.

Меррик смотрел на меня, и тревога, читавшаяся у него на лице, была заметна, как брызги крови на хирургической простыне.

– Прости меня, – произнесла я, пытаясь взять себя в руки. – Я не хотела… не хотела… – Я осеклась, сама не понимая, чего не хотела. Мне требовалось высвободить накопившиеся во мне чувства, чтобы Меррик узнал о моем горьком разочаровании. Чтобы понял, как сильно меня огорчило его отсутствие.

Он прочистил горло, и его тихий кашель прозвучал как шелест крыльев насекомых, трущихся друг о друга.

– Я должен перед тобой извиниться, Хейзел. Я… не думал, что ты захочешь, чтобы я остался с тобой. Что ты захочешь, чтобы я находился рядом.

Лишь по прошествии многих лет я поняла, что, говоря, как он раскаивается, он ни разу не произнес слова «прости».

– Ты мой крестный, – всхлипнула я. – Ты моя семья… Другой семьи у меня нет.

Он склонил голову набок, пристально глядя на меня. Его глаза казались ярче обычного. В них появился странный стеклянный блеск, словно он тоже готов был расплакаться.

– Семья, – эхом повторил он и протянул мне руку.

Я взяла его за руку, и, когда его длинные пальцы сомкнулись вокруг моей детской ладони, это напомнило церемонное рукопожатие, будто мы заключали договор. Я порывисто прильнула к нему и стиснула в отчаянных объятиях. Я больше не плакала. Не искала утешения для себя. Мне хотелось, чтобы он почувствовал, как сильно я в нем нуждаюсь, в странном крестном отце, которому меня обещали с рождения. Мне хотелось, чтобы он нуждался во мне не меньше, чем я в нем.

Он обнял меня, и у меня зашумело в ушах от внезапно поднявшегося ветра. Вокруг нас закружился стремительный вихрь, развевая мне волосы и превращая плащ Меррика в шквал черной ряби.

Крестный первым разомкнул объятия, отступил назад и дал мне возможность обрести равновесие. У меня заложило уши, и на секунду показалось, что все вокруг изменилось. Мой дом не такой, каким был. Комната слишком большая. Мебель не на своих местах.

Я моргнула и протерла глаза, уверенная, что ветер нанес в них песка. Сейчас я вычищу песок, и все станет как прежде. Но этого не произошло. Я изумленно огляделась по сторонам. Дело было не в том, что мебель стояла не на своих местах… Это оказалась другая мебель. В другой комнате.

– Где… где мы? – спросила я, повернувшись к Меррику.

Он улыбнулся:

– Мы дома.

Я еще раз оглядела комнату и с удивлением обнаружила двери, ведущие в другие помещения. Этот дом был гораздо больше прежнего, с высокими стропилами и мощными потолочными балками. Я уже представляла, как развешу на них пучки трав и цветов для сушки. Здесь было просторно. Много солнца и воздуха. Сквозь открытые окна лился солнечный свет. Тюлевые занавески колыхались под легким весенним ветерком. Я сделала глубокий вдох. В воздухе витал аромат свежевскопанной земли, распустившихся цветов и пьянящей смеси зеленых растений. В Междуместье не было подобных запахов, там вообще их не было. Мои органы чувств напряглись, переполненные изобилием впечатлений. Казалось, в моей крови вспыхивает фейерверк.

– Тебе нравится? – спросил Меррик, сцепив пальцы в замок.

Было заметно, что он волнуется. Переживает, что неправильно все понял и мне не понравился дом. Что мне здесь неприятно находиться, а значит, если брать шире, неприятен и он сам.

Я прошла в соседнюю комнату. По одной стене тянулся ряд окон с ромбовидными стеклами в металлических переплетах. Противоположная стена была заставлена книгами. Пробежавшись пальцами по корешкам, я заметила множество новых названий среди знакомых. История и естествознание, география и искусство, романы и поэзия.

– Хейзел… – Меррик вошел в комнату следом за мной.

Я заметила, что он соблюдает дистанцию между нами.

Следующей оказалась кухня. Белые шкафы и буфеты, расписанные крошечными голубыми цветами. Медные кастрюли и сковородки, большой холодильный ларь и чугунная печь в углу. Длинный стол, табуреты. Травы в горшках на подоконнике. Тарелки и чашки, которых хватило бы для застолья на шестерых.

Я заглянула в каждую дверь. Зашла в прихожую и кладовую, в уютную гостиную и ванную комнату, обустроенную в самом доме, – такую красивую, что у меня перехватило дыхание. Наконец я вошла в спальню. Казалось, она тонет в зелени. Из огромных окон, занимавших три стены, открывался изумительный вид на лес и луга с колышущимися под ветром высокими травами. Крестный подарил мне деревья.

Я обернулась. Меррик стоял на пороге пригнувшись, чтобы не задевать головой низкую притолоку.

– Ты создал все это для меня? – прошептала я, пораженная.

Он кивнул, и я бросилась его обнимать, позабыв о прежней вспышке ярости. Он действительно знал, что мне может понравиться. Он создал для меня восхитительный дом и прекрасные вещи, роскошные, но при этом практичные. Он продумал все до мельчайших деталей и не упустил ничего.

Мое сердце наполнилось радостью и благодарностью. Значит, я ему небезразлична, рассуждала я. Никто не стал бы так стараться ради подопечной, которую он терпит лишь из-за принятых на себя обязательств. Да, он не пришел за мной сразу, а после оставил одну на целый год, но он сделал мне невероятный подарок. Он хотел, чтобы мне было здесь хорошо. Если это не доказательство привязанности и любви, то что тогда?

– Ты останешься тут, со мной? – спросила я, увлекая его за собой в сторону кухни. Мое сердце наполнилось отчаянной надеждой. – На этот раз в доме больше посуды.

Меррик посмотрел на полку. Мне показалось, он пересчитывал тарелки и чашки, словно не веря моим словам.

– Да. Я буду бывать здесь часто.

Внутри у меня что-то оборвалось.

– Но не каждый день?

Он покачал головой. Кажется, с искренним сожалением.

– Твоя работа, – догадалась я.

– И твоя, – заметил он, уклонившись от моего слабого тычка в бок. – Теперь, когда ты завершила учебу, то готова принять мой следующий подарок.

– Ты и так дал мне столько всего!

Меррик расплылся в улыбке:

– Да, Хейзел. Но этот подарок важнее прочих.

А затем, уже во второй раз, Меррик рассказал историю моего дня рождения. В тот солнечный весенний день он рассказал ее до конца.

Когда он закончил, я села в мягкое кресло в новой гостиной, уставилась на лес за окном и стала обдумывать то, что услышала.

– Значит, я смогу вылечить все, что угодно? – уточнила я, снова чувствуя себя попугаем, повторяющим его слова. Но мне нужна была полная ясность.

Я увидела, как он кивнул.

– Все, что поддается лечению.

– Просто вот так… – Я подняла руку, изображая, что прикасаюсь к чьему-то лицу.

Меррик снова кивнул. У меня в голове закружились десятки вопросов, требующих ответа.

– Тогда зачем ты заставил меня прочитать те книги? Зачем мне учиться, если у меня такой… дар?

Это было неверное слово, не совсем верное. Меррик долго молчал, размышляя над моим вопросом.

– Помнишь наш разговор о волшебстве и силе?

Я кивнула, вспомнив тот день в Междуместье ровно год назад.

– Способы исцеления… твое умение их разглядеть… это волшебство. Они уже есть в этом мире и только ждут, чтобы их обнаружили. Мой дар тебе – умение видеть – не что иное, как ловкость рук. Способность раздвинуть завесу и взять то, что уже существует. Сила, настоящая сила, заключается в том, чтобы иметь понятие, как ее применить. Что толку знать, что кому-то необходимо наложить швы, если ты не умеешь зашивать раны? Понимание, что перелом надо вправить, и умение вправить его – это разные вещи. Если ты видишь, что нужно определенное снадобье, но не сможешь его приготовить, больной умрет. Я дал тебе время, чтобы получить знания, накопить силу. Мой дар добавит тебе уверенности, что ты все делаешь правильно.

В этом был смысл. Я хотела расспросить Меррика подробнее, но раздался оглушительный стук в дверь. Кто-то яростно колотил в нее кулаками и звал на помощь.

– Эй! Откройте! Есть кто-нибудь дома? – Посетитель перевел дух и закричал еще громче: – Мне нужна врачея!

– Врачея? – Я оцепенела.

Глаза Меррика сверкнули, словно мое замешательство его позабавило.

– То есть ты.

– Но откуда он знает, что я живу здесь? Мы же только что появились в этом месте.

– В этом доме и раньше жила целительница. Когда я наткнулся на его бывшую обитательницу… – Меррик осекся и слегка поморщился, недовольный выбором слов. – Я подумал, что, если тут кое-что поменять, это будет идеальное место, где ты отработаешь свои врачебные навыки.

– Ты наткнулся на бывшую обитательницу, – растерянно повторила я и поняла, что он имеет в виду. Я секунду помедлила и спросила упавшим голосом: – Она умерла?

Крестный раздраженно вздохнул.

– Я же не оставил здесь тело. – Он нетерпеливо указал на дверь. – К тебе пришел первый пациент. Ты не собираешься его впустить?

Я поднялась из-за стола, направилась к двери, но остановилась на полпути и в панике оглянулась на Меррика:

– А как же ты?

– Он меня не заметит, – сказал он, щелкнув пальцами.

Я по-прежнему его видела, но что-то странное случилось с моим восприятием пространства. Плотность воздуха ощущалась иначе. Будто я была здесь одна.

– Я тебя вижу, – проговорила я сдавленным шепотом.

– А он не сможет.

Он… За дверью ждал кто-то, кому я нужна. От этой мысли у меня скрутило живот.

– Иди, – приказал Меррик, почувствовав мою нерешительность.

Я так спешила к двери, что ударилась бедром об угол столика в прихожей. Я только что оказалась в Алетуа. Я еще не освоилась в новом доме, а меня уже просят покинуть его и позаботиться о больном, хотя я даже не знаю, что у него за хворь и по силам ли мне ее исцелить.

– Сейчас или никогда, – пробормотала я себе под нос и открыла дверь.

Стоявший снаружи мальчишка уже поднял кулак, чтобы постучать еще раз, и чуть не ударил меня по лицу. Резко появившись перед ним, я застала его врасплох. Он был запыхавшийся, раскрасневшийся и растрепанный. Его рубашка, расстегнутая на груди, промокла от пота.

Я никогда не видела такого красивого мальчика. Смуглая кожа с каштановым отливом. Густые черные кудри. Теплые карие глаза. Еле заметный шрам на щеке. Мне захотелось спросить, откуда у него этот шрам. Мне захотелось задать ему дюжину вопросов.

Я весь год провела в одиночестве в Междуместье. Я соскучилась по человеческим голосам. По общению, по разговорам, по…

– Где врачея? – спросил он, хватая ртом воздух.

– Она з-здесь. Это я… я в-врачея, – ответила я, заикаясь на каждом слове и чувствуя себя глупой девчонкой.

– Ты врачея? – Он с сомнением посмотрел на меня.

Я его понимала. На его месте я тоже бы усомнилась. Мы с ним были примерно ровесниками, и ему, конечно, не верилось, что тринадцатилетняя девчонка может владеть врачебным искусством. – Я… да, я врачея. – Я велела себе успокоиться и протянула ему руку, изображая уверенность. – Меня зовут Хейзел.

– А меня Кирон. – Он заглянул в прихожую, словно надеясь увидеть кого-то из взрослых.

– И тебе… нужна помощь? – Я присмотрелась к нему повнимательнее. Он вовсе не выглядел больным, но мне стало интересно, что я увижу, если возьму в ладони его лицо.

Он покачал головой:

– Не мне. Моему дяде. Он совсем расхворался. Ты наверняка его знаешь. Он живет там, за холмами. – Кирон указал на полосу деревьев за дальним краем луга.

– Я… я недавно приехала в Алетуа.

– Но ты сумеешь ему помочь?

– Я… – Я запнулась, не желая брать на себя обязательства в том, чего не знаю. – Сначала мне нужно собрать лекарства. Заходи в дом и, пока я собираюсь, расскажи, что с ним такое.

– У него сильный жар, он весь горит, – сказал Кирон, переступая через порог.

Когда мы подошли к кухне, он шагнул вперед, открыл дверь и придержал ее для меня. Вряд ли его учили хорошим манерам. Видимо, рыцарское отношение к девушкам было у него в крови.

– Спасибо, – пробормотала я, поднырнув под его руку. Мои щеки обдало жаром от смущения. Он был намного выше меня, широкоплечий, поджарый, но мускулистый, как настоящий сын фермера. Мне хотелось спросить, что они выращивают на ферме, много ли у них земли. Хотелось знать о нем все.

Я открыла рот, собираясь узнать о шраме, но вовремя остановила себя. Сейчас не время. Он пришел просить помощи. Его дядя серьезно болен. Судя по беспокойству в глазах Кирона, все очень плохо.

Отбросив пустые мечтания, я направилась в рабочую комнату – мой лекарский кабинет. Я помнила, что видела там кожаный саквояж и целый арсенал сушеных трав и пузырьков со снадобьями.

– Говоришь, у него сильный жар?

– Уже несколько дней, – уточнил Кирон. – Он говорит, что его постоянно знобит, но жутко потеет, когда укрываешь его одеялом. Он вдовец, живет один. Когда мы узнали, что он заболел, мама послала меня к нему, чтобы я за ним присмотрел.

– Есть ломота в суставах? – спросила я, отыскав саквояж. Сосредоточься, Хейзел, сосредоточься.

Пока Кирон говорил, я проверила, что лежит в саквояже, и решила, что еще надо взять.

– Ломота кошмарная. Я думал, это обычная летняя простуда, но потом… ему становилось все хуже. А сегодня… – Он побледнел и нервно сглотнул.

– Хейзел, – сказал Меррик, внезапно возникший в дверном проеме. – Я полагаю, пора закругляться с обменом любезностями. Тебя ждет больной. И чем скорее ты до него доберешься, тем лучше.

Я испуганно обернулась к Кирону, но он смотрел на меня и не замечал моего крестного, бога Устрашающего Конца, который взирал на него сверху вниз с нескрываемым любопытством.

Я улыбнулась ему своей самой милой улыбкой, хотя губы дрожали, и я это чувствовала.

– Ладно. Веди меня к своему дяде.

Кирон проводил нас до дома, но застыл на пороге, когда из комнаты в конце коридора донесся пронзительный крик.

– Он у себя в спальне…

– Я больше не выдержу! Не выдержу! – хрипло кричал больной.

– Ты меня не представишь? – неуверенно спросила я.

Мой взгляд заметался между Мерриком, Кироном и темным коридором, ведущим в спальню, где лежал его дядя.

– Я не… – Кирон смущенно откашлялся. – Если тебе это не так важно… Я не могу видеть его в таком состоянии. – Он нахмурился и добавил: – Наверное, ты решишь, что я трус, но я… не могу… – Он тяжко вздохнул.

Крики переросли в дикий вой, исполненный такой боли, что, казалось, она разрывает мир в клочья. Кирон поморщился.

– Отошли его прочь, – посоветовал Меррик. – Тебе надо сосредоточиться, а от этого нервного юноши помощи никакой. Он будет только мешать.

Мысли вихрем неслись у меня в голове.

– Камфора! – выпалила я первое, что пришло на ум.

Кирон удивленно вскинул брови.

– Я забыла камфорное масло. Может быть… ты съездишь в город? Возможно, оно есть на рынке?

Кирон долго молчал, и я начала опасаться, что сказала что-то не то. Я даже не знала, далеко ли до ближайшего города и есть ли там аптекарская лавка. Но потом он кивнул:

– Я возьму дядину лошадь. Вернусь через час. Самое позднее через два.

– Ты мне очень поможешь, спасибо, – отозвалась я, и мой голос утонул в криках больного.

Кирон посмотрел в глубину коридора:

– Я постараюсь управиться как можно быстрее. – Он развернулся на месте и помчался прочь.

Меррик посмотрел ему вслед, но его взгляд оставался непроницаемым.

– Ну что, пойдем? – сказал он, указав в сторону спальни.

Чувство облегчения разлилось в моем сердце, как теплый бальзам.

– Ты идешь со мной?

– Конечно. – Меррик пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку, и заглянул в спальню.

Фермер увидел его и взвыл, как раненый зверь.

– Ты же сказал, что тебя никто не увидит, – нахмурилась я.

Меррик небрежно взмахнул рукой, будто речь шла о каких-то пустяках.

– Я сказал, что меня не заметит мальчишка. Но его дядя, конечно, другое дело. Он близок к смерти. Но если ты все сделаешь хорошо, он об этом забудет. – Он слегка подтолкнул меня в спину. – Давай заходи.

Мой кожаный саквояж был набит до отказа. Эликсиры и порошки, бинты и всевозможные хирургические инструменты. Я собиралась впопыхах и набрала много лишнего, боясь забыть что-то нужное. Я поставила саквояж на комод с громким стуком и вздрогнула от этого звука, но дядя Кирона ничего не заметил.

Он метался и корчился на кровати, сбивая мокрые простыни, от которых воняло потом, мочой и разжиженными фекалиями. Его кожа была ужасающе бледной, почти серой, но с желтоватым отливом. Ее покрывали темные язвы.

Мне стало понятно, почему Кирон не хотел заходить в эту комнату. Мне тоже не хотелось заходить сюда, в эту тесную душную спальню, где пахло чем-то похуже смерти. Но Меррик снова подтолкнул меня вперед.

– Сударь… – Мой голос дрогнул. – Меня зовут Хейзел. – Я стиснула руки, чувствуя себя маленькой, глупой и беспомощной. Мне хотелось бежать отсюда без оглядки. – И я… я пришла вам помочь.

Он издал душераздирающий стон и перевернулся на другой бок. У него изо рта пахло так, как пахло у моего отца после вечера пьянства. Впрочем, и неудивительно. На полу валялись пустые бутылки. Возможно, он сам же и готовил это пойло – по пути сюда Кирон провел нас через ржаное поле, – но я решила не поддаваться любопытству, осознавая, что тяну время, пытаясь отдалить неизбежное.

– У меня все горит. – Он задыхался и дергал ногами. Борясь с подступающей тошнотой, я заметила, что пальцы у него на ногах почернели. – Помоги мне, богиня Священного Первоначала. У меня все горит.

– Что горит? – спросила я, но он, терзаемый болью, меня не услышал. – Рейнар?

Он свесился с края кровати, и его вырвало на пол. Мне пришлось отскочить, чтобы меня не забрызгало рвотой, и меня саму чуть не стошнило. Желудок будто подпрыгнул к горлу, желая извергнуть торт, который Меррик приготовил к моему дню рождения. Я в отчаянии обернулась к крестному.

– Я не могу. – Я понимала, что во мне говорит паника, нарастающая истерика, но ничего не могла поделать. Все было плохо. Ужасно. Гораздо хуже, чем я себе представляла.

Я полагала, что буду оттачивать лекарское мастерство постепенно. Начну с простого – с головной и зубной боли, с неопасных ушибов и ран, с легких случаев летней простуды. Но не… с такого.

Меррик смотрел на меня сверху вниз и был так спокоен, что мне хотелось кричать от злости. Неужели он не понимает, что происходит?

– Я не могу… Он… – Я обреченно вздохнула. Ни один из моих аргументов не складывался в связную мысль. – Он меня заразит.

Меррик покачал головой:

– Нет.

– Тут даже воздух пропитан заразой. Я не удивлюсь, если ты сам заболеешь, – прошипела я.

– Ты не заразишься, – повторил он. – У тебя всегда было крепкое здоровье. Ты хоть раз в жизни болела гриппом?

Я вспомнила детство. Вспомнила, как громко кашляли и чихали братья и сестры, так что их было слышно даже из моей крошечной спальни в сарае. Но сама я ни разу не кашлянула, ни разу не шмыгнула носом. Я покачала головой.

– Пятна на коже?

Я опять покачала головой.

– Аллергия? – упорствовал он.

Я долго молчала.

– Как я понимаю, твоих рук дело?

Меррик улыбнулся, будто мы с ним вели приятную беседу за вечерним чаем.

– Зачем мне целительница, которая будет подхватывать болезни у своих пациентов? – Он сочувственно цокнул языком. – Я понимаю, сейчас это кажется трудным, но я в тебя верю и знаю, что ты способна помочь этому человеку. Так что… давай. Приступай.

У меня за спиной фермер издал истошный вопль боли, его руки судорожно забились, как у сломанной марионетки.

– Зачем ты притащила с собой этого дьявола? – закричал он и, собрав последние силы, швырнул в моего крестного вонючую подушку. Его снова стошнило, и он упал на постель, спрятавшись под грязным одеялом. – О, богиня Священного Первоначала, спаси меня от этого чудовища!

– Он не чудовище! – крикнула я, сердито ударив по изголовью кровати. Я хотела, чтобы шум прекратился. Чтобы больной перестал издавать эти ужасные звуки. – Не называй его так!

Несмотря на хаос, тяжесть ситуации, истошные вопли и вонь, Меррик мне улыбнулся. Он прикоснулся к моей щеке, заставив поднять голову и посмотреть ему в глаза.

– Ты неплохо справляешься, Хейзел.

– Нет! Что тут хорошего?

Фермер бился в конвульсиях и кричал об огне преисподней, который испепелял его заживо. Он разговаривал с кем-то, кого не было в комнате, и я с мольбой посмотрела на крестного, не зная, что делать.

– Сосредоточься, – сказал он, и его голос показался мне невыносимо спокойным. – Найди внутреннее равновесие и попробуй еще раз.

Я тихо всхлипнула:

– Я не могу. Не хочу. Ты можешь сам вылечить его? Пожалуйста, вылечи его. А потом мы вернемся домой, и я просто… – Я осеклась, ненавидя себя за трусость.

Меррик покачал головой:

– Здесь все подсказки, Хейзел. Нужно только внимательнее смотреть.

– Я не хочу смотреть, – призналась я, и у меня на глаза навернулись слезы.

Крестный долго молчал, и я начала думать, что он понял свою ошибку: я не целительница. И никогда ею не стану. Он отменит все, и мы вернемся домой. В моем сердце затеплилась надежда. Я ждала, что Меррик признает свою ошибку.

– Если ты так торопишься сдаться, тогда прикоснись к нему и посмотри на это по-другому.

Моя надежда угасла, как крошечный язычок пламени, залитый холодной водой. Он хотел, чтобы я использовала дар. Волшебство.

– Я не хочу. – Мой голос был слабым и тонким, полным презрения к себе.

Меррик вздохнул и отошел в дальний угол, давая мне больше пространства для действий, а сам занимая выгодную позицию, чтобы наблюдать за происходящим.

– Мы не уйдем, пока все не закончится, – сказал он, скрестив руки на груди. – Так или иначе. Либо ты его вылечишь, либо он умрет в муках. Решать тебе.

Меня пробрала дрожь. Передо мной стоял невозможный выбор. Я не хотела, чтобы этот человек умер. Но и боялась его спасать.

– По крайней мере скажи, что ты видишь. – Меррик решил испробовать новый подход. – Не обязательно к нему прикасаться. Просто скажи, что ты видишь.

Я нехотя посмотрела на больного. Я видела хаос. Предельное отчаяние. Я видела самое страшное, на что способно смертное тело, извергавшее свое содержимое в этой душной вонючей комнате.

– Для начала сосредоточься на мелких деталях, – подсказал Меррик, увидев мое потрясенное лицо.

Фермер вновь заметался на грязной постели и принялся кричать о кошмарном огненном существе, которое пришло сжечь его заживо. Я попыталась отвлечься, найти деталь, за которую можно уцепиться.

– Его простыни мокрые, – сказала я, чувствуя себя глупым ребенком, который изображает взрослого. – Его тошнит и… – Я помедлила, стараясь подобрать слова, от которых не стошнит и меня. – И… он не может сдержать кишечник.

Меррик одобрительно кивнул:

– Что еще?

Внезапно я поняла:

– Мята облегчит боли в желудке.

Я прочитала об этом в одной из книг, которые мне оставлял Меррик. Я и сама прибегала к ней, когда мне случалось переедать.

– У меня есть с собой мята. Я могу заварить чай.

– Можешь, – согласился Меррик, и в его голосе слышались нотки гордости.

Это была мелочь, но я могла сделать хоть что-то для облегчения страданий больного. Я открыла саквояж и нашла сверток с сушеными листьями мяты.

– Я сделаю чай, – сказала я фермеру. – А потом… потом мы попробуем немного прибраться.

Менять грязную постель, оттирать засохшую рвоту и кал с его кожи будет не очень приятно, но его надо обмыть, чтобы остановить жжение, о котором он говорил. Язвы на его теле, скорее всего, инфицированы. Воспаление от инфекции может жечь, в этом я не сомневалась.

Я вышла из спальни и направилась в кухню. Там тоже царил хаос. Хлеб и сыр несколько дней пролежали на столе и успели покрыться пятнами плесени. Повсюду копошились сонные мухи. Но я нашла чайник и тщательно вымыла его водой из колонки на заднем дворе. Я то и дело поглядывала на дорогу, не покажется ли Кирон. Но ему было еще рано возвращаться.

Я чувствовала, что Меррик следит за каждым моим движением, оценивает каждое решение. Он молчал, но выглядел довольным, а я выполняла привычные действия, и моя уверенность постепенно росла. Возможно, я не знаю, что стало причиной болезни этого человека, но могу вылечить расстройство желудка. Я знаю, как заварить чай.

– Думаю, язвы у него на коже возникли от грязи, – сказала я Меррику, вернувшись в дом. Я повесила чайник на крюк над очагом и разожгла огонь. – У меня есть несколько мазей, которые должны помочь. Но сперва его надо отмыть.

– А что с пальцами у него на ногах? – спросил он. – Ты их видела?

Я кивнула. Я старалась не думать о них, черных, сморщенных и жутких в контрасте с белизной его кожи.

– Я не знаю, в чем причина. Они будто увяли. Будто… – Я умолкла на полуслове, вспомнив кое-что из прочитанного в Междуместье. – Будто они вот-вот отвалятся. Погоди… Я сейчас вспомню… – Я нетерпеливо вскинула руки, пытаясь выудить из глубин памяти нужное слово. – Это… это гангрена! – Я так обрадовалась, когда мне удалось вспомнить, что чуть не взвизгнула от восторга.

– Очень хорошо, – похвалил Меррик. – Хочешь проверить свою догадку?

Я подняла глаза на бога Устрашающего Конца. Во мне поднималось тревожное предчувствие.

– На что это будет похоже?

– Могу рассказать, – задумчиво произнес он. – Или ты можешь увидеть сама.

– Будет больно? – спросила я, заглянув в спальню. Фермер больше не метался и не кричал, только хрипло дышал, измученный болью. Его глаза остекленели, и он впал в ступор.

– Тебе или ему? – Меррик рассмеялся, увидев мое вытянувшееся лицо. – Давай, Хейзел. Не бойся. – Он подтолкнул меня в комнату.

Я послушно опустилась на колени рядом с кроватью. Вблизи запах был гораздо хуже. Я ощущала отравленный воздух на вкус. Он обволакивал рот и оставлял на языке неприятный привкус. Я обернулась к Меррику.

– Значит, мне надо лишь…

Я поднесла руки к лицу Рейнара, не зная, где именно надо к нему прикоснуться. Не зная, как сильно надавить.

Меррик осторожно положил свои пальцы поверх моих и провел ими по щекам больного. На миг удержал их в таком положении, а потом убрал руки и отступил в сторону, давая мне возможность ощутить тяжесть его дара.

Я не смогла сдержать вздох изумления.

– Что ты видишь? – спросил Меррик, явно довольный.

– Как… как красиво, – прошептала я.

Из груди фермера прорастали колосья. Они походили на рисунки в моих ботанических книгах, но сверкали, переливаясь неземным блеском, священным сиянием, напоминавшим мне розовый звездный свет, созданный Благодатью. Колосья покачивались словно под легким ветром, танцевали в мерцающем свете, похожем на отблески пламени костра. Это было лекарство, необходимое для исцеления – сияющее, как маяк в ночи. Я не понимала, как эти колосья помогут больному, но не сомневалась: ответ придет.

– Это всегда будет так… чудесно? – спросила я шепотом.

Я чувствовала себя наделенной божественной силой. Хотела прикоснуться к колосьям, но как только убрала руки с лица Рейнара, они исчезли.

– Да, именно так, – ответил Меррик. – У тех, кого можно спасти.

До меня не сразу дошел смысл его слов, а когда я поняла, то испуганно повернулась к нему:

– А что будет, если больного спасти нельзя?

Между нами воцарилось молчание, заполнившее комнату.

Меррик покачал головой:

– Спасай тех, кого можно спасти сегодня, а о тех, кто идет рядом со смертью, побеспокоишься завтра. Ты уже поняла, что нужно этому человеку? Здесь и сейчас?

Я покачала головой.

– Тогда посмотри еще раз, – сказал он.

Я вновь положила ладони на щеки фермера.

– Я вижу колосья. Они на ветру. – Я взглянула на крестного. – То поле ржи, по которому мы прошли…

Меррик молчал, но внимательно за мной наблюдал. Я нахмурилась. Ответ был близко. Я должна его знать. Но он ускользал от меня. Я присмотрелась к мерцающим колосьям.

– Что-то в них… С ними что-то не так, – поняла я.

На стеблях между зернами виднелись темные наросты. Они торчали, как тычинки, нарушая порядок расположения соцветий. Яркий свет поглотил колосья, и они сгорели в этом сиянии, пока от них не осталась лишь кучка пепла.

– Что это? – пробормотала я, обращаясь скорее к себе, чем к Меррику.

Что-то знакомое, что-то, о чем я читала или… Нет. Воспоминание нахлынуло на меня. Как-то раз на рынке в Рубуле появилась фермерская жена, продававшая муку за бесценок. Мама, всегда искавшая, где бы что ухватить подешевле, хотела купить этой муки насколько хватит денег, но папа шлепнул ее по рукам, когда она полезла за кошельком.

– Ты что, не слышала, глупая женщина? – прошипел он. – В этом году поля Дювалей отсырели. Мука заражена плесенью. Ты хочешь всех нас убить?

Не сказав ни слова Меррику, я поднялась на ноги и выбежала из комнаты, чтобы проверить свою догадку. Пустые бутылки с душком ржаной браги. Ржаной хлеб, гниющий на кухне. Я выскочила из дома и помчалась к ржаному полю, которое мы видели раньше.

На бегу я перечисляла симптомы больного. Тошнота. Судороги. Рези в желудке и диарея. Колющее, жгучее ощущение в ступнях и кистях, вызванное отмиранием кровеносной системы. Гангрена. Галлюцинации.

– Отравление спорыньей, – прошептала я, остановившись посреди поля. Лиловые трубчатые наросты свисали почти с каждого колоса. Я не услышала, а скорее почувствовала, как ко мне подошел Меррик, и обернулась к нему. Мое лицо просияло от гордости и понимания. – У него отравление спорыньей! Он употреблял в пищу зараженную рожь.

У меня перехватило дыхание, и слегка закружилась голова. Меррик одобрительно улыбнулся.

– Его пальцы не спасти, но я знаю, как спасти его самого.

Крестный кивнул:

– А потом?

Я сделала глубокий вдох, вспомнив мерцающее пламя, которое поглотило колосья в моем видении. Путь к исцелению.

– А потом мы сожжем это поле.

Я так и не поняла, почему мои пациенты не задавались вопросом, откуда я взялась и где научилась лекарскому мастерству. Они не удивлялись, что тринадцатилетняя девчонка знает столько всего. Они доверяли мне и прислушивались к моим советам, словно это были слова самой богини Священного Первоначала.

Они могли от меня отвернуться. Могли назвать ведьмой. Могли обратиться к другим целителям в городах, далеко от нашей долины. Но они приходили ко мне. И я их лечила.

В первые недели в Алетуа Меррик оставался со мной, а если и уходил по своим тайным делам, то лишь ночью, когда я спала. Иногда меня будил громкий стук в дверь – меня звали к больному, и тогда я понимала, что Меррик ушел. Его любимое кресло у очага пустовало.

Он всегда оставлял на столе цветок белого клевера как обещание скорого возвращения.

Недели сложились в месяц. Кирон часто меня навещал. В первый раз он принес мешок яблок. В качестве платы за помощь дяде. Потом большую корзину моркови. А затем пригласил на обед, чтобы отметить праздник богини Священного Первоначала вместе с его семьей.

Улыбки его родителей были теплыми, но беспокойными. Так же мне улыбались остальные жители деревни – мне, странной девушке, приехавшей сюда без семьи, но наделенной талантами, намного превосходящими то, чего можно ожидать в моем возрасте. Я могла лишь улыбаться в ответ и надеяться, что моего дара хватит, чтобы заглушить их сомнения.

Прошло два месяца. Слухи о моих чудесных способностях распространились по округе, больные съезжались ко мне с окрестных деревень и расплачивались монетами или провизией.

Четыре месяца в Алетуа – и мне пришлось построить курятник, чтобы держать птиц, которых я получила в плату за лекарские услуги. Моя кладовая всегда была заполнена, и я прекрасно питалась благодаря щедрости моих пациентов. Я радовалась, что могу обеспечить себя, не полагаясь на милости Меррика.

Лето сменилось осенью, и объем работы увеличился вдвое. В неустойчивую погоду – морозные ночи и жаркие дни – всегда возрастает число простуд. Стало больше травм: кто-то неосторожно обращался с косой во время уборки урожая, кто-то получал копытом в живот, когда резал овец, заготавливая мясо на зиму.

Я лечила всех, кто ко мне обращался. Всегда находила нужное снадобье, нужную микстуру или припарку. Мои мази и травяные чаи действовали безотказно.

Зимой работы стало поменьше. Люди закрылись в своих домах и не выходили на улицу до весны. Не имея сада, я проводила короткие дневные часы, ухаживая за курами и цесарками, или бродила вблизи дома на снегоступах, которые мне подарил охотник за пушниной.

Кирон иногда заходил в гости, приносил доску жаке[2] или колоду карт. Мне было приятно общаться с ровесником, и мы быстро сдружились. Одним зимним вечером я призналась ему, кто мой крестный на самом деле. Кирон знал, что у меня есть крестный отец, который часто отлучается по важным делам, но не более того. Рассказав ему правду, я сразу пожалела о своей откровенности. Испугалась, что он надо мной посмеется или, чего доброго, решит, что я сошла с ума. Выскочит из дома и убежит с криками. Но Кирон меня удивил. Он серьезно кивнул и сказал, что хотел бы с ним познакомиться.

Шли месяцы, Меррик уезжал все чаще и возвращался лишь через два-три дня. Однажды его не было дома целую неделю, и, хотя мне его не хватало, я поняла, что скучаю уже не так сильно, как раньше. Я взрослела. У меня появился друг.

Дни становились длиннее, воздух теплее, а земля мягче. Мой день рождения стремительно приближался, и во мне нарастала странная тревога.

Дни рождения никогда не были для меня временем радостных предвкушений, и меня беспокоило, что приготовит мне Меррик в этом году. Мне нравилась жизнь в Алетуа, и я надеялась, что у крестного нет планов удивить меня новым домом где-нибудь в другом месте или открыть новую грань моего дара. Я хотела, чтобы все оставалось как есть.

– Пожалуйста, пусть все останется по-прежнему, – шептала я каждую ночь перед сном, стараясь унять нарастающее беспокойство.

Утром в мой день рождения, когда я вошла на кухню, на столе стоял многоярусный торт, приготовленный Мерриком. Он снова был розовым, но на этот раз ярко-малиновым, с завитками глазури по краю каждого слоя. Торт украшали кусочки темного шоколада, похожие на зазубренную корону варварского короля.

– Меррик! – позвала я, удивившись, что его нет рядом.

Я прислушалась, но в доме стояла тишина. А потом я услышала смех снаружи. Низкий, раскатистый смех крестного.

Я сунула ноги в кожаные башмаки – плата от сапожника из Алетуа, которому я помогла унять боль в артритных суставах, – и вышла на задний двор.

Меррик казался пятном тени на фоне нежных зеленых побегов и молодых листьев. Рядом с ним мельтешила черная фигура, маленькая и низкая, и, наблюдая за ними, я поняла, что эта черная фигура гоняется за Мерриком, а он от нее убегает.

– Лежать! Лежать, зверюга! – радостно крикнул он.

Это был щенок, и он носился за моим крестным, распушив хвост, словно меховой веер. Я не смогла удержаться и рассмеялась. Меррик замер и испуганно обернулся ко мне.

– Хейзел! Мы тебя разбудили? – встревоженно спросил он и приблизился ко мне, в три длинных шага оказавшись рядом.

– Вовсе нет.

– С днем рождения, моя милая девочка. – Он обнял меня коротко, но тепло, и поцеловал в макушку. – Всего тебе самого лучшего и долгих лет жизни.

– Спасибо. – Я приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. – Кто это?

– Подарок для тебя.

Щенок вертелся у нас под ногами, словно просил, чтобы нас с ним скорее познакомили. Вблизи он оказался гораздо больше, его макушка доходила мне до бедра. Его лапы были размером с чайную чашку. Когда он вырастет, то превратится в лохматое чудище.

– Для меня? – Я опустилась на колени, чтобы получше его рассмотреть. Он был полностью черным за исключением белых пятнышек на морде, похожих на россыпь веснушек.

– Они мне напомнили твои веснушки, – сказал Меррик, заметив, куда я смотрю.

– Как его зовут? – спросила я, почесывая щенка за ушами. На ощупь они казались мягкими, как мое бархатное одеяло.

– Я подумал, что ты сама дашь ему имя, – улыбнулся крестный. – Когда он вырастет, то будет огромным. Отличный сторож для дома у леса. – Он кивнул в сторону лесной опушки, и я была тронута его заботой. Зимой я слушала волчий вой и не раз, возвращаясь поздно ночью домой от больного, ловила на себе взгляды хищных зеленых глаз.

– Эти пятнышки похожи на звезды, – сказала я и погладила щенка по носу. – Я назову его… – Я секунду помедлила, глядя на его счастливую мордочку. – Космос. Да, Космос.

Меррик издал тихий довольный смешок.

– Я так рада, что ты вернулся сегодня, – сказала я, поднимаясь на ноги. – Ирисы вот-вот распустятся. Я надеялась, что ты это увидишь.

Ранней весной я посадила в оконных ящиках лекарственные травы и цветы. Они уже начали распускаться, и мои подоконники превратились в цветущий сад, наполненный оттенками красного, желтого, розового и оранжевого.

– Я с удовольствием посмотрю, – согласился Меррик, но не пошел со мной в дом.

Я обернулась к нему:

– Меррик?

Он стоял неподвижно, как каменный истукан, не обращая внимания на Космоса, который прыгал вокруг него. Что-то в нем изменилось.

– Или сначала попробуем торт? – предложила я.

Глаза Меррика вспыхнули серебром и вдруг стали огромными и печальными.

– Можно и торт, если хочешь. Но после…

– После чего?

– Я… – Он сглотнул и оглянулся через плечо, будто услышал что-то такое, чего не могла слышать я. – Боюсь, сначала я должен отвести тебя в одно место.

Я посмотрела на дорогу за домом, надеясь, что он имел в виду прогулку.

– Прямо сейчас?

Меррик склонил голову набок, продолжая вслушиваться в тишину, и вдруг поморщился как от боли.

– Ох, Хейзел. Мне действительно очень жаль. – Без объяснений он взял меня за руку, а затем поднял свободную руку и щелкнул пальцами.

– Да, – кивнул он.

Мы стояли на тропинке в чаще леса. Я сразу узнала эти деревья. И тропинку, ведущую к дому родителей.

– Зачем мы здесь? – спросила я, чувствуя приближение паники.

Два года – недостаточно долгий срок, чтобы стереть воспоминания о детстве, заполненном пренебрежением и презрением. Воспоминания о матери, которая ползала в грязи, собирая золотые монеты, которыми ее осыпал Меррик.

Я задумалась, изменили ли те монеты их жизнь. Я была уверена, что нет. Но в глубине души все же надеялась, что да.

Я представила маму в новом платье, ярком и свежем, а не выцветшем после стольких лет стирки на стиральной доске. Возможно, папа наконец починил крышу и расширил первый этаж, о чем говорил каждый год. Реми женился на дочери пекаря – она всегда ему нравилась, – и мне представлялось, что они живут вместе. Папе больше не нужно так много охотиться, и они с мамой заботятся о внуках, очаровательных тройняшках, которых я придумала для Реми и его воображаемой жены.

– У нас здесь дела, – ответил Меррик, разрушив мои грезы.

– Какие дела?

– Которые нужно сделать, – отрезал он. Уголки его губ приподнялись. Это могло бы сойти за улыбку, если бы он не был так печален. – Пойдем, ты должна их увидеть.

Я покачала головой:

– Они не… вряд ли они захотят видеть меня.

– Неважно, чего хотят они сами. Важно, что нужно тебе.

Я посмотрела на тропинку, уводящую в глубь леса. Страх давил мне на плечи тяжелым грузом. Я украдкой взглянула на крестного. Кажется, он тоже испытывал тревогу.

– В этом доме нет ничего, что мне нужно увидеть, – настаивала я.

Меррик протянул руку и взял меня под подбородок. Его пальцы были холодными как лед.

– Лучше бы так, но… Пойдем.

Мои ноги, своевольные предатели, уже несли меня к дому.

Родительский дом был не таким, каким я его помнила. Крышу так и не починили, и ее задняя часть провалилась, рухнув под тяжестью снега или сильных дождей. Первый этаж не расширили.

Дом казался даже меньше, чем раньше. Не верилось, что когда-то здесь жила семья из пятнадцати человек. Как мы все помещались в таком тесном пространстве? Вернее, семья из четырнадцати человек, мысленно поправила я себя, взглянув на сарай.

Он тоже сильно обветшал. Обшивка со стен отвалилась и свисала длинными истрепавшимися лентами. Я догадывалась, что внутри пусто. Коровы и лошади давно околели, а новых так и не завели.

Заброшенный сад зарос сорняками. Две тощие курицы бродили в зарослях, вяло поклевывая землю.

– Наверное, они переехали, – предположила я, растерянно глядя на Меррика. – Когда ты дал им монеты… они переехали. Возможно, в город?

Меррик сжал губы в тонкую линию:

– Они все еще здесь, Хейзел.

Как по команде, из глубин дома донесся шум. Взрыв надсадного кашля, влажного, хриплого и неправильного. Меня пробрала дрожь. Я в жизни не слышала такого жуткого кашля.

Я потянулась к руке Меррика, внезапно почувствовав себя маленькой и беспомощной, словно мне не четырнадцать лет, а три года. Я вспомнила, как в раннем детстве каждый вечер бежала на закате в сарай и боялась остаться снаружи в темноте. Что-то в этом кошмарном кашле напомнило мне тот детский страх – неизбывный, глубокий ужас, – ту уверенность, что чудовища прячутся рядом и только и ждут, когда ты ошибешься и можно будет наброситься на тебя и проглотить.

– Может, войдем? – предложил Меррик и протянул мне лекарский саквояж, выхватив его из воздуха одним движением руки. Саквояж показался мне тяжелее обычного. – Уверен, им до смерти хочется увидеть тебя.

Позже я вспомню эти слова и пойму, что их выбор был не случаен, но в то мгновение я не думала ни о чем. Я открыла дверь и вошла в дом.

Внутри стояла ужасная вонь, причем невозможно было определить, что ее вызывает. На длинном столе, за которым когда-то собиралась наша семья, лежали горы мусора и заплесневелой еды. Повсюду летали мухи. От их жужжания у меня сводило зубы.

– Мама? – неуверенно позвала я, застыв на пороге. Я не могла заставить себя пройти дальше. Я засунула руки поглубже в карманы и нервно сжала кулаки. – Папа?

Из родительской спальни донесся протяжный стон. Я обернулась к Меррику, безмолвно умоляя его вмешаться, но он лишь сделал мне знак идти дальше. Прошла мучительно долгая секунда, и я все-таки сделала шаг вперед.

В доме царил хаос. Мне пришлось переступать через куски сломанной мебели и кучи тряпья. Почему все так быстро пришло в упадок? Наш дом никогда не отличался чистотой, но до такого все-таки не доходило. Дом, в котором я выросла, превратился в жуткую грязную хибару.

Окна, покрытые копотью и паутиной, создавали ложные сумерки, так что я почти не видела, куда ставлю ноги. Я случайно задела ботинком пустую бутылку, она покатилась под стол и со звоном ударилась о другие, и мне все стало понятно. Мама с папой истратили золотые монеты на выпивку. На вино, эль и виски. Доказательства были разбросаны по дому. Бочонки, бутылки и глиняные кувшины – все пустые.

Из родительской спальни снова донесся надсадный кашель. Я сжала губы, жалея, что не захватила с собой ароматический шарик. Но делать нечего. Я пошла дальше.

– Мама? – позвала я, остановившись в дверях.

На кровати лежали двое, но было слишком темно, и я не поняла, кто из них кто. От стоявшей в комнате вони у меня заслезились глаза.

Раздалось глухое ворчание, и я разглядела два черных глаза, выглянувших из-под засаленного одеяла.

– Кто здесь? – прохрипел кто-то, стараясь приподняться на локте. – У нас нечего красть, уходи и оставь нас в покое.

Кажется, это говорил папа.

– Это не грабитель, – ответила ему мама.

Да, мама. Эта жуткая, истощенная, пропитая старуха была моей мамой. Я моргнула, пытаясь увидеть ее такой, какой помнила.

Ее щеки ввалились, а кожа представляла пеструю карту из лопнувших сосудов и темных пятен. Она стала почти такой же худой, как Меррик, ее выпиравшие ключицы казались острыми, как лезвия ножей.

– Хейзел.

Мама меня узнала. На сердце потеплело, но я по-прежнему держала дистанцию.

Папа прищурился, высунув голову из-под одеяла. Он пытался меня рассмотреть, но не мог сфокусировать взгляд. Его рот был приоткрыт, и я увидела, что у него не хватает нескольких зубов.

– Не говори ерунды, глупая женщина. Это не Хейзел. Это какая-то знатная барышня.

Мама ударила его с такой силой, что у него изо рта полетела слюна. Брызги, упавшие на постель, были ярко-красными.

– Уж свою дочь я узнаю всегда.

Он усмехнулся:

– Она не твоя, она никогда не была твоей. Она всегда принадлежала ему.

Я оглянулась на открытую дверь, гадая, слышал ли это Меррик.

– У тебя же сегодня день рождения! – поняла мама. – Поэтому ты и вернулась? Пришла отпраздновать? Надо испечь торт. Я никогда… никогда не пекла тебе торт. – Она попыталась встать, но вскрикнула от боли и упала обратно на грязный сырой матрас.

Ее страдания подтолкнули меня к тому, чтобы начать действовать, я вошла в спальню и опустилась на колени рядом с кроватью. Поставила на пол саквояж и взяла маму за руки. Ее кожа была тонкой и липкой и отливала лихорадочным блеском.

– Нет, мама. Не нужно. Ни о чем не волнуйся. Я пришла… – Я секунду помедлила. – Я пришла тебя вылечить.

Я заметила Меррика, застывшего в дверном проеме. Темная фигура в обрамлении бледного света утреннего солнца. Он не стал входить в спальню: то ли давал мне возможность побыть наедине с родителями, то ли боялся не поместиться в тесной комнатушке.

Мамин взгляд метнулся к нему, и она отпрянула, растянув перед собой одеяло, как щит. Скрюченным указательным пальцем она нарисовала в воздухе защитный знак и грубо ткнула папу в бок.

– Он здесь. Он вернулся, – прошипела она.

Меррик стоял в дверях, настороженно наблюдая за происходящим.

– Изыди, демон, – прохрипел папа. – Я не дам тебе вновь пятнать тьмой порог моего дома.

Внезапно я вспомнила, как называл его Меррик, когда рассказывал о моем дне рождения. Очень глупый охотник.

Наблюдая, как отец храбрится перед моим крестным, я сама не смогла бы придумать определения лучше. Мне стало смешно. Я так боялась его в детстве, а теперь он даже не в состоянии подняться с кровати.

– Я пришел не ради тебя, – пробормотал Меррик, и в его тихом голосе слышалась угроза. – Я забочусь о Хейзел.

– Сколько лет мы дожидались, когда ты позаботишься о ней. – Папа рассмеялся. В его остекленевших глазах промелькнула искра безумия. Я почти видела исходившие от него волны жара.

Их обоих лихорадило, что и вызвало состояние бреда, и я вдруг задумалась: а когда они ели в последний раз? И когда пили что-нибудь, кроме спиртного?

– Я принесу вам воды, – объявила я. – Воды и супа. И свежего хлеба.

Папа разразился безумным смехом:

– Удачи в поисках.

Он не зря это сказал. В кладовке не оказалось ничего, кроме нескольких сгнивших картофелин, а в хлебном ларе лежали только скелеты незадачливых мышей.

Я пыталась найти хоть что-то съестное, но тщетно. У меня не укладывалось в голове, как родители дошли до такого кошмарного состояния. Где Реми? Где остальные мои братья и сестры? Разве они не навещают маму с папой? Почему им позволили заживо гнить?

– По крайней мере, можно набрать воды.

Я схватила красное ведерко, висевшее у задней двери, и побежала к ручью. Стыдно признаться, но я испытала огромное облегчение, выбравшись из дома и стоявшей в нем вони.

Полной грудью вдыхая чистый прохладный воздух, я вымыла ведерко и наполнила водой. Я пыталась придумать, как вылечить родителей. Вернее, как приступить к лечению. Я почувствовала, как ко мне подошел Меррик, но осталась стоять на коленях, глядя в воду. Мне не хотелось смотреть на него. Я не сомневалась, что если встречусь с ним взглядом, то расплачусь.

– Ты знал, что все так и будет?

Эти двое, лежащие на грязной зловонной постели в запущенном доме… они были не очень хорошими людьми. Они никогда не были добрыми. Никогда не относились ко мне с теплотой и любовью, как должны относиться родители к детям… Но они все равно оставались моими родителями, и я стыдилась, увидев, что с ними стало.

– Да, – ответил Меррик, и его признание удивило меня. Я думала, он притворится, что ни о чем не подозревал, и сделает вид, будто удивлен не меньше меня. Я думала, он соврет.

– Хейзел… – начал он, но осекся.

– Я их вылечу, – наконец проговорила я.

Я не понимала, зачем Меррик привел меня сюда, да еще в день моего рождения, но твердо решила, что пройду испытание. Пройду, как все испытания, которые он мне устраивал. Я улыбнулась, но улыбка получилась натянутой и жалкой.

Он помог мне подняться на ноги и проводил до дома. Когда я собиралась войти, он окликнул меня, остановив на пороге:

– Хейзел!

Я обернулась и наткнулась на его сумрачный взгляд.

– Я здесь для тебя. Для… всего, что тебе будет нужно.

Его слова показались мне странными. Ведь он знал, что мне нужно только одно: найти лекарство. Но я кивнула, будто он меня успокоил.

После короткой передышки на свежем воздухе вонь, пропитавшая дом, казалась еще ужаснее. В ней ощущался подгнивший мясной душок, будто мои родители начали заживо разлагаться. Эта жуткая мысль заставила меня действовать. Я налила воды в самые чистые стаканы, какие сумела найти, и поспешила в спальню.

– Пейте, – велела я, сунув стаканы им в руки.

Но даже обычный стакан с водой оказался слишком тяжелым для папы. Он его не удержал, и вода пролилась на постель. Но он этого не заметил и поднес к губам воображаемый стакан.

Я помогла маме сделать глоток. Один, потом второй. Она покачала головой, не в силах выпить больше.

– Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше, – пообещала я. – С чего все началось? У тебя поднялась температура или…

Она моргнула, пытаясь вспомнить.

– Сначала болела… голова. Да, голова. Болела голова, – повторила она и снова моргнула.

Я пыталась быть терпеливой, мне необходимо было узнать больше подробностей, но маму скрутил приступ кашля, и она не смогла продолжать. У нее изо рта жутко пахло. Значит, инфекция сидела где-то глубоко внутри.

К чертям собачьим терпение! Мне надо понять, как сейчас помочь ей. Без дальнейших раздумий я взяла в ладони ее лицо. И задохнулась от ужаса. Не появилось никакого цветка. Никакого мерцающего растения, которое указало бы мне путь к исцелению. Был только…

Я отдернула руки, чтобы не видеть этот кошмар. Но страшный образ стоял перед глазами, словно отпечатавшись у меня на сетчатке. Белый оскаленный череп.

Мне показалось, что из моих легких выбили воздух. У нее опухоль? Внутричерепное кровоизлияние? Где-то в ее мозговом веществе поселился вирус?

Я вновь протянула дрожащие руки к ее лицу. В поисках подсказки, что мне делать. Череп таращился на меня и не давал ответов. Он завис над лицом моей мамы. В темных провалах его глазниц было пусто, но я знала, что он глядит на меня. Череп будто прочел мои мысли, его челюсти разошлись… В улыбке?! Изгиб безгубого рта напоминал мне улыбку крестного. Это была его улыбка, его оскал.

– Меррик!

Я не слышала, как он вошел в дом, но через секунду он стоял рядом со мной. Он склонился под странным углом, и я подумала о горгульях на парапетах каменных храмов в Рубуле.

– Я не знаю, что это такое. Не понимаю, что надо делать.

– Что ты видишь? – спросил он, но я заметила морщинку тревоги, прочертившую его лоб, и поняла, что он знает. И всегда знал.

Я не стала отвечать, лишь молча протянула руки к папе. Он отшатнулся, но не раньше, чем у него на лице расцвел такой же светящийся белый череп.

– Как их лечить? Почему я вижу череп? Я не представляю, что это значит.

Крестный моргнул, и страх вонзился мне в сердце как острый нож, разрывая его пополам.

– Меррик… – прошептала я и не узнала собственный голос. Он звучал сдавленно и испуганно.

Крестный прочистил горло, а когда заговорил, его голос скрипел, точно гравий под ногами:

– В прошлом году ты спрашивала, что будет, если человека нельзя спасти.

Да, я помнила это. Помнила, как он сидел в кресле в доме дяди Кирона. Помнила терзавшие меня сомнения. Помнила страх, что у меня ничего не получится и я не сумею помочь страдающему человеку. Но я ему помогла. Я применила свой дар. И у меня хорошо получилось. Может, даже слишком хорошо.

Я могла похвастаться своей работой. За год ни одной неудачи. Я начала верить, что смогу вылечить любую хворь. Из всех людей, населяющих смертный мир, бог выбрал меня. И осенил благословением, чтобы я несла его дар нуждающимся. Разве это не делает меня равной богам? Непогрешимой? Непобедимой?

Черепа на лицах моих родителей предполагали иное.

– Они умрут?

– Все когда-нибудь умирают, – пробормотал Меррик, чем вовсе не помог мне.

– Я имею в виду сейчас. Они умрут сейчас?

Он помедлил, тщательно обдумывая ответ:

– Уже скоро.

– Тогда зачем ты привел меня сюда? Если их нельзя вылечить, если я не могу их спасти, то зачем…

– Ты можешь их спасти, – перебил Меррик. – Для этого ты здесь.

– Но ты же сказал, что…

– Хейзел, есть много способов спасти жизнь.

Я уставилась на него в полном недоумении. Я перестала его понимать. Он заявил, что они скоро умрут, а потом – что я могу их спасти. Если мне это удастся, значит, они не умрут. Если я спасу их, но им все равно суждено умереть, значит…

У меня перехватило дыхание. Понимание взорвалось в груди, такое же страшное и жестокое, как белые черепа на лицах родителей.

– Нет.

Кажется, я произнесла это вслух. Моя душа кричала.

– Я не… я не могу… Ты же не ждешь, что я своими руками… – Слова встали комом в горле. – Нет, я не буду, – наконец проговорила я и скрестила руки на груди, гоня прочь эту мысль.

Сверкнув серебряными глазами, Меррик взглянул на кровать.

– Они страдают, – напомнил он мне, хотя в этом не было необходимости.

– Я могу облегчить им боль, – настаивала я, открыв лекарский саквояж. – Я могу намолоть…

– Что бы ты ни делала, – перебил Меррик, – ты только продлишь их страдания. Их уже не исцелить. Их боли усилятся, и они будут умолять тебя дать им избавление. – Его лицо потемнело. – Но прежде чем все завершится, они заразят других.

– Других? – повторила я эхом, растерянно оглядев пустой дом. – Кого?

Меррик склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, чего не могла слышать я. Его взгляд стал отрешенным, словно он видел что-то в необозримой дали и пересказывал мне то, что видит:

– Сейчас сюда едут твой старший брат и его молодая жена. Они поженились тайно, но хотят сообщить счастливую новость твоим родителям. Они собираются объявить о браке ее семье через три дня, когда в деревне пройдет большой праздник и вокруг будет много народу, так что родные жены не станут устраивать сцену. Но Реми и его жена заразятся от твоих родителей и, не зная об этом, разнесут заразу во время праздника. Сто человек перенесут болезнь дальше. Сперва заболеют их близкие, а потом…

– Откуда ты знаешь?! – крикнула я, пытаясь остановить его жуткое пророчество. – Ничего этого не будет!

– Ты видела черепа, – тихо проговорил он.

– И что? Может, у них в мозгах накопилась жидкость. Может, какая-то инфекция. Если я смогу снять давление, то…

– Они умрут в любом случае, Хейзел. Это не умаляет твоих врачебных талантов, просто так устроена смертная жизнь. Ты великая целительница, но еще никому не удавалось избежать смерти. Рано или поздно я приду за каждым. И очень скоро – за ними.

Он произнес это тихо и буднично. Без злобы, без гнева. Я разозлилась:

– Если им суждено умереть, почему я должна что-то делать? Можно дождаться, когда ты за ними придешь и сделаешь свою работу, – огрызнулась я. Во мне бурлил шквал эмоций, жгучая ярость вместе с ледяным страхом.

– Можно дождаться, – кивнул Меррик. – Если ты хочешь, чтобы они страдали, жди. Никто не будет тебя винить, – быстро добавил он. – Ваши отношения были… сложными. Ты хочешь наблюдать, как они будут страдать? Хочешь увидеть, как низко может пасть человек, прежде чем наступит конец?

Я в ужасе содрогнулась:

– Нет.

– А твой старший брат? Хочешь, чтобы он заболел? Его жена? Ее близкие? Люди, которые развезут эту заразу по поместьям? Болезнь будет передаваться, как деньги из рук в руки в базарный день. И может дойти даже до Шатолеру, представляешь?

– Нет! – крикнула я, зажав уши.

Он указал длинным пальцем на мой лекарский саквояж.

– Тогда выполняй свое предназначение, врачея. Спаси их обоих, дай им умереть. Думаю, ты хорошо изучила ядовитые растения и знаешь, что делать.

– Я не буду их травить!

– У тебя есть идеи получше? Может, забьешь их до смерти? Отец бил тебя часто, так отплати ему той же монетой. Кухня разгромлена, но я уверен, что там отыщется парочка острых ножей. Ты знаешь, какие артерии надо вскрыть, чтобы смерть наступила быстро.

– Меррик!

Он закатил глаза:

– Решайся, девочка. Или ты хочешь, чтобы эта болезнь поразила мир, как чума? Мне, как ты понимаешь, без разницы. Я в любом случае возьму свое.

– Тогда ты сам их убей, – сердито проговорила я. – Ты – бог могил и загробного царства. Великий и ужасный бог Устрашающего Конца. Если им действительно суждено умереть сейчас, выполняй свое предназначение, бог смерти, – повторила я его же слова и указала на кровать, неуклюже пародируя его величественный жест.

Его глаза потемнели, тонкие губы скривились в опасной гримасе. Я знала, что его задели мои слова, но была не готова к приступу божественного гнева.

– Как смеешь ты, смертная, указывать мне, что делать? – Его красные глаза мерцали, как угли в костре. Его голос был как клубы черного дыма. Как испарения серы. От него содрогалась земля. – Ты считаешь себя равной мне?

– Конечно, нет, – ответила я, смиренно склонив голову. На него становилось страшно смотреть, когда он терял свою обычную отеческую приветливость. Когда в нем кипел гнев, невозможно было забыть о том, насколько велико его могущество. – Просто я не понимаю, что происходит. Я пытаюсь понять. – Я умоляюще протянула к нему руки, напоминая ему, какая я слабая, маленькая и беззащитная. – Меррик… Крестный… Помоги. Пожалуйста.

Он издал низкий рык, отвернулся и вышел из спальни. Вышел из дома. Оставил меня одну. Я очень испугалась и только поэтому не побежала за ним.

Я оглянулась на родителей, ожидая увидеть ужас, написанный на их лицах. Ожидая, что они станут плакать, стонать и молить о жизни. Но они погрузились в оцепенение, близкое к дреме. Папа безучастно смотрел в окно из-под прикрытых век. Мама поскуливала, как лиса в темном ночном лесу. Наверное, ей снились кошмары.

Я вновь прикоснулась к ее лицу. Теперь, когда я знала, чего ожидать, череп не пугал так, как раньше. Он почти идеально лежал у нее на лице, открывая призрачный вид на то, что скрывалось под кожей. Глядя на белую кость, словно подсвеченную изнутри, я поверила Меррику. Череп не являлся подсказкой для исцеления. Это был знак близкой смерти.

Мама снова поморщилась, резко вдохнула, и я услышала хрип у нее в груди. Я убрала руки, позволив черепу исчезнуть, и вгляделась в детали, которые не заметила прежде.

Да, родители были больны чем-то страшным, и я не сомневалась больше в предсказаниях Меррика. Чума перейдет от них к моему брату, от брата – к его жене, от нее – к ее близким и распространится по стране.

Но это было не все. Мамина болезненная бледность и желтоватый оттенок кожи говорили о том, что в ее организме скопилась желчь. И в папином тоже. Я подумала о бутылках, разбросанных по дому.

Я читала о циррозе печени и знала, что на поздних стадиях он приводит к вздутию живота из-за скопления жидкости. Я знала, что он вызывает желтуху, сонливость и спутанность сознания. Знала, что он затрудняет свертываемость крови. Папины десны все еще кровоточили после слабого маминого удара.

– Мне больно, Хейзел, – прошептала мама, едва шевеля губами. – Очень больно.

Она вцепилась в грязную простыню, стараясь сбросить ее с себя. Я ей помогла и увидела, что она пытается мне показать.

Ее ночная рубашка, давно превратившаяся в лохмотья, задралась, обнажив бедра. Мама подняла подол выше, указывая на раздутый живот. Огромный, как на последнем месяце беременности, с выпирающими во все стороны шишками. Под желтой кожей виднелась сеть темных пульсирующих вен.

– Помоги мне, Хейзел, – прошептала она.

Я осторожно провела пальцем по самой большой выпуклости на животе. Мама издала громкий стон. Ее пальцы судорожно искривились и вонзились в матрас. Ей причиняло боль даже легкое прикосновение.

– Я… я не знаю, как это лечить, – призналась я, чувствуя себя совершенно беспомощной.

– Знаешь, – сказал Меррик с порога.

Сосредоточившись на мамином животе, я не услышала, как он вернулся.

– Помоги нам, пожалуйста.

На другой стороне кровати корчился папа, борясь с новым приступом кашля. Постель окрасилась новыми алыми брызгами. Я отвернулась, не в силах на это смотреть.

Я взглянула на Меррика. Моя рука потянулась к лекарскому саквояжу. Его лицо было исполнено угрюмой печали, но он ободряюще мне кивнул.

Слезы кололи мне глаза, как острые иголки.

– Когда?

Он не ответил, но в этом и не было необходимости. Я почти ощущала, как в моих венах пульсирует стук лошадиных копыт. Повозка Реми приближалась. И неважно, когда он сюда доберется: через несколько дней или несколько часов. Это надо заканчивать. Прямо сейчас.

Я нашла склянки с пасленом и болиголовом. В небольших дозах они лечат астму, облегчая больному дыхание. Но если смешать их и заварить крепкий чай… От него остановится сердце.

Я, конечно, никогда не проверяла это на практике, но почти не сомневалась, что от чая у них замедлится сердцебиение. Они уснут, постепенно впадая в кому. Это будет тихая смерть, легкая. В сто раз милосерднее, чем ужасы, которые для них уготовили их тела. Чем все, что может случиться, если зараза распространится.

Я провела пальцем по пробкам на пузырьках. Неужели я и правда решусь на это – приготовлю для мамы и папы смертельную дозу яда?

– Ты их не убиваешь, – прошептал Меррик. Как всегда, он будто прочел мои мысли. – Ты их спасаешь. Спасаешь от жестокой смерти.

– Но почему я? Почему ты не можешь сам спасти их? Почему не облегчишь их страдания? – Мой голос дрогнул. Я надеялась, что он вмешается и мне не придется ничего делать.

Меррик моргнул и пристально посмотрел на меня:

– Я их спас… Я привел к ним тебя.

Его слова глубоко запали мне в душу, и я поняла, что другого выхода нет. Мы не сказали друг другу ни слова, пока в чайнике закипала вода.

Папа. Мама. Пекарь из дальней деревни, грозивший заразить чахоткой покупателей, которым не посчастливится приобрести хлеб, замешанный на кровавой слюне. Солдат, сломавший ногу в погоне за девушкой, не желавшей его целовать.

Они беззвучно шевелили губами, как огромные карпы, которые водились в пруду за моим домом и вечно искали, чем бы набить брюхо.

Когда я впервые увидела призраков – папу и маму, которые ввалились в мой дом поздним вечером в тот же день, когда я напоила их чаем с отравой, – я испугалась до полусмерти. На один ужасный миг я поверила, что яд не подействовал. Я боялась, что они выжили и пришли отомстить.

Я попятилась, налетела на кухонный стол и по счастливой случайности сбила на пол солонку. Соль рассыпалась по кухне, и призраки родителей в страхе отпрянули от белых крупинок. Их черты исказились болезненной судорогой.

Остаток ночи я провела, вытесняя призраков к выходу. Я забрасывала их солью, и они отступали к двери дюйм за дюймом, пока не вышли наружу. После этого я прошлась по всему дому и посыпала солью подоконники и дверные пороги, чтобы ни один призрак не смог пробраться внутрь.

И вот теперь я перевернулась на спину и натянула одеяло до подбородка. Солдат, папа и пекарь исчезли. У окна остался один призрак. Мама.

Я изучала ее лицо, гадая, помнит ли она, что у меня сегодня день рождения. Помнит ли хоть что-то.

Призраки узнавали меня – человека, с кем они провели последние мгновения жизни, – и следовали за мной. Но знала ли мама, что я – это я, или же я была для нее светом в ночи, яркой лампой, притягивающий мотыльков – тех, кого я убила?

Я встала с кровати, подошла к подоконнику, посыпанному солью, и прижалась лбом к стеклу, глядя наружу из безопасного теплого дома. Мама будто почувствовала меня, подняла руку и приложила ее к окну с той стороны. Ее плоть начала отпадать, и тонкие кости пальцев дробно стучали по разделявшему нас стеклу. Я тоже подняла руку, поражаясь различию между нами.

Мое сердце тяжело билось. Мне хотелось ей столько всего рассказать! Хотелось, чтобы она наконец услышала и поняла.

По жестокой иронии судьбы маму, старательно не замечавшую меня при жизни, тянуло ко мне после смерти.

– Сегодня мне исполняется шестнадцать, мама, – пробормотала я, и она склонила голову набок. Она слышала звуки моего голоса, хотя слова давно утратили для нее смысл. Я это знала. В прошлом году мне пришлось наблюдать, как ее мозг разжижается и вытекает из носа и ушей.

Мои призраки совсем не походили на призраков из историй, которые сочиняли мои братья и сестры, пугая друг друга долгими зимними вечерами. Это были не полупрозрачные фигуры, светящиеся в темноте, вечно гремящие цепями и завывающие в ночи, а смутные тени, сгустки темноты, видимые лишь краем глаза, пока я не сосредотачивала на них взгляд и только тогда видела их страшные лица, гниль, разложение, запредельную жуть.

Я провела кончиками пальцев по холодному стеклу, повторяя мамины движения. Снаружи было прохладно, и я задумалась, чувствует ли мама мое тепло.

Я не знала, почему вижу призраков тех, кто принял смерть от моей руки. Возможно, это мое наказание за отнятые жизни. Или обязанность: хранить память о тех, кого я убила, пока мир продолжает вращаться, а люди, которых они любили, постепенно о них забывают.

Я не спросила у Меррика. Не нашлось подходящего случая. Я неоднократно пыталась задать вопрос, но слова застревали в горле.

Он никогда об этом не упоминал. Не говорил, что тоже их видит. Он так много знал обо мне, о моей жизни, он столько всего предсказал, что сохранить от него этот секрет, каким бы жутким он ни был, казалось маленькой победой.

Наверное, я слишком долго стояла у окна, глядя на маму. Другие призраки это заметили и направились к ней, двигаясь неуклюже и медлительно, как всегда. Им тоже хотелось оказаться поближе ко мне.

Бросив на маму встревоженный взгляд, я отвернулась и отошла от окна.

– Что ж, пора снова насыпать соль вдоль забора.

Меррик сидел за столом, когда я вошла в кухню, поправляя прическу. Я никогда прежде не собирала волосы в пучок на затылке и пока что не разобралась, куда втыкать гребни и шпильки, чтобы он держался. Я скучала по своим детским косичкам, но хотела предстать перед Мерриком взрослой, какой мне и положено быть. Особенно сегодня.

Праздничный торт стоял на столе. Роскошный трехъярусный торт, покрытый бледно-розовой глазурью и усыпанный засахаренной клубникой. Когда я вошла, свечи зажглись сами по себе. Вспыхнули, как крошечный фейерверк, розово-золотыми искрами.

– Ты превзошел себя. – Я поцеловала крестного в щеку и позволила ему обнять себя.

– Шестнадцать лет исполняется только раз в жизни, – ласково проговорил он.

– А взрослые шестнадцати лет едят торт на завтрак? – пошутила я и взяла с полки две десертные тарелки. Я знала, что крестный никогда не упустит возможности отведать сладкого.

Я заметила, что Меррик снова сменил посуду и теперь тарелки были украшены рельефным узором. Нежно-розовые цветы того же оттенка, что глазурь на торте, с окантовкой будто из чистого золота.

– Что случилось с моими простыми белыми тарелками? – поинтересовалась я, рассматривая новые. Они были сделаны из тонкого, почти просвечивающего на свету фарфора, и я боялась, что они разобьются, если сжать их в руках слишком сильно.

– Я подумал, что они лучше подходят для шестнадцатилетней девушки. – Он поднялся из-за стола и достал из буфета ножи и вилки. Они были из чистого золота, словно попали сюда из королевской сокровищницы, и я подумала, что это неспроста.

Меррик уже несколько месяцев уговаривал меня подумать о переезде. Он утверждал, что мои навыки и умения давно переросли уровень Алетуа и мне пора начинать практику в большом городе. Он говорил, что я прекрасно освоюсь в Шатолеру и заведу полезные знакомства среди придворных вельмож. Я лишь тихо вздыхала, вспоминая тот день, когда мне довелось оказаться лицом к лицу с представителем высшей знати – ту злополучную встречу с принцем Леопольдом во время королевского паломничества. У меня не было желания перебираться поближе к нему.

– Хочешь чаю? – спросила я. – Если, конечно, ты не умыкнул чайник.

– Я ничего не умыкал, – заверил он, изобразив оскорбленное достоинство. – Ничего не пропало, а если я что-то и забрал, то чтобы заменить таким же, но лучше.

– Вчера Аделина Маркетт подарила мне три лимона, – похвасталась я, заметив на полке новый розовый чайник. Сообразив, как открывается крышка, я наполнила его водой и поставила на плиту. – Может, разрежем один в честь моего дня рождения?

Меррик порылся в холодильном ларе и обернулся ко мне со стеклянным кувшином в руках. В розовой жидкости плавала дюжина лимонных долек.

– Я уже приготовил лимонад, – сказал он, довольный собой.

– Меррик! – воскликнула я, не сдержав досады. – Я берегла эти лимоны для важного случая!

Он нахмурился:

– Что может быть важнее твоего дня рождения? Давай-ка разрежем торт, и я расскажу тебе историю этого дня.

Я заглянула в раковину и с облегчением увидела, что ему хватило ума сохранить цедру. Длинные желтые завитки лежали в белой фаянсовой раковине, как ленты серпантина. Я напомнила себе позже развесить их для просушки. Порошок из сушеной цедры лимона хорошо помогает при боли в суставах, и жена мясника будет рада, если я вспомню о ней, когда наступят морозы.

– Ты останешься со мной подольше? – спросила я, пытаясь сообразить, где нам лучше сесть. Во всех комнатах в доме были большие окна, и я видела, как мама медленно пробирается через сад на заднем дворе.

– Если хочешь, – ответил Меррик. – Давай. Задувай свечи, загадывай желание.

Я сделала глубокий вдох, закрыла глаза и задула свечи. Я не стала загадывать желание, потому что мне нечего было просить у судьбы. Всем необходимым я могла обеспечить себя сама, а излишествами меня снабжал Меррик. Просить о чем-то еще – значит проявить жадность.

Но это была одна из любимых традиций моего крестного, принятых у смертных, и я старалась ему подыграть.

– Кирон пригласил меня на пикник в честь дня рождения, – сообщила я, наблюдая, как он разрезает торт. Внутри коржи оказались розово-желтого цвета. – Это клубника? – спросила я, принимая тарелку.

Он широко улыбнулся, довольный, что у него получилось меня одурачить.

– Когда он засахарен, то похож на клубнику.

– И что же это?

– Это питайя. Драконий фрукт. – Меррик сделал знак, чтобы я попробовала.

– Какой сладкий, – пробормотала я. Вяжущая рот сладость не прошла даже после большого глотка лимонада. – Я почему-то думала, что он будет пряным и жгучим.

– Пряным и жгучим? – переспросил Меррик. Он отломил вилкой большой кусок, прожевал, проглотил и блаженно зажмурился. – Да, я действительно превзошел себя.

– Из-за дракона, наверное, – заметила я, накалывая на вилку кусочек, будто и правда собиралась его съесть. – Драконы дышат огнем… огонь жжется… острые специи тоже жгутся. – Я пожала плечами. – Хочешь с нами?

– С тобой и Кироном?

Я кивнула, и он помрачнел. Он не собирался присоединяться к нашему пикнику, но и не хотел обидеть меня отказом. Только не в мой день рождения.

В последнее время что-то стало меняться в отношениях между Кироном и Мерриком, причем не в лучшую сторону. Я не знала, почему это произошло и как все поправить. Крестный больше не играл с нами в карты после ужина, не участвовал в долгих прогулках по моему участку, тщательно посыпанному по периметру солью. Как только Кирон стучал в дверь, Меррик вспоминал о срочных делах, требующих его присутствия, и исчезал, даже не попрощавшись.

– Ты сказала, вы собираетесь на пикник?

В небе сверкнула молния, и я подумала, не пришлось ли ему прибегнуть к помощи Разделенных богов, чтобы устроить мне день невезения.

– Можно расстелить одеяло в гостиной и притвориться, что мы на природе, – предложила я. – Для меня очень важно, чтобы ты побыл с нами.

– Потому что ты скучаешь по мне? – уточнил он, отрезая себе второй кусок торта.

– Конечно. И потому что Кирон тоже мне дорог, – осторожно ответила я.

Его вилка пронзительно скрипнула о тарелку.

– Он тебя недостоин, – произнес он еле слышно.

– Ты так скажешь о любом, – возразила я.

– И буду прав.

– Только это тебе не поможет, – поддразнила я и подлила ему лимонада.

– Я и не знал, что мне нужна помощь. – Меррик нахмурился. – Мне не нравится, что ты так к нему привязалась. Ты еще молода. У тебя впереди вся жизнь. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Я положила вилку на стол:

– Кирон никогда меня не обидит.

– Ты не знаешь, что случится дальше.

– Но ты знаешь, – сказала я, игриво подтолкнув его локтем. – Ты все видишь, и тебе известно, что ничего плохого не произойдет. Ты ведь замечаешь, как я счастлива рядом с ним.

– Это… это лишь многое усложнит.

– Ты о чем? – спросила я, чувствуя, как во мне проснулась злость. Взгляд Меррика стал сумрачным и тяжелым.

– Когда он… – Меррик поморщился и замолчал, не закончив мысль. – Когда ты, – начал он, сделав особый упор на слове «ты». – Когда ты уедешь.

Я не сумела сдержать недовольный вздох.

– Я не хочу никуда уезжать. Алетуа – мой дом. Дом, который выбрал для меня ты, – напомнила я. Мне не хотелось с ним ссориться. И уж точно не в мой день рождения. Не тогда, когда я надеялась, что его отношения с Кироном наладятся.

– Тогда ты была маленькой, – заметил он. Его голос звучал раздражающе терпеливо и спокойно. Он был богом, который мог спорить тысячелетиями и ни разу не сорваться на крик. Ему это не требовалось. Последнее слово всегда оставалось за ним. – Теперь ты взрослая. Пришло время сделать следующий шаг. Время покинуть Алетуа.

– Тогда Кирон поедет со мной, – объявила я, просияв. Почему-то раньше об этом не думала. – И в столице я буду не одна.

Мне не стоило этого говорить. Я поняла это, как только слова сорвались с языка. В тот миг я отдала бы все, что угодно, лишь бы взять их обратно.

– Ты и так не одна, – сказал Меррик. – У тебя есть я. – В его голосе прозвучала обида.

Задеть чувства бога – опасное дело.

– Я имею в виду… – Я закусила губу, пытаясь подобрать слова, которые задобрят его. – Я имею в виду, ты часто бываешь в отъезде. По важным делам. Моя жизнь станет легче, когда рядом будет друг.

– Друг, – скептически хмыкнул он.

Я почувствовала себя букашкой перед грозным рассерженным скорпионом. Я почти видела, как хвост с ядовитым жалом мечется, готовясь нанести смертоносный удар.

– Если меня нет поблизости, это не означает, будто мне неизвестно, что здесь происходит. Вы с ним давно не просто друзья, и только последний дурак может думать, что я этого не замечаю. – Меррик наклонился ко мне через стол, и мне показалось, что он стал еще выше ростом из-за внезапно нахлынувшего гнева. Его красные глаза сверкнули яростью. – А ты лучше других знаешь, что я не терплю дураков!

Снаружи загрохотал гром. Меррик резко поднялся и вышел из кухни в гостиную. Оконные стекла задребезжали под натиском ветра, и звон отдался болезненной дрожью у меня в груди.

– Мы ничего от тебя не скрывали! – крикнула я ему вслед. – Честное слово, Меррик! Мы с ним друзья… просто… чуть больше, чем друзья.

Больше началось прошлой осенью. Кирон закончил дневную работу и принес мне в подарок корзину яблок. Я обняла его в знак благодарности и не поняла, как получилось, что простые дружеские объятия переросли в нечто большее, и, когда он отстранился, у него на лице отразилось самое восхитительное и прекрасное удивление.

А потом я его поцеловала. Или это он меня поцеловал. Неважно, кто начал первым, мы оба отдались этому волшебству, робко прикасаясь дрожащими пальцами к лицам друг друга и позабыв о корзине с яблоками.

Это был мой первый поцелуй, и я плохо понимала, что происходит. Но была счастлива, как никогда, растворившись в пьянящей сладости его губ, на вкус – как хрустящее яблоко и нежность, которая для меня выражалась только в нем, Кироне.

Я не могла им насытиться, не могла наглядеться, и чуть позже, прошлой зимой, когда он сказал, что любит меня, полюбил с первого взгляда и всегда будет любить, я поняла, что мы созданы друг для друга – навсегда.

Я знала, что сегодня Кирон собирается сделать мне предложение. Он уже несколько недель говорил о грандиозном сюрпризе, а дня три-четыре назад я увидела, как он рылся в моей шкатулке с украшениями и присматривался к размеру колец, которые я получила от Меррика за последние годы.

Я прижала ладони к глазам. Они были мокрыми от слез. Я совсем не так представляла себе этот день. Я хотела, чтобы мы собрались втроем, чтобы мы были счастливы и довольны. Я хотела, чтобы Меррик улыбнулся, когда Кирон попросит моей руки и я отвечу ему согласием. Я хотела, чтобы мы ели до ужаса сладкий торт и строили планы на светлое и прекрасное будущее. Меррик и Кирон – моя семья. Почему мы не можем жить в мире друг с другом?

Я вздохнула и обернулась к двери в гостиную. Там было тихо, и я представила, как Меррик сидит у камина и задумчиво смотрит на пламя. Я слушала шум дождя за окном, считала секунды и гадала, достаточно ли прошло времени. Наверное, теперь мне можно подойти к крестному и сказать, что я очень его люблю и он был прав, когда говорил, что мне надо покинуть деревню и переехать в столицу. Я скажу ему то, что он хочет услышать, у него сразу поднимется настроение, и он поймет, что перегнул палку. Поймет, что Кирон меня любит и заботится обо мне и что мы оба можем быть правы одновременно.

– Меррик, – тихо позвала я.

Он не ответил. Конечно, он хотел усложнить ситуацию. В мире нет ничего хуже, чем бог, лелеющий свою обиду. Я закатила глаза и отрезала кусок торта, решив отнести его Меррику. Я знала, что он будет доволен. Но в комнате никого не оказалось. Крестный исчез.

Я вздохнула и покрутила на пальце обручальное кольцо. Я пока к нему не привыкла, и мне было странно смотреть на свою руку с кольцом – такую изящную, взрослую и будто не совсем мою.

Вчера, через пару минут после того, когда я узнала, что Меррик ушел, в дверь постучал Кирон. В одной руке он держал букет полевых цветов, в другой – бабушкино обручальное кольцо. Я отбросила все тревоги, обиду и нарастающую досаду, отбросила осторожность, забыв неясные намеки Меррика, и сказала Кирону «да». Мы провели день на одеяле, расстеленном у очага, притворяясь, что это пикник на природе, целовались и строили планы на будущее. Когда я спросила, не хочет ли он приступить к их воплощению прямо сейчас, он посмеялся над поспешностью, но согласился.

Теперь в животе у меня все нервно сжималось, и каждый мускул подрагивал от предвкушения. Мы действительно собирались уехать. Мы упаковали вещи и покидали Алетуа навсегда.

Я не питала иллюзий, что Меррик не сможет нас разыскать. Меня он найдет где угодно. Но к тому времени мы с Кироном будем женаты, и даже крестный не сможет отменить клятву, которую муж и жена дали друг другу.

Я нетерпеливо барабанила пальцами по подоконнику. Где же Кирон?

Часы на каминной полке показывали половину одиннадцатого. Кирон обещал приехать к полудню. Время еще оставалось – много времени, – но меня раздражало ожидание. Если бы мы поменялись ролями и договорились, что я приеду за ним, моя повозка стояла бы у его дома с первыми лучами солнца. Отогнав эти мысли, я заставила себя отойти от окна.

Кирон хотел завершить утренние дела – последние в родительском доме – и убедиться, что оставляет ферму в порядке. Следуя его примеру, я еще раз прошлась по комнатам, проверила, не забыла ли чего-нибудь важного, и составила список инструкций для мальчика, которого наняла присматривать за домом, пока в нем не поселится кто-то другой. Космос поедет с нами, но здесь оставались птичник и сад, за которыми нужно ухаживать.

Я бродила по комнатам, ощущая смутную тревогу и пытаясь понять, что меня беспокоит, а мой щенок бегал за мной, стуча когтями по дощатому полу.

Когда часы пробили двенадцать, я бросилась к окну, но Кирона по-прежнему не было.

Борясь с нарастающим беспокойством, я вынесла на крыльцо вещи, уверенная, что Кирон скоро приедет. Видимо, он задержался, прощаясь с родителями.

Призраки стояли в ряд на дальнем краю поля – темные силуэты на горизонте, – но, даже не видя их лиц, я знала, что они наблюдают за мной. Я загнала их туда еще утром и окружила кругом из соли. Конечно, соль не удержит их там навсегда, в конце концов круг истончится и разорвется, но к тому времени мы с Кироном будем уже далеко. Может, пройдет несколько месяцев, пока призраки не разыщут меня снова.

Не зная, чем себя занять, я еще раз прошлась по комнатам. Под рабочим столом в кабинете я заметила лекарский саквояж, но не стала его забирать. Я не знала, что ждет меня в будущем – что ждет в будущем нас, – но твердо решила, что никогда больше не стану лечить. Мне не хотелось пополнять коллекцию призраков. Если я разрываю связи с Мерриком и его представлениями обо мне, то надо рвать все до конца.

Прошла четверть часа. Потом еще четверть. И еще. Кирона по-прежнему не было. В час пополудни я решила сама поехать к нему.

Я погрузила в повозку вещи и запрягла серую в яблоках лошадь. Свистнула Космосу, чтобы он забирался в кузов, и поехала прочь, ни разу не бросив взгляд на дом. Впереди меня ждала новая жизнь, так зачем тратить время, оглядываясь назад?

Лошадь шла бодрой рысью. Мы проехали мимо призраков, даже не взглянув в их сторону. Светило солнце, пахло нагретой землей и цветущими деревьями. Я едва не рассмеялась, представив, как Кирон сейчас едет ко мне и мы встретимся на узкой дороге и будем долго решать, чью повозку возьмем. Но мы не встретились на дороге, не встретились на широком тракте, и я доехала до фермы Лекомптов, так и не увидев возлюбленного.

Я привязала лошадь к столбу во дворе перед домом. Я ждала, что Кирон выскочит на крыльцо с извинениями и объяснениями, но в доме было тихо.

На мой стук в дверь никто не ответил. Я растерялась, не зная, что делать. Может, они еще не закончили работу в саду? Или поехали в деревню за припасами? Это так похоже на Кирона: помочь отцу напоследок, сделать как можно больше, исполнить за утро дневную норму работы, прежде чем навсегда оставить дом.

Я собиралась заглянуть в сарай, проверить, на месте ли их телега, и вдруг услышала стук, доносившийся с заднего двора. Я помчалась туда.

Кирон в рабочей одежде колол дрова. Я застыла на месте, любуясь своим почти мужем. Блики солнца плясали на его худощавой высокой фигуре. Рукава рубашки туго натягивались на крепких бицепсах. Но что-то с ним было не так. Взмахи топора были слишком широкими и дергаными, и он постоянно промахивался мимо цели.

– Кирон? – окликнула я, стараясь сохранять легкий, шутливый тон. – Ты забыл, который час? Забыл, какой сегодня день?

Я попыталась рассмеяться, будто это шутка, которую мы с ним будем вспоминать до конца наших дней, даже когда станем совсем старыми и седыми. Помнишь, как ты забыл, что мы собирались сбежать? Я натянуто улыбнулась, стараясь заглушить нарастающую тревогу. Что-то неправильно. Очень неправильно.

Он обернулся, покачиваясь на нетвердых ногах. Его взгляд уперся в точку над моим правым плечом, и мне стало не до смеха.

– Хейзел! – воскликнул он, и его голос тоже показался неправильным, слишком густым, словно он говорил с кашей во рту. Из-под волос на лоб ему текла кровь.

Мне пришлось собирать эту историю самой, по кусочкам. Его родители повезли фрукты на рынок, а Кирон, будучи Кироном, решил сделать для них еще одно дело, перед тем как сбежать: нарубить дров. Он слишком сильно рубанул топором по полену, и тяжелый кусок деревяшки отлетел и ударил его в висок. Было много крови.

От контузии у него нарушилась координация. Его вырвало. Может, даже не раз. Он дрожал, его щеки горели от жара, но руки были холодными как ледышки. Он отвечал на мои вопросы сбивчиво и невнятно, то беспричинно смеялся, то плакал.

– Ты слышишь? – спросил он, повернувшись в сторону дома, и замахал руками, словно пытаясь разогнать звуки, как назойливых мух.

Я слышала пение птиц на деревьях, но ничего больше. Ничего такого, что могло бы так его взволновать.

– Что я должна услышать?

Кирон нахмурился и зажал уши руками.

– Резкий звон. Ушам больно. Мне больно! Пусть оно прекратится! – Он поднял полено и со всей силы швырнул его в стену дома. Полено разбило окно, и я испуганно вздрогнула.

Мне приходилось лечить пациентов с сотрясением мозга – разбитые головы в сельской жизни не редкость, – но это было совсем другое. Намного опаснее.

Я поняла, что его мозг отекал, наполняясь жидкостью, и давил на череп изнутри. В конце концов это давление ограничит приток крови. Не получая кислород в необходимом количестве, мозг начнет отмирать. А когда мозг отмирает…

Есть лишь один способ сбросить внутричерепное давление, чтобы оно не достигло фатального уровня. Трепанация. Требовалось просверлить в его черепе небольшое отверстие и таким образом дать мозгу возможность сбросить давление. Это был его единственный шанс. Но я не могла провести операцию прямо здесь.

Я отобрала у Кирона топор и подтолкнула его к своей повозке. Нам надо было спешить ко мне домой, где остался проклятый саквояж. Я пошлю весточку его семье, когда появится возможность, а позже вернусь сюда и помогу им убрать осколки стекла. Когда буду уверена, что с Кироном все хорошо.

Но он не хотел ехать. Его ноги разъезжались в стороны, как у новорожденного жеребенка. Он чуть не упал, пытаясь забраться на козлы повозки. Космос залился истошным лаем от волнения и страха.

– Тише! – прикрикнул на него Кирон и отшвырнул щенка в сторону. Космос ударился о борт повозки и замолчал.

Я никогда в жизни не видела Кирона агрессивным. Я понимала, это из-за травмы, отек мозга вызывает непредсказуемые реакции, но все равно мои нервы были на пределе в ожидании следующего удара.

Обратный путь показался мне длинным, растянувшимся на целую вечность. Мы проехали мимо призраков, но я не обратила на них внимания. Я мысленно готовилась к предстоящей операции.

Наконец мы добрались до моего дома. Я с трудом затащила Кирона внутрь и уложила на стол в кабинете. Он не хотел лежать смирно. Я из последних сил сдерживала слезы, пытаясь улыбаться и сохранять спокойствие.

Его настроение вновь изменилось. Взгляд затуманился, и он усмехнулся, глядя на меня. Потянулся и взял меня за подбородок. У него получилось лишь с третьей попытки.

– Какая сегодня красивая Хейзел. Ты. Я сегодня с Хейзел, ты на мне женишься, да. Ты, Хейзел, – гордо объявил он, не понимая, что слова перепутаны и звучат неправильно.

Мне хотелось выть. Хотелось броситься ему на грудь и залиться слезами. Забиться в угол и сидеть, заламывая руки, и пусть им займется кто-то другой. Пусть кто-то другой его вылечит. Но в Алетуа и окрестностях не нашлось бы никого, кто справился бы лучше меня. Кто вообще способен был что-то сделать. Кроме меня, никто не поможет ему.

– Все будет хорошо, – пообещала я, не понимая, кого пытаюсь убедить: его или себя.

Мне нужно было подготовиться, продумать четкий план – что-то, за что можно держаться, чтобы не сойти с ума.

Я открыла шкаф с инструментами. Здесь лежали скальпели, скобы, зажимы, щипцы разных размеров и медицинская дрель. Изогнутый металлический держатель толще моего большого пальца. Ручка из полированного красного дерева. Слишком красивая вещь для такой жуткой работы.

Я практиковалась делать трепанацию на черепах свежезабитых свиней, которых покупала на рынке, но мне еще не приходилось проводить операцию на пациенте, и сейчас у меня дрожали руки.

– Сегодня Хейзел ты, – снова пробормотал Кирон и заморгал, пытаясь держать глаза открытыми.

Времени совсем не оставалось. Я осторожно ощупала его голову в поисках раны.

– Нет. – Кирон дернулся от боли, схватил меня за запястья и сильно сжал.

– Кирон, мне больно, – сказала я, стараясь не морщиться от боли. Стараясь побороть панику.

Если бы он захотел, то отшвырнул бы меня от себя, как тряпичную куклу. Мне всегда нравилось, что он сильный и высокий, но сейчас – хотя я верила, что он никогда не причинит мне вреда намеренно, – мне стало страшно. Он не владеет собой, и кто знает, как поведет себя это мощное тело.

– Кирон, отпусти. Ты делаешь мне больно.

Он сразу послушался, ослабил хватку и прижал мои руки к своим щекам. И вот тогда я увидела. Деформированный жуткий череп, черный от отравленной крови.

Мир вокруг остановился и начал сжиматься, пока в нем не осталось лишь чудовищное видение. Пустые глазницы, оскал мертвых зубов.

– Нет.

Я хотела закричать, но у меня получился лишь сдавленный хрип. Натужный вздох, пар от дыхания морозным утром, сразу же растворившийся в воздухе.

– Нет.

Только не Кирон! Не сегодня, когда наши жизни должны соединиться. Когда мы с надеждой смотрели в будущее, полное прекрасных возможностей, радости и удачи. Мы поженимся. У нас появятся дети. Наш дом будет наполнен любовью и смехом, уютом и заботой. А значит, нет никакого черепа. Его не может быть. Череп – это неправильно. Череп… Череп щелкнул зубами, требуя, чтобы я обратила на него внимание.

Я прикусила щеку изнутри, стараясь удержать крик, рвущийся из груди. Мне нужно собраться с мыслями. Я не стану убивать Кирона. Нет, и точка. Должен быть другой путь. Другой способ.

Тогда… Если я не стану его убивать, значит, мне надо его спасти, невзирая на возможные последствия. Если последствия наступят.

Мои родители и другие, ставшие призраками, были больны. И если бы остались в живых, заразили бы многих. Очень многих.

Я не знала, как это работает, как происходит выбор, кому умереть, чтобы не принести еще больше смертей. Какое количество возможных жертв считается достаточным. Но Кирон не был болен. Он не являлся угрозой.

Внезапно мне в голову пришла мысль. Страшная мысль. Возможно, самая страшная за всю мою жизнь. Кирон являлся угрозой. Ни для меня, ни для семьи, ни для кого-то в Алетуа. Но для Меррика… Он угрожал Меррику. Будучи тем, кто уведет меня от крестного и нарушит его планы относительно меня, те планы, которым мне надлежало следовать без возражений… и я следовала, пока не влюбилась в Кирона.

Я вновь положила ладони на его лицо, изучая череп. Не подстроил ли это крестный? Что означал тот череп: то же, что и всегда, или что-то иное? Неужели Меррик опустился бы до такого?

– Да пропади все пропадом, – пробормотала я и занялась делом.

Я разложила на столике необходимые инструменты и достала из шкафа флакон с антисептиком. Я сдерживала рыдания. Сейчас не время лить слезы.

Мне не хотелось верить в это предположение. Не хотелось даже думать, что Меррик способен на подобную подлость. Но у меня не было полной уверенности, что он здесь ни при чем…

Кирон открыл глаза и попытался сосредоточиться:

– Где мы сегодня, Хейзел?

Я проглотила комок, вставший в горле:

– Мы дома.

– Сегодня дома у Хейзел, – повторил он и попробовал сесть. – Сегодня Хейзел дома. Нет. Надо, чтобы Хейзел у меня дома… – Его слова напоминали яблоки, перезревшие, червивые и гнилые.

– Все хорошо. Здесь ты в безопасности. Ты поранился, но я о тебе позабочусь.

– Сегодня Хейзел позаботится, – рассеянно повторил он. – По… позабо… позабо…

Его глаза закатились, и тело задергалось в судорогах. Его мышцы дрожали под моими руками, и я боялась, что не сумею его удержать. Я огляделась, пытаясь придумать, что положить ему в рот, чтобы он не откусил себе язык.

Припадок быстро прошел. Его глаза распахнулись. Он увидел меня и расплылся в улыбке.

– Сегодня Хейзел не так. Не так… как надо. – Он моргнул, пытаясь найти нужные слова в своем затуманенном сознании. – Не так сегодня Хейзел. Сегодня Хейзел. Хейзел.

Я стиснула его плечи:

– Ложись, Кирон. Отдыхай.

Я вынула дрель из ванночки с антисептическим раствором. Внутри цилиндрического держателя сверкал острый кончик сверла, как жуткий цветок, готовый напиться крови.

– Сегодня Хейзел не так, – повторил Кирон у меня за спиной и попытался схватиться за мою юбку. Его голос звенел от паники. Может, он хотел сказать, что знает, что я собираюсь сделать? Может, он и правда знал, что ему суждено умереть? И пытался меня остановить?

Я уронила дрель на пол и тихо выругалась себе под нос.

Придется дезинфицировать ее еще раз, а времени не оставалось…

– Не сегодня, Хейзел, – сказал Кирон и издал тяжкий стон. – Я позабочусь о Хейзел сегодня. – Он схватил меня за руку, словно пытался передать через прикосновение то, чего не мог выразить словами.

Собрав последние силы, он притянул меня к себе и поцеловал со всей пылкостью, которую я ждала от него в день нашей свадьбы. Но, как и все, что происходило теперь, поцелуй получился неправильным.

Когда его дрожащие пальцы переплелись с моими, мне захотелось отпрянуть. Его мягкие губы превратились в холодную, твердую кость. Губной желобок словно окаменел. Зубы оскалились и больно стукнулись о мои.

– Я… люблю Хейзел сегодня. Хейзел. Люблю. Всег… все… всегда.

Его глаза закатились, и он впал в беспамятство. Стыдно признаться, но я обрадовалась, что он лишился сознания. Операция пройдет проще, если мое сердце не станет рваться на части каждый раз, когда Кирон старается заговорить. Если он не будет раскачивать стол, пока я пытаюсь работать. Так лучше.

– Скоро увидимся, – сказала я и быстро поцеловала его в лоб.

А потом взяла в руки скальпель.

Операция не заняла много времени. Когда все закончилось, в его черепе было просверлено несколько дырочек, открывающих взгляду белую ткань мозга. Прежде чем делать повязку, я внимательно осмотрела свою работу. Во мне боролись гордость и отвращение.

Пока оставалось неясно, получилось у меня или нет. Я не сомневалась, что провела операцию идеально, но достаточно ли этого, чтобы отобрать Кирона у смерти? Надо проверить, но я боялась.

Я уже закрепляла бинты и вдруг почувствовала, как изменилось давление воздуха. Значит, пришел Меррик. Я обернулась к нему с улыбкой, но она застыла у меня на губах.

От него исходили ощутимые волны ярости. И все-таки я шагнула к нему, изображая святую невинность.

– Я сумела, – объявила я, убрав с лица прядь волос. – Моя первая трепанация. Хочешь посмотреть на отверстия? Ни один кусочек кости не откололся – с первой попытки! Это было…

– Глупая девчонка. – Он подошел к столу и посмотрел на лежащего без сознания Кирона. – Что ты наделала?

Я зябко потерла ладони. Минуту назад я упивалась триумфом, а теперь дрожала как осиновый лист перед гневом крестного.

– У него были признаки отека мозга, и я… я провела операцию, чтобы он жил.

Один взгляд Меррика оборвал мою нервную болтовню.

– Он не должен был выжить.

– Но я…

– Ты видела череп? – Его пальцы впились в край стола с такой силой, что на дереве остались вмятины. – Ты видела череп?

– Да, но я…

– Тогда что это такое? – Меррик ударил кулаком по подносу, и окровавленные инструменты с грохотом посыпались на пол.

Мне стало трудно дышать. Паника нарастала и душила меня.

– Меррик, послушай. Я не могла дать ему умереть. Не могла.

– Вчера я говорил, что ты совершаешь большую ошибку, впуская его в свою жизнь. А теперь еще вот это, – прошипел он. – О чем ты думала, Хейзел?

– Я не могла его потерять. Нет.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось спрятаться от исходивших от Меррика жарких волн ярости.

– Наверное, я никогда не пойму, почему смертные так цепляются за здесь и сейчас. Этот мальчик умрет, а ты станешь жить дальше. Ты сможешь жить без него. Ты будешь жить без него. Неужели это так трудно уразуметь? Твое сердце не остановится, когда его сердце перестанет биться.

– Остановится!

– Нет.

Я опустилась на колени, маленькая и убитая горем. У меня по щекам текли слезы.

– Мне будет казаться, что мое сердце остановилось.

Наступила долгая тишина, которую нарушали лишь мои судорожные всхлипы.

Постепенно напряженные плечи Меррика расслабились, его ярость угасла. Когда он заговорил снова, его голос звучал мягко и сочувственно:

– Оставь его на минуту, и пойдем со мной.

– Не могу. – Я пыталась сдержать слезы, но они лились потоком. – Мне нужно закончить его перевязку и…

– Хейзел.

Меррик протянул руку, и на мгновение у меня возникло желание остаться с Кироном, ощутить, как расправляются крылья моего неповиновения. Но прежде чем я успела возразить, рука Меррика сомкнулась на моем запястье, он щелкнул пальцами, и мир вокруг нас исчез.

Меррик направился к водопадам по тропинке, петлявшей среди валунов. Камни были скользкими от водяной пыли, и я дважды поскользнулась, пока карабкалась следом за ним. Он нырнул под полог воды, и я настороженно застыла на месте, сомневаясь, что смогу перепрыгнуть на скалистый уступ. Я все-таки прыгнула, и Меррику пришлось схватить меня за талию, чтобы я не упала на камни внизу.

– Что это за место? – крикнула я, стараясь перекрыть рев воды.

Меррик не ответил. Пригнувшись, чтобы не удариться головой, он вошел в узкую пещеру, черную щель в толще скалы, похожую на глубокую рану. Я боялась заходить в эту тесную темноту. В ней скрывалось что-то такое, от чего меня пробрало леденящим ужасом, засевшим в животе, как кирка. Эта тьма была древней, живой, и она наблюдала за нами с хищным интересом. Если Меррик и чувствовал злую энергию, она на него не действовала.

– Пойдем, – позвал он.

Внутри у меня все болезненно сжалось, и я покачала головой. У Вселенной есть тайны, которые не положено знать смертным, и то, что лежало перед нами, было такой тайной. Я знала, что для меня это запретное место. Мне нельзя входить сюда. Это знание скрипело у меня на зубах, сверкало в голове, будто молния в грозовом небе, билось в венах и будоражило кровь. Мне нельзя это видеть.

– Хейзел!

Меррик протянул руку, и я вопреки здравому смыслу взялась за нее. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и у меня вдруг возникло странное чувство, что я заключила важную сделку, хотя и не знала ее условий. Оглянувшись на водопад, я с тоскою подумала об ароматном ветре и светло-сером небе мира, который лежал по ту сторону водяной стены, о моем маленьком доме и окружавших его лесах. О Кироне, который лежал без чувств на операционном столе в костяной пыли и крови. Все, что угодно, но только не это.

Молча Меррик повел меня за собой в пустоту. Шум воды отражался эхом от каменных стен, невидимых в темноте. Воздух был удивительно чистым и свежим, с едким привкусом минералов, от которого першило в горле. Я крепче вцепилась в руку Меррика, боясь его потерять. Если он оставит меня одну в кромешной тьме, я сойду с ума.

Я все же осмелилась спросить:

– Куда мы идем?

Мой шепот разнесся по каменному тоннелю, возвращаясь к нам снова и снова, пока не распался на шквал звуков, лишенных смысла.

Меррик ничего не ответил, но ускорил шаг. Он ни разу не споткнулся, не оступился на мелких камнях, усыпавших тропинку. Я вцепилась в него мертвой хваткой, благодарная, что он ведет меня за собой.

Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я начала улавливать слабый свет глубоко в ответвлениях тоннеля. Внезапно каменный потолок ушел вверх и впереди справа от нас показалась большая пещера. В льющемся из нее тусклом свете я разглядела длинные мосты, перекинутые через зловещую черную пропасть.

Воздух стал холоднее. Мое дыхание вырывалось изо рта облачками белого пара.

– Каждый год я рассказываю тебе историю твоего рождения, – произнес Меррик, тщательно подбирая слова. Его голос дрожал, словно он сдерживал поток эмоций, готовых прорвать плотину. – Каждый год я рассказываю эту историю и каждый раз жду, что ты задашь вопрос. Но ты никогда его не задаешь.

Тоннель разветвился, и Меррик повернул влево. Воздух стал мягче, наполнился ароматами дыма и воска. Мы вошли в каменный зал, и я ошеломленно застыла на месте.

Зал был полон свечей. Самых разных свечей. Высоких и толстых, с сильным ровным пламенем. Тонких, как прутики, со струйками воска, стекавшими по ним. Здесь были крошечные обетные свечи. И почти догоревшие в растекшихся лужицах воска. Они располагались на постаментах, на деревянных столах, на скальных выступах в стенах пещеры. Сводчатый каменный потолок, отполированный тысячелетиями дождей, отражал огоньки сотен тысяч свечей.

– Что это за место? – спросила я шепотом. Говорить громко среди этой гипнотической красоты было бы святотатством.

Отблески пламени высвечивали резкие черты Меррика и глубокие складки его плаща. Но его глаза оставались в тени. Он отвернулся.

– Это мой дом.

Его дом. Дом бога Устрашающего Конца. А значит, это не просто свечи…

– Это жизни? – спросила я, глядя на мерцающие огоньки.

– Смертные жизни, – поправил он и указал на ряд ниш под потолком. В каждой нише висел светящийся шар. Сгусток пламени, переливавшийся всеми цветами радуги. – Там, наверху, боги.

Их было несколько сотен, этих шаров, и каждый горел неповторимым светом.

– У них нет фитилей, – заметила я, присмотревшись.

– Мы не сгораем. В отличие от… – Он обвел взглядом зал. – Одна свеча – одна жизнь. Когда свеча догорает, жизнь завершается.

Он спустился по ступеням, ведущим к ряду свечей. Я последовала за ним, потерявшись в море мерцающих огней.

– Они очень разные.

– Есть жизни долгие, – объяснил он, указав на длинную толстую свечу. – Есть короткие. Есть жизни, которые заканчиваются, не успев начаться.

Ряд крошечных чайных свечей отозвался болью в моем сердце. Они были совсем маленькими, и некоторым из них оставалось гореть считаные минуты.

– И ты ничего не можешь для них сделать? – спросила я, глядя на один из догорающих фитилей. Пламя шипело, плевалось искрами и вскоре погасло в лужице расплавленого воска. Погасло раньше, чем я успела придумать, как его поддержать. Над обугленной нитью вился дым – мерцающие воспоминания о слишком быстро угасшей жизни.

Взгляд Меррика сделался печальным.

– Могу. Я провожаю их души в вечный покой.

– Я не это имела в виду.

Он сжал мое плечо и прошел еще дальше в глубь зала.

– Я знаю.

– Где свеча Кирона? Ты ведь для этого меня сюда и привел? Показать его свечу?

Меррик тяжко вздохнул:

– Иди за мной.

Я осторожно последовала за ним, опасаясь потушить свечное пламя. Я никогда не простила бы себе, если бы из-за глупой спешки погасила чью-то жизнь.

Меррик остановился перед столом, заставленным свечами. Я не знала, какая из них – жизнь Кирона. Я ожидала, что это будет почти догоревшая свеча в лужице воска. Но все свечи были высокими и горели ровным, сильным пламенем.

– Где он?

Меррик указал на одну из самых толстых свечей. Я нахмурилась.

– Значит… я правильно сделала, что спасла ему жизнь?

Он моргнул и ничего не сказал.

– Значит, он будет жить? – Я наклонилась ближе, пытаясь почувствовать его сущность, но это была просто свеча. В ней ничто не говорило о Кироне.

– Смотри внимательно, – велел Меррик и указал на основание свечи.

Там расплылась лужица воска. Он стекал по бокам свечи Кирона и расползался по столу. У меня на глазах лужица сделалась больше и достигла соседних свечей. Я с ужасом наблюдала, как горячий воск подплавляет свечу и она опасно клонится набок.

Я подхватила ее, чтобы она не упала и не погасла, но расплавленный воск двигался дальше, угрожая другим свечам.

– Что происходит? – спросила я, хватая еще одну свечку. И еще, и еще, пока мои руки не оказались полны ими. Но воск продолжал растекаться по столу. Я не могла спасти всех.

– Есть свечи с изъяном.

Жар от пламени тех, что я держала в руках, опалял мне лицо, и отчаянно хотелось вернуть их обратно на стол. Я не желала нести ответственности за эти жизни, но у меня не оставалось выбора. Свеча Кирона угрожала всему столу.

– И что это значит?

– Подобные свечи должны быть погашены раньше срока. Ради блага других. Ради тех, кого ты сейчас держишь в руках.

– Тогда почему ты позволяешь им жить? – спросила я. Мои руки дрожали под тяжестью воска. – Ты же бог Устрашающего Конца. Разве ты не можешь погасить такую свечу, пока она не погубила другие?

Он покачал головой:

– Всему положен предел. Даже боги не всемогущи. Я лишь собираю те души, чье пламя погасло. Я не могу задувать свечи. Только смертные могут до срока отнять жизнь. Поэтому ты видишь череп. Ты можешь действовать там, где даже я ничего не могу сделать. Ты выполняешь работу, которая мне недоступна. Но вот что бывает, когда ты пренебрегаешь своими обязанностями. – Он провел рукой над столом.

– А можно зажечь еще одну свечу? Для Кирона? Свечу без изъяна, которая будет гореть как положено? – спросила я, чувствуя, как в груди расцветает глупая надежда.

– Одна свеча – одна жизнь. Таков непреложный закон.

– Но ты же можешь его изменить?

Его плечи поникли.

– Не могу.

– Тогда зачем ты привел меня сюда?

Одна из свечей, спасенных мной, брызнула искрами, обжигая мне кожу. Я вскрикнула от боли и едва не уронила все, что держала в руках.

Ужас встал комом в горле, когда я поняла, что чуть не прервала несколько жизней.

– Я хотел, чтобы ты увидела и поняла. Я не пытаюсь его наказать. Я не пытаюсь наказать тебя. Его судьба определена еще до рождения. Она была заложена в его свечу. Я не могу ничего изменить. Я думал, ты должна понимать это, как никто другой. Но ты все еще смотришь на мир глазами смертной и боишься потерять свой крохотный кусочек существования.

Меррик провел рукой по лицу. Его голос дрогнул, и я поняла, что он близок к тому, чтобы заплакать.

– А как еще мне смотреть? – сердито поинтересовалась я. – Я и есть смертная. У меня глаза смертной. Я… я не понимаю, чего ты от меня хочешь… – Я осеклась, чувствуя, как во мне нарастает страх. По спине пробежал холодок, несмотря на тепло от бессчетных язычков пламени. – Какой вопрос мне следовало задать, когда ты рассказываешь историю моего рождения, Меррик?.. О чем я должна была спросить?

Он разочарованно покачал головой:

– Я зря это затеял. Пойдем отсюда.

Я прокручивала в голове историю Меррика, глядя вверх на сияющие шары. Один из них был бессмертием богини Священного Первоначала, а другие – множество других – видимо, принадлежали Разделенным богам.

– Скажи, Меррик, – крикнула я ему вслед, отчаянно желая понять. – Пожалуйста.

Но он пошел прочь, широкий плащ развевался у него за спиной, как черные крылья.

Я вспоминала историю, которую он мне рассказывал из года в год. Всегда одинаково. Я ее выучила наизусть, слово в слово. Она накрепко врезалась мне в сознание.

– «Отдай ее мне», – сказал бог Устрашающего Конца, – произнесла я. – «И она никогда не узнает ни голода, ни нужды. Позволь мне стать ее крестным отцом, и сроки жизни будут отмерены ей полной мерой. Она познает секреты и тайны Вселенной. Она станет великой целительницей, величайшей из всех, кого знала земля. Я одарю ее силой сдерживать многие болезни и хвори, и даже меня самого».

Меррик остановился, и я поняла, что на правильном пути. Но что я должна у него спросить? И тут я поняла.

– Сроки жизни! – победно воскликнула я. – Ты сказал «сроки жизни», не «срок». Я всегда думала, это значит, что я проживу долгую жизнь, но теперь, когда ты показал мне эту пещеру… – Я задохнулась от ужаса. – Меррик, сколько у меня свечей?

Он стоял неподвижно, повернувшись ко мне спиной. Внезапно меня охватил страх, что, когда он повернется ко мне, я увижу не Меррика, а что-то другое. Что-то зловещее. Не человека, не бога, а страшную тьму, чье присутствие ощущала на входе в тоннель. Злую и древнюю пустоту.

Я осторожно расставила спасенные свечи на других столах, подальше от свечи Кирона. Затем подошла к Меррику и положила дрожащую руку ему на плечо. Он обернулся, и я выдохнула с облегчением, увидев его знакомое лицо.

– Сколько?

– Три. – Он отвел взгляд, словно устыдившись. – Когда твоя мать забеременела тобой, я позаботился, чтобы для тебя изготовили три свечи. Три добротных и крепких свечи, каждая из которых будет гореть не один десяток лет. Для них взяли лучший пчелиный воск и самую сладкую лаванду для аромата.

Три свечи. Три жизни. Эта страшная мысль не укладывалась у меня в голове. Я проживу три жизни, долгих и полных. Совершенно одна.

Я обвела взглядом пещеру, уставленную горящими свечами. Каждому человеку дается одна жизнь. Всем, кроме меня. Эти огни догорят и погаснут раньше, чем закончится моя последняя, третья. Никто из тех, кого я знаю сейчас, не останется рядом со мной под конец.

Я оцепенела от потрясения. Человеческий разум не в силах осмыслить такое. Я проживу долгую жизнь, обретая новых знакомых, друзей и любимых, но все это будет бессмысленно. Никто не состарится вместе со мной. Никто не останется до конца. Ни моя семья. Ни Кирон. Ни те, кого я встречу в будущем, через двадцать лет, шестьдесят, сто.

Меня замутило, мне хотелось освободиться от этого страха – во мне нарастал ужас, затуманивая зрение и сотрясая тело. Я обреченно вздохнула, встретив скорбный взгляд Меррика.

– Покажи мне.

Он склонил голову и побрел в глубь пещеры по проходу между рядами свечей. Мы свернули в другой ход, потом еще. У дальней стены Меррик остановился перед постаментом из черного гранита.

Одинокая свеча, окруженная изящным венком из серебряных цветов, горела ровно и ярко. У ее основания лежали две таких же свечи, еще не зажженные, но готовые заменить первую, когда та догорит.

Такие большие, высокие.

Я оглянулась на тысячи свечей на столах и подставках. Они казались далекими – море крошечных огоньков, человечество, частью которого мне не стать никогда.

– Я одна, совершенно одна.

Его длинные костлявые пальцы с нежностью потянулись к пламени моей свечи, а затем указали на шар божественного огня над постаментом.

– Ты со мной.

Я уставилась на огонь, окрашенный в грифельно-черный цвет. Казалось, даже пламя Меррика соткано из теней.

– Это ты?

Он кивнул:

– Я хотел… Я хотел всегда быть поблизости и присматривать за тобой. – Он стиснул зубы и продолжил, тщательно подбирая слова: – Теперь ты понимаешь? Я знаю, что сейчас этот мальчик для тебя очень важен, но во всей твоей жизни… это лишь краткий миг. Моя милая Хейзел! Ты пойдешь дальше и сделаешь больше. Гораздо больше, чем любой из смертных. Без него. Пусть он умрет. Пока не успел никому навредить.

– Он никогда никого не обидит! – воскликнула я. – Я знаю Кирона. Он никому не сделает больно.

– Он уже сделал больно тебе. – Меррик бережно взял меня за руку и задумчиво рассмотрел синяки у меня на запястье.

– Он не… Он не хотел. Он не знал, что делает. Но я его вылечила. Ты видел, что я сделала.

– Я видел, что тебе удалось снять отек, – сказал Меррик. – Но урон уже был нанесен. И его не исправить.

– Я провела операцию, – настаивала я. – Я все сделала правильно.

– Ох, Хейзел. – Он покачал головой. Я никогда не слышала, чтобы голос крестного звучал так печально. – Ты была безупречна. Но не всякий урон можно исправить. Ты же видела, как он изменился. Вспышки гнева, внезапная ярость. Подумай, к чему это может привести. Подумай о тех, кто подвернется ему под горячую руку.

Звон разбитого окна эхом отдался в моем сознании. Испуганный вскрик Космоса. Воспоминание о сильных руках Кирона, больно сжимающих мои запястья.

– Неужели ничего нельзя сделать? Мы с ним можем уехать подальше от всех. Я о нем позабочусь. Буду следить, чтобы он никому не причинил вреда. Ведь это можно устроить, да?

Меррик покачал головой:

– Он сожжет твои свечи, Хейзел. Сам того не желая, он причинит тебе много боли. И не только тебе, но и многим другим. Их будет больше, чем ты способна вылечить. Больше, чем ты сможешь спасти.

– Откуда ты знаешь?

Вопрос прозвучал глупо. Меррик – бог. Он существует вне линейного времени. Ему известны возможные варианты грядущего, и он видит, к чему все идет, пока мы, смертные, блуждаем во тьме, принимая десятки решений, от которых меняется будущее.

Он тяжело вздохнул. Я вспомнила страшную мысль, которая пришла мне в голову за пару секунд до того, как я начала оперировать Кирона. Ее эхо звенело во мне сейчас и предательски дрожало на кончике языка, пока я не произнесла:

– Это не ты… не ты все подстроил?

Глаза Меррика вспыхнули.

– Как ты могла такое подумать?

– Теперь… теперь все складывается так, как ты желал. – Мне хотелось с гневом и злостью бросить ему обвинение, но было так грустно, что я могла лишь шептать. – Ты получил то, к чему стремился, а я осталась ни с чем.

Меррик подошел ближе и поднял руку, но не стал ко мне прикасаться.

– Я к этому не стремился. Я не хочу, чтобы тебе было больно. – Он опять поднял руку и почти прикоснулся к моей щеке, но снова замер, словно боялся преодолеть последний рубеж. – Хейзел, ты моя крестница. Моя дочь. Когда болит твое сердце, мое тоже разрывается на части. Если бы я мог избавить тебя от этой боли, я бы так и сделал. Но я не могу. Мне очень жаль.

– Всему положен предел. Даже боги не всемогущи, – пробормотала я, повторяя его слова.

Он печально кивнул.

Я осмелилась оглянуться на свечу Кирона.

– Я не могу, – проговорила я со слезами в голосе. – Я убила других, как и хотел череп. Пожалуйста, не заставляй меня убивать и его.

Моя мольба разрушила его оцепенение, и Меррик раскрыл объятия. Я упала ему на грудь и разрыдалась. Это были горькие слезы печали и боли. За Кирона. За наше несбывшееся будущее. За мое будущее, которое я только сейчас начала осознавать. Я плакала, пока во мне не осталось слез. Пока я не опустела.

– Три жизни, Хейзел, – прошептал Меррик. – Помни об этом. Сейчас тебе больно, и мне очень жаль, но боль скоро пройдет. Это лишь мгновение. Крошечное мгновение.

Я выскользнула из его объятий и побрела как во сне вдоль бессчетных рядов свечей. Туда, где горела свеча Кирона.

Ее воск залил весь стол, и свечи, стоявшие рядом, опасно кренились, плавясь от жара. Я попыталась их выпрямить, спасти от гибели, но горячий воск обжигал мне пальцы, оставляя на них красные волдыри.

– Каждый наш выбор меняет настоящее и будущее, – произнес Меррик у меня за спиной. Я не слышала, как он подошел. – Ты приняла решение его оперировать, ты хотела его спасти и тем самым поставила под угрозу эти жизни. Может, это произойдет не сегодня, но их жизни закончатся гораздо раньше, чем было назначено.

– Я думала, что помогаю ему, – пробормотала я. – Я не знала.

Взмахнув рукой, он вынул из воздуха серебряный колпачок на сверкающей длинной ручке.

– А теперь знаешь. – Меррик протянул мне гасильник. – Сделай правильный выбор.

Ручка гасильника была теплой, будто только что вышла из-под молота кузнеца. Я наблюдала, как пламя Кирона пляшет на кончике фитиля, извивается и тянется ко мне. Оно умоляло не трогать его, не тушить. Умоляло не слушать Меррика.

Я подумала о Кироне, который лежал на операционном столе в моем доме. Спящий, живой. Он что-то почувствует?

Я обвела взглядом свечи, ослабленные и готовые упасть. Из-за меня этим жизням уже угрожала опасность. Я не могла причинить им еще больше боли.

– Прости меня, – прошептала я и накрыла пламя серебряным колпачком, затушив жизнь Кирона и свои надежды.

Я находилась в Алетуа. Вместе с Кироном, живым и здоровым. Мы разговаривали, смеялись и целовались. Множество поцелуев, множество мгновений, когда мое сердце трепетало от счастья. Я снова чувствовала себя собой. Радостной и полной надежды. Он открыл рот и хотел что-то сказать, но я проснулась.

Я старалась ухватиться за ускользающий сон, за свет в глазах Кирона, за ощущение его объятий, но тщетно. Что-то в комнате привлекло мое внимание, разум полностью очнулся и не желал возвращаться в сон. Мне никогда не узнать, что собирался сказать Кирон. Горе захлестнуло меня с новой силой, заставляя оплакивать еще одну частичку Кирона, которой у меня не будет.

К кровати подошел Космос, тоже проснувшийся и готовый играть. Радостно виляя хвостом, он лизнул мою руку и опрокинул стопку книг.

Когда Меррик вывел меня из пещеры со свечами, то перенес меня домой. Не в Алетуа, где воспоминания были бы слишком болезненными, а в мой маленький дом в Междуместье.

Там все осталось таким же, как прежде. И теперь дом в пограничном пространстве стал для меня местом покоя и скорби. Местом, где мне предстояло понять, как смириться с уходом Кирона. Осмыслить то, что я узнала в пещере свечей, и решить, чего я хочу от крошечного мгновения моей жизни.

Каким бы горестным и угнетающим ни представлялось сейчас настоящее, как бы ни болело мое разбитое сердце, как бы я ни кляла злую судьбу, отобравшую у меня самое дорогое, я понимала, что это лишь мгновение. Одно мгновение. Один краткий миг жизни, которой назначено быть необычно долгой.

Я старательно гнала прочь мысли о двух незажженных свечах, пыталась отвлечься, гуляя с Космосом по лесу розовых деревьев, который разросся за время моего отсутствия. Я приводила в порядок заброшенный аптекарский сад и читала новые книги, собранные для меня Мерриком. Но не сумела избавиться от воспоминаний о тех свечах.

Они лежали на постаменте в странной пещере, простые и непримечательные на вид. Пара свечей. Но то, что они собой представляли… уму непостижимо.

Три жизни. Меррик подарил мне три жизни. Три долгие жизни, если судить по размеру свечей.

Я чувствовала себя уставшей, лишь пытаясь представить, что буду делать эти долгие годы. Как люди заполняют время жизни?

Учатся ремеслу и оттачивают мастерство. Это я уже сделала. Влюбляются, создают семьи. Для меня это невозможно. Ни о каких отношениях, платонических или нет, не могло быть и речи. После Кирона мое сердце разбито на мелкие кусочки. Я не хотела пройти через эту боль снова. И еще раз, и еще. Вновь и вновь.

Я боялась думать, что всех живущих сейчас – какими бы молодыми, здоровыми и сильными они ни были, – не будет в живых, когда придет мой срок уходить. Сколько поколений сменится на моих глазах? Почему Меррик не создал еще кого-то, подобного мне? Человека, с которым я могла бы прожить неестественно долгую жизнь?

– Почему я? – шептала я в темноту в те ужасные ночи, когда тревога стучала в висках и сердце бешено колотилось в груди, не давая спать. – Почему Меррик выбрал меня, почему взвалил на меня такой груз? Для чего это? Каково мое предназначение?

Я хотела задать ему эти вопросы и добиться ответов, но Меррик редко заглядывал ко мне в Междуместье и никогда не задерживался надолго. Он уклонялся от серьезных разговоров, поддерживая легкий, шутливый тон, будто, обсыпая меня шутками, мог развеять мою печаль.

Мои страдания терзали и его. Он приходил на послеобеденный чай или ужин на свежем воздухе, на глупые праздники, призванные поднять мне настроение, и всегда – на мои дни рождения.

Я пробыла в Междуместье два года, и утром на следующий день после моего восемнадцатого дня рождения, пока я лежала в постели, пытаясь ухватиться за ускользающий сон о Кироне, я кое-что поняла.

Я устала от своих страданий. Устала жить между – не только в Междуместье, но и в том промежутке времени, куда я сама себя загнала. Не совсем в прошлом, но и не совсем в настоящем. Не зная, как двигаться дальше, и не желая расстаться с минувшим.

Я лежала в постели, прислушиваясь к дыханию Космоса, и вдруг поняла. Я готова попрощаться с прошлым. Я не знала, что ждет впереди, но мне надоело прятаться в Междуместье, в компании собаки и крестного. Я хотела вернуться в мир, к людям. Я не знала, как сложится моя страшно долгая жизнь, но вряд ли стоило тратить ее на прозябание в туманной пустоте.

– Меррик! – позвала я, уверенная, что он еще не ушел, что он не упустит возможности доесть праздничный торт с золотой сахарной пудрой, оставшийся после вчерашнего ужина.

Дверь открылась, и крестный заглянул в дом.

– Все хорошо, Хейзел?

Я отбросила одеяло и встала с кровати. Впервые за два года я чувствовала себя бодрой и полной сил. Уверенной. Настоящей.

– Думаю, я готова вернуться домой.

Меррик расплылся в улыбке:

– Рад это слышать.

Я оказалась на своей кухне в Алетуа, и, хотя она выглядела так же, как я оставила ее два года назад, чувствовалось, что прошло много времени. Воздух был неподвижным, будто не помнящим тысячи ежедневных движений и жестов, которые наполняют пространство и придают ему жизнь.

Да и пахло странно. Вовсе не потому, что тело Кирона так и осталось лежать на столе в кабинете – его там не было. Я проверила, с опаской заглянув в комнату. Интересно, как его нашли? Что подумали его родители, когда обнаружили сына в моем доме, на рабочем столе, с обритой головой и просверленным черепом? Если они не считали меня ведьмой раньше, то теперь у них не осталось сомнений. Наверняка они проклинают меня и жалеют, что их сын однажды меня встретил. Удивительно, что мой дом сохранился нетронутым, что его не разгромили и не сожгли.

Снова раздался нетерпеливый стук в дверь, который вывел меня из мрачных размышлений.

– Откройте именем короля! – прогремел чей-то голос.

Космос с громким лаем бросился к двери, вовсе не обеспокоенный резкой сменой обстановки.

– Меррик! – позвала я, надеясь, что он не ушел.

В доме ничто не шелохнулось, мои слова остались без ответа. Я вздохнула и пошла открывать.

Во дворе ждали четыре всадника, одетые в черно-золотые мундиры королевской гвардии. Их черные жеребцы нервно пританцовывали на месте. Космос с радостным лаем выскочил из дома и помчался знакомиться.

Человек, стучавший в дверь, оказался капитаном гвардейцев. Заметно старше своих людей, с густыми внушительными бакенбардами, он возвышался надо мной как гора. Ряды орденов и медалей, украшавших левую сторону его мундира, почти ослепили меня своим блеском.

– Это ты здешняя врачея?

Я молчала, гадая, что произойдет, если отвечу «нет».

– Нам сказали, что это дом целительницы. – Он заглянул внутрь и, несомненно, заметил признаки запустения. – Но было неясно, живет здесь кто-то или нет. – В его голосе слышалась неуверенность.

– Мне пришлось ненадолго уехать, – призналась я.

– Стало быть, ты и есть здешняя врачея?

Мне хотелось захлопнуть дверь у него перед носом.

– Да, это я.

– Говорят, ты творишь чудеса.

– Иногда. – Я думала, он улыбнется. Но он сохранял серьезность. Я пожала плечами. – Я всего лишь целительница.

– Ты едешь с нами, – объявил капитан и сжал губы в твердую линию.

Меня разозлила его самонадеянность.

– И куда мы отправимся? Кто-то болен? Ранен?

– Это неважно. Нам надо выехать не позже чем через час, чтобы засветло добраться до Шатолеру.

У меня отвисла челюсть.

– Прошу прощения, – сказала я, чуть не рассмеявшись. – Но я никуда не поеду лишь потому, что вы утверждаете, будто я должна. Я не знаю, кто вы и что вам от меня нужно.

Капитан выразительно опустил взгляд на свой мундир, словно это все объясняло.

– Очевидно, что вы из дворца, – продолжила я, чувствуя, как во мне нарастает раздражение, когда я думаю о королевском дворце и том бессердечном мальчишке, наследнике престола. – Возможно ли предположить, что кому-то из королевского окружения нужна моя помощь?

Капитан плотнее сжал губы, не желая отвечать.

– Э-э… да.

Я ждала, что он что-то добавит. Но он упорно молчал, и я рассмеялась над такой секретностью.

– Мне нужно знать больше. Кто заболел? В чем выражается болезнь? Мне надо подготовить необходимые лекарства… бальзамы, микстуры, хирургические инструменты, если потребуется… Я не могу собираться, не зная, что взять с собой.

Капитан переступил с ноги на ногу.

– Все необходимое ты найдешь во дворце.

– Мне все же нужно знать, к чему готовиться. Либо вы расскажете, что случилось, либо я пожелаю вам доброго дня и на этом мы распрощаемся.

Я понимала, что веду себя грубо, вымещая злость, которая вскипала во мне при воспоминании о принце, на ни в чем не повинном капитане королевской гвардии. Я понимала это, но мне было все равно.

Он вздохнул и покосился на своих людей:

– Мы можем… поговорить наедине?

Я предложила ему пройти во двор, где под сливой, которая должна была вот-вот распуститься, стояла низкая каменная скамья. Капитан подошел к ней, но садиться не стал.

– Ты целительница, – сказал он без предисловий. – Как понимаю, по роду деятельности тебе часто приходится сталкиваться… с деликатными вопросами.

– С деликатными вопросами, – рассеянно повторила я и вдруг с болезненной ясностью осознала, что провела в Междуместье два года. За это время у всей королевской семьи могли вырасти рога и хвосты, а я ничего об этом не знала.

Он раздраженно вздохнул:

– Что тебе известно?

Я понятия не имела, о чем он спрашивал.

– О чем?

– Не дерзи мне, девчонка, – нахмурился он.

– Уверяю, мне ничего не известно. Честное слово.

Капитан обвел взглядом дом, думая, можно ли верить моим словам. Теперь, оказавшись снаружи, я поняла, что дом и вправду заброшен. Крыша местами просела, в нескольких окнах треснули стекла.

Капитан подошел ближе ко мне и понизил голос почти до шепота:

– Придворные лекари испробовали все, что можно. Ничего не помогло. Во дворец приводили жрецов, прорицателей и ясновидящих. Но они оказались бессильны. – Он нахмурил густые брови. – Одна прорицательница упомянула врачею, которая живет в Алетуа. Молодая девчонка, благословенная богом Устрашающего Конца. Ты, как я понимаю. Она сказала, что ты единственная во всем королевстве, кто может помочь.

– Кому? – спросила я, снова разозлившись. – Скажите прямо: кому?

Он тяжело вздохнул:

– Королю.

Я удивленно уставилась на него:

– Король болен?

– Очевидно, что да, – ответил капитан, но не стал давать пояснений.

– И чем же он болен?

– Я не знаю. – Он бросил взгляд в ту сторону, где остались его гвардейцы.

– Вас прислали сюда. Вы должны что-то знать.

Капитан поморщился:

– Даже в вашей глуши наверняка слышали о болезни, пришедшей с севера. О болезни, которая добралась до столицы и сгубила немало народу. Все, кто ей заразился, все… – Он замолчал, и меня удивило, что старый вояка при всех его орденах и медалях за боевые заслуги боится говорить о смерти. – Тремор, – произнес он и снова замолчал, видимо ожидая от меня подтверждения. Я ничего не сказала, и он продолжил: – Во дворце… опасаются, что это оно и есть.

– Расскажите подробнее об этой болезни.

Он вздохнул, но все-таки сообщил то, что ему было известно. По его утверждению, болезнь поражала почти всех, кто вступал с ней в контакт, и целые деревни, которые еще вчера цвели, на следующий день вымирали. Говоря это, капитан сложил пальцы в защитный знак.

– И от этой болезни до сих пор нет лекарства? – уточнила я, но уже знала ответ. Та прорицательница, кем бы она ни являлась, указала на меня, потому что я была единственной, кто сумеет найти, как ее вылечить. Я принялась мысленно составлять список того, что мне нужно взять с собой.

Капитан нахмурился и молча покачал головой.

– Я иду собираться.

Теперь у меня не было лошади, и пришлось ехать в седле за спиной капитана – его звали Марк-Андре, – ухватившись за него, пока мы мчались к Шатолеру, раскидывая по пути зевак, которым не хватило ума вовремя убраться с дороги.

– Я никогда не бывала в столице, – призналась я Марку-Андре. – Чего мне ожидать?

Он резко выдохнул, и я догадалась, что он сдерживал смех.

– Там в любом случае приятнее, чем здесь. – Он махнул рукой в сторону фермы, мимо которой мы проезжали, и я осмелилась бросить взгляд на фруктовые сады. Может, я увижу Лекомптов.

Но увидела я вовсе не семью Кирона… Пять темных фигур стояли, сбившись вместе, под сенью яблонь и очерняли прекрасный пейзаж своим видом.

Мамины волосы были гораздо длиннее, чем при жизни, спутавшись в грязный колтун. С папиного лица сошла кожа, остались лишь серые сухожилия и иссохшие мышцы, покрывавшие череп.

Мое сердце сжалось, когда я увидела нового призрака этой жуткой компании. Лоскут кожи, болтавшийся у него на затылке, дрожал на ветру, как последний оставшийся на дереве осенний лист, слишком упрямый, чтобы сдаться.

Не смотри, не смотри, не смотри, мысленно твердила я. Но все-таки не удержалась, взглянув туда, и застала тот момент, когда он почувствовал мое присутствие. По его мертвому телу прошла крупная дрожь, и он начал поворачиваться в мою сторону – медленно, жутко медленно. Одна его нога начала разлагаться, и, видимо, он слишком сильно на нее оперся, потому что вдруг накренился набок и чуть не упал.

Прежде чем я успела разглядеть лицо Кирона, его молочно-белые глаза, блестящие на солнце, как стеклянные шарики, Марк-Андре повернул лошадь, и призраки скрылись из виду.

– Ты согласна? – спросил капитан, прервав мои тягостные размышления, и по его голосу я поняла, что он задает этот вопрос не в первый раз.

– Конечно, – быстро ответила я, не зная, с чем соглашаюсь.

Мне надо выкинуть из головы образы моих мучителей и сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас. В годы, проведенные в Междуместье, я была освобождена от призраков и успела забыть, каким тягостным кажется их присутствие, вызывающее постоянную тревогу.

Я понятия не имела, далеко ли от Алетуа до столицы, но наверняка мы доберемся туда не раньше чем через несколько дней. Что бы ни происходило с королем, я успею подготовиться.

– А что с остальными членами королевской семьи? – поинтересовалась я, пытаясь сосредоточиться на разговоре. – Дети. Королева. Как у них самочувствие?

Марк-Андре обернулся и посмотрел на меня как-то странно.

– Королева? – Он фыркнул. – Как долго, ты говоришь, тебя не было дома?

Как я ни старалась, мне не удалось выкинуть из головы образ Кирона. Он обернулся ко мне. Что произошло бы, встреться он со мной взглядом?

– Я… Мне пришлось уехать надолго. – Я попыталась улыбнуться, чтобы сгладить неловкость.

– Вижу, – заметил капитан и пришпорил коня. – Королева мертва уже как год.

– Она умерла? – Я так удивилась, что забыла о призраках. – Как? Когда?

– Несчастный случай. Упала с лошади. Одна из служанок нашла ее мертвой на дороге. Это было… – Он помедлил. – Месяцев десять назад, полагаю. Да, точно.

– Какой ужас!

– Младшая принцесса перенесла потерю тяжелее всех, – продолжал он, рассказывая о трагедии в семье Марниже с таким спокойствием, с каким говорят о погоде. – Ей было всего-то шесть лет, когда это случилось. Она не понимала, что происходит и почему ее мать не вернулась домой.

– Юфемия, да?

На каждой площади королевства, даже в самых глухих деревнях, сыпались розовые конфетти и слуги сгружали с телег бочки с вином из королевских погребов, разосланные по стране в честь рождения принцессы.

Марк-Андре хмыкнул в знак согласия.

– Я в тот день стоял на страже во дворце. – Он покачал головой и вздрогнул. – До сих пор помню вой, доносившийся из ее покоев. Ужасное горе, ужасное!

Я кивнула:

– Кто-то из них болен?

Он пожал плечами:

– Может быть. Я не знаю. Королевский камердинер оберегает информацию, как скупец свой кошелек. Мне приказали доставить тебя во дворец. Так что вот.

– Так что вот, – повторила я и задумалась о том, что он рассказал.

Мы ехали дальше. Отдельно стоящие фермы сменились деревнями, деревни – городками.

Меня удивило ужасное состояние дорог: грязные, разбитые, в кочках и рытвинах. Словно по ним прошла армия. Марк-Андре с отвращением морщился, но молчал. Возможно, ему было стыдно за своего короля, при котором дорога в столицу пришла в такое запустение.

Города попадались все чаще, и наконец мы добрались до столицы. Улицы здесь были вымощены брусчаткой. Я никогда не встречала столько людей в одном месте. Никогда не видела таких высоких зданий. А уж сколько здесь было торговых рядов! Целые улицы магазинов, где продавались не фрукты и овощи или одежда, а удивительные вещицы. Крошечные и сверкающие безделушки, о назначении которых я могла только догадываться.

Все вокруг блестело и переливалось, и у меня разболелась голова от впечатлений, нахлынувших со всех сторон: запахи пряностей и копченостей, разговоры на неизвестных мне наречиях, платья немыслимых цветов и фасонов, казавшиеся нелепыми в своей пышной экстравагантности, привкус едкой кислинки на языке из-за множества людей, занимавших столь небольшое пространство.

«Почему этот перенаселенный город считается воплощением цивилизации и культуры?» – гадала я. Даже королевская семья, кажется, стремилась сбежать подальше отсюда. Хотя Шатолеру считался резиденцией монарха, дворец с прилегающими парками и постройками располагался в северном предместье – за чертой города, отделенный от него высокими стенами и широким рвом.

Когда мы ехали к воротам по подъемному мосту, я увидела, как по темной воде под нами плывут черные лебеди. Копыта лошадей громко цокали по дощатому настилу, от чего мои нервы звенели, как туго натянутые струны. Стена была толщиной не меньше трех ярдов, и ворота хорошо охранялись. Несколько дюжин гвардейцев вытянулись по стойке «смирно» и отдали честь капитану.

Лишь когда мы миновали ворота, я поняла, что день на исходе. Густые сумерки окутали землю, небо сделалась темно-лиловым. Из-за туч было не видно звезд, в воздухе чувствовалось напряжение, как бывает перед грозой.

Перед нами возвышался дворец. Главное здание высотой в четыре этажа с крыльями, распростертыми по бокам, будто у летучей мыши, готовящейся взлететь. Построенный из темно-серого камня с черными двускатными крышами, дворец сливался с вечерним сумраком. Высокие фонари, расположенные по периметру, отбрасывали полосы янтарного света.

Мы вошли во дворец не с парадного входа. Марк-Андре направил коня по боковой дорожке, которая вела мимо конюшен и хозяйственных построек. Я увидела фантастические сады и огромную стеклянную оранжерею, будто парящую в воздухе. От такой роскоши у меня закружилась голова. Даже пасмурным вечером все вокруг сверкало. Статуи из черного мрамора были разбросаны по территории словно игрушки, оставленные детьми-великанами. Гирлянды позолоченных роз оплетали фонарные столбы. Даже гравий под ногами казался сделанным из сверкающей кварцевой крошки.

Воздух был густым и тяжелым, и меня преследовало чувство, будто все вокруг наполнено гордостью от своего пышного великолепия. В памяти всплыли картины из детства: визит королевской семьи в Рубуле; давка на улицах из-за того, что каждому бедняку хотелось взглянуть на запредельное богатство королевской семьи; принц, швыряющий мне в лицо горсть монет.

Интересно, помнит ли Леопольд веснушчатую деревенскую девчушку, которую он оскорбил, или он забыл обо мне, как только отвернулся?

Мы остановились у заднего входа в один из боковых флигелей. Высокий навес над дверью напоминал пасть с оскаленными зубами. Хотя вход предназначался для слуг и торговцев, он был украшен не менее пышно, чем все здесь.

По ступеням из черного мрамора торопливо спустились два лакея. Оба в ливреях цвета оникса с золотыми кистями. Они коротко кивнули Марку-Андре, и один помог мне слезть с седла. Гвардейцы, сопровождавшие нас в пути, спешились и принялись разгружать мою телегу. Я взяла с собой три сундука с лекарствами и сумку с личными вещами, одеждой и туалетными принадлежностями. Я не могла предположить, сколько времени займет лечение короля, и мне не хотелось остаться без самого необходимого.

Я предложила помочь им с разгрузкой, но они от меня отмахнулись.

– Прошу за мной, госпожа, – сказал лакей.

Я вымученно улыбнулась Марку-Андре, собираясь поблагодарить, но он быстро отвернулся и начал давать распоряжения юному конюху, который пришел отвести лошадей в стойла.

– Космос, ко мне, – позвала я, и пес спрыгнул с повозки, потянулся и принялся обнюхивать свое новое окружение. Пряча улыбку, я наблюдала, как лакеи обходят его стороной. По крайней мере, не одна я пребывала в тревоге.

Я поднялась по черным ступеням и остановилась у входа, изучая золотой герб на стене у двери. Бык Марниже смотрел на меня сверкающими рубиновыми глазами, и тяжесть того, что мне предстояло сделать – встретиться с королем, лечить его, спасать, – опустилась на меня, как удушающее одеяло.

Я не хотела находиться здесь, честное слово. Я хотела вернуться в свой маленький дом и начать новую жизнь в Алетуа. И если быть до конца честной, я мечтала вернуться в Междуместье, сидеть у камина с Мерриком, листая книгу, и так коротать долгие годы, которые ждали меня.

Но не имело значения, чего я хочу. Я оказалась здесь. Значит, так тому и быть. Велев Космосу не отставать, я вошла во дворец.

– О боги! – воскликнул кто-то, стоявший у дверей. – Это что за напасть?

Я взглянула на Космоса, который почти сливался с черным мраморным полом и напоминал огромную тень демонической гончей.

За дверью ждал высокий худой мужчина. Черный костюм безупречно сидел на нем. Все в этом незнакомце, начиная с туфель, начищенных до зеркального блеска, и заканчивая навощенными кончиками серебристых усов, излучало воинственную педантичность. Он посмотрел на Космоса сверху вниз и брезгливо сморщил нос.

– Это Космос, – представила я.

Космос издал дружеский рык, который можно было легко спутать с угрожающим ревом, и мужчина вздрогнул.

– Вы привели… собаку. – Он произнес это слово неуверенно, будто сомневался, верно ли определил. Я промолчала, ведь это было очевидно. – Животные не допускаются во дворец, – продолжил он. – Думаю, его можно устроить в конюшне. Бенжамен! – окликнул он парнишку, который пришел забрать лошадей в стойла. – Будь любезен, возьми с собой эту… собаку… когда соберешься обратно.

Мальчик-конюх, с темными кудрями и милыми ямочками на щеках, молча кивнул, а затем посмотрел на меня и улыбнулся:

– Как его звать, госпожа?

– Космос. Он очень воспитанный. С ним не будет проблем. Я уверена, что он…

– Вот и славно, – перебил меня мужчина. – Нам предстоит многое сделать. Любые… помехи… могут иметь печальные последствия.

Я вздохнула и почесала Космоса за ухом:

– Иди с Бенжаменом и будь послушным. Я найду тебя сразу, как только смогу.

Я поцеловала его в шелковистую макушку и выпрямилась. Бенжамен увел Космоса. Я проводила их взглядом, после чего повернулась к мужчине и улыбнулась.

Он прочистил горло:

– Как я понимаю, вы мадемуазель Трепа́?

– Можете называть меня Хейзел, – сказала я, протянув ему руку.

Его бледные глаза – не совсем голубые и не совсем серые – скользнули по ней, и было ясно, о чем он подумал: я только что гладила Космоса.

Я опустила руку.

– Я Алоизий Клемо, королевский камердинер. Если вам что-то понадобится, обращайтесь ко мне, и только ко мне. Нет необходимости вовлекать весь дворец в решение королевской… дилеммы. – Алоизий взглянул на лакеев, остановившихся рядом с нами. – Вы чего встали? Сейчас же несите вещи мадемуазель Трепа́ в ее комнату.

Они подхватили мои сундуки и поспешили дальше по коридору. За миг до того, как захлопнулась дверь, я увидела пять фигур, приближавшихся к крыльцу, и у меня пересохло во рту.

Они шли, спотыкаясь на окостеневших ногах, которые едва выдерживали их вес. Их похоронные одежды свисали как шелуха с высохших панцирей насекомых.

Мои призраки. Я не знала, как они здесь оказались, как разыскали меня так быстро, но у меня не оставалось времени на раздумья.

– Соль, – сказала я, повернувшись к камердинеру. Я понимала, что произнесла это слово слишком резко и громко. Понимала, что моя просьба прозвучит глупо. – Прежде чем приступить к работе, мне нужно, чтобы все входы во дворец посыпали солью. Каждый дверной проем, каждое окно.

Алоизий выгнул бровь.

– Солью? – повторил он.

Я кивнула.

– Король болен, – выдала я первое, что пришло в голову. – Соль отгоняет злых духов.

Я не соврала. Камердинер моргнул.

– Это надо сделать немедленно. – Я расправила плечи и выпрямилась, но все же чувствовала себя перед ним маленькой и глупой.

– Злые духи. – Он облизнул губы. – Должен признаться, когда прорицательница объявила, что целительница, которая излечит его величество, живет в Алетуа, я не представлял, какая это глухая провинция. Вы понимаете, сколько здесь, в королевском дворце, дверей и окон?

– Я понимаю, что прошу многого, – заявила я, хотя это было не так. Не совсем так. – Но уверяю, месье Клемо, мои методы работают.

После тягостной паузы, растянувшейся как расплавленная ириска, он велел принести соль, и трое лакеев, о присутствии которых я не подозревала, засуетились и бросились исполнять приказ. Их шаги разнеслись гулким эхом по длинному коридору.

– Благодарю, – сказала я с достоинством, на какое только была способна. – А теперь… Мне еще не приходилось иметь дело с тремором, – призналась я. – Любые подробности, которыми вы можете поделиться, были бы очень полезны.

Алоизий поджал губы:

– Я не врач и полагаю, его величеству хотелось бы, чтобы вы осмотрели его непредвзято. Вам лучше увидеть все своими глазами, чем слушать человека, который не разбирается в этом и может сказать что-то не то.

Я молчала, не представляя, что ответить. Каждое слово было мне знакомо – камердинер изъяснялся с деликатной простотой, наводившей на мысль, что он считает меня неспособной понять более сложные предложения, – но они собирались в бессмысленное нагромождение пустых фраз, и казалось, будто камердинер говорит на чужом языке.

– Пойдемте, я покажу вашу комнату. Возможно, вам захочется освежиться с дороги перед встречей с его величеством. – Судя по его тону, это было не предположение, а приказ.

Алоизий развернулся и зашагал прочь, не потрудившись проверить, следую ли я за ним. Я потеряла его из виду, когда он резко свернул налево. Для своего возраста он был на удивление энергичен и бодр, и мне пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать.

Вскоре я потеряла счет поворотам. Дворец казался мне лабиринтом из бесконечных коридоров, стен и закрытых дверей. Я начала думать, что Алоизий водит меня кругами, чтобы я утратила чувство пространства. Впрочем, он был не из тех, кто любит игры. На сколько же миль протянулись дворцовые коридоры?

Я почти пожалела, что подняла такой шум из-за соли. Даже если призраки проберутся внутрь, найти меня будет практически невозможно.

На развилке коридора я остановилась полюбоваться огромной дверью высотой почти в два моих роста. Ее белые лакированные створки сверкали золоченой отделкой. Дверные ручки были сделаны в виде голов быков, из ноздрей которых свисали инкрустированные драгоценными камнями кольца.

– Не отставайте, – велел Алоизий и направился вверх по лестнице.

Мои ботинки громко стучали по мраморным ступеням, и казалось, что следом за камердинером мчится дюжина человек. Мы миновали первую площадку, затем вторую. Я старалась дышать как можно тише, чтобы он не подумал, будто я задыхаюсь.

Алоизий открыл дверь на площадке четвертого этажа, и мы вышли в длинный белый коридор. Я старалась не выдавать, как напугана. Как, скажите на милость, здесь не заблудиться?

– Ваша комната, – произнес он, остановившись перед одной из дверей, неотличимых друг от друга.

Я повернула ручку из латуни. Комната была скромной и непритязательной. На столике горела масляная лампа, освещавшая узкую кровать и единственный стул. Почти половину пространства занимал шкаф, слишком большой и роскошный для комнаты, предназначавшейся для прислуги. Окно закрывали плотные занавески из добротной саржи. У противоположной от шкафа стены стояли мои сундуки. Лакеи давно ушли.

– Умывальная через три двери, – заметил Алоизий. – Я вернусь за вами через полчаса. Вам хватит этого времени?

После долгой дороги и стольких впечатлений мне хотелось одного – рухнуть на неудобную кровать и уснуть. Но нужно работать.

– Да, конечно, – заверила я.

Камердинер кивнул и развернулся, чтобы уйти.

– Месье Клемо, подождите!

Он остановился, по-прежнему стоя ко мне спиной.

– Я не могу приступить к делу, не зная ничего. Вы можете что-то сказать о треморе? Это как воспаление легких?

– Неужели вы полагаете, что вас вызвали бы во дворец из-за обычной простуды? – В его голосе не слышалось злости, но его ответ вызвал во мне раздражение.

– Горячка?

Он не ответил, и я не сразу решилась озвучить самую страшную догадку:

– Чума?

Алоизий обернулся и в упор посмотрел на меня. В его бледных глазах промелькнуло что-то похожее на жалость.

– Нет. Не чума.

Я не успела вздохнуть с облегчением, как он добавил:

– Боюсь, все гораздо серьезнее.

Впрочем, это не имело значения. Выглядела я ужасно. Нервная, бледная и уставшая. Я поправила зеркало и заметила, что косы, уложенные короной на моей голове, совсем растрепались. Я, как могла, подколола их шпильками и принялась чистить юбку. Подол был забрызган грязью, уже успевшей засохнуть. Веснушки у меня на щеках резко выделялись на фоне пепельно-бледной кожи, глаза казались огромными и уставшими. Голос принца эхом звучал в голове, пока я изучала эти ненавистные рыжие крапинки, рассыпанные по лицу. Я ущипнула себя за щеки, пытаясь создать румянец.

– Неважно, сколько у тебя веснушек, – сказала я, борясь с нарастающей тревогой. – Тебя привезли сюда не красоваться, а лечить короля. Ты единственная, кто может ему помочь.

Завершив эту жалкую вдохновляющую речь, я кивнула своему отражению и вышла из умывальной.

Алоизий ждал меня в коридоре, стоя навытяжку, руки по швам, и я испугалась, что слишком задержалась. Хотя, возможно, он был из тех, кто всегда приходит раньше назначенного времени. Рядом с ним ждал лакей с небольшой тележкой на колесиках. Камердинер окинул меня строгим взглядом, без сомнения замечая все недостатки.

– Не думал, что целительница, благословленная богами, будет выглядеть так… помято, – наконец произнес он.

Стыд обжег мои щеки, но я гордо расправила плечи.

– Уверена, придворные лекари и прорицатели одеваются лучше, – сказала я, стараясь сохранять спокойствие. – Если вы полагаете, что я должна нарядиться, спасая жизнь короля, я буду рада…

Мое возмущение не произвело впечатления на Алоизия. Он лишь небрежно взмахнул рукой:

– Герво заберет все, что вам может понадобиться. – Он указал на тележку.

Я поспешила в комнату и вытащила в коридор сундуки с лекарствами и лекарский саквояж. Герво уложил их на тележку и куда-то повез. Должно быть, в королевские покои.

– Следуйте за мной, – велел Алоизий.

Я попыталась сосчитать двери между моей комнатой и концом коридора, но сбилась после первой дюжины. От однообразия у меня разболелась голова.

Мы свернули в переход и подошли к лестнице. Я взглянула вниз через перила, и у меня закружилась голова от такого количества ступеней, но, к счастью, Алоизий остановился на первой площадке. Перед дверью, украшенной инкрустацией из драгоценных камней, стояли стражники с алебардами. Хотя это было старинное оружие, оно все равно выглядело грозно.

– Это новая целительница, мадемуазель Трепа́, – сообщил им камердинер, и стражники посмотрели на меня. Они быстро отвели взгляды и снова уставились прямо перед собой, словно высматривая вероятных врагов, и лишь один ободряюще мне улыбнулся. Он сдвинулся с места, чтобы открыть дверь, но Алоизий поднял указательный палец, призывая не торопиться.

– Это личное крыло королевской семьи, – сообщил он мне и предостерегающе выгнул бровь.

Он так плохо обо мне думал? Возможно, моя одежда помята с дороги и изрядно потрепана, но это не значит, что я стану бегать по дворцу, как одичавший ребенок.

Я выдержала его взгляд и тоже приподняла бровь. Когда стало ясно, что никто из нас не собирается уступать, он кивнул стражникам, и те поспешили открыть нам дверь и пропустить в королевские покои.

Как бы я ни старалась изобразить равнодушие, не смогла сдержать вздох восхищения. Одна прихожая оказалась настолько просторной, что могла служить бальным залом. Ее освещали три огромные хрустальные люстры, рассыпавшие переливчатые радужные блики по черному с золотом потолку. Две стены были полностью зеркальными. Многочисленные отражения усиливали свет свечей, так что здесь было светло, как в солнечный летний полдень.

Пряча улыбку, Алоизий дал мне пару минут насладиться окружающим великолепием. Я медленно поворачивалась, разглядывая картины в позолоченных резных рамах, мраморные колонны и прочую невероятную роскошь. Мои ноги погрузились в мягкий черный ковер. Мне хотелось провести пальцами по его толстым ворсинкам, но я сомневалась, что камердинер одобрит подобное поведение.

Алоизий сделал мне знак подойти ближе к большому портрету. Никогда я не чувствовала себя такой маленькой и ничтожной, как в те минуты, когда смотрела на коронованную фигуру на полотне. Устремленные вдаль, голубые, как незабудки, глаза будто оценивали окружающую обстановку и находили ее недостаточно пышной. Тонкие губы кривились в едва различимой усмешке. Скипетр лежал у него на коленях. Интересно, подумала я, он не хотел держать скипетр в руках, когда позировал для портрета, или художник специально оставил забытым этот символ королевской власти, пытаясь намекнуть на некий скрытый смысл?

– Король Марниже, – пояснил Алоизий, хотя в этом не было необходимости. – Спустя несколько месяцев после восшествия на престол.

– Он очень красивый, – пробормотала я, разглядывая тщательно прорисованные золотистые волосы и гордый орлиный нос.

– В юности он был красавцем.

Я обернулась к камердинеру:

– Вы давно ему служите?

Он кивнул:

– С тех пор как он был юным принцем. И поэтому все… еще тяжелее.

В моей груди, как черная тень, шевельнулась тревога. Во что я ввязалась?

– Ну что, пойдемте, – тихо проговорил он. Его голос стал мягче и звучал почти с нежностью.

Сколько целителей побывало здесь до меня? Сколько лекарей приходило во дворец, похваляясь своими умениями и зельями, которые якобы исцелят любую хворь, а на деле оказывались бесполезными? Сколько раз Алоизий проводил этот тур по королевским покоям? Неудивительно, что он держится неприветливо и сурово.

Бросив последний взгляд на портрет, я молча кивнула. Алоизий провел меня по коридору, и я не могла не заметить, что теперь он не вышагивал впереди, а шел рядом со мной. Мы остановились перед резными дверями из черного дерева. Изобилующая тончайшими деталями пасторальная сцена была вырезана так, что фигуры казались объемными. Здесь были деревья: плакучие ивы с ветвями, свисающими до земли, и высокие сосны с крошечными дятлами на стволах. Здесь была мельница с водяным колесом, выполненным настолько искусно, что мне захотелось протянуть руку и проверить, крутится оно или нет. Блестящий лак, покрывавший дверь, слегка истерся на мельничном колесе. Видимо, я была не единственной, у кого возникало желание его потрогать.

Алоизий коротко постучал. Изнутри донесся приглушенный ответ. Двойная дверь распахнулась, и за ней обнаружилось еще больше стражников, еще больше ливрей и алебард.

Я шагнула вперед, но Алоизий положил руку мне на плечо, удерживая.

– Прошу вас, мадемуазель Трепа́, – произнес он напряженно. – Помните, каким он изображен на портрете.

Я нервно сглотнула, чувствуя, как во мне нарастает страх. В глазах камердинера читалась такая отчаянная мольба и тревога, что у меня защемило сердце.

– Да, – тихо проговорила я, желая стереть с его лица жуткое выражение боли и скорби, уверить его, что я одаренная и знающая целительница, и пообещать, что сумею спасти короля.

Я вошла королевскую спальню и сразу забыла о великолепном портрете.

Как многое во дворце, отделка королевских покоев была выполнена в черно-золотых тонах, с таким количеством позолоты на стенах и потолке, что от блеска у меня зарябило в глазах. Тяжелые шелковые шнуры стягивали черный атласный балдахин в изящные складки. В изголовье кровати красовался герб Марниже: огромный бык с гордо выставленными рогами. Его красные глаза – рубины размером с яйцо зарянки – сверкали в свете свечей, и казалось, что он отлит из чистого золота.

Я подумала, не боится ли король, что когда-нибудь посреди ночи золотой бык рухнет ему на голову.

– Реверанс, – прошипел Алоизий, вырвав меня из задумчивости, и склонился в поклоне. – Ваше величество.

Опустив голову, я присела в таком глубоком реверансе, что чуть не коснулась коленом пола. При этом я чувствовала себя страшно неуклюжей.

– Ваше величество, – повторила я за камердинером и подняла голову.

Ответа не последовало. Король сосредоточенно изучал свои пальцы и ковырял заусенец. Я очень надеялась, что это был заусенец.

– Ваше величество?

Он отшвырнул в сторону что-то, что я предпочла бы не видеть, и повернулся к нам.

– Это та самая девушка, которая сможет меня исцелить? Крестница Смерти?

Алоизий кивнул. Король Марниже поднялся на ноги, его халат распахнулся, и стало видно, как далеко распространилась болезнь.

– Стало быть, ты пришла посмотреть на своего короля, мучимого тяжким недугом. Что ж… и как зрелище? – Он раскинул руки, демонстрируя еще больше пораженных участков.

Я нахмурилась, пытаясь осознать увиденное. Это что… золото? Король горько рассмеялся и покачал головой.

– Что-то она все молчит и молчит, – заметил он Алоизию. – Она немая? Скорбна головой? Потеряла дар речи от потрясения? – Он сбросил халат и остался полностью голым. Теперь я могла оценить масштаб болезни в полной мере.

Мне захотелось попятиться, но я заставила себя стоять на месте.

– Мне говорили, она одаренная целительница, ваше величество. Благословленная богом Устрашающего Конца. – Алоизий подтолкнул меня вперед, но мои ноги словно приросли к полу.

Марниже усмехнулся:

– Поистине величайшее благословение. Подойди, девочка. Посмотри. А потом беги прочь. Они все бегут. Служанки, доктора, даже та проклятая провидица. Все бегут.

Если так, я бы не стала винить тех людей. Ни в одной книге, которыми меня снабжал Меррик, я не встречала ничего подобного.

Тело короля… задергалось в судорогах. Серия мышечных спазмов прошла от макушки до пят. Его пальцы и плечи тряслись. Один его бок заходил ходуном, словно его дергали за невидимые нитки.

Король раздраженно потер это место, сначала мягко массируя мышцы, а затем его пальцы вонзились в кожу. Тремор не прекращался. Король принялся раздирать кожу ногтями, и она лопнула, выпустив маслянистую жидкость, которая не была ни кровью, ни желчью.

Я хотела подойти ближе и получше ее рассмотреть, но что-то удержало меня на месте. Эта жидкость казалась опасной.

Марниже грязно выругался и размазал маслянистую жидкость по боку, она заблестела на коже, отливая золотом. Как только дрожь в боку унялась, задрожал бицепс на левой руке. Король расчесал кожу и там, и из длинных царапин потекла та же странная жидкость.

Я видела, что Марниже наблюдает за мной, проверяя мою реакцию. Наверное, ожидая, что я убегу, как остальные целители и шарлатаны, обещавшие ему исцеление. Я помедлила секунду и шагнула вперед.

– Когда вы впервые почувствовали неладное? – спросила я. Я уже разложила инструменты на столике, остро осознавая контраст между холодной хирургической сталью и роскошной столешницей из перламутра.

Мы перебрались из спальни в личный кабинет короля. Марниже – полностью голый, если не считать полотенца, прикрывавшего его пах, – лежал на большом письменном столе.

Прежде чем король лег, слуги накрыли полированное красное дерево холщовой тканью. Теперь ткань была испачкана алым и золотым – жидкость, сочившаяся из расчесанных царапин на теле Марниже, создавала на простыне жутковатый узор.

– Месяц назад. Может, чуть больше.

Он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Я подняла повыше его руку, наблюдая, как дергаются мышцы. Король успел расцарапать плечо, и из него потекли струйки мерцающего золота. Это была не очень густая, но вязкая жидкость, похожая на разбавленную краску, и неприятно горячая под моими руками в тонких кожаных перчатках.

Он вздрогнул, когда я надавила на его бицепс, выпуская наружу еще больше жидкости. Я растерла ее между пальцами, удивляясь радужным переливам. В человеческом теле не может быть влаги такого цвета.

– В тот день я собрал королевский совет, мы обсуждали волнения на севере. – Он секунду помедлил. – Ты… ты что-нибудь слышала о моем брате? Я давно не выходил из дворца и не знаю, что говорят люди в городе.

Я пожала плечами. Мне вспомнились мамины рассказы о Бодуэне, незаконнорожденном старшем брате короля Марниже, который после смерти старого короля отправился в добровольное изгнание на дальний север. Вспомнилось, как мама фыркала, когда слышала разговоры, что на трон взошел не тот брат.

Мне вспомнились разбитые дороги на подъезде к столице. Король упомянул о волнениях на севере. Неужели по дорогам и правда прошло войско?

– При всем уважении, ваше величество, сейчас меня больше интересует ваше состояние, – осторожно проговорила я.

Он снова вздохнул:

– Я вышел из зала совета и почувствовал, что у меня дергается глаз. Сначала не придал этому значения, но тик не проходил весь день, а вечером, когда я читал сказку на ночь младшей дочке, глаз начал болеть. Я подошел к зеркалу, хотел посмотреть, нет ли там раздражения, и вдруг глаз задергался сильнее, и из него вытекла, как слеза, капелька золота. Тут задергался и второй глаз, из него тоже потекло золото. На самом деле было даже красиво, будто я собирался на маскарад. Юфемия предложила устроить бал. – Король стиснул зубы. – Затем последовало больше дрожи и тиков. Не только в глазах, но и в пальцах, в руках и плечах. Позже – во всем туловище, в ногах и ступнях. И даже… – Он указал взглядом на полотенце.

– И эта дрожь… – Я помедлила, не зная, как сформулировать вопрос. – Она ощущается… как обычные судороги?

– Это необычно! – разъярился король Марниже, и его гнев был внезапным и сильным.

Я поспешила его успокоить:

– Конечно, нет, ваше величество. – Эта вспышка гнева напомнила мне о дурных настроениях Меррика, которые находили на него внезапно, а иногда и без повода. – Я лишь хотела сказать… не могли бы вы описать, на что это похоже? Очевидно, что тремор… довольно сильный. – Король молча смотрел в потолок. – Вам больно?

– Я похожу на ошибку природы. Конечно, мне больно! – Марниже ударил кулаком по столу с такой силой, что от края столешницы откололось несколько золотых украшений.

– Я спрашивала о физической боли, – уточнила я ровным голосом.

– Эта дрожь… – Его рука дернулась, пока он пытался подобрать слова. – Эта дрожь, или тики, или как их еще назвать… тремор… это, безусловно, неприятно. Дрожь может быть очень сильной. Но самое страшное… – Он вздохнул. – Когда начинается… приступ… я чувствую, как масло перетекает под кожей.

– Масло, – повторила я. Мне хотелось, чтобы он объяснил подробнее, но сам. Без подсказок.

– Эта золотая… субстанция, – произнес он с досадой. – Я чувствую, как она движется в моем теле словно живая. Я знаю, что это противоестественно. Ее во мне быть не должно, и я лишь хочу… Я хочу…

Пока он говорил, его щека дернулась в спазме и затряслась, и, прежде чем я успела остановить короля, он разодрал кожу ногтями, выпуская наружу золотую жидкость. Она потекла по его подбородку, отчего стало казаться, что его лицо исказилось в жутком потустороннем оскале.

– Не надо расчесывать, – попросила я, отводя его руки.

– Я не могу удержаться, – ответил он, жалобно всхлипнув. – Я не хочу, чтобы оно было во мне. Оно… должно выйти. Надо выпустить все. Надо… – Он снова вонзил ногти в щеку, высвобождая еще больше золота.

– Вы пробовали не расчесывать? – поинтересовалась я, с трудом удерживая его руки. Они были скользкими от золотой маслянистой жидкости. – Я понимаю, это неприятно, но что будет, если вы попытаетесь перетерпеть… приступ… не нанося себе ран и не выпуская золото наружу?

Он уныло покачал головой:

– Оно все равно выйдет.

– Как?

– Через поры, через глаза, через нос, через… отовсюду. – Король Марниже поморщился и сел, схватившись за колено, которое начало дрожать.

– Один лакей заболел этим же, – заговорил Алоизий, стоявший в дальнем углу. Я попросила его остаться и отвечать на мои вопросы, когда будет нужно, но велела держаться подальше от короля в его нынешнем состоянии. – Его привязали к столбам кровати, чтобы он не раздирал себе кожу. Но золото все равно выходило. Под конец… он обезумел от боли. Кричал, что в него будто вонзаются изнутри металлические опилки и рвутся наружу. Он бился в путах с такой силой, что сломал запястья. А когда все-таки освободился, перерезал себе горло.

Я тихо ахнула, не ожидая такого конца. Но это оказался еще не конец.

Старательно избегая моего взгляда, Алоизий договорил:

– Мне сказали, что… золото… запеклось и закрыло порез, сохранив ему жизнь на какое-то время… Ему пришлось трижды перерезать себе горло, и только с третьего раза у него получилось.

Мне стало дурно, когда я представила, как кровь несчастного льется из раны вместе с блестящим золотом.

– Какой ужас!

– И не забудь про служанку. Она была первой. Я заразился от нее, уверен, – заявил Марниже без стеснения.

– Служанка? – переспросила я. – Мне нужно будет ее осмотреть.

Алоизий вздохнул:

– Боюсь, не получится. Она тоже мертва.

У меня из груди словно выкачали воздух.

– Мне очень жаль это слышать. – Я помедлила, тщательно взвешивая слова. – Она… скончалась от болезни или были… внешние причины?

Алоизий поморщился и стиснул зубы.

– Ее мать, пытаясь залечить раны, обмотала ее мокрыми кожаными бинтами. Она думала, что, когда бинты высохнут, они стянут кожу, закроют поры и остановят поток… жидкости.

– Как я понимаю, это не помогло?

Король неловко слез со стола.

– Золото, которому некуда было деваться, начало вытекать у нее изо рта плотными сгустками. Она задохнулась.

– Точнее, захлебнулась, – отрывисто проговорил Алоизий. – Тогда при дворе был другой лекарь. – Он обвел взглядом углы под потолком, словно проверяя, нет ли там паутины. – Он попросил разрешения на вскрытие. Легкие девушки оказались заполнены золотом. Она не могла дышать, потому что для воздуха не осталось места.

Я сделала глубокий вдох, осознавая, как воздух входит в легкие. Раньше я никогда не задумывалась, какое это великое благо – просто дышать.

– Как любопытно, – пробормотала я. – Не мог бы кто-нибудь принести полотенца и таз с горячей водой? – Алоизий сделал знак слуге. – И вы полагаете, что заразились от горничной? У вас с ней был тесный контакт?

Лицо короля сделалось каменным и суровым, и стало ясно, насколько тесным был их контакт.

– Я здесь не затем, чтобы вас осуждать, ваше величество. Я только пытаюсь понять, как передается болезнь. Еще кто-нибудь при дворе болен?

Алоизий покачал головой:

– Насколько нам известно, нет. Но поначалу дрожь может оставаться незаметной для окружающих. Возможно, кто-то скрывает свою болезнь.

Я нахмурилась, обдумывая услышанное.

– Если горничная заболела первой… можно ли предположить, что она заразила и того лакея? – Я не осмелилась встретиться взглядом с королем.

– Вполне вероятно, – ответил Алоизий после долгого молчания.

– Прошу прощения за нескромный вопрос, ваше величество, но мне необходимо знать. Есть еще кто-то, кого вы могли заразить?

– Конечно, нет! – Он ударил кулаком по столу, и по его лицу прошла судорога, быстрая, словно молния.

Я примирительно подняла руки:

– Я лишь пыталась…

Меня спасло то, что дверь в комнату распахнулась и слуги вкатили тележку с полотенцами, мылом и тазом с горячей водой.

– Это еще зачем? – нахмурился Марниже.

– Хочу попробовать вас отмыть…

Он издал возмущенный крик:

– Думаешь, это грязь? Думаешь, я не моюсь? – Он сердито уставился на Алоизия. – Кого ты привел мне? Деревенскую дурочку?

Мне хотелось ущипнуть себя за переносицу, чтобы унять головную боль, но я все еще была в перчатках, испачканных золотой жидкостью, вытекшей из Марниже.

– Я понимаю, что это не грязь, ваше величество. – Я открыла лекарский саквояж и достала стеклянный флакон. – Эту смесь я приготовила из тысячелистника и листьев орешника. – Я вынула пробку и дала ему понюхать. Его нос дернулся, но я не поняла, от чего: от запаха или из-за тремора. – Это очень сильное вяжущее средство.

Король пожал плечами, будто эти слова ничего для него не значили.

– Вяжущие средства помогают вытягивать воду из тканей. Из кожи, – пояснила я. – Мы попытаемся это сделать… – Я замолчала, не представляя, как лучше назвать золото, которое вытекает из его тела.

Алоизий тихо откашлялся в углу:

– Я слышал, что слуги называют эту болезнь золотницей.

– Золотница, – повторила я.

Король Марниже презрительно фыркнул:

– Суеверные дурни. Знаешь, что это такое, по их утверждениям? – Он провел пальцами по золотой пленке, засохшей на коже.

Я покачала головой.

– Грехи! – Он выплюнул это слово, скривившись от отвращения. – Они считают, что меня наказали боги. Что это мое очищение от грехов. Они полагают, что их король может грешить! – Он ударил кулаком по столу.

Я смотрела себе под ноги, пережидая вспышку его ярости. Много тысячелетий назад, когда мир был совсем юным, богиня Священного Первоначала составила список из ста грехов – преступлений против порядка, чистоты и установленных ею правил, – которых смертным следует избегать. Я старалась не думать о грехах короля, бросавшихся в глаза: тяга к роскоши, жадность, тщеславие, высокомерие. Претенциозность, ярость, гнев. И еще оставался вопрос о служанке…

Впрочем, меня это не волновало. Пусть король сам разбирается с этим, но если слуги верили, что тремор – наказание, посланное богами… Я могла понять, на чем основывались их суеверия. Но все же это были лишь суеверия.

– Прилягте, пожалуйста, ваше величество, и я приступлю к делу, – попросила я, когда его гнев затих.

Общение с королем все больше напоминало мне общение с Мерриком в то время, когда он пребывал в ужасном расположении духа. Приходилось ходить на цыпочках и искать способы, как усмирить его вспыльчивый нрав – мягко и ненавязчиво, чтобы он не разъярился сильнее.

Марниже вздохнул, но не стал возражать. Он улегся на стол, и я приступила к работе.

– Мы начнем с горячей воды, смоем засохший пигмент, а потом попробуем вытянуть золотницу с помощью вяжущего раствора. Если получится вывести ее полностью, тремор может пройти.

После первого же касания влажным полотенцем на теле короля обнаружились многочисленные царапины и рубцы, прежде скрытые под слоем золота. Некоторые раны, красные и воспаленные, были инфицированы. Я вымыла его грудь и руки и счистила засохшую золотницу, пока из-под нее не показалась розовая кожа.

Я перешла к его лицу, стараясь не слишком сильно тереть поврежденную кожу. Хотя король постарел и его лоб прорезали глубокие морщины, а в уголках глаз пролегла сетка гусиных лапок, в нем еще оставалось что-то от того надменного красавца юноши с портрета. Даже Алоизий улыбнулся, увидев результат.

– Радостно видеть вас прежним, ваше величество.

Я сняла перчатки и отложила их в сторону, гордясь собой.

Марниже слез со стола и подошел к большому зеркалу на стене. Раскинув руки, он любовался собой. Посмотрел на себя со спины, вновь повернулся лицом к отражению, довольный увиденным. Интересно, подумала я, когда он в последний раз видел себя таким чистым от золота.

– Алоизий, – радостно прошептал он. – Я вновь стал собой.

Но пока он говорил, у него вдруг задергался лоб. Жидкость набухла под кожей и хлынула из пор. Король принялся судорожно тереть лицо.

Я резко вдохнула, увидев цвет выделений.

– Ваше величество… – Алоизий неуверенно шагнул вперед.

По лицу Марниже пробежала тонкая струйка цвета потемневшей бронзы, рассекая его пополам уродливым штрихом.

Король вытер ее рукой, размазав темный пигмент по щекам. Он посмотрел на тыльную сторону ладони, и его глаза широко распахнулись от ужаса.

– Алоизий! – В его голосе слышалась паника. – Она темнеет.

Их взгляды встретились в зеркале, и в глазах у обоих отразилось понимание тайны, в которую я не была посвящена, а затем король разрыдался.

В комнате воцарился хаос.

– Вон отсюда! Все вон! – приказал Алоизий, махнув рукой стражникам у двери.

Марниже упал на колени, сотрясаясь в рыданиях. Чем сильнее он рыдал, тем больше золотницы собиралось у него на лице. Она текла по щекам, как бронзовые слезы.

Я решила, что Алоизий выгонял стражников, но они шагнули ко мне и, скрестив алебарды, стали оттеснять меня от короля.

– Что вы делаете? Ему нужна помощь! – закричала я, когда меня вытолкали в коридор и захлопнули дверь. Я услышала, как щелкнул замок.

Я резко проснулась и чуть не упала. Когда меня выгнали из королевских покоев, я растерялась, не зная, что предпринять. С одной стороны, мне хотелось остаться поблизости – на всякий случай. Вдруг я снова понадоблюсь. С другой стороны, ужасно хотелось спать. Единственное, что удержало меня от того, чтобы вернуться в свою комнату, – понимание, что без провожатых я не найду туда путь.

Похоже, я задремала, прислонившись к колонне. Как долго я так простояла? По ощущениям, была глубокая ночь, но в коридоре без окон, где черный мрамор и сотни горящих свечей, время суток нельзя было определить. У меня затекла шея, и я чувствовала себя до невозможности грязной.

Человек, чей голос меня разбудил, стоял чуть поодаль и смотрел на меня со скептической улыбкой. Я поняла, кто это, и у меня в жилах застыла кровь. Он стал старше, но я узнала бы его где угодно. Принц Леопольд.

Несмотря на заметное сходство с молодым королем Марниже на портрете, его лицо было тоньше, черты более резкими и угловатыми, а золотистые волосы, уложенные в нелепые пышные локоны, темнее, чем у отца. Я почувствовала, как во мне закипает раздражение.

– Так что? – сказал он. – Я задал вопрос. Ты не собираешься отвечать?

Я помедлила, пытаясь вспомнить вопрос.

– Ты глухая? В последнее время отец увлекается странностями, но глухих у него еще не было. И почему ты не с ним? – Он указал на закрытую дверь королевских покоев.

– Я не глухая, – рявкнула я и добавила слабым голосом: – Ваше величество.

Надо ли сделать перед ним реверанс? Или реверанс только для короля?

– Ваше высочество, – поправил меня принц, но рассеянно, словно его нисколько не беспокоила моя оплошность.

Судя по его виду, его вообще мало что беспокоило. Его зрачки были расширены до такой степени, что вся радужка стала черной, и он болезненно щурился, будто свет свечей резал ему глаза. Его кожа казалась влажной и липкой, как бывает при повышенной температуре, и мне подумалось, что температурой и объясняется его лихорадочный румянец.

Принц огляделся по сторонам и достал из кармана позолоченный портсигар с папиросами. Он предложил мне и, когда я отказалась, пожал плечами и закурил.

– Любимые мамины папиросы. Сегодня вечером я особенно сильно по ней заскучал. – Он сделал длинную затяжку и медленно выдохнул дым. Дым был странного зеленоватого цвета и не пах табаком. – Так если ты не новая шлюшка моего отца, то что забыла у двери в его покои?

Я почувствовала, как вспыхнули мои щеки. Мне стало неловко и стыдно, как в тот день в Рубуле.

– Я целительница. Меня вызвали, чтобы…

– Ах да. – Леопольд выдохнул еще струйку дыма. На этот раз он был густо-лиловым. – Крестница бога Устрашающего Конца. – Он смерил меня оценивающим взглядом. – Ты очень молодо выглядишь. Ты и вправду умеешь лечить?

Я уставилась на него, не зная, как ответить. Он сполз по стене и уселся на ковер, раскинув в стороны длинные ноги. Его догоревшая папироса испустила тонкий завиток синего дыма.

– Кошмарные папиросы. Ты правильно сделала, что отказалась.

– Если они такие ужасные, зачем вы их курите?

Он пожал плечами:

– Наверное, мне тоскливо. Грусть-тоска и глупая сентиментальность. Я подумал, что они меня развеселят.

– Развеселили?

Он хохотнул и похлопал рукой по ковру, приглашая меня присесть рядом.

– Конечно, нет.

Я опустилась на пол, и мое тело немедленно вспомнило каждую кочку и выбоину на разбитой дороге.

– Мне очень жаль, что ее больше нет с нами.

Он дернул плечом:

– Да, да. Королевство скорбит и печалится. Все постоянно твердят об этом, изливая неизбывное горе на нас, тех, кто действительно ее знал.

Я изумленно уставилась на него, не зная, что думать. Леопольд открылся мне с неожиданной стороны, и я растерялась. Как легко было бы предположить, что он все тот же ужасный мальчишка, избалованный, всегда добивающийся своего, принуждая всех подчиняться его капризам. Но папиросы, какими бы скверными они ни оказались, заставили меня задуматься.

Он горевал, в этом я не сомневалась, и мне было хорошо известно, как горе меняет людей.

– Так что, юная целительница, – сказал он, – какие будут прогнозы? Скоро ли я унаследую трон?

– Я… честно сказать, понятия не имею.

Мне не дали времени, чтобы проверить, излечима ли эта болезнь или короля уже не спасти.

Леопольд достал еще одну папиросу, но не закурил.

– Но ты попытаешься его вылечить, да? Все, кто приходили сюда, чего только не обещали – исцеление, полное восстановление, крепчайшее здоровье и несметное богатство, – но, как только видели, с чем придется столкнуться, убегали, поджав хвосты. Все до единого.

Я нервно сглотнула и проговорила, набравшись смелости:

– Я могу их понять. Я ни разу не сталкивались ни с чем подобным. Ни в книгах, ни в рассказах, ни на собственном опыте. Но я его вылечу, если эта болезнь поддается лечению. Я не убегу. Обещаю.

Он пристально посмотрел на меня:

– С виду ты не производишь впечатления… но ты смелая.

Он протянул руку и притронулся к моему подбородку. Я отвернулась, но за ту секунду, что он ко мне прикасался, между нами что-то произошло, что-то странное, непонятное.

– Откуда, говоришь, ты родом?

– Из Алетуа.

Он сморщил лоб:

– Никогда не слышал. Но вот что странно. Мне кажется, я тебя где-то видел.

Я вглядывалась в его лицо, гадая, сохранилась ли у него в памяти та девочка из Рубуле. Я собиралась напомнить ему, где и как произошла наша первая встреча, но меня что-то остановило, и я промолчала.

Это был лишь крошечный миг в нашей жизни. Что было, то прошло, и мне показалось неправильным винить этого убитого горем юношу за ошибки, которые он совершил в детстве.

Я больше не была той девчонкой. Я изменилась, и у меня теперь новая жизнь, о которой та малышка из Рубуле не осмелилась бы и мечтать. Возможно, за эти годы Леопольд тоже переменился и стал другим человеком.

Пожав плечами, он вернул нераскуренную папиросу в портсигар и щелкнул пальцами. Портсигар исчез, словно растворившись в воздухе. Я не сомневалась, что Леопольд спрятал его в карман – ловкий трюк, призванный очаровывать и восхищать хорошеньких придворных дам, – но все равно улыбнулась.

– Тремор наверняка не такая уж редкая болезнь. За последние две недели во дворце было четыре случая.

– Четыре? – переспросила я. – Алоизий говорил только о трех.

Леопольд кивнул и сморщил лоб:

– Все началась с одного из жрецов. Или он был послушником, я точно не знаю. Кого-то из них… – Он указал пальцем на потолок.

Я нахмурилась:

– Вы не знаете, какого бога?

Леопольд пожал плечами:

– Какая разница? Когда он заболел, то вернулся в свой храм, и мы его больше не видели.

– Мне, наверное, стоило бы побеседовать с кем-то из жрецов, которые его выхаживали.

Леопольд фыркнул:

– Его никто не выхаживал. Его сожгли на костре.

У меня отвисла челюсть:

– За что?

– За нарушение обетов, как я понимаю. – Он наклонился ближе ко мне и доверительно проговорил, понизив голос: – Ты же знаешь, как эти прислужники богов помешаны на обетах и клятвах.

Я не смогла сдержать смех. Конечно, принц шутит.

– Это смешно. Какие обеты запрещают человеку болеть?

Леопольд склонил голову набок, давая понять, что его позабавили мои слова.

– Ты не знаешь, да?

– Чего не знаю?

– Что значит золотница. Что это такое.

– Ваш отец упомянул, что суеверные люди считают, будто это грехи, выходящие наружу. – Я вдруг поняла, какие обеты нарушил тот жрец. – О боги!

Леопольд серьезно кивнул.

– Вы тоже так думаете? – поинтересовалась я.

– Неважно, что думаю я. Ты – целительница.

– Это правда… – Я вздохнула, планируя, что делать дальше. Мне требовалось увидеть короля, прикоснуться к его лицу, но пока его двери для меня закрыты, можно было заняться другими делами. – Мне нужно осмотреть других, кто болел. Возможно, я смогу… – Меня перебил горький смех принца. – Что?

– Осматривать некого. Никто не выжил. Если ты подхватил тремор, значит, пиши пропало.

Я сцепила пальцы в замок:

– Наверняка кто-то выжил. Никакая болезнь не убивает с такой эффективностью. Я слышала, хворь пришла с севера. Может, если отправить туда поисковый отряд, они разыщут кого-нибудь, кто…

Леопольд болезненно поморщился:

– Сейчас никто не поедет на север. Во всяком случае, по своей воле.

Я вспомнила, как король спрашивал, что мне известно о волнениях на севере. Я хотела расспросить Леопольда о том, что там происходит, но он первым задал вопрос:

– Ты знаешь, что о золотнице сложили песню?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри все сжимается. Песни сочиняют только о чуме и подобных ей страшных болезнях.

– Малыш-бедняга Тревор, с ним приключился тремор. Золото течет рекою, голова трещит от боли, – пропел принц срывающимся фальцетом. – Весь трясется бедный малый, золотница черной стала. Мать рыдает день и ночь, только сыну не помочь. Только сына не вернуть, он ушел в последний путь. – Песня, слава богам, закончилась, и Леопольд шутливо изобразил поклон. – Говорят, дети в Шатолеру распевают ее, прыгая со скакалкой. Можешь в это поверить?

Могу. Детские игры часто бывают жестокими: они превращают любой кошмар в веселую песенку.

– Погодите. – Я тряхнула головой, все еще слыша мелодию. Она оказалась жутко привязчивой. – Что значит «золотница черной стала»?

Леопольд пожал плечами:

– Говорят, что, когда золото иссякает… когда человек очищается от всех грехов… настает искупление. Золотница темнеет, сначала до цвета бронзы и ржавчины… когда смешивается с кровью… и под конец становится черной как ночь. Она делается еще гуще и разрывает плоть, пробиваясь наружу. Должно быть, это больно. Тут был лакей, и он…

– Мне уже известно, – перебила я, не желая снова выслушивать эту страшную историю.

Кажется, он огорчился, что я не дала ему рассказать.

– Да? Ну ладно. Когда искупление подходит к концу, начинается последний припадок дрожи, и… – Леопольд затрясся, изображая припадок, а потом резко замер. – И тогда все. – Он громко хлопнул в ладоши. – Все кончено.

– Значит, они все мертвы? – спросила я, не представляя, будет ли продолжение у этого спектакля.

– Безусловно.

Я обдумала его слова, благодарная за информацию, пусть и представленную в шутовском исполнении.

– И когда золото начинает темнеть… сколько времени остается до последнего приступа? – уточнила я.

Леопольд пожал плечами:

– Не знаю. Я сам не видел. А почему… – Его глаза вспыхнули пониманием, а лицо помрачнело. – У отца началось кровотечение?

– Думаю, да.

Леопольд привалился спиной к стене и поморщился:

– Значит, времени остается не много. – Он повернулся ко мне, но его взгляд был отрешенным, словно он смотрел в будущее, незримое для меня. Он выглядел так, будто его сейчас вырвет. – Скажи, юная целительница, – задумчиво проговорил принц, – как думаешь, хорошо ли я буду смотреться с короной на голове?

Я слабо улыбнулась:

– Надеюсь, мы еще долго этого не узнаем, ваше высочество.

Он вздохнул, похоже довольный ответом, и закрыл глаза. Я заметила, что у него на ресницах заблестели слезы, и отвела взгляд, давая ему возможность побыть наедине со своими переживаниями. Не прошло и года с тех пор, как он похоронил мать, а теперь ему надо свыкнуться с мыслью, что, возможно, совсем скоро он останется и без отца, и тогда в его жизни все изменится. Это и правда невыносимо тяжелый груз.

Леопольд что-то пробормотал, но так тихо, что я не расслышала слов. Я хотела наклониться поближе, но передумала. Наверное, он молился Благодати или богине Священного Первоначала, просил сохранить жизнь отцу, просил для себя силы, стойкости и удачи, если ему все же придется взойти на престол. Кто знает, о чем молятся принцы?

Леопольд потянулся, сел боком к стене и прижался к ней лбом. Он почти засыпал, но его губы все еще шевелились, и я услышала, что он говорил.

– Весь трясется бедный малый, золотница черной стала, – тихо напевал он себе под нос. – Принц рыдает день и ночь, королю уж не помочь. Короля уж не вернуть, он ушел в последний путь.

Музыка билась как пульс в густом влажном воздухе. Виолончели и контрабасы. Мелодия накатывала волнами и отдавалась у меня в груди. Она заполнила мое тело, пока оно не зазвенело от напряжения, пока у меня не осталось других ощущений, кроме смутного осознания себя и окружающей черноты. Которая не была чернотой.

Я чувствовала, что я здесь не одна. Что вокруг много людей, пусть я их не вижу.

Вспышки света вырывались из темноты, как воспоминания о чем-то далеком. Сверкающие блики. Придворные дамы и кавалеры в мерцающих масках, скользящие между стволами фигурно подстриженных деревьев. Золотые крылья и черные кружева. Горы икры и багровый тюль. Бокалы с шампанским и бархатные мушки. Мне еще никогда не доводилось бывать на балу. Это было роскошно. Упоительно.

У меня кружилась голова. Я опьянела, хотя не выпила ни капли шампанского. Я танцевала, кружась в благоуханной ночи, как жрица на празднестве в честь бога Раздора. Я и не подозревала, что во мне столько легкости и струящейся грации.

Я танцевала и не могла остановиться. Это было неописуемо и соблазнительно. Мне хотелось запрокинуть голову к небу и отдаться музыке. Так я и сделала. Я кружилась, кружилась, кружилась. Извивалась, выделывая причудливые движения и стараясь не отставать от других танцующих. Мы двигались в восхитительном исступлении, будто все сошли с ума, следуя ритму, который бился в наших телах как барабанная дробь.

Чьи-то руки передавали меня по кругу, вели по замысловатым шагам незнакомого танца. Я не видела лиц своих партнеров, только чувствовала их жаркие ладони и прикосновения бархатных лацканов. В какой-то момент я увидела свое отражение в большом зеркале, висевшем между изогнутыми ветвями огромного дуба, и застыла на месте.

Я с трудом узнавала себя в этой женщине в длинном платье, изящной, как дикая кошка. Золотистый атлас чувственно облегал мое тело. Вырез был таким смелым, что выставлял на всеобщее обозрение три веснушки во впадинке между грудей. Высокий разрез на подоле доходил до середины бедра, беззастенчиво открывая ноги.

На мне не было ни корсета, ни нижней рубашки. Я чувствовала себя обнаженной, выставленной напоказ миру. Из зеркала мне улыбнулось мое отражение. Его губы блестели кроваво-алым пятном, а глаза, подведенные черной тушью, сверкали от распаленного желания.

Я с удивлением поняла, что мне нравится, как я выгляжу. Нравится, как я себя ощущаю. Свободной и раскрепощенной, красивой, опасной хищницей, вырвавшейся из клетки и готовой умчаться на волю, готовой наброситься и растерзать.

Партнеры сменились, и я упала в объятия нового кавалера. Мне нравилось, как его жадные руки шарят по моей обнаженной коже, как он теснее прижимает меня к себе. Он чуть отстранился, крутанул меня, и я увидела его лицо. Леопольд.

Он поднес руки к моему лицу и погладил по щекам. Ощущение было настолько знакомым, что я ошеломленно застыла и только тогда разглядела, что его пальцы присыпаны мелкой золотистой пудрой. В сумраке полуночного бала в саду она походила на волшебный порошок фей – странная и красивая, сверкающая в темноте переливами нездешнего света.

Он был весь в этой пудре. Размытые линии цвета шампанского искрились у него на лбу. Пять сверкающих линий, словно он провел по лбу рукой…

Я нахмурилась, изучая золотницу, хотя мое тело не желало останавливаться, давая мне возможность подумать. Оно хотело кружиться в танце.

Мое тело – не я – позволило принцу крутануть меня снова. Я прижалась спиной к его к груди, и он стиснул меня в объятиях. Я позволила его губам пройтись по моей запрокинутой шее. Он целовал меня с такой неистовой страстью, что у меня закипела кровь. Я увидела в зеркале, как он впивается в меня губами и запускает руку в вырез моего платья. Он ласкал мою грудь так дразняще, что я не выдержала и закричала, требуя большего.

Мое тело желало отдаться ему. Я и не заметила, как мои руки опустились к его внезапно напрягшемуся мужскому естеству и бесстыдно поглаживали его, пока Леопольд не издал долгий вздох, обжигая меня жарким дыханием.

– Ох, Хейзел, – прошептал он, и его голос был хриплым и темным, полным желания. – Что ты наделала?

Мое тело предательски таяло в его руках, но разум наблюдал. Наблюдал, как принц прижимается губами к истекающей из меня золотнице и мягко проводит краем зубов по золотым струйкам. Как его руки шарят по лифу моего платья, оставляя блестящие отпечатки. Как они, мерцая в темноте, опускаются все ниже, к моему голому бедру. Как Леопольд находит верхний край разреза и запускает под него пальцы.

Разум противился этому дерзкому вторжению, с ужасом отмечая, как мое тело млеет в объятиях принца, растворяется в неудержимом желании, растворяется в золотнице. Я тонула в расплавленном золоте, не в силах остановить изливавшийся из меня поток грехов.

Эта мысль отрезвила меня, как вылитый на голову ушат ледяной воды. Какие грехи?! Я тряхнула головой. Я не верю в такую глупость. Я верю в разум и логику. Я верю, что тремор – это болезнь, которую нужно лечить, а не наказание свыше, которое нужно принять.

– Я не грешила, – пыталась произнести я, но из горла вырвался лишь стон упоительного возбуждения. Руки Леопольда блуждали по моему телу, отбросив сдержанность, и находили на нем такие источники чувственного наслаждения, о существовании которых я не подозревала.

Все вокруг впало в странную летаргию. Так много золотницы выплеснулось наружу, и я не могла ее остановить. Не могла отменить то, что случилось. Что-то во мне сломалась. И уже ничего не исправишь, пути назад нет.

Я увидела в зеркальном отражении приближавшуюся к нам фигуру, и мне захотелось заплакать. Это был король, одетый в красновато-коричневый бархат, черная полумаска закрывала верхнюю половину его лица. Я не хотела, чтобы он видел меня такой. Млеющую в объятиях его сына, с распухшими от поцелуев губами и раскрасневшимися щеками. Покрытую золотом.

– Что это? – спросил он, переводя взгляд с Леопольда на золотницу. Его ноздри сердито раздулись. – Что ты наделала?

Меня смутила его ярость.

– Я… я ничего не делала!

– Как бы не так. – Король оттолкнул принца, обхватил меня за талию и закружил в танце.

Его руки были не золотыми, а красными. Красными, влажными и скользкими.

Я снова посмотрела в зеркало и увидела, что мое сверкавшее золотом платье стало пунцовым: по нему растекались пятна крови, пропитывая ткань, землю, меня.

– Ваше величество… – прошептала я, а потом мир опрокинулся.

В глазах помутилось. У меня пошла кровь. Много крови. Почему так много? Голова закружилась, и я почти лишилась чувств.

Мы умирали, мое тело и я. Я физически ощущала, как из меня вытекает жизнь – вместе с кровью. Я знала, что это конец. Конец меня, моего бытия. Конец всего.

Свечи… напомнило мне тело. Свечи! У меня есть три свечи.

Прижавшись щекой к груди короля, я ждала, что произойдет дальше. Будет ли больно? Почувствую ли я, как Меррик зажигает мою вторую свечу от первой? В голове кружились сотни вопросов. Мозг задыхался от нехватки крови.

Я закрыла глаза и танцевала с королем Марниже, пока из меня вытекали последние капли жизни.

Он закружил меня с неожиданной силой. Я открыла глаза и увидела, что уже не король, а Меррик держит меня в объятиях, возвышаясь надо мной темной тенью. Его черты исказились будто от боли. По щекам текли черные слезы. Они падали мне на платье, окрашивая красный атлас в черный цвет.

Мое сердце бешено колотилось, пытаясь качать ту кровь, что еще оставалась во мне. Почему у меня почти не осталось крови? Что-то не так. Моя вторая свеча не зажглась. Это не новое начало. Это… конец.

Меня бил озноб, хотя щеки горели от жара. Я тряслась и не могла унять дрожь. Мои поры сочились черной слизью, густой и вязкой. Ее становилось все больше, она разрывала меня изнутри, пытаясь пробиться наружу. Она была чернее ночи, чернее, чем лик моего крестного. Чернее, чем его слезы.

Она была неотвратимой и бесконечной. Она грозила меня поглотить, сколько бы жизней-свечей у меня ни оставалось.

Я закрыла глаза, готовясь принять неизбежную смерть. Я словно падала в темный тоннель, и голос Меррика, полный беспомощной ярости, несся мне вслед гулким эхом:

– Что ты наделала?!

Вокруг было темно и ничего не видно, но я смутно помнила, что вернулась из Междуместья, и меня отвезли во дворец.

Дворец, подумала я, пытаясь разобраться в очертаниях теней в незнакомой мне комнате. Я во дворце. Я с трудом перевернулась на спину и вспомнила, что на столике у кровати стоял подсвечник.

Я нащупала коробок, чиркнула спичкой и… вздрогнула, подавив крик. Крошечный язычок пламени высветил из темноты лицо Кирона в нескольких дюймах от моего.

Его мутные мертвые глаза таращились на меня. В его взгляде не читалось узнавания. Там зияла лишь пустота. Его нос сгнил, на его месте осталась рваная дыра, из которой торчали обломки серого хряща. А его рот… Он был слишком широким, большим и без губ. Нижняя челюсть отвисла, и теперь рот походил на круглую пасть миноги, а потом Кирон внезапно подался вперед и прижался этим миножьим ртом к моему горлу, не кусая, не раздирая его, а будто засасывая в себя мою кожу.

Я попыталась его оттолкнуть, но напрасно – я не могла прикоснуться к призракам, хотя они, как оказалось, могли прикоснуться ко мне, – спичка погасла, и комната вновь погрузилась в темноту. Я услышала скрип кровати. Это Кирон забрался на постель и навалился на меня сверху. Из сумрака проступили еще четыре фигуры, и я с ужасом поняла, что все призраки были здесь. Они нашли брешь в соляном заграждении – Алоизий сказал правду, во дворце слишком много дверей, слишком много порогов, – пробрались по лабиринту залов и коридоров и разыскали меня.

Я извивалась, чувствуя давление их мертвых губ. Они присосались ко мне, как пиявки, и вытягивали из меня то, что я у них отняла.

И неважно, что я выполняла чужую волю – волю отметившей их смерти, – что все делалось с разрешения моего крестного, что я выполняла предназначение, определенное мне богом. Каждый из призраков был жертвой убийства. И хотя я старалась подарить им легкую и чистую смерть, последние мгновения их жизни были наполнены страхом, смятением и возмущением. Каждому умирающему всегда хочется большего.

Еще одна минута дыхания. Еще одна минута, чтобы вспомнить то хорошее, что было в жизни. Еще одна надежда волшебным образом отменить происходящее. Еще, еще и еще.

Вот почему даже в смерти призраки преследовали меня. Они охотились за моими воспоминаниями о них. Некоторым – солдату и пекарю – досталось не так уж и много. Но мама. Папа. А теперь и Кирон. Они вытягивали из меня мысли о них, как лекарь вытаскивает подкожного червя, очень медленно, дюйм за дюймом. Мне казалось, я попала в паутину. Позже, когда все закончилось, я еще много часов ощущала на коже липкие нити.

Призраки заставали меня врасплох несколько раз, но каждое их нападение было жестоким. Я заново переживала воспоминания об их последних минутах, вновь наблюдала их смерть, ужас, боль. Особенно тяжело умирал папа. И Кирон… Я не знала, какими были последние мгновения его жизни. Я спряталась в Междуместье, когда убила его, погасив свечу. Какие воспоминания он тянул из меня?

Я хотела подняться с кровати. У меня в сумке лежал пузырек с солью. Как раз для таких случаев, когда я отвлекалась. Когда думала, что мне ничего не грозит.

Я вырвалась из цепких рук мертвецов, морщась от боли, когда мне в кожу вонзились острые кости на кончиках их пальцев. От них не останется ни следов, ни царапин, но я все равно ощущала боль.

Я скатилась с постели, и их разлагающиеся фигуры на секунду застыли, почувствовав, что добыча ушла. Папа первым сообразил, что к чему, и попытался обойти кровать, но споткнулся, упал и пополз по матрасу, как неуклюжий тюлень на суше.

В темноте я нащупала сумку и нашла пузырек с солью. Я швырнула горсть белых крупинок в приближавшихся призраков, и они вздрогнули. Воздух зашелестел в мертвых горлах, которые больше никогда не издадут ни звука.

И куда их теперь? Куда их теперь? Платяной шкаф в углу. Не такой уж большой, но на первое время сойдет.

В комнате было совсем мало места, и, чтобы подойти к шкафу, мне пришлось пробиваться через плотный ряд призраков.

Я протиснулась мимо солдата, и он схватил меня за руку. Я почувствовала, как из меня что-то тянется – тонкими нитями, как расплавленная карамель. Кровь застучала в висках, крик подступил к горлу, но кричать я не могла себе позволить.

– Вам сюда, – прошипела я, распахнув дверцу шкафа, и швырнула в призраков еще соли. Я постепенно теснила их к шкафу, и им некуда было деваться.

Мне хватило ума сорвать с вешалки два платья и отбросить их в сторону. Когда пять призраков оказались внутри, я насыпала толстую линию соли, перечеркнувшую выход. Призраки бились друг о друга, превращаясь в массу гниющих рук и истлевшей одежды, мутных белесых глаз и торчащих костей. Они не могли говорить, но пытались: скрежетали зубами и щелкали челюстями, создавая жуткую костяную симфонию.

Я захлопнула дверцу и для верности густо посыпала солью пол перед шкафом. Потом тяжело опустилась на краешек кровати и закрыла лицо руками.

День еще не начался, а я уже страшно устала.

Словно по мановению злосчастной руки бога Раздора, в дверь постучали. Судя по четкому дробному стуку, это был Алоизий. Я пошла открывать.

– Доброе утро, – сказала я, хотя утро началось совсем не добро.

– Да, – коротко кивнул камердинер, окинув взглядом мой халат. – Надеюсь, вы хорошо спали? – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Я хотел извиниться за вчерашний вечер, когда вас… попросили уйти. Сегодня утром его величество пребывает в прекрасном расположении духа и желает с вами поговорить.

– Хорошо. Я бы хотела начать с…

– Но сперва мы пройдем в столовую. Королевская семья пожелала, чтобы вы составили им компанию за завтраком.

– За завтраком? – озадаченно переспросила я. – Нет. Прежде всего мне нужно увидеться с королем.

Алоизий моргнул.

– Чтобы его осмотреть… – поспешила объяснить я, чувствуя себя глупо.

– Его величество ценит вашу заботу, но считает, что вам следует непременно позавтракать.

Он выразительно посмотрел на меня, и его взгляд говорил, что отказы не принимаются. Я должна согласиться с предлагаемым мне распорядком, каким бы абсурдным он ни был. У меня нет времени вести светские беседы с детьми короля. Я приехала не для того, чтобы их развлекать, а чтобы вылечить их отца. Но я поняла, что спорить бесполезно.

– Да, конечно. – Я улыбнулась сквозь сжатые зубы.

По крайней мере, выпью кофе.

– Сегодняшний завтрак пройдет в тесном семейном кругу, – пояснил Алоизий по пути в столовую. – Его королевское высочество пожелал, чтобы ваша первая встреча состоялась в непринужденной, домашней обстановке.

– Все дети короля сейчас во дворце?

Он кивнул. Я нервно сжала кулаки:

– Не думали ли о том, чтобы их отослать? Мы не знаем, как распространяется тремор. Возможно, им было бы лучше уехать.

– Его величество тоже об этом беспокоился, – признался Алоизий, сворачивая в коридор. – Но при нынешних беспорядках, связанных с Бодуэном, принцессам и принцу будет безопаснее здесь, при дворе, под защитой королевского войска.

– Я мало знаю о… беспорядках, – призналась я. – Все… очень плохо?

Алоизий вздохнул:

– Я знал их обоих, когда они были еще детьми. Бодуэн всегда завидовал младшему брату, с раннего детства. Постоянно хватал игрушки его королевского высочества, рылся в его вещах, забирал то, что нравится, или ломал. Прошло столько лет, а он так и рвется получить игрушки, которые ему не принадлежат.

Как подданная короля, я оскорбилась, что меня считают «игрушкой», но не стала заострять на этом внимание.

– Так, значит, были… бои?

Алоизий презрительно фыркнул:

– Лишь мелкие стычки.

Оставив крыло для прислуги, Алоизий постучал в высокие двойные двери. Они распахнулись, и, миновав несколько стражников в парадных мундирах, мы вошли в просторную галерею с высоким потолком, расписанным золочеными звездами на черном фоне. Бархатные портьеры, ковровые дорожки насыщенно-янтарного цвета и стеновые панели из темного ореха создавали атмосферу утонченного величия.

– Прошу сюда, – пригласил Алоизий.

В узкой, вытянутой столовой стоял длинный стол, с каждой его стороны было расставлено не меньше трех дюжин стульев. За его дальним концом сидели трое детей короля Марниже.

Самая старшая, принцесса Беллатриса, откинулась на спинку стула, ослепительно великолепная в многослойном шуршащем платье из лимонно-желтого шифона. Я никогда в жизни не видела такой сияющей бледной кожи, похожей на тонкое матовое стекло. Ее темные волосы, переливавшиеся на свету словно черный янтарь, были собраны в низкий шиньон на затылке. Тарелка с едой стояла перед ней нетронутой, принцесса медленно пила чай из фарфоровой чашки, оставляя на ободке идеально полукруглый отпечаток помады. Когда мы с Алоизием подошли ближе, ее веки дрогнули и во взгляде промелькнуло любопытство.

Леопольд явился на завтрак полуодетым, в кремовых бриджах и светло-зеленой рубашке с широкими рукавами. Его жилет из темно-зеленой парчи был расстегнут, а камзол небрежно брошен на спинку соседнего стула. Принц отрезал кусок ветчины, окунул его в ягодный соус, положил в рот и принялся жадно жевать. Вспомнив, как эти губы обжигали меня поцелуями в моем сне, я смущенно отвернулась.

Младшая принцесса, семилетняя Юфемия, сидела во главе стола. По всей видимости, на месте короля. У нее были такие же пронзительно-голубые глаза, как у отца. По спине струился каскад распущенных золотистых локонов. Прелестная девочка, словно куколка в украшенном белым кружевом платье из бледно-голубого шелка, с широкими рукавами и пышной юбкой. На ее тарелке лежали ягоды, посыпанные сахарной пудрой, и яйцо пашот. Юфемия заметила нас, и ее лицо озарилось улыбкой.

– Мы сегодня увидимся с папой, Алоизий? – спросила она, и ее звонкий голос разнесся по столовой.

– Возможно, – уклончиво ответил он.

Ее взгляд остановился на мне.

– А ты и есть та врачея, которая вылечит папу? – В ее голосе слышалось столько надежды, что у меня защемило сердце.

– Я очень на это надеюсь.

Алоизий легонько толкнул меня локтем в бок, и я поспешно присела в реверансе:

– Ваше высочество.

Леопольд сделал большой глоток из чашки.

– Садись за стол. Ты, наверное, проголодалась.

Алоизий указал на стул напротив принца, так что Юфемия оказалась по левую руку от меня. Я на миг задержала взгляд на Леопольде, но он никак не дал понять, что помнит о нашей встрече прошлым вечером. Вспомнив о его расширенных зрачках, я не удивилась. Сегодня его глаза были нормальными, хотя и слегка покрасневшими. Глаза такие же голубые, как у короля.

– Это та девушка… целительница… о которой говорила провидица, – сказал Алоизий и вновь указал взглядом на стул. – Мадемуазель Трепа́.

– Можете называть меня просто Хейзел.

– Садись за стол, Просто Хейзел. – Принц махнул слуге, державшему серебряный чайник. – Мне еще кофе, Бингем. А нашей гостье – что она пожелает. Здешняя кухарка творит чудеса. Уверен, она сможет состряпать привычные тебе деревенские блюда.

После такого «любезного» приглашения у меня пропал аппетит. Я вежливо пробормотала, что не голодна.

– Да ладно, ты должна что-нибудь съесть. Наша кухарка делает восхитительные круассаны с корицей. Бингем, всем круассанов. И Алоизию тоже, – великодушно распорядился принц, как хозяин безумного чаепития. – Тебе чай или кофе?

– Спасибо, не нужно.

– Ей кофе, Бингем, – решил за меня Леопольд, скривив губы.

Бингем посмотрел на меня с мольбой, прося не перечить его высочеству.

– Мне, пожалуйста, черный. Без сахара. – Я улыбнулась слуге. – Спасибо.

Я заметила, что Алоизий отошел от стола. Он остался поблизости, готовый исполнить любой приказ королевских детей, но держался незаметно.

Беллатриса потерла лоб и поморщилась, глядя на окно.

– Здесь слишком светло. Нельзя ли задернуть шторы?

В глазах Леопольда заплясали озорные огоньки.

– Вот что бывает, когда ты всю ночь… – он осекся и посмотрел на Юфемию. – Ну ты поняла.

– Уж кто бы говорил. – Беллатриса громко опустила чашку на блюдце с такой капризной гримасой, которую я не видела ни у кого старше трех лет. – Ты был со мной.

– Я?! – Принц издал тихий смешок. – Я еще до полуночи был в постели. Возможно, не в своей, но в постели. – Он подмигнул мне. – Шторы останутся так, как есть.

– Как угодно его высочеству, – произнесла Беллатриса с неприкрытым сарказмом.

– Вот именно. И мы невежливо забываем о нашей гостье.

Все внимание переключилось на меня. Леопольд провел пальцем по ободку чашки, пристально глядя на меня.

– Скажи нам, Просто Хейзел, какими сомнительными ухищрениями ты собираешься одурачить нашего дорогого отца?

Я так смутилась, что не сразу нашлась что ответить. Я не привыкла защищаться. Люди, считавшие меня шарлатанкой, просто не обращались ко мне, когда им требовалась помощь лекаря. Если Леопольд составил мнение обо мне, у меня вряд ли получится его изменить. Говорить о своих достижениях было неловко. Я никогда не умела хвастаться.

Алоизий шагнул вперед:

– Мы изучили ее историю.

Я бросила быстрый взгляд в его сторону. Они изучили мою историю? Когда?

– Могу вас уверить, что ее лекарское искусство высоко ценится в родных краях.

– А родные края – это где?

Я сердито прищурилась. Мы говорили об этом вчера.

– В Алетуа, ваше высочество.

Леопольд повернулся к Беллатрисе и спросил, понизив голос:

– Это где-то на востоке?

Она опустила руку, которой прикрывала воспаленные глаза, и вздохнула:

– На юге.

– А мне все-таки кажется, что на востоке. Где леса и деревья. – Он опять повернулся ко мне. – Деревья, да? У вас есть деревья?

– В Алетуа есть деревья, – произнесла я подчеркнуто спокойно.

Леопольд рассмеялся, будто мое раздражение его забавляло, и если вчера я ему сочувствовала, то теперь от сочувствия не осталось и следа.

Прежде чем я успела обдумать последствия, я резко поднялась из-за стола, случайно задев его бедром, так что чашки зазвенели на блюдцах.

– Я не стремилась попасть сюда. – Мой голос звенел от злости. – У меня много других пациентов, которые нуждаются в помощи. Которые не тащат меня насильно к себе домой и не бросаются оскорблениями, чтобы позабавиться. Если вы сомневаетесь в моих умениях, вам не стоило ко мне обращаться.

Я думала, что Алоизий что-нибудь скажет, пытаясь сгладить мою вспышку ярости рассудительными и спокойными словами, но он молчал, ожидая реакции Леопольда.

Принц смерил меня нечитаемым взглядом, а потом вдруг улыбнулся:

– А ты мне нравишься, Просто Хейзел. – Он кивнул и захлопал в ладоши, как зритель на представлении. – Да! Нравишься! Браво, маленькая целительница. Покажи нам свой характер, свой твердый стержень.

Беллатриса вздохнула и снова прикрыла глаза рукой.

– Вовсе не обязательно выражать восторг громкими воплями. Конечно, мы пригласили ее не зря. О ней говорила Марго. Она живет с богом Устрашающего Конца. Кому, как не ей, спасти папу от смерти?

Юфемия тихо ахнула, и Беллатриса смутилась, осознав, какими бестактными и жестокими были ее слова.

– Феми, это только такое выражение. Папа не собирается умирать. Правда? – Она повернулась ко мне, выжидательно выгнув бровь.

Я опустила взгляд, пытаясь придумать, что сказать, чтобы развеять страхи юной принцессы.

– Бог Устрашающего Конца, – насмешливо произнес Леопольд, пресекая ложные заверения, которые я еще не сформулировала в уме. – Поистине странное божество. Кто в здравом уме станет поклоняться богу смерти?

– Ты правда живешь среди мертвых? – с любопытством спросила Юфемия, гоняя ложечкой ягоды на тарелке.

– Я не живу среди мертвых, – ответила я. – И не живу с крестным. У меня есть свой дом, где он меня навещает. И мертвецы вовсе не ходят за ним по пятам.

В отличие от меня, мысленно добавила я, гадая, сохранилась ли линия соли у шкафа. Сегодня надо будет сходить на кухню и попросить еще соли.

Леопольд недоверчиво хмыкнул:

– Бог смерти, который не живет среди мертвых? Похоже, твой крестный пренебрегает своими обязанностями. Знаешь, я никогда не понимал смысла и половины этих божеств. Зачем нужна богиня удачи? Зачем бог гнева? Следующим будет повелитель картофеля и владычица полировки для серебра. – Он усмехнулся.

– Вы… вы не верите в богов? – ошеломленно спросила я.

– Наверное, я должен в них верить, но мне кажется, что сила, которую мы им приписываем, и милости, на которые уповаем, – это полная ерунда. Их дары и проклятия – выдумки глупых крестьян, которые помогают им влачить свое жалкое существование. Гораздо проще обвинить в неурожае незримое всемогущее божество, чем признать, что ты неумелый, ленивый работник. – Он с победным видом обвел взглядом стол.

Юфемия потрясенно застыла, а выражение лица Беллатрисы говорило, что она полностью согласна с братом, но считает неприличным признавать это вслух.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то так неуважительно говорил о богах, и меня возмутило, что эти злые слова произнес принц, осыпанный милостями Благодати.

Бингем вернулся с чашкой и блюдцем для меня, и мне пришлось промолчать. Леопольд наблюдал, как я сдерживаю ярость, и у него на губах играла ленивая улыбка. Мой гнев его забавлял.

Я прищурилась, чувствуя, как закипаю. Вчера вечером я попыталась отнестись к принцу с сочувствием. Я его пожалела. Второй раз я не совершу такой ошибки.

– Не надо так говорить, – раздался голос со стороны двери. – Боги все слышат.

К нам подошла молодая женщина – примерно моя ровесница – в длинных летящих одеждах из многослойного темно-синего шифона. Серебряные браслеты у нее на запястьях указывали на ее принадлежность к служительницам богини Священного Первоначала. Она пристально смотрела на Леопольда строгими карими глазами, бросая ему вызов.

– Сегодня только семья, мадемуазель Туссен, – объявил Алоизий и вытянул руку, загораживая ей дорогу.

– Пожалуйста, пусть Марго сядет с нами, – попросила Юфемия, и ее голос дрогнул. – Это я пригласила ее на завтрак. Она тоже семья, разве нет? Она мне как сестра.

Беллатриса скривила губы, но ничего не сказала. Алоизий помедлил, взвешивая последствия своего решения.

– Да пусть садится. – Леопольд махнул камердинеру, и тот вернулся в свой угол. – Я не возражаю. Беллатриса? Целительница? Вы не против?

Марго шагнула вперед, и ее лицо озарилось улыбкой.

– Я так рада, что ты приехала! – Она обняла меня безо всякого стеснения, как давнюю подругу. Ее голос звучал мелодично, будто перезвон колокольчиков под легким ветерком в весенний полдень. – Добро пожаловать! Добро пожаловать! Ты такая, какой я тебя представляла.

Я растерянно обвела взглядом стол, надеясь, что кто-нибудь из присутствующих мне подскажет, кто эта девушка.

– Марго – прорицательница, которая определила твое прибытие.

Прорицательница! Я посмотрела на нее с новым интересом. Мне еще не доводилось встречаться с людьми, стоящими так близко к богам.

– Спасибо. Наверное.

– Ты сейчас говоришь, еще не понимая, – рассмеялась она.

От ее лучезарной улыбки у меня потеплело на сердце, и моя настороженность начала таять, как лед под солнцем. Впервые с момента прибытия во дворец я почувствовала, что нашла человека, с которым можно поговорить.

– Но со временем ты все поймешь, – сказала она, – и будешь мне благодарна.

Ее глаза замерцали, как звезды. Глаза провидицы, прозревавшей будущее, невидимое для остальных. Она задумчиво посмотрела на Леопольда, потом на меня, и мне вдруг пришла мысль, что, возможно, я выгляжу так же, когда провожу исцеление.

– Ты уже видела короля?

– Это мы и пытаемся выяснить. Раз ты остаешься, Марго, то садись. – Леопольд указал на стул справа от меня.

Она уселась за стол. Бингем снова засуетился: ловко расставил тарелки, принес приборы, налил в чашку чай, после чего слился со стеной там же, где стоял Алоизий.

– Почти все из того, что говорит Леопольд, не стоит воспринимать всерьез, – сказала Марго, наклонившись ко мне с заговорщической улыбкой. Она размешала в чашке кусочек сахара и сделала маленький глоток. Быстро, словно надеясь, что никто не заметит, она добавила еще кусочек.

– Я всегда говорю то, что думаю, и думаю, что говорю. – Принц откинулся на спинку стула и откусил круассан. – Если ты здесь по распоряжению храма, это не значит, что я обязан выслушивать твои бредни. – Он отложил круассан и сцепил пальцы в замок. – «Я вижу будущее. Вот что вы должны сделать!» – Он нахмурился. – Сколько твоих пророчеств сбылось?

– Я проснулась ни свет ни заря вовсе не для того, чтобы слушать ваши препирательства.

– Я хочу узнать о папе, – решительно заявила Беллатриса. – Ты его видела, да? – спросила она, пригвоздив меня к месту тяжелым взглядом.

Рядом с принцессой сразу хотелось расправить плечи и держать осанку.

– Вчера вечером. Очень недолго.

– Как он тебе показался?

Алоизий прочистил горло:

– Как сказала мадемуазель Трепа́, это была очень короткая встреча. Она приехала поздно, почти ночью, и…

– Я тебя вспомнил! – воскликнул Леопольд, победно хлопнув ладонью по столу. – Я видел тебя в коридоре! А я все думал, почему мне знакомы твои веснушки. И уже решил, что у меня начались галлюцинации от абсента, но это была ты. Точно ты.

– Что такое абсент? – поинтересовалась Юфемия.

Леопольд фыркнул в свой кофе:

– Волшебный напиток, Феми. Зеленый, как крылья жука, а на вкус как лакрица. Выпьешь его – и увидишь прекрасные миры чудес. Русалок, фей и…

– Феи! Ты видел фей? Почему ты меня не позвал?

Марго протянула руку над столом, звеня браслетами, чтобы отвлечь младшую принцессу.

– Абсент не для маленьких девочек, мое сердце. – Она посмотрела на Леопольда. – Он вообще никому не полезен.

– Да неужели? А мне кажется, это единственное, что помогает мне терпеть присутствие некоторых, – усмехнулся Леопольд, изобразив фальшивую улыбку.

– Есть ли какие-то улучшения? – продолжила расспросы Беллатриса. – В папином состоянии? Собственно, тебя для этого сюда и привезли, чтобы ты его вылечила.

Я помедлила, надеясь, что меня кто-нибудь прервет и мне не придется ничего говорить, но присутствующие притихли, выжидательно глядя на меня.

Беллатриса выгнула бровь, ее лицо стало жестким и злым.

– Мы уже выяснили, что ты видела папу, пусть и очень недолго. Как он тебе показался?

– Я… сегодня осмотрю его более тщательно…

Беллатриса вздохнула:

– Стало быть, ты ничего не знаешь. Как и остальные. Большое спасибо, Алоизий, за твои хлопоты. Ты нашел прекрасную целительницу. – Она со всей силы опустила чашку на стол, поднялась и ушла, оставив слугам убирать осколки фарфора.

В комнате воцарилась тишина. Я бы многое отдала, чтобы тоже встать и уйти. Но тут Юфемия шмыгнула носом, и у нее задрожали губы.

– Милая, не надо плакать, – сказала Марго. – Я не вынесу твоих слез.

Леопольд пододвинул блюдо с круассанами поближе к сестре.

– Выше нос, Феми. Папа не хочет, чтобы ты грустила. Тем более что у нас теперь новая целительница. Она его вылечит.

– Пожалуйста, мадемуазель Хейзел. Пожалуйста, вылечи папу. – Юфемия умоляюще посмотрела на меня. – Многие лекари приходили и говорили, что вылечат его, но они врали. А ты… – Она ненадолго задумалась. – Ты сможешь, я знаю.

– Я постараюсь изо всех сил. И начну прямо сейчас. – Я положила салфетку рядом с нетронутой чашкой. – Если у вас больше нет ко мне вопросов, мне пора приступить к делу.

Юфемия умоляюще прижала руки к груди.

– Скажи папе, что мы его любим и очень скучаем, – попросила она, глядя на меня огромными голубыми глазами, полными отчаянной надежды.

У меня болело сердце за эту малышку: недавно она потеряла мать, а теперь ей не дают увидеться с отцом. Я молча кивнула, и она вынула из кармана сложенный лист бумаги. В ее глазах блестели слезы.

– Если я нарисую для папы картинку, ты… ты же сможешь передать ему мой рисунок?

– Да, конечно.

– Я все жду, когда ты нарисуешь что-нибудь для меня, Феми, – сказал Леопольд, переключая ее внимание на себя. – Я хочу очень большую картину, на самом большом из холстов.

– У меня все холсты маленькие. Вот такие. – Она показала размер руками.

– Нет, мне надо что-то побольше. Помнишь картину с охотой на лис в большом зале? Ужасную картину, которую намалевал наш двоюродный дедушка Бартоломью?

Она кивнула.

– Можешь ее закрасить, – сказал принц, – а сверху нарисовать что-то свое.

Юфемия рассмеялась, и я поспешила выйти из-за стола. Поймав мой взгляд, Алоизий сделал мне знак следовать за ним и вышел через боковую дверь. Я поспешила следом.

– Как верно заметила мадемуазель Туссен, в разговорах с его королевским высочеством принцем лучше не принимать его речи всерьез.

– Да, я уже поняла.

Алоизий покачал головой, и в его глазах читалась тревога.

– Очень бы не хотелось, чтобы некоторые слова, сказанные в шутку, дошли до ушей вашего крестного.

– Вы, наверное, удивитесь, как мало значения он придает мнению смертных. Собственно, как и все боги. Но расскажите мне больше об этой провидице… Марго. Как она оказалась при дворе?

Алоизий свернул в коридор и направился к лестнице, которая показалась мне смутно знакомой.

– Да, мадемуазель Туссен. Ее мать приходится дальней родней королеве Орели. Ее величество сама пригласила девушку во дворец в качестве компаньонки и духовной наставницы для ее дочерей. Насколько я знаю, мадемуазель Туссен пользуется большим уважением в кругу верховных жрецов и жриц богини Священного Первоначала. – Он придвинулся ближе ко мне и понизил голос: – Ходят слухи, что она получила особое благословение богини Священного Первоначала и ее провидческие видения исходят от ее божественной покровительницы.

Я удивленно подняла брови. Хотя святилища и храмы Мартисьена всегда полны богомольцев, просящих у высших сил благ и удачи, очень немногие смертные получают божественное благословение.

– Вы знаете еще что-нибудь о ее семье? – поинтересовалась я.

Мы прошли под огромной хрустальной люстрой мимо портрета нынешнего короля.

Алоизий задумчиво сморщил лоб:

– Ее мать, леди Анна, плодовитая женщина. Если память мне не изменяет, мадемуазель Туссен однажды сказала, что она тринадцатый ребенок в семье.

– Тринадцатый? – удивленно переспросила я.

Особое благословение богини теперь обрело смысл.

– Мы пришли, – объявил Алоизий, остановившись перед высокими резными дверями.

Он постучал по темному дереву, и на мгновение мне показалось, что это стучат призраки, запертые в моем шкафу. Требуют выпустить их. У меня по спине пробежал холодок, в голове промелькнула ужасная мысль, что дверь в королевские покои откроет Кирон, лоскут кожи у него на затылке всколыхнется на сквозняке, взгляд мутных белесых глаз вопьется в меня, когда он двинется мне навстречу…

– Мадемуазель Трепа́?

Голос Алоизия вырвал меня из страшных грез. За дверью стоял не мертвый Кирон, а лакей. Прежде чем шагнуть через порог, я повернулась к камердинеру и улыбнулась:

– Я чуть не забыла. Мне нужно еще больше соли.

Алоизий растерянно моргнул:

– Еще больше… соли.

Я кивнула, не боясь показаться глупой, дремучей провинциалкой.

– Да, много соли.

– Доброе утро, ваше величество, – сказала я.

Он удивил меня радостной теплой улыбкой.

– Надо же, ты не сбежала. – Он указал на кресло напротив.

Я решила, что сегодня мне следует сохранять легкий, беспечный тон. Смех поднимет ему настроение и облегчит мне задачу.

– Вы думали, я сбегу под покровом ночи?

– И никто бы тебя не осудил. Я как раз собирался позавтракать. Составишь мне компанию?

Он указал на серебряную тележку, уставленную тарелками с вареными яйцами и тарталетками со всевозможными начинками. Там же стояли кофейник, графин с соком и большая корзинка круассанов. Помедлив пару секунд, я взяла круассан с корицей и чуть не застонала от наслаждения, откусив кусочек.

Мне была неприятна мысль, что Леопольд может оказаться в чем-то прав. Но приходилось признать, что никогда в жизни я не ела ничего вкуснее.

– Сперва мне бы хотелось узнать, какие методы лечения применяли другие целители, – начала я.

Король фыркнул:

– Да какое лечение?! Скорее пытки! – Он откусил половинку от тарталетки и продолжил говорить с набитым ртом: – Первый лекарь прижигал мне раны каленым железом.

Я встревоженно вскинула брови:

– Но это не раны.

Он согласно кивнул:

– После первых двух процедур вроде бы стало лучше, и он был доволен, что мы добились прогресса. Но после третьего раза я больше не мог терпеть боль. И отправил его восвояси.

– А что было потом?

Он отхлебнул кофе, и только теперь я заметила его удивительное сходство с Леопольдом. Не только во внешности, но и в манере держаться и двигаться. Никто не смог бы усомниться, что эти двое – отец и сын.

– Второй лекарь чуть меня не убил. Пичкал порошками, зельями и микстурами, о которых я никогда не слышал. Меня всю неделю тошнило и… – Он осекся, быстро взглянув на тележку с едой. – В общем, ты поняла.

– Да, – ответила я, отложив в сторону недоеденный круассан. – Он не оставил никаких записей? Списки ингредиентов, дозировки?

Король пожал плечами и вопросительно взглянул на Алоизия.

– Кажется, оставались пузырьки с порошком, – сообщил камердинер.

– Надо было принимать эти снадобья три раза в день. – Марниже сморщил нос.

– Я хотела бы посмотреть, что это за порошок.

Алоизий кивнул и что-то записал в блокнот.

– Следующий лекарь назначил обертывания. Притащил гору бинтов, намазал их глиной, обмотал меня в сотню слоев с головы до ног и велел сидеть на террасе под солнцем. Я там запекся в живой кирпич. Три лакея почти час сбивали с меня эту жуткую зловонную корку.

– Это хоть как-то помогло?

– Наоборот, стало хуже. Дурацкий лекарь, тупой tête de noeud[3].

Я чуть не поперхнулась кофе, пытаясь подавить смех. Столь вульгарные слова в устах короля звучали смешно.

– Счастье, что он вас не убил. Минералы, должно быть, вытягивали золотницу с ужасающей скоростью.

Король фыркнул:

– Золотницу! Говори прямо: мои грехи.

Я поставила чашку на столик.

– Люди придумывают много странного. Это суеверия, да, но многим они помогают справляться с ежедневными трудностями, – осторожно произнесла я. – Неважно, что говорят люди. Важно, во что верите вы сами.

Он смахнул золотистую струйку, стекавшую по виску, и уставился на пламя в камине.

– Я и не претендую на то, чтобы быть идеальным королем. Или мужем. Или отцом. У меня есть недостатки, как у всех. Но мне больно думать, что мои подданные считают, будто эта болезнь – наказание за грехи. – Он оторвал взгляд от огня и пристально посмотрел на меня. – Скажи, юная целительница, а какие грехи вышли бы из тебя?

У меня по щекам разлился жаркий румянец. Я не привыкла оказываться в центре внимания. Все внимание всегда доставалось больному, а не той, кто пытается его излечить. Но теперь глаза короля, как два луча света, были направлены на меня.

– Я… я не знаю, ваше величество.

Он отпил кофе, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

– Ты не похожа на лентяйку и слишком худая для греха обжорства.

Я улыбнулась, надеясь, что его маленькая игра на этом и завершится.

– Однако ты очень хорошенькая, – продолжал он, не обращая внимания на мое смущение. – Возможно, твой грех – тщеславие.

Я наигранно рассмеялась:

– Откуда взяться тщеславию, когда у тебя на лице столько веснушек?

Он кивнул, соглашаясь:

– Значит, что-то другое. Твои лекарские таланты? Добиться громкой славы в своем ремесле в столь юном возрасте… наверняка ты гордишься собой, разве нет?

Я никогда не считала свои умения и знания предметом гордости или самолюбования, но, возможно, король прав. Меррик одарил меня многими талантами, и ударяться в чрезмерную скромность было бы лукавством.

– Да, ваше величество. Вы верно догадались. А теперь, если вы закончили завтракать, я хотела бы вас осмотреть.

– Похоть.

Слово упало резко и тяжело, как топор лесоруба вонзается в дерево. Лезвие вгрызается в ствол. Мне вспомнился кошмарный сон, в котором я млела в объятиях Леопольда, отдавая ему свое тело – отдавая всю себя, – и у меня на щеках вспыхнули алые пятна.

– Наверное, зависть, – ответила я откровеннее, чем собиралась. – Желание завладеть чем-то, что мне недоступно.

Марниже сочувственно цокнул языком:

– В этом трудно признаться, не так ли? А представь, как унизительно, когда свидетельства твоих слабостей проступают у тебя на теле и весь мир видит их и осуждает.

Я снова встретила его взгляд, и меня захлестнула волна сострадания.

– Я не буду вас осуждать. Никогда, ваше величество.

– Рене, – неожиданно сказал он. – Называй меня Рене.

– Рене. – Я нервно сглотнула, собираясь с духом. – Мы можем поговорить наедине?

Он обвел взглядом комнату:

– Мы и так наедине.

Я указала глазами на Алоизия, двух лакеев и четырех стражников у двери.

– По-настоящему наедине.

– Ты собираешься меня убить, юная целительница? – Король выдержал паузу, но его шутка не произвела ожидаемого впечатления.

– Конечно, нет, ваше вели… Рене. – Я улыбнулась, изображая беспечность, хотя в сердце закралась тревога, а в горле встал ком дурного предчувствия. Но, возможно, придется, добавила я про себя.

Пристально глядя на меня, король махнул рукой, и все вышли из комнаты. Алоизий замешкался на пороге, на его обычно невозмутимом лице читалось любопытство, но в конце концов он тоже нас оставил.

Когда дверь закрылась, Марниже нахмурился и сжал губы в суровую линию.

– Я умираю, не так ли? Ты поэтому и попросила всех отослать? – Он сделал медленный глубокий вдох и сжал колени руками. – Сколько мне осталось?

Я испуганно вздрогнула:

– Нет. Я совсем не имела в виду… Это вовсе не то, что я… – Я беспомощно замолчала и покачала головой. – Давайте начнем сначала, хорошо?

Король кивнул, но его лицо оставалось мрачным и напряженным. Я облизнула пересохшие губы, не зная, что сказать. В большинстве случаев у меня не было необходимости применять дар Меррика на пациентах. Они обращались ко мне с самыми обыкновенными болезнями, требующими обыкновенного лечения: переломы – гипсовых повязок, летние простуды – теплого супа и отваров из трав. Мне не требовалось перепроверять свой диагноз, потому что я знала, что надо делать, чтобы прогнать хворь.

– Первым делом вы примете ванну, – решила я.

Я смою с его лица золотницу, а затем как бы случайно приложу руки к его щекам.

– Я уже принимал ванну сегодня утром, – заворчал он.

– Да, но… – Я помедлила и обвела взглядом комнату. Мой лекарский саквояж стоял на столике, где я оставила его вчера вечером. – Не с моими микстурами. Где ваша ванная комната?

– Там. – Он указал на дверь в глубине спальни.

Огромная ванна из белого фарфора стояла на бронзовых львиных лапах. Изогнутая позолоченная труба возвышалась над ней, как лебединая шея. Покрутив ручки кранов, я с удивлением обнаружила, что холодная и горячая вода льется прямо из труб.

Когда ванна наполнилась теплой водой, я добавила в нее немного экстракта тысячелистника и листьев орешника и несколько капель эфирного масла бальзамина. Ванная комната наполнилась запахом свежей зелени.

– Вяжущие вещества, – пояснила я.

Марниже застыл на пороге, наблюдая за мной.

– Мне… мне надо раздеться? – неуверенно спросил он.

– Сделайте милость.

Я отвернулась и принялась изучать узор из черных мраморных плиток на дальней стене, пока не услышала, как король опустился в ванну.

– Какая роскошь, – произнес он и провел пальцами по воде. – Я будто в парной, где мне будет прислуживать гарем юных красавиц.

– Мне жаль вас разочаровывать. – Я проверила температуру воды и добавила еще несколько капель масла.

Марниже откинулся на бортик ванны, блаженно прикрыв глаза.

– Посидите пару минут, а потом я попробую нанести мазь, чтобы вытянуть золотницу. На этот раз медленно и осторожно. Начнем с лица.

Я покопалась в саквояже и нашла порошок древесного угля и несколько необходимых эссенций. Я смешала их в миске, добавив немного косметической глины и маленькую ложку меда.

– Больно не будет? – встревожился король, когда я подошла к нему с миской.

– Вовсе нет, – ответила я, опустившись на колени. – Представьте, что вы нежитесь в теплой воде в окружении юных красавиц.

Он рассмеялся и снова закрыл глаза. Я начала со лба, покрыв его толстым слоем лечебной пасты, а затем провела линию по переносице. Размазала немного пасты по его вискам, а затем бережно и осторожно обхватила ладонями его щеки.

Череп скалился в своей обычной злорадной ухмылке. Хотя в пустых впадинах не было глаз, я чувствовала, как он наблюдает за мной с хищным интересом, довольный своим появлением. Довольный, что все испортил.

У меня сжалось сердце. Череп. Знак смерти. Королю Марниже назначено умереть. Королю Марниже назначено умереть, а мне – его убить.

Мне стало дурно от одной только мысли, что он будет преследовать меня, еще один призрак в моей коллекции. Хотелось заплакать, когда я представила его длинную темную тень, скользящую следом за мной и подступающую все ближе. Когда-нибудь я оступлюсь и позволю ему подойти слишком близко. Его костяные, истлевшие пальцы прикоснуться ко мне, и тогда…

Страшная мысль оборвалась, перекрытая другой, еще более жуткой мыслью. Череп требовал, чтобы я убила не обычного человека. А короля. Моего короля. Моего государя. Я обагрю руки в королевской крови. Одна мысль об этом равнялась государственной измене.

Я слышала, что происходило с людьми, которые осмелились лишь не согласиться с королем. Их привязывали в колодках к позорному столбу и держали так несколько недель, и каждый, кто проходил мимо, мог швырнуть в них протухшей едой, плюнуть в лицо и подвергнуть любым издевательствам. Марниже был скор на расправу и страшен в гневе.

Если меня поймают на попытке отравить короля, какими бы добрыми ни были мои намерения… Я содрогнулась. Меня приговорят к смерти. Без возможности оправдаться. Казни проходят на главной площади Шатолеру, где установлена плаха. В роли палача выступает храмовый священник с длинным кривым мечом. Весь город собирается посмотреть, как преступнику рубят голову.

Суровый жрец в капюшоне отрубит голову и мне. Но я не умру. Не в первый раз. Я представила, как моя отрубленная голова оживет в нескольких ярдах от мертвого тела, когда в пещере Меррика зажжется вторая свеча. Я услышу крики толпы – крики ужаса и восторга, которые сменятся паническим страхом. Наверняка люди примут дар Меррика за проявление мерзкого темного колдовства и растопчут меня, а моя вторая свеча сгорит под натиском их мстительной ярости. А следом и третья. Три мои жизни закончатся в считаные минуты.

И тогда для чего я жила? В чем смысл моего появления на свет? И что будет дальше? Последуют ли призраки за мной в загробный мир, вечно преследуя своего убийцу?

Я не знала, что ждет за последней чертой – было страшно спросить у Меррика, – но вряд ли там найдется неограниченный запас соли. Мне не хотелось об этом думать. Я не выдержу этих мыслей.

– Хейзел, – позвал король, вырвав меня из задумчивости. В его голосе слышались нотки тревоги. Он обращался ко мне уже не в первый раз.

– Ваше величество?

– Ты перестала наносить мазь. Все в порядке?

Я убрала руки, и череп исчез, но я все равно видела его жуткие контуры, словно выжженные у меня на сетчатке. Призрачный отпечаток, белый, как кость, закрывающий лицо короля не хуже маски.

Он открыл глаза – яркие, как сапфиры, – и посмотрел на меня сквозь пустые глазницы фантомного черепа.

– Все хорошо, ваше величество, – заверила я и потянулась к саквояжу. Я сделала вид, что ищу лекарства, которых там не было. Которых в принципе не существует. Потому что король должен умереть, умереть совсем скоро, и от моей руки. – Я задумалась.

Мои пальцы дрожали, перебирая флаконы с наперстянкой и болиголовом, олеандром и клещевиной. Сердце бешено колотилось в груди, все быстрее и быстрее. В глазах помутилось, и мне стало нечем дышать. Комната закружилась, грозя опрокинуться. Как в тумане, я поняла, что у меня нервный припадок. Паника захлестнула меня с головой, и я пошатнулась на ослабевших ногах.

– Долго еще держать мазь? Уже начинает покалывать кожу. – Он вздохнул и прошептал с надеждой в голосе: – Лечение действует?

Я схватилась за край мраморного столика, чтобы не упасть. Король. Мне надо убить короля. Я убью его, а потом убьют меня.

– Вам не кажется, что здесь душно?

Я услышала свой голос как бы издалека. Не могла вспомнить, когда решила заговорить. Я схватилась за вырез платья. Лиф был слишком тесным и мешал дышать. Если получится его ослабить, возможно, я смогу глотнуть воздуха, и все будет в порядке. Мне придется убить короля.

– Хейзел… – Его голос гулко отдался в моей голове, отразившись от стенок черепа, как эхо в глубокой пещере. Мое имя распалось на бессмысленный набор звуков, а затем снова собралось воедино, но оставалось каким-то неправильным. – Хейзел, что с тобой?

Надо обернуться и заверить его, что я в порядке, что все будет хорошо, но я не могла этого сделать, потому что тогда увидела бы призрачный череп, скрывающий его лицо – все, кроме глаз, – мне хотелось закричать, но горло сдавило, рот будто заклинило, а потом он открылся, но лишь для того, чтобы я смогла выдохнуть, а потом у меня закатились глаза, и я рухнула на пол.

Большая комната была обставлена просто, без каких-то излишеств. Вдоль стен тянулись ряды дощатых коек. Моя койка располагалась ближе к середине центрального ряда. Кроме меня, в комнате не было ни души. Я осмотрела постельное белье. Простыни шероховатые, тонкие и грубоватые на ощупь, но чистые и накрахмаленные до хруста. Я с удивлением обнаружила, что меня переодели в хлопчатобумажную ночную рубашку в зелено-желтую полоску.

Я приподнялась, опираясь на локоть, и только тогда разглядела фреску на стене. Величавая фигура Разделенных богов возвышалась над комнатой, заряжая пространство мощной энергией. Глаза Раздора и Благодати мерцали так, что казались живыми. Боги наблюдали за смертным миром внимательно и неусыпно. Я откинула жесткую простыню, смутившись их присутствия.

– Нет, вам надо лежать.

Пожилая женщина в желто-зеленой жреческой мантии поспешно подошла к моей койке. У нее были удивительные глаза – медово-янтарные, полные лучезарного покоя. На многочисленных тонких браслетах на ее смуглых запястьях звенели подвески, символы Разделенных богов.

– Где я?

Казалось, неловко об этом спрашивать. Было стыдно признаться, что я не помню, как здесь очутилась.

– В Расколотом храме. – Она попыталась заставить меня лечь, ее костлявые пальцы впились в мои плечи. – Я Амандина, одна из жриц.

У нее за спиной раздались приглушенные смешки, и, вытянув шею, я увидела трех девочек со светлыми золотистыми волосами, заплетенными в аккуратные косички. В таких же, как у меня, полосатых ночных рубашках.

Я смотрела на них в замешательстве, уверенная, что они мне знакомы, но не могла вспомнить ни их имен, ни где мы могли видеться.

– Тише, девочки, – шикнула на них Амандина и повернулась ко мне. – Что вы помните?

Мне удалось сесть, свесив ноги с кровати. Жрица прищурилась, но решила оставить попытки меня уложить.

– Я была во дворце, – медленно проговорила я, стараясь вернуться к последнему воспоминанию. Я была с королем. Он лежал в ванне. Я вспомнила о черном черепе, и у меня перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось. Я сделала глубокий вдох, борясь с нарастающим беспокойством.

– Вы потеряли сознание, – подсказала Амандина, когда стало ясно, что больше я ничего не скажу. – Вас не смогли привести в чувство и привезли сюда, чтобы мы помолились богам о вашем скорейшем выздоровлении.

– Э-э…

Жрица сделала понимающее лицо.

– Мы, разумеется, знаем о вашем… крестном отце. Но в Шатолеру нет его храмов. Наш храм ближайший к королевскому дворцу. Я надеюсь, что бог Устрашающего Конца проявит милость и понимание. Обстоятельства требовали срочных мер, и во дворце сделали все, что могли.

Я улыбнулась, благодарная за заботу. У меня жутко болел затылок, и я осторожно пощупала его пальцами.

– Уверена, он все поймет. Спасибо вам за доброту и участие. Королевские стражники еще здесь? Боюсь, мне пора возвращаться во дворец. – Я попыталась встать, но голова закружилась, и пришлось сесть обратно.

– Вам надо лежать, – повторила Амандина и мягко толкнула меня на подушки. – Девочки, принесите воды.

Они выбежали из комнаты, их шаги и приглушенный шепот разнеслись эхом по коридору.

Чувствуя сильную слабость от головокружения, я позволила Амандине уложить меня на постель.

– Как долго я здесь пробыла?

– Насколько знаю, несколько часов. Сначала с вами сидела наша верховная жрица. А мы с моими подопечными приняли дежурство после обеда.

– Я ценю вашу заботу и молитвы, – сказала я, надавливая пальцами на точки вдоль лба, чтобы снять нарастающее давление. – Но мне действительно надо вернуться во дворец.

– Вам следует лежать, пока не пройдет слабость, – твердо проговорила она и уселась на койку рядом с моей. – Мне сказали, что вы ударилась головой о каменный пол.

Я кивнула, и меня сразу замутило.

– Там во дворце всюду мрамор.

– Вероятно, у вас сотрясение мозга, – предположила она. – Вам нужен отдых под наблюдением лекаря.

– Вы говорите как врачея.

– Нам всем пришлось взять на себя новые обязанности, – призналась Амандина. – С тех пор, как началась война.

– Война? – удивленно переспросила я. – Мне говорили, что это лишь мелкие стычки. С ополченцами на севере.

Она рассмеялась и прикрыла рот ладонью:

– С ополченцами? Они это так называют?

Я неловко кивнула.

– Не заблуждайтесь, мадемуазель Трепа́. Это армия. – Она принялась нервно перебирать в пальцах амулеты на браслетах. – Я уверена, что во дворце не хотят этого признавать, но Бодуэн подступает все ближе к Шатолеру, с каждым днем набирая сторонников. Они идут с севера и по пути разоряют деревни и города. Сколько жизней потеряно! Сколько детей осиротело! Мы стараемся приютить всех, кого можем. Девочки, которых вы видели, поступили к нам совсем недавно. Из их деревни уцелели только они трое.

Я моргнула, уверенная, что неправильно ее поняла.

– Какая деревня?

– Ансуазьен.

Я о ней слышала. Деревня на берегу реки, в одном-двух днях пути от столицы.

– Бодуэн так близко?

Почему во дворце никто не беспокоится? Все ведут себя так, словно это мелкая досадная неприятность, которая скоро будет улажена.

Амандина кивнула, и у нее на лице отразились печаль и тревога.

– Он идет из своих герцогских владений, по пути собирая солдат. Те, кто согласен вступить в его войско, встают под его знамена. А кто не согласен… – Она вздохнула, намекая на самое худшее, и обвела рукой комнату. – Раньше это был молитвенный зал. А теперь – спальня для сирот. Сейчас они выполняют послушания в храме, но к вечеру здесь соберутся десятки детей.

– Десятки. – Я оглядела комнату, гадая, как они тут поместятся.

Амандина кивнула:

– Расколотый храм не самый большой в Шатолеру, но мы делаем все, что можем. Я слышала, что в Белом храме приняли больше трех сотен сирот. – Она поджала губы и помрачнела. – У богини Священного Первоначала больше возможностей, чем у Разделенных богов.

Я задумалась, как часто Марго посещает Белый храм. Видела ли она, сколько сирот нашли там приют? Если бы видела, то наверняка сообщила королю, разве нет?

Жрица понизила голос почти до шепота, хотя в комнате мы были одни:

– Я случайно узнала, что вас привезли во дворец для ухода за королем. – Я кивнула, придвинувшись ближе, чтобы лучше слышать ее заговорщический шепот. – Мало кому известно, но верховного жреца Теофана попросили провести особую церемонию для короля, чтобы испросить благосклонности Матери Благодати. Мы слышали… – Она виновато оглядела зал. – Теофан говорил, это тремор.

Я промолчала, не представляя, что ответить, но уверенная, что мне не положено обсуждать с кем-то болезнь короля Марниже.

Амандина кивнула. Очевидно, мое молчание подтвердило ее опасения.

– Надеюсь, вы не возражаете, но я молилась своим богам, чтобы вы излечили его величество. Ему надо выздороветь, и как можно скорее. Армия должна видеть своего монарха здоровым, полным сил и готовым вести ее в бой. Только он способен сплотить своих подданных для победы. Только он может остановить эту войну.

Я отогнала воспоминания о черном оскаленном черепе. Было непросто выдержать ее открытый встревоженный взгляд, полный пылкой надежды.

– Я буду очень стараться.

Амандина взяла мои руки в свои:

– Вы должны постараться, мадемуазель Трепа́. – Ее теплая улыбка стала печальной и горькой. – Мне не хотелось бы на вас давить… знаю, что вам самой нужен отдых и забота врача… но каждый час отсутствия короля, каждый день, когда он скрывается от своих подданных, приводит к еще большим потерям. Если Бодуэн захватит трон… – Ее глаза заблестели от слез. – Это будет катастрофа. Наступит хаос, погибнут десятки тысяч людей. Может, сотни тысяч. О, мадемуазель Трепа́, мы возлагаем на вас надежды. Я знаю, что ваши руки направит сама Благодать.

Я нервно сглотнула, не в силах ответить. Искра надежды в ее глазах кольнула мне сердце. Короля не спасти. Его отметил знак смерти.

В памяти всплыли слова Леопольда, когда он спросил, хорошо ли он будет смотреться с короной на голове. Меня пробрал озноб.

Девочки-сироты вернулись в комнату, принеся мне воды. Мне опять показалось, что я их знаю.

– Амандина сказала, вы из Ансуазьена? – начала я, пытаясь завязать дружеский разговор, пока самая старшая из них наливала мне воду в стакан и сыпала в него какие-то травы.

– Да, – отозвалась она ровным, бесцветным голосом. – Только Ансуазьена больше нет.

– Мне очень жаль это слышать, – сказала я, бросив извиняющийся взгляд на Амандину. – Девочки, можно вас попросить об одном одолжении?

Средняя, не старше семи лет, кивнула, а потом спохватилась и посмотрела на жрицу, спрашивая разрешения.

– Скоро мне предстоит вернуться во дворец, – сказала я, осторожно приподнимаясь с постели. – Вы не могли бы помочь мне найти мое платье?

Младшая девочка оживилась:

– Я знаю, где оно! Я повесила его в шкаф! – воскликнула она, довольная, что у нее появилась возможность помочь.

– Не так громко, Хейзел, – строго нахмурилась Амандина.

– Извините, – сказали мы с девочкой в один голос, и я поняла, что жрица обращалась не ко мне.

Я с интересом посмотрела на девочку:

– Тебя зовут Хейзел?

Она кивнула.

– Как любопытно! Я тоже Хейзел.

Малышка ахнула и помчалась к двери. Она вернулась через полминуты и принесла мое платье и нижние юбки.

– Тут не обошлось без вмешательства богов, – задумчиво произнесла Амандина. – Это не простое совпадение.

– Мама назвала меня в честь своей сестры, – с гордостью проговорила младшая девочка.

– И нашей тети, – добавила средняя.

Я собиралась переодеваться, но помедлила и спросила:

– Вы сестры?

Хейзел кивнула.

– Они родные, а я им двоюродная. Их мама – моя тетя Женевьева.

Я присмотрелась к их светлым волосам, бледным, как кукурузные рыльца. Как у моих братьев и сестер. А их глаза… Как же я не заметила раньше?! У них были ярко-голубые глаза. Как у моей мамы.

– Вашу маму зовут Женевьева?

Женевьева. Моя сестра. Старшая из сестер. Хотя мы не виделись много лет – десять, подсказал внутренний голос, – мое сердце забилось быстрее, когда я услышала ее имя. Я обратилась к малышке Хейзел:

– А как зовут твою маму?

– Матильда, – сказала она и протянула мне нижнюю юбку, не подозревая о том, что творится в моей душе.

– Матильда, – повторила я, поразившись такому чуду.

Эти прелестные девочки – дочки моих сестер. Мои племянницы!

– Как они поживают? – спросила я, торопливо накидывая сорочку. – Ваши мамы.

Мне захотелось увидеться с ними, пригласить к себе в Алетуа. Они могли бы приехать с детьми и погостить в моем доме. Мы играли бы с Космосом на цветущих лугах, и я позвала бы сестер на послеобеденный чай в деревенскую пекарню. Неважно, что было в прошлом, – мы начали бы сначала, с чистого листа. Я представила, как это будет, и почти рассмеялась от радости.

– Они мертвы, – проговорила старшая девочка, посмотрев на меня как на полную дуру. – Их убили.

– О…

Мои прекрасные грезы разбились о жестокую реальность. Амандина же говорила, что эти девочки – сироты и их приютили в Расколотом храме после того, как их деревню захватили повстанцы и всех жителей перебили.

Их матери, мои сестры, мертвы.

– Мне очень жаль, – смущенно пробормотала я, из-за глупых фантазий чувствуя себя дурой.

Хотелось сказать девочкам, кем я им прихожусь. Хотелось пообещать, что я заберу их из храма, как только закончу работу в королевском дворце, поселю их у себя, в моем доме, буду заботиться о них и любить… Но я не стала ничего говорить. Я не смогу этого сделать. Я не уверена, удастся ли мне вернуться в Алетуа. После того, как убью короля. Нет. Мне надо бежать. Из дворца, из столицы. Возможно, из самого Мартисьена.

В храме зазвонили колокола, и жрица нахмурилась.

– Это призыв на вечернюю молитву, – пояснила она. – Я должна вас покинуть, но одну мы вас не оставим. Вместо меня придет кто-то другой.

В коридоре послышались шаги, и Амандина просияла:

– А вот и он.

Я поспешила надеть платье и разгладить юбки.

– Спасибо, что позаботились обо мне, – поблагодарила я, стараясь запечатлеть в памяти лица трех девочек. – Я…

– Давайте дадим Хейзел отдохнуть. – Жрица протянула руку и одарила меня благословением, провела пальцами в воздухе над моим лицом, словно разделяя его на части, как у богов, которым она служила. – Благословляю вас, мадемуазель Трепа́, и пусть Благодать будет милостива к его величеству.

Я еще раз поблагодарила ее и расправила простыни на постели. Было странно и непривычно лежать на больничной койке, и я поняла, что мне не нравится, когда меня окружают таким вниманием.

– Пусть вам сопутствуют радость и благополучие, – раздался голос с порога. Это был храмовый послушник, пришедший на смену Амандине. Он держал в руке курящуюся благовонную палочку, источающую дымный запах черной древесной смолы.

– И вам тоже, – ответила я, повернувшись к нему.

Амандина встала в дверях, преграждая ему дорогу, и прошептала указания. Он согласно кивнул, сжал пальцы в щепоть, почтительно поклонился жрице и посторонился, давая ей выйти из комнаты. Он был очень высоким, с бледным лицом и светлыми, выбеленными солнцем волосами.

Перешагнув через порог, послушник взмахнул курительной палочкой, молча благословив каждый угол, и положил ее в бронзовую курильницу у двери.

Он шел прихрамывая, болезненно припадая на левую ногу. Когда он приблизился к моей койке, я увидела его шрамы и поняла, что он был членом братства Излома – самых ревностных служителей Разделенных богов, которые резали себя, чтобы походить на своих божественных покровителей. Линии длинных изломанных шрамов пересекали его лицо, разделяя его на пять частей. Один из порезов прошел через губы, стянув уголок рта в вечную хмурую гримасу, а другой – в улыбку.

Но никакие шрамы не смогли бы обмануть меня. Я сразу узнала, кто он.

– Берти?

– Прошу прощения… мы знакомы?

Моя улыбка дрогнула и погасла.

– Это я… Хейзел.

На долгий пугающий миг его взгляд оставался пустым.

– Хейзел?

– Твоя сестра. – У меня дрогнул голос.

Неужели он меня забыл?!

– Не может быть. – Он придвинулся ближе и пристально вгляделся в мое лицо. Я уловила момент, когда он все-таки узнал меня. – Хейзел? – Его голос наполнился радостным изумлением. – Мне сказали… я думал, что ты умерла!

Меня удивили его слова. Берти осторожно присел на край моей койки. Он изменился, я помнила его совсем другим. И все же в нем осталось что-то от того мальчика, которым он был, пусть теперь его черты приобрели незнакомые формы, а тело угловато изогнулось, когда он уселся.

– Это ты, – потрясенно произнес он и стиснул меня в объятиях. – Какое блаженство! Какая радость! Даже не верится!

– Мне тоже не верится, – призналась я, крепче прижимаясь к нему. – Ты давно в этом храме?

– Не очень. Может, две недели. Мне поручили доставить в Расколотый храм последнюю группу осиротевших детей. А раньше я служил в Сан-Жевазюре.

– Это недалеко от Алетуа… Я теперь там живу.

– Когда ты в последний раз была дома? – спросил он.

– Я… – Мне не хотелось обсуждать свой последний визит в родительский дом. Только не с Берти. Не после долгой разлуки. – Довольно давно. Крестный все-таки пришел за мной. Вскоре после того, как тебя… – Я умолкла, не зная, как назвать то, что с ним произошло. – В мой двенадцатый день рождения.

Он поднял глаза к потолку, пытаясь подсчитать.

– Тебя долго не было дома. Ты слышала… – Он чуть понизил голос. – Мама и папа… их больше нет. – Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

– Да, – осторожно ответила я.

Он просиял.

– Но благословенные боги снова свели нас вместе. Какая удача! – Он поцеловал кончики пальцев, нарисовал в воздухе благодарственный знак и схватился за ожерелье. С тонкой цепочки свисало несколько бронзовых трубок, украшенных гравировкой: непонятными символами и словами.

– Как… как ты сам?

Это был странный, неловкий вопрос. Подобные вопросы не следует задавать, сестра должна знать, как живет ее брат. Но я не знала. Я изучала изломанные линии шрамов у него на лице и руках. Даже его пальцы были рассечены и зашиты снова. Его тело напоминало лоскутное одеяло, сделанное ребенком. Неумелые швы и большие неровные стежки. Было больно на это смотреть.

– Мое сердце переполняется радостью, – сказал он. Его лицо светилось безмятежным покоем, предельной удовлетворенностью в жизни, которую я никогда не ощущала в себе. Он сиял счастьем, которого не затемняли даже страшные шрамы. – Я и думать не думал, что мы снова увидимся в этом мире, но вот ты здесь. Какое блаженство! Какая радость!

– Поистине так, – отозвалась я.

В его радости было что-то, что заставляло меня напрягаться. Несмотря на различия в детстве, мы были на удивление похожи, каждый по-своему служил богам. Но в отличие от Берти я никогда не ощущала себя счастливой, выполняя свои обязанности.

Он вдруг встрепенулся, будто вспомнив, почему я оказалась в храме.

– Но ты нездорова. Амандина сказала, ты была без сознания, когда тебя привезли.

Я кивнула:

– Со мной все будет в порядке.

– Тебя кто-нибудь осмотрел? Раны на голове могут быть…

Я улыбнулась:

– Нет. Но вообще… Я сама целительница.

Лицо Берти вновь засияло как солнце.

– Чудесно. Я никогда бы не подумал, что у тебя будет такая жизнь. Мать Благодать хорошо определила твой путь. Какое блаженство! Какая удача!

Моя улыбка, застывшая на губах, ощущалась натянутой. Я старалась скрыть недоумение. Я еще никогда не встречала послушника или жреца, который был бы таким… истово верующим.

– Я сама удивилась. Меррик… бог Устрашающего Конца… заставил меня изучать медицину. Но у меня хорошо получается. У тебя есть какие-то недомогания? Я тебя вылечу за считаные минуты, – предложила я и провела пальцем по жуткому шраму у него на щеке. – Могу даже разгладить твои рубцы, если хочешь. У меня найдется отличная мазь…

Берти покачал головой, и в его взгляде мелькнула паника.

– Я не хочу убирать эти шрамы, – пылко проговорил он. – Я горжусь каждым из них.

Он закатал рукав мантии и показал мне внутреннюю часть предплечья. Из запястья, словно сердитые молнии, вырывались ломаные линии шрамов, идущие к сгибу локтя.

– Ты… ты сам на это решился? – осторожно спросила я. – Мама говорила, что ты… – Я осеклась, вспомнив о маме и остальных призраках, запертых в шкафу в моей комнате. Они все еще там?

– Это был мой выбор, моя рука, – мягко проговорил он, словно эти слова должны были меня успокоить. Но они не уняли тревогу. Наоборот.

– Наверное, это ужасно больно. – Я указала на шрамы, пересекавшие его переносицу крест-накрест.

– Служить Разделенным богам – великая честь.

Мне хотелось спросить, что Раздор и остальные Разделенные боги думают о братстве Излома, как они относятся к смертным, пытающимся копировать их разъятую внешность. Мне не верилось, что Благодать одобряет подобную практику. Я почти слышала, как она раздраженно цокает языком.

– Ты здесь счастлив? – Я сморщила нос, пытаясь перефразировать вопрос. – Не только в Шатолеру, но и… здесь. – Я взмахнула рукой, обозначая иные, горние выси.

– Исключительно счастлив, – ответил он. – Да, когда мы виделись в последний раз… – Он вздохнул. – Как и ты, я не искал этот путь, но мне радостно осознавать, что путь нашел меня. Тот день, когда верховная жрица Инес выбрала меня из наших братьев и сестер… это был лучший день в моей жизни, Хейзел. Честное слово. Это мое призвание, мое место в мире. И… – Он оглядел ряды коек. – Нам предстоит многое сделать. Особенно сейчас, когда на севере поднялся мятеж. – Его глаза потускнели, блаженный свет погас.

– Ты привез сюда осиротевших детей, – сказала я, пытаясь перевести разговор на интересующую меня тему. – Те три девочки с Амандиной, ты знал, что они…

Он печально кивнул:

– Дочери Женевьевы и Матильды, мои племянницы. Наши племянницы, – быстро поправился он. – Они… им неизвестно, кто я такой. – Он с беспокойством взглянул на меня. – Ты рассказала им о себе?

Я покачала головой:

– Мне показалось, что это будет неправильно… По крайней мере, сейчас.

Он кивнул.

– Во дворце нет никаких новостей о стычках с повстанцами, – добавила я.

Его лицо потемнело.

– Это не стычки. Это резня, кровавая бойня. Армия Бодуэна вырезает города за ночь. Они бросают тела гнить на полях. Сваливают мертвых в реки. Они отравляют землю и воду. Некому ухаживать за посевами, некому кормить скот. Зимой многие умрут от голода. А дети… – Он вздохнул. – Может, я выскажусь жестко, но королю Марниже нужно забыть свою скорбь и что-то предпринять. Небольшие воинские отряды пытаются сдержать продвижение Бодуэна, но они разрознены. У них нет организации. Нет сильного лидера. Марниже – хороший король. Он может остановить эту бойню и закончить войну.

Я разгладила юбки, обдумывая ответ.

– Ты что-то недоговариваешь, – заметил Берти, догадавшись, что меня что-то тревожит. Берти всегда читал мои настроения как открытую книгу.

– Ты должен дать слово, что никому не расскажешь, но… король не просто скорбит, – еле слышно произнесла я. – Он болен.

Лицо Берти просветлело.

– Так вот почему ты сейчас при дворе! Ты приехала вылечить короля? Ах, Хейзел. Удача благоволит Марниже! Какое блаженство! Какая радость!

Его пальцы сплелись с моими и стиснули их до боли. Мне захотелось вырвать у него руку и отодвинуться подальше. Его пылкое благоговение перед богами граничило с манией. В этом неистово набожном послушнике было невозможно разглядеть прежнего Берти.

– Объясни ему, что он нужен народу. Что его подданные ждут его возвращения. Пусть он исполнит свой долг, и тогда…

– Все не так просто.

Его улыбка стала печальной.

– Я понимаю, ты знаешь, что делать, но…

– У короля тремор, – прошептала я, заставив брата замолчать. – От этого нет лекарства.

– И все же, – упорствовал он. – Пока нет лекарства. Но ты над этим работаешь, да?

Я уставилась на свои руки. Руки, убившие стольких людей. Руки, которым предназначено убить короля.

– Да… но он очень болен…

В комнате воцарилась тишина. Она расползалась по каменным стенам, заполняла пространство, искажала его и пятнала, как чернила, пролитые в таз с водой. И эту воду уже не очистить.

– Ты сдалась? – спросил Берти, и в его голосе слышалось обвинение.

– Это трудно объяснить.

– А ты попробуй, – сказал он, прищурившись. – Попробуй объяснить, почему тебе хочется, чтобы трон занял варвар, обагривший руки кровью стольких людей. Слабых женщин. Детей. Попробуй объяснить.

– Мне не хочется, чтобы Бодуэн занял трон, – возразила я, ощетинившись.

– Но так и будет, если ты дашь королю умереть.

– Я не даю ему умереть. Тремор неизлечим, от него нет лекарства. И Бодуэн не взойдет на престол. Трон унаследует Леопольд.

Берти невесело усмехнулся:

– Еще один дивный выбор. Леопольд ничего не смыслит в управлении страной. Он должен вести войска в бой, сражаться со своим дядей, удерживать фронт, а где он сейчас?

Мой брат сказал правду, и все-таки не совсем.

– Его мать умерла меньше года назад. Его отец тяжело болен.

– Так вылечи его отца! – Берти почти кричал. Его голос разносился по залу яростным эхом. – Ты должна найти лекарство, Хейзел, – произнес он тише. – Если король умрет, страна погрузится в хаос.

Когда он умрет, мысленно поправила я. Когда я его убью. Мой взгляд уперся во фреску с Разделенными богами.

– Мне пора, – сказала я.

Мне вдруг захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Как можно дальше от брата.

– Во дворец? – рассеянно спросил он, и я заметила, что он тоже смотрит на фреску. – Чтобы найти лекарство и спасти короля?

Я пожала плечами, чувствуя невероятную усталость. У меня не осталось сил для объяснений.

Он облизнул рассеченные губы, его тело напряглось от нерастраченной энергии. Он походил на большого кота, готового наброситься на добычу.

– Перед тем как уйти, тебе следует испросить благословения богов. Помощь свыше будет нелишней.

– Да, – согласилась я, но мой голос звучал бесцветно и пусто.

Берти прикоснулся к бронзовой трубке, висящей на его ожерелье, и я подумала, что сейчас он приложит ее к моему лбу и прочитает молитву братства Излома. Но он поднес трубку к губам.

– Благодать благоволит смелым, – пробормотал он и дунул в нее, как в свисток.

– Что это было?

– Тебе нужно благословение, – спокойно ответил Берти.

Он повернулся ко мне, его широко распахнутые глаза светились. Он выглядел опьяненным, одержимым силой, превышающей земные пределы. Он выглядел безумным.

– И кто же, как не Благодать, даст тебе благословение?

– Ты призвал Разделенных богов? – в ужасе прошептала я. – Ты можешь их вызвать?

Берти вытянул перед собой покрытые шрамами руки, словно это и был ответ.

– О, малышка смертная, мы снова встретились. – Два голоса, объединенные в один, доносились из дальнего угла комнаты, где сгустились тени. Темные и неестественные в солнечный день.

Потом тени двинулись, и Разделенные боги вышли на свет. Я нахмурила брови.

– Мое почтение, Благодать, Раздор.

В последний раз я видела их, когда мне было двенадцать лет, и убедилась, что они совершенно не изменились. Да и с чего им меняться? Это бессмертные боги, нестареющие и вечные. И все-таки на их лице лежала едва уловимая печать перемен. Их глаза, лишенные радужек и зрачков, стали полнее и тяжелее от неподъемного груза собранных ими знаний.

Берти упал ниц, прижался лбом к каменному полу и выставил руки перед собой ладонями вверх, словно надеясь поймать все до единой крупицы божественной благодати своих покровителей.

– Владыки, приветствую вас! Благодарю, что откликнулись на мой зов. Благодарю, что почтили нас своим присутствием. Благодарю, что…

Не удостоив его ни единым взглядом, Разделенные боги перешагнули через его распростертую фигуру, будто он был лишь узором на каменной плитке.

– Что во всех смертных мирах могло привести в наш храм дочь бога Устрашающего Конца? – спросил Раздор и обвел взглядом комнату. – Здесь все по-другому.

– Мне… стало плохо… когда я работала во дворце, – осторожно проговорила я. – Меня привезли сюда на лечение.

– Кто излечит целительницу? – задумчиво произнесла Благодать, словно размышляя над сложной загадкой.

– Очевидно, что наши служители, – проворчал Раздор. – Что-то здесь изменилось. Раньше тут не было кроватей.

– Мы поставили их для детей, – сказал Берти, по-прежнему прижимаясь лбом к полу.

Разделенные боги удивленно взглянули себе под ноги, будто только сейчас заметили его.

– Вы наверняка знаете моего брата Берти.

Он осмелился поднять глаза и почтительно кивнул. Раздор скользнул взглядом по его шрамам.

– Конечно, знаем. Бертран – один из самых ревностных братьев Излома. Разве его преданность не… впечатляет? – Он усмехнулся и подмигнул мне, зная, что меня она точно не впечатляет.

– А что за дети? – поинтересовалась Благодать, глядя на ряды коек.

– Расколотый храм приютил детей, осиротевших во время восстания незаконнорожденного принца, – объяснил Берти, четче и лаконичнее, чем сумела бы я.

– Бодуэн затеял войну? – Благодать стала серьезной. – Не с твоей ли подачи, братец?

Раздор обиженно сморщился:

– Почему я всегда виноват, если что-то идет не так? Если король хочет остаться у власти, возможно, он должен принять меры.

Берти решился заговорить:

– Он не может, владыки. Он болен. Я поэтому и призвал вас.

– Марниже болен? – нахмурилась Благодать.

Я кивнула. Раздор с любопытством наклонил голову набок, пряча довольную улыбку.

– И чем же он болен?

– У него тремор, – ответила я. Боги молчали. – Случай… тяжелый.

– Так исцели его, – предложил Раздор, словно это было простейшее дело на свете. – Это же твоя работа, как понимаю. Исцелять больных.

– Я… я не могу. Не в этот раз.

В их глазах промелькнуло понимание. Они знали. Конечно, они знали. Раздор махнул Берти:

– Теофан держит в своем кабинете бутылку отменного сливового бренди. Прячет за Книгой Раскола. Принеси-ка нам чарку. А то у нас пересохло в горле.

Берти напрягся, разрываясь между двумя желаниями: остаться и послушать разговор и услужить владыкам-богам.

– Да, конечно. Вам еще что-нибудь нужно?

Улыбка Благодати была натянутой и недоброй, но ее голос оставался таким же нежным и мелодичным, как всегда.

– Лучше принеси всю бутылку. О жажде моего брата слагают легенды.

Берти кивнул и поспешно попятился к двери, кланяясь на каждом шагу.

– Теперь мы можем спокойно поговорить, – сказал Раздор.

– Он ваш послушник, – заметила я. – Вы могли бы просто приказать ему выйти из комнаты.

– И упустить случай отведать отличного бренди? – усмехнулся Раздор и вернулся к прерванному разговору. – Значит, ты видела череп.

Я кивнула с несчастным видом.

– Тогда что ты делаешь здесь, в нашем храме? – спросил Раздор. – Почему еще не оделась в траур и не оплакиваешь своего короля?

– Я собираюсь его убить, – едва слышно произнесла я. – Жду подходящего случая.

– Несомненно, – усмехнулся Раздор.

– Кажется, тебя что-то гнетет, – заметила Благодать.

– Э-э… да. Он король. Если меня поймают… если кто-нибудь заподозрит мою причастность… Они не поймут, что я сделала то, что должна была. Они объявят, что это убийство.

– Это и есть убийство. – Раздор пристально посмотрел на меня. – Ты умная девушка, как понимаю, – произнес он с неохотой. – Есть множество способов сделать так, чтобы твой акт измены остался незамеченным.

У меня свело живот. Почему он выбрал именно эти слова?

– И есть еще прорицательница…

– Чья прорицательница? – спросила Благодать. – Уж точно не наша.

Я покачала головой:

– Она из Белого храма, послушница богини Священного Первоначала. Ей было видение, что я смогу вылечить короля, и поэтому меня доставили во дворец. – Я вздохнула, не зная, как сформулировать свои опасения. – Ее провидческие видения исходят от богини Священного Первоначала, верно? – Разделенные боги пожали плечами, не подтверждая, но и не отрицая мою догадку. – Разве она не увидит моих намерений? Разве не попытается мне помешать? Ей было видение, что я спасу короля. Если я вернусь во дворец с другой целью, она наверняка… – Я замолчала на полуслове, потому что мне в голову пришла еще одна мысль. – Она предрекла, что я спасу короля. Поэтому меня вызвали сюда. То есть… мне надо спасти короля. Ведь если богиня Священного Первоначала ниспослала ей видение, значит… – У меня раскалывалась голова, не в силах вместить все мысли. Мне казалось, что я попала в замкнутый круг. – И кому верить… черепу или богине?

Раздор задумчиво постучал пальцем по подбородку.

– Ты рассуждаешь как смертная. Богиня Священного Первоначала знает и видит все – не только сейчас, но в любое мгновение во времени. Она знала, что ты увидишь знак смерти, и послала видение провидице, чтобы тебя привезли ко двору для того, чтобы убить короля.

Я вздохнула, чувствуя себя опустошенной. Благодать прищурилась, глядя на меня:

– В твоих глазах столько тревоги, малышка. Чем это убийство сложнее других?

Я пожала плечами:

– Я… я понимаю, для чего это нужно: забрать одну жизнь, чтобы предотвратить гибель многих других. Но король… – Я тихо вздохнула. – У него такая большая жизнь!

Раздор закатил глаза:

– Ни одна жизнь не может быть больше или меньше другой. В конце концов все смертные обращаются в прах.

– В конце концов да, – согласилась я. – Мой крестный приходит за каждым. Но пока он не пришел… Король может спасти столько жизней! Защитить своих подданных. А с этой войной… – Я замолчала, не зная, как выразить мысли. Тяжелые, страшные мысли. – Сегодня я встретила своих племянниц. Здесь, в вашем храме. Я не знала, что у меня есть племянницы, но они тут. Осиротевшие дети. Их матери… мои сестры… убиты.

– Полагаю, ты хочешь, чтобы я извинился? – предположил Раздор, изображая обиду.

– Нет, не хочу. Но это заставило меня задуматься… Если бы король был здоров, сколько детей не остались бы сиротами, как мои племянницы? Если бы я сумела найти лекарство от тремора, если бы вылечила короля, он остановил бы войну, уберег своих подданных от беды.

Благодать нахмурилась:

– Мысль благородная. Но лишенная смысла. Тебе дали задание – как в тот раз, когда ты должна была прочитать книги, – и его надо выполнить.

Я убрала волосы, упавшие на лицо, и заправила их за уши.

– Но… если это неправильное задание? Кто решает, что так и надо поступать?

– Как понимаю, твой крестный, – невозмутимо ответил Раздор, будто это было очевидно.

Мне не понравились его слова.

– А вдруг Меррик ошибается?

– Боги не ошибаются. – В голосе Благодати появились нотки раздражения.

– Но если король умрет, погибнет еще больше людей, чем погибло бы, будь король жив. Разве нет? Вы об этом не думали?

– Мы не думаем, – ответили боги, и множество голосов слились в единый гул, подобно жужжанию роя пчел. – Мы знаем все наперед.

– Тогда вы должны знать, права я или нет, – огрызнулась я.

Благодать оторвалась от священного сонма богов.

– Чего ты хочешь от нас, Хейзел? Что, по-твоему, мы должны сделать, чтобы облегчить тебе задачу?

Я не знала, что ответить. Чего я желала на самом деле? Я не хотела убивать короля, но и противиться воле смерти не собиралась. Я не хотела, чтобы смерть короля стала причиной гибели многих, но мне была невыносима мысль, что, если король будет жить, погибнет еще больше людей. Их смерти окажутся на моей совести. Я не смогла бы нести такой груз. Мое желание казалось невыполнимым даже для богов судьбы.

– Берти призвал вас сюда, чтобы вы меня благословили, – наконец произнесла я. – Он хочет, чтобы я спасла короля и остановила войну. Но… – Я сжала губы, не уверенная, что пытаюсь сдержать: крик или слезы. – Но очевидно, что богиня Священного Первоначала не желает, чтобы король жил. Этого не хочет ни череп, ни мой крестный, ни один из тысяч богов, заключенных в вашем расколотом теле. Так что… наверное, мне и правда не помешает благословение свыше. Когда я… – Я не смогла произнести эти слова, не смогла озвучить свое предательство в этой комнате, где служители храма поселили невинных осиротевших детей. – Когда я сделаю что должна с королем Марниже, я хочу, чтобы все прошло гладко. – У меня на глаза навернулись слезы. – Не знаю, чьи жизни спасу, забрав жизнь короля, но мне хотелось бы обеспечить себе безопасность. Я прошу вашей помощи и покровительства. Пусть для меня все закончится удачно, и я спокойно вернусь домой.

Боги долго молчали, а затем Раздор рассмеялся и похлопал меня по спине.

– Нужно немалое мужество, чтобы выказать такое трусливое пожелание, – заметил он с гордостью, словно его похвала не была одновременно оскорблением. – Ты мне нравишься, смертная. – Он запустил руку в карман мантии и вынул длинное ожерелье с бронзовыми трубочками-подвесками, такое же, как у Берти. – Когда придет время, просто дунь в свисток, и мы благословим твое начинание.

Он надел ожерелье мне на шею, и я убрала его под лиф, борясь с подступающей дурнотой.

– Полагаю, здесь мы закончили, – неуверенно произнесла Благодать. – Что ж, пойдем?

– А как же бренди? – нахмурился Раздор, но его сестра подняла руку, готовясь исчезнуть.

– Подождите! – крикнула я. – Можно… можно попросить вас еще об одной милости?

Богиня замерла, и ее взгляд зажегся надеждой:

– Да?

– Я не могу спасти короля и остановить войну, но я должна что-то сделать с этой болезнью, с тремором. Я целительница. Мне надо знать, как одолеть эту хворь, верно?

Богиня ждала, чувствуя, что я не закончила.

– Я не видела пути к исцелению. Только череп. Но король не единственный, кто заболел. Мне говорили, что тремор убил многих, выкосил целые деревни и города, и я… Мне необходимо знать. Есть ли лекарство от этой болезни?

Благодать задумалась:

– Все болезни в итоге заканчиваются.

Мне хотелось топнуть ногой от досады. Неужели она считала, что это приемлемый ответ?

– Но если я не найду кого-то, кто выжил…

В коридоре раздались крики, и мы обернулись к открытой двери. На один жуткий миг я испугалась, что восстание добралось до столицы и повстанцы ворвались в Расколотый храм.

– Скажите мне. Четко и ясно, – потребовала я, повернувшись к богам. – Есть ли лекарство?

Снова крики и шум. Кажется, я узнала голос Берти. Раздался грохот и звон бьющегося стекла. Раздор вздохнул:

– Это был бренди. Теперь и правда нет смысла задерживаться.

– Скажите! – крикнула я.

Раздор закатил глаз:

– Какая драма, какой напор! Конечно, есть.

– И я сумею его найти?

Он задумался:

– Ты знаешь, как найти нас. Это самое важное, смертная.

Прежде чем я успела спросить что-то еще, Раздор легонько стукнул меня по лбу в своей фамильярной манере, и Разделенные боги исчезли.

Шаги приближались. Я услышала чей-то смех. Мой взгляд заметался по комнате в поисках места, где можно спрятаться. Или оружия, которым можно отбиться – любого тяжелого предмета, лишь бы не встретить повстанцев с пустыми руками. Я схватила первую попавшуюся вещь – бронзовую статуэтку Разделенных богов – и подняла ее над головой, готовясь нанести удар.

В зал вбежал запыхавшийся человек. За ним следовал Берти. От удивления я чуть не выронила статуэтку.

– Леопольд?

Он ухмыльнулся, оценив мой выбор оружия:

– Пойдем, целительница. Мы заберем тебя отсюда.

Леопольд лишь усмехнулся и захлопнул дверцу. Возница дернул поводья, и лошади тронулись с места. Берти стоял на каменной лестнице у главного входа в Расколотый храм, сложив на груди покрытые шрамами руки, и вид у него был недовольный. Я помахала ему на прощание. Но он не ответил.

Когда мы завернули за угол и храм скрылся из виду, Леопольд откинулся на бархатные подушки:

– Я всегда думал, что дамы вознаграждают своих героев сердечными заверениями в благодарности, а не суровым допросом с пристрастием.

– Спасибо, – сухо ответила я. – Так зачем вы приехали в Расколотый храм?

Ему хватило наглости изобразить оскорбленное достоинство.

– Я приехал тебя спасти! Наш дорогой Алоизий сообщил, что ты слегка испугалась и лишилась чувств и тебя отвезли в храм, чтобы жрецы помолились о твоем добром здравии. – Он поджал губы, стараясь скрыть ухмылку и всем своим видом давая понять, что он думает об этом.

– Это я знаю, жрица мне все рассказала. Но мне непонятно, зачем вы приехали в храм.

– Я… – Леопольд раздраженно вздохнул и тряхнул головой, отчего его кудри небрежно рассыпались по плечам. – Я подумал, что тебе будет не очень приятно… или твоему крестному не очень приятно… что тебя привезли в чужой храм. Мне неизвестно, как строятся отношения между богами и их… их… прислужниками, но я решил, что тебе будет неловко, когда ты очнешься… если очнешься… и приехал забрать тебя во дворец. У меня было смутное подозрение, что тебя попытаются задержать в храме дольше, чем необходимо. И я – единственный человек, кому они не решились бы возразить.

Меня удивило его искреннее признание. Заботливый и продуманный шаг. Благородный поступок, совсем не похожий на Леопольда. Я была тронута.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Эта благодарность совсем не вязалась с обиженным раздражением, которое он вызывал во мне раньше, и теперь я не представляла, что думать о принце. У меня не укладывалось в голове, как избалованный, высокомерный мальчишка мог проявить столько внимания и заботы.

– Пожалуйста, – ответил он, но нервно и сдавленно. Видимо, он не привык произносить это слово.

За окном кареты мелькали улицы Шатолеру. У меня разболелась голова, и я поняла, что лучшее, что можно сделать, чтобы сдержать надвигающуюся мигрень, – это сосредоточиться на молодом человеке, сидящем рядом со мной.

– И еще… – Я могла бы завести разговор о здоровье его отца, о новостях, которые я пропустила за те несколько часов, что пробыла вдали от дворца. Я могла бы спросить, что говорят люди о треморе, пусть это лишь домыслы и слухи. Было столько всего, что мне нужно узнать. Что мне надо спланировать, осуществить и… – Я не прислужница.

Он рассмеялся, и у меня потеплело на сердце. Я была рада, что выбрала легкий, беспечный тон.

– Вы с Марго выполняете то, что от вас требуют ваши боги. Если вы не прислужницы, как еще вас называть? – Он сделал паузу, подбирая другое слово, довольный собой. – О! Благословенная служанка!

Я рассмеялась, удивив нас обоих:

– Не могу говорить за Марго, но лично я предпочитаю «крестницу».

Он сморщил нос.

– Никто не может говорить за Марго, кроме ее разлюбезной богини.

– Похоже, она вызывает у вас острую неприязнь, – заметила я и удивилась собственной смелости.

Видимо, обаяние Леопольда действовало на всех, кто находился рядом с ним. После нескольких минут общения с ним я почувствовала себя более остроумной и утонченной, чем когда-либо. Я сомневалась, что он вытащил на свет мое лучшее «я» – к моему язвительному замечанию прибавилось чувство легкого превосходства над Марго, но сейчас это было забавно.

– Я не доверяю людям, которые говорят от имени высших сил, – признался он. – Она передает послания от всеблагой богини, которую никто из нас, простых смертных, недостоин увидеть. Ты видела ее? – внезапно спросил он.

– Кого?

– Богиню Священного Первоначала. Во всем ее лучезарном великолепии, повергающем людей в благоговейный трепет.

– Нет, не видела, – призналась я.

– Вот… даже крестница бога Устрашающего Конца не встречала великую богиню. А Марго да. Как она утверждает. Так кто ее опровергнет? Она могла бы утверждать, будто богиня Священного Первоначала объявила, что луна сделана из ржаного хлеба, и нам пришлось бы поверить, потому что никто не смог бы поставить это под вопрос.

– Ах, ваше высочество, – очень серьезно произнесла я. – Луна – это сдобная булка.

В уголках его глаз появились морщинки смеха.

– Но ты понимаешь, к чему я клоню. Отец слушает ее, и она забивает ему голову так называемыми пророчествами. У нее больше власти, чем думают остальные. Она выставляет себя скромной благоговейной послушницей, с ног до головы укутанной в храмовые одеяния, но то, что она нашептывает отцу, воспринимается как божественное откровение. Он может завтра издать закон о том, что луна сделана из ржаного хлеба, и мы лишимся лучших бутербродов.

Хотя он привел этот пример в качестве шутливого аргумента, за легким тоном его слов скрывалась серьезная озабоченность, и я подумала: есть ли способ проверить пророчества Марго, подтвердить, что они исходят из горнего мира?

В памяти всплыл черный череп, покрывавший лицо короля. Я чувствовала связь между видениями Марго и моим призванием. Возможно, мы действительно были лишь пешками на игральной доске, созданной богами. И был ли способ использовать наши дары в личных целях? Если я нарушала приказы Меррика, он всегда знал об этом. Наверняка то же происходит между Марго и богиней Священного Первоначала.

– По ее настоянию меня привезли во дворец, – сказала я, чувствуя себя виноватой из-за того, что плохо думаю о прорицательнице, которая сейчас не могла защитить себя, не находясь с нами. – Что в этом плохого? Если, конечно, вы не причисляете меня к сообщницам, посвященным в ее хитрые планы.

Леопольд задумался.

– По крайней мере, ты выполняешь свою работу. Твои руки знают, что делать, а голова хранит эти скучные и сложные знания. Я не понимаю, как у тебя получается.

– За завтраком вы назвали меня шарлатанкой, – едко напомнила я.

Ему хватило такта пристыженно опустить взгляд:

– После ночи с этими папиросами я сам не свой.

– Тогда, возможно, вам следует прекратить их курить.

– Да, пожалуй, – неожиданно легко согласился он. – Кстати, я тебя узнал. Не утром за завтраком, а вчера вечером. Твои веснушки.

Он замолчал, и мне осталось только догадываться, что он имел в виду. Леопольд вздохнул и неловко заерзал на сиденье:

– Мне жаль, что я бросил в тебя монеты. В тот день, на улице.

Я ошеломленно молчала. Он взмахнул рукой, и у него по щекам от смущения расползлись красные пятна.

– Ты, наверное, не помнишь. Ничего страшного.

– Вы и правда думаете, что у меня настолько насыщенная и интересная жизнь, что я могу позабыть, как наследный принц Мартисьена высмеял мои веснушки и швырнул в меня горсть монет, а потом я едва не оказалась растоптана добрыми горожанами, которые дрались за золото?

Принц ковырял ноготь. Я никогда бы не подумала, что он способен на такое явное проявление нервозности. Если человек нервничает, значит, он ощущает себя неловко. А это происходит, когда он понимает, что не прав. Я вдруг подумала, что Леопольд наверняка никогда в жизни не признавал своей неправоты.

– Я… – начал он и смущенно замолчал. – Я глубоко сожалею. О монетах и об оскорблении. На самом деле… – Леопольд вздохнул. – Мне нравятся твои веснушки.

– Нравятся… мои веснушки? – Мне хотелось смеяться.

– Они тебе очень идут. Придают характер, выделяют из толпы.

– Рада, что они вам нравятся, – сказала я. – Мне всегда хотелось от них избавиться.

Карета загрохотала по подъемному мосту и остановилась перед дворцовыми воротами в ожидании, когда их откроют.

– У меня тоже было… что-то подобное, – признался Леопольд и указал на шею под мочкой уха. – Родинка. Не очень большая, но ярко-розовая. Родители решили, что ее надо убрать.

– Убрать? – удивленно переспросила я. – Это родинка. Как ее можно убрать?

– Подальше, – рассмеялся он. – Как можно дальше, чтобы она никогда не вернулась и не посмела побеспокоить мое королевское высочество. Не помню, что делали лекари, когда пытались ее удалить, но Беллатриса знает. Она рассказывала мне о жутких мазях, лосьонах и прижиганиях.

– Сейчас ничего не видно, – заметила я, чувствуя себя неловко из-за того, что я пристально разглядываю его шею. Это странное место на теле, открытое для всеобщего обозрения, но слишком интимное, если сосредоточить на нем внимание.

Мне захотелось протянуть руку и прикоснуться к его коже, но я сдержалась, не уверенная, что мой интерес будет расценен как сугубо профессиональный. Сон, приснившийся мне накануне, никак не шел из головы.

Леопольд кивнул:

– У них не получилось ее обесцветить, и тогда лекарь взял нож, прокалил его на огне и… – Он резко провел пальцами по воздуху, изображая движение ножа, срезающего родинку.

– Какое варварство! – воскликнула я, не сумев сдержать гнев. – И это сработало?

– Смотри сама, – предложил он, запрокинув голову, чтобы мне было лучше видно. От родинки не осталось и следа, а круглый шрам был аккуратным и почти незаметным.

Карета остановилась у главного входа, украшенного скульптурными колоннами и позолотой, но даже это великолепие не смогло отвлечь мое внимание от принца.

– Лекарь хорошо выполнил свою работу, – наконец признала я. – Но мне жаль, что вам пришлось это пережить, пусть вы и не помните, как все было.

Он пожал плечами:

– Мне преподали урок, надо думать. Урок, который я должен был твердо усвоить. Всякому несовершенству, отступлению от идеала нет места при дворе, в нашем доме и нашей семье. – Он покачал головой, и я так и не поняла, возмущает его это или он смирился. – Так что да, Просто Хейзел, хотя грубый мальчишка, которым я являлся когда-то, тебя оскорбил, на самом деле мне нравятся твои веснушки.

Дверь кареты открылась, и Леопольд выскочил наружу, будто для него ничего не значило то, что он доверительно поделился со мной чем-то личным. Он вошел во дворец, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, что я следую за ним.

Если бы я была дома, взяла бы Космоса и отправилась на долгую прогулку в полях вдоль ручья. Эти прогулки всегда помогали мне обрести ясность мысли и посмотреть свежим взглядом на то, что меня беспокоило. Мне было необходимо пройтись. Я обратилась к вознице:

– Вы сейчас возвращаетесь на конюшню?

– Бенжамен! – позвала я, заглянув в пустой сарай. – Космос!

Дворцовая конюшня была огромной, длинной и узкой. Здесь содержались десятки лошадей и несколько пони, идеально подходящих по размеру для Юфемии. Каждая лошадь была безупречна, с гладкой блестящей шерстью. Ослепительно-черной. Ни одного светлого пятнышка.

Я услышала знакомый стук когтей по каменному полу и обернулась. Мой пес мчался ко мне со всех ног. Бенжамен, младший конюх, бежал следом, безуспешно пытаясь догнать.

– Ни дня не можете выдержать, чтобы не увидеться с этой зверюгой, да, госпожа? – сказал он вместо приветствия.

– Он хорошо себя вел?

Я опустилась на колени и принялась чесать Космоса за ухом. Он крутился, повизгивал и так звонко лаял от радости, что одна из лошадей испуганно фыркнула.

– Да, очень. Он только с виду большой и страшный, а так-то он душка, да, пес?

– Спасибо, что позаботился о нем. День сегодня был… – Я помедлила, вспоминая сегодняшние события. Казалось, прошло не меньше недели с тех пор, как я проснулась под пристальным мертвым взглядом Кирона. – День был долгим.

– Знаю, – сказал Бенжамен. На вид ему было около двенадцати лет, и он напоминал Космоса, когда тот был щенком: несуразный, нескладный, с лапами и ушами, слишком большими для его щенячьей комплекции. – Вам уже лучше?

– Ты знаешь, что мне было плохо? – удивилась я.

Он кивнул:

– Тетя Сильвия служит горничной в королевский покоях. За обедом она пересказывает нам самые интересные сплетни. Кроме того, – добавил он, улыбнувшись, – как вы думаете, кто запрягал лошадей, когда вас увозили в храм?

Я рассмеялась:

– Ты наверняка знаешь все дворцовые тайны.

– Так и есть, – подтвердил он, гордо выпятив грудь.

– Бенжамен… – медленно проговорила я. Внезапно мне в голову пришла мысль, и я решила ее проверить. – Тебе известно, зачем меня привезли во дворец?

– Нет, – ответил он. – Но догадаться нетрудно. Вы же врачея, да? Значит, кто-то из королевской семьи заболел.

– Кто-то из королевской семьи, – эхом отозвалась я.

– Ну, для нашего брата никто не станет вызывать лекарей издалека. У Делии вся семья заболела тремором, и их никто и не думал лечить. Их просто заперли в комнатах.

У меня глаза полезли на лоб:

– Вся семья заболела? Здесь, при дворе?

Я не верила своей удаче. Сегодня я смогу навестить их и найти лекарство. К завтрашнему утру мне уже будет известно, как лечить тремор. Король разошлет по всему королевству самых быстрых гонцов, и люди начнут поправляться. Эпидемия закончится, тысячи жизней окажутся спасены, и тогда я смогу с чистой совестью убить короля.

Я резко поднялась, и Космос заскулил, требуя внимания.

– Извини, малыш. Мне надо идти. Встретиться с новыми друзьями.

Бенжамен широко распахнул глаза:

– Ой, нет, госпожа. Вы неправильно поняли… Их больше нет. Клотье умерли от тремора. Их давно похоронили. – Он поморщился. – Вернее, сожгли. Никто не знает, что делать с телами, когда они покрываются черной коркой.

У меня будто земля ушла из-под ног. Мои надежды рассыпались как карточный домик.

– Они мертвы?

– Все, кроме Делии. Но ее нет во дворце. Когда ей стало лучше, ее отправили к тете.

– Здесь, в городе? – с надеждой спросила я, уже зная ответ. Я почти слышала хохот Раздора.

– Нет. – Бенжамен задумчиво сморщил лоб. – Кажется, где-то на юге. Она была рада уехать.

Я вздохнула, чувствуя себя опустошенной.

– После стольких потерь это неудивительно.

Он качнул головой, не соглашаясь, но и не возражая.

– И подальше от гнева принцессы.

– От гнева принцессы?

– Делия была горничной принцессы Беллатрисы. В тот день, когда она заболела, и у нее началась дрожь, и… ну вы понимаете… – Он задергался, изображая судороги, которые я наблюдала у короля Марниже. – Она помогала принцессе переодеться к завтраку и, наверное, уронила флакон с… Как оно называется? Такая специальная вода, которой брызгаются знатные дамы, чтобы хорошо пахнуть.

– Духи, – подсказала я.

Он пожал плечами:

– В общем, она уронила флакон, он упал и разбился. Принцесса очень разозлилась, страшное дело. Сказала, что вычтет из жалованья Делии плату за пять недель. Но потом Клотье заперли в комнатах, так что они не работали, а теперь… – Он горестно замолчал, словно потеря денег была страшнее гибели целой семьи.

Что-то в его рассказе меня зацепило, и я решила расспросить подробнее:

– Ты уверен, что Делия была больна?

– В то утро за завтраком она сильно дрожала.

– Но потом она выздоровела.

Бенжамен кивнул, а я прикусила губу, чувствуя, что нашла ответ.

– Она выздоровела… после того, как облилась духами… – У меня зачесались руки, требуя немедленно приступить к действиям. – Кажется, мне нужно срочно увидеться с принцессой.

Дверь в покои принцессы была приоткрыта, но я постучала и дождалась ответа. Изнутри послышался тихий рассеянный оклик, и я вошла, с восхищением глядя на высокий потолок, на обитые атласом кресла, изящную позолоченную мебель и многочисленные предметы искусства.

Из дальнего угла комнаты, где принцесса сидела перед большим зеркалом за туалетным столиком, донесся раздраженный вздох. Весь стол был заполнен баночками с помадой и пудрой, кисточками и пуховками, лентами и заколками и бессчетным количеством флаконов с духами.

Принцесса была в переливчатом бальном платье, мерцающем на свету, с такими пышными юбками, что они ниспадали с ручек кресла и струились по полу. Она напоминала букет соцветий душистого лука. Колючие всплески сиреневого и малинового цветов.

– Феми, я уже прочитала тебе перед сном семь сказок. Мне нужно подготовиться к… – Беллатриса, умолкла, увидев меня в зеркале. – А, это ты.

– Принцесса. – Я, как положено, сделала реверанс.

– Что тебе нужно?

– Я надеялась, что смогу задать несколько вопросов. – Я сделала неуверенный шаг к креслам-бержерам у мраморного камина и с любопытством отметила, что никто не пришел зажечь вечерний огонь для принцессы.

Беллатриса заметила, куда я смотрю, и вздохнула:

– Что ж, спрашивай, если надо. Только быстро. Я скоро ухожу.

Она отвернулась к зеркалу, и я увидела, что спина ее платья абсолютно прозрачна: тончайшая сетка телесного цвета с рядом крохотных пуговок, обшитых кремовым шелком.

– В такой поздний час?

Мой взгляд метнулся к высоким окнам. Снаружи уже стемнело.

Беллатриса застыла, не успев растереть на губах алую помаду. Красное пятнышко на кончике ее мизинца напоминало кровь.

– Это и есть твой вопрос?

– Нет! Я хотела узнать… Я хотела спросить о…

Принцесса закончила красить губы и усмехнулась, глядя на себя в зеркало:

– Почему ты нервничаешь? Неужели так сильно меня боишься?

– Немного, – призналась я, сложив руки на животе.

Ее смех был изящным и тонким, как дутое стекло.

– Может, тебя упокоит, если я скажу, что меня восхищает твоя честность? – Беллатриса невесело усмехнулась. – Редкое качество при дворе.

Я чуть не рассмеялась.

– Да, я уже поняла… Я хотела спросить об одной вашей горничной. О Делии.

Принцесса поморщилась:

– А что с ней? Надеюсь, она не вернулась во дворец? Я не хочу, чтобы она мне прислуживала. Завтра же поговорю с Алоизием…

– Нет, – поспешно проговорила я. – Она не вернулась. А что… что с ней не так?

Беллатриса взяла баночку с черной тушью и принялась подкрашивать и без того темные брови.

– Даже не знаю, с чего начать. Она лентяйка, – сказала она, не отрываясь от зеркала. – И неумеха. И самое главное, она воровка. – Принцесса поставила баночку на стол.

Я оглядела комнату. Повсюду лежали изящные безделушки, сверкающие и манящие, и, хотя воровать нехорошо, я понимала, почему юная служанка не устояла перед искушением.

– Каждый раз, когда эта бесстыдница входила в мои покои, у меня обязательно что-нибудь пропадало. В последний день ее работы она прикарманила флакон духов. Я поймала ее за руку и отобрала флакон. Это было ужасно. С ней случился припадок, она тряслась и кричала. Флакон упал и разбился. Духи забрызгали все вокруг. Пролились на мое лучшее платье. А запах… ты даже не представляешь. – Беллатриса поежилась, вынула из потайного ящика небольшую розовую фляжку и сделала глоток. – Я его чувствую и сейчас. А ты разве нет?

Я втянула носом воздух. И ощутила слабый сладкий аромат.

– Угостишься? – спросила принцесса, предлагая мне фляжку.

– Нет, спасибо. А эти духи из разбившегося флакона… они попали на Делию?

– Конечно. Мы обе промокли насквозь. И Аделаида тоже.

– Кто?

– Моя дорогая подруга Аделаида. – Беллатриса поморщилась. – Ну, подруга, наверное, сильно сказано. Скорее приятельница. Она придворная дама, а придворные – те еще подхалимы. Никогда не узнаешь их истинное лицо. И сама, в свою очередь, не показываешь им себя настоящую, – задумчиво проговорила она. – О чем это я? Ах да. Аделаида сегодня устраивает званый вечер. Куда меня, разумеется, пригласили. И я жутко опаздываю, – добавила она с нажимом.

– Вы заменили духи? – Я обвела взглядом ряды хрустальных флаконов.

– Конечно, нет. Те духи подарила мне мама. На мое шестнадцатилетие. Сейчас такие, наверное, больше не делают. – Она с тоской оглядела свою коллекцию. – Я и не помню, как они назывались. И мамы нет, некому подсказать. – Она сделала еще глоток из фляжки.

– Мне очень жаль, Белла… – Я осеклась, увидев, как вспыхнули ее глаза. Принцесса явно не одобряла подобную фамильярность. – Ваше высочество. А вы не помните, как выглядел флакон?

Беллатриса откинулась на спинку кресла. Ее глаза будто остекленели, взгляд сделался отрешенным. Было бы любопытно узнать, что она пьет. Но я, конечно, не стала спрашивать.

– Флакон в форме сердца. Хрустальный, резной. Мама сказала, что это бриллиант, и поначалу я ей поверила. Она говорила, что я ее маленький бриллиант, ее особенная драгоценность. Дороже брата, дороже сестры. Потому что принадлежу ей, и только ей одной. – Она произнесла эту фразу жеманно-насмешливым тоном, но было ясно, что под показной непочтительностью скрывается боль. Слова матери значили для нее очень много.

– Какая странная формулировка, – мягко заметила я. Я вдруг подумала, что, возможно, ни у кого из детей Марниже еще не было случая открыто обсудить свою потерю. – Что это значит?

– По-настоящему я никогда не была дочерью своего отца. Я всегда была маминой дочкой.

Не в силах сдержаться я изумленно уставилась на нее:

– Король Марниже вам не отец?

Она моргнула, ее затуманенные зеленые глаза снова сделались ясными. Мне показалось, что она смутилась.

– Что за вздор?! Конечно, он мой отец! Я лишь имела в виду… – Она раздраженно махнула рукой в мою сторону, будто я была виновата в этом недоразумении. – Ты закончила свой нелепый допрос? Я опаздываю на прием у Аделаиды.

– Только один вопрос. Вы еще что-нибудь помните о тех духах? Какие там были ноты? Я слышу ваниль… и, кажется, что-то цветочное?

Я сделала глубокий вдох и поперхнулась, когда Беллатриса обрызгала меня духами из сверкающего флакона с грушей-распылителем. У меня заслезились глаза, а она рассмеялась:

– Во всех моих духах есть пион. У каждой девушки должен быть знаковый аромат. А почему ты спросила?

– В тот день Делия заболела тремором. Вся ее семья заразилась, но только Делия выжила и выздоровела. Я думаю, в тех духах было что-то, что помогло побороть болезнь. Поэтому мне надо знать их состав.

– То есть ты думаешь, что папа выздоровеет, если побрызгать его этими чудодейственными духами?

Мне вспомнился черный череп, покрывавший лицо короля.

– Я… я не хочу ничего обещать, но возможно, что да.

Беллатриса долго молчала, обдумывая мои слова.

– Платье, которое было на мне в тот день, висит в шкафу.

Я расправила плечи:

– Вы не отдали его в стирку?

Она покачала головой:

– Нет, оно было испорчено… хороший шелк не терпит влаги. Но я не могла его выбросить. Это подарок от мамы на мой последний день рождения. – Беллатриса облизнула губы, ее глаза заблестели. – Последний мамин подарок. Я хотела его сохранить. Оно все еще пахнет теми духами. Возможно, это тебе поможет.

– Я могу взять его ненадолго… на пару дней? Мне нужно узнать состав духов и…

Она пожала плечами:

– Бери, если нужно. Делай все, что должна делать целительница. Но потом обязательно его верни.

– Да, конечно. Спасибо, принцесса. Вы очень добры.

Беллатриса выгнула бровь:

– Только никому не рассказывай. Мне надо поддерживать репутацию.

Янтарный свет газовых фонарей, стоявших снаружи, пробивался сквозь листья огромных пальм и тепличных деревьев, но его не хватало, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Я ходила по дорожкам оранжереи с платьем принцессы в одной руке и масляной лампой в другой, освещая аккуратные таблички с названиями растений. Я искала что-то похожее на запах духов, пропитавших платье. Я уловила ноты пиона, кувшинки и ванили. Но был еще один тон – густой, темный, древесный, – который от меня ускользал. Я не сомневалась, что знаю этот аромат, что встречала его раньше, но не могла вспомнить, когда и где.

Казалось, что дорожки растянулись на многие мили. Мне еще не доводилось бывать в такой огромной оранжерее. Здесь была собрана великолепная коллекция растений. По периметру выстроились фруктовые деревья, плоды которых варьировались от простых красных яблок и персиков до экзотических ягод и цитрусовых. В центре располагался пруд, заросший кувшинками и лотосами. В тусклом свете я разглядела, как из камышей выныривают черепахи, вытягивают кожистые шеи, делают быстрый вдох и снова уходят под воду.

Даже ночью воздух в оранжерее был теплым и влажным, и пьянящая сладость окружающей зелени обволакивала язык и оседала в легких.

Аромат, который я искала, был темным и густым. Это не могли быть фиалки или анютины глазки. Возможно, розы?

Я вошла в розарий и наклонилась над кустом. Серебристые лепестки ощущались как бархат на ощупь, но запах был совсем не тот, что я искала. Как и у других роз – красных, как вино, и огромных, как блюдца. Вскоре я потеряла счет цветам. Желтые розы шраб с махровой кромкой, столистные розы, нежные, как румянец на щеках девушки, белые чайные розы с увядшими лепестками, которые давно пора оборвать. И все не то.

– Что же это за запах? – прошептала я, поднося платье к лицу. У меня слезились глаза и слегка кружилась голова. Слизистые в ноздрях жгло. Я отчаянно нуждалась в отдыхе и свежем воздухе.

Я прошла вдоль ряда пальм, уверенная, что это самый быстрый путь к выходу, но тропинка привела меня во внутренний двор с видом на пруд. В небе сияла полная луна, освещая оранжерею сквозь закаленное стекло. Я разглядела плетеные кресла с подушками на сиденьях.

– Ой! – воскликнула я, заметив в одном из кресел темную фигуру со сложенными как для молитвы руками. – Марго.

Услышав мой голос, она испуганно вскочила на ноги. Но увидела, что это я, и села обратно.

– Хейзел, – произнесла она с теплой улыбкой. – Ты сегодня не пришла на ужин. Ты была с королем?

– Он спал, когда я к нему заглянула. Я… – Я тяжело вздохнула. – Мне кажется, сегодня я была везде.

– Посиди со мной, отдохни, – предложила она, указав на кресло напротив. – Вид у тебя очень усталый.

Я присела на краешек кресла. Мне хотелось откинуться на мягкие подушки и закрыть глаза, но приличия не позволяли.

– Почему ты так поздно не спишь? Я думала, весь дворец уже заснул.

– Или веселится на грандиозном балу у Аделаиды Монкрифф, – усмехнулась Марго. – Я видела, как Леопольд с Беллатрисой садились в карету. – Она закатила глаза с непочтительной дерзостью, которую я никогда бы не заподозрила в храмовой прорицательнице, считающейся образцом добродетели и благочестия. – И не подумаешь, что они только что сняли траур, а их отец тяжело болен.

Я пожала плечами:

– Возможно, это кажется неприличным, но мы не знаем…

Марго сморщила нос:

– Точно ли не знаем? – Она хотела добавить что-то еще, но передумала и покачала головой. – Прошу прощения. День и вправду выдался долгим. А мне лишь бы поболтать. Но я рада, что ты пришла.

Она откинулась на спинку кресла и потерла глаза. Потом посмотрела на меня и улыбнулась. Я и не помнила, когда мне улыбались в последний раз, когда мне были искренне рады. Это было приятное чувство, которого мне не хватало все эти годы после смерти Кирона.

– Не могу и представить, сколько всего на тебя навалилось за сегодняшний день. Сядь поудобнее, подними ноги повыше. Как ты верно заметила, дворец спит. Никто не будет проверять, работаешь ты или нет.

Последовав ее совету, я позволила себе расслабиться и благодарно вздохнула, когда мои мышцы освободились от напряжения, в котором они пребывали целый день. С тех пор, как я проснулась утром и обнаружила рядом Кирона.

В глазах Марго зажегся озорной огонек.

– Ну как, лучше?

– Гораздо, – согласилась я.

– Расскажи обо всем, что случилось с тобой сегодня.

– Слишком много… – ответила я. – Но самое главное, я, кажется, поняла, как лечить короля.

Лицо Марго на мгновение застыло, будто что-то ее встревожило. Но, наверное, это была лишь игра лунного света, потому что уже в следующую секунду она просияла:

– Правда? Как здорово! – Ее улыбка стала еще лучезарнее. – Я знала, что богиня Священного Первоначала послала мне это видение не случайно! Тебя не зря привезли во дворец. А что за лекарство?

Я рассказала ей о разбитом флаконе духов и о горничной, излечившейся от тремора.

– Думаешь, что-то в этих духах помогло ей исцелиться? – уточнила Марго. – Ты уже знаешь, что именно?

– Нет. У меня есть образец… – Я показала платье. – Но я не могу распознать все ароматы.

Прорицательница взволнованно выпрямилась в кресле:

– Возможно, я сумею помочь? Пожалуйста, Хейзел, позволь мне! – Она сжала руки в искренней мольбе.

Я с трудом сдержала смех:

– Ты сама говорила, что на сегодня работа закончена.

– Я передумала. Я хочу поработать. Я только и делаю, что целыми днями сижу в своей комнате, предаюсь размышлениям и жду, когда богиня Священного Первоначала пошлет мне видение. Я хочу сделать что-то полезное. Пожалуйста, соглашайся.

Ее слова были как горькое эхо обвинений, которые высказал в ее адрес принц Леопольд, когда мы ехали в карете. Я не нашла в себе сил отказать.

– Раз ты настаиваешь. – Я передала ей шелковое платье. – Чем, по-твоему, пахнет?

Она принюхалась и удивленно моргнула:

– Беллатриса, как я понимаю, любит цветочные ароматы. – Она снова понюхала платье. – Ваниль, это ясно. И наверное… пион.

Я кивнула и стала ждать, что она скажет дальше. Марго задумалась.

– Тут есть какой-то… зеленый запах. Почти как в лесу. – Она помедлила, кусая губы. – Я его знаю. Я его встречала сотни раз, но… – Она вдруг просияла. – Герань!

– Герань? – Я забрала у нее платье и принюхалась.

Я различила зеленую древесную ноту, о которой она говорила, но сомневалась, что это герань.

Марго уверенно кивнула:

– Любимый цветок моей мамы. Она постоянно сажала под окнами герань и все лето смотрела, как она цветет. Я уверена, что это герань.

– Она помогает от боли, – задумчиво проговорила я.

Марго почти затрясло от волнения.

– Ну вот! Наверняка это она! – Она замолчала и нахмурилась. – Но как сделать из нее лекарство?

– Это несложно. Изготовление лекарственных снадобий во многом похоже на приготовление пищи. Нам нужно вытянуть из нее масло. Его можно будет использовать как мазь или добавлять в чай. Самое главное – добыть герань. И чем больше, тем лучше, – добавила я, вспомнив, какое количество золотницы выделяется из тела короля.

Я поднесла к лицу платье Беллатрисы, все еще не уверенная, что в составе духов была герань, а не что-то другое.

– Пойдем, – нетерпеливо проговорила Марго, схватила меня за руку и потащила за собой. – Я знаю, где ее взять!

Марго оставалась со мной до конца, радостно носила воду, подавала мне инструменты и варила нам кофе в самые трудные предрассветные часы, когда головокружительная усталость валила с ног. Мы трудились всю ночь, но сделали то, что хотели.

Я нагрузила тележку марлевыми полосками и пузырьками с лекарствами, а в центре поставила дымящийся котелок с зеленым эликсиром. Я не стала вытягивать чистое масло и оставила в котелке листья и стебли, выжав из них целебную крепость.

Когда я собиралась идти к Марниже, Марго провела рукой в воздухе над моей головой.

– Богиня Священного Первоначала видит твою работу, – сказала она с блаженной, немного усталой улыбкой. – Она одарит своей благосклонностью и тебя, и короля. Незримо она будет с вами, а я… – Она огорченно качнула головой. – Меня с вами не будет, потому что я отправляюсь спать. Иди, Хейзел. Исполни свой долг.

– Спасибо, Марго. Без тебя я бы не справилась.

Она коротко кивнула и удалилась в свои покои.

Я вкатила тележку в коридор у королевских покоев и с удивлением обнаружила там Юфемию, уже проснувшуюся и одетую. Она лежала на животе – на ковре у двери в спальню Марниже – и сосредоточенно рисовала цветными мелками на плотном листе бумаги. Увлеченная своим занятием, она не замечала меня и подняла глаза только тогда, когда я подошла к ней.

– Доброе утро, Хейзел! – воскликнула она с улыбкой и поднялась на колени. – Я украшаю записку для папы!

Я опустилась на пол рядом с ней, готовая похвалить ее работу, но она спрятала лист за спину прежде, чем я успела взглянуть на рисунок.

– Это только для папы, – заявила она. – Ты сейчас идешь к нему?

Я кивнула, указав на тележку:

– Я ему кое-что привезла. Это особое лекарство, и надеюсь, что скоро ему будет лучше.

Ее лицо просияло.

– Правда?

Мне было трудно смотреть ей в глаза.

Она сложила записку в несколько раз, испачкав кремовую бумагу разноцветными отпечатками пальцев, и протянула ее мне:

– Можешь передать ему?

Я убрала письмо в карман юбки и пообещала, что обязательно передам.

– И скажи папе, что я его очень люблю, – добавила Юфемия.

– Да, конечно.

– И сильно скучаю.

Я рассмеялась, хотя внутри у меня все сжималось.

– Хорошо, передам.

Маленькая принцесса порывисто меня обняла и поцеловала в щеку, а затем собрала с пола принадлежности для рисования и умчалась прочь.

– Доброе утро, ваше величество. У меня хорошие новости! – объявила я, вкатив тележку в королевские покои.

Мне пришлось остановиться и дать глазам время привыкнуть к темноте. Плотные шторы на окнах были задернуты, огонь в камине еле теплился, и комната утопала в тенях, чуть подсвеченных тусклым оранжевым пламенем.

– Ваше величество?

– А, моя целительница вернулась.

Я повернула голову, пытаясь определить, откуда доносится голос.

– Давайте откроем шторы, – предложила я и шагнула к окну.

– Нет! – Мне показалось, что крик донесся из кресла в дальнем углу, но в темноте ничего не было видно. – Не трогай шторы!

– Мне нужен свет, чтобы вас осмотреть.

Я вгляделась в сумрачную громаду кровати под балдахином. Не укрылся ли Марниже за атласной завесой, как толстый черный паук, затаившийся в паутине?

Раздался тяжкий вздох:

– Да, наверное.

Я бросила взгляд в угол, где, как мне было известно, стоял письменный стол. Но в сумраке не разглядишь ни пера, ни бумаги. Что король делает за столом в одиночестве и темноте?

– Я могу зажечь свечи?

Я услышала звонкий стук, повторившийся несколько раз, словно король безуспешно пытался поставить хрустальный бокал на мраморную столешницу.

– Зажигай, если нужно.

Я нащупала на столике канделябр с филигранной отделкой, зажгла свечу и направилась к королю.

– Ваше величество…

Я постаралась не вздрогнуть от изумления, когда крошечный огонек высветил из темноты его лицо.

Золотница больше не была золотой. Она облепила его лицо темными комьями наподобие потеков застывшего воска на боках свечи. Она была почти полностью черной, местами подкрашенной красной кровью. Каждая пора на лице короля, каждая трещина на коже сочилась густой чернотой. Он походил на демона, вызванного из глубин преисподней. Он уже напоминал моих призраков.

– Ох, ваше величество, – вздохнула я, не в силах скрыть ужас.

Его мрачно поджатые губы были красноречивее слов.

– Я не знаю, что делать, – прошептал он и поднял руки. Густая черная смола склеила его пальцы, и он не мог их разлепить.

– Сейчас вы… примете ванну, – сказала я, заикаясь. – Мы все уберем и сделаем целебные обертывания.

Король покачал головой:

– Я ценю твои доблестные попытки, Хейзел, но не… Боюсь, я больше не вижу в них смысла.

С профессиональной точки зрения я была с ним согласна. Удивительно, что он еще держался на ногах. Он выглядел как оживший кошмар, древнее существо из дерева и камня, чудовище. Если убить его сейчас, как того требует череп, – это будет не убийство, а акт милосердия. Но он нужен мне живым, чтобы проверить действие нового снадобья.

– Вы примете ванну, – решительно заявила я, вытеснив из головы черные мысли. – Мы все смоем и попробуем новое лекарство. – Я указала на тележку. – Масло герани.

Марниже хрипло расхохотался:

– Это и есть новое лекарство?

– И еще кое-что. Мы проверим действенность этой смеси, и, возможно, придется подкорректировать дозировку, но я уверена, что она поможет.

– Думаю, хуже уже не будет, – заметил король, и его голос скрипел как гравий.

Я набрала в ванну горячей воды – настолько горячей, насколько можно терпеть, – и вылила в нее отвар из герани вместе с листьями и стеблями. Вода сразу окрасилась в ярко-зеленый цвет. Я добавила немного экстракта окопника и листьев орешника.

– Пожалуйста, снимите халат, – попросила я.

Он без стеснения сбросил его на пол, демонстрируя масштаб бедствия, в которое превратилось его тело. Золотница отслаивалась тяжелыми полосами, оставляя воспаленные раны. Я с трудом удержала приступ тошноты. Эта болезнь заживо сдирала с короля кожу.

Я надела перчатки и подала ему руку, помогая забраться в ванну.

Он издал приглушенное проклятие, когда горячая вода омыла его, отделяя еще больше засохших слоев золотницы. Кожа, открывшаяся под коркой, была сморщенной и творожисто-белой. От его плоти исходил затхлый горьковатый запах, как от прокисшего молока.

Марниже смотрел на меня, в его отчаянном взгляде читалась мольба прекратить его мучить, но я сосредоточенно растирала его мягкой тканью, осторожно снимая остатки размоченной золотницы, чтобы лекарство скорее впиталось в кожу.

– Я сделала мазь. – Я повернулась к тележке, будто собираясь показать ему результаты своей работы, а вовсе не нуждаясь в том, чтобы хотя бы секунду не видеть его страдальческого взгляда. – После ванны я намажу вас мазью и дам отдохнуть. Отдых поможет. Лекарство поможет.

Король покачал головой:

– Мне нужно кое-что сделать. Прежде чем… – Он судорожно сглотнул. – Прежде чем наступит конец. Если я не смогу… если не смогу увидеть своих детей, мне необходимо им написать. Им надо многое узнать. Очень многое. – Он моргнул и посмотрел на меня. – Я тебе продиктую, а ты запишешь, да? Я уже не удержу в руках перо.

– Конечно, я помогу вам. О! – воскликнула я, радуясь, что могу предложить королю что-то, что поднимет ему настроение. – Юфемия передала вам записку. Я ее встретила у дверей в ваши покои. – Я почти сунула руку в карман, но вовремя вспомнила, что на ней мокрая перчатка. – После я вам ее прочитаю.

Уголки его рта приподнялись в улыбке, и я тихо порадовалась, но в следующий миг его губы прорезало с полдюжины глубоких трещин, и кровь потекла по подбородку.

– Да, она стояла за дверью и пела мне песенку, которую выучила недавно. У нее самый сладкий голос на свете, у моей Феми. Певчая птичка, как и ее мать. – Он тяжело вздохнул, и я услышала, как золотница плещется в его легких. – Я никогда больше ее не увижу, да?

– О нет, ваше величество. Вы обязательно ее увидите. Эти обертывания творят чудеса, так и знайте. А потом мы…

Я не успела договорить, потому что по его телу прошла волна сильных судорог. Он метался и дергался, как марионетка на нитях. Изо рта у него пошла пена, из глаз потекли черные слезы, но Марниже не издал ни звука. Это было самое жуткое зрелище в моей жизни.

Его била крупная дрожь, каждая его мышца судорожно сокращалась. Он выгнулся дугой, рухнул в ванну, так что вода выплеснулась на пол, и застыл.

Я не сразу осмелилась прошептать:

– Ваше величество?

В комнате стояла такая тишина, словно мироздание затаило дыхание.

– Рене?

Как же… Неужели он… умер?

Я упала на колени возле ванны, намочив юбки в мерзкой смеси из отвара герани, кровавой воды и почерневшей золотницы. Я прижала пальцы к шее короля, нащупывая пульс. Сначала я ничего не почувствовала, слой золотницы был слишком толстым, и я отдирала ее кусками, обмирая от ужаса, потому что Марниже не двигался, не шевелился, потому что с него было содрано столько кожи. Почему он не двигается? А потом… я нащупала пульс. Слабый и нитевидный, но он все-таки был. Я различила, как еле заметно поднимается и опускается его грудь, и меня захлестнула волна облегчения. Король жив. Едва жив.

Я думала, что делать дальше, и вдруг услышала хруст бумаги в кармане. Юфемия. Я вспомнила слова короля перед началом припадка. Сегодня утром Юфемия стояла у двери в его покои и пела ему песенку. Он не мог выйти к ней, она не могла его видеть, но все же пела ему. Ей хотелось, чтобы частичка ее души была с ним.

Я не могла и представить себе такую любовь, искреннюю и чистую, которая существует в жестоком мире, где все искреннее и чистое топчут ногами. Мне хотелось бы испытать эту огромную, всесокрушающую любовь. Наверное, я никого никогда не любила так беззаветно, как малышка Юфемия любит отца.

Мне хотелось верить, что я любила Кирона, но, когда Меррик показал мне, что будет, если оставить его в живых, я сама погасила его свечу.

А что касается моего отца… я его не любила. Но если бы все сложилось иначе – если бы я родилась первой, а не тринадцатой, – мои отношения с родителями наверняка были бы другими.

Но мне никогда этого не узнать. Череп потребовал, чтобы я убила своего отца, уничтожив шанс на примирение, каким бы ничтожным он ни был. А теперь череп требовал, чтобы я убила короля.

Глаза защипало от слез, стоило представить, что будет, когда Юфемия узнает, что ее отца больше нет. Сначала она не поверит – не сможет. А потом сломается.

– Я не могу, – прошептала я в тишине. – Не могу так с ней поступить.

Легко сказать, трудно сделать. Если я не собиралась убивать короля, мне нужно его спасти, но мое новое лекарство – масло герани, – на которое я возлагала столько надежд, едва не привело к его гибели.

У меня в голове прозвучал голос Раздора: Ты знаешь, как нас найти.

Я медленно сняла промокшие перчатки и швырнула их на пол. Ожерелье Разделенных богов висело у меня на шее – бронзовые амулеты были на несколько градусов холоднее кожи. Даже ночью, когда я вываривала герань в жаркой кухне, эти трубочки оставались прохладными, напоминая, что боги, давшие мне ожерелье, где-то рядом и готовы явиться по первому зову. Я поражалась, как легко их призвать.

Меррик никогда не давал мне таких полезных вещей. Он снабжал меня книгами, угощал тортами на день рождения, благословил даром, который больше походил на проклятие, и определил мне занятие, которого я не хотела.

Я знала, что, если решусь призвать Разделенных богов, разорву глубинную связь с Мерриком. Я не была глупой. Я понимала, что крестный придет в ярость. И это может закончиться очень плохо. Но, похоже, все в моей жизни заканчивалось плохо, а этот поступок – единственный акт неповиновения – гарантировал, что одна славная девочка сохранит своего отца, свое детство и невинность. По-моему, риск того стоил.

Я поднесла трубку к губам, собралась с духом и дунула. Звук был пронзительным и оглушительным, как и в прошлый раз в храме. Я замерла в ожидании, что сейчас в ванную комнату ворвутся дворцовые стражники. Прибегут посмотреть, почему конец света начался в королевских покоях. Но никто не появился. Возможно, ужасный свист слышала только я.

Я ждала, дергаясь от каждого звука: капающей воды, тяжелого дыхания короля, а затем тихого треска, когда разорвалась завеса между мирами и передо мною предстали Разделенные боги.

– Ну и беспорядок ты здесь устроила, малышка смертная. – Раздор укоризненно покачал головой и сморщил нос. – Ты не хочешь прибраться?

– Мне нужна ваша помощь, – начала я без предисловий, стараясь говорить как можно спокойнее. Сейчас не время давать волю чувствам. Мне надо высказать свою точку зрения, а дальше надеяться на судьбу. – Я не верю, что череп прав, когда велит мне убить короля.

Благодать выгнула бровь. Раздор улыбнулся половиной рта.

– Я собираюсь его спасти, – продолжила я, чувствуя, что мои слова звучат сильно, правильно и правдиво. – Но мне требуется ваша помощь, ваше… благословение.

В глазах обоих богов промелькнул интерес.

– Дочь бога Устрашающего Конца просит благословения у нас, – проговорили они нараспев сотнями голосов, слившихся воедино.

– Я хочу знать, как лечить тремор, – заявила я. – Я думала, что новое лекарство сработает, но оно не подействовало, и теперь… я не представляю, что делать. Я в полной растерянности.

– Большинству смертных мы не даем и одного благословения, а ты просишь о многих, – задумчиво проговорил Раздор.

– Я прошу об одном, – возразила я.

– Ты хочешь спасти короля и найти лекарство от тремора.

– Мне надо найти лекарство от тремора, чтобы спасти короля.

Боги покачали головой.

– Вылечив короля от болезни, ты не сотрешь череп с его лица, – пояснила Благодать.

У меня упало сердце.

– Конечно, есть и другой путь, – усмехнулся Раздор. – Мы знаем о твоих свечах, Хейзел.

Я замерла. Со слов Меррика я поняла, что эти свечи – великая тайна, которую нужно хранить любой ценой. Но Раздор знал. А значит, и Благодать. И остальные боги, запертые в этом теле, одном на всех.

– Перенесешь пламя Марниже на одну из своих запасных свечей, и он будет как новенький, – произнес Раздор уголком рта, будто мог скрыть свои слова от Благодати. – Будет бодр и здоров. Никаких болезней. Никаких знаков смерти.

– Но… но тогда я потеряю свечу.

– У тебя есть еще третья. Что такое одна маленькая жизнь по сравнению с десятками тысяч, сотнями тысяч жизней, которые сбережет Марниже? Которые он защитит. Ты беспокоилась о войне, о сиротах и… об остальном. И теперь у тебя есть возможность спасти всех.

Благодать цокнула языком:

– Вы оба ступаете на скользкий путь.

– Так что ты решаешь? – продолжал Раздор, пропустив мимо ушей замечание сестры. – Одна жизнь за бессчетное множество жизней? Мне кажется, выбор несложный.

Когда он так говорил, конечно. И у меня оставалась еще третья свеча. Двух жизней мне вполне хватит.

Но когда я собиралась согласиться с богом хаоса, слова застряли у меня в горле. Это было заманчиво. Очень. Но я покачала головой.

– Ничего не получится. Без Меррика я не доберусь до свечей. А он никогда на такое не согласится.

Раздор изобразил обиду:

– Ты правда считаешь, что твой добрый дядюшка настолько беспомощен? Стоит мне щелкнуть пальцами, и ты окажешься там.

Много лет назад мне пришлось съездить в один маленький город на морском побережье, где случилась вспышка оспы. После месяца, проведенного у постелей больных, я наконец добралась до пляжа и замерла в благоговении, глядя на море. Я сняла башмаки и вошла в прохладную воду. Каждый раз, когда набегавшая на берег волна отступала, песок у меня под ногами немного сдвигался, и мне казалось, что меня тянет на глубину. Пребывая в полуобморочном состоянии от усталости, я едва не отдалась на волю волн, позволив им унести меня прочь от берега, хотя плавать я не умела.

Сейчас я чувствовала себя так же. Раздор запустил в действие свой план, и я не могла его остановить. Только согласиться с ним.

– Все свечи выглядят одинаково, – сказала я, разыграв свою последнюю карту. – Я никогда не найду среди них свечу короля.

– Не найдешь, – согласился Раздор. – Не с твоим смертным зрением.

Благодать разочарованно вздохнула, хотя мне показалось, что она не испытывала разочарования.

– Как жаль, что нам нет дороги в его владения. – Она пожала плечами. Вопрос закрыт. – Что ж, ничего не поделаешь.

Раздор насмешливо хмыкнул:

– Думаешь, я допущу, чтобы из-за подобной ерунды сорвался мой замечательный план? То есть план Хейзел, – быстро поправился он.

Я услышала, как богиня удачи заскрежетала зубами.

– Брат, клянусь, если ты…

– Я не хочу спасать короля таким образом, – заявила я. У меня не было других предложений, но я понимала, что нельзя слушать Раздора. Это неправильно. Очень неправильно. – Я найду способ. Я…

– Конечно, не хочешь. Но иного пути нет. Закрой глаза, целительница, – приказал Раздор. Он протянул руку и прижал большой палец к моему лбу.

По мне прошла волна звенящего жара. Я зажмурилась и попыталась от него отстраниться. В меня никогда не ударяла молния, но так я себе это и представляла. Моя кровь вскипела энергией, выжигая нервные окончания. Все чувства обострились. Я упала на колени, как метеор, обрушившийся на землю, и сгорбилась, защищаясь непонятно от чего.

– Что ты со мной сделал? – прохрипела я.

– Бог Устрашающего Конца не единственный, кто раздает дары смертным, – сказал Раздор.

Благодать вздохнула:

– Представляю, как он на тебя разозлится.

– Убери это, Благодать, умоляю! – взвыла я, размазывая по лицу слезы. – Я не хочу, не хочу, не…

– Я не могу, – мягко проговорила она. – Но этот дар у тебя не навсегда, смертная. Всего на час-полтора, не больше.

Моя голова раскалывалась от боли.

– Что это?

– Я одарил тебя божественным зрением. Какое-то время ты будешь видеть, как видим мы, – объяснил Раздор. – Так ты отыщешь свечу короля. Кстати, ты могла бы сказать спасибо.

Я вцепилась ногтями в кожу на голове. Мне хотелось ее разорвать, снять давление, нарастающее внутри.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Я никогда не найду эту свечу. Там их сотни тысяч!

– Это ты не знаешь, о чем говоришь, – огрызнулся Раздор. – Он их держит в порядке. Родные и близкие стоят рядом. Смотри на пламя, и ты увидишь. – Он мрачно усмехнулся. – Все увидишь.

– Не надо! – воскликнула я, но Раздор уже щелкнул пальцами.

Я сделала глубокий вдох, собралась с духом и открыла глаза. И тут же зажмурилась и надавила на глаза кулаками. Божественное зрение показало мне все.

Каждую капельку воды, висевшую в воздухе. Кружевные узоры лишайников на камнях, увеличенные в сотни раз. Я видела каждый лучик света, пробивающийся сквозь завесу падающей воды. Одна секунда подобного зрения растянулась на тысячелетия, я видела все до мельчайшей детали. Слишком много. Смертным не положено видеть такое. Желудок сжался, и мне показалось, что меня сейчас стошнит.

Как я доберусь до пещеры? Как выдержу зрелище сотен тысяч свечей, бессчетного множества языков пламени? От одной мысли мне сделалось дурно.

Не решаясь открыть глаза, я осторожно двинулась вдоль скальной стены – к тому месту, где, как мне запомнилось, находился вход в тоннель. Мне удалось сделать всего три шага, а потом я споткнулась и грохнулась на колени. Зажмурившись крепче, я поползла на четвереньках, отмечая на ощупь впадины и подъемы. Я молилась, чтобы все получилось. Чтобы я добралась куда нужно и не сорвалась в пропасть.

Я врезалась в стену, больно ударившись головой. Под веками вспыхнули звезды. Я принялась искать вход вслепую. Когда я окажусь внутри, мне придется открыть глаза. Иначе дальше не пройти. Там много провалов, много мостов. Мне надо видеть, куда я иду.

– Может, внутри будет лучше, – прошептала я, подбадривая себя. – Там не так много света, и смотреть, в общем-то, не на что.

Я осторожно приоткрыла глаза и прищурилась. Все оказалось гораздо хуже. В темноте жили тени, странные твари, о которых лучше не знать, древние существа таращились на меня множеством глаз и слюнявили мое тело множеством языков. Я вспомнила, как Меррик впервые привел меня сюда. Мне было не по себе в темноте. Теперь я знала почему.

– Смотри под ноги, – сказала я себе. – Их нет, если на них не смотреть.

Но, даже не отрывая глаз от земли, я видела слишком много. Каждое пятнышко грязи, текстуру и форму каждого камня под ногами. Все казалось жизненно важным, настойчиво требовало внимания. Я пыталась прищуриться, но это не помогло. Я видела каждую ресничку, ее мягкий изгиб, легкие различия в окраске.

Зацепившись ногой за выбоину в каменном полу, я споткнулась и увидела каждую ниточку, вплетенную в ткань платья.

– Не разглядывай детали, просто иди, – приказала я себе.

Невыполнимый приказ. Мне казалось, мои глаза стали размером с обеденные тарелки. Мой разум переполнялся, цепляясь за любую деталь и придавая ей вес и значение. Как боги могут так жить?

С моим новым зрением я легко видела путь к пещере. Я видела сияние свечей, освещающих темноту, даже за стенами и поворотами лабиринта. Видела исходящее от них тепло, перепады температуры обретали незримые раньше цвета, названий которых я даже не знала. Цвета, недоступные зрению смертных.

Прошла вечность, но я все-таки добралась до пещеры. Перед тем как войти, я собралась с духом, готовясь к мучениям. Каждая свеча выжигала мне глаза, как раскаленная добела кочерга. Когда я моргала, на веках плясали яркие пятна света.

Я закрыла глаза руками, защищаясь от ослепительного сияния, и сошла вниз по каменным ступеням, охваченная оцепенением, опьяненная множеством деталей, пляской крошечных язычков пламени, пылинками в воздухе, искрящимися на свету.

Надо мной горели шары богов, переливались неземным блеском, сияли, словно лиловое предрассветное небо, испещренные золотыми вихрями и серебряными вкраплениями. Они были настолько красивые, чистые и восхитительные, что мне захотелось плакать. Я могла бы смотреть на них вечно, завороженная их силой, околдованная сиянием.

Время остановилось, пока я упивалась их великолепием. Я не способна была идти дальше. Даже моргать, чтобы не пропустить ни одной секунды этого лучезарного сияния.

– Еще минутку, – пообещала я себе. – Всего минутку…

Я вдруг осознала, что мне больше не так больно смотреть на свет. Свечи не ослепляли меня, выжигая сознание.

Отмеренная мне сила божественного зрения подходила к концу, а я еще не разыскала свечу Марниже. Тихо выругавшись себе под нос, я оторвала взгляд от света богов и направилась к постаменту с моими свечами.

Мое пламя горело так же сильно и ровно, как прежде. Свеча была длинной и крепкой. Кажется, что за несколько лет – с тех пор, как я ее видела в прошлый раз, – не расплавилось ни грана воска. Рядом с ней лежали еще две свечи. Их фитили были чистыми и ослепительно-белыми. Я потянулась к одной, но внутри что-то сжалось, сопротивляясь моему решению.

– Это плохая задумка, – пробормотала я. – Очень-очень плохая.

Я уронила руку и опустилась на каменный пол, чувствуя, как отчаяние впивается в горло. Я не стану ничего делать. Лишь закрою глаза и стану ждать, когда Разделенные боги отправят меня назад. Если отправят. Меня пугала мысль о возвращении. Во дворец, в покои короля. Туда, где я должна буду его убить.

Мне вдруг пришла в голову новая мысль. Мне вовсе не нужно возвращаться во дворец, чтобы убить короля. Можно сделать это здесь, задув свечу, и никто не подумает и не узнает, что это моя вина.

Король скончается тогда, когда меня не будет рядом. Никто не решится меня винить. Сколько лекарей, прорицателей и жрецов не сумели его спасти. Еще никто не нашел лекарства от тремора. Я спокойно вернусь в Алетуа, не боясь наказания. Моя жизнь, моя глупая долгая жизнь, продолжится.

– Нужно найти свечу короля, – прошептала я, заставляя себя действовать. – Найти и задуть.

Я решительно встала, расправила юбки и услышала, как что-то зашелестело в кармане. Записка Юфемии. Я вынула из кармана сложенный лист, и мое сердце сжалось от чувства вины. Я вспомнила лицо юной принцессы, светлое и полное надежды. Эту записку она написала отцу, и я обещала ее передать, но так и не передала.

Не сумев побороть любопытство, я развернула пергамент. Я прочту записку, а потом сожгу в пламени моей свечи. Я убью короля и со временем забуду эти минуты. Забуду о чувстве вины.

Я разгладила бумагу. Это была картинка, нарисованная талантливой детской рукой: король и Юфемия в дворцовом саду. Сидят на расстеленном на траве одеяле. Устроили пикник. Папа, ты для меня все на свете, написала она наверху под радугой. Люблю тебя, Юфемия.

Я провела пальцами по буквам. Чувство вины захлестнуло меня с головой.

Для девочки, потерявшей мать, для девочки, чей старший брат и сестра пьют и танцуют до одурения на полуночных балах, отец действительно был всем на свете, поняла я. Если я убью короля, Юфемия останется сиротой. Как мои племянницы.

Не совсем так, возразил внутренний голос. Она принцесса. С ее положением и богатством она не пропадет. Но девочка, нарисовавшая эту картинку, изобразила не атрибуты богатства. Не короля и принцессу в коронах. А папу и дочку.

Смерть Марниже приговорит ее к будущему, полному душевной боли. Сейчас я держала в руках ее счастье. Держала в руках… Я удивленно моргнула. Я и правда что-то держала в руке.

Я и не заметила, как взяла с постамента свою вторую свечу. Не раздумывая и не терзаясь сомнениями, я знала, что надо делать. Так будет правильно. Осталось только найти свечу короля.

Я бродила по проходам, вглядываясь в каждый огонек. У меня еще оставалось достаточно божественного зрения, и я видела в язычках пламени жизни людей, видела мир, частью которого они являлись. Видела свадьбы и первые поцелуи, улыбки и рукопожатия. Видела жаркие споры и задушевные беседы, слезы и объятия, смех и музыку и мгновения обыденной, будничной реальности. Видела, как тысячи жизней проходят в данный момент в настоящем, и мне хотелось заплакать от потрясения – настолько прекрасными и удивительными казались эти обычные жизни.

Раздор говорил, что Меррик расставляет свечи согласно связям в реальной жизни, и когда я заметила свечу Алоизия – он распекал провинившегося лакея, – то поняла, что близка к цели.

Свеча Марниже стояла в центре стола, окруженная множеством свечей, неотличимых друг от друга. Без божественного зрения я никогда бы ее не нашла. Это была самая обыкновенная белая свечка, такая же, как миллионы других в пещере.

В пламени я наблюдала, как король лежит в ванне, полностью неподвижный. Чудо, что он не утонул.

Я взяла со стола его свечу, опустилась на колени и поставила ее на пол – на самый ровный участок, который только смогла найти.

– Благослови меня удачей, Благодать, – взмолилась я, держа наготове свою свечу. Как только она загорится от пламени короля, я потушу старый фитиль. Королевское пламя плясало и дергалось, как на сильном ветру, хотя в пещере не было сквозняков. Пламя казалось живым.

Внезапно я ощутила тяжесть того, что собиралась совершить. Риск показался мне слишком большим. Хватит ли у меня смелости исполнить задуманное? Пойти против воли Меррика, против установлений смерти, против всего, чему меня учили? Рука дрожала так, что я уронила свою свечу, и она закатилась под стол.

– Ты все делаешь правильно, – прошептала я. – Ради Шатолеру, ради окончания войны. Ради королевства и, может быть, всего мира. Ради Юфемии.

Я быстро подняла упавшую свечу, прежде чем сомнения успели меня удержать. Новый фитиль загорелся. Старый погас.

От божественного зрения почти ничего не осталось, но в пламени новой свечи Марниже я успела увидеть, как он задрожал, лежа в ванне, словно охваченный ознобом. Вода пошла рябью, и я увидела, как поднимается и опускается грудь короля. Вздохнув с облегчением, я поставила новую свечу на стол на место старой.

Из дальнего конца пещеры донесся ужасный грохот, как раскат грома в летний полдень. Предвещающий бурю, которая разорвет небо в клочья.

Меррик выступил из темноты черным пятном, словно гигантская летучая мышь, распростершая крылья. Он был выше обычного – темная дымящаяся тень, звенящая от ярости и готовая нести возмездие.

Он пересек пещеру со скоростью, неуловимой для глаза, и встал передо мной. Когда он заговорил, его голос был голосом моих худших кошмаров, голосом раскаленных углей, жгучей серы, расплавленной смолы и смертельного яда:

– Что ты наделала?

Я не успела договорить, он взмахнул рукой, и я отлетела назад – сквозь горящие свечи, через всю пещеру – и ударилась о каменную колонну у дальней стены. Этот удар должен был раздробить мои кости и расколоть череп, но я чудом уцелела. Это было странно, страшно.

– Что ты наделала? – повторил Меррик.

В мгновение ока он оказался рядом и поднял меня с пола, как тряпичную куклу, держа за шею.

Я почувствовала, как порвалась цепочка на ожерелье Разделенных богов, оно упало на пол и затерялось в темноте. Я корчилась, брыкалась и задыхалась. Я искала слова, которые помогут мне спастись, но их не было. Перед глазами плясали черные звезды, я чувствовала, как слабеют и обмякают мои мышцы, но, прежде чем меня поглотила благословенная тьма, Меррик отшвырнул меня в сторону с криком ярости и отвращения.

– Прости меня, – прохрипела я, пытаясь пробить брешь в стене ярости, которую он воздвиг вокруг себя. – Меррик, я…

– Ты видела череп, – прорычал он, оборвав мои жалкие мольбы.

Я попятилась в страхе, что он ударит меня еще раз, и слабо кивнула.

– Ты видела череп и все равно сделала то, что сделала. – Его рука метнулась к новой свече короля, затерявшейся в море мерцающих огоньков. – Ты понимаешь, что натворила?

Я покачала головой, напрягая мышцы и сжимаясь в комок, чтобы сделаться как можно меньше.

– Это была твоя свеча, Хейзел. Твоя жизнь! Ты представляешь, чего мне стоило добыть для тебя эти свечи?

Я согнулась, прижавшись лбом к холодному камню:

– Нет.

Меррик издал крик досады и ударил кулаком по колонне. Она разлетелась вдребезги, осыпав нас каменными осколками. Один из них резанул меня по щеке, но я не думала о себе. Я думала только о крестном, который поморщился и тряхнул разбитой рукой.

– Меррик! – в тревоге воскликнул я.

Он снова тряхнул рукой и отошел от меня, изрыгая проклятия.

– Глупая девчонка, – процедил он сквозь зубы. – Глупая, безмозглая девчонка.

– Я не могла поступить иначе, – прошептала я, касаясь губами камней.

От его горького смеха, подобного грохоту грома, у меня заболела грудь.

– Да, я… – Я не знала, как объяснить. – Идет война… осталось столько сирот… Его дочь написала ему письмо, и… – То, что я говорила, звучало глупо и неправильно. Слишком слабые оправдания по сравнению с тем, что я совершила.

– В мире всегда будут войны. Всегда будут сироты.

– Да, но… – Я осеклась. Я не собиралась его убеждать, что сделала доброе дело. Дела смертных его не волновали. Его волновала лишь я, его крестница, единственный человек, для которого нашлось место в его божественном сердце. – Если бы я сделала то, чего хотел череп, на моей совести были бы смерти тысяч людей. Не только короля Марниже, но и тех, кто погиб потому, что монарх не смог их защитить. – Мой голос сорвался. – Да, Меррик, я ослушалась тебя. У тебя есть право злиться, но я не могла допустить, чтобы столько душ преследовали меня до конца жизни. Я бы не выдержала.

Он прищурился, размышляя над моими словами. Его глаза превратились в узкие щели цвета горящих рубинов. Несомненно, он все еще злился, но я видела, что его злость смягчается любопытством.

– Жизни, которые ты забрала, тяготят твою совесть?

– Конечно.

Он нахмурился:

– Как странно.

– Вовсе не странно.

– Я всегда гордился тобой, когда ты спасала жизни в минуты высшего милосердия. Но ты помнишь лишь тех немногих, кого проводила?

Я пожала плечами:

– Я не знаю ни одного из спасенных. Не знаю наверняка. Но те, кого я… – Мне было сложно произнести это.

Меррик задумался:

– Освободила.

– Убила, – поправила я, невесело усмехнувшись. – Это люди, которых я знала. Родные, соседи, знакомые. – Я подумала о призраке Кирона, который повсюду ходил за мной, как собака на поводке. – Люди, которых я любила. Вот почему я их помню. И никогда не забуду.

Они не дадут мне забыть. Всегда будут рядом, стремясь подобраться ближе.

– Я их вижу, – призналась я шепотом.

Я наконец открыла Меррику свой темный секрет. Спустя годы после того, как он наложил на меня это проклятие.

Меррик смотрел на стену крошечных огней.

– Я… Наверное, для тебя это естественно… чувствовать ответственность, помнить о них, – произнес он. – Но я уверен, со временем…

– Нет, – перебила я. Никогда прежде я не позволяла себе перебивать крестного, но сейчас был важный момент, и мне не хотелось, чтобы он сказал что-то не то. – Я их вижу. Постоянно. Они всегда где-то рядом, всегда следуют за мной.

– Воспоминания, – сказал он.

– Призраки. Мертвецы.

Меррик расправил плечи и пристально посмотрел на меня:

– Это невозможно.

Я уставилась ему в глаза, используя силу молчания, чтобы донести до него свою мысль.

– Хейзел, я…

Никогда прежде я не видела Меррика в такой растерянности.

– Они все время со мной. Папа и мама. Кирон, – добавила я, и глаза защипало от слез. – Я держу их на расстоянии с помощью соли, но это не самая крепкая защита. Они наседают, пытаются подобраться как можно ближе, ждут, когда я забудусь, ослаблю бдительность, ждут, когда истончится солевой барьер и можно будет меня схватить…

Я всхлипнула, вспомнив их прикосновения, похожие на липкую паутину, и жуткое тянущее ощущение, когда они забирали мои воспоминания и мне казалось, что от меня остается лишь опустошенная оболочка вины и боли.

– Я не могла допустить, чтобы к ним присоединился еще и король. И жертвы Бодуэна. В мире не хватит соли, чтобы удержать полчища призраков. Они бы прорвались. Они бы меня задушили. Я бы в них утонула. Меррик… – Мой голос сорвался, по щекам потекли слезы. – Прости меня. Пожалуйста. Я не хотела идти против тебя. Не хотела идти против черепа. Но я не могла иначе… Не могла.

Меррик вздохнул, и я почти ощутила, как жар его гнева погас. Он зашагал вдоль ряда свечей, и я поняла, что он направляется к постаменту, к моей оставшейся свече.

Помедлив, я осторожно двинулась следом за ним. Он протянул руку и провел пальцем по моей незажженной свече. Очень нежно и трепетно, словно это была не восковая свеча, а румяная круглая щечка новорожденного младенца.

– Больше никогда так не делай. – Его голос звучал как низкий, сердитый рык.

Это была не просьба, не пожелание на будущее. Это был приказ, ясный и четкий. Его нельзя нарушать даже из самых благих побуждений. Никогда. Ни за что. Какой бы правильной и благородной ни казалась причина.

Он посмотрел на меня, и его рубиновые глаза вспыхнули опасным огнем. В них читалось последнее предупреждение.

– Я разберусь с этими призраками. Я… – Он замолчал, не сформулировав мысль до конца. – Но больше никогда так не делай.

Мне оставалось только кивнуть и склонить голову. Я стояла, не поднимая глаз, и смотрела на край развевающегося плаща Меррика, будто сотканного из теней, которые сливались с тенями на каменном полу. Мне хотелось заплакать под тяжестью его гнева и ожиданий, но я знала, что это мое наказание – стойко вынести все, что обрушит на меня крестный.

– Спасибо за понимание, Меррик, – прошептала я и вздрогнула, когда его руки сжались в кулаки. Я осмелилась поднять голову и встретиться с ним взглядом. – За твое милосердие. Я его не заслуживаю.

– Да, – согласился он. – Не заслуживаешь. И если что-то подобное повторится, прощения не будет.

– Конечно, – быстро проговорила я. – Я даю слово, Меррик. Больше такого не будет.

Бог Устрашающего Конца отвернулся от меня и разочарованно покачал головой. Прежде чем я успела придумать, что сказать, чтобы его задобрить, он щелкнул пальцами и отправил меня обратно в Шатолеру.

Неделю назад я вернулась из пещеры Меррика и обнаружила, что король так и лежит в ванне. Он пришел в себя, но не помнил припадка. Он не знал, сколько времени пробыл в воде, и не догадывался, что его жизнь висела на волоске.

Я помогла ему выбраться из вонючей воды и натерла его легкой мазью из листьев орешника и окопника. Мы ждали, сколько еще черной золотницы выйдет наружу. Но не проявилось ни капли.

Король смеялся от удивления и тыкал в себя пальцем, пытаясь выдавить черноту, которой не было, а я притворялась изумленной. Мы ждали, что будет дальше. Его кожа оставалась чистой. Она оставалась полностью чистой в тот день. И на следующий.

Я предупредила его, что сейчас ему нужен покой, чтобы не спровоцировать рецидив. Я боялась, что чудесное исцеление будет выглядеть подозрительно, и поэтому несколько дней смазывала его кожу маслом шиповника и семян облепихи и накладывала компрессы, чтобы скорее залечить повреждения от золотницы и скрыть от придворных, как быстро мне удалось вылечить короля. Я навещала его несколько раз в день, меняла повязки, поила восстанавливающими чаями и делала ему горячие ванны с успокаивающими настоями.

Марниже так радовался своему выздоровлению, что даже не поинтересовался, как сработало лекарство. Но теперь…

– Что вы подумали, ваше величество? – осмелилась спросить я. Я осматривала его спину и накладывала лечебную мазь на особенно неприятную рану, где ком золотницы разорвал кожу. Она хорошо заживала, но шрам, несомненно, останется.

– В последние дни я только и делаю, что размышляю.

– И это правильно. Вам нужен отдых, – бодро проговорила я, пытаясь отсрочить неизбежное.

Он задумчиво хмыкнул:

– Так вот, я подумал. Ты так хорошо обо мне позаботилась…

Я напряглась, пытаясь придумать убедительные отговорки.

– …и надо решить вопрос об оплате.

Я немного расслабилась. Если он думает об оплате, значит, считает, что я больше ему не нужна. Я смогу вернуться домой и заняться поиском лекарства от тремора.

– Мне сказали, что обычно с тобой расплачиваются по системе обмена, едой или домашним скотом…

– Или монетами, – с надеждой вставила я. У меня не было желания тащить с собой в Алетуа одного из королевских жеребцов, и я уже знала, на что пойдут деньги, которые он мне заплатит.

Король улыбнулся:

– Я тоже предпочитаю брать деньгами. Но я пытался решить, какой должна быть сумма, и зашел в тупик. Несомненно, без тебя я бы умер. Но как установить цену? Сколько цыплят или лошадей… или монет… равноценно жизни? И какая жизнь ценнее? Жизнь отца? Короля? Довольно сложное мыслительное упражнение.

Я чувствовала, что наш разговор зашел не туда.

– На самом деле я тоже думала об этом. И у меня есть одна просьба…

Он поднял бровь, и у меня возникло ощущение, будто ему не понравилось, что я прервала его размышления. Я поспешно заговорила:

– На прошлой неделе я встретила в Расколотом храме трех девочек. Это сиротки из деревни, на которую совершили набег ополченцы. Мои племянницы, дочери моих сестер. – Я нервно сглотнула. Мне вдруг стало жарко. – Я не знала, что у меня есть племянницы, и они тоже не знали обо мне, но… теперь у них никого не осталось… никого, кроме меня… а в храме много осиротевших детей… Мне бы хотелось их удочерить, этих девочек. Забрать с собой в Алетуа, где я смогу о них заботиться. Но я не представляю, как это сделать. Вы могли бы замолвить за меня слово?

Я прикусила губу в ожидании его ответа.

– Нет.

Он не попытался смягчить отказ, тяжелый, как удар обухом по голове.

– Э-э… – Я не знала, что на это сказать. Его ответ прозвучал слишком категорично, и было ясно, что возражения не принимаются.

– О, не смотри так уныло, Хейзел, – сказал Марниже, увидев мое лицо. – Конечно, я позабочусь об этих девочках. Мы найдем для них дом, где их будут любить. Но, боюсь, это будешь не ты.

– Я… я понимаю, что еще молода, но мне кажется…

– Возраст здесь ни при чем, и я не сомневаюсь, что однажды ты станешь прекрасной матерью, но сейчас у тебя есть другие дела и заботы.

– Другие?

Он довольно улыбнулся:

– Вместо того чтобы отпустить тебя в ту глушь для лечения простуд и болячек, я хочу предложить тебе место здесь, в Шатолеру.

Я замерла.

– Вы хотите, чтобы я осталась в столице?

Король рассмеялся:

– Даже ближе, чем в столице. Я хотел бы назначить тебя придворной целительницей.

– Меня? – сдавленно пискнула я.

– А кого же еще? Ты единственная не сбежала. Единственная сумела найти лекарство от тремора.

Я натянуто улыбнулась, принимая похвалу, которую не заслужила.

– Ваше величество…

– Рене, – поправил он.

Я кивнула:

– Рене. Мне лестно, что вы так хорошо обо мне отзываетесь, но…

– Я обо всем позаботился. Сейчас Алоизий перевозит твои вещи в прекрасные апартаменты в королевском крыле. Я хочу быть уверен, что ты окажешься рядом, если со мной снова что-то случится.

Я попыталась изобразить на лице искреннюю благодарность, одновременно пытаясь придумать, как бы повежливее отказаться.

– Я вам очень признательна, ваше величество. Но в Алетуа у меня осталось хозяйство. Сад, аптекарский огород, мои инструменты. И вообще все, что нужно для работы.

Король небрежно взмахнул рукой:

– Я пошлю людей. Они заберут то, что тебе потребуется. Или мы купим это здесь, в столице. Что касается твоего сада и огорода… Вряд ли они превосходят наши оранжереи и ботанические сады. У нас больше деревьев, трав и цветов, чем где бы то ни было в королевстве. И я лично распоряжусь, чтобы твой лекарский кабинет обеспечили самыми лучшими инструментами.

– Да, но…

– Бери столько помощников и подмастерьев, сколько нужно.

Я нахмурилась:

– Обычно я работаю одна…

– Так и будет. Со мной и моими детьми… дай им здоровья, богиня Священного Первоначала, и убереги от болезней. Но тебе придется учить других лекарей, как готовить твое лекарство.

– Мое лекарство? – повторила я. У меня голова шла кругом.

Он кивнул:

– От тремора. Теперь, когда ты разгадала его загадку, о лекарстве должна узнать вся столица. Все королевство. – Его радостная улыбка пронзила мне сердце, как острый нож. – Ты спасешь тысячи жизней, Хейзел. О чем еще может мечтать целительница?

Да, это была моя заветная мечта. И оправдание недавних проступков. Я убеждала себя, что пошла против смерти и сохранила жизнь королю, чтобы спокойно заняться поисками лекарства, которое спасет многие жизни.

И теперь он давал мне прекрасную возможность для этого – и даже больше. И правда, о чем еще можно мечтать?

Но король ждал лекарства сейчас. А его не было. Лекарства, которое я могла бы воспроизвести. Я пошла на обман и использовала свою свечу, чтобы подарить Марниже новую жизнь без болезней. Я не могла повторять это снова, с каждым больным в Мартисьене. Нет, не могла. Значит, требовалось найти настоящее лекарство. И как можно скорее.

У меня болела спина. Болели руки. Голова раскалывалась. Я и не помнила, когда в последний раз спала.

Когда я переехала в новые апартаменты, мне предоставили целый арсенал принадлежностей, инструментов и материалов – все самое лучшее, что только можно купить за деньги из королевской казны. Моя рабочая комната была уставлена медицинскими книгами. Шкафы ломились от новых кастрюль, котелков, стеклянных бутылок, ступок и пестиков. В углу стоял скелет, принудительно пожертвованный для науки каким-то бедолагой, встретившим свой конец под топором палача.

Прошел месяц с тех пор, как я спасла короля. Почти месяц с тех пор, как Марниже назначил меня придворной целительницей и пообещал королевству, что скоро я всех спасу. А я все еще не отыскала лекарство.

Тремор распространялся по Шатолеру с пугающей скоростью. Целые семьи заболевали за одну ночь. Слуги просыпались и видели, что их хозяева превратились в дрожащие сгустки золота. Маркизы спускались к завтраку и понимали, что прислуга мертва. Тела погибших от тремора растекались черными лужами, к которым никто не смел приближаться.

Внезапно у меня появилось множества пациентов для осмотра, но каждый раз, когда я подносила ладони к их лицам, я не видела ничего. Ни лекарства, ни сверкающего маяка, который указывал бы путь к исцелению. Ничего. Мой дар пропал.

Меррик выполнил обещание и разобрался с моими призраками. Мне больше не приходилось бояться, что я наткнусь на их мертвую компанию в самый неподходящий момент. Я больше не слышала их скрипучей мольбы о внимании. Я не тревожилась, что у меня отберут воспоминания.

Но с исчезновением призраков что-то во мне изменилось. Меррик забрал моих мертвецов, а вместе с ними и мой дар. Я перепробовала всевозможные способы призвать крестного, но ответом мне оставалось каменное молчание. Я понимала: он злится. Ему нужно время остыть. Но у меня не оставалось времени. Каждый день король спрашивал о моих успехах, интересовался, когда, по моим расчетам, лекарство будет готово к отправке по всей стране.

Каждый день мне приходилось выдумывать новую ложь. У меня находились десятки оправданий: мы практически разорили оранжерею, чтобы сделать лекарство для самого короля; новые семена проросли не так быстро, как мы надеялись; мне привезли не то масло, и вся партия зеленого сырья оказалась безнадежно испорчена. Снова и снова я изобретала новые отговорки, чтобы выиграть время для поисков лекарства.

Я чувствовала, что король теряет терпение. Его вопросы звучали все резче. Но сейчас у него были и другие заботы, потому что, пока Шатолеру корчился и содрогался в треморе, Бодуэн и его армия продолжали маршировать к столице.

Вернувшись к повседневным обязанностям, Марниже объявил всеобщую мобилизацию, призвав на военную службу всех здоровых молодых мужчин. В предместьях Шатолеру вырастали палаточные городки, формировались полки, и королевские армия начала набирать силу.

Новобранцы тренировались в любое время суток и проводили бесконечные учения. Эти юноши в великолепных черно-золотых мундирах являли собой прекрасную и героическую картину, и столичные барышни приходили полюбоваться на них на плацу, расставив стулья вдоль парапетов.

Но даже угроза войны не затмила страх перед тремором. Однажды среди зрительниц начался массовый приступ дрожи, вызвавший жуткую панику. Заболевших пытались увести домой. Одна девушка отказалась идти, заявив, что она не больна, что это такая шутка, но испуганная толпа смела все на своем пути, а самых ярых из протестующих сбросили со стены, прежде чем королевские гвардейцы успели вмешаться.

В городе начали собираться отряды очистки, которые запирали больных в их домах и не давали выйти наружу. Наиболее дерзкие из «очистителей» убивали на месте любого, кого подозревали в болезни, утверждая, что это единственный способ остановить эпидемию.

Каждая такая история отдавалась пронзительной болью у меня в сердце. Эти смерти происходили по моей вине, потому что я не нашла лекарство.

Я просыпалась ни свет ни заря и работала до полуночи, пока мои мышцы не начинали дрожать от усталости. Они дрожали так сильно, что однажды один из лакеев подумал, что я заразилась тремором. Он с криком помчался по коридорам, сообщая ужасную новость всем, кто мог услышать.

Но пока мои усилия не приносили желаемого результата. Я перепробовала бесчисленные комбинации самых разных лекарственных препаратов, испытывая эликсиры на образцах золотницы, тайно доставленных во дворец. Стеклянные блюдца занимали почти каждый дюйм горизонтальных поверхностей у меня в кабинете. Я заполнила полдюжины блокнотов наблюдениями за образцами.

Как-то вечером я проводила испытания очередной смеси и вдруг услышала звонкий смех Беллатрисы. Протерев воспаленные глаза, я оторвалась от стола и выглянула в коридор.

Там проходила компания придворных во главе с принцессой. Все в таких ослепительных нарядах, что на них было больно смотреть. Я не поняла, возвращаются они с бала или, наоборот, едут на бал. Несколько молодых людей еле держались на ногах, девушки то хихикали, то рыдали. От них пахло помандерами[4] – апельсином, гвоздикой и прочими пряностями, – единственным свидетельством, что страну захлестнула чума и тела мертвых валяются на улицах.

Я наблюдала, как они проносятся мимо, звонко смеясь и не глядя в мою сторону. Я закатила глаза и собиралась вернуться обратно к столу, но застыла на месте.

Это бессмысленно и бесполезно. Без дара я чувствовала себя так, словно бродила вслепую в кромешной тьме, раз за разом ударяясь головой о стену, которую не могла разглядеть. Я перепробовала все, что можно, но ничего не получалось. Ничто не давало и намека на возможное лекарство. То, что я делала сегодня, можно легко отложить на завтра. Я решила вернуться к себе в комнату, снять мокрое платье, погладить по голове бедную, заброшенную собаку и забыться тяжелым сном. Чтобы утром проснуться с приступом паники и начать все сначала.

Я закрыла дверь, чувствуя себя совершенно подавленной. Я ненавидела это время ночи. Или утра. Или что сейчас было… ад безвременья.

– Это ты, целительница?

Услышав голос Леопольда, я застыла на месте и сделала глубокий вдох, прежде чем повернуться к нему.

– Ваше высочество.

Он был почти незаметен на фоне темной мраморной колонны, весь в черном бархате. Небрежно накинутый камзол придавал ему беспечный вид, чего он и добивался – я не сомневалась.

Со времени нашей поездки в карете из Расколотого храма я видела принца не часто, и хотя мне хотелось запомнить те мгновения близости – его признание, что ему нравятся мои веснушки и что его восхищает моя личность, – его поведение на публике не способствовало этому.

– О боги, что на тебе надето?

Я оглядела себя. Хотя я работала в фартуке, моя блузка была покрыта зелеными пятнами, а накрахмаленный воротник раскис от горячего пара. На мне была юбка из добротного габардина, достаточно плотного, чтобы пролитые жидкости не попадали на кожу. По сравнению с не так давно прошедшими здесь прелестными нимфами с тонкими обнаженными плечами и накрашенными губами я чувствовала себя замарашкой. Их щеки раскраснелись от приподнятого настроения и предвкушения ночных развлечений, а не от жаркого очага и груза ответственности.

Я задумалась, каково это – быть беззаботной, танцевать всю ночь напролет, не думать о мертвых и умирающих и не чувствовать себя обязанной сделать что-то, чтобы остановить этот ужас.

– То же самое я могла бы спросить и у вас, – бросила я.

Я была раздосадована и зла. На беспечных нарядных придворных, на короля, который заманил меня в этот кошмар, на крестного и его молчание, но в основном на себя. Я впуталась в это. И не знала, как выбраться.

Судя по расширенным зрачкам Леопольда, сейчас я могла говорить что угодно. Завтра утром он не вспомнит ни слова. И я набросилась на него с такой злобой и яростью, которых не подозревала в себе:

– Вы не в курсе, что идет война? И в столице свирепствует чума? Я знаю, что вы проводите свои дни в пьяном ступоре, но вы должны были хоть что-то слышать о событиях в стране.

Леопольд склонил голову набок, принимая мою гневную отповедь с раздражающе спокойной улыбкой.

– Ты на меня злишься.

Его голос был теплым и манящим, как горячая ванна, в которой я отчаянно нуждалась. Я стиснула зубы и сжала кулаки. Принц отделился от колонны и шагнул ко мне. Он попытался поймать мой взгляд, и его улыбка превратилась в ехидную ухмылку.

– Да, злишься! Я разозлил целительницу! – Он торжествующе возвысил голос, словно взывая к спутникам, но они ушли далеко вперед, не заметив, что принца с ними нет. Его взгляд вернулся ко мне, когда он сообразил, что мы остались вдвоем. – Я тебе не нравлюсь, да, Просто Хейзел?

Я начала возражать, но он не дал мне договорить, и у меня пропало желание ему потакать.

– Мне непонятно. Им я нравлюсь. – Он указала в дальний конец коридора, где исчезли его друзья. Он похлопал себя по карманам, будто что-то искал. Затем достал золотой портсигар и сунул в рот папиросу. – Они меня обожают. Все меня обожают. Все, кроме тебя. – Он чиркнул спичкой, прикурил со второй попытки и глубоко затянулся. – И меня задевает твое отношение. Понимаю, что не должно, но почему-то задевает.

– Меня тоже многое в вас не устраивает. Так что мы квиты.

Он просиял:

– Значит, я занимаю много места в твоих мыслях, целительница? – Его слова вырвались изо рта вместе с клубами багрового дыма.

– Я этого не говорила.

Он светился от восторга.

– Но подразумевала. Разве нет?

– Кажется, вы говорили, что собираетесь бросить курить.

Он задумчиво посмотрел на папиросу:

– Я бросил. Почти. Но сегодня мамин день рождения, ты знала?

Нет, не знала.

– Полагаю, это мой способ отпраздновать. День рождения – важная дата, не так ли?

– Я никогда так не считала.

Леопольд сморщил лоб:

– Очень важная. А кто думает иначе… Наверное, в детстве с ними случилось что-то.

Он не ошибся.

– Тебе стоило сегодня пойти с нами. Со мной, – поправился он. – Если они хотят продолжить без меня, то провалиться им всем. Мы вдвоем проведем время гораздо лучше.

– Я предпочла бы отправиться в постель, – сказала я.

Его брови взлетели вверх.

– Вот так прямо и ясно, да, Просто Хейзел? Я одобряю такой подход. Почему мужчины всегда должны делать первый шаг? Женщины имеют не меньшее право брать кого захотят. И когда захотят. – Он затушил папиросу и протянул ко мне руки. – Я согласен. Возьми меня.

Я вздохнула и обошла его стороной, но затем остановилась. Он старательно готовился к этому вечеру, уложил волосы в небрежном беспорядке, надушился одеколоном. От него исходила интригующая смесь мускуса и свежей зелени, призванная завлекать и очаровывать. Я узнала аромат.

– Чем от вас пахнет? – спросила я, обернувшись к нему.

Он склонил голову набок и улыбнулся:

– Наверное, одеколоном.

– Каким?

Он пожал плечами:

– Хорошим.

– Как он называется? Где вы его взяли? – Я осмелилась подойти ближе, прижалась носом к впадинке между ключицами и глубоко вдохнула. Одеколон был совсем не похож на духи Беллатрисы, но в его смеси присутствовала та нота, которую я долго искала.

– Хейзел! – Леопольд отстранился, испугавшись моего неожиданного напора.

– Стойте спокойно. – Я схватила его за плечи и притянула к себе. Теперь мы стояли так близко друг к другу, что я чувствовала тепло от его дыхания у себя на виске. А он, наверное, чувствовал тепло моего дыхания. – Обычно вы пользуетесь другим одеколоном.

Он выгнул бровь:

– Ты заметила, каким я пользуюсь одеколоном?

– Нет! – воскликнула я и сделала шаг назад. – Просто… Я уже месяц гоняюсь за этим запахом. Я бы сразу его узнала, если бы встретила раньше.

– Я теперь редко пользуюсь этим одеколоном.

– Почему?

Он провел рукой по камзолу, разглаживая несуществующие складки.

– Мне его подарила мама. Я не представляю, где она его взяла, и… – Принц оглянулся через плечо, словно надеясь, что его свита вернется и спасет от тяжелого разговора. Он тихо вздохнул. – Я не хочу его расходовать слишком быстро. Мама всегда дарила нам на дни рождения флаконы духов. Она говорила, что мы должны производить впечатление. А для этого нужна уверенность в себе и знаковый аромат.

Какое странное, нелепое заявление. Но мне сейчас было важно другое.

– И какой у вас знаковый аромат?

– Черная смолка.

– Это древесная смола?

Леопольд пожал плечами:

– Мама выбрала для меня черную смолку, потому что ее жгут в храмах как благовоние. Она говорила, ей хочется, чтобы все знали и помнили… – Он болезненно поморщился. – Что я как бы бог на земле.

Я с трудом подавила желание закатить глаза. И тут мне в голову пришла мысль.

– Помните, как вы приехали за мной в Расколотый храм?

Он кивнул.

– В тот день там жгли черную смолку?

– Я бы не удивился. Мама питала особое почтение к Разделенным богам.

– Мне нужно идти, – решительно заявила я и направилась в оранжерею. Сон подождет. Сначала нужно проверить мою догадку.

Я дошла почти до конца коридора, когда принц окликнул меня:

– Почему я тебе не нравлюсь, целительница?

Что-то в его интонации заставило меня обернуться. Он выглядел заброшенным, одиноким. Это было редкостью – застать принца одного, без свиты придворных вельмож и юных красавиц, которые, казалось, всегда следовали за ним.

– Я никогда не говорила, что вы мне не нравитесь, – сказала я, надеясь, что это его успокоит, он отправится вслед за друзьями, а я наконец займусь делом. Если я найду образец черной смолки, моя ночь не закончится, а только начнется.

Принц рассмеялся.

– Может, я и провожу свои дни в пьяном ступоре, – произнес он, повторяя мои слова, – но даже в ступоре я вижу, как плохо ты обо мне думаешь.

– На самом деле… – Я нахмурилась, разрываясь между желанием его успокоить и желанием высказать все, подробно перечислив его многочисленные недостатки. Он моргнул в ожидании продолжения. – На самом деле я о вас и не думаю.

Он театрально схватился за сердце:

– Целительница! Ты меня убиваешь.

Я была больше не в силах сдерживать злость:

– Потому что я думаю о другом. О молодых людях, марширующих на плацу, которые готовятся отдать жизнь, чтобы защитить ваш королевский трон. Я думаю о десятках, сотнях, тысячах людей в столице, в провинции, в стране, жизнь которых зависит от результатов моей работы. Вот чем заняты мои мысли, ваше высочество. И точно не вами и вашими буйными развлечениями.

Мы молча смотрели друг на друга. Нас разделяла дюжина шагов, но расстояние казалось гораздо большим.

Леопольд открыл рот, но не смог подобрать нужных слов. Он нахмурился, его темные брови сошлись на переносице.

Мне хотелось подойти ближе и убедиться, что с ним все в порядке. Неужели я и вправду его задела? Ранила его чувства? Наконец он закрыл рот и нервно сглотнул:

– Я…

– Леопольд…

Он вскинул руку, не давая мне договорить, и покачал головой:

– Не отступай от своих благородных убеждений. – Он секунду помедлил. – Я полагаю, что от подобных тяжких дум ты ужасно устала. Я надеюсь… В общем, больше не смею тебя задерживать.

– Лео. – Слово само сорвалось с языка, короткое, и знакомое, и до боли сокровенное. Но я не знала, как продолжить. Не знала, как смягчить удар. – Я… Надеюсь, сегодня вечером вы хорошо повеселитесь.

Его улыбка была бледной, слегка грустной.

– Добрых снов, целительница.

Солнечный свет сочился сквозь шторы. Янтарно-золотистый предвечерний свет. Я застонала и перевернулась на другой бок, зарывшись в гору подушек, а затем вспомнила о прошлой ночи и с радостным криком вскочила с кровати. После месяца бесплодных попыток, после тысячи неудач я наконец нашла лекарство.

Это была черная смолка, смола деревьев, зараженных особым видом грибка. Ее использовали в храмовых церемониях, в очистительных ритуалах, в женских духах и мужских одеколонах, а теперь… ее будут использовать, чтобы спасти Мартисьен от эпидемии тремора.

На первом этаже дворца был коридор с рядом ниш, в каждой из которых располагалось небольшое святилище бога. Вчера вечером я совершила набег на алтарь Разделенных богов, украла у них благовония и принесла их в рабочий кабинет. Сделала из них мазь, масло и эликсир, и каждый из препаратов оказывал немедленное действие на образцы золотницы. Она сворачивалась, уменьшалась и исчезала без следа.

Обрадованная результатом, я рухнула в постель после восхода солнца, и впервые за месяц мой сон был спокойным и крепким. Но теперь мне предстояла большая работа.

Я потянулась и вдруг заметила на полу у двери темный квадрат мраморно-черного цвета. Конверт, который просунули под дверь, пока я спала. Кто-то написал мне письмо.

На конверте, плотном и приятном на ощупь, не было никаких надписей. Я сломала сургучную печать и вытащила три листа черного пергамента. Золотые чернила выделялись витиеватым рельефом на темном фоне, сверкая на страницах.

Просто Хейзел, прочитала я первую строчку. Леопольд написал мне письмо. Целую новеллу, поправилась я. Три листа, исписанные мелким убористым почерком с двух сторон. Я уселась в любимое кресло и стала читать.

Когда я подходила к столовой, Юфемия выскочила из-за папоротника в высоком горшке и осыпала меня сверкающим конфетти. Потом обхватила меня за талию и закружила в объятиях с таким воодушевлением, что я чуть не упала.

– Как ты узнала? – удивилась я, отряхивая платье от налипших блесток. Хлопья золотой мишуры рассыпались по ковру, создавая искрящийся беспорядок, и я почувствовала себя виноватой, ведь кому-то придется убираться.

Юфемия потащила меня в столовую, даже не взглянув на упавшее конфетти.

– Тебе нравится?

Обеденный стол, который обычно накрывали к завтраку достаточно скромно, был украшен праздничными флажками и атласными розетками и накрыт скатертью из розового кружева с золотой нитью. На столе стояли вазы с цветами и огромные блюда с десертами. Шоколадные конфеты, слоеные пирожные, эклеры и мадлены всех цветов радуги.

Младшая дочь короля сияла, довольная своим сюрпризом. Я понятия не имела, откуда она узнала, что у меня сегодня день рождения. Я никому об этом не говорила.

– Вам не обязательно было стараться ради меня, – заметила я, усевшись на свое обычное место. Развернула льняную салфетку и положила ее на колени.

Бингем поставил передо мной чашку с блюдцем. Я благодарно ему улыбнулась и отпила большой глоток кофе.

При дворе стало немодно пить черный кофе – однажды в порыве пьяного откровения Беллатриса сказала, что этот год и так принес много горечи, – но Бингем, зная мои предпочтения, добавил мне в кофе совсем чуть-чуть сливок и корицы.

– Мы не старались, – рассмеялась Беллатриса.

Она сидела напротив меня, одетая в платье из лимонно-желтого шелка. Ее острый взгляд смягчился за дымкой пара, который поднимался от ее чашки с чаем. У нее под глазами виднелись темные круги, а лицо было бледнее обычного. Вечером накануне я сопровождала ее на симфонический концерт, а после на званый ужин, и мы вернулись во дворец далеко за полночь.

С тех пор как король Марниже одержал сокрушительную победу над ополчением брата, в Шатолеру уже две недели не прекращалось празднование. Бесконечная череда званых обедов и военных парадов, балов и приемов. Столица отмечала победу в войне, которой не было, и Беллатриса, решившая, что моя скромная компания приятнее общества «святой прорицательницы», брала меня с собой на светские мероприятия.

Самое крупное торжество назначили на завтрашний вечер в бальном зале дворца. Бодуэна казнят завтра в полдень, после чего по всему королевству будет объявлен трехдневный праздник. Знать Мартисьена была приглашена в королевский дворец, и Алоизий сообщил мне, что на балу будут присутствовать более тысячи придворных, сановников, известных артистов и прочих знаменитостей. Мне до сих пор не верилось, что мое имя тоже попало в список приглашенных.

Назначение на должность придворной целительницы вознесло меня на головокружительную высоту. Мне открылись великосветские салоны Шатолеру, где меня принимали с великим почтением. Мои шкафы и сундуки ломились от платьев и украшений, подходящих для придворных церемоний – от чаепитий с принцессами и знатными дамами до заседаний совета и королевских обедов.

Никогда еще я не чувствовала себя так далеко от маленькой девочки, выросшей в чаще Гравьенского леса. Теперь меня было не узнать. Даже мои веснушки начали блекнуть, осветленные благодаря дорогим кремам и настойчивости Беллатрисы.

– Конечно, старались, – сказала Юфемия, возвращая меня в реальность, к сладкому пиршеству. – Папа сказал, что сегодняшний ужин будет для Леопольда. – Она скорчила рожицу. – Но мы не могли не отпраздновать твой день рождения.

Мое сердце сбилось с ритма, как всегда, когда кто-то произносил имя принца.

Беллатриса театрально вздохнула:

– Мы непременно должны отпраздновать с помпой и фанфарами возвращение золотого сыночка. Не удивлюсь, если папа закажет подвижную платформу, чтобы провезти орденоносного героя по залам.

Решение Леопольда поступить на военную службу потрясло дворец. Он отправился служить не как офицер, украшенный множеством блестящих медалей, а как простой новобранец. Он спал в палатке с другими кадетами, ел те же пайки, что и остальные, и выполнял приказы командира, невзирая на ранги и титулы.

К всеобщему изумлению, Леопольд оказался хорошим солдатом и быстро поднялся по служебной лестнице благодаря доблести и сноровке. Когда война завершилась, он поступил в военную академию и продолжил обучение. Я знала, что король Марниже внимательно следит за успехами сына, но Леопольд не писал никому из родных с того дня, как покинул двор.

– Кто-нибудь знает, когда состоится парадный въезд? – спросила Беллатриса и обратилась ко мне: – Ты видишься с папой почти каждый день. Ты наверняка что-то слышала.

Я покачала головой:

– Мне известно только, что он приедет сегодня.

– Я попросила кухарку испечь шоколадные блинчики. – Юфемия указала на блюдо. Ей не терпелось начать пиршество. – Твои любимые!

– Хейзел не любит шоколад, – раздался уверенный голос от двери.

Я замерла. Леопольд. Я хотела обернуться к нему, но поняла, что не знаю, что делать с лицом и руками.

За месяцы его отсутствия – одиннадцать месяцев! Неужели прошло одиннадцать месяцев? – я столько раз перечитывала его письмо, что пергамент начал рваться на сгибах, а золотые чернила утратили прежний блеск. Но его слова, запечатленные в моем сердце, не потеряли смысла. Надеюсь, мы еще встретимся.

Я часто грезила о человеке, написавшем эти строки. Но он будет не тем Леопольдом, которого я знала. Каким он вернется с войны? Уверенным, деятельным и решительным? Более вдумчивым и проницательным? Серьезным и закаленным в боях? Кем будет новый Леопольд?

Я представляла десятки сценариев нашей встречи. Как мы случайно столкнемся в пустом коридоре. Встретимся взглядами в толпе в бальном зале, и нас притянет друг к другу, как магнит и сталь. Наши глаза скажут то, что не смеют произнести губы… Но ни один из этих сценариев на предполагал, что наша первая встреча пройдет в присутствии его сестер.

Так даже лучше, подумала я. Я и не ждала, что Леопольд вернется с войны, ворвется в столовую, вопьется мне в губы страстным поцелуем и объявит, что я открыла ему глаза и он стал другим человеком. Или все же ждала?

Если ты заставила его измениться, это не значит, что он изменился ради тебя. Я столько раз говорила себе это. Но в душе все же теплилась глупая надежда.

– Леопольд! – Лицо Юфемии просияло от радости. Она выскочила из-за стола, чуть не уронив стул, и помчалась к нему.

Я обернулась и увидела, как он подхватил ее на руки и закружил.

Леопольд сильно переменился. Стал выше ростом и мускулистее. Тщательно уложенные напомаженные кудри сменились коротким солдатским «ежиком». Я не знала, что означают медали и золотые нашивки, украшавшие его форменный мундир, но это был не стандартный черный мундир рядового, выдаваемый каждому новобранцу. А офицерский мундир из тонкой шерсти янтарного цвета.

– Уф, как ты выросла, Феми! Ты уже слишком большая для таких упражнений, – сказал Леопольд, и они повалились на пол в вихре накрахмаленных юбок, эполет и звонкого смеха. – А ну-ка вставай, – велел он. – Дай мне тебя рассмотреть.

Юфемия вскочила на ноги и выпрямилась в полный рост, изображая солдата, стоящего по стойке «смирно».

– Ты действительно выросла, – сказал он.

– Нет, не выросла!

– Выросла-выросла. Уже настоящая барышня. Скоро папа выдаст тебя замуж.

Юфемия возмущенно топнула ногой:

– Я не хочу замуж. Все мальчики при дворе дураки!

Леопольд кивнул с театральной серьезностью:

– Так и есть. Поэтому я и привел с собой друзей. – Он кивнул на компанию молодых офицеров, стоявших в дверном проеме. Они тоже были в янтарных мундирах, как у Леопольда, хотя и с меньшим количеством наград и нашивок.

– Это мои сестры, Беллатриса и Юфемия, – представил Леопольд, и офицеры учтиво поклонились, причем некоторые украдкой взглянули на Беллатрису. – А это Матео, Габриель, Маел и Жан-Люк. Мы служили в одном батальоне, а потом вместе учились в военной академии.

Юфемия помахала им рукой. Беллатриса откинулась на спинку стула и принялась с интересом разглядывать юношей:

– Добро пожаловать ко двору.

– А вы правда сражались на войне? – с придыханием спросила Юфемия, широко распахнув голубые глаза.

– Я бы не назвал это сражением, – ответил самый высокий из молодых людей и быстро взглянул на Беллатрису, чтобы убедиться, что она обратила на него внимание.

Я тоже посмотрела на Беллатрису. Она его заметила.

– Как понимаю, сторонники моего дяди оказались не слишком серьезными противниками? – спросила она и почти легла грудью на стол, демонстрируя свои прелести. Ее губы сложились в улыбку расчетливой обольстительницы.

– Ты посмотри на этих бравых ребят, – сказал Леопольд, хлопнув одного из них по спине. – Стоит ли удивляться, что ополчение Бодуэна бежало, поджав хвост?

– Мы слышали рассказы о жизни на фронте, – заметила Беллатриса. – Какое страшное дело! Вы все очень храбрые. И очень крепкие, – добавила она, лукаво сверкнув глазами.

– И голодные с дороги, – объявил Леопольд. – Нас тут покормят?

Беллатриса указала на стол, заставленный яствами:

– Конечно, покормят. Прошу садиться.

Бингем, стоявший на своем месте у неприметной двери для слуг, бросился за приборами и посудой для гостей.

Леопольд уселся за стол. Я не сводила с него глаз, ожидая, что сейчас он поднимет голову и взглянет на меня, но он упорно смотрел в чашку с кофе и рассеянно передвигал по столу тарелку. Его друзья офицеры расселись на свободных местах, и я заметила, что самый высокий из них поспешил занять стул слева от Беллатрисы. При этом он широко улыбнулся.

– У вас, я смотрю, пир горой, – заметил Леопольд, оглядев стол. – У нас в академии отличные преподаватели военного дела, но кухонный персонал оставляет желать лучшего.

– Сегодня у Хейзел день рождения, – объявила Юфемия, и взгляды всех обратились ко мне.

– Правда? – Леопольд вздрогнул, словно только сейчас заметил мое присутствие.

Я села прямее. Сейчас мы наконец поприветствуем друг друга. Он открыл рот, но ничего не сказал. В его взгляде мелькнула странная нерешительность.

Если ты заставила его измениться, это не значит, что он изменился ради тебя.

– Удачи и радости имениннице, – быстро проговорил один из молодых офицеров. – И долгих лет жизни.

– Спасибо… э-э… – Я выразительно замолчала, чтобы он назвал свое имя. Мне показалось, что Беллатрисе хотелось бы его узнать.

– Матео, – подсказал он.

– Матео, – эхом отозвалась Беллатриса с робкой улыбкой. – Расскажи о ваших подвигах на войне.

Леопольд грохнул чашкой о блюдце, так что звон разнесся по столовой:

– Что такое, Хейзел? Ты до сих пор не сказала мне ни слова. Можно подумать, ты не рада возвращению своего будущего монарха.

– Конечно, нет, ваше высочество. – Я старалась, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно. – Я рада, что вы вернулись.

– Просто Хейзел, – объявил он, указав на меня рукой. – Целительница и врачея моего отца.

Беллатриса фыркнула:

– Ты так это сказал, будто Хейзел – одна из папиных проституток.

– Белл… – начала я, собираясь отшутиться от ее слов, но Леопольд меня перебил.

– А что, разве нет? – сказал он.

Я задохнулась от возмущения, но принц поднял руку, не давая мне высказаться.

– Я имею в виду, что она оказывает отцу определенного рода услуги, – пояснил он, словно это сравнение было обычным. – Услуги в той области, где он мало что понимает и поэтому не может обслужить себя сам, – продолжал Леопольд, чем вызвал усмешки приятелей. – И получает за это хорошие деньги.

Приглушенные смешки переросли в гогот, наполнив комнату отголосками грубого смеха.

Если человек говорит, будто он изменился, это не значит, что он действительно изменился.

– То же можно сказать о любом мастере своего дела, – произнесла я приторно-сладким голосом, мысленно сжигая глупые сценарии встречи с принцем после его возращения с войны. Какой же я была дурой! – И вряд ли подобная тема подходит для нашей компании, – добавила я, быстро взглянув на малышку Юфемию.

Леопольд смутился, но смущение быстро сменилось выражением обычной царственной скуки.

– Да, целительница, ты права. Давайте найдем более подходящую тему для разговора. И отдадим должное угощению. – Он развел руками над столом, словно сам приготовил эти деликатесы.

Я схватила первое, что попалось под руку, даже не удосужившись посмотреть, что это. Не сводя возмущенного взгляда с принца, я положила себе на тарелку стопку шоколадных блинчиков. Леопольд забросил в рот мадлен и принялся жевать с ленивой ухмылкой, наслаждаясь и пирожным, и моей злостью.

– Господа офицеры, вы собираетесь посетить завтрашнее… торжество? – поинтересовалась Беллатриса, помешивая в чашке чай.

– Казнь нашего дяди? – уточнил Леопольд. – Они не пропустят это событие. На самом деле, Матео был в числе стражников, сопровождавших его в тюремную крепость.

– Правда? – Беллатриса с интересом повернулась к Матео. – Он сильно сопротивлялся?

– Ничего такого, с чем мы бы не справились, ваше высочество, – ответил Матео, не в силах сдержать довольную улыбку. Он получил преимущество перед друзьями, заслужив восхищение Беллатрисы.

– Как он выглядел?

Матео задумчиво склонил голову набок, словно пытаясь решить, какой ответ хочет услышать принцесса.

– Он выглядел… э-э… побежденным, ваше высочество.

Она прищурилась, обдумывая слова, и я заметила, как напряглись уголки ее рта.

– Я рада это слышать, – натянуто проговорила она.

Я попыталась поймать ее взгляд, но она не смотрела в мою сторону.

– А завтра вечером будет бал, – сказала Юфемия, накладывая на тарелку еще пирожных. – Вы придете на бал?

– Весь Мартисьен гудит от новостей о большом королевском бале, – ответил с улыбкой один из офицеров. – Мы ни за что не пропустим такое событие.

Юфемия впилась зубами в пирожное. Оно оказалось с малиновым джемом, и на один страшный миг мне представилось, что ее рот наполнился кровью. Я опустила взгляд на свою тарелку и впала в уныние. Теперь мне придется есть блинчики. Я взяла вилку и принялась за дело.

Мы прошли через сад, подставляя лица теплому солнцу. Весна в этом году выдалась пасмурной и дождливой, и редкие ясные дни казались благословением небес.

Игровой домик Юфемии в розарии представлял собой самый настоящий дом. Даже больший по размеру, чем мой дом в Междуместье. Мебель и обстановка в точности повторяли дворцовые покои, но все было уменьшено до детских размеров, подходящих для малышки Юфемии.

Каждые три-четыре месяца она меняла интерьеры, перекрашивала мебель и переклеивала обои, прискучившись обстановкой, которая занимала ее воображение прежде. Сейчас она увлеклась бирюзовым, и все поверхности в ее домике были раскрашены в оттенки салатового и зеленовато-голубого. Позавчера я помогла ей развесить на окнах в гостиной ситцевые занавески в цветочек. Да, в ее домике была гостиная.

– Ты ела шоколадные блинчики, – заметил Леопольд, поравнявшись со мной.

– Что? – Я шла одна, позади всей компании, и не заметила, что он замедлил шаг и дождался меня.

– Шоколадные блинчики. За завтраком. Ты их ела.

– И что? – осторожно спросила я, не понимая, к чему он клонит.

– Ты не любишь шоколад.

Только сейчас я вспомнила, что он сказал то же по прибытии.

– Я не… я не то чтобы его не люблю.

– Но и не особенно любишь. Зачем есть то, что не нравится? Да еще в свой день рождения.

– Юфемия приготовила их для меня. Мне не хотелось ее обижать.

Он рассмеялся:

– Юфемия никогда в жизни не заходила на кухню. Она отправила горничную к поварихе, и та передала ей распоряжение ее высочества. Ты сама знаешь.

– Но она все-таки распорядилась. Хотела сделать мне приятное. И я… Кстати, а почему вы решили, что я не люблю шоколад?

Леопольд быстро глянул вперед, куда ушли остальные.

– Ты никогда не берешь десерт.

– Я беру десерт, – возразила я, внезапно ощутив в груди странный трепет.

– И только тыкаешь в него вилкой. И пьешь кофе без сахара. И я ни разу не видел, чтобы ты жевала мятные пастилки в перерывах между блюдами.

Я застыла на месте, пораженная, что принц не только заметил мои привычки, но и запомнил их. С тех пор как мы виделись в последний раз, он побывал на войне. И он до сих пор это помнит?

– Я… – Мне казалось, что надо спорить. Не потому, что речь шла о чем-то особенно важном, а из духа противоречия. Но неожиданно мои плечи расслабились, и я отбросила притворство, которым вооружилась, поступив на придворную службу. – На самом деле я не люблю сладкое, – услышала я свои слова.

Леопольд поднял брови, будто моя откровенность удивила его не меньше, чем меня саму:

– Даже на свой день рождения?

Я рассмеялась:

– Особенно на день рождения.

– А что смешного? – спросил Леопольд и снова глянул вперед.

– Мой крестный… – Я замялась, не понимая, зачем я это рассказываю. И почему Леопольд проявляет такой интерес к моей скромной персоне. – Он любит праздновать мой день рождения. Наверное, так он старается восполнить мои дни рождения, которые он пропустил.

Леопольд поднял указательный палец, не давая мне договорить.

– Он пропустил твой день рождения?

– И не один, – кивнула я, и мне вдруг показалось, что это признание было предательством по отношению к Меррику. – Он бог Устрашающего Конца. У него много дел.

Я гадала, увижу ли его сегодня. С того ужасного дня в пещере он ни разу не пришел меня навестить, и молчание между нами казалось зловещим и напряженным.

– Каких дел?

– Честно говоря, не знаю, – призналась я, подавив нервный смешок. – Он мой крестный, а я совершенно не представляю, чем он занимается.

Принца, кажется, позабавили мои слова.

– И ты ни разу не спрашивала у него?

Я пожала плечами:

– На самом деле я боюсь спрашивать.

– Он такой грозный и страшный? – уточнил Леопольд.

– Иногда. Очень редко. На мой день рождения он всегда делает торт. Обязательно что-то роскошное. Сладкий крем, необычная начинка, разноцветные сахарные украшения, и цукаты, и карамель, и… все, что угодно. Однажды он приготовил торт с пятью видами шоколада.

– Звучит заманчиво, – сказал Леопольд, отмахнувшись от стебля олеандра, растущего на тропинке.

– Меррик тот еще сладкоежка.

Принц удивленно моргнул:

– Ты так его называешь? Меррик?

Я кивнула.

– Как странно. Будто он… самый обыкновенный человек.

– По сути, да. В смысле для меня – да, – быстро добавила я.

Он ненадолго задумался:

– Да, наверное, крестнице было бы странно называть его повелителем тьмы или богом Устрашающего Конца. Так почему ты не скажешь Меррику, что тебя не радуют торты?

Я пожала плечами:

– Он любит сладкое. И ему нравится делать торты для меня. Так что не хочется его огорчать. – Леопольд фыркнул, и я поспешила добавить: – От меня не убудет, если я съем кусок торта.

– Нет, не убудет, – согласился принц. – А вот жить, позволяя другим постоянно навязывать тебе свою волю, потому что ты не хочешь кого-то обидеть… Вот тут и убудет. – Он помолчал и добавил: – Уже убывает.

Замечание Леопольда поразило меня сильнее, чем я готова была признать. Никто, даже Кирон, никогда не выказывал такой проницательности по отношению к моим внутренним переживаниям. Мне было не очень приятно, что из всех людей на свете именно Леопольд нашел время так внимательно присмотреться ко мне. Но это и льстило.

– Кто вы такой и что вы сделали с наследным принцем? – строго спросила я, и он улыбнулся. – С тем принцем, который час назад сравнивал меня с проституткой?

Он поморщился и почесал в затылке:

– Прошу прощения за те слова. Просто… в компании офицеров я и сам говорю по-солдатски. Это получается само собой.

– Ваши слова меня не удивили, – ответила я. – Но… когда вы заговорили о тортах и мятных конфетах… Никогда бы не подумала, что вы замечаете такие вещи.

– Конечно, замечаю, – быстро проговорил он, будто смутившись. – А ты… ты получила мое письмо?

Его голос стал мягче и тише, словно он сдерживал чувство, которое был еще не готов выразить.

Если ты заставила его измениться, это не значит, что он изменился ради тебя.

– Да.

– Ты ни разу мне не написала.

В его голосе прозвучала… обида?

– Я не знала, можно ли мне писать вам, – честно призналась я. – Не знала, хотите ли вы, чтобы я вам писала.

Леопольд посмотрел мне в глаза. В его взгляде плескалась такая синь, что мое глупое сердце забилось сильнее от нелепых надежд и мечтаний.

– Для такой умной девушки и умелой целительницы ты на удивление мало знаешь о жизни.

Я не представляла, что на это ответить.

– Я часто думал о тебе, – признался Леопольд. – Там, на фронте.

– Почему? – спросила я, недоверчиво щурясь.

Он помедлил, тщательно подбирая слова:

– Раньше я никогда не был так близок к смерти. Самое близкое – когда мама… но даже тогда я не видел, как это произошло. Она уехала прокатиться верхом и не вернулась. А потом… слуги заботились о ее теле. Затем их сменили бальзамировщики. Лично мне не пришлось иметь дело с последствиями… с тем, что было после.

Я понимающе кивнула. Когда прошла эпидемия тремора, я заметила, что здесь, в столице, смерть была неприятным незваным гостем, дальним родственником, которого на дух не переносишь. Люди не знали, что делать со смертью. Они не сидели со своими усопшими. Не готовили тела к погребению, как это происходило в небольших городках и деревнях. Мертвых отправляли в похоронный дом, где их омывали и обряжали чужие люди, а живые, проводившие близких в последний путь, горевали недолго и спешили вернуться к обыденной жизни.

– Но на фронте мы все делали сами, – продолжал Леопольд. – Там не было ни слуг, ни могильщиков. – Он невесело усмехнулся. – Не хватало людей, чтобы забрать тела. Павшие так и лежали, где их настигла смерть. Рядом с нами, живыми. Нам волей-неволей пришлось заниматься… последствиями. Смерть товарищей происходила у нас на глазах и служила напоминанием, что нас всех может ждать та же участь, как бы доблестно мы ни сражались, какими бы храбрыми ни притворялись. И я часто думал, что тебе не раз доводилось видеть смерть вблизи. Я знаю… знаю, что ты хороша в своем деле… Но даже очень хороший целитель бессилен отвратить смерть.

– Да, – еле слышно прошептала я, вспоминая о смертях вблизи, о жутких мгновениях, которые предшествовали этим смертям.

– Знаешь, мне было легче, когда я думал о тебе. – Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки, придававшие ему серьезность, которой я раньше в нем не замечала. – Иногда я с тобой разговаривал. Мысленно.

– Вы со мной разговаривали?

Леопольд резко выдохнул, словно сам с трудом верил, что решился на подобную откровенность.

– Ты была моей грезой, моей мечтой, которая помогла мне продержаться. Помогла пережить окружающий ужас. Я представлял, что ты с нами. Лечишь раненых и умирающих. Перевязываешь им раны, останавливаешь кровотечение и все в таком роде. И еще представлял… что-то большее, понимаешь? – Он опять улыбнулся. – Теперь ты знаешь мой маленький секрет, и я могу умереть от стыда прямо здесь, в живой изгороди.

Я смотрела ему в глаза и пыталась понять, не было ли это шуткой. Пыталась понять, на каком месте надо смеяться. Но его взгляд был прямым и открытым, и меня это обезоружило.

– Вам не нужно смущаться.

– Я только что признался красивой девушке, о которой думал почти целый год, что я о ней думал. Как не смущаться, Хейзел?

Красивой? У меня екнуло сердце, но я сказала себе, что не стоит принимать на веру его слова. Да, Леопольд стал взрослее, серьезнее, но он оставался светским повесой и дамским угодником.

– Не нужно стыдиться, что вы стремитесь стать лучше. – Я убрала с лица прядь волос и заправила ее за ухо. – Вы изменились, и вам это только на пользу.

– Не все так считают. Я чувствую, что теперь, когда завершилась война, люди вокруг ждут, что я буду прежним беспечным принцем. Здесь, дома… гораздо легче смотреть на мир сквозь позолоченные очки, но… это утомительно – порхать по жизни, ни о чем не тревожась, понимаешь?

Я подняла бровь:

– И теперь вы тревожитесь… о тортах?

Я была рада услышать его звонкий смех.

– Я стараюсь проявлять внимание, – проговорил он четко, делая ударение на каждом слове, – к близким мне людям. В том числе и к тебе, целительница… Если ты не знаешь. Прости меня за те злые слова за завтраком. Мне кажется, я разрываюсь, пытаясь угодить всем вокруг и соответствовать их ожиданиям. Но я обнаружил, что мне тесновато в этом костюме. – Он поджал губы. – Ты удивишься, как он натирает во всех местах.

Мне хотелось сказать что-то легкое и остроумное – этот талант я неожиданно открыла в себе в разговорах с Беллатрисой, – но ничего в голову не приходило.

– На дни рождения моим братьям и сестрам мама всегда пекла торт. Ореховый торт с пряностями, – наконец произнесла я, и у меня было чувство, что я поделилась с ним чем-то ценным и сокровенным.

– Но не на твой день рождения? – уточнил Леопольд.

– Я… Родители никогда не считали меня по-настоящему их дочерью. Я была им чужая. Меня еще до рождения обещали Меррику.

– Он был очень вкусным, тот ореховый торт?

Я улыбнулась:

– Тогда мне так не казалось, но сейчас я бы многое отдала, чтобы снова его отведать.

Медленно и осторожно, будто опасаясь, что любое резкое движение может разрушить хрупкий момент, принц протянул руку и легонько коснулся моей руки. Он не пытался взять меня за руку. Он хотел прикоснуться ко мне, чтобы убедиться, что я позволю.

– Может быть…

– Леопольд! Иди посмотри! Там столько нового! – крикнула Юфемия, бегущая к нам по дорожке. Она схватила брата за руку и потащила за собой, продолжая взволнованно говорить на ходу.

Леопольд оглянулся и посмотрел на меня, всего один раз. Но его улыбка согревала мне сердце весь день.

– Все хорошо, ваше величество.

Король обернулся ко мне:

– Ты уверена? Послушай еще раз. Я чувствую хрипы в груди, – попросил он, встревоженно хмурясь.

Я послушала снова. Со спины, со стороны груди и опять со спины.

– Чисто. Никаких хрипов.

Марниже раздраженно вздохнул:

– Ты уверена?

– Вы абсолютно здоровы, выше величество.

Телом – так точно. Духом… тут я сомневалась. После выздоровления от тремора Марниже стал беспокоиться из-за каждого чиха. Из-за каждого легкого недомогания вроде головной боли или ноющих суставов. Он немедленно объявлял, что наверняка заболел чем-то серьезным – от обычной простуды до кожной проказы, гноящихся язв, кровавой мочи и миаза.

Моей главной обязанностью как придворной целительницы было осматривать короля каждый раз, когда он решал, что его самочувствие оставляет желать лучшего. Алоизий, следящий за распорядком королевского дня, всегда заранее выделял один час перед ужином для этих осмотров. По окончании войны они участились и теперь проходили на ежедневной основе.

Хотя я утратила божественный дар и больше не видела, какое лекарство нужно пациенту, у меня оставались мои медицинские знания и практические умения. Я столько раз мысленно благодарила Меррика за то, что он заставил меня учиться.

– Как ты думаешь, мне можно присутствовать на сегодняшнем ужине? Здоровье позволит? – с беспокойством спросил король, надевая парчовый халат.

Я поправила его воротник, пряча улыбку:

– Конечно, ваше величество.

– Рене, – проворчал он, недовольный, что я объявила его здоровым.

– Рене, – повторила я. Хотя за время моего пребывания при дворе я сдружилась с Юфемией и Беллатрисой, мне по-прежнему казалось странным и не очень приличным называть короля по имени. – Но если вы чувствуете, что вам нужен заряд бодрости на сегодняшний вечер или на завтрашнее… мероприятие, – постаралась я подобрать наиболее нейтральное слово, – я могу предложить вам отличное средство. Я порылась в саквояже и протянула ему маленький пузырек из коричневого стекла. – Это концентрированный сироп из корня женьшеня и ягод лимонника. Можно добавить несколько капель в чай, и он придаст вам сил.

– Значит, по-твоему, у меня упадок сил? – уточнил король, ухватившись за смысл, которого я не предполагала. Он потер грудь над сердцем, словно нащупывая вялый пульс.

– Вовсе нет, ваше ве… Рене. Завтра я и сама собираюсь принять этот тоник. День будет насыщенным. Подпитаться энергией будет нелишним.

Марниже нахмурился:

– Наверное, ты права…

– Вас что-то тревожит? – осторожно спросила я.

Он погрузился в раздумья, рассеянно глядя в одну точку.

– Боюсь, твои тоники тут не помогут. – Он невесело рассмеялся. – Если бы все было так просто!

Я пожала плечами:

– Я хорошо умею слушать. Иногда лучшее, что можно сделать для тела, – это разгрузить разум.

Король прикусил губу, размышляя, стоит ли продолжать разговор.

– Насчет завтрашней… казни. – Он принялся сосредоточенно изучать свои ногти. – У меня есть сомнения.

Я изумленно уставилась на него. Он виновато поднял глаза и посмотрел на меня:

– Знаю, это безумие. Он совершил преступление против короны. Пролил кровь невинных. Сеял ужас и хаос. Но…

– Он ваш брат, – подсказала я, чувствуя, что он не сможет это произнести.

– Сводный брат, – быстро поправил он.

– И тем не менее.

– Мне снится сон, по два-три раза за ночь. Я стою на балконе над площадью в тюремной крепости. Внизу ликует толпа. Развеваются вымпелы и знамена. Над головой чистое синее небо. Но вот выходит палач, зачитывает приговор, перечисляет преступления и обнажает меч. И вдруг небо меняется… Опрокидывается под странным углом, и я понимаю, что не наблюдаю за казнью с балкона. Это мне отрубили голову. Я вижу небо из корзины под плахой. – Он болезненно поморщился. – Ты не представляешь, как это страшно. Последнее, что я вижу, – лицо Бодуэна, глядящее на меня сверху вниз. А потом просыпаюсь в холодном поту.

– Это ужасно. Я… я могу приготовить для вас снотворное, чтобы вы спали крепко и без сновидений. Вам нужен отдых.

Он покачал головой, досадуя, что я не поняла смысла его рассказа.

– Каждый раз, когда я вижу Бодуэна, мне хочется спросить у него: почему? Почему он так со мной обошелся? Почему не проявил милосердия, не даровал прощения? Но я не могу говорить. У меня нет голоса, нет горла… Но все равно я хочу закричать. Почему? Почему? Почему?

Марниже вздохнул и схватился за голову.

– И вот есть я, – продолжил он, глядя в окно на тюремную крепость. – Я могу проявить милосердие и даровать Бодуэну прощение. Но стану ли это делать? Смогу ли? Я чувствую себя загнанным в угол, Хейзел. Связанным долгом и верностью королевству. Но Бодуэн не был мне верен. Он хотел сбросить меня с престола и занять мое место. Он развязал кровавую войну. Тысячи моих подданных погибли из-за него. Должен ли я проявить милосердие к такому чудовищу? Нет, не должен. Я это знаю. И все же… Мне хочется его спасти. Попытаться спасти. – Он опять повернулся ко мне. Его глаза были пронзительно-голубыми. – Это значит, что я слабый король?

– Конечно, нет, ваше величество. Это значит, что вы милосердный король, не чуждый сострадания. Бодуэна можно наказать и без смертного приговора. Есть способы показать людям, что милосердие может быть силой.

Он задумчиво цокнул языком:

– Ты правда считаешь, что это возможно?

Я молча кивнула.

– Нам все равно надо изобразить, будто казнь состоится. Народ хочет зрелища.

Я ненадолго задумалась.

– Можно объявить о помиловании во всеуслышание, когда его выведут на помост.

– Конечно, потом его вновь отведут в тюрьму.

– Но он будет жить. У вас останется шанс на примирение. Когда-нибудь.

Марниже кивнул, размышляя над моими словами:

– Ты права. Приятно облегчить душу.

– Я рада, что сумела помочь, ваше величество.

Мы улыбнулись друг другу. Король прочистил горло, смущенный своей откровенностью.

– По крайней мере, надеюсь, что ты с нетерпением ждешь бала.

– Да, конечно, – легко соврала я.

На самом деле я уже чувствовала себя выжатой как лимон. Я побывала на стольких балах, что все они слились в один коллаж из гремящей музыки и роскоши, слишком тесных корсетов, обильной еды и поверхностных разговоров.

Эти мысли напомнили мне размышления Леопольда о тяготах придворной жизни, и я улыбнулась. От короля не укрылась моя улыбка.

– Ага! Я так и знал! Наверняка при дворе есть молодой человек, о котором ты тайно вздыхаешь, я прав?

Я покачала головой, изобразив застенчивую улыбку, которую ждал от меня Марниже.

– Нет, ваше величество. Я лишь вспомнила наш сегодняшний разговор с принцем.

Король продолжал пристально смотреть на меня, но теперь его взгляд сделался жестким и сосредоточенным. Он будто насторожился и напрягся, словно собака, услышавшая свист, неразличимый человеческим ухом.

– Ты уже его видела?

Я кивнула:

– Утром за завтраком. В компании друзей-офицеров.

Он резко оттолкнулся от стола, и я испугалась, что чем-то его разозлила.

– И как он тебе показался? Мой сын?

Воздух наполнился напряжением, как перед летней грозой.

– Мне показалось, что он изменился, – осторожно проговорила я. – Но вам, конечно, виднее. – Я принялась собирать лекарские принадлежности, надеясь сбежать из королевских покоев, пока Марниже окончательно не рассердился. Но он и не думал сердиться.

– Да, Леопольд изменился. Повзрослел, возмужал… Я на это надеялся, но и не чаял дождаться. Впервые у меня получилось представить его будущим королем. – Он нервно сглотнул. – Надо признать, у меня отлегло от сердца.

– Я понимаю, – пробормотала я. – Но уверена, ваше величество, что он примет корону еще очень и очень не скоро.

Марниже подошел к столику, заставленному бутылками и графинами. Я взглянула на дверь, с трудом сдерживая себя, чтобы не броситься прочь. Я ступила на зыбкую почву. Одно неосторожное слово – и земля обрушится у меня под ногами. Хотя в комнате было тепло и в открытые окна струились лучи предвечернего солнца, меня пробрал озноб.

– Я не хочу, чтобы он возвращался к прежним привычкам. – Король вытащил пробку из бутылки с вином и обернулся ко мне. – Понимаешь, о чем я?

Я молча кивнула.

– Ему пора взяться за ум. Принять ответственность. Исполнить свой долг.

– Безусловно.

– Но он не сможет этого сделать, если его голова будет забита совсем другим. Есть много соблазнов, сбивающих юношу с правильного пути, ты согласна? Деревья, на которые можно залезть, цветы, которые можно… – Он раздраженно пошевелил пальцами, словно пытаясь вспомнить нужное слово. – Сорвать.

– Дичь, на которую можно охотиться, – подсказала я, будто действительно понимала, на что намекает его путаная метафора.

Марниже щелкнул пальцами:

– Именно. – Он вздохнул. – Приятно знать, что мне всегда можно рассчитывать на тебя, Хейзел. Ты один из немногих лучиков света в этом мрачном году.

Король протянул мне бокал с вином, и я вздрогнула от неожиданности:

– Что это? Зачем?

– Юфемия упомянула, что у тебя сегодня день рождения. Даже при всем, что творится вокруг, такую дату нельзя оставлять без внимания.

– Ой, ваше величество. Спасибо.

Он поднял свой бокал:

– Пусть богиня Священного Первоначала глядит на тебя с благосклонной улыбкой. Пусть Разделенные боги принесут тебе только удачу и благополучие. И пусть… – Он осекся и издал нервный смешок. – Пусть твой крестный не придет за тобой еще много лет.

Мы с ним чокнулись, и хрусталь зазвенел, как серебряный колокольчик.

Часы на камине – точная копия одного из фонтанов в Шатолеру, сделанная из чистого золота и накрытая стеклянным куполом, – ожили, затарахтев. Крошечные фигурки, стоявшие вокруг чаши фонтана, закружились, как на карусели, ускоряясь и ускоряясь. Часы приготовились бить.

– Проклятье, – пробормотал король, нахмурив брови. – Как летит время! У меня назначена аудиенция с…

В дверь постучали, и, прежде чем Марниже дал разрешение войти, в комнату вплыла Марго. Она была в обычных храмовых одеждах, синих с серебром, покрывавших ее тело от шеи до пят. Мне стало жарко при одном взгляде на ее многослойный наряд.

– Вы готовы принять меня, ваше величество? – спросила она и только потом заметила меня. – О, Хейзел. Как я рада с тобой встретиться. Мы не виделись целую вечность!

– Ты была занята, – ответила я.

Мы и вправду не виделись несколько недель. Да и когда бы нам это удалось? Беллатриса водила меня на все светские мероприятия нового столичного сезона, а Марго все чаще получала видения от богини Священного Первоначала и передавала их королю. Честно сказать, я скучала по подруге.

Марниже залпом допил свой бокал и сделал мне знак последовать его примеру. Вино с привкусом горькой вишни было гораздо крепче, чем столовое, которое подают во дворце за обедом и ужином.

– Да, Марго. Проходи. Мы с Хейзел как раз закончили.

– Богиня Священного Первоначала передает благословение вам обоим, – проговорила Марго слишком бодрым голосом, словно пытаясь найти тему для разговора, пока я ходила к столу за лекарским саквояжем.

– Неужели? – произнесла я не подумав. Потом спохватилась и быстро прикрыла рот ладонью. – Прошу прощения.

Король громко расхохотался, от души забавляясь моим скептицизмом.

– Конечно, – обиженно отозвалась Марго. – Она заботится обо всех нас. Она всех нас любит. – Она обратилась к королю, и ее глаза загорелись восторгом: – Ваше величество, у меня есть для вас удивительное послание! Сегодня утром я пила чай, и меня посетило видение. Богиня велела передать…

– У тебя все, Хейзел? – спросил король, оборвав ее речь с точностью скальпеля в умелых руках хирурга.

– Э-э… да, ваше величество. – Я подхватила саквояж и поспешила к двери.

На полпути Марниже окликнул меня:

– Хейзел!

Я застыла на месте и обернулась, готовая выполнить любой королевский приказ.

– Ты запомнишь наш сегодняшний разговор?

Мой предательский разум выбрал именно этот момент, чтобы напомнить о словах Леопольда, когда он сказал, что считает меня красивой. Я заставила себя улыбнуться:

– Конечно, ваше величество.

Я на мгновение замерла на пороге, борясь с нелепым желанием развернуться и убежать. Куда мне бежать? Крестный разыщет меня повсюду. Я сделала глубокий вдох, шагнула в прихожую и закрыла за собой дверь.

– Хейзел.

Его голос донесся откуда-то из гостиной, и я не сразу смогла разглядеть крестного в большом черном кресле с высокой спинкой. Он поднялся мне навстречу, и на миг мне показалось, что кресло ожило, развернувшись огромной тенью из странных углов и подвижных частей.

– С днем рождения.

– Ты пришел.

Я понимала, что мне нужно подойти к нему, обнять, но мои ноги будто приросли к полу.

– Как я мог не прийти?

Я заметила, что он тоже застыл на месте и не торопится раскрывать мне объятия.

Это было обидно и больно, но я сама в этом виновата. Я разрушила нечто хрупкое и сокровенное в наших отношениях, когда осмелилась пойти по пути, отличному от того, который он для меня предназначил. Какие бы семейные узы ни связали меня и Меррика – пусть непрочные, совершенно невероятные, – они были разорваны, и я не знала, можно ли их восстановить. Даже за всю мою долгую-долгую жизнь.

– Кажется, твой щенок еще больше подрос. – Меррик взглянул на Космоса, который носился по комнате как полоумный, радостно виляя хвостом. Космос всегда любил Меррика больше, чем меня. Мой крестный лучше чесал ему пузо.

– Не подрос. Растолстел. – Я улыбнулась, но через силу. – Здешняя повариха души в нем не чает.

– А ты… ты такая… – Он пристально посмотрел на меня, подмечая изменения, произошедшие за год.

– Усталая? – подсказала я.

– Элегантная, – заключил Меррик. – Совсем взрослая и очень красивая. Жизнь при дворе тебе подходит, Хейзел. Гораздо больше, чем жизнь в деревенской глуши.

– Именно этого ты для меня и хотел, разве нет?

Он склонил голову набок, с интересом глядя на меня.

– В тот день, когда ты передал мне свой дар, ты сказал, что я стану великой целительницей и короли будут знать мое имя и призывать только меня, если занедужат.

Уголки его рта приподнялись в горько-сладкой улыбке:

– Да, я сказал это.

– А теперь так и есть.

– Вот и хорошо.

Я поджала губы. Он хотел моего раскаяния. Он хотел, чтобы я умоляла его о прощении, как маленькая девочка, напуганная наказанием, что ждет ее за провинность. Все, что мне нужно сделать, – снова взять на себя эту роль и отыграть ее как можно искреннее. Но я больше не была испуганной маленькой девочкой – вот в чем загвоздка.

Я уставилась на свои руки. Сейчас, когда их было нечем занять, они казались чужими и неуклюжими.

– Чувствую запах торта, – наконец произнесла я, ухватившись за первую нейтральную тему, которая пришла мне на ум. – Что ты мне приготовил в этом году?

Меррик нахмурился. Он понимал, что я пытаюсь к нему подольститься.

– Ягодный торт со взбитыми сливками и глазурью из сладкого сыра, – нехотя проговорил он.

– Звучит заманчиво, – соврала я. Уж на такую мелкую любезность меня точно хватит. – Хочешь, я его разрежу? – Я подошла к столику, где стоял торт.

Меррик остался на месте, переминаясь с ноги на ногу.

– Мы действительно не собираемся поговорить о том, что случилось? – спросил он, не пытаясь подойти ближе ко мне. – О… происшествии, которое привело к отчуждению?

– К отчуждению, – эхом повторила я и взяла в руки нож и лопатку для торта.

– Я не видел тебя целый год, Хейзел.

И чья в том вина? Слова вертелись на языке, но мне хватило ума промолчать. Если бы я это сказала, нам обоим стало бы только хуже.

– Я думала, ты не хотел меня видеть.

– Конечно, хотел. – Он всплеснул руками, и этот жест настолько не подходил грозному богу Устрашающего Конца, что я не сумела сдержать улыбку. – Я скучал по тебе, Хейзел, – признался он. – Ты единственная на свете, кого я… Я очень долго не виделся со своей крестницей.

– Тогда почему ты не приходил? Мне ведь неизвестно, как тебя найти.

– Я считал, тебе не хочется меня видеть. – Он почти повторил мою фразу.

Мне хотелось смеяться. Сколько я знала Меррика, он никогда не принимал во внимание мои желания. Распоряжался мной и моей жизнью по собственной прихоти, которую не удосуживался объяснить. Приходил когда вздумается, не считаясь с тем, удобно мне это или нет. Меррик определил мне судьбу еще до моего рождения и сделал так, чтобы моя жизнь продолжалась столько, сколько нужно ему.

Мне хотелось рвать и метать, накричать на него, высказать свое недовольство с громовой, бьющей наотмашь силой. Я была права. Я не сомневалась, что была права, и желала, чтобы он это понял. Чтобы признал это.

Но я чувствовала, как стремительно портится его настроение, отчего моя кровь стыла в жилах. Поэтому я сдержала свой праведный гнев. Не сказала ни слова.

– Будешь торт? – Я поставила на стол две тарелки и вновь взяла нож. – Кажется, ты опять превзошел себя.

Он тихо хмыкнул и все-таки подошел ближе.

– В этом году нет свечей, – заметила я и поморщилась от собственной глупости.

– Мне было бы неприятно смотреть, как ты их задуваешь. После того… – Он умолк и вздохнул.

Его честное признание отозвалось болью в сердце. Мы не могли продолжать в том же духе – ранить друг друга признаниями настолько острыми, что порезы от них не ощущались, пока не начинали кровоточить.

Меррик не станет меняться. Он оставался собой на протяжении бесчисленных тысячелетий. Неоспоримый. Незыблемый. Такой, как есть. Измениться предстояло мне.

Я вдавила в стол кончик ножа, оставив отметину на лакированной столешнице. Было невыносимо продолжать это притворное празднество, но где мне взять силы отбросить притворство?

– Меррик… – Я нервно сглотнула. – Я должна перед тобой извиниться.

Он резко вдохнул.

– Я никогда по-настоящему не задумывалась, как мой поступок мог отозваться в тебе. Никогда не задумывалась, чего тебе стоило получить эти свечи. Я отказалась от одного из твоих даров. Конечно, ты оскорбился.

Он облизал губы, но ничего не сказал, хотя видел, как мне тяжело. Я осмелилась задать вопрос:

– Как… как тебе удалось раздобыть для меня три свечи?

Меррик отвернулся к окну, и свет предвечернего солнца отразился в его двухцветных глазах, как в глазах хищного зверя, крадущегося в темноте.

– У нас был уговор, – произнес он после долгого раздумья. – С богиней Священного Первоначала. – Он позволил себе улыбнуться. – После того как ей отказал твой отец, она долго не соглашалась с моим предложением, но я был настойчив.

– Что ты ей предложил?

Меррик сделал глубокий вдох и очень медленно выдохнул:

– То, что я знаю и делаю лучше всего.

– Смерть? – догадалась я.

– Жизнь, – невозмутимо поправил меня Меррик. – Точка, в которой кончается жизнь. – Я нахмурилась в замешательстве, он вздохнул и продолжил: – Мы все видим иначе. Не так, как вы, смертные. Вы воспринимаете мир вокруг в рамках линейного времени. В четких рамках причин и следствий. Если произошло это, значит, произойдет то, что, в свою очередь, приведет к тому. Но мы, боги… – Меррик взмахнул рукой, описав в воздухе круг. – Мы видим все варианты будущего. Вероятные следствия каждой причины.

Я вспомнила о своем опыте с божественным зрением, и мне стало дурно от одного воспоминания, а затем нахлынуло чувство дежавю. У нас уже был похожий разговор. Но не о богине Священного Первоначала. Мы тогда говорили о…

– Богиня хотела, чтобы я спасала жизни, – сказала я, сложив все воедино. – Не только целительством, но и…

– Да, это волей богини ты видишь череп, – подтвердил Меррик мою догадку. – Жизнями распоряжаюсь не я, а она.

Я уставилась на свою руку, сжимавшую нож. Я не знала, что это значит – для меня, для него, – но в груди поселилась гнетущая боль.

– Это ты захотел, чтобы я стала целительницей, или она?

Он пожал плечами, отчего его плащ всколыхнулся и пошел рябью теней.

– В то время мне было неважно, кем ты станешь и что будешь делать. Ты еще не родилась. Я знал только одно: я тебя люблю и хочу получить для тебя дополнительные годы жизни. Меня не особенно волновала цена. Я тогда не подумал, что эту цену придется платить и тебе.

– Она… она сильно разгневалась из-за Марниже?

Он кивнул. Мне было трудно представить в гневе богиню Священного Первоначала. В историях и легендах ее изображали всеблагой материнской фигурой, которая скорее оставит вас задыхаться от чувства вины, что вы обманули ее ожидания, чем повысит голос. И все же…

– Она отобрала у меня мой дар, – призналась я.

Меррик нахмурился.

– Я больше не вижу пути к исцелению. С тех пор как… с того дня в пещере. Мне кажется, этот дар никогда не вернется.

Он издал странный звук, похожий на стон:

– Да, скорее всего, не вернется. Как хорошо, что я заставил тебя прочитать все те книги.

Я улыбнулась, будто он пошутил. Меррик протянул руку и отобрал у меня нож.

– Дай сюда, – сказал он. – Ты не должна сама резать торт.

Да, наверное, так лучше. Я сяду за стол, крестный отрежет нам по куску торта. Мы съедим праздничное угощение в гробовом молчании, и это будет ужасно, но совместная трапеза станет первым маленьким шагом к тому, чтобы вернуться к привычному ритму нашей жизни. Мне нужно держать рот на замке и позволить ему отпраздновать мой день рождения.

– Меррик…

Мне хотелось себя ущипнуть. Я же решила молчать. Надо перетерпеть это празднество, и тогда, возможно, все закончится быстро и почти безболезненно. Но мое беспокойство было как ноющий зуб, который постоянно трогаешь языком. Мне нужно было испытать эту боль, проверить, смогу ли я с нею справиться. Он на миг вскинул голову. Не надо, Хейзел. Не надо, Хейзел. Не надо…

– Ты никогда не жалел, что сделал меня своей крестницей?

Нож опустился на торт, как лезвие гильотины.

– Что? – спросил Меррик.

Я поморщилась:

– Временами мне кажется, что я только и делаю, что разочаровываю тебя, и я просто… Меня всегда мучил этот вопрос.

– Всегда? – повторил он с обидой в голосе.

– Когда я была маленькой… а ты столько лет за мной не приходил, я думала, что ты вообще не придешь. Никогда. Потому что ты понял, что я тебе не нужна.

– Столько лет… Неужели это было так долго?

– Меррик, я ждала тебя всю жизнь.

Он смотрел на меня с потрясением и грустью. Сейчас он выглядел невероятно древним существом, истинным богом смерти.

– Я не думал об этом так. – Он покачал головой. – Я никогда не жалел, что ты стала мне дочерью. Не жалею и не буду жалеть.

Он отложил нож в сторону, оставив кусок торта нетронутым.

– Боги ни в чем не нуждаются. Ни в чем. Но перед самым твоим рождением… во мне нарастало странное беспокойство. Как заноза, которая засела глубоко под кожей, и ее никак не достать. Ощущение, что нет цельности. Нет завершенности. Я не знал, чем заполнить пустоту. Как заглушить боль. Но когда я услышал, как твои глупые родители строят свои глупые планы, я сразу понял, что нашел то, что искал. Нашел тебя. Я тебя чувствовал. Чувствовал, кем ты была. Кем ты станешь… Ты пленила меня, Хейзел.

Мне вдруг стало трудно дышать.

– Ты никогда мне об этом не говорил.

– Да, наверное, стоило сказать раньше… Когда я нашел тебя, Хейзел, во мне проснулся эгоизм. Я заключил сделку с богиней Священного Первоначала, и она даровала мне три свечи. Три долгих жизни с тобой.

Он издал странный страдальческий звук и отошел от стола к камину. Провел пальцем по каменной полке, погрузившись в воспоминания:

– Ждать твоего появления на свет было мукой. Я не знал, что мне делать все это время, растянувшееся в бесконечность. Я ждал и планировал. Я распланировал все. Я все знал. У тебя будут светлые волосы и ярко-голубые глаза. Губы – нежные, как бутон розы. Я представлял себе твою улыбку, смех, звук твоего голоса. Я представлял нашу совместную жизнь. То, чему я тебя научу. То, чем ты меня удивишь.

Он говорил, а я рисовала в воображении эту жизнь. Как все могло бы сложиться. Как я делаю первые шаги, крепко держась за палец бога Устрашающего Конца. Он наблюдает, как я расту. Мы гуляем по залитым солнцем лугам. Играем в шашки, а потом в шахматы.

Меррик печально покачал головой и задумчиво произнес:

– Я во многом ошибся. Может, даже во всем.

Его признание разбило мне сердце.

– Представляю, каким для тебя стало разочарованием, когда на свет появилась я: кареглазая, темноволосая, в веснушках.

Он обернулся ко мне, его глаза взволнованно заблестели.

– Разочарованием? Нет, никогда. Всегда только чудом. – Он протянул руку и прикоснулся к моей щеке. – Сейчас я смотрю на тебя и думаю, кем ты могла бы стать, если бы я не навязывал тебе мечты, которые сам и сотворил.

Эти слова были ближе всего к извинению из всего, что я слышала от крестного, и я не знала, как на них реагировать. Наверное, я должна была что-то сказать, чтобы его оправдать и простить, но не нашла в себе сил облегчить его вину.

– Я не знаю, кем могла бы стать. И никогда не узнаю, – честно призналась я и улыбнулась ему. Но Меррик не улыбнулся в ответ. – Давай есть торт. – Я протянула руку, надеясь, что он подойдет и обнимет меня.

Одно объятие. Одно объятие сотрет боль, разочарование и досаду, и все будет как прежде. В нашей невероятной семье.

– Я не голоден, – заявил Меррик. Я не помнила, чтобы у него когда-нибудь был такой грустный голос. – Я… я, наверное, пойду. А ты празднуй сама, в новом доме. При дворе.

– Как ты и хотел. – Я надеялась, что эти слова доставят ему удовольствие и сгладят неприятное чувство от сегодняшнего разговора.

– Как и хотел. – Он подошел ближе и прижался сухими губами к моему лбу. – С днем рождения, Хейзел.

Он ушел прежде, чем я успела ответить, проскользнув в пустоту, созданную им самим. Я опустилась на стул, чувствуя странную боль в груди. Мне казалось, я вот-вот расплачусь, хотя слезы не имели никакого смысла.

Меррик был недоволен – и мной, и собой, и той ситуацией, в которой мы оказались, – и тут ничего не поделаешь. Я не могла унять его боль, не могла найти способ заставить его улыбнуться и забыть обо всем, что случилось плохого. Я долго ходила на цыпочках, зная о его переменчивом настроении, я старалась приносить ему радость, и только радость, а теперь чувствовала себя беспомощной неудачницей.

Я гадала, когда мы увидимся снова. Не пройдет ли еще год, прежде чем Меррик вернется ко мне. Или два, или три, или десять долгих лет. Сколько времени нужно богу, чтобы примириться со своими несовершенствами? Как долго он будет себя изводить? И что делать мне, пока я жду?

В дверь постучали, и я помчалась в прихожую в глупой надежде, что вернулся Меррик. Я уже представляла, как он стоит на пороге, смотрит с раскаянием и застенчиво улыбается. Но меня ждало горькое разочарование. В коридоре не оказалось ни души, но перед моей дверью оставили позолоченную сервировочную тележку.

На ее верхнем ярусе стоял торт на белом фарфоровом блюде. Темный квадратный торт, усыпанный кусочками грецких орехов. От него пахло гвоздикой, корицей и мускатным орехом. Пахло детством.

На торте горела единственная свеча, самая обыкновенная, простая и белая, и она неприятно напомнила мне о той, которую я отдала.

Я закатила тележку в прихожую и закрыла дверь. Я взяла вилку, лежавшую рядом с тарелкой. Меня поразило, что Леопольд распорядился испечь для меня торт. Интересно, что он сказал кухарке? Я не сомневалась, что торт будет неправильным. Не таким, каким нужно. Дворцовая кухарка наверняка добавила в тесто коричневый сахар или засахаренный имбирь, чтобы создать более изысканный вкус. Но нет. Это был самый простой, непритязательный ореховый торт, слишком деревенский для придворных трапез. Самый вкусный из всех, которые мне доводилось пробовать. И мне его подарил Леопольд.

Я представила его таким, каким он был сегодня в саду. На удивление вдумчивый и серьезный. Я вспомнила, как лучи теплого солнца освещали его лицо и оно будто сияло. Мое сердце забилось сильнее, и мне почти захотелось загадать желание. Я мечтательно улыбнулась и задула свечу.

Слуги делали все возможное, чтобы обеспечить комфорт господам, раздавали веера и фруктовые напитки со льдом, но атмосфера была напряженной, и никто не притрагивался к еде. Сладкий лед таял в бокалах, привлекая мух.

– Какое варварство, – пробормотала Беллатриса, раздраженно обмахиваясь веером, чтобы создать ветерок и отогнать назойливых насекомых. – Человека предают смерти, а они устроили пикник. Вы посмотрите на этих людей… – Она захлопнула веер и указала на компанию горожан, расположившихся на одеялах, расстеленных на траве чуть ниже по склону холма. – Они что, едят жареных цыплят?

Марго откинулась на спинку кресла. Она быстро махала веером, и ее серебряные браслеты звенели, ударяясь друг о друга.

– Я сама себя чувствую жареным цыпленком.

Она выглядела измученной. Воротник ее платья наглухо закрывал шею до подбородка. Многослойная мантия укутывала ее с головы до пят, так что виднелись лишь кисти рук и носки плотных туфель. Я не знала, почему Марго так оделась: она сама выбрала наряд или это облачение подобрала ей храмовая прорицательница? Среди гостей королевской ложи было несколько жриц из Белого храма, одетых в легкие платья из тонкой ткани, с голыми руками и босыми ногами.

Рядом с Марго сидела Юфемия, сонная, вялая и безучастная. Ее нарядили в роскошное платье из тяжелого парчового атласа – такого же ослепительно-голубого оттенка, как небо над головой. Ее круглые щечки горели жарким румянцем. Опасаясь, как бы с ней не случился тепловой удар, я велела слуге принести ей побольше холодной воды.

– Почему нам нельзя вернуться домой? – жалобно спросила она.

– Ничего не начнется, пока не придет папа, – ответил ей Леопольд, продолжая осматривать толпу в поисках короля, который задерживался.

– А когда он придет? – Юфемия сердито надула губы. – У меня болит голова.

– Пей больше воды, – сказала я, еле ворочая языком. От жары я погрузилась в туманную полудрему. Жаль, что нельзя расстегнуть тесный лиф и обмахнуть веером грудь. – Нам всем надо пить больше воды.

Мне хотелось раскрыть им тайну главного события этого дня. Казни не будет. Король собирается помиловать брата. Он сохранит Бодуэну жизнь, хотя и отправит в изгнание. В монастырь богини Священного Первоначала на дальнем юге, у самой границы. Там Бодуэн примет обеты служения, бедности и молчания и останется в монастыре до конца своих дней. Но Марниже заставил меня поклясться, что я никому ничего не скажу. Элемент неожиданности станет его главным козырем, призванным обеспечить общее согласие с его решением. Сегодня утром я виделась с королем, когда меня вызвали провести быстрый врачебный осмотр. Марниже был не на шутку взволнован и беспокойно расхаживал из угла в угол, излучая почти ощутимые волны тревоги и экзальтированного восторга. И того и другого в равной степени. Когда все закончится, я пропишу ему длительный отдых.

– Пусть вам сопутствуют радость и благополучие, – раздался приятный, хорошо поставленный голос из глубины ложи.

Мы обернулись в ту сторону. Как и следовало ожидать, прибыла новая делегация верховных жрецов. Каждый храм Шатолеру прислал представителей из высших кругов, чтобы они наблюдали за казнью с королевской трибуны, предоставляли духовную поддержку нуждавшимся и придавали событию необходимую торжественность.

– Амандина, – поднялась я навстречу верховной жрице Расколотого храма, – рада видеть вас снова.

Я часто бывала в Расколотом храме, навещала сирот и беженцев, помогала по мере сил и возможностей – и сокрушалась, что разбитые сердца нельзя вылечить так же легко, как телесные недуги. Амандина всегда была рядом с детьми, раздавала еду и одежду так же щедро, как объятия, ласковые слова и благословения.

– Хейзел, – приветствовала меня жрица. – Сегодня поистине радостный день. Триумф и Победа осыпают нас благословениями. Благодать дарит свою лучезарную улыбку. – Неизвестно, как долго она продолжала бы сыпать избитыми фразами, но к нам подошел высокий мужчина в жреческом одеянии. Мой брат.

– Хейзел! – воскликнул он и заключил меня в объятия. – Я не думал, что встречу тебя сегодня. Какая радость! Какое блаженство!

Я украдкой взглянула на Леопольда. Интересно, помнит ли принц, как мой брат гнался за ним по коридорам Расколотого храма в тот день, когда он приехал меня спасать?

– Я не знала, что братство Излома тоже будет присутствовать. – Я отстранилась и посмотрела на брата, с трудом сдерживаясь, чтобы не поморщиться. Я не могла привыкнуть к его жутким шрамам. Свежий порез рассекал щеку от виска до подбородка, придавая его лицу сходство с разбитым зеркалом.

Он широко улыбнулся:

– О да. Верховный жрец Теофан велел мне зайти в королевскую ложу, прежде чем… э-э… Прежде чем все начнется. – Он кивнул в сторону статного пожилого мужчины, который пытался завести разговор с Беллатрисой. – Я готовлюсь к новому назначению. Скоро я займу место в верховном совете Расколотого храма.

– Берти, это чудесно, – сказала я, не понимая, что это значит.

– Бертран, – быстро поправил он, бросив взгляд на Теофана. – Мне уже двадцать лет. Я мужчина. Верховный жрец считает, что мне пора отказаться от детского прозвища. К этому придется привыкнуть, но это поистине благословение. И великая радость.

– Так и есть. – Мне стало неловко, что я забыла его поздравить. – С днем рождения, пусть и с опозданием. – Я встала на цыпочки и чмокнула его в покрытую шрамами щеку. – Счастья и долгих лет жизни.

– И тебе тоже, сестренка. – Он приложил два пальца к моему лбу, призывая благословение своих богов. Я с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться. – Пусть Радость и Благодать будут к тебе щедры и благосклонны в наступившем году.

Он завершил ритуал, оглядел королевскую ложу и нахмурился, увидев Марго, которая подливала холодной воды в кубок оцепеневшей от жары Юфемии и одновременно пыталась обмахивать ее веером. Лицо у провидицы покраснело и блестело от пота.

– Нужен лед, – объявила она, не обращаясь к кому-то конкретно. – Принцессе нужен лед. – Она вручила Юфемии кубок с водой и выбежала из ложи.

– Как хорошо, что твои милосердные боги разрешают носить тонкий лен, – сказала я с легким смешком.

– Поистине, боги удачи сегодня в ударе, – задумчиво протянул Берти, вытер вспотевший лоб и вновь огляделся по сторонам. – Вижу, принц вернулся домой.

Леопольд встретился взглядом с Берти и тут же отвел глаза.

– Да. Он вернулся вчера. Как раз к… назначенному событию.

– К празднику, – перебил меня Берти. – Это праздник, Хейзел. Мир вернулся к нам. Благодать очень довольна, и Реванш получит свою долю. Какой восхитительный день! Какое блаженство! Какая радость!

Я хотела кивнуть, но было жарко, и меня охватила лень.

На вершине стены, окружающей Шатолеру, выстрелила пушка, давая сигнал к началу.

Берти кивнул верховому жрецу и опять посмотрел на меня. Его густые, располосованные шрамами брови сошлись на переносице.

– Прошу прощения, но мне пора. Наши встречи всегда так быстротечны.

– Ты не останешься с нами?

Он покачал головой, и уголки его губ дернулась в гордой улыбке:

– Нет. Теофан дал мне другое задание. – Он просиял, его глаза загорелись ревностным блеском. – Для меня это великая честь. Такое благоволение! Такая удача! Сегодня я стану десницей Реванша…

Верховный жрец многозначительно кашлянул, и мой брат осекся и покраснел:

– Мне пора, Хейзел. Но мы увидимся позже. После всего.

– После всего, – эхом повторила я, слегка растерявшись. – Ты будешь вечером на балу?

Хотя братство Излома не одобряет подобных мероприятий, Берти кивнул и поспешил прочь, растворившись в толпе. Я сосредоточила внимание на пустом эшафоте, желая лишь одного: чтобы все быстрее закончилось.

– На моей памяти еще не было такой жаркой весны, – сказал Леопольд, внезапно оказавшись рядом со мной. – Какое блаженство! Какая радость!

Меня рассмешило, как ловко он передразнил Берти. В сердце вспыхнул игривый огонек. Я не думала, что мне когда-нибудь доведется вновь испытать то самое чувство. Не после Кирона. И точно не к Леопольду. Но оно затрепетало в груди, подобно пугливому порханию бабочки.

Я знала, что не должна поддаваться. Знала, что Марниже не одобрит подобных чувств. Но они были слишком прекрасны, чтобы от них отмахнуться.

К тому же король пребывал в снисходительном расположении духа.

– Здесь душно и тесно. Может, отойдем вон туда? – предложил Леопольд громче, чем нужно, взял меня под локоть и отвел в дальний угол королевский ложи. – Ты же видела папу сегодня утром? Как у него настроение? Только честно.

– Он… очень взволнован, – призналась я. – Его настроение меняется как маятник. Когда все закончится, ему нужно как следует отдохнуть. Его нервы… расшатаны.

Он молча кивнул.

– А как настроение у вас? – спросила я. – Только честно.

Если он и заметил, что я повторила его вопрос, никак этого не показал.

– Я… Наверное, тоже взволнован. С одной стороны, как солдат, побывавший на фронте – почти год в окопах, в грязи, под дождем, под обстрелом из пушек, – я рад, что сегодня будет покончено с реальной и опасной угрозой. С другой стороны, мне грустно. По многим причинам.

Мне хотелось сказать ему о решении короля. Хотелось, чтобы Леопольд знал заранее, что его отец выберет милосердие. Все, что угодно, лишь бы не видеть отчаяния у него на лице. Но я дала слово.

– Вы с ним были очень близки, с вашим дядей?

– Нет, – медленно произнес он. – А теперь у меня и не будет возможности узнать его поближе. Папа много рассказывал, каким он был до… до того, как покинул дворец. Бодуэн – старший из них двоих, ты знала?

Я покачала головой.

– Он намного старше. Бодуэн родился внебрачным ребенком. Первенец моего деда. Все были уверены, что когда-нибудь он займет трон. Моя бабушка… много лет не могла забеременеть, и никто и не надеялся, что она подарит королю наследника. Бодуэн тогда жил при дворе. Ему дали хорошее образование. Дед пригласил лучших наставников, чтобы те научили его сражаться и ездить верхом, строить стратегии и танцевать. Его воспитали как настоящего принца. А потом появился папа.

– И поэтому Бодуэн заявил, что у него больше прав на престол, – сообразила я. – Он был первенцем. Он вырос, уверенный, что станет королем. – Я нахмурилась, вспомнив, сколько невинных людей лишились своих домов, своих близких и собственных жизней из-за гнева оскорбленного брата.

Леопольд задумчиво закусил губу.

– Какое-то время они были очень близки. И только когда моя мать родила Беллатрису, их отношения дали трещину. Тогда дедушка был еще жив, но уже нездоров. Бодуэн видел, что мой отец подходит все ближе к тому, чтобы унаследовать трон, что у него появилась семья и наследники, которые отодвигают его еще дальше по линии престолонаследия… Для него это было слишком. Они поссорились, и Бодуэн… уехал. И надолго пропал. До недавнего времени.

– Возможно… сегодняшний день вас удивит, – сказала я, позволив себе намекнуть на грядущее событие. – Может, бог Милосердия еще проявит себя перед нами.

Он улыбнулся бледной улыбкой:

– По-моему, ты слишком часто общаешься с братством Излома. Или, может быть, ты перегрелась на этой жаре. Принести тебе холодной воды?

Я застенчиво улыбнулась:

– Я предпочла бы ореховый торт.

Мне было приятно увидеть, как загорелись его глаза, а на щеках появились ямочки от улыбки.

– Тебе он понравился?

Барабанная дробь прервала наш разговор. Бодуэн вышел на площадь в окружении стражников. Закованный в тяжелые железные кандалы. В простом льняном одеянии цвета слоновой кости. По традиции так одевали приговоренных. Тех, кому суждено встретиться с палачом.

Его подвели к лестнице на эшафот, сооруженный в центре тюремной площади. Простой дощатый помост, непритязательный, как сцена, наспех сколоченная для труппы бродячих артистов.

Бодуэна приговорили к смерти через обезглавливание. Даже издалека я заметила, как он содрогнулся при виде плахи, широкой колоды из темного орехового дерева.

Рядом со мной Леопольд резко втянул носом воздух. Он вздрогнул, дернул рукой, и наши пальцы соприкоснулись. Я ждала, что он уберет руку и попытается извиниться. Он этого не сделал. И я тоже.

Медленно, словно влекомые невидимым, но настойчивым течением, наши взгляды встретились. Леопольд сделал глубокий вдох. Я тоже вдохнула.

Толпа взорвалась ликованием. На площадь вышел король Марниже в сопровождении палача.

Король выглядел великолепно. В полном торжественном облачении, включая мантию с горностаевой подкладкой, несмотря на гнетущую жару. Он держался поистине по-королевски, гордо и прямо. Степенно шествовал сквозь толпу, расступавшуюся перед ним. Благосклонно кивал подданым и даже остановился на пару секунд, когда перед ним сделала реверанс стайка девочек. Я впервые увидела его в короне и поразилась, как подходит ему королевский венец. Сверкающий золотой круг, густо усыпанный изумрудами, рубинами и бриллиантами. Под яркими солнечными лучами корона меня ослепила.

Все время, пока король говорил, перечисляя многочисленные преступления Бодуэна, и зачитывал приговор, у меня перед глазами плясали разноцветные точки.

Я переминалась с ноги на ногу, почти не прислушиваясь к словам Марниже. Я понимала, что он нагнетал напряжение, чтобы превратить объявление о помиловании в кульминацию этого дня, но Леопольд был прав: я действительно перегрелась. Больше всего на свете мне хотелось сбежать от этой толпы, вернуться в благословенную прохладу своих покоев и переодеться во что-то легкое.

На площади у эшафота Марниже попросил брата покаяться, и я вздохнула с облегчением. Момент настал. Скоро это закончится.

Несмотря на страх, овладевший телом Бодуэна, отчего его мышцы сводило до дрожи, он покачал головой и презрительно плюнул в сторону брата. Король напрягся, раздувая ноздри, и я почти ощутила жар его нараставшего гнева.

Мое сердце тревожно забилось. Все должно быть не так. Совершенно не так…

– Я надеялся, ты прислушаешься к гласу разума. – Голос Марниже гремел над площадью, как голос опытного актера, который умеет удерживать внимание огромной аудитории.

Я вздрогнула, предчувствуя приближение взрыва.

– Я надеялся, что ты раскаешься и наша ссора закончится примирением.

Я не смогла разобрать, что ответил ему Бодуэн, но, судя по гневным пятнам, вспыхнувшим на щеках короля, это было совсем не то, что он хотел услышать.

– Но теперь я убедился, что судьба распорядилась иначе. Этому не бывать. Пока на свете есть ты и твой род, королевству не будет покоя. Стража!

По его слову из крепости вышел отряд вооруженных гвардейцев. Они вывели на площадь еще двух арестантов: женщину средних лет и мальчика-подростка. Окружили их плотным кольцом, будто пленники могли убежать. Мне показалось, что это излишняя предосторожность.

Мальчик и женщина выглядели измученными. С ними плохо обращались в тюрьме. Железные кандалы натерли им руки и ноги до мяса. Открытые раны гноились, к ним прилипли кусочки соломы и сора, и я не могла предположить, когда этим двоим в последний раз разрешали помыться.

Женщина увидела Бодуэна на эшафоте, издала крик отчаяния и упала на мостовую. Гвардейцам пришлось заносить ее на помост на руках.

– Нет! – закричал Бодуэн, пытаясь вырваться из крепкой хватки державших его солдат. – Отпусти их, Рене. Она ни к чему не причастна. Мой сын ни к чему не причастен!

Я задохнулась, осознав, что происходит. Мальчик и женщина, одетые в светлый лен приговоренных к смертной казни, были женой и ребенком Бодуэна.

Мой разум отказывался принимать то, что видели глаза. Семью Бодуэна держали в тюрьме несколько месяцев. А теперь вывели на эшафот.

Марниже вовсе не собирался помиловать брата. Он изначально задумал предать его смерти. А его семья…

Марниже отрывисто кивнул, отдав приказ начинать церемонию. Толпа на площади зашумела, в опального герцога и его семью полетели комья земли и остатки обеда.

Солдаты поволокли Бодуэна к плахе, заставили встать на колени и положить голову на углубление в деревянной колоде. Его кандалы пристегнули к крюкам, вбитым в помост. Герцог корчился и извивался, как дикий зверь, запертый в тесной клетке.

– Останови это безумие! Прояви к ним милосердие! Брат, умоляю!

Марниже напряженно застыл, и у него на лице промелькнуло сомнение.

– Стойте! – крикнул он, стараясь перекрыть шум толпы. – Остановитесь!

Стражники замерли в ожидании новых приказов короля. Бодуэн перестал вырываться, и его лицо осветилось отчаянной надеждой.

– Смените с него кандалы. Уберите оковы.

По толпе пронесся гул замешательства, и на площади воцарилась тишина. Марниже смотрел на старшего брата, и я видела, как у него на лице отражается гамма чувств: сострадание и печаль, жалость и прощение. Он опустил глаза, словно боялся заплакать при всех, и тяжело сглотнул. Но потом поднял голову, расправил плечи, и его взгляд вспыхнул яростью и презрением.

– Пусть первым будет мальчишка. – Король возвысил голос, чтобы вся площадь услышала его страшное повеление. – Пусть его отец видит плоды собственных трудов.

– Нет, – пробормотал Леопольд так тихо, что я не была уверена, не ослышалась ли. – Не надо, папа!

Прежде чем кто-то успел возразить, остановить короля, тот ужас, что происходил у нас на глазах, вперед вышел палач, и я задохнулась.

Уверенная, что сегодня палач не понадобится, я не обращала на него внимания до этой минуты. Но теперь я его разглядела. Его широкая двухцветная рубаха развевалась на ветру, бронзовые, увешанные амулетами браслеты звенели друг о друга, мышцы на изрезанных шрамами руках напряглись, когда он поднял тяжелый топор. Я схватилась за руку Леопольда.

Берти широко замахнулся и обрушил топор на беззащитную шею сына Бодуэна.

В храмах зазвонили колокола. Начались всеобщие торжества по случаю гибели семьи, угрожавшей привычному укладу жизни Шатолеру.

Голова Бодуэна скатилась с края платформы и присоединилась к отрубленным головам его жены и сына, лежавшим на мостовой. Я знала, что они больше не видят, не чувствуют, знала, что их уже нет, но в тот миг я готова была поклясться, что мертвые глаза жены впились в меня острым и обвиняющим взглядом. Она знала, что это моя вина. Я решила спасти короля, и теперь эти трое мертвы.

Вот тогда я отпустила руку Леопольда. Я разжала пальцы и прикрыла ладонью рот, стараясь сдержать подступающую тошноту. Я отвернулась от окровавленной плахи, от Леопольда, от пронзительных, жгучих глаз трех голов, отделенных от тел, и бросилась прочь из королевской ложи.

Я успела спуститься с трибуны, и меня вырвало в складки портьер. Лоб покрылся испариной. Несмотря на жару, меня бил озноб. Я услышала чьи-то шаги на лестнице и сразу поняла, что это был Леопольд. Я уселась на землю и сжалась в комок, растирая внезапно озябшие руки и готовясь встретить волну горя, что грозила обрушиться на меня.

Я надеялась, что Леопольд меня не заметит, но он заметил.

– Хейзел. – Его голос пробился сквозь шум, который гудел у меня в голове. Его рука участливо легла мне на спину. Его прикосновения были легкими, как взмахи крыльев колибри, и такими же беспокойными.

– Прости, прости, прости, – твердила я как заведенная. Желудок снова скрутило. Я с трудом проглотила горькую желчь. Она обжигала мне горло, но я не могла допустить, чтобы меня стошнило в присутствии принца. – Прости.

Я не понимала, перед кем извиняюсь: перед ним или перед его дядей.

– Хейзел, – повторил Леопольд и опустился на колени рядом со мной. Я отвернулась, пытаясь скрыть свою слабость. – Хейзел, тебе не за что просить прощения. Ты ни в чем не виновата… Что с тобой? Ты вся дрожишь.

Я покачала головой, хотя и правда дрожала. Он прижал ладонь к моей спине, будто пытался согреть. Будто воздух не был знойным, и влажным, и густым, словно ил, пронизанным медным привкусом крови.

Мне было нечем дышать. Казалось, что земля перевернулась, ее ось покосилась, и я потеряла чувство равновесия. Что случилось с королем Марниже? Как он мог так поступить? И если бы только с Бодуэном. Он поднял восстание и развязал кровавую гражданскую войну, замыслив свергнуть законного короля. Но его жена… Его сын, совсем юный…

Марниже обрек их на смерть зрелищно и с поистине королевским размахом. В лучших традициях оперных злодеев.

Воспоминание о черном черепе у него на лице захлестнуло меня. В горле вновь всколыхнулась горячая желчь. Хотелось вжаться в землю, положить отяжелевшую голову на грудь Леопольда и отдаться тьме, затаившейся в ожидании. Пусть приходит и забирает меня. Хотелось… хотелось…

Уже теряя сознание, я успела отодвинуться, чтобы не упасть на руки наследного принца. Перед глазами плясали яркие вспышки света, в их ослепительном блеске я смогла различить лишь одно: моего брата.

Берти сошел с эшафота как герой, вернувшийся с победной войны. Запрокинул голову к небу, подставляя лицо золотому сиянию своего звездного часа, а затем наклонился, подхватил с мостовой отрубленную голову Бодуэна и триумфально поднял ее на вытянутой руке. Толпа взревела и принялась скандировать имя короля Марниже. Мой мир померк.

Позже из темноты выплыл голос:

– Хейзел, очнись.

Предположительно – позже. Гораздо позже и где-то в другом месте. Но я не знала наверняка. Веки казались слишком тяжелыми, и у меня не было сил, чтобы вырваться из глухого беспамятства. Открыть глаза и увидеть ужас этого страшного мира.

– Выпей воды, – произнес тот же голос, и я почувствовала, как к моим губам поднесли стеклянный бокал.

Я пила благословенную воду большими глотками. Прохладную воду, подслащенную мятой и огуречным соком. Именно так я поняла, что нахожусь во дворце, потому что нигде, кроме как во дворце, не станут подслащивать воду мятой и огурцом.

Человек, державший стакан, издал сухой хриплый звук, который, видимо, обозначал смех.

– Я теперь тоже вроде как лекарь. Исцеляю целительницу.

Леопольд сидел рядом со мной и осторожно поддерживал бокал с водой, чтобы мне было удобнее пить.

Леопольд. Он протянул руку и притронулся пальцами к моему лбу.

– У тебя жар, – тихо пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне.

Вопреки доводам разума я открыла глаза и прищурилась, глядя на него в тусклом свете. Я лежала в постели у себя в спальне. Шторы на окнах были плотно задернуты. Леопольд сидел на краешке моей кровати, у него на лице застыло выражение серьезной обеспокоенности.

Я растерянно смотрела на него, уверенная, что у меня начались галлюцинации.

– На самом деле вы неправильно проверяете температуру. – Я с трудом приподнялась и пристроила под спину подушки, чтобы можно было сидеть, не опасаясь, что я вновь потеряю сознание.

– Неправильно?

В полумраке его голубые глаза казались почти черными. Это напомнило мне нашу первую встречу. Тогда он тоже застал меня спящей.

– Вы держали бокал с водой, и она охладила вам пальцы. Когда трогаешь что-то холодными пальцами, все, что угодно, покажется горячим, – сказала я, кивнув на графин, стоящий на тумбочке у кровати. – Можно еще воды? – Мои руки были будто набиты глиной, и я не могла ими пошевелить.

Леопольд налил мне воды и поднес бокал к моим губам.

– Спасибо, – сказала я, откинувшись на подушки.

– А как надо правильно проверять температуру? – поинтересовался он, не выпуская бокал из рук на случай, если мне снова захочется пить. – Вдруг мне когда-нибудь пригодятся навыки в лекарском искусстве. Возможно, я даже сделаю неплохую карьеру на этой стезе.

Я смотрела на него, не в силах примирить свои первые воспоминания о Леопольде с принцем, который сейчас сидел рядом со мной. Он был похож на кусочек головоломки, который сильно истерся, утратив первоначальную форму, и больше никогда бы не встал на предназначенное ему место.

– Лучшее, что вы можете сделать, – поддразнила я, – это вызвать лекаря, который все сделает за вас.

Он улыбнулся, но собирался дождаться ответа на свой вопрос.

– Внутренней стороной запястья, – сказала я, уступив. – Температура на этом участке наиболее стабильна, что позволяет почувствовать изменения температуры у кого-то другого.

Он молча протянул руку и приложил свое запястье к моему лбу. Прикосновение было на удивление нежным. Я никогда бы не подумала, что Леопольд на такое способен.

Он прикасался ко мне пару секунд, но мне показалось, что прошла вечность, долгая и напряженная.

– По-моему, все же горячо, – наконец сказал он.

– Тепловой удар, – поставила я диагноз. – Не верится, что я грохнулась в обморок.

– Это от потрясения. После казни, – тихо проговорил он. – Неудивительно, что тебе стало дурно.

Я покачала головой и тут же об этом пожалела.

– На самом деле я не такая уж слабая.

– Я не говорю, что ты слабая, но тебе и не нужно доказывать свою силу, – ответил он. – Не сомневаюсь, что ты видела в жизни немало ужасов. Но сейчас… – Он обвел рукой комнату. – Мы здесь одни. Никто не узнает, что ты не железная.

Я беспокойно заерзала, радуясь, что меня не раздели, пока я лежала без чувств. Я по-прежнему была одета в парадное платье, но все же натянула покрывало на грудь, чувствуя себя голой и беззащитной.

– Спасибо, что позаботились обо мне. И спасибо за ваше благоразумие.

– Это тяжелое зрелище.

– Наблюдать чью-то смерть?

– Наблюдать, как жизнь отнимают насильно, – поправил он.

В памяти промелькнуло лицо отца. Его потрясение и ужас, когда он осознал, что сейчас все закончится. Это была первая жизнь, которую я забрала. Папа уходил нелегко.

– Когда я впервые наблюдал смерть вблизи… на фронте, в бою… солдату рядом со мной пробило горло осколком шрапнели… Я закричал и не мог остановиться. – Леопольд облизнул губы. Его голос звенел от напряжения. – Временами мне кажется, что я кричу до сих пор.

– Мне очень жаль, – пробормотала я, блуждая в тумане воспоминаний. Мама умоляла ее отпустить и выпила приготовленное мной зелье с улыбкой, но остальные…

Да, это было тяжелое зрелище.

– Тебе не о чем сожалеть, – сказал Леопольд. – Это не ты облачила меня в военную форму. Не ты посылала меня в бой.

– Мне все равно очень жаль, – сказала я, зная, что он не прав и что мои действия непреднамеренно привели его на поле боя. Если бы я не спасла Марниже, если бы Бодуэн занял трон… сколько жизней можно было бы сохранить? А сколько жизней было спасено благодаря твоим действиям? На оба вопроса не было однозначного ответа.

– То, что случилось сегодня… Неужели это действительно произошло? – спросила я, чувствуя себя маленькой и растерянной. – Король и вправду?..

Леопольд молча кивнул.

– Он говорил мне, что собирается помиловать Бодуэна. Говорил вчера вечером. Он хотел проявить милосердие. Был готов простить брата. Когда я оставила его с Марго, он был готов… – Я умолкла, не договорив.

Марго пришла после нашего разговора. Они с Марниже совещались до позднего вечера за закрытыми дверями. Мне было неизвестно, что они обсуждали, но король едва не пропустил торжественный ужин по случаю возвращения Леопольда. Еще тогда я подумала, что это странно, но списала его опоздание на королевские дела и обязанности: в столицу приехало множество высокопоставленных гостей, так что у Марниже наверняка много хлопот. Но вдруг…

– Марго. Она объявила, что ей было видение от богини Священного Первоначала. Может, она что-то сказала вашему отцу? Что-то такое, что заставило его передумать?

– Мой отец – человек переменчивый, – осторожно проговорил Леопольд. – Он легко поддается влиянию тех, кто его окружает. Кто шепчет громче. А ему шепчут все.

– Но казнить мальчика, совсем ребенка? Его родного племянника? Зачем это богине Священного Первоначала?

Леопольд болезненно поморщился:

– Думаю, что богине это не нужно. А вот Марго – возможно.

– Вы уже говорили что-то подобное и сомневались в ее мотивах. Но зачем ей это… то, что сегодня произошло?

Леопольд пожал плечами:

– Я не знаю. Наверное, надо спросить у нее. Но папа… Папа всегда хотел выглядеть сильным. И чтобы молва о его несгибаемой силе разошлась по всему королевству и остановила бы тех, кому придет в голову встать на сторону моего дяди. Это весьма эффективная стратегия.

– Вы с ним согласны? – в ужасе спросила я.

Он решительно покачал головой:

– Нет! Ни в коем случае. Никогда. Но… – Он нервно сглотнул. – Он король. И единственный человек, который не побоялся выступить против него, завершил жизнь на плахе. Так что… – Он осекся, и я поняла, что продолжения не будет.

– Можно мне еще воды? – Слова вырвались слишком резко. Но я оцепенела и потеряла способность думать.

Я никогда в жизни не видела таких страшных смертей, как сегодня. Эти жуткие казни стояли перед глазами, бесконечно вертелись по кругу в сознании. Я вновь и вновь наблюдала, как Берти безжалостно рубит головы семье Бодуэна. Берти. Мой Берти.

Я пыталась вспомнить его таким, каким он был раньше, в нашем детстве. До того, как его забрали на службу богам. До того, как он начал кромсать свое тело во имя вновь обретенной веры. Но у меня ничего не получалось. Я видела лишь человека с топором палача. Человека, который выполнял приказ короля, обезумевшего от мести.

Да, Марниже был безумен. В этом я не сомневалась. Черный череп оказался прав. Марниже – человек неустойчивый и опасный. Тремор что-то в нем изменил, что-то сломал у него в голове, и никто этого не предвидел.

И я могла бы это предотвратить. Сегодняшние смерти были на моей совести. Может, призраки этих троих и не станут преследовать меня в образе разлагающихся мертвецов, но они будут рядом. До конца моих дней. До последнего вздоха в моей слишком долгой жизни.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Леопольд. Он чуть подался вперед, словно собираясь подняться на ноги и уйти, но остался сидеть.

Я не знала, как честно ответить на этот вопрос. Не при этом дворе. Не при короле Марниже, каким он стал теперь – запутавшимся в своих чувствах и паранойе, что казалось, будто он постоянно воюет сам с собой.

Нет. Единственный способ уйти отсюда невредимой – потакать королю, постараться задобрить его, взывая к лучшей его стороне, и сбежать при первой возможности. Мне больше нечего делать в столице, я чувствовала, что мое время уходит. Марниже выдумает себе новую болезнь и потребует, чтобы я его вылечила. Но без моего дара, не в силах увидеть пути к исцелению, я буду терпеть неудачу за неудачей, и король в его нынешнем состоянии вряд ли проявит терпение и сочувствие. Теперь я боялась разочаровать короля даже больше, чем крестного.

Я взяла с тумбочки зеркало и изучила свое отражение. Мое лицо было бледным, а глаза потемнели от беспокойства.

– Хорошо, что сегодняшний бал – маскарад.

Леопольд в ужасе посмотрел на меня:

– Ты же не собираешься идти на бал?!

Я откинула покрывало и села, свесив ноги с кровати.

– Ваш отец ждет, что я там появлюсь.

– На балу будут сотни придворных. Он не заметит твоего отсутствия. Ты сама говоришь, это бал-маскарад. Все будут в масках.

– Он ждет, что я там появлюсь, – повторила я. – Я не хочу, чтобы он затаил на меня обиду.

– Да, наверное, мы все так или иначе пляшем под чью-то дудку, – пробормотал принц. Никогда прежде я не слышала в его голосе такой горечи. – Ты всегда делаешь то, чего от тебя ждут другие?

Он произнес это так тихо, что я с трудом разобрала слова, а потом еще долго пыталась понять, не ослышалась ли.

Леопольд вздохнул и оперся руками о край кровати, собираясь подняться, и наши пальцы соприкоснулись. Это было легчайшее прикосновение, как шепот кожи о кожу, но у меня по спине прошла сладкая дрожь.

– Не всегда. – Я осмелилась поднять взгляд и посмотреть ему прямо в глаза. – Раньше – да. Но потом… – Я умолкла, не в силах продолжить.

Но потом я отдала твоему отцу одну из своих жизней. И тем самым обрекла на смерть твоего дядю и его семью. И разбила сердце моему крестному.

– Почему вы со мной? – Я не хотела этого говорить, но слова вырвались сами, и обратно их было не взять.

– В каком смысле?

– Сейчас со мной мог бы сидеть кто угодно. Ждать, когда я очнусь. Но когда я пришла в себя… здесь оказались вы, а не кто-то другой.

– Да, – сказал он. – Я волновался. Да, за тебя, – добавил он, прежде чем я успела потребовать разъяснений. – И нет, не знаю почему. Не знаю, почему обращаю внимание на то, что ты ешь. Или на цвет лент у тебя в волосах. Не знаю, почему постоянно ищу тебя взглядом и почему мое сердце поет, когда я тебя вижу. Но так и есть, Хейзел, и я… испугался, когда ты лишилась чувств. Ты была такой хрупкой, беззащитной. Мне ведь известно, какая ты сильная. Как ты всем помогаешь. И мне… хотелось тебе помочь. – Он резко выдохнул. – Мне приятно тебе помогать. Особенно сегодня. Особенно после того, как отец… – Он нервно сглотнул. – В моей жизни не так много того, что меня радует по-настоящему. Но… мне приятно заботиться о тебе.

Меня обезоружила его честность, и легкомысленные комментарии, которые я пыталась придумать, чтобы разрядить нарастающее напряжение, утратили смысл. Казалось, воздух сгустился и окружил нас плотной стеной, заперев в замкнутом пространстве, близко друг к другу.

– Я не… я не хотел причинить тебе неудобства, – продолжал он. – Просто… ты единственная на свете, с кем я могу поделиться самыми сокровенными мыслями. Но, возможно, я был слишком дерзок и поспешил с этим признанием.

Прежде чем я успела подумать, что делаю, прежде чем возобладал здравый смысл, я подалась вперед и поцеловала его в губы.

Мой смелый порыв изумил нас обоих. Хрип затих в горле Леопольда, но, прежде чем я отстранилась и принялась извиняться – опять извиняться, – он запустил руки мне в волосы и притянул ближе к себе. С удивительной нежностью Леопольд обхватил ладонями мое лицо, словно это была заветная награда, к которой он шел всю жизнь и наконец получил. Я вздохнула, когда его губы оторвались от моих, и он принялся покрывать поцелуями мое лицо: лоб, виски, веки и кончик носа.

– Ты не представляешь, как я обожаю твои веснушки, – прошептал он. Его голос был теплым, чуть хрипловатым и полным желания.

Есть много соблазнов, сбивающих юношу с правильного пути, ты согласна? Голос Марниже прозвучал у меня в голове, но я от него отмахнулась. Сейчас мне хотелось забыть о короле и его планах по отношению к сыну. К тому юноше, которого я целовала.

Я дерзко провела рукой по груди Леопольда, чувствуя, как под мундиром из тонкой шерсти – под медалями и знаками отличия – колотится его сердце, а затем схватилась за воротник и притянула принца к себе.

Он задохнулся и прижался губами к моим губам. Я ответила на его поцелуй с безудержным голодом, открываясь ему навстречу всем своим существом.

– Хейзел, – хрипло прошептал он.

Я ничего не сказала, но провела губами по его шее и поцеловала крошечный шрам чуть ниже мочки уха. Я улыбнулась, почувствовав, как он судорожно сглотнул.

С Кироном было иначе. Его поцелуи были легкими, сладкими. Они обещали, что мы будем вместе всю жизнь. Он целовал меня пылко, но нежно. С любовью и трепетным уважением.

Мне не требовалось уважение Леопольда. Я не ждала от него обещаний, что наши жизни сольются в одну. Я знала, что этому не бывать. Но мне хотелось, чтобы он меня целовал. Хотелось слушать, как из его груди рвется приглушенный стон. Хотелось толкнуть его на постель и упасть на него сверху. Хотелось, чтобы горящее во мне желание нашло выход. Я не могла получить целую жизнь, но у меня были эти мгновения. Мгновения, когда он будет моим.

– Хейзел, – повторил он тверже и посмотрел мне в глаза. – Я рад такому повороту событий. Честное слово, я рад.

– Но? – спросила я, и горевшее во мне пламя угасло, оставив после себя выжженную пустоту.

– У тебя был тяжелый день. Тебе нужен отдых, – быстро добавил он, не давая мне возразить. – Особенно если ты…

– Если я что?

– Если ты упрямо планируешь посетить бал-маскарад. Я не хочу, чтобы моя партнерша по танцам упала в обморок посреди фарандол. – Леопольд наклонился, прижался лбом к моему лбу и прошептал: – Но если она все-таки упадет, мне придется отнести ее на руках в ее спальню и проследить, чтобы она как следует выспалась.

Он снова поцеловал меня в губы. С мучительной нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

– Разве рядом с тобой можно выспаться? – прошептала я.

– Это надо спросить у тебя, – ответил он и поцеловал меня еще раз.

У меня кружилась голова, и я боялась, что вновь потеряю сознание.

– Это происходит на самом деле?

Он провел пальцем по моей щеке, и у меня закипела кровь.

– Очень на это надеюсь.

Как бы мне ни хотелось отогнать мысли о короле и его недвусмысленном предупреждении, они упорно не отступали.

– Но твой отец… – Я задохнулась, когда Леопольд прижался губами к моему горлу. – Ему не понравится. Он никогда не…

Леопольд тяжко вздохнул и чуть отстранился. Хотя мы сидели близко друг к другу, пространство, возникшее между нами, ощущалось широким, как горный каньон.

– После того что случилось сегодня, я могу честно сказать: меня мало волнует, что нравится и что не нравится моему отцу. Я хочу быть с тобой. Сегодня. И завтра. И каждую ночь. Ты оставишь за мной первый танец?

Я знала, что не должна соглашаться. Не должна делать ничего, что разжигало бы пламя, разгоравшееся между нами. Пренебречь повелениями Марниже – значит играть с огнем, с опасным огнем, который в любой момент может выйти из-под контроля и испепелить все, к чему прикоснется, так что останется только выжженная пустошь. Но я не могла отказать Леопольду.

– Да, конечно. – Я улыбнулась, увидев, как заблестели его глаза, и вдруг оробела. – Моя маска и платье в шкафу. Можешь посмотреть, чтобы тебе было легче меня узнать.

– Хейзел. – Он улыбнулся, поцеловал меня в щеку и направился к двери. – Я узнаю тебя в любой маске.

В отличие от прошлых балов, на которых мы побывали в начале сезона – каждый из них мог бы претендовать на звание самого зрелищного и эффектного тематического приема, – сегодня единственным предметом внимания была династия Марниже. Гостям полагалось надеть черно-золотые наряды, демонстрируя преданность своему победоносному монарху.

Беллатриса, желавшая блистать ярче всех, выбрала самый смелый фасон: платье с облегающим сетчатым лифом и пышной юбкой из бессчетных слоев тонкого тюля телесного цвета. Платье было украшено бархатными аппликациями в виде черных с золотом змеек, которые сплетались в искусный узор, извиваясь по юбке и лифу, и едва прикрывали соски. Одна змея обвилась вокруг шеи и будто ныряла в глубокое декольте, дерзко подрагивая нитяным язычком. Шериз, горничная Беллатрисы, издала вздох испуганного восторга, увидев эту развратную красоту. Беллатриса улыбалась, но подавленно.

Я внимательно наблюдала за ней в огромном зеркале, пока Шериз сооружала мне высокую прическу и пыталась закрепить диадему у меня на голове. Беллатриса настояла, чтобы я позаимствовала одну из ее диадем для завершения маскарадного образа, и выбрала для меня тонкий изящный обруч с золотыми лучами, каждый из которых был украшен ослепительно-синим стеклярусом. Я не могла сосчитать, сколько драгоценных камней сейчас надето на мне. Вряд ли это было стекло, слишком ярко они блестели.

Мое платье струилось, как жидкое золото, придавая мне праздничный вид, что совсем не вязалось с моим настроением. Сверкающая ткань была собрана в асимметричные складки, подобные взрыву солнечных лучей. Моя открытая спина и голые плечи тоже искрились благодаря золотой пудре.

Хотя мое снадобье из черной смолки положило конец эпидемии тремора, сверкающая золотом кожа внезапно вошла в моду среди столичных красавиц, и лифы бальных нарядов опускались все ниже, открывая больше переливчатых блесток.

Беллатриса отдала предпочтение дерзким мазкам на ключицах, губах и веках и теперь рассеянно макала руки в горшочек с золотой пудрой. Казалось, ее ладони затянуты в тонкие мерцающие перчатки, что придавало ей странный, потусторонний шик.

– Надо было сперва надеть маску. – Принцесса тяжело вздохнула и помахала руками, чтобы пудра застыла.

– Я надену ее вам, миледи, – сказала Шериз, воткнув последнюю шпильку в мою прическу. – Как вам, мадемуазель Трепа́?

Я осторожно повертела головой, глядя на себя в зеркало.

– Если она свалится, это будет только моя вина.

– Или твоего партнера по танцам, – подсказала Беллатриса. Ее замечание было остроумным, но голос звучал глухо и пусто. – Они все красавцы, но я не представляю наших доблестных офицеров в роли изящных танцоров.

– Даже Матео? – уточнила я, пытаясь немного поднять ей настроение.

Я взяла свою маску – золотое домино с черными звездами, – надела и завязала бархатные ленты.

– Особенно Матео.

Шериз рассмеялась, закрепляя тонкую полоску черного тюля поверх глаз принцессы. Беллатриса придирчиво оглядела себя в зеркале, кивнула служанке и велела ей выйти из комнаты.

Я дождалась, когда за Шериз закроется дверь, и спросила, понизив голос:

– С вами все хорошо?

На мгновение она замерла, ее спина напряглась. Но она тряхнула головой, откинулась на спинку кресла и задумчиво уставилась на меня:

– Зря ты выбрала перламутровый блеск. Надо было взять золотую пудру.

– Белл… – обеспокоенно начала я.

Она вздохнула, досадуя на мою настойчивость:

– Мне нужно найти себе мужа, Хейзел. Сегодня же вечером.

Неожиданный поворот. Я не знала, что ответить, и только приподняла брови.

– Мне двадцать три года, – продолжала она. – Мне надоело, что меня держат при дворе и не сообщают, когда все изменится, если что-то вообще изменится. Сначала у нас был траур, потом началась война, и я подумала, что папа держит меня при себе на тот случай, если с Лео что-то случится. Ну ты понимаешь. На фронте.

Она помедлила, изобразив на лице что-то вроде раскаяния.

– Конечно, это ужасные мысли, но, если бы у папы не осталось наследника мужского пола, ему пришлось бы передать корону своему старшему ребенку… То есть мне, – пояснила она. – Но теперь война закончилась, угроза для Лео исчезла, и мне… мне нужно как можно скорее сбежать из дворца.

Марниже недвусмысленно дал понять, что уже определил, как должна будет сложиться дальнейшая жизнь Леопольда. Было странно, что король так же тщательно не распланировал жизнь старшей дочери.

– К чему такая спешка? Сезон еще не завершился. Впереди много балов и приемов. У вас будет время найти достойного мужчину и не хвататься за первого встречного.

Беллатриса повернулась к зеркалу. Ее лицо было до боли печальным. Она коснулась костяшкой пальца уголка губ и прошептала:

– Если бы я родилась мальчиком…

Я подошла к ней и опустилась на колени рядом с ее креслом. Ярды блестящей ткани сбились золотым облаком между нами. Я протянула руку и взяла ее золотистую ладонь в свою:

– Что вас беспокоит? Вы же знаете, что мне можно рассказать все.

Она обернулась ко мне, и сквозь тюль было видно, как влажно блестели ее глаза. Принцесса с трудом сдерживала слезы.

– Мне нужно уехать отсюда, Хейзел, – прошептала она. – Сегодняшний день показал, что здесь оставаться опасно. Всем нам, и особенно… – Она осеклась, будто еще не решила, стоит ли продолжать. – Особенно мне. Особенно теперь.

Я нахмурилась:

– Я не понимаю…

Беллатриса вздохнула и болезненно поморщилась:

– Много лет назад во дворце ходили слухи, что я… – Она наклонилась ко мне и произнесла едва слышно: – Что я, возможно, и вправду не папина дочь.

Я не сумела сдержать удивленного вздоха:

– Что?!

Она кивнула, ее взгляд метнулся к двери, словно она хотела проверить, не возвращается ли Шериз. Прошло несколько долгих секунд, а затем Беллатриса продолжила:

– Ходили слухи, что мама и дядя Бодуэн были… особенно близкими друзьями. Поэтому он и покинул столицу, когда я родилась… когда у меня изменился цвет глаз.

– Цвет глаз?

Ее колени дрожали.

– Все дети рождаются с синими глазами, ты наверняка знаешь. Я тоже родилась с синими. Мама говорила, что они будут такими же голубыми, как у отца. Что я настоящая Марниже. Но когда мне исполнился год, мои глаза поменяли цвет и стали зелеными.

– У Бодуэна тоже зеленые глаза? – уточнила я и смутилась. – Были зелеными?

– Да, – кивнула Беллатриса. – Папа заметил не сразу, а когда заметил… – Она моргнула, и слеза упала на ее тонкую маску. – Мама пыталась все сгладить. Она клялась богами, что у ее дедушки были зеленые глаза. Зеленые, как нефрит. Но зерно сомнения было посеяно. Бодуэн покинул двор, и папа больше никогда с ним не разговаривал. До сегодняшнего дня. Когда поклялся извести весь его род. В том числе, возможно, и меня, что бы там ни говорила мама.

– Тот флакон с духами, – пробормотала я, вспомнив странное замечание Беллатрисы, прозвучавшее в этой комнате чуть больше года назад. – Ваша мама называла вас ее маленьким бриллиантом, потому что вы принадлежите ей, и только ей одной.

Она неохотно кивнула:

– Ты не представляешь, как мне ее не хватает! Будь мама жива, сейчас все было бы по-другому. Она смогла бы повлиять на отца. Но ее больше нет. Есть только мы. – Она заморгала, пытаясь стряхнуть слезы. – Никому ничего не рассказывай. Никогда. И особенно сейчас. – Она взяла мои руки в свои и крепко сжала. Крупинки золотой краски впилась в мои ладони, как осколки стекла. – Дай слово, что никому ничего не расскажешь, Хейзел.

– Никогда. Даю слово, – поклялась я.

Она облизнула губы:

– Хорошо. Просто дай мне сегодня забыться в танце. Дай мне быть беззаботной и глупенькой, как любая другая девушка на балу. Дай мне найти мужчину, которого очаруют мои остроумие и красота, который увезет меня из дворца целой и невредимой. Живой. Пожалуйста, Хейзел.

– Но если бы мы сумели…

Я замолчала, потому что вернулась Шериз с диадемой Беллатрисы на бархатной подушке. Принцесса повернулась к зеркалу и принялась вытирать щеки.

– Все в порядке, миледи? – встревожилась служанка, заметив покрасневшие глаза госпожи.

– Конечно, – огрызнулась принцесса, еле сдерживая раздражение. – Только ты слишком туго завязала мне маску, и эта жуткая пудра попала в глаза.

Пробормотав дюжину извинений, Шериз помчалась в купальню за водой.

– Скажи, Хейзел… – Теперь голос Беллатрисы звучал игриво и бодро, и ничто не выдавало ее истинного настроения. К тому же она говорила преувеличенно громко, так чтобы Шериз ее слышала из соседней комнаты. – Есть ли при королевском дворе молодой человек, с кем ты надеешься потанцевать на балу?

Наши взгляды встретились в зеркале – честные и открытые на один мучительно краткий миг, – а затем на лице у принцессы застыло выражение нарочитой, почти агрессивной любезности. Теперь оно излучало легкомысленное веселье и стало непроницаемой маской, которую она надела на сегодняшний вечер.

Между черными мраморными колоннами развесили парчовые гобелены с изображением быка Марниже. Повсюду стояли букеты позолоченных цветов. Сотни золотых канделябров держали тысячи зажженных свечей, отлитых из воска цвета оникса. Воздух мерцал от тепла, создавая туманную, мечтательную атмосферу праздничной ночи.

Хотя зал был заполнен только наполовину, в нем уже стоял шум. Пары в маскарадных нарядах расхаживали в толпе и искали знакомых, с которыми надо было увидеться и быть увиденными. Женщины в пышных платьях из тафты и атласной парчи прихорашивались на ходу и поправляли маски спутников. Замысловатые головные уборы поражали воображение. Драгоценные камни – и настоящие, и искусственные – так ярко сверкали в свете свечей, что мне казалось, будто я смотрю на солнце.

Было трудно представить, что всего несколько часов назад эти нарядные гости, приглашенные на бал в королевском дворце, ликовали, наблюдая за казнью семьи.

– Как красиво! – раздался у меня за спиной звонкий голос.

Я обернулась и увидела принцессу Юфемию. На ней было платье цвета древесного угля со старомодными оборками из черного тюля, украшенного ониксовыми пайетками. Ее маска представляла кусок черного кружева, закрывавшего лицо и крепившегося к волосам надо лбом.

– Феми! Что ты здесь делаешь? Я думала, ты придешь вместе с отцом.

– Ты не должна знать, кто я! – возмущенно воскликнула она, указав на кружевную вуаль, а потом шумно вздохнула. – Папа сказал, что я еще маленькая. И что мне нельзя остаться до самого конца. Но он разрешил прийти посмотреть, пока здесь не так много народу. – Я заметила, как она недовольно надула губы под черным кружевом. – Я всегда пропускаю самое интересное!

– Вот глупости. – Я опустилась на колени так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Думаю, сегодня тебе повезло. Балы никогда не бывают такими веселыми, как ты себе представляешь. Чувствуешь, как здесь жарко? А ведь вечер даже не начался.

Она недоверчиво кивнула.

– А теперь представь, что здесь будет чуть позже, когда сотни людей станут здесь танцевать, и потеть, и «благоухать» на весь зал! И посмотри на это шампанское. – Я указала на банкетный стол, где возвышалась пирамида хрустальных бокалов. – Взрослые напьются, будут громко смеяться и наступать всем на ноги. Я боюсь представить, как завтра будут болеть мои бедные ножки!

Юфемия, которая старательно хмурилась, не выдержала и хихикнула.

– А ты пойдешь к себе в спальню, наденешь удобную ночную рубашку, съешь пирожное перед сном, и Марго расскажет тебе сказку. По-моему, вот прекрасный вечер.

– Но я пропущу танцы, – уныло пробормотала она, глядя на пары, вальсирующие в центре зала под негромкую музыку придворного оркестра. – Папа сказал, что мне можно станцевать с ним один танец, а потом меня отправят спать.

Я изобразила задумчивость, насколько это возможно под маской.

– Да, и вправду невесело… Знаешь, мне самой нужен партнер для танцев. – Я взяла бальную книжечку, висевшую у меня на запястье на черной ленте, и открыла ее, демонстрируя Юфемии ряды пустых строк. – Видишь? Мой второй танец свободен.

– Я могу с тобой потанцевать! – просияла принцесса. – Если папа разрешит! – Не дожидаясь папиного разрешения, она схватила карандаш, прилагавшийся к книжке, и вписала свое имя во вторую строку. Потом открыла свою бальную книжку и записала туда меня.

– Папа обязательно разрешит, – раздался голос. – Особенно когда я скажу, что уже занял твой третий танец. – Леопольд наклонился и вписал свои инициалы в книжку Юфемии.

– Спасибо, Леопольд! – воскликнула она и крепко его обняла.

– Леопольд? – Он изобразил изумление. – Я не Леопольд. Я красавец ловелас, приехавший издалека с твердым намерением потанцевать с каждой встречной красоткой. Разве это не ясно по моей маске?

Он действительно постарался с костюмом. Леопольд был восхитительно неодет: поверх рубашки – только приталенный полосатый жилет, без камзола. Его широкие рукава развевались, как у романтического героя из прежних времен. Маску из черного бархата пронизывали золоченые нити, подобные молниям во время летней грозы.

При одном взгляде на Леопольда меня будто обдало жаром. Лишь несколько часов назад я целовала этого блистательного красавца. Мы с ним целовались! – пело мое сердце. Мы целовались, почти лежа на моей постели. Хотелось смеяться. Все получилось странно, неожиданно. Упоительно. Я хотела кричать от восторга, чтобы услышали небеса. Хотела поцеловать его снова – и плевать на последствия.

Юфемия хихикнула, возвращая меня с небес на землю. Леопольд обернулся ко мне, сверкая глазами под маской. Он одобрительно хмыкнул, окинув меня оценивающим взглядом, и заметил бальную книжку, свисавшую на бархатной ленте с моего правого запястья.

– А вы, прекрасная незнакомка? Вам, случайно, не нужен партнер по танцам?

Он взял мою руку, галантно поднес к губам, а затем бесцеремонно открыл мою книжку. Его большой палец рассеянно прочертил круг у меня на запястье, и у меня перехватило дыхание. Я не знала, почувствовал он или нет, что у меня учащенно забилось сердце, когда я представила, как он будет обнимать меня в танце.

– О боги, – пробормотал он, сохраняя игривый тон, чтобы развлечь Юфемию. – Ваша бальная книжка почти пуста. Так не пойдет. – Принц схватил крошечный золотой карандаш и принялся заполнять каждую строчку своими инициалами. – Так-то лучше, – объявил он, выпуская книжку из рук.

– Вы уверены, что я захочу танцевать с вами весь вечер? – поддразнила я. – Вам не кажется, что ваше рвение граничит с самонадеянностью?

– Вы предлагаете провести вечер как-то иначе? Я в вашем распоряжении, – сказал он с лукавой улыбкой.

– Тебе надо с ним танцевать, – серьезно проговорила Юфемия, к счастью не уловившая намек старшего брата. – Леопольд – лучший танцор! Он не наступит тебе на ноги, сколько бы шампанского ни выпил. Потанцуй с Леопольдом, и тогда тебе тоже будет весело. Даже без пирожных и сказок на ночь.

– Сказки на ночь? – переспросил он, выгнув бровь, и вновь улыбнулся.

– Ты правда так думаешь, Юфемия? – уточнила я, старательно не обращая внимания ни на Леопольда, ни на нервную дрожь, которую вызывало во мне его присутствие.

Принцесса взвизгнула от досады и театрально топнула ногой:

– Он не должен знать, кто я!

Внезапно за спиной Леопольда возник Алоизий.

– Ваше высочество. Ваше высочество, – добавил он, заметив Юфемию. – И… – Он на секунду замялся, но все же узнал меня под маской. – И мадемуазель Трепа́. Мы готовимся к выходу короля. Прошу за мной.

Алоизий ловко провел нас сквозь толпу к боковой двери, которую я раньше не замечала. Мы прошли по лабиринту коридоров и оказались в гостиной неподалеку от бального зала, в двух шагах от парадной дворцовой лестницы.

Марниже был там, одетый в изысканный костюм из тончайшей шерсти янтарного цвета. Его мантия из черного бархата с горностаевой отделкой держалась на массивной золотой цепи с медальонами, в центре которых сверкали турмалины – светлые, как только что взбитое масло. Он был в короне. Его лицо сияло улыбкой, и мне с трудом верилось, что это тот же человек, который несколько часов назад предал смерти семью.

– Ваше величество, – пробормотала я, приседая в глубоком реверансе.

– Хейзел! Прекрасно выглядишь. Прелестно, прелестно, – одобрительно кивнул король.

– А как же я, папа? – спросила Юфемия, бросаясь в его объятия.

– Вы? – Он подхватил ее на руки и закружил, так что ее пышные юбки взметнулись волной оборок. – Мне неловко признать, но я не знаю, кто вы такая.

Юфемия сорвала маску, растрепав тщательно уложенные локоны, и радостно рассмеялась.

– Это я! – Ее щеки раскраснелись, а глаза горели от восторга.

– Подумать только! – воскликнул король. – Ты выглядишь такой взрослой и утонченной, что я тебя не узнал.

– Если я теперь взрослая, можно мне подольше побыть на балу? На три танца? Пожалуйста. Смотри! – Она показала ему бальную книжку, где были записаны наши с Леопольдом инициалы.

– Два танца уже заняты! – изумился Марниже. – Полагаю, мне надо скорее занять танец себе, пока его не забрал кто-то другой, да? – Он взял карандаш и размашисто начертал свое имя на первой строчке. – Хейзел, мне хотелось бы потанцевать и с тобой. Какой танец ты выделишь королю?

Прежде чем я успела его остановить, он подхватил мою бальную книжку.

– О, почти все заполнено! – воскликнул он и рассмеялся. – Впрочем, я нисколько не удивлен. На самом деле… здесь не осталось свободных строк… – Он помедлил, просматривая список. Я знала, в какой момент он заметил, что почти все строчки заняты теми же инициалами. Его взгляд метнулся к Леопольду, который беседовал с Алоизием в дальнем углу. – Ясно.

Марниже снова повернулся ко мне, пробежался взглядом по моему платью и головному убору Беллатрисы, и я поняла, что он видит: девчонку в нарядах с чужого плеча, маленькое ничтожество, вырванное из чащи Гравьенского леса и вознесенное на высоту, превосходящую ее ожидания. И неважно, что я спасла ему жизнь. Неважно, что он по-прежнему полагается на меня. Я не та, кого ему хотелось видеть рядом с сыном. Вот что было по-настоящему важно.

– Его королевское высочество был слишком великодушен и добр, – сказала я с легкой улыбкой, пытаясь сгладить неловкость.

Мне не понравилось, что я увидела в лице Марниже. Это был еще не гнев, но его отблески. Мне требовалось остановить его, пока он не прорвался наружу. Нужно было придумать, как успокоить рассерженного короля, показать ему, что это лишь недоразумение, заверить, что беспокоиться не о чем.

– Мой… мой третий танец свободен. Сочту за честь разделить его с вами, Рене.

Я намеренно назвала его по имени, надеясь напомнить, что я нравлюсь ему, что он мне доверяет. Я хотела, чтобы он вспомнил то время, которое мы провели вместе. Чтобы он вспомнил, сколько раз я ему помогала. Но он уронил мою руку, и моя бальная книжечка закачалась на черном шнурке, коварная, как змея.

– Этому не бывать, – прошипел он мне в лицо. Его внезапная ярость меня потрясла. Его слова жгли, как едкая кислота. – Ты меня слышишь, целительница? Он не для тебя. Если ты не прекратишь это… – Он сорвал со шнурка мою бальную книжку и швырнул ее на пол. Она раскрылась, явив миру длинный ряд инициалов принца Леопольда. – Я тебя уничтожу.

– В-ваше величество… – проговорила я, заикаясь, но его внимание переключилось на Беллатрису, которая вошла в комнату, окутанная облаком духов. Ее взгляд был мечтательным и далеким, и я подумала, что она наверняка начала дегустировать шампанское. Или что-то покрепче.

– Ты опоздала, – рявкнул король.

Она рассмеялась, но осеклась и икнула:

– Я не могу опоздать. Мы хозяева этого бала.

– Ты должна была прийти сюда десять минут назад. Мне пришлось отправить Алоизия, чтобы он тебя выследил, как ищейка. Словно ты не принцесса, а преступница… Что на тебе надето?

Леопольд быстро взглянул на меня. Что происходит? – спросил он одними губами. Мне оставалось только нахмуриться.

Беллатриса оглядела платье, на миг задержав взгляд на нитяном змеином языке между грудей.

– А что? – Она покружилась. – Тебе нравится?

Прежде чем король Марниже успел обрушить свой гнев на старшую дочь, Юфемия взяла его за руку.

– Пора танцевать, папа? – спросила она, глядя на него с бесхитростной детской надеждой.

Казалось, комната замерла в ожидании ответа короля. Наконец он улыбнулся, и мне захотелось обнять маленькую принцессу.

– Да, – объявил он, и следы его гнева мгновенно исчезли. – Да. Пора открывать бал. Гости ждут.

Первыми шли пажи, младшие сыновья из старейших и наиболее родовитых семейств Мартисьена. За ними вереница девочек в слишком больших для них платьях. Они разбрасывали лепестки желтых роз по пути шествия короля, устилая ковер у него под ногами благоуханным покровом.

Затрубили фанфары. Толпа в бальном зале притихла в ожидании прибытия монарха.

Марниже прошествовал вниз по парадной лестнице. Следом за ним, отставая всего на шаг, шел Леопольд. Следующей была Беллатриса. За ней Юфемия за руку с Марго.

Надо признаться, я смотрела в спину провидицы с обидой и завистью. Ее место рядом с королевской семьей было надежно закреплено, даровано без раздумий, в то время как мое положение при дворе вдруг стало шатким, и я могла лишиться всего.

Я тебя уничтожу. Что имел в виду Марниже? Меня выгонят из дворца? Вышлют из Мартисьена? Приговорят к смертной казни и Берти отрубит мне голову?

Я невольно поежилась. Мне хотелось развернуться и убежать, но Алоизий толкнул меня вперед, в группу герцогов и герцогинь. Министр финансов и министр иностранных дел следовали вплотную за мной, так что сбежать было невозможно.

К тому времени, когда я спустилась по лестнице, королевская семья уже прошла в глубину бального зала, приветствуя гостей улыбками и кивками. Марниже приблизился к возвышению, где стоял трон, и поднялся по ступеням. Оркестр грациозно завершил музыкальную пьесу, и в зале воцарилась полная тишина.

– Друзья! – Король протянул руки к собравшимся. От прежнего гнева не осталось и следа, его улыбка сделалась по-отечески теплой. – Я с большой радостью и удовольствием приветствую вас в этом зале, где мы вместе отметим – отпразднуем – завершение мятежа, завершение нашей борьбы, завершение войны!

Зал накрыла волна бурных аплодисментов, и король сделал паузу, давая понять, что он ценит восторг подданных. Из дальнего угла, где стояла королевская стража, донесся пронзительный свист. Среди гостей раздался одобрительный смех, кто-то пытался свистеть в подражание гвардейцам.

Толпа неистовствовала. Я не понимала этого ликования: оно бередило мои душевные раны и укрепляло уверенность, что мне нужно уйти. Нужно сбежать. Их улыбки были слишком широкими, их восторг не знал меры. Зал звенел напряжением – каждому хотелось угодить королю до такой степени, что пылкое рвение граничило с маниакальным умопомешательством.

– Это был трудный, тяжелый год для нас. Были раздоры и неопределенность, были разлад и болезни, но мы раз за разом одерживали победу. Мы покончили с тремором, и сегодня, со смертью моего вероломного брата, мы оставили в прошлом страхи и тяготы этого года. Мартисьен смотрит в прекрасное светлое будущее, благословленное богами на радость и процветание. И поэтому, дорогие друзья, давайте праздновать и веселиться! Давайте пировать, и смеяться, и провозглашать тосты за тех, кто не дожил до этого дня. Давайте почтим память павших, но будем помнить, что мы с вами живы, мы победители и мы должны радоваться. Веселиться и танцевать! Начнем маскарад!

Зал разразился новыми аплодисментами, и музыканты торопливо зашелестели нотными страницами.

Леопольд шагнул к краю тронного возвышения с намерением спуститься в зал и пригласить меня на танец, но Марниже его остановил. Король обвел взглядом толпу и указал на посла дружественной державы, недавно прибывшего ко двору. Рядом с послом стояла его дочь, очень красивая девушка. Взмахом руки Марниже подозвал ее к себе, а затем почти вытолкал их с Леопольдом на танцевальную площадку.

Матео подошел к трону, отвесил королю галантный поклон и спросил позволения пригласить Беллатрису на первый танец. Марниже, похоже, остался доволен почтительным отношением бравого офицера, и пара отправилась танцевать.

Как только оркестр заиграл мелодию, Юфемия схватила отца за руку и потянула за собой, чтобы не пропустить ни секунды танца.

Это был мой шанс. Сейчас я могла бы уйти незамеченной. Я могла бы подняться наверх, запереться в своих покоях, поплакать, а потом придумать, что делать дальше. Собрать вещи. Кричать от бессилия. Снять нелепую диадему и пышное платье и снова почувствовать себя собой.

Но мои ноги словно приросли к полу. Мое внимание было приковано к танцующим парам.

Разумеется, я понимала, что не пара наследному принцу. Король никогда не одобрил бы наш союз. Я не могла предложить ни достойного политического альянса, ни богатого приданого, ни беспечного очарования, ни обещания красивых детей. Но мне казалось, что я нравлюсь Марниже, что он относится ко мне по-доброму и никогда не задвинет в тень с жестокой насмешкой. Было больно осознавать, как сильно я ошибалась.

Для короля я лишь прислуга, пусть и наделенная особым талантом. Служанка, к которой обращались, когда требовалась ее помощь. Придворная целительница и ничего больше.

Я подумала о свече, которую ему отдала – о свече, которую потратила зря, – и мне захотелось заплакать. Меррик оказался прав. Почему я его не послушалась?! Почему не послушалась указаний черепа?!

Я чувствовала себя несчастной и жалкой. Было жарко, кровь кипела. Платье казалось слишком тесным. Меня подмывало подхватить блестящие юбки и бежать прочь – из дворца, из столицы – и начать новую жизнь где-нибудь в захолустье, в городке, где никто не знает меня, не знает о моем прошлом и жутких вещах, которые я совершила.

Так беги, если хочешь, прошептал внутренний голос. Ты можешь, я знаю. Нет ничего постыдного в том, чтобы отвернуться от тех, кто отвернулся от тебя.

Леопольд и дочь посла танцевали рядом со мной. Я чувствовала, что он пытается встретиться со мной взглядом, но не могла посмотреть на него, не могла оторвать глаз от его прелестной партнерши – от ее идеального лица в форме сердца, ямочек на щеках и скромно опущенных ресниц. Она излучала изящество и уверенность, которых мне никогда не достичь. Она выглядела уместно в объятиях Леопольда, словно была для этого рождена. И наверное, так оно и было. Она – да, а я – нет.

На глаза навернулись горячие слезы. Зрение затуманилось, предупреждая, что я вот-вот расплачусь. Я отвернулась и принялась искать взглядом выход, самый быстрый путь к бегству. Король Марниже не увидит, как я плачу. Я не доставлю ему этого удовольствия. Но прежде чем я успела сбежать, на мою руку легла маленькая ладонь.

Первый танец завершился, и Юфемия разыскала меня для второго, который я ей обещала.

– Ты куда, Хейзел? – спросила она. Ее огромные голубые глаза были полны искреннего беспокойства. – Разве ты не хочешь потанцевать?

Я усиленно заморгала, надеясь, что маска скроет слезы. Моя улыбка дрожала, и я не сомневалась, что моя показная веселость не обманет принцессу.

– Конечно, хочу! Я как раз собиралась тебя разыскать!

– Я была тут! – рассмеялась она. – С папой. Пойдем.

Она потащила меня танцевать. Я нервно огляделась по сторонам, пытаясь понять, где сейчас король, но его поглотила толпа, жаждущая услышать его рассказ о последних минутах жизни Бодуэна.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Юфемия? – спросила я, когда мы с ней остановились под огромной хрустальной люстрой. Даже сквозь кружевную вуаль было видно, что щеки принцессы лихорадочно раскраснелись, а глаза отливали стеклянным блеском.

– Ты была права! – воскликнула она, обмахивая лицо. – Здесь жарко!

– Я тебе говорила! – Я попыталась рассмеяться.

Мое сердце болезненно сжалось. Я осознавала, что вижу Юфемию в последний раз. Как только наш танец закончится, я ускользну в свои апартаменты, соберу вещи и скроюсь в ночи. Я не представляла, куда мне идти, но это было неважно. Куда угодно, лишь бы подальше от короля с его неустойчивым нравом, который колеблется от буйных взлетов до опасных падений. Подальше от юноши, который пленил мое сердце. С которым нам никогда не быть вместе.

Меня не волновали детали побега. У меня были деньги, и немалые. Их хватит, чтобы уехать из Мартисьена. А что дальше, не важно. Целители нужны повсюду. Где бы я ни оказалась, у меня будет работа. Я сумею устроиться даже без волшебного дара. Смогу заработать себе на жизнь.

Меррик, конечно, об этом узнает. Рано или поздно разыщет меня, где бы я ни спряталась. Мне было известно, что в других странах поклоняются иным богам, но я думала, что это другие обличья тех богов, которых я знала с детства. Смерть всегда смерть, как ее ни представляй.

– А ты хорошо себя чувствуешь, Хейзел? – спросила Юфемия, прервав мои мрачные размышления. – У тебя слезятся глаза.

Я отбросила невеселые мысли и решила сосредоточиться на здесь и сейчас, на нашем танце, на последних мгновениях с девочкой, которая стала мне как сестра. Дороже и ближе родных.

– Со мной все хорошо. – Я порывисто подхватила Юфемию на руки и закружила в тесном объятии. Я подняла ее так резко, что с нас слетели маски, зато у меня появилась возможность быстро прижаться губами к ее виску. – Просто я думала, как сильно буду скучать по тебе, когда ты ляжешь спать.

Она рассмеялась и обхватила меня за шею, продлевая наше объятие. Я прижимала ее к себе, пока у меня не разболелись руки. Я чувствовала, как ее подбородок упирается мне в ключицу, пока она наблюдала за танцорами через мое плечо.

В конце концов ее маленькое тело стало слишком горячим и тяжелым. Когда последние ноты затихли, я опустила ее на пол и схватилась за ноющую поясницу.

– Спасибо за чудесный танец, – сказала я, желая с ней попрощаться, но так, чтобы не выказать своих намерений. – Я его никогда не забуду.

Юфемия наклонилась в поисках наших масок. Первой она нашла свою и прикрепила ее на место.

– Я не вижу твоей! – с беспокойством проговорила она, а потом подняла взгляд и просияла. – Но, Хейзел! Ты сегодня такая красивая! Тебе и не надо прятаться под маской!

Я вытерла вспотевший лоб. Я и вправду упарилась, пока держала ее на руках, кружась в танце. Сейчас я точно не ощущала себя красивой.

– Ой, ты смазала пудру, – расстроилась Юфемия. Она схватила мою руку, перевернула ладонью вверх и показала мне пятно золотой пудры.

– Пойду освежусь, – сказала я, радуясь, что у меня появился предлог покинуть бальный зал. – А тебе нужно найти Леопольда, пока… – Золотистая пудра у меня на ладони странно сверкнула под ярким светом хрустальной люстры, и я нахмурилась. – Пока…

Внутри что-то оборвалось. Что-то требовало внимания, и я замолчала, пытаясь собраться с мыслями.

Золото. Золото у меня на ладони. Блестящая скользкая пленка. Но на мне не было золота.

Шериз обсыпала меня перламутровой пудрой, сверкающей, как опал. Беллатриса сказала, что перламутр не сочетается с моим нарядом, но мне он показался красивым. Так откуда на мне взялось золото?

Я оглядела себя. Может, это сошла позолота с металлических нитей на платье? Или с изнанки маски? Или…

Мой взгляд упал на Юфемию. На малышку, которая несколько мгновений назад прижималась своей щекой к моей. На малышку, одетую в черное без единого пятнышка золота.

Мое сердце заколотилось от ужаса, и я сорвала с нее кружевную вуаль. Она испуганно вскрикнула и попыталась ее у меня отобрать. Пока мы боролись, по ее разгоряченному лицу пробежали три струйки сверкающей золотницы.

Я склонилась над маленькой принцессой, поправляя охлаждающий компресс у нее на лбу.

Увидев струи золотницы, я быстро вывела Юфемию из бального зала, дотащила до ее покоев и сразу отправила весточку королю.

К его приходу я успела переодеть принцессу в ночную рубашку. Я надеялась, что в свободных домашних одеждах ей будет легче дышать, но она задыхалась и в конце концов впала в туманное забытье.

Но даже тогда ее пальцы судорожно подергивались, выстукивая рваный ритм по сверкающему одеялу. По левой скуле пробежал тик, а пальцы на ногах непрестанно дрожали.

Две молоденькие горничные беспокойно метались по комнате, стараясь держаться подальше от госпожи. Они хотели помочь, но боялись подхватить заразу. Мне очень хотелось выгнать их за дверь, но в присутствии короля я не могла распоряжаться прислугой.

– Я все сделал правильно, – бормотал Марниже, стуча кулаком по спинкам кресел, хватая брошенные подушки и швыряя их через комнату. – Я выиграл войну. Я уничтожил любые угрозы нашему королевству. Я сделал то, чего требовали от меня боги, и вот как они меня вознаградили! – Он зарычал и с силой ударил по столику.

Горшок с папоротником упал и разбился вдребезги о мраморный пол. Одна из служанок бросилась убирать осколки, прежде чем король Марниже растопчет их в пыль. Один из осколков вонзился ей в палец, и она вздрогнула, увидев на полу капельки крови.

Я шагнула к ней, но Марниже преградил мне путь, ткнув пальцем в грудь:

– Ты никуда не пойдешь, пока не вылечишь мою дочь!

– Она поранилась, – сказала я, указав на пятно крови.

– Ничего с ней не сделается! – Он обернулся к служанке. – Пошла вон! Вы обе вон! И чтобы я больше вас тут не видел, двух идиоток.

Горничная разрыдалась и выбежала из комнаты, прижимая к груди раненую руку. Вторая служанка поспешила следом за ней, и мне захотелось позвать их обратно. Все, что угодно, лишь бы не оставаться наедине с королем.

Он стоял посреди созданного им хаоса в разгромленной комнате. Его мрачный взгляд упал на Юфемию:

– Это тремор?

Я нервно сглотнула:

– Честно сказать, я не знаю. На первый взгляд да, но… у нее странный случай. Я не понимаю, что с ней происходит. Тремор начинается медленно, с мышечных спазмов и мелких капелек золотницы. Но посмотрите, как она истекает. Она вся покрыта золотой пленкой.

Марниже издал хриплый сдавленный стон.

– И у нее сильный жар, – продолжила я. – Тремор никогда не сопровождается жаром. Возможно, это хороший знак… ее организм борется изо всех сил… но ее дыхание… – Юфемия издала резкий хрип. – Это похоже на тремор, но симптомы не совпадают.

Марниже опустился в кресло, как марионетка, сорвавшаяся с нитей. Его ярость угасла, теперь он выглядел опустошенным, измученным и опечаленным.

– Боги меня наказали. Опять.

– Нет, ваше величество. Боги тут ни при чем. – Я протянула руку, чтобы его успокоить, и почти прикоснулась к его спине, но заметила, что мои руки испачканы в золотнице, и быстро отстранилась.

– Да, это боги, – убежденно проговорил он. – Они наказали меня за проступки. За мои промахи. Мои грехи. За… – Он замолчал, его взгляд стал задумчивым и отрешенным. Король схватился за голову, и его пальцы дрожали. Но не от приступа тремора, а от нарастающего разочарования. – Чем я заслужил эту кару? И чем виновата она, моя дочь? Она невинный ребенок. Она не могла… Нет. Тут другое. Это послание для кого-то. – Он что-то добавил себе под нос, но слишком тихо. Я не расслышала его слов, но поняла, что он повторяет их снова и снова. Как прошение, как молитву.

– Послание? – переспросила я, пытаясь не дать ему впасть в приступ гнева.

Марниже горячо закивал:

– Боги посылают мне знак. Через Юфемию. – Он внезапно поднялся и оглядел комнату. – В моем доме что-то неладно. В моем королевстве что-то не так, как должно быть.

Я отступила подальше, как от опасного хищного зверя.

– Я не думаю, что это…

Меня прервал шумный вздох короля.

– Бодуэн, – прошептал он. – Я еще не закончил с Бодуэном.

Юфемия резко дернула ногой, словно отталкиваясь от невидимой стены.

– Ваше величество… вы казнили герцога сегодня утром. – Я старалась говорить тихо и рассудительно, но меня напугало, что ему нужно об этом напоминать.

– Да. – Марниже перевел взгляд на окно и будто слегка успокоился.

Я смотрела то на короля, то на его дочь, пораженную странной болезнью. Юфемия не могла ждать.

Мне нужно было бежать за лекарским саквояжем. Нужно было проверить, подействует ли на Юфемию снадобье из черной смолки. Но сначала…

– Но его семя осталось.

Слова короля свели на нет мой деятельный порыв. Я почувствовала себя бегуном в гонке на трех ногах, который приближается к финишу, но спотыкается и падает, зацепившись за лодыжку партнера. Я прищурилась, насторожившись:

– Вы о чем, ваше величество?

– Семя Бодуэна. Его надо искоренить до конца. Я начал… – Марниже снова принялся расхаживать по комнате, как вихрь неистовой, безумной энергии. – Я начал сегодня утром, но еще не закончил. Еще не все уничтожено. Не вытравлено подчистую.

Беллатриса. Я покачала головой, пытаясь придумать, как изменить направление его мыслей.

– Нет, ваше величество. Я уверена, что болезнь Юфемии происходит совсем не от этого.

– Именно от этого. Да. Я слышу, как боги шепчут: «Убей злое семя, спаси дочь. Убей злое семя, спаси…» – Он замер на месте. Как бы меня ни пугало его маниакальное безумие, внезапная неподвижность показалась еще страшнее. – Боги велят с ней покончить.

– С ней? – спросила я, цепляясь за клочок надежды. Надежды, что я неправильно его поняла, что король не сошел с ума, что все еще можно исправить.

– С этой зеленоглазой змеей, – прошипел он. – Она живет в моем доме и притворяется одной из нас. Притворяется моей дочерью. И все это время она замышляла сбросить меня с престола, сговорившись со своим интриганом отцом. – Король резко вдохнул и широко распахнул глаза. – Это она убила Орели. Она убила мою жену. Все это время она…

– Рене, – я почти закричала, пытаясь поймать его взгляд. – Беллатриса не убивала свою мать. Она здесь ни при чем. Боги здесь ни при чем.

– Тогда кто виноват? – спросил он, его голос был тихим, глухим и опасным.

Я с трудом подавила рыдание, рвущееся из груди.

– Люди болеют. Это не наказание. И не проклятие. Это жизнь. Некоторые болезни сезонны. Они приходят и уходят со сменой времен года. С учетом нынешней, теплой не по сезону погоды, возможно… – Я осеклась, потому что поняла, что в моих словах не было логики. Не было смысла. Ни в чем не было смысла.

Пару часов назад Юфемия была абсолютна здорова. Теперь она лежала в постели, сотрясаясь от дрожи и обливаясь потом, с трудом дыша. Ее тело сочилось сверкающей золотницей.

Откуда она взялась? И поможет ли мое лекарство против нового штамма?

– Я не могу ее потерять, – произнес король с мрачной решимостью, будто его слова что-то меняли. Будто это был королевский указ, обязательный для исполнения. Провозгласи его, и все будет согласно ему. – Я не могу потерять ее, Хейзел.

– Знаю, ваше величество. И я…

– Ты должна ее вылечить, – заявил он, глядя мне в глаза. Впервые после той жуткой сцены в гостиной перед балом король по-настоящему посмотрел на меня.

– Конечно, я постараюсь. Я сделаю все, что смогу…

– «Постараюсь» меня не устроит, – рыкнул он, оборвав меня на полуслове. – Мне нужно, чтобы Юфемия поправилась. Вылечи мою дочь, и я дам тебе все, чего пожелаешь. Деньги, драгоценности…

– Мне не нужны деньги и драгоценности.

Я имела в виду, что не жду никакой платы. Я сделаю все возможное, чтобы спасти Юфемию. Мне было больно смотреть на ее хрупкое тельце, захваченное болезнью.

Но Марниже прищурился, его голубые глаза превратились в темные щелки, и я поняла, что он услышал совершенно другое. Король воспринял мои слова как отказ, как торг за большую плату. Он стиснул зубы, обдумывая ответ.

– Если ты ее вылечишь, проси что угодно. Кого угодно. Да хоть Леопольда, – добавил он, бросив имя сына, словно это мешочек с монетами или горсть драгоценных камней, предназначенных для подкупа и соблазнения.

Я нахмурилась в замешательстве:

– Ваше величество?

Он тяжело вздохнул. Ему было больно пускаться в дальнейшие объяснения.

– Спаси Юфемию, и я лично прослежу, чтобы в течение двух недель Леопольд сделал тебе предложение. Вы поженитесь, и однажды… – Он снова вздохнул. – Однажды ты станешь королевой.

Его слова были чистым безумием.

– Я не хочу. Я не…

– Конечно, хочешь, Хейзел. – Он не дал мне договорить. – Все хотят. Девицы толпятся на подступах к дворцу. Герцоги приезжают из дальних земель со своими прелестными дочерьми. Всякая посудомойка стремится попасть в услужение во дворец, предлагая себя для утех знатным особам, лишь бы стать чуть-чуть ближе к трону.

– Я не стремилась попасть в услужение во дворец, – холодно заметила я.

Марниже фыркнул, не убежденный моими словами.

– Не стремилась, – настойчиво повторила я. – Вы меня вызвали. Вы держали меня при себе. Мне даже… Мне даже не очень понравился Леопольд, когда мы с ним познакомились. Мне показалось, что он напыщенный, самодовольный и…

– Я видел, как он на тебя смотрит, – перебил король, и у меня перехватило дыхание, а на щеках вспыхнул жаркий румянец.

Неужели это правда?

– Пожирает тебя глазами. И я заметил, как ты смотришь на него, – продолжал Марниже, и его глаза загорелись лихорадочным блеском. – Так что спаси мою дочь, и он твой. Я дам ему свое отцовское благословение. Я приму тебя в королевскую семью с распростертыми объятиями.

Я чуть не рассмеялась. Неужели он вправду думал, что мне захочется войти в его семью после всего, чему я стала свидетельницей в этот день?

– Мне ну нужны никакие награды, – твердо, но вежливо произнесла я. Ни мне, ни Юфемии не пойдет на пользу, если я вновь разожгу его гнев. – Я не хочу Леопольда и не хочу быть королевой. Но я сделаю все возможное, чтобы вылечить Юфемию. Я люблю ее как родную. Как младшую сестру. Мне больно видеть, как она страдает. Я… – Не подумав, я протянула руку и с нежностью прикоснулась к ее щеке. Она была такой маленькой и несчастной.

Когда над ее бледным личиком проступил череп, предвестник смерти, я не вскрикнула. Потому что онемела от ужаса.

– Не хочешь – не надо. Это твой выбор, – сказал король, настороженно глядя на меня, и у меня возникло странное ощущение, что он знает о черепе. – Но я тоже сделаю все возможное, чтобы ты сделала свою работу. – Он решительно стиснул зубы. – И начну с Беллатрисы.

– Нет, ваше величество! – крикнула я, отвернувшись от Юфемии.

Но Марниже уже выходил из комнаты.

– Если тебя не соблазняет награда за успешное завершение дела, я пресеку любую возможность твоего неуспеха. – Король закрыл за собой дверь, и я услышала, как щелкнул замок. А потом я услышала, что Марниже сказал из-за двери: – Если моя дочь умрет… ты тоже умрешь.

Я ждала, что король вернется и признает, что был неправ. Но дверь оставалась закрытой.

Я подергала ручку, надеясь, что меня подвел слух. На самом деле я не слышала, как щелкнул замок. И точно не слышала, как король угрожал мне смертью, если я не смогу вылечить его дочь, а потом запер меня в этой комнате – без лекарского саквояжа, без одного снадобья, нужного мне для лечения.

Как и следовало ожидать, дверь оказалась заперта.

– Ваше величество! – позвала я. Больше не будет ни «Рене», ни притворного панибратства с этим безумцем. – Ваше величество!

Ответа не последовало, и я с досадой хлопнула ладонью по двери.

– Беллатриса! – крикнула я, зная, что она меня не услышит. Зная, что она танцует на балу в эти последние мгновения нормальной жизни. Неужели король направился прямо к ней? Почувствует ли она его приближение? Успеет ли убежать и спастись? Или она, как и я, не поймет, что попалась в ловушку, пока та не захлопнется?

– Выпустите меня! – взвыла я и принялась колотить кулаками в дверь. Мне хотелось, чтобы она затряслась, загрохотала на весь коридор. На весь дворец. Чтобы люди сбежались посмотреть, что происходит. Но никто не услышал моего отчаянного стука. Далеко внизу, в бальном зале, играла музыка. Маскарад продолжался.

Я в последний раз стукнула в дверь и сдалась. Лихорадочно огляделась по сторонам, словно что-то искала, хотя не понимала, что именно ищу. Путь к бегству? Что-то, что поможет Юфемии? Оружие, чтобы защититься от короля, когда он вернется? У меня не было ответа. Не было пути к спасению.

Я вернулась к Юфемии и присела на краешек ее кровати. На лице принцессы застыл слой золотницы, блестящие струйки стекали ей в уши, собирались в ямочке между ключицами.

Где она подхватила тремор? За последние месяцы и в столице, и в королевстве не было ни одного нового случая. Я позаботилась, чтобы целители по всему Мартисьену запаслись черной смолкой, чтобы мази и эликсиры развезли по дальним провинциям, чтобы лекари даже в самых глухих деревнях получили инструкции, как бороться с болезнью.

И болезнь отступила. Жрецы в Расколотом храме каждый вечер проводили благодарственные молебны, уверенные, что после многочисленных бедствий Мать Благодать наконец проявила благосклонность.

И я сказала Марниже правду: болезни сезонны, эпидемии затихают в теплые месяцы года, когда люди много бывают на улице, дышат свежим воздухом, едят больше зелени, фруктов и овощей, а с наступлением зимы вспышки хворей случаются чаще. Но сейчас поздняя весна. И никто в окружении Юфемии не болеет.

Впрочем, это неважно, где заразилась Юфемия и от кого. Богиня Священного Первоначала отметила ее знаком смерти. Маленькая принцесса должна умереть.

Почему я не сбежала, когда представился шанс? Зачем задержалась, чтобы побыть с Юфемией? Сейчас я ехала бы в карете на другом конце города. Я никогда бы и не узнала, что она заболела. Никогда не узнала, что мне пришлось бы ее убить. Почему? Почему я не сбежала? Почему богиня Священного Первоначала определила мне эту задачу после года молчания?

Но мой дар пропал. Богиня отобрала его в приступе гнева. Может, я и не видела череп? Может, это был обман зрения, минутное умопомрачение, вызванное сильным стрессом?

Я осторожно склонилась над Юфемией и прикоснулась ладонями к ее щекам, не обращая внимания, что размазываю золотницу по коже – и у себя на руках, и у нее на лице. На лице, сквозь которое проступил белый череп.

– Почему? – крикнула я, зная, что богиня мне не ответит. – Почему сейчас? Почему именно у нее?

Я ударила кулаком по постели, потому что не могла ударить далекую и равнодушную богиню. Юфемия вздрогнула и издала слабый стон протеста, и я пожалела о вспышке гнева, нарушившей хрупкий покой принцессы.

Я еще долго сидела рядом с ней, охраняла ее сон, не в силах предложить помощь. Я закрыла глаза, прислушиваясь к ее хриплому дыханию. Будь у меня саквояж, я приготовила бы Юфемии теплый чай с коричневым сахаром, тмином и черным перцем, который снимает заложенность носа и облегчает дыхание. Я обдумывала все возможные способы лечения и вспоминала средства, которые облегчили бы ее симптомы. Но это были бессмысленные, умозрительные построения. Здесь нет саквояжа с лекарствами, а только очень настойчивый череп, изъявляющий волю богини Священного Первоначала.

И пусть мое сердце будет разбито, я не стану противиться ее воле. Богиня давала мне второй шанс. Возможность вернуться на верный путь, вновь заслужить ее расположение и помириться с крестным. Ради Меррика я не разочарую ее снова.

Я вздохнула, открыла глаза и оглядела комнату в поисках чего-нибудь, что помогло бы мне справиться с этой мрачной задачей. Будь у меня саквояж с ядовитыми зельями, Юфемия погрузилась бы в забытье тихо и безболезненно, а так… я не знала, что предпринять.

Мой взгляд упал на гору подушек, разбросанных по комнате. Их было несколько дюжин, самых разных. С вышивкой, с бисером, с рюшами. Я взяла самую большую, плотно набитую гусиным пухом.

Смерть от удушья – страшная смерть, но Юфемия спала. Ее глаза были закрыты. Она не увидит, как я накрываю подушкой ее лицо. Она никогда не узнает, что это сделала я. Что я убила ее во сне.

Я прижала подушку к груди. Хватит ли мне решимости убить принцессу? Мое сердце разрывалось от боли, когда я погасила свечу Кирона, но я не видела его агонии. Не слышала, как он хватал ртом воздух, силясь сделать последний вдох. Не видела, как дергаются его руки. Сказать по правде, я даже не представляла, как выглядела его смерть.

Задушить Юфемию будет сложнее. Я все увижу. Все услышу: шелест простыней под ее бьющимся телом, ее хрипы, приглушенные подушкой, а после – жуткое падение в тишину. Эти звуки будут преследовать меня до конца дней, пусть ко мне и не придет ее призрак.

Я впилась пальцами в толщу подушки, желая разорвать ее в клочья. Я ненавидела череп, ненавидела богиню Священного Первоначала, которая внезапно вспомнила обо мне и назначила убийцей маленькой принцессы. Какой вред могла причинить миру эта девочка? Почему всеблагая богиня заставляет меня вновь и вновь убивать тех, кто мне дорог?

Я смахнула бесполезные слезы. Слезы придут позже. Сейчас не время рыдать. Не время горевать. Если я собираюсь пережить эту ночь, надо действовать собранно и эффективно.

Отложив в сторону будущее орудие убийства, я еще раз осмотрела комнату. Покои Юфемии располагались на четвертом этаже в королевском крыле. Окна были не заперты и легко открывались, но парапет на наружной стене слишком узкий. По нему можно пройти только на цыпочках. Но придется это сделать. Другого пути нет.

Комнаты Беллатрисы на той же стороне коридора, что и комнаты Юфемии. Если у меня получится миновать пять – или шесть – окон, я могла бы забраться в покои старшей принцессы и сбежать оттуда.

Если ее окна не заперты. Если мне удастся открыть их снаружи. Если я не сорвусь с парапета и не разобьюсь насмерть. Если, если, если.

Я вытеснила из головы все тревоги. Лучше не раздумывать о том, что может пойти не так. Мне нужно просто решиться и действовать. Нужно действовать.

Как только я окажусь далеко от дворца, от обезумевшего короля, от тела маленькой девочки, которую я убила своими руками, тогда я рассыплюсь на части. Но не раньше.

Стараясь унять сбивчивое дыхание, я подошла к кровати Юфемии с подушкой в руках. Золотница текла у нее изо рта вязкими струями с темным осадком.

– Прости меня, Феми, – прошептала я, опуская подушку. – Пожалуйста, прости.

В коридоре послышались громкие сердитые голоса, а потом дверь распахнулась.

– Нет! Хейзел! Стой!

Прорицательница подбежала ко мне и выхватила подушку у меня из рук.

– Нет, Хейзел! Не надо!

– Что ты здесь делаешь? – Я так опешила, что без сопротивления позволила ей отобрать у меня подушку. – Как ты узнала?

– Не надо, Хейзел, – повторила она, прижимая подушку к груди, будто это могло меня остановить. – Юфемия не должна умереть. Мне было видение.

Да, конечно, Марго знала, что я намерена сделать. Богиня Священного Первоначала ей все показала. Этой ночью не будет легких путей. Я почти слышала, как надо мной смеется Раздор.

И все же… Что-то меня настораживало. Что-то было неправильно.

– Богиня Священного Первоначала послала тебе видение?

Она горячо закивала, ее раскрасневшееся лицо пылало благочестивым авторитетом и лучезарной надеждой.

– Она сказала, что Юфемия заболела, но ты ее вылечишь. А я тебе помогу.

Что-то не сходилось. Вообще ничего не сходилось. Меррик заключил сделку с богиней Священного Первоначала и разрешил ей использовать меня для спасения невинных жизней. Зачем было богине отмечать Юфемию знаком смерти, а потом посылать Марго видение, что я вылечу принцессу? Это не имело смысла. Так кто же был прав: я или Марго?

Я прижала ладонь к щеке принцессы, наблюдая, как у нее на лице проступает череп. Он не исчез, он глядел на меня пустыми глазницами. Ничего не изменилось. Приказ богини был ясен, несмотря на уверения Марго.

Она могла бы утверждать, будто богиня Священного Первоначала объявила, что луна сделана из ржаного хлеба, и нам пришлось бы поверить, потому что никто не смог бы поставить это под вопрос.

Так однажды сказал Леопольд, много месяцев назад, когда мы возвращались в карете из Расколотого храма. Он сомневался в Марго с самого начала, но я к нему не прислушалась. Я считала ее союзницей, моей единственной подругой при королевском дворе. Такой же, как я. Тринадцатой, марионеткой, чьи ниточки дергали божества.

Но что, если все это время Марго была кукловодом? Вчера она уговорила короля казнить Бодуэна и его семью. И чего она добивалась от меня теперь? Какую она затеяла игру? Я не могла предположить, что у нее на уме. Но знала, что должна быть осторожна. Нельзя дать Марго повод подумать, что я ее в чем-то подозреваю, кроме искреннего желания добра принцессе. Юфемия закашлялась, и у нее изо рта хлынула новая волна золотницы.

Марго изумленно нахмурилась:

– Разве ты не должна ее вылечить?

Я беспомощно развела руками:

– А богиня Священного Первоначала в твоем видении показала, как я буду ее лечить? Король запер меня и даже не дал взять лекарства. Ей нужна помощь, а я ничего не могу сделать.

Марго просияла.

– Я принесла твои лекарства! – Она указала на перекинутую через грудь холщовую сумку на длинном ремешке, спрятанную в глубоких складках ее многослойной храмовой мантии. Я и не заметила эту сумку.

Я удивленно моргнула:

– Как ты узнала, что они мне нужны?

Улыбка Марго была исполнена терпения:

– Я же сказала, мне было видение. Я была на балу – танцевала с принцем, подумать только! – и вдруг мне открылось, что должно произойти. Я знала, что вы с принцессой окажетесь здесь. Запертые. Без необходимых лекарств. – Она виновато потупилась. – Я взяла то, что смогла, из твоего лекарского кабинета. Надеюсь, я не наделала там беспорядка. Я торопилась, чтобы ты скорее приступила к лечению. – Она указала на Юфемию.

На первый взгляд ее история звучала правдоподобно, но меня что-то насторожило. Марго танцевала с принцем?!

– Спасибо, – медленно произнесла я, не зная, как себя вести, что делать и говорить. – Что ты принесла?

Марго с облегчением вздохнула и сняла сумку через голову. В спешке ремешок зацепился за воротник, и одна пуговица расстегнулась, обнажив горло. Но она не обратила на это внимания. Ее беспокойство казалось почти осязаемым.

Открыв сумку, я с удивлением обнаружила, что она под завязку набита флаконами с жидкими микстурами и свертками с травами и порошками. Там был большой кусок черной смолки. Маленькая ступка и пестик. Все, что нужно для лечения тремора, было собрано и упаковано так продуманно и аккуратно, как если бы я сделала это сама.

Но Марго не могла знать, что болезнь Юфемии похожа на тремор. До начала бала принцесса была здорова – да, возбуждена от волнения, но здорова, – и золотница проявилась только тогда, когда мы с ней танцевали. Я быстро прикрыла ладонями ее лицо и увела из бального зала, пока никто не заметил, что произошло. Пока никто не увидел золотые струи и не запаниковал.

О болезни Юфемии знали лишь я, король Марниже и две горничные, которых он выгнал из комнаты. Так откуда об этом известно Марго?

– Это пригодится… спасибо, – поблагодарила я, перебирая флаконы и свертки. Среди них не оказалось ни одного яда. Ничего, что обеспечило бы Юфемии быструю и легкую смерть. Я рассматривала этикетки, прикидывая возможные комбинации. Выходило, что подушка была бы самым быстрым и милосердным средством.

– Какое счастье, – рассеянно пробормотала Марго. Ее взгляд был прикован к груди Юфемии, судорожно поднимавшейся и опускавшейся. – Ты приступаешь к лечению? Я могу чем-то помочь?

Она говорила серьезно, ее беспокойство было явным. Но меня удивило ее лицо, на котором читалось огромное облегчение, смешанное с чем-то тяжелым и темным. С чувством вины.

Мой разум метался, пытаясь собрать воедино кусочки мозаики, перекладывая их так и этак, но они не желали складываться в единый узор. Я не видела полной картины. Пока нет. А времени совсем не оставалось.

Я не знала, где сейчас король и нашел ли он Беллатрису. Если еще не поздно, ее надо предупредить. Но как это сделать, если Марго будет следить за каждым моим шагом?

– Марго…

Она обернулась ко мне, оторвав взгляд от принцессы.

– Как ты узнала, что Юфемия заболела?

Она нахмурилась:

– Я же сказала. Мне было видение.

Я медленно покачала головой:

– По-моему, это неправда. Неправда все, что ты говоришь.

Она издала странный звук – смех, смешанный с возмущением.

– Хейзел, что ты имеешь в виду? Я не понимаю…

– Юфемия не выживет. Если бы богиня Священного Первоначала и правда послала тебе видение, ты бы это увидела. Ты бы увидела, как я ее убиваю.

В ее глазах промелькнул страх.

– Подушка… Ты держала подушку, когда я пришла, но ты же не собиралась… Ты действительно собиралась ее убить? Принцессу Юфемию? Правда? – Она нервно сглотнула и взмахнула руками, словно отгоняя от себя эту страшную мысль. – Впрочем, не важно. Я принесла лекарства. Ты ее вылечишь. Она поправится.

– Марго, это не тремор. Эти лекарства ей не помогут.

У нее на лице промелькнула паническая неуверенность:

– Не помогут?

– Возможно, и могут, не знаю. Но у нее не тремор, и я не…

– Просто вылечи ее! – Она ударила ладонью по кровати, ее голос звенел от ярости и отчаяния.

Мы уставились друг на друга широко распахнутыми глазами. Марго, кажется, и сама удивилась своей вспышке гнева. Она смущенно рассмеялась и провела рукой по шее, нащупывая цепочку, спрятанную под воротником. Ее пальцы дрожали.

– Прости меня. Это было грубо и неуместно, – пробормотала она, стараясь говорить тихо и ровно. Она провела рукой по волосам, растрепав замысловато уложенные локоны. При этом она отпустила цепочку, и та вывалилась из-под платья. На цепочке висел крошечный бронзовый амулет, сверкнувший в свете свечей.

Я прищурилась. Почитатели богини Священного Первоначала носили серебро. Пальцы и запястья Марго были покрыты серебряными украшениями, многочисленными кольцами и браслетами. Но бронза – это металл… Разделенных богов.

– Красивое ожерелье, – заметила я как бы вскользь. – Я его раньше не видела.

– А, это… – Она стиснула амулет и спрятала цепочку под одежду. Я успела заметить красную полосу под впадинкой на ее горле.

Яркую воспаленную линию, похожую на ожог или плохо зажившую рану. Или на шрам вроде тех, что покрывали моего брата. Моего брата, вступившего в братство Излома.

Я оглядела одежды Марго с новым интересом. Каждый дюйм ее тела – от шеи под подбородком до середины ладоней и кончиков туфель – скрывался под многочисленными слоями плотной ткани.

– Старое фамильное украшение, – сказала она и еще раз проверила, что ожерелье надежно спрятано. – Обычно я его не ношу, но сегодня особенный день… – Она вздохнула, изобразив на лице искреннее раскаяние. – Прости, что я на тебя накричала. Просто я очень волнуюсь за Юфемию. Нам нужно…

Я бросилась к ней и сбила ее с ног. Мы упали на пол, сцепившись друг с другом. Я пыталась оттянуть ее ворот, чтобы лучше разглядеть шрам, который видела мельком.

– Ты сошла с ума? Хейзел, что ты… – прохрипела она, отбиваясь.

Я уловила момент, когда она поняла, что я делаю. Она принялась отбиваться с удвоенной силой, отчаянно дрыгая ногами. Один из ударов пришелся мне в живот, и я согнулась пополам, схватившись за него рукой. Марго попыталась пнуть меня снова, но я ухватила ее за ногу. Подол ее храмовой мантии задрался, обнажив полосу голой кожи.

Я задохнулась от изумления. Нога Марго была исполосована длинными шрамами. Толстыми выпуклыми рубцами, что остались от рваных порезов, нанесенных руками, которые были слишком малы или слишком слабы, чтобы орудовать большим тяжелым клинком.

– Ох, Марго. – Я с сочувствием протянула к ней руки, когда поняла, что означают жуткие шрамы.

Она отстранилась и поправила задравшийся подол. Но я уже видела шрамы.

– Ты не прорицательница, – медленно произнесла я. – Не богини Священного Первоначала. Ты…

– Из братства Излома, – подтвердила она после напряженной паузы. Пробормотала проклятие себе под нос и сердито уставилась на меня.

Я присела на краешек кровати Юфемии, обессилев.

– Ты всегда лгала.

– Нет, – горячо возразила она, но осеклась и растерянно заморгала, не зная, что говорить. Ее план, каким бы он ни был, не предусматривал такого поворота событий. – То есть… да, так это выглядит со стороны, но… Я больше не в братстве Излома. Теперь нет… – Она слабо улыбнулась, будто ее признания было достаточно, чтобы вернуть ей мое доверие и показать, что мы на одной стороне.

Я не поддалась на эту уловку:

– Хоть в чем-то ты не врала? Ты действительно тринадцатое дитя?

– Конечно, да! – обиженно воскликнула она. – Я особенная, как и ты. Может, даже больше.

В ее голосе, в ее надменном наклоне головы было что-то такое, что пробудило во мне воспоминания об одном событии, о котором я старалась не думать много лет.

– Я тебя знаю, – прошептала я, вытаскивая из глубин памяти тот жуткий день. – Ты была маленькой послушницей в храме в Рубуле. В тот день, когда храм забрал Берти. Это была ты!

Марго приоткрыла рот, словно собираясь возразить, но передумала и кивнула:

– Да, я.

Я ошеломленно молчала. Ее губы скривились в злобной усмешке, все маски спали.

– Ты не представляешь, как я тебя ненавидела.

– Почему? За что?

Марго фыркнула:

– Хотя бы за этот взгляд! За милое личико! Воздушное создание из леса. Большеглазая невинность, наивная и трепетная, как лань. Смотреть противно.

– Марго, я не знаю, чем тебя так обидела. Я даже не знаю, как могла…

Ее руки сжались в кулаки.

– Уже тем… что ты есть. Одним своим существованием, – яростно проговорила она. – Наша жрица так хотела заполучить тебя в храм! Она только об этом и говорила. – Она раскинула руки, изображая предельный восторг. – «Тринадцатое дитя! Мы не можем ее упустить!» А ведь в храме уже была я! И твой брат! О… он был хуже всех!

Слова лились из нее бесконечным потоком. Каждая фраза была как удар острым ножом. Прямо в сердце.

– Когда его взяли в храм, ему, конечно, пришлось дать обет молчания. Целый год безмолвной преданности, очищения разума и души и подготовки к служению Разделенным богам. Но когда обет завершился, из него градом посыпались истории, и все – о тебе. Он так гордился сестрой, избранной богом. Он благоговел перед тобой. И без умолку хвастался тем, что узнал от отца. О той ночи, когда три бога пришли за тобой. О ночи, когда ты была избрана. Когда бог Устрашающего Конца пообещал тебе дополнительные годы жизни.

– Дополнительные годы жизни, – прошептала я, пораженная, что наш отец понял истинный смысл обещания Меррика раньше меня. Он рассказал Берти, а Берти – Марго. У меня в животе шевельнулся тошнотворный ужас. Это был мой секрет. Марго не должна его знать. Это неправильно, неправильно.

– Зачем тебе столько лет? – продолжала она. Вопрос легко сорвался с ее губ, и стало ясно, что она размышляла об этом, размышляла, завидовала и злилась. – Почему твой бог подарил тебе долгую жизнь, а мои боги не одарили меня тем же? Это несправедливо. Так несправедливо!.. Есть от чего прийти в бешенство. Что бы я ни делала, какой бы талантливой ни была, каких бы великих свершений ни осуществила, мне не давали покоя эти дополнительные годы жизни, которые ты получила ни за что. Ты – да, а я – нет. Так что да. Я тебя ненавидела, – призналась Марго. – Ты не жила в переполненном общежитии, не боролась за каждый клочок внимания, за каждый шанс быть замеченной. Ты не резала свою плоть, истекая кровью, чтобы доказать свою любовь. Тебе все досталось легко, просто так, и вдобавок еще и дополнительные годы жизни.

– Марго, я никогда о них не просила. Меррик устроил это сам, еще до того, как я…

– В конце концов, – продолжала она, не давая мне договорить, словно мои протесты и объяснения не значили ничего, – мое недовольство и ярость достигли такого накала, что один из моих богов обратил на меня внимание. Раздор пришел ко мне однажды ночью и пообещал, что, если я посвящу свою жизнь ему, он благословит меня.

– Но ты же дочь Разделенных богов… всех богов. Как ты могла отказаться от остальных?

Марго пожала плечами:

– А что они сделали для меня? Раздор увидел, что я особенная. И обещал вознаградить. Я приняла его предложение, и он выполнил обещание.

Она запустила руку под ворот мантии и вытащила цепочку с бронзовым амулетом.

– А где твой свисток, целительница? – спросила она со смехом.

Свет свечей отразился от ее белоснежных зубов, придавая ей сходство с хищным зверем. Она поднесла трубку к губам и дунула со всей силы.

Раздался знакомый пронзительный свист – призыв к войне, к хаосу и несчастью. Призыв к единственному богу, который всегда приходит на зов. Раздор.

– Как поживает мое любимое дитя? – спросил он.

Разделенные боги вышли из пустоты в темном углу и направились к ней. Марго приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, не удостоив Благодать даже краткого приветствия.

– Теперь лучше, когда ты со мной.

Разделенные боги оглядели покои Юфемии, от их глаз не укрылась ни одна деталь. Я ощутила, как взгляд Раздора упал на меня.

– Здравствуй, Хейзел. Мне нравится твое платье. Похоже, жизнь при дворе тебе подходит.

Я уставилась на него с каменным выражением лица:

– Здесь мне ничто не подходит.

Раздор пожал плечами, и Разделенные боги обратили взор на принцессу, дрожащую во сне.

– Да, плохо дело, – пробормотал Раздор с довольным видом.

Я поняла: что-то не так. Разделенные боги двигались медленно, будто воздух был слишком плотным и не давал им лишний раз пошевелиться. Они казались… вялыми.

– Добрый вечер, Благодать, – сказала я, только теперь сообразив, что с момента их появления Благодать не произнесла ни слова.

В комнате было тихо, слишком тихо. Обычно Разделенные боги болтали без умолку, перебивали друг друга, даже ссорились. Но сейчас…

– Боюсь, сестрица тебя не услышит, – сказал Раздор, отвернувшись от Юфемии. – Никто из них не услышит. Я сегодня один.

Я внимательнее пригляделась к половине богини. У богов нет зрачков, и потому трудно понять, куда они смотрят, но взгляд Благодати действительно показался мне тусклым и застывшим. Раздор сделал шаг, медленно и размеренно, и я поняла, что он тащил за собой половину их тела – ту, что принадлежала Благодати. Она не участвовала в движении. Она вообще не шевелилась.

– Что с ней?

– С ней все хорошо. – Раздор наклонил голову, чтобы лучше меня видеть. – Возможно, все именно так, как должно быть.

– Что ты с ней сделал? – Я не могла отвести взгляд от Благодати. Она напоминала сорванный цветок, оставленный без воды и увядший.

– Что сделали мы, – с гордостью проговорила Марго, и тогда мне стало по-настоящему страшно.

– Ты же не думаешь, что я провел тысячелетия в этом теле, разделенном на всех моих братьев и сестер, и не придумал, как обрести независимость? Ты не представляешь, как мне здесь тесно. Так много богов и мало места. – Он передернул плечами, но шевельнулась только его половина тела.

– А они знают?

Раздор рассмеялся и принялся неловко расхаживать по комнате, подбирая разбросанные игрушки. Он с интересом рассматривал их и отшвыривал прочь. Марго наблюдала за ним, восторженно улыбаясь.

– Конечно, нет. Однажды я провел целый день у каналов Бойзенбрюка, нашептывал прохожим о заговорах и предательстве. А через неделю, когда горожане подняли восстание, я мастерски изобразил удивление. Никто из братьев и сестер ничего не заподозрил.

Мне стало смешно:

– Ты не думаешь, что Благодать догадается о твоих происках? Она все замечает. От нее ничего не укроется.

Раздор сверкнул глазом:

– Не забывай, с кем ты говоришь, смертная. Если я дружелюбен с тринадцатым ребенком, это не значит, что мы и вправду друзья. Не значит, что мы равны. Я повелитель хаоса, я бог смятения и великих переворотов. Вся земля воздает мне почести. Я слышу хвалу в каждом крике восстания и мятежа. Меня будоражат волнения и беспорядки. Мои приверженцы возвеличивают меня каждой смутой, войной, бунтом. Они сеют хаос в мою честь. – Его взгляд небрежно скользнул по Марго. – Или стараются изо всех сил. – Он раздраженно вздохнул. – Кстати, а что я здесь делаю? Я же велел не призывать меня до развязки.

Улыбка Марго слегка дрогнула, и она обвела комнату широким жестом, словно демонстрируя бесценный приз:

– Вот и развязка.

– Это развязка? Это твой грандиозный финал? – Голос Раздора сочился презрением. – Где драки? Сражения? Кровавая бойня? Никто не кричит, и, насколько я вижу, не пролилось ни капли крови. Внебрачная дочь королевы еще жива, и, если не ошибаюсь, у Хейзел все еще остается вторая свеча. – Он прислушался, склонив голову набок, и у него на лице отразился преувеличенный ужас. – Внизу идет бал. Люди танцуют! Смертные празднуют и веселятся, и зачем ты призвала меня сюда?

Объятый гневом Раздор стал выше ростом и теперь задевал головой позолоченный потолок. Ему пришлось пригнуться, и его расколотое надвое лицо оказалось невыносимо близко к моему. От его половины тела исходили жаркие волны ярости, которые обжигали меня как огонь.

Инстинкты подсказывали, что мне надо пасть ниц и молить о прощении, но я отбросила эту мысль и выпрямилась в полный рост. Это был не мой крестный, и в кои-то веки безжалостный гнев адресовался не мне.

Марго, к ее чести, только поджала губы, раздосадованная, но спокойная.

– Планы пришлось изменить. – Она бросила на меня недовольный взгляд. – Но это не значит, что мы потерпели неудачу. Мы лишь… подстроились под обстоятельства. Ты сказал, что тебе нравится этот план, – напомнила она. – Ты его похвалил.

– Вот и надо было придерживаться изначального плана, – сказал Раздор, и от него вновь повеяло яростным жаром. – Убить королеву, начать эпидемию тремора, дать королю умереть и смотреть, как королевство пылает в огне.

Прежде чем я успела что-то сказать, из дальнего угла комнаты донесся потрясенный вздох, и мы повернулись в ту сторону.

Там стоял Леопольд, в ужасе глядя на нас и пытаясь осмыслить происходящее. У него за спиной виднелась открытая дверь, замаскированная под деревянную панель на стене. Идеально спрятанный потайной ход.

Раздор просиял, радуясь такому повороту событий.

– Ваше высочество, добрый вечер! Проходите, не стесняйтесь! Какой неожиданный, но приятный сюрприз!

– Что происходит? – Леопольд ошеломленно повернулся ко мне. – Беллатриса сказала, что бежит из дворца, и я узнал, что Юфемии стало плохо и что у ее двери стоит охрана. Поэтому я воспользовался потайным ходом, а теперь еще… – Он указал на Разделенных богов. – Хейзел? – Он выглядел совершенно растерянным. Я шагнула к нему, не зная, как буду все объяснять, но он повернулся к Раздору. – Что вам здесь нужно? Разделенным богам нечего делать в…

– Я тут ни при чем, – перебил его Раздор, скривив в усмешке свою половину рта. – Я не просил, чтобы меня призывали. Бедный глупенький принц! Твой отец впустил в дом волчицу в овечьей шкуре.

– Хейзел никогда бы не… – Леопольд осекся и посмотрел на Марго, наконец собрав все воедино. – Ты. Что ты сделала?

Марго вздрогнула, когда на нее переключилось внимание присутствующих. Она выглядела встревоженной, видимо чувствуя, как ее план рассыпается у нее на глазах.

– Я? Ничего. – Ее голос сорвался на крик.

– Не надо, дитя. – Раздор тяжко вздохнул. – Ты заигралась, и теперь конец. Не отвертишься. – Он возвел глаза к потолку. – Такое прискорбное упущение.

– Что ты сделала с королевой? – очень тихо спросила я. Мне было страшно произносить эти слова в полный голос.

– Ничего… особенного. – Марго перевела взгляд с меня на своего бога, потом на Леопольда. – Я… В тот день, когда она выехала на конную прогулку… – она облизнула губы, – я подлила в ее фляжку сок олеандра.

Я не смогла сдержать изумленного вздоха:

– Ты ее отравила?

Марго повернулась ко мне с умоляющим видом:

– Она не страдала. Я не хотела, чтобы она страдала.

– Зачем? – спросил Леопольд, и его громкий голос потревожил Юфемию. Она не очнулась, но беспокойно заерзала на постели, по ее лицу прошла судорога. Челюсти дергались так, что у нее застучали зубы. – Почему ты ее убила? Моя мать была к тебе добра. Она пригласила тебя во дворец и приняла как родную. Она…

– Это было печально, – сказала Марго, но ей хватило совести опустить глаза в знак раскаяния. – Конечно, ничего личного. Вы правы, Орели всегда относилась ко мне хорошо. Она была доброй, прекрасной женщиной. Без греха и изъяна.

Раздор рассмеялся:

– Если не считать ее страстного увлечения братом мужа. – Он обвел взглядом комнату, словно ждал, что мы присоединимся к его веселью, и прищурился, глядя на Леопольда. – Ты же знаешь, что поэтому твой дядя и покинул столицу?

Леопольд побледнел, словно ему стало дурно. Марго шагнула вперед, умоляюще протянув руки, словно хотела заверить принца в своих добрых намерениях, но остановилась, сообразив, что к нему лучше не прикасаться.

– Мне не доставило радости, когда я ее отравила и проводила на ту роковую прогулку.

– Но ты это сделала, – пробормотал Леопольд, и его голос был мрачным, как небо перед грозой.

– Ради высшего блага, – оправдывалась Марго. – И ради него. – Она кивнула в сторону Раздора. Ее губы скривились, означая смятение. – И вот к чему это привело.

– Это было многообещающее начало, – заметил Раздор.

– В смерти Орели должны были обвинить твоего дядю, – пояснила Марго, глядя на Леопольда. – Когда она упала с лошади и свернула шею, я оставила рядом с телом лоскут алой ткани, на котором был вышит герб Бодуэна. Предполагалось, что после этого начнется война. Марниже пришлось бы нанести первый удар. Бодуэн ответил бы ему. Это было бы… – Она замолчала, и ее взгляд сделался отрешенным. – Это было бы прекрасно. Королевство лежало бы в руинах, подобных которым еще не знала история.

Раздор вздохнул, жалея о несбывшемся, а Леопольд стиснул зубы:

– Рядом с ней не нашли ткани с его гербом.

– Да, – уныло кивнула Марго. – Горничная вашей матери его не заметила. Глупая девчонка обнаружила тело, запаниковала и заметалась как ненормальная. Когда подошел егерь, лоскут ткани был уже втоптан в грязь или затерялся в траве. Потом я пыталась его разыскать, но не нашла. Поэтому пришлось скорректировать план.

– Ты причинила столько страданий и горя, и ради чего? – крикнула я. – Ради него? – Я бросила яростный взгляд на Раздора. Ему хватило наглости подмигнуть мне. – Ты сказал, что она начала эпидемию тремора. Но как?

Он пожал плечом:

– Это ее дар, и она может его использовать, как ей вздумается.

– Какой дар? Она же провидица, да? – Я повернулась к Марго. – Или нет?

Она рассмеялась:

– Конечно, нет. Кто захочет нести бремя такого проклятия?

Раздор протянул руку, взял ее за подбородок и ласково улыбнулся:

– Я наделил Марго даром разлада. У нее необычный талант создавать смуту везде, где бы она ни оказалась. Используя этот дар, она почитает меня и питает силой. Чем чаще она применяет свои таланты, тем сильнее я становлюсь. А чем сильнее я становлюсь, тем больше времени я могу отобрать… у них. – Он указал на пустую половину лица Благодати.

Я посмотрела на Марго:

– Ты действительно начала эпидемию?

Она не сумела сдержать улыбку:

– Первая попытка устроить переворот не удалась, и пришлось срочно менять планы. Я отправилась на север, в герцогство Бодуэна. Его провинция процветала. Плодородные земли, счастливые жители. Я пыталась придумать, как это разрушить. Как порадовать моего крестного.

– И ты придумала тремор, – тихо произнесла я. Я вдруг поняла, что ужасно устала. От этого разговора, от ее довольного лица.

Марго просияла:

– Может, я не могу прозревать будущее, но могу создавать его собственными руками. Или ты думаешь, это простое совпадение, что золотница сначала золотая, а потом черная?

– Цвета Марниже, – пробормотал Леопольд. – Мне никогда и в голову не приходило…

Марго улыбнулась, не удивившись:

– Конечно, нет, ваше высочество. Но Бодуэн понял сразу. И поверил, что чума была призвана королем, чтобы уничтожить его герцогство. Поэтому он собрал войско и пошел на брата войной.

Ее радостный голос привел меня в ужас.

– Тысячи людей погибли из-за тебя, – прошептала я.

– Ради него, – напомнила мне Марго. – И все получилось бы так, как и было задумано, если бы я не призвала тебя во дворец.

– Но зачем? – спросила я с искренним любопытством. – Все шло так, как тебе и хотелось. Бодуэн поднял восстание, тремор распространился повсюду. Зачем ты сказала королю, что видела меня в видении?

– Она пожадничала, – устало проговорил Раздор. – Она хотела осуществить свои планы, а заодно погубить тебя. – Он закатил глаз. – Я предупреждал ее, что это не самая удачная мысль, но без толку. Есть люди, которые не слушают, что им говорят.

– Я не думала, что против тремора найдется лекарство, – невозмутимо произнесла Марго. – Я полагала, ты приедешь сюда, не сможешь вылечить короля и либо он приговорит тебя к смерти, либо ты заразишься, либо…

– Поэтому все и сорвалось. – Голос Раздора звучал так радостно, что я поневоле задумалась, не черпает ли он силу и в сорвавшихся планах, утоляя жажду хаоса. – Эта маленькая заварушка должна была стать моим звездным часом, но ты не могла подождать со своей глупой местью. Ты испортила…

– Я думала, что у меня получится! – перебила его Марго. – Я не могла и представить, что она пожертвует одной из своих свечей, чтобы спасти короля.

– Свечи? – озадаченно переспросил Леопольд. – Какие свечи?

Марго удивленно моргнула:

– Она разве не говорила? – Она взглянула на меня, и ее глаза хитро блеснули. – Что еще ты скрывала от нашего принца, Хейзел?

– Не надо… – начала я, но она продолжала:

– Ее бог души в ней не чает. Вместо одной жизни он подарил ей три. Три свечи, три долгих жизненных срока. Если из вашей интрижки что-то и выйдет, Хейзел переживет вас на двести лет. Хотя нет, не на двести. – Марго цокнула языком. – Теперь у нее осталась только одна запасная свеча.

Надо отдать должное Леопольду: он не стал сомневаться в ее словах. И просто поверил.

– Ты отдала жизнь за папу? – спросил он, изумленно уставившись на меня. – Одну из своих жизней?

Хотя в его голосе звучал ужас, он смотрел на меня как на чудо, и мне вдруг стало стыдно. Он не знал о моем даре, о моем проклятии. Он не знал о людях, отмеченных черепами, и о том, что мне пришлось с ними сделать, что мне суждено было сделать с его отцом, а теперь и с Юфемией.

– Оставался единственный способ его спасти, – сказала я. Это была правда, пусть мне и казалось, что это не совсем так. На глаза мне навернулись горячие слезы. – Его золотница уже почернела, а у меня не было лекарства, и я не хотела, чтобы Юфемия…

Юфемия. Она так и лежала, истекая бронзовой золотницей. Погруженная в тревожный сон, она не знала, что происходит вокруг. Не слышала страшных признаний. Не догадывалась о темных тайнах, ставших явными.

Я взглянула на Марго, собирая вместе последние кусочки ее извращенной головоломки.

– Ты наслала болезнь на Юфемию, чтобы я отдала ей мою свечу. Мою последнюю запасную свечу. Потому что иначе ее не спасти?

Обвинение упало, как пушечное ядро. Глаза Марго широко распахнулись от страха. Она покачала головой и, выставив руки перед собой, принялась пятиться, прячась за столик, за стул, за любую преграду, которая отделила бы ее от принца.

Щеки Леопольда вспыхнули, по лицу пошли красные пятна. Он бросился к Марго, но Раздор схватил его и повалил на пол.

– Я тебя убью! – кричал Леопольд, пытаясь освободиться от хватки бога. Я никогда не видела, чтобы он так яростно сражался. Это был не утонченный принц, а закаленный в боях солдат.

Марго, спрятавшаяся за балдахином кровати Юфемии, продолжала качать головой, отрицая обвинения:

– Я не хотела. Клянусь. Я не нарочно. Было очень жарко во время казни… Юфемия хотела пить. Наверное, она нашла фляжку в моей сумке. Леопольд должен был выпить из этой фляжки. Я хотела, чтобы он заболел и ты потратила бы на него свою последнюю свечу. Но Юфемия выпила все. Я никогда бы не дала ей то питье. Кому угодно, но не Юфемии. Клянусь своей жизнью!

– Твоя жизнь не стоит ничего, – заметила я. – Твое слово ничто. Все, что ты говорила, было ложью. Почему мы должны верить тебе сейчас?

Я бросилась к Марго. Если до нее не мог добраться принц, значит, доберусь я. Но рука с длинными сильными пальцами схватила меня за лодыжку и удержала на месте.

– Я услышала достаточно.

Голос Благодати гулко разнесся по комнате, испугав нас.

На другой половине тела Разделенных богов очнулась богиня. Широко открыв рот, она напрягла мышцы, выходя из транса, в котором ее держал Раздор. Она сжала кулаки – пальцы стали похожи на длинные паучьи лапки, – вернула контроль и подняла с пола их общее тело. Я услышала, как хрустнули позвонки, когда она выпрямилась в полный рост.

Раздор уныло вздохнул:

– Вот и закончилось веселье.

– Веселье, – эхом отозвалась Благодать, потирая щеку. – Ты нашел себе тринадцатое дитя, братец?

Он пожал плечами:

– Возможно.

– И одарил ее благословением?

Раздор улыбнулся половиной рта. Богиня взглянула на Марго и вздрогнула:

– Я тебя помню. Всегда самая ревностная служительница. Отдай мне амулет.

Марго попыталась прикрыть ожерелье рукой, но Благодать сорвала с ее шеи цепочку и раздавила в кулаке бронзовую трубку.

– Отвратительно, – пробормотала она, отшвырнув в сторону смятый кусок металла.

Леопольд невесело рассмеялся:

– Это еще мягко сказано.

Он поднялся на ноги, но рука Раздора лежала на его плече, удерживая на месте. Принц смотрел на Марго с ледяной ненавистью:

– Ты за все мне заплатишь. За мою маму, за сестру. За каждую смерть, которую ты причинила в королевстве, будь то на поле сражения или в больничной палате. Ты не уйдешь безнаказанной.

Ее взгляд метался по комнате, высматривая, вычисляя. Даже сейчас Марго пыталась найти способ выжить, избежать наказания. Ее дерзость поражала.

– Вряд ли вы меня тронете, ваше высочество, – проговорила она. – Ваш отец меня обожает. Он доверяет мне. За три года, что я живу при дворе, я раскрыла его величеству немало секретов. Ваших секретов. И ваших сестер. Каждого из вельмож и советников. Я постоянно доказывала ему свою преданность. Он верит тому, что я говорю. Мне только нужно шепнуть ему на ухо, что это Хейзел отравила королеву, Хейзел наслала на него болезнь, Хейзел…

– Ты слышишь себя? – спросил Леопольд, прерывая поток ее слов. – Это абсурд. Хейзел тогда даже не было при дворе.

– Может быть. Но ей помогал тайный любовник… то есть вы, ваше высочество, – пробормотала она и торжествующе улыбнулась. – Король в это поверит, да, Леопольд? Вы вместе замышляли измену. Месяцами, годами. Время не имеет значения, я придумаю что-нибудь. Вас обоих казнят на рассвете, а я останусь здесь. По-прежнему буду дергать за ниточки. – Она обернулась к Раздору и чуть склонила голову. – Я все исправлю, владыка, клянусь!

Неожиданно Марго оказалась на другом конце комнаты и помчалась к потайному ходу. Леопольд бросился за ней, но Раздор удержал его.

Я умоляюще посмотрела на Благодать, надеясь на ее помощь. Но она лишь проводила задумчивым взглядом убежавшую лжепрорицательницу. Мои надежды рассыпались в прах.

Раздор никогда не будет наказан. Марго, возможно, и ответит за свои преступления, но это не отменит смертей, случившихся по ее вине. Не отменит хаоса, который она создала.

Я не знала, как буду жить дальше, если не исправлю своих ошибок. Ответ пришел будто молния с неба. Я прикоснулась к руке богини, привлекая ее внимание:

– Отправь меня в Междуместье.

– Что? – спросила она, с любопытством глядя на меня.

– Дай мне божественное зрение и отправь в Междуместье. Надо остановить это безумие. Я должна все исправить.

Благодать моргнула, обдумывая мои слова.

– Ты усмиришь хаос, который создали мой брат и его прислужница?

– Так, погодите… – начал Раздор.

– Насколько смогу, – быстро проговорила я, не давая ему продолжить. – Я не способна отменить смерти, которые случились, но могу предотвратить новые. Начну с того, что убью короля. Отправь меня в Междуместье, и я исполню веление черепа.

Благодать поджала губы, обдумывая услышанное с пугающей божественной неподвижностью.

– Ты, несомненно, дитя своего крестного, – пробормотала она и прижала большой палец к моему лбу, заряжая меня божественным зрением. – Сделай то, что должна, малышка смертная. – Она бросила многозначительный взгляд на Юфемию, метавшуюся на постели. – То, что должна.

– Ты сможешь, – прошептала я. – Убить короля и спаси королевство. Убить короля и спаси королевство.

Я медленно выдохнула и сделала первый слепой шаг вперед. К пещере Меррика.

– Убить…

– Хейзел, подожди!

Мне на плечо опустилась рука. Я испуганно вскрикнула и невольно открыла глаза.

– Что ты здесь делаешь? – в ужасе спросила я у Леопольда. – Как ты…

Мне пришлось остановиться и снова закрыть глаза. У меня подкосились ноги, и я рухнула на землю. Голова раскалывалась от боли, наливаясь тяжестью, так что я не могла выпрямить шею.

Я увидела принца божественным зрением, и мне еще никогда в жизни не было так страшно.

Я увидела все возможные варианты его судьбы, повороты его жизненного пути. Каждая версия будущего Леопольда накладывалась на другую, приумножая его силуэт в нескончаемую вереницу возможностей. Он был королем: хорошим и плохим. Он был капитаном королевской гвардии: на войне, в мирное время, вернувшимся с победой, попавшим в плен. Он был беспечным повесой, отцом, пьяницей, монахом, вдовцом, старым холостяком и влюбленным без памяти. Он посвятил себя королевству, богам, мирским удовольствиям, ученым занятиям. Перечислять можно было бы бесконечно. Человеческий разум не мог вместить в себя столько, а уж тем более обработать и осознать.

Я всхлипнула, чувствуя, что моя голова вот-вот лопнет.

– Что с тобой? – спросил он, опустившись рядом со мной на колени, и погладил по спине. – Хейзел, что происходит?

Я прислонилась к нему, пытаясь найти опору в его твердом теле. Сейчас, когда я сидела с закрытыми глазами, здесь был только один Леопольд – настоящий, мой Лео, – но я не могла избавиться от воспоминаний о его множественности.

– Что ты здесь делаешь? – снова спросила я, пытаясь на ощупь найти его руку. Его пальцы были теплыми и немного шершавыми. Я вцепилась в них мертвой хваткой. – Как ты здесь оказался?

– Я не мог отпустить тебя одну. Я не хотел, чтобы ты… несла этот груз в одиночку. Когда Благодать приготовилась щелкнуть пальцами, я схватил тебя за руку и держал. – Он коснулся губами моего затылка. – Хейзел, что случилось? Что с тобой происходит?

– Это божественное зрение, – объяснила я, передернув плечами. – Я вижу так, как видят боги. Я вижу… все. Так я сумею найти нужную свечу, нужную жизнь. Но когда я вижу тебя перед собой… – Я поморщилась, чувствуя, что меня может стошнить. – Я слишком многое вижу в тебе.

Он прижался грудью к моей спине и крепче стиснул в объятиях. Будь моя воля, я просидела бы так вечность. Или до той минуты, пока во сне не иссякнет божественное зрение, пока неразбериха не уляжется сама собой. Но я знала, что этому не бывать. Я была единственной, кто мог это остановить. И мне надо было исправить свою ошибку.

– Нам нужно дойти до пещеры, пока я не утратила это зрение. Пока мы не упустили единственный шанс. – Я с трудом поднялась на ноги, хотя мне очень этого не хотелось. С закрытыми глазами все казалось сложнее. Каждое действие отнимало слишком много времени. Но я боялась открыть глаза и снова увидеть всех Леопольдов из будущего. – Тут должна быть расщелина в скале. Ты ее видишь?

– Да.

– Отведешь меня туда? Будешь моими глазами на первое время?

Он поцеловал меня в макушку:

– Пока я тебе нужен, я буду рядом.

Мы вошли в тоннель. Леопольд крепко меня обнимал, направляя мои шаги, и время от времени я решалась слегка приоткрыть глаза, чтобы убедиться, что мы идем в верном направлении.

Я поняла, что мы добрались до пещеры, когда Леопольд издал вздох изумления:

– Что это?

– Жизни, – просто ответила я, щурясь на свет свечей. – Все наши жизни.

Их было меньше, чем я запомнила с прошлого раза, и у меня защемило сердце при мысли о тех, кто погиб на войне, о тех, кто умер от тремора. Расположение свечей тоже выглядело иначе, и того ряда, где прежде стояла свеча короля Марниже, больше не было.

– Держись у меня за спиной и ничего не трогай, – предупредила я. – Если ты случайно погасишь чью-то свечу…

Я услышала, как он тяжело сглотнул и пробормотал, что понимает.

Мы вошли в море огней. Теперь, когда у меня за спиной стоял Леопольд, я осмелилась открыть глаза. Мне нужно было найти короля. Я вела нас по проходам между рядами свечей, отчаянно высматривая кого-нибудь из королевского окружения, но видела лишь незнакомцев. Каждый жил своей жизнью, не осознавая, какая она хрупкая и беззащитная.

– Что ты сделаешь, когда найдешь папину свечу? – спросил Леопольд на середине четвертого прохода.

– Пока не знаю, – честно ответила я. – Мне много нужно тебе сказать, много объяснить, но у нас нет времени. Просто знай, что ему не суждено было выжить. Он сейчас живет в долг.

– Ты отдала ему свою жизнь, – сказал он.

Что-то он понимал, хотя и не все.

– Да, – прошептала я.

– Я слышал, что ты говорила богам. Но не понял, что это за череп.

Я прикусила нижнюю губу. Разговор все-таки состоится, и неважно, готова я к нему или нет.

– Это мой дар от богов. Мое проклятие, на самом деле. Я вижу, как исцелить болезнь. Но иногда вижу обратное. Когда человеку пора умирать, у него на лице проступает череп. Иногда… иногда я должна убить этого человека, пока он не убил многих других.

Леопольд надолго задумался:

– Ты убьешь папу, да? Задуешь его свечу здесь, и он умрет там.

Я остановилась посреди прохода, и Леопольд тоже замер. Я потянулась к нему и на ощупь нашла его руку:

– Да. Мне очень жаль.

Он стоял так тихо, что я чуть было не обернулась к нему. Но он издал слабый вздох:

– Я… я не сказал тебе раньше, но… Беллатриса сбежала из дворца.

Меня накрыло волной облегчения.

– Она успела?

– Я столкнулся с ней и Матео на выходе из бального зала. Она сказала, что папа хочет убить ее, но я не поверил… не мог поверить… Но потом тот бог сказал то же самое. Сказал, что Бодуэн – ее отец. Как ты думаешь, это правда?

– Да.

Леопольд резко втянул воздух сквозь сжатые зубы:

– Папа хочет убить Беллатрису. Если ты оставишь его в живых, он ее убьет, да?

Отвечать было больно:

– Да.

– А потом и тебя. И еще многих.

Я молча кивнула.

– А как же Юфемия? – продолжал он. – Ее можно спасти?

У меня по щекам потекли слезы.

– Я видела на ней череп. Знак смерти.

Он снова резко вдохнул:

– Точно видела? Ты уверена?

Я в замешательстве обернулась к нему:

– Конечно, уверена.

Несколько версий Леопольда нахмурились, с трудом подбирая слова, и мне пришлось отвести взгляд, борясь с подступающей тошнотой.

– Я подумал… С этим даром Марго… с ее хаосом и беспорядком… Она призналась, что приготовила тот яд для меня. Она хотела, чтобы я заболел и чтобы ты отдала мне свою последнюю свечу. Может, череп, который ты видела на Юфемии, ее рук дело? Может, это был ее дар, а не твой?

Я застыла, пораженная этой мыслью. Раньше я никогда не задумывалась, что череп мог исходить от кого-то еще, кроме богини Священного Первоначала.

Я оглядела ближайшие свечи, уловив отблески жизни незнакомых людей. Никто из них не был связан с королем. Я разочарованно вздохнула и свернула в другой проход, чувствуя, как в груди сжимается твердый комок нерешительности.

Могла ли Марго заставить меня увидеть череп?

– Честно сказать, не знаю, – призналась я. – Не знаю, как действует дар Марго, но… Мне хочется верить, что это была она. Потому что мне трудно понять, зачем богине Священного Первоначала могло понадобиться, чтобы я убила Юфемию. В этом нет смысла.

– Действительно нет, – согласился Леопольд. – И если это не настоящий знак смерти… не такой, какие ты видишь обычно… значит, Юфемию можно спасти. Ее можно вылечить.

Я нахмурилась:

– Теоретически – да. Но у нее не тремор, не обычный штамм, и я не уверена, подействует ли на нее черная смолка. Обычно я вижу пути к исцелению: лекарство, способ лечения, что-нибудь. Но на Юфемии я видела только череп.

– И она очень сильно больна, – медленно произнес Леопольд.

Я кивнула, и мое сердце сжалось при одном воспоминании, как она корчилась на постели и у нее изо рта лилась темная золотница.

– Да, очень сильно.

– Папа тоже был серьезно болен, когда ты отдала ему свою свечу, да?

У меня по спине побежали мурашки. Я не понимала, к чему клонит Леопольд, о чем он меня спрашивает.

– Да, но…

– Нет, Хейзел, – сказал он и погладил меня по спине. – Нет. Я не намекал, чтобы ты отдала Юфемии свою свечу. Я… я никогда бы… Нет! Нет. Ты и так пожертвовала слишком многим для нашей семьи. Я лишь хотел сказать… если твоя свеча когда-то спасла папу… и ты собираешься ее погасить… может быть, эту свечу – твою свечу на самом деле – можно использовать для спасения Юфемии?

Я бросила взгляд в его сторону. Каждый из Леопольдов выглядел искренним и полным надежды.

Это было интересное решение, до которого я никогда не додумалась бы сама. Можно ли использовать частично сгоревшую свечу для спасения жизни кого-то другого? Пламя Марниже не горело и года. Воска и фитиля оставалось достаточно. Еще много лет для Юфемии. И если череп был послан мне не богиней Священного Первоначала, если это коварные происки Марго, значит, мне не нужно убивать маленькую принцессу. Мне нужно ее лечить. И свеча короля обеспечила бы Юфемии мгновенное выздоровление.

– Можно попробовать, – сказала я. – Но не знаю, получится или нет.

Леопольд нахмурился, не понимая:

– Ты задуешь папину свечу, но он не умрет?

– Он умрет, в этом я уверена, – ответила я, не вдаваясь в подробности.

Я вспомнила завиток дыма от погасшей свечи Кирона, растворившийся в полумраке. Я наблюдала за ним, пока он не рассеялся полностью.

Леопольд пристально посмотрел на меня.

– Когда все закончится, – осторожно проговорил он, – я хотел бы услышать твои истории. Каждую.

– Они не все со счастливым концом, – предупредила я.

Он покачал головой:

– Это неважно. Я хочу знать. Хочу провести свою жизнь, сколько бы лет ни осталось моей свече, узнавая тебя. Все-все-все о тебе.

Прежде я едва сдерживала слезы, а теперь они полились рекой. Не давая себе времени на раздумья, я схватила его за воротник, притянула к себе и прижалась губами к его губам. Я закрыла глаза, потому что мне было невыносимо смотреть на бесчисленные варианты его судьбы – смотреть, как он стареет и проживает жизнь с кем-то другим, – но это мгновение было моим. Я целовала его сейчас, оставляя свой след в каждой версии его будущего. Часы у меня в голове, отмерявшие каждую секунду, наконец заставили меня отстраниться.

– Спасибо, – пробормотала я и быстро поцеловала его еще раз, уверенная, что это будет мой последний поцелуй с Леопольдом.

Когда это закончится, я уеду из Мартисьена, покину королевский дворец, покину все, включая и этого красивого юношу, который никогда не будет моим.

– За что? – хрипло спросил он. – Скажи, за что, и я сделаю это снова. Мне нужно слышать твое «спасибо» как можно чаще.

– Лео… – Я открыла глаза и увидела уже не так много версий его судьбы, как прежде. Свет свечей чуть потускнел. Я вздохнула. – У нас мало времени.

– Мы еще не были в этом ряду, – сказал он.

Я снова пошла впереди, присматриваясь к горящим свечам и фрагментам человеческих жизней. Когда я увидела Шериз, перебиравшую чулки Беллатрисы, то едва сдержала ликующий крик.

Я остановилась перед широким столом:

– Вот. Это Шериз. А вот Алоизий. – Я указала на свечу, с грустью заметив, что от нее осталось не больше дюйма. – Вот Беллатриса. – Ее свеча была высокой и горела сильным, ровным племенем. Я присмотрелась получше. – Ее нет во дворце. Они с Матео в карете. Им удалось выбраться. Они сбежали.

Леопольд прислонился к моему плечу, пытаясь разглядеть в пламени образ сестры:

– Ты ее видишь? Прямо сейчас? С ней все в порядке? Она в безопасности? Ей не страшно?

Я видела, как она запрокинула голову. Видела, как Матео целует ее шею. Как его рука пробирается ей под юбку.

– С ней все хорошо, – сказала я и быстро отвела взгляд.

Я искала свечу Марниже. Она должна была сразу броситься мне в глаза – высокая, новая. Но я ее не находила.

– Вот Юфемия. – Я увидела, как принцесса мечется на постели, промокшей от золотницы. Ее пламя горело высоко, заставляя воск плавиться и стекать быстрыми струями.

– Феми, – прошептал Леопольд, наблюдая, как жизнь его сестренки сгорает у него на глазах.

– Это ты. – Я указала на свечу рядом со свечой Юфемии. Мне было неловко смотреть на него в пламени. Как он склоняется над столом – прямо сейчас, рядом со мной, – и глядит на свою свечу, на свою жизнь. Эти двое – Леопольд из видения и Леопольд настоящий – двигались в идеальной гармонии.

– Мы должны найти папу, – сказал он и обвел взглядом стол, словно мог распознать нужную свечу. – Свеча Феми почти догорела.

Я начала с дальней части стола, методично осматривая свечи одну за другой. Я чувствовала, что божественное зрение угасает. На счету была каждая секунда.

– Есть! – воскликнула я. – Вот он, я его нашла.

В пламени возник тронный зал. Король Марниже выглядел разъяренным, его лицо побагровело от гнева. Он что-то кричал, тыча пальцем в грудь девушки в одеянии из синей парчи. Марго.

– Он злится на Марго, – пробормотала я, наблюдая за происходящим. – Он кричит на нее. Она плачет.

– Хорошо, – сказал Леопольд. – Может, он наконец разглядел в ней змею, которую пригрел на груди.

Король схватил ее за грудки и приподнял над полом, так что они оказались лицом к лицу. Руки Марго безвольно свисали, и она дрожала от ужаса. Его лицо покраснело, губы скривились в оскале. Король позвал стражников.

Я оторвала взгляд от пламени и взяла в руки свечу Марниже. Неважно, что будет с Марго. Леопольд разберется с ней позже, когда станет королем.

Я замерла, вдруг с пронзительной ясностью осознав, что мне предстоит сделать. Я задую свечу, и Леопольд станет королем.

Внезапно свеча Марниже изменилась, пламя взорвалось ослепительной вспышкой. Воск расплавился, его горячие струи потекли по моим пальцам. Я попыталась поймать ладонью этот жгучий поток, спасти хотя бы часть моей свечи, но это было невозможно.

– Лео! – Я не знала, о чем его попросить. Чем он может помочь.

Но прежде чем он успел до меня дотянуться, пламя погасло, и жизнь короля завершилась.

Из моей груди вырвался крик боли, обернувшийся горькими рыданиями. Обожженные ладони покрылись волдырями. Я чувствовала, как последний жар пламени растекается по моей коже. Пальцы дрожали, не в силах ни разомкнуться, ни сомкнуться. Воск остывал, слепив мои руки в судорожно сжатые кулаки.

– Его больше нет, – выдохнула я сквозь слезы.

Слезы боли, слезы по Юфемии. Так много слез.

– Что случилось? – спросил Леопольд.

– Я не знаю. Я видела, как он кричал на Марго. Он был очень зол.

– Он мертв? – В голосе Лео страх смешался с растерянностью, ярость – с печалью.

Вряд ли растекшаяся лужа воска могла означать что-то другое.

– Значит, так все и закончилось? – Леопольд смотрел на смятый кусок воска, и только сейчас я заметила, как он побледнел. – Вот так и закончилась его жизнь? Я думал, когда он умрет, это будет… монументально. Момент откровения, всепрощения и очищения души… А он… Его просто не стало. Он даже не знал, что пришел его час.

– Мало кто знает, – ответила я, отдирая от ладоней застывший воск.

– Как это произошло?

Я обвела взглядом стол, пытаясь придумать, как быстрее об этом узнать.

Свечу Марго я нашла легко. Она стояла, воздев руки над головой, словно защищаясь от стражников, которые окружили ее плотным кольцом. Я увидела в ее руке окровавленный нож. На груди ее храмовой мантии растеклось пятно крови.

– Его убила Марго, – прошептала я. – Он позвал стражу, и она ударила его ножом.

Я не могла представить, что творилось сейчас в тронном зале. Сколько там было ярости, страха и недоумения. Где-то улыбался довольный Раздор. Один из стражников рванулся вперед, направив на Марго алебарду. Нож выпал из ее руки, бесполезно ударившись о мраморный пол. Брызнула кровь.

Свеча Марго вспыхнула, и пламя погасло, оставив после себя лишь завиток дыма. Последнее, что я увидела: Марго пошатнулась и упала на тело убитого ею Марниже.

– Она тоже мертва, – произнес Леопольд. – Они оба мертвы. Марго и папа… – Он судорожно вздохнул. – Папина свеча погасла… растаяла. И теперь Юфемия умрет?

– Я не знаю, как ее спасти, – призналась я.

Мне очень хотелось ее спасти, честное слово. Мне не хотелось, чтобы она умерла. Только не из-за Марго и ее ревностного служения. Только не для того, чтобы стать жертвой богу, который назавтра о ней не вспомнит. Раздор, как и прочие боги, всегда искал себе новые забавы, новые игрушки. Строил планы, как еще развлечься. Планы, планы и планы. У богов столько планов.

Я подумала о Меррике, о том, что он запланировал для меня еще до того, как зажглась моя первая свеча. И у меня вдруг появился собственный план. Я развернулась и помчалась сквозь толщу свечного дыма к одинокому постаменту в дальнем конце пещеры. Моя свеча горела так же уверенно, как и прежде, и была такой же высокой, какой я видела ее в последний раз. Я схватила свою незажженную свечу, вновь поражаясь тому, как хорошо она сделана, какая она прочная и надежная.

Я взглянула на огненный шар Меррика, сияющий над постаментом.

– Спасибо, что ты подарил мне эту жизнь, – прошептала я, надеясь, что он услышит. Надеясь, что он поймет. – Я знаю, что ты хотел для меня другого. Ты хотел, чтобы я распорядилась ею иначе. Но еще ты хотел, чтобы я прожила свои жизни достойно и творила великие дела. Я не знаю, что еще можно придумать для этой жизни, что было бы правильнее и достойнее. Прости меня.

– Хейзел, нет!

Леопольд встал у меня за спиной, держа в каждой руке по свече.

Мне еще хватило божественного зрения, чтобы увидеть, чьи это свечи: его и Юфемии.

– Лео, – начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно. – Тебе надо поставить свою свечу. Медленно и осторожно, – добавила я. – Можешь поставить ее рядом с моей. – Я кивком указала на постамент, где горела моя, теперь единственная свеча.

– Что ты делаешь, Хейзел? – Его голос звучал спокойно, словно он тоже пытался справиться с ситуацией, вышедшей из-под контроля.

Я показала ему незажженную свечу:

– Мы перенесем на нее пламя Юфемии. Ее болезнь сразу пройдет. Она будет жить.

Леопольд покачал головой:

– Если ты это сделаешь, получится так, как хотела Марго, и она победит. – Он шагнул ближе ко мне, и меня охватило иррациональное желание попятиться. – Я не позволю сократить твою жизнь. Даже ради Юфемии. Семья Марниже и так забрала у тебя слишком много.

– Моя жизнь будет долгой, – возразила я. – Смотри, сколько лет у меня впереди.

– Их будет еще больше, если Юфемии отдам свою жизнь я. Подумай, сколько ты сделаешь людям добра, сколько жизней спасешь. Я прожил уже двадцать, и что я сделал за эти годы? Я никогда не добьюсь и половины того, чего сможешь ты.

– Мы с тобой не соревнуемся.

– Хейзел, это ты пробудила во мне желание стать лучше. Лучше того самодовольного принца, с которым ты познакомилась месяцы назад, пьяного и несущего бред с умным видом, словно он имел какое-то представление о жизни за пределами дворца. И вот он, мой шанс сделать что-то хорошее. Сотворить чудо.

– Мы будем творить чудеса и добро вместе, – сказала я, осторожно шагнув к нему. – Если Юфемия получит мою свечу, я смогу жить с тобой. Это будет нормальная жизнь. Настоящая жизнь. Мне не придется увидеть, как ты, твои сестры и все, кого я люблю, стареют и умирают. Без меня.

Леопольд замер, и свет свечей отразился в его глазах, озарив его лицо сияющей красотой.

– Ты меня любишь? – прошептал он с недоверием и надеждой.

Он придвинулся ближе ко мне, словно не желая смириться с тем, что мы стоим так далеко друг от друга. Теперь я могла бы дотянуться до свечей у него в руках.

Я молча кивнула, затаив дыхание. Леопольд улыбнулся:

– Тогда мне будет намного проще.

– Лео, нет!

Прежде чем я успела ему помешать, он поднес свечу Юфемии к своей. Я рванулась вперед. Мы столкнулись и упали на каменный пол, продолжая бороться – каждый за свою победу.

Здесь, у стены на краю моря огней, было гораздо темнее. Я старалась удержать остатки поблекшего божественного зрения. Мне надо было понять, где чья свеча. Капли горячего воска стекали по нашим рукам. Леопольд делал все, чтобы свеча Юфемии не погасла, и при этом пытался меня оттолкнуть так, чтобы не сжечь нас обоих.

– Хейзел, не надо! – умолял он. – Хейзел, пожалуйста!

Один фитиль зашипел и погас. Леопольд резко вздохнул.

Дым от потухшей свечи попал мне в глаза, вонзился в них костяными когтями. Я на мгновение ослепла. Глаза защипало от слез, и все вокруг погрузилось в кошмарную черноту.

А потом в этой тьме вспыхнуло новое пламя.

– Вот и прожит еще один год, вот и прожит еще один год, – пропел мой муж, как всегда безнадежно фальшиво. Ступая скованно и осторожно, он подошел к моему креслу-качалке с большой тарелкой в скрюченных артритом руках. На ореховом торте со специями горела одна свеча, ее огонек едва разгонял утренний полумрак.

– Не надо петь мне эту песню, – попросила я. – Я, конечно, старалась и делала что могла, но я еще не закончила свои дела.

Он улыбнулся:

– И слава богам.

– Просто стала еще на год старее, – пробормотала я себе под нос.

Руки, взявшие у него тарелку, были морщинистыми, сплошь в старческих пятнах. Они сильно дрожали и давно перестали быть инструментом опытного хирурга, но они все еще были способны укачивать правнуков, и ухаживать за маленьким аптекарским огородом на заднем дворе, и держать за руку любимого мужа – так крепко, как только можно.

– Девяносто девять, – с трепетом произнес он и поцеловал меня в лоб.

За годы – десятилетия – нашей совместной жизни его губы истончились, утратили пышную полноту юности, его когда-то роскошные волосы поредели, но я обнаружила, что мне это неважно. Сейчас я любила его еще больше, чем в самом начале. Любила эти сухие тонкие губы, что покрывали меня неистовыми поцелуями в темные ночи страсти и шептали нежные слова утешения в темные ночи печали. Эти губы улыбались мне каждое утро за завтраком и сердито кривились, если мы с ним расходились во мнениях. Всю мою долгую жизнь эти губы были рядом. Губы моего любимого. Моего лучшего друга. Моего Лео.

– Ты всю ночь не спала. – Он опустился в соседнее кресло, закряхтев от натуги.

К Алетуа приближалась гроза, и мы оба чувствовали ее каждой косточкой в теле.

Он был прав. Я действительно не спала. Снова.

Последние несколько дней я начала ощущать в себе странные перемены, непонятную, беспричинную тревогу. Мое тело осознало все раньше, чем сердце и разум признали печальную истину: мое время на земле подходит к концу.

Я не хотела тратить на сон последние драгоценные мгновения. Я проводила их, глядя на спящего Леопольда и вспоминая события нашей совместной жизни. Как мы вернулись из Междуместья, его пламя горело теперь на моей третьей свече, а жизнь Юфемии ярко сияла на его собственной. Как он отрекся от престола в пользу старшей сестры, выбрав простую скромную жизнь. Коронация Беллатрисы. День нашей свадьбы. Счастливые ночи, когда мы приветствовали появление на свет наших детей. Все те разы, когда я принимала чужие роды. Я твердо решила, что посвящу себя служению новой жизни и никогда больше не приведу смерть в этот мир.

Перебирая в памяти прожитые годы, я с изумлением поняла, что самые лучшие воспоминания – те, которые я с особенной радостью перебираю в уме вновь и вновь, – это мелочи жизни, на первый взгляд совершенно обычные и незначительные. Обыкновенные дни, полные смеха над шутками, которых я уже и не помню. Дожди и закаты. Сбор клевера с дочерью. Суп, приготовленный Леопольдом однажды зимой. При одном только воспоминании об этом супе у меня до сих пор текут слюнки. Крошечные мгновения, которые, по сути, ничто. Но для меня они были необычайно важны. Именно эти мгновения и стали самыми яркими нитями в гобелене моей удивительно долгой и такой короткой жизни.

Кажется, что девяносто девять лет – это долго, но на самом деле совсем нет: краткий вздох, трепет мгновений, треск пламени почти догоревшей свечи.

Теперь я явственно ощущала свою свечу. Маленький огонек, пляшущий на фитиле, который стал слишком коротким. Мне не давала покоя мысль: а что будет дальше, когда мое пламя погаснет навсегда?

Что потом? Куда денутся мои воспоминания? Найдется ли место, где их можно будет хранить, или все окончательно завершится – то, чем я была в этом мире, исчезнет вместе с моим огоньком и от меня не останется ничего?

Я не знала, увижу ли Меррика снова. В последний раз мы с ним виделись на мой девятнадцатый день рождения, и мне было больно осознавать, как много он пропустил в моей жизни. Я надеялась, что он наблюдает за мной, пусть и издалека. За моими мгновениями радости и печали и за теми мгновениями, которые не были ни хорошими, ни плохими, но почему-то именно они и составляли мою настоящую жизнь. Эти прекрасные, беспорядочные, восхитительно будничные моменты.

– Ты не будешь загадывать желание? – спросил Леопольд. Хотя он сидел совсем рядом, я едва различала его в тусклом утреннем свете. – Свеча почти догорела.

– Да, почти, – ответила я, наблюдая за струйками воска, стекавшими на торт, приготовленный для меня Леопольдом. Я смотрела на пляшущий огонек, чувствуя глубинное родство с этим гаснущим пламенем. Мне не хотелось его задувать.

Я с виноватой улыбкой взглянула на Лео и удивленно моргнула. Я знала, что близится утро, что солнце уже поднимается на востоке над дальним полем, но в комнате вдруг стало совсем темно, и очертания предметов будто слились с тенями.

– Лео… – позвала я, не уверенная, что он еще здесь. Я его не видела и не чувствовала тепла его присутствия.

Но со мной в темноте кто-то был. Я ощущала движение воздуха по его худощавой высокой фигуре, слышала шелест плаща.

– Давным-давно жил в Междуместье один глупый бог, – тихо произнес он, и у меня на глаза навернулись слезы. Его голос звучал так же, как я его помнила: гулко и глухо. Голос – как дым осенних костров, как земля, щедро удобренная перегноем. Голос Меррика. Моего крестного.

– С днем рождения, Хейзел.

Я потянулась к нему в темноте, пытаясь на ощупь найти его руки. Я не видела яркого блеска его красно-серебряных глаз, не различала его силуэта – черного на черном, и мне нужно было к нему прикоснуться и убедиться, что он и вправду пришел ко мне.

– Я сегодня без торта, – сказал Меррик. – Я подумал, что ни одно из моих угощений все равно не сравнится с ореховым тортом Леопольда. – Он издал тихий смешок. – Никогда бы не подумал, что торт со специями – твой любимый.

У меня сжалось сердце. Он был рядом, следил за моей жизнью, пусть я и не ощущала его присутствия.

– Где мы сейчас? – спросила я, обхватив его тонкие костлявые пальцы своими, тоже костлявыми и шишковатыми от артрита. Было ужасно оказаться во всепоглощающей тьме. Мой взгляд метался в пустоте, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Но вокруг не было ничего. – Лео знает, что ты пришел?

Я услышала, как он покачал головой:

– Он думает, что ты задремала. Он забрал у тебя тарелку. Очень жаль. Кажется, торт получился на славу.

Я кивнула, и у меня по щекам потекли слезы.

– Хейзел, я… – Меррик помедлил. – Я не знаю, с чего начать. Мне нужно так много тебе сказать. Я должен перед тобой извиниться.

– Ты ничего мне не должен.

– Я тобой очень горжусь. Горжусь жизнью, которую ты для себя создала. Горжусь твоими свершениями. – Он еще крепче сжал мою руку. – Несмотря на все, что я делал, несмотря на испытания, которым я тебя подвергал, ты стала именно той, кем и должна была стать. Для меня было честью наблюдать за твоим ростом. – Его голос дрогнул, и мне показалось, что он плачет. – Моя блестящая, яркая, моя дорогая малышка Хейзел.

– Моя свеча почти догорела, да? – спросила я.

– Да, – произнес он очень тихо, словно слезы заглушили его ответ. – А мне нужно так много…

Я стиснула его руку, призывая к молчанию:

– Не нужно ничего говорить. Я прожила эту жизнь не вопреки, а благодаря тебе. Потому что ты считал меня особенной. Потому что ты меня любил.

– Люблю, – поправил он. – Не в прошедшем времени. Всегда в настоящем.

У меня в горле встал плотный ком. Это были желания, стремившиеся на свободу. Мне хотелось чуть больше времени, хотелось, чтобы Лео был с нами, хотелось… Я не сказала ни слова.

Желание – это не что иное, как сожаление с примесью надежды, а сейчас, в конце жизни, у меня не было никаких сожалений.

– Можно тебя попросить об одном маленьком одолжении? – спросила я.

– Проси о чем хочешь, – ответил он не задумываясь.

– Ты побудешь со мной до конца? Посидишь рядом со мной в темноте?

Я почувствовала, как его слезы падают на мои руки.

– Да, конечно.

Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и долго молчали. Я прислонилась головой к его плечу, а он укрыл нас обоих своим черным плащом. Это была самая безмятежная и сокровенная тишина, какую только можно представить. Мой крестный отец, я и темнота.

– Так будет всегда? – осмелилась спросить я и вдруг задохнулась от изумления. Мои глаза начали привыкать к темноте. Из густой черноты проступили четкие тени, словно очерченные мягким сиянием. – Ой, Меррик, – прошептала я, потрясенная, – смотри, какой дивный свет!

История Хейзел помогла мне понять, что жизнь состоит вовсе не из грандиозных моментов. Каждая большая радость, каждая по-настоящему сильная душевная боль складываются из мелких, на первый взгляд совершенно обычных и повседневных событий. Но какую прекрасную жизнь создают эти крошечные мгновения!

Невозможно поблагодарить всех и каждого, кто участвовал в создании этой книги, но было несколько мелких, на первый взгляд незначительных событий, без которых «Тринадцатое дитя» никогда бы не появилось на свет.

Однажды утром в 2017 году Ханна Уиттен запостила объявление в одной дурацкой социальной сети. Она искала писателей, готовых обмениваться своими ретеллингами старых сказок для взаимного рецензирования. После долгих раздумий я нажала на кнопку «ответить», и теперь мы прикипели друг к другу навсегда.

Чуть позже Сара Лэндис поставила мне «сердечко» на той же странице и полностью изменила мой мир. Сара, ты настоящий мастер своего дела. Ты не представляешь, как я благодарна судьбе, что оказалась в твоей команде!

А еще позже в том же году где-то в Нью-Джерси на крышу упало дерево, и Венди Лоджиа осталась дома и нашла время прочесть только что полученную заявку на публикацию. С тех пор она продолжает читать все мои (многословные) сочинения. Я не знаю другого редактора, на кого я с таким удовольствием буду вываливать тонны и тонны атмосферных деталей и поворотов сюжета!

Когда Норин Геритс проводила рекламную кампанию для моей первой книги, она позвонила мне, чтобы представиться, и в разговоре упомянула о королевской семье – к которой я питаю иррациональную слабость, – и писательница-дебютантка в моем лице сразу поняла, что попала в надежные руки.

В 2020 году Кейси Мозес создала восхитительную обложку для моей второй книги. Кейси и ее команда художников (отдельное спасибо Дэвиду Сейдману за оформление этой книги!) продолжают творить чарующую красоту.

Ежедневно великое множество талантливых людей садятся за свои компьютеры, включают печатные станки, достают телефоны и творят волшебство. Они исправляют мои ошибки, обсуждают моих глупых персонажей, переносят мои слова на бумагу и придают блеск придуманным мною историям. Я в неоплатном долгу перед всеми волшебниками из Delacorte Press и Random House Children's Books. Вы и вправду команда мечты.

Давным-давно, много лет назад, мама привела меня в книжный магазин Hastings и купила мне «Гениальную идею Кристи» Энн Мартин. В следующие выходные папа накупил пончиков и взял в прокате «Бесконечную историю». Через несколько дней у меня появилась гениальная идея – создать Клуб нянек на тему страны Фантазии. Моя младшая сестра Тара с энтузиазмом меня поддержала – и в дальнейшем с таким же энтузиазмом поддерживала все мои безумные начинания. У меня нет слов, чтобы выразить благодарность вам троим за вашу любовь и за то, что вы открыли мне путь в мир волшебства и фантазии.

Весной 2011 года невероятно высокий парень по имени Пол Крейг пригласил меня на ужин в тайский ресторан и не смеялся надо мной, когда я ела зеленые соевые бобы вместе со стручками. Спасибо, что ты прикрываешь мне спину – всегда и во всем.

Прошло несколько лет. Мы с этим невероятно высоким парнем играли в карты в родильной палате (попрошу занести в протокол: я выигрывала), и тут наша Грейс наконец-то решила, что ей пора появиться на свет. Из всех историй о днях рождения твоя история, Грейси, моя самая любимая.

И совсем недавно, мой милый читатель, ты открыл эту книгу и тоже стал частью моей истории. Спасибо тебе.

Имя Хейзел (Hazel) означает «лесной орех». (Здесь и далее примечания переводчика.)

Настольная игра, похожая на нарды, популярная во Франции в XIX веке.

Тупица, болван, дубина (фр.).

Ювелирное украшение в виде полой подвески, куда помещаются ароматические вещества.